Операция без выстрела

СМЕТЕННЫЕ В БЕЗДНУ

За всю историю на западноукраинских землях не было более страшного лихолетья, чем то, что наступило с немецко-фашистской оккупацией. Но лихая пора не закончилась вместе с ней, а продолжалась еще не один год в разгуле кровавой, братоубийственной, антинародной деятельности националистических банд. Хорошо вооруженные немцами, по указке гитлеровцев, они оставались в тылу победоносной Советской Армии с диверсионными и разведывательными целями.

На каком статусе у гитлеровцев находились оуновские[1] главари и разные возглавляемые ими «батальоны» и «дивизии» украинских эсэсовцев, свидетельствует кроме многих других известных и малоизвестных документов полного подчинения ОУН абверу и гестапо запись в воспоминаниях Пери Броада, палача из фашистского концлагеря: «Охранную службу в Освенциме несла также украинская воинская часть» (цитирую по книге «Освенцим глазами СС», изданной в Польше в 1979 году). Легенда о борьбе ОУН «за государственную самостийность Украины» превратилась в дым газовых камер, на страже которых стояли презренные холуи гитлеровцев — украинские националисты. Разве не знали они и их главари, что вместе с русскими, поляками, евреями и представителями других европейских народов в фашистских фабриках смерти гибнут тысячи украинцев, причем тех украинцев, которые не захотели стать рабами оккупантов и объявили им неустрашимую войну во имя освобождения родной земли и всей Европы? Знали! Знали и то, что победа фашистской Германии обернулась бы уничтожением всей украинской нации. Но, исполненные ненависти ко всему советскому, жаждой наживы, они до конца служили гестаповским хозяевам.

Ответственность за воспитание кровожадных и предательских инстинктов у галицийской и волынской молодежи, из которой преимущественно рекрутировались легионы наймитов Гитлера, ложится на украинскую буржуазно-националистическую элиту, на униатских фанатиков и мракобесов. Одним из трубадуров этой своры был Дмитро Донцов. Именно он еще в 20-х годах перевел и издал на украинском языке пресловутую «Майн кампф» Гитлера. Однако рукой Донцова из гитлеровской стряпни были вычеркнуты те абзацы, где говорилось о закабалении и истреблении славян, и в частности украинского народа. Прививая на пронизанном гнилью пне петлюровщины и немецко-украинского гетманата новую веру — веру в грубую силу, в инквизиторский волюнтаризм «сверхчеловека», который «не должен колебаться перед любым преступлением», донцовы, бандеры сознательно шли на любое сотрудничество — вплоть до освенцимского! — с «творцами нового порядка» в Европе.

На что рассчитывали вожаки ОУН, агенты абвера и гестапо, организовывая на только что освобожденной советскими войсками западноукраинскои земле банды УПА[2], силой загоняя в них молодежь, одурманенную националистическим угаром?

…Говорилось им, что Советский Союз — враг Украины, что США и Англия начнут войну против СССР, как только американские и английские солдаты сойдутся — лоб в лоб — с советскими воинами на территории разгромленного рейха. И тогда для «истинных» украинцев настанет время создания «свободной и вольной Украины». На самом же деле провод[3] ОУН, переходя в услужение американской и английской разведкам, хотел набить себе цену той кровью, которой обагрят руки подчиненные ему и им же из-за рубежа управляемые «повстанцы».

Правда, чувствуя социальную несовместимость с кулацкими и поповскими сынками, разочаровываясь в бесперспективной, народом проклятой политике своих невидимых руководителей, которые предпочли бы кататься на лыжах в Альпах, купаться в Средиземном море, нежели гнить в ямах на родной земле, ежеминутно ждать смерти, большинство рядовых «повстанцев» пришли с повинной, сложили оружие. Но были, конечно, и такие, которые не нашли в себе смелости выйти из тьмы, — на их совести десятки замученных людей.

С кем же дрались полуночные упыри, вурдалаки, присвоившие себе гордые казацкие имена из украинского героического былого и нарекшие себя «борцами за Украину»? С беззащитными семьями советских активистов, с матерями и детьми первых колхозных организаторов, с молодежью, которой Советская власть открыла двери школ и институтов. Заревами ночных пожаров осветилась земля от Збруча до Сана. Из пламени доносились до слуха перепуганных насмерть мирных людей стоны и вопли. А вокруг стояли озверевшие преступники, чтобы не выпустить из огня ни одной жертвы. На похоронах удушенных и сожженных, сброшенных еще полуживыми в колодцы женщин и детей слышались плач и рыдания. Но, пройдя сквозь отчаяние и печаль националистической Голгофы, народ вынес жгучую ненависть к бандеровским убийцам и еще раз твердо убедился в том, что настоящие борцы за новую жизнь и за Украину — коммунисты, что Советская власть — это его власть, а Советский Союз — это его свободная и многонациональная держава.

Приходит время, и зло неминуемо себя разоблачает. И чем страшнее это саморазоблачение, тем сильнее захлебывается оно в своей собственной злобе. Но, к сожалению, при этом погибает немало невинных, и немало уродства оно оставляет после себя. Так было с нищенским, но жестоким, ориентированным на итальянские и германские фашистские образцы украинским буржуазным национализмом — он сам себя разоблачил и до некоторой степени, как показывает книжка Владимира Орленко «Операция без выстрела», подготовил свое уничтожение. Конечно же это случилось при самом активном участии народа, партийных организаций и советских органов.

Собственно говоря, эта книжка натолкнула меня на горестные раздумья о тех временах, когда и мне в студенческие годы пришлось идти на Лычаковское кладбище во Львове за гробом Ярослава Галана, которого топором зарубили националистические изуверы. От того удара навеки закалилось каждое слово писателя, как бессмертное оружие в руках украинского народа. От того удара сотряслись глубины многих молодых галицийских душ, и остатки романтической дымки, сквозь которую они привыкли видеть «самостийников», развеялись — перед глазами открылось естество бандита и душегуба, который ничего общего с интересами украинской нации не имел и не мог иметь.

Владимир Орленко написал «Операцию без выстрела» на документальном материале. Это был особенный автор. После огненных дорог, пройденных от Сталинграда до Берлина, ему не отдыхать пришлось, а дальше воевать, дабы окончательно очистить украинскую землю от нацистского отребья. Он, Орленко, ничего не выдумал, а лишь пересказал эпизоды борьбы с бандеровскими головорезами. Он досконально знал людей, о которых писал, местность, где разворачивались события. Он прекрасно передал колорит языка и полно раскрыл внутренний мир своих персонажей.

Любовно очерчены живые портреты активистов, борцов против буржуазно-националистического бандитизма. Среди них секретарь райкома Ермолай Паливода, которого я знал и уважал за неповторимый, по-настоящему запорожский характер и смелую душу. Не изменил его фамилии автор, как не изменил имени и многих других положительных и отрицательных героев своей книги. Да дело не в именах. Заслуга Владимира Орленко в том, что он показал, почему националистам не удалось страхом сковать народ, пулей отпугнуть от строительства новой жизни, петлей остановить дыхание ленинской правды. Судьба Миколы Мамчура дает ответ на этот вопрос. Член ОУН, Мамчур в конце войны попадает в ряды Красной Армии с заданием перебраться на Запад и установить контакт с центральным проводом националистов. Но, став советским солдатом вначале лишь для видимости, он постепенно становится им в самом деле. Фронтовые будни, пребывание в среде честных и опаленных в боях солдат, радость людей, встречавших и Мамчура как своего освободителя, — все это благотворно влияет на него, обращает бывшего националиста в борца против обитателей бандитских схронов и логовищ. Меняются и его политические взгляды. Оказывается, при столкновении с мужественными носителями ленинской правды мыслящий человек, даже если он и заблуждался, занимал прежде враждебные по отношению к советскому обществу позиции, способен перемениться, наполнить свою жизнь светом неподдельной истины.

Книга Владимира Орленко имеет большой общественно-политический вес. Он пишет просто и правдиво. И это — самое главное. Он стремится раскрыть пружины и механизмы украинского национализма в действии, рисуя его продажную и холопскую натуру.

Сюжет в книге «Операция без выстрела» как будто сам собой организуется в определенный цельный рассказ о связях националистических вожаков вначале с шефами разных канцелярий Канариса и Мюллера, а потом с шефами ЦРУ и Интеллидженс сервис. Однако эта книга не только развенчивает миф о независимой и будто бы освободительной роли ОУН, но и показывает, как бесславно сошли в небытие «герои» полночных разбоев, грабители, вешатели и заплесневелые обитатели бункеров. Что было мусором в идейном понимании, то стало мусором в буквальном значении и было навсегда сметено украинским народом в бездну.

Давно и навсегда минуло на Украине все то, о чем рассказывает Владимир Орленко. Но в современном мире, в котором находит почву ядовитая гниль фашизма, такие книги имеют поучительный и предостерегающий смысл. Под крыльями американского империализма и китайских великодержавных шовинистов ныне высиживаются новые националистические грифы и стервятники, которые хотели бы найти себе добычу и на нашей земле. Но советские люди помнят уроки истории.

Книга Владимира Орленко поможет молодому поколению на примерах печального и не такого уж далекого прошлого постичь, вероятно, самую важную политическую правду нашего века: любой фашизм есть не что иное, как доведенный до безрассудства национализм. На фоне вспомнившейся как кошмарный сон, тенями убийц наполненной ночи еще ярче светит и становится еще дороже духовное богатство советского человека — чувство уважения и любви к братским народам нашей Отчизны и вообще ко всем народам и труженикам мира.

Дмитро Павлычко

ЗА ГОД ДО ПОБЕДЫ

Весной 1944 года бригаденфюрера Алленберга вызвали из Парижа в главное управление имперской безопасности. Он не на шутку испугался и тут же выехал в Берлин.

В приемной начальника гестапо группенфюрера Мюллера тревожные предчувствия Алленберга развеялись: оказалось, его пригласили как «специалиста» по работе с националистами. На душе стало легче.

«Да, — думал Алленберг, — оглядывая исподлобья присутствующих, — видимо, плохи дела, если вспомнили обо мне. А кто больше меня сделал в борьбе против Советского Союза, направляя туда агентов, террористов, диверсантов? Нет, без таких, как я, им не обойтись…»

В назначенный час появились старые знакомые — начальник СС и полиции в Галиции генерал-майор Димг и командующий полицией безопасности и СД в «генерал-губернаторстве»[4] обер-фюрер СС Биркампф. Не так давно все трое служили в Польше и на Украине, а теперь, обмениваясь впечатлениями, завидовали Алленбергу, его спокойной работе в Париже. И с минуты на минуту ждали вызова Мюллера.

В кабинете начальника гестапо Димг коротко доложил о состоянии дел в оккупированной Галиции. По инициативе руководителей ОУН там состоялось несколько встреч сотрудников абвера и службы безопасности с националистами.

— Оуновцев представляет член центрального руководства Иван Гриньох, псевдоним — Герасимовский, — закончил доклад Димг.

— Это ваш воспитанник? — Мюллер взглянул на Алленберга.

Тот вытянулся:

— Да, герр группенфюрер.

— Ему можно верить?

— Думаю, что можно. Гриньох близко знаком с Бандерой, Стецко, Шухевичем[5].

— Гриньох в 1941 году подлежал интернированию, но был оставлен на свободе, — добавил Биркампф, — и следует сказать… — он глянул на Димга, — сотрудничал с нами очень тесно. Генерал Димг может подтвердить.

Димг кивнул и снова обратился к Мюллеру:

— Гриньох настаивает, чтобы его настоящее имя ни в коем случае не фигурировало в документах, а также в официальных донесениях.

Группенфюрер криво улыбнулся, но ничего не сказал.

В разговор вступил Алленберг:

— По характеру Гриньох труслив, любит деньги, там, где ему выгодно, может обмануть. Главное, что их всех объединяет, — ненависть к советскому строю.

— Это следует учитывать при работе, — сказал Мюллер и перевел взгляд на Димга. — Чего же хочет еще от нас Гриньох?

— Я обязан доложить: на предыдущих встречах Гриньох сообщил, что бандеровцы приветствуют согласие германского командования включить силы УПА в борьбу против Красной Армии. Они готовы вести активные подрывные действия в тылу Красной Армии и смогут сообщать немцам разведывательную информацию. Еще в марте Гриньох просил как можно скорее обеспечить националистов оружием и диверсионным снаряжением. В конце марта ему сообщили, что все предложения националистов нами приняты и Берлином санкционированы.

…Беседа Димга с Гриньохом была довольно обстоятельной.

— Вы, господин генерал, — говорил Гриньох, — как и я, понимаете, что хотим мы этого или нет, но ваша армия оставит Украину, а нам нужно будет продолжать борьбу, нашу и вашу борьбу, которую вела — и мы верим — еще будет вести вместе с нами великая Германия. Я прошу меня понять, что сегодня для нас, националистов, главное — конспирация.

— Вы знаете, Гриньох, кто-кто, а мы, немцы, ценили людей, которые понимают значение конспирации…

— Заверяя меня в преданности оуновцев фюреру, — продолжал свой рассказ Димг, — Гриньох стал приводить факты из деятельности УПА на Волыни начиная с 1943 года, когда националисты, выполняя, приказы своих зверхников[6], данные нами, создали отряды, охранявшие от нападения советских партизан железнодорожные узлы Ковель и Сарны, отправляли людей на работы в Германию, обирали местное население, отнимая у крестьян продукты для отправки в рейх. Гриньох пытался упрекнуть нас в том, что мы, немцы, несмотря на такую преданность националистов, все-таки не позволили им создать свое правительство, но я отбил его атаки.

— Так что же еще кроме оружия просят эти, как вы их называете, бандеровцы? — спросил Мюллер.

— Они просят освободить для пользы организации арестованных украинцев… Вот список, но…

— Что «но»? — перебил Мюллер и взял бумагу из рук Димга.

— Мне доложили, что их уже нет.

— Ну что ж, нет так нет. Так и скажите, — спокойно порекомендовал Мюллер.

— Гриньох еще просил, чтобы мы позволили националистам провести мобилизацию молодежи для военной подготовки. Я ответил, что в связи с трудностями, которые возникли на восточном фронте, мы вынуждены использовать население для оборонных целей, а также обеспечить Германию рабочей силой. Гриньох развил мысль в таком направлении: «Поручите это дело нам. Националисты лучше знают, кого можно вооружить, кого послать на строительство оборонных объектов или на работу в Германию, а от кого просто избавиться».

— Если мы поможем этим бандитам, не сделают ли они какой-нибудь подлости? — осторожно спросил Мюллер.

— Это исключается, герр группенфюрер. Националисты не могут рассчитывать на собственные силы, и их главари готовы пожертвовать всеми боевиками[7] ради интересов Германии.

— Если так, то их просьбу следует удовлетворить. Присмотритесь внимательней к Гриньоху. Может, он и вправду на что-то способен? Ведь Бандера не разбирается в политике… А еще я хотел бы вас спросить, как националисты реагировали на выступление фюрера о разделе Украины?

Речь шла о выступлении Гитлера перед верхушкой фашистской Германии, когда началась война против Советского Союза. Гитлер в те дни заявил, что его цель — избавить восточные народы от любой государственной организации, раздробить, размежевать их и удержать на возможно более низком уровне культуры. И это были не просто слова, это была политика фашистской Германии. Украину рвали на куски. Ее западные области присоединили к так называемому генерал-губернаторству; земли между Бугом и Днестром вместе с Черновцами и Измаилом отдали Румынии. Значительная часть территории вошла в состав «рейхскомиссариата Украины» во главе с гитлеровским наместником Кохом…

Алленберг и Димг переглянулись, решали, кто должен отвечать группенфюреру.

Начал Димг:

— Герр группенфюрер! Я думаю, что народ Украины не знает о выступлении фюрера, а что касается националистов, то на одной из встреч Гриньох сказал: «Мы никогда не выражали никаких претензий немецкому верховному командованию, мы проявляли терпение и верили, что получим из рук Адольфа Гитлера то, на что всегда надеялись». Я тогда развел руками, давая понять, что это не от меня зависит, а сам, конечно, подумал: «А не много ли вы хотите, господа националисты? Разве для этого Германия пролила столько крови?»

Зазвонил телефон. Мюллер взял трубку и наклоном головы дал понять, что затянувшаяся беседа окончена.

Намек группенфюрера на Бандеру не означал, однако, что немцы отказались от услуг своего наемника. Бандера жил в Берлине совершенно свободно, а позже, в конце сорок четвертого года, был направлен в абверкоманду-202 в Краков. Там вместе со Стецко и другими оуновцами готовил и перебрасывал в советский тыл шпионов и диверсантов из числа националистов.

Когда Бандера был в Германии, состоялось новое распределение ролей в краевом руководстве ОУН. Возглавил националистов бывший руководитель СБ (так называемой службы безопасности националистов) ОУН бандеровцев Николай Лебедь[8]. Зная его как террориста и своего агента, гитлеровцы поручили новоиспеченному «вождю» внимательно следить за настроением населения и удерживать массы от борьбы против оккупантов.

Формировались банды УПА. Их основателями оказались те, кто еще недавно носил нарукавные повязки немецких шуцманов, а то и офицерские мундиры. Оружия, боеприпасов было достаточно. Первым руководителем националистических банд абвер — а не ОУН — назначил своего агента Дмитрия Клячковского, который действовал под псевдонимом Клим Савур, а позже — члена центрального руководства ОУН, бывшего командира абверовского батальона «Нахтигаль» Романа Шухевича, по кличке Чупринка.

Они и их подручные террором и страхом загоняли в банды украинскую молодежь, готовили страшную роль братоубийц простым крестьянским хлопцам, далеким от понимания сложных политических ситуаций, возникающих на оккупированной врагом территории.

По замыслу националистической верхушки части УПА и ее жандармерии — СБ должны были перекрыть пути «советской партизанке». С этой целью оуновские главари при активном пособничестве абвера объединили батальоны «Нахтигаль» и «Роланд» в особый карательный полицейский подотряд «Рена» и бросили его против партизан.

Бандиты чинили дикие расправы в западных областях Украины, Белоруссии, имея задание уничтожать «прокоммунистический элемент», беспощадно расправляться с каждым, кого можно считать потенциальным партизаном, подпольщиком, кто будет помогать им или хотя бы сочувствовать.

Кровь возбуждала бандитский аппетит. Пылали по ночам усадьбы. После налетов бандеровцев на подворьях, огородах оставались трупы задушенных, зарубленных топорами мужчин, женщин и младенцев.

Приближение Красной Армии к западным областям Украины вынуждало гитлеровцев и националистов тщательно маскировать и в то же время укреплять свое сотрудничество. Именно в то время руководство УПА выделило Гриньоха для связи ОУН с СД во Львове.

Во время следующей встречи в кабинете Мюллера Алленберг узнал, что состоялось заседание фашистской верхушки и руководителей имперской безопасности, на котором был объявлен план активных операций банд ОУН — УПА в тылу Красной Армии. С того часа националисты всех мастей и оттенков перешли в полное подчинение гестапо.

Алленберг занялся изучением документов, которые поступали от националистов. Он обобщал их и докладывал начальнику гестапо группенфюреру Мюллеру.

…Июль 1944 года. Над притихшим ночным селом иногда вспыхивают осветительные ракеты, и вокруг становится светло как днем. Эти вспышки будят начальника отдела контрразведки армии Тарасюка. Он поднимается с постели, и сон окончательно проходит. Виктор Владимирович берет карту, прикидывает расстояние до Львова. Недалеко уже, а там и до государственной границы рукой подать. Прошло больше трех лет, как война застала его на границе. А сколько пережито за эти три года!..

Тяжелые дороги отступления. А потом победа под Москвой, под Сталинградом, на Курской дуге. Советские воины форсировали Днепр и освободили Киев. Зима сорок третьего — сорок четвертого прошла в кровопролитных боях. Весной войска 1-го Украинского фронта вышли на линию Ковель — Броды — Бучач — Коломыя. Образовался выгодный плацдарм для дальнейшего развертывания наступления. Потом началась Львовско-Сандомирская операция. И вот в районе Броды на Львовщине окружены пять дивизий врага.

Впереди — противотанковые рвы, блиндажи и окопы гитлеровцев. Вспышки ракет выхватывают из темноты могучие тела советских танков, самоходок, и полковнику кажется, что они вот-вот ринутся в наступление, не дожидаясь рассвета.

Утром 16 июля в бой была введена конно-механизированная группа под командованием генерала В. К. Баранова. Она должна была овладеть Каменкой-Бугской (тогда Каменкой-Струмиловской) и отрезать путь к отступлению фашистским войскам, находившимся к западу от Бродов.

Гвардейский танковый корпус тем временем успешно прорвал оборону противника и только к вечеру остановился в перелеске. Темнело. Подошли основные силы. Подполковника Ченчевича, возглавлявшего контрразведку корпуса, вызвал к себе начальник отдела контрразведки армии полковник Тарасюк.

После короткого совещания Виктор Владимирович, отпустив своих сотрудников, сказал Ченчевичу:

— Задержитесь на минуту, Арсентий Дмитриевич.

В хате было тихо. В открытые окна доносилось монотонное кваканье лягушек, ветер шумел в вершинах деревьев, и только с переднего края, с наступлением сумерек переместившегося влево, иногда долетал неясный гул. Там сосредоточивались боевые машины, чтобы снова двинуться на запад.

Запад… Это слово с первых дней войны наполняло душу Ченчевича тревогой. Там, на западном рубеже, прошел он крещение огнем, изведал горечь отступления под бешеным натиском фашистских войск. В небольшом белорусском селе осталась семья Арсентия Дмитриевича. Родные не успели эвакуироваться. Летним днем поднявшись по тревоге и торопясь в штаб, он только и успел сказать жене:

— Бери детей и езжай к маме! На границе не оставайся.

«Живы ли?» — обжигала, словно раскаленная сталь, постоянная мысль. Теперь, после освобождения многих городов и сел Белоруссии, рвался повидать своих. Как-то проговорился об этом Тарасюку. Тот обещал помочь и слово сдержал.

— Есть разрешение на поездку в село, где осталась ваша семья, — сказал Виктор Владимирович. — Оставьте распоряжения своему заместителю — и в путь.

Через несколько минут на проселочной дороге, пропаханной гусеницами танков, зафырчал «виллис», и полковник Тарасюк, проводив взглядом Ченчевича, заторопился в штаб.

Под вечер 18 июля с боями была освобождена Каменка-Бугская. А на следующий день, когда передовые части очистили от фашистов Батятичи и вошли в район Якимова, Ермолай Яковлевич Паливода, только что назначенный секретарем Каменка-Бугского райкома партии, собрал в помещении школы советский и партийный актив.

Секретарь был средних лет, высокого роста, плотный, с чисто выбритым лицом со следами усталости. В последние дни он пробивался с частями на запад, налаживал дела в уже восстановленном райкоме партии. Почти всю ночь он готовился к встрече с активом, но все же выглядел бодро, подтянуто.

Сразу после приезда он занялся делами. Утром по просьбе Паливоды комсомольцы привели в порядок загаженную гитлеровцами школу и, празднично одевшись в честь освобождения, вышли вместе с местными жителями на улицы города. Райцентр ожил. На крышах уцелевших домов развевались красные флаги.

Райком партии приводил свое помещение в порядок. Большая часть административных и жилых зданий лежала в руинах. Громадный урон потерпело и хозяйство: лесопаркетный завод оккупанты вывели из строя, предприятия и мастерские разрушили и разграбили.

Район и в довоенные годы не мог похвалиться развитой промышленностью. В наследство от буржуазно-помещичьей Польши кроме предприятий самой Каменки-Бугской трудящиеся получили паровую мельницу, две броварни (пивных завода), три кирпичные и несколько ремесленных мастерских. В сентябре 1939 года, после установления Советской власти, в экономике района произошли заметные сдвиги. Но радостные дни мирного и творческого труда оборвала война. 25 июня 1941 года гитлеровцы оккупировали Каменку-Бугскую. Только в этом районе они расстреляли почти шесть тысяч жителей и вывезли в Германию три тысячи юношей и девушек.

Эти и другие факты и цифры станут известны Паливоде позже, но и в тот день было ясно: война причинила району страшный урон, и кто знает, как все это привести в порядок. Да и работать, собственно, было не с кем — партийные и комсомольские организации понесли большие потери. Поэтому их восстановление, как отметил на встрече с активом секретарь райкома, будет иметь большое значение.

Под конец выступления Ермолай Яковлевич выглядел утомленным. Вытер платком вспотевший лоб — в помещении стало душно, подошел к окну и отворил его.

По улице тарахтела телега. На ней сидел крестьянин с заросшим щетиной лицом, ловко подхлестывал лошадей. Рядом, на сене, несколько человек с интересом рассматривали красные флаги. У дома мелькнула фигура «ястребка»[9] с повязкой дежурного на рукаве. Наставив винтовку, он подошел к незнакомцам, что-то спросил у ездового и потянулся в карман за кисетом. Они постояли на мостовой, поговорили, и воз со скрипом двинулся дальше.

Был момент, когда Паливода, да, наверное, и «ястребок» напряженно ждали выстрела или взрыва гранаты. Однако воз отдалялся, мирно постукивая колесами.

Паливода задумался. Для проверки «ястребок» имел основания. В базарный день таких возов катило по улицам райцентра немало. Учитывая преступления оуновцев, активизировавшихся в тылу Красной Армии, не надо забывать о бдительности. Разные случаи бывали в освобожденных районах. Об этом предупредил Паливоду и капитана Шульгу секретарь обкома партии Иван Самойлович Грушецкий.

Когда секретарь райкома дал слово Дмитрию Мусиевичу Шульге и тот привел несколько примеров «деятельности» националистов в Каменка-Бугском районе, Паливода подумал: хоть и прибыл начальник райотдела НКГБ вместе с ним только накануне, с состоянием дел ознакомлен неплохо и, видимо, дело свое знает. Высказывался капитан по-военному четко, коротко и образно. Настроен был оптимистически.

Выступление Шульги произвело впечатление и на присутствующих. До тех пор сдержанные и молчаливые, они сразу загомонили и, перебивая друг друга, принялись ругать националистов.

— Товарищи, — поднялся Паливода. — Словами зло не исправишь. Надо действовать. Райком партии принял решение организовать по селам группы охраны общественного порядка. Вам поручается провести необходимую работу и первым делом возглавить «ястребков».

— Правильно! С бандитами кончать надо! — послышались возгласы. — Не пускать оуновцев в наши села!

А вечером начальник райотдела НКГБ обратился в соответствующие инстанции с просьбой выделить оружие для истребительных отрядов.

В пределах области еще продолжались упорные бои. 22 июля перестала существовать бродская вражеская группировка. Была разгромлена и печально известная дивизия СС «Галиция», которую гитлеровцы перебросили на восточный фронт, чтобы прикрыть отступление 13-го корпуса вермахта: десять с половиной тысяч фашистских наемников положили головы за бредовые идеи Гитлера.

Известия об успехах советских войск приходили почти ежедневно. Были и такие, о которых сообщалось в торжественной обстановке, например, когда секретарь райкома с импровизированной трибуны, окруженной людьми, рассказал о стремительном маневре танковых объединений генерал-полковников П. С. Рыбалко и Д. Д. Лелюшенко, о том, как удалось окружить и наконец уничтожить многочисленную вражескую группировку во Львове. И каждый из присутствовавших радовался, что Красная Армия уже освободила Львов и другие города и деревни области, что война уходит туда, где зародилась, где вынашивали ее гитлеровские генералы, и уже не за горами час полного освобождения всех западноукраинских земель из-под ярма оккупантов.

После полудня в последний день июля Ченчевич доложил Тарасюку о своем возвращении из Белоруссии. Сбылись самые худшие его опасения — гитлеровцы расстреляли семью Арсентия Дмитриевича. Не пощадили и детей — их убили вместе со взрослыми.

…Вокруг, сколько хватало глаз, виднелись черные обгорелые трубы когда-то нарядного, а теперь дотла сожженного оккупантами села. Подполковник еле разыскал на этом пепелище остатки хаты, где в сенях висела на двух гвоздях детская зыбка. Молча сел под обгорелым тополем, достал из сумки пачку неотправленных писем. Потом качнул головой и спрятал их. На останках родного гнезда, припав к порогу, на коленях поклялся отомстить оккупантам за кровь и смерть ни в чем не повинных людей.

На обратном пути в корпус Ченчевич никак не хотел поверить в то, что случилось. Начальник контрразведки корпуса думал о жене, детях и, казалось, слышал их голоса. Перечитывал к ним письма, пока не показались силуэты танков в овраге.

— Кому же я писал?.. — спросил Арсентий Дмитриевич Тарасюка, показывая вечером пожелтевшие листки бумаги.

Лицо подполковника, словно выкованное из почерневшего серебра, заострилось, похудело.

О гибели семьи начальника контрразведки тут же узнали его боевые товарищи. С наступлением темноты корпус пошел в наступление. И, может быть, боль Ченчевича высекла ту искру лютой ненависти в сердцах танкистов, от которой загорались и пылали, как свечи, «тигры» и «пантеры» врага. В неудержимом порыве воины стремились на запад.

Ермолай Яковлевич радовался, что в Каменка-Бугском районе дела складываются неплохо. Ко времени освобождения Львовщины от фашистов в райцентре был уже налажен паркетный завод, начали работать кирпичные заводы, маслозаводы, механические мастерские, поликлиники, районная больница, школа, библиотека, клубы. Жизнь входила в привычное русло.

Утром, идя на работу, Паливода беззаботно помахивал букетом георгинов и, встретив у входа в райком капитана Шульгу, смутился.

— Не могу без цветов, Дмитро Мусиевич. Слишком долго нам не хватало красоты. Теперь хочется наверстать. Возьмите-ка вот этого красавца. — Секретарь вынул из букета цветок и протянул его капитану. — Ну-ка! И вид у вас, Дмитро Мусиевич, сразу стал не такой суровый.

Они разошлись, улыбающиеся, позолоченные лучами ласкового солнца.

А в полдень капитан Шульга сообщил по телефону о бандитском нападении на Батятичи. Головорезы банды Белоуса убили там секретаря сельсовета Андрущина, первого организатора колхоза Лигашевского, его жену и дочь.

— На место преступления выехала оперативная группа во главе с лейтенантом Андреем Васильковым, — докладывал Шульга. — В группе пять человек, но, думаю, в селе лейтенант найдет помощников.

— Какова численность банды? — поинтересовался секретарь райкома.

— Пока точно не установлено. В нападении приняло участие человек десять.

Перед поездкой в село Ермолай Яковлевич спросил Шульгу, что известно о банде Белоуса.

— Сам он — сын кулака. Во времена панской Польши учительствовал. В его банде Михайло Дружбляк, по кличке Прометей. Закончил духовную семинарию, а в годы оккупации работал следователем в полиции. К этой же шайке примыкают Степан Радник — кулак, бывший заместитель начальника полиции, и Феодосий Фик — в прошлом полицай, теперь эсбист[10]…

— Проклятые националисты! И теперь не дают людям покоя, — садясь за баранку машины, говорил Паливода. — В годы оккупации верой и правдой служили фашистам. Таких народ не прощает, и они это знают, шалеют от злобы, готовы родную мать зарезать. Нет, вы только вдумайтесь, Дмитро Мусиевич: горстка вооруженных головорезов терроризирует целое село!

— Им недолго разбойничать. Пусть только народ получит оружие. Куда девается бандитский раж, когда они чувствуют силу? Мы на днях захватили нескольких бандитов, и первое, что они сказали: «Мы все сделали по приказу оуновских главарей». Правда, есть и такие, которых националисты действительно загнали в банду силой. После обращения правительства республики и ЦК Компартии Украины к участникам подполья об амнистии тех, кто явится с повинной, дело пойдет по-другому. В некоторых районах многие уже пришли с повинной, и у нас — до двух десятков…

«Да, здесь и райком партии должен найти свое место. Нужно помочь людям узнать об этом обращении», — подумал Паливода. И тут же спросил Шульгу:

— Вы говорили, что некоторые, сдав оружие, просят разрешить им вести борьбу против бандитов.

— А что здесь удивительного? Вот недавно пришла с повинной группа националистов. Они попросили дать им возможность бороться против тех, кто, угрожая смертью, вербовал молодежь в УПА.

— Ну, таким я бы дал оружие…

Проселочная дорога, что петляла между холмами, выбежала на равнину и легла длинным серпом вдоль скошенных нив. Вереницей тянулись белоствольные березы на выгоне.

От райцентра до Батятичей не так уж далеко, но Паливоде путь показался бесконечно длинным. Внешне, как всегда, спокойный, он с тревогой обдумывал, что скажет людям в этот печальный и трагический день.

— Как думаете, — обратился Ермолай Яковлевич к капитану, — не испугали бандиты батятических крестьян? Возьмутся они за оружие, если предложим создать группу самообороны?

Шульга зажег самокрутку и, выпустив струйку дыма, пожал плечами.

— Трудно сказать. Посмотрим на месте. В селах после таких трагедий, как в Батятичах, особенно страшно по ночам. Напуганным людям за каждым сараем мерещится бандит с обрезом.

В центре села было пусто. Только минут через двадцать, когда окончились похороны, появилась группа людей. Среди них — председатель сельсовета. Хмурое лицо, покрасневшие от усталости и недосыпания глаза, сгорбленная, словно надломленная, фигура говорили о пережитом горе.

Гибель активистов вызвала в Батятичах волну возмущения. Пока Паливода вполголоса беседовал с председателем сельсовета, местные жители тесным кольцом обступили капитана Шульгу, прося у него только одного — оружия. Митинговали все — женщины, мужчины, даже подростки. Толпа накатывалась, словно разгневанная стихия, и начальник райотдела НКГБ, чтобы успокоить людей, забрался на ступеньку машины и выкрикнул:

— Успокойтесь, наконец! Нельзя же так… А что касается оружия, то вы его получите. Вот сейчас составим список… — Дмитрий Мусиевич вынул блокнот. — Записывайтесь, товарищи, по одному. Женщин и детей прошу отойти.

Толпа отхлынула, вперед выступили добровольцы. Желающих оказалось слишком много. Договорились, что созданная группа самообороны на следующий день получит все необходимое.

Паливода и Шульга возвращались в райцентр той же дорогой. Издалека заметили всадника, который мчался навстречу. Поравнявшись с машиной, он остановил гнедого и стал махать рукой. Заскрипели тормоза. Ермолай Яковлевич опустил стекло и высунулся в окошко. В лицо ударило горячим конским дыханием.

— Что стряслось? — спросил Шульга, выскочив из машины.

— Банда Зарижного убила организаторов колхоза Братиша, Воляка, Степчишина. Я был в райцентре, там вас не застал. Езжайте в Беньков, а я за вами…

— Как же так?! — сраженный тягостной вестью воскликнул Шульга. — В селе же создана группа самообороны! — И, опустив голову, добавил с досадой: — Прозевали, видно, потеряли бдительность. Им же оружие доверили, жизнь человеческую.

Только на месте выяснились подробности. В момент нападения на село банды Зарижного группа местных «ястребков» под руководством оперуполномоченного лейтенанта Епифанова проводила операцию против шайки Очерета, о которой сообщила местная жительница Екатерина. Она предупредила, что националисты остановились в соседнем хуторе пообедать.

Оуновские головорезы не ожидали нападения «ястребков». И все-таки успели открыть огонь. Но сопротивление их было коротким. В ходе перестрелки были убиты Очерет и несколько его приближенных. Остальные бандиты сдались, и только нескольким удалось убежать.

Захваченных оуновцев под конвоем вывели из хаты и показали людям, которые уже толпились у сельсовета. С помощью местных жителей удалось установить, что задержанные — кулаки, бывшие полицаи, сынки униатских попов. Во время немецко-фашистской оккупации сотрудничали с гестапо, принимали участие в борьбе против подпольщиков и партизан.

— Таких банд, как шайка Очерета, Белоуса, Зарижного, на Львовщине немало, — сказал секретарь райкома в своем выступлении перед крестьянами. — Гитлеровцы оставили бандитам оружие. И теперь, когда фашистская Германия вот-вот потерпит крах, они любой ценой пытаются сорвать в селах социалистическое переустройство, и прежде всего организацию колхозов…

— Не выйдет! — крикнул пожилой мужчина. — Не такую силу одолела наша власть.

— Правильно, товарищи, не выйдет, — подхватил Паливода.

На основании некоторых данных в областном управлении НКГБ сделали вывод, что главари ОУН собираются послать за линию фронта новую группу связных. В ту пору нарушения западной границы не были редкостью. Советские пограничники довольно часто вступали в перестрелку с вооруженными бандами националистов, которые пытались с боями пробиться на запад или пройти незамеченными. И как ни прикрывали свои истинные намерения националистические лазутчики, органы государственной безопасности, как правило, раскрывали их.

На второй день после разгрома банды Очерета капитан Шульга побывал в областном управлении НКГБ. Он доложил майору Кротенко об операции, которую провел лейтенант Епифанов с участием группы «ястребков».

— О! Это хорошее начало, — обрадовался майор. — О банде сообщили «ястребки»?

— Нет, нет. Эти данные поступили от Катерины, она живет на хуторе, где скрывались бандиты.

— Это хорошо, — сказал Кротенко. — Что же это за находка, ваша Катерина?

— Ценная находка, причем ее ценность в том, что она сама решилась на такой отважный и в то же время опасный шаг. Об этом я и хочу посоветоваться.

Катерина хорошо знала головорезов Очерета, потому что с ними поддерживал связь ее свекор, кулак и националист. Но в последние дни появились новые, не местные бандиты. Они вели себя осторожней, время от времени куда-то исчезали. Женщина допускала, что бандиты прячутся неподалеку в бункере.

Шульга понимал: надо принимать меры, но хотел посоветоваться, как лучше сделать: брать бандитов сразу, когда обнаружится место их пребывания, или сначала проследить, с кем они поддерживают связь.

Как понял из доклада Петр Федорович Кротенко, речь шла о двух отдельных группах националистов. Контакты с одной из них, которая пряталась где-то в лесу или, может, в поле, установил Катеринин свекор.

Лейтенант Епифанов договорился с Катериной, где она и дальше будет оставлять для него информацию про бандитов.

— Расскажите подробней про Катерину, — попросил Кротенко.

— Она — дочь батрака. Муж, сын кулака, служил в полиции, сбежал с оккупантами. Женщина осталась одна с двумя маленькими детьми. Теперь свекор хочет распродать свое имущество, а то, что останется, сжечь и перейти со свекровью к невестке, то есть к Катерине, думает, что ее Советская власть не тронет. Катерина боится и свекра, и националистов, поэтому просит позволения передавать срочную информацию не лично — ее могут выследить, — а через родича-лесника, честного человека, которому она доверяет.

Беседа затянулась допоздна. Вечером капитана Шульгу пригласил начальник управления полковник Максим Петрович Соколюк.

— Интересная история, Дмитро Мусиевич, — сказал полковник, ознакомившись с делом. — По всем приметам Катеринин свекор — один из главарей ОУН, на связь с которым руководители из УПА не так давно направили посланца с секретной почтой. Уже на обратном пути во время нечаянной перестрелки с группой «ястребков» связной был тяжело ранен. В больнице, куда его немедленно доставили, бандеровец дал кое-какие сведения о группе националистов, которая вот-вот должна двинуться за границу. Но, к сожалению, оуновец умер, так и не сказав ничего конкретного. Возможно, что Катеринин свекор и был тем человеком, которому поручено сопровождать группу? Главное, обезвредить связных и перехватить почту. Необходимо уничтожить и ту банду, которая обосновалась на хуторе. Но все это нужно сделать так, чтобы не спугнуть свекра. Его пока что не трогайте — нужен для другого дела. И еще одно, товарищ капитан, — добавил Максим Петрович, — чаще информируйте управление и лично майора Кротенко о состоянии дел в районе.

В заключение полковник Соколюк пожелал капитану успехов и добавил:

— Будем ждать новостей. Надеюсь, они будут более утешительными…

Свекор проведал бункер на околице — это было первое, что услышал капитан Шульга от Епифанова после возвращения из Львова.

Приказав оперуполномоченному и дальше следить за почтой от Катерины, начальник райотдела НКГБ поспешил в райком партии, но Ермолая Яковлевича не застал. Позвонил ему домой. Паливода взял трубку и, узнав по голосу Шульгу, попросил немедленно зайти к нему.

Стемнело. Во дворе дома, где жил секретарь райкома, стояла подвода, запряженная лошадьми. Двое мужчин сбрасывали дрова, а Ермолай Яковлевич складывал их у забора. Увидев Шульгу, Паливода пригласил его в дом. И как только они переступили порог, подошел к столу, открыл ящик и достал оттуда записку.

— Вот возьмите эту бумажку, — сказал он взволнованно. — Я вынул ее из ящика для писем перед тем, как вы позвонили.

— «Пошлите людей к сараю старшего брата дьяка, — читал вслух капитан, — там есть бункер. Найдете девять человек. Торопитесь. Они будут до утра. Берите с собой и дьяка. Он все знает».

— Какой-то ребус! — воскликнул с досадой Ермолай Яковлевич. — Ничего не пойму. Возможно, записку подбросил кто-то из тех, кто привез дрова, потому что раньше я брал газеты и ничего не видел.

— Вы заказывали на зиму дрова? — спросил капитан.

— Да, месяц назад.

— И один из этих мужиков — лесник?

— По крайней мере, так он представился. Это можно проверить…

— Не надо, — возразил Шульга. — Теперь все ясно: записка от Катерины. Припоминаете, Епифанов рассказывал о каком-то леснике, который должен стать связным между нами и Катериной? Видно, на этот раз воспользоваться почтой женщина не смогла — слишком уж срочное сообщение. Операцию надо провести сегодня же.

— Я пойду с вами, — сказал Паливода и стал одеваться.

Запрятав под плащом автомат, он запер дверь и уже во дворе громко, чтобы слышали мужики у воза с дровами, бросил:

— Провожу вас немного, Дмитро Мусиевич.

Через мгновение скрипнула калитка, и завывание пронизывающего ветра заглушило шаги и дальнейший разговор.

В недавно выкопанном и на скорую руку обложенном дерном бункере, где поселились четверо националистов, не было слышно тоскливого завывания ветра, который так донимал на холмистой целине. Но внутри этой «могилы» царила сырость. Сквозь обшивку просачивалась влага.

— Долго еще нам тут гнить, друже? — спросил зверхника Черноту один из оуновцев. — Кажись, отсюда мы никогда не выберемся.

— Прикуси язык, Сокира, — блеснул недобрыми глазами старший группы. — Когда надо будет, тогда и двинемся. Это не твое дело.

— А рисковать жизнью — мое дело? — возмутился боевик.

— Исполняешь волю руководства, друже. Для тебя это великая честь, потому что скоро попадешь на Запад и заживешь, как в раю.

Перспектива перебраться за границу манила националистов, потому что с восстановлением Советской власти на освобожденной от фашистов территории Украины их положение становилось все сложнее. Особенно донимали оуновцев группы «ястребков», которые контролировали хутора и села западных областей УССР. Бывали случаи, когда крестьяне, в усадьбах которых бандиты имели схроны[11], сами показывали их чекистам. Запугать людей уже не удавалось ни угрозами, ни террором. Да и показываться на свет божий группа не могла: связей на новой территории еще не было, кроме того, боялись возмездия со стороны местных жителей. Сидели бы в лесу, в обжитых норах, если бы не приказ перебираться за границу. Единственное, что им теперь осталось, — внимательно прислушиваться к каждому звуку и быть в постоянной готовности.

Сигнал — серия коротких ударов — свидетельствовал: идут свои.

— Сокира, откинь-ка крышку и впусти проводника, — распорядился Чернота.

Когда в проеме мелькнула тень и люк снова закрылся, Чернота выкрутил фитиль керосиновой лампы. Перед ним стоял конопатый, невысокий, но крепкий, как медведь, мужчина средних лет. Поздоровавшись, он вытащил из-за пазухи сверток в грубой бумаге.

— Тут все, что вам нужно. Немало пришлось поработать нашим хлопцам, зато документы настоящие. Руководство надеется, что поручение ОУН группа выполнит.

Пришедший обвел всех пронзительным взглядом и остановил его на старшем.

— А теперь, друже Чернота, прочитайте и постарайтесь запомнить все, что тут написано, — он вынул из-за голенища и протянул несколько небольших листков бумаги.

Пока Чернота, шевеля губами, водил пальцем по строчкам, проводник, расстегнув рубаху, вынул тугой бумажный сверток.

— А это передадите адресату. За почту отвечаете головой. Она ни в коем случае не должна попасть в руки контрразведки. Надеюсь, вы меня понимаете. Дальше будете выполнять распоряжения тех, кто вас встретит за линией фронта. Явки и пароли знаете только вы, друже Чернота. Оружие отдайте мне. Оно вам не нужно. Поодиночке явитесь в полевой военкомат, как добровольцы. Проверьте, друже, как каждый участник выучил свою легенду.

После инструктажа проводник попрощался и исчез в люке бункера.

Ночью опергруппа и отряд «ястребков» во главе с капитаном Шульгой прибыли в соседний хутор. Пользуясь темнотой, приблизились к указанной дьяком хате.

Лейтенант, который побывал тут во время операции против банды Очерета, хорошо ориентировался. По его команде бойцы окружили усадьбу, а капитан Шульга с Ермолаем Яковлевичем, дьяком и несколькими вооруженными «ястребками» вошли в дом.

Хозяин — немолодой уже человек с бородавкой на виске — испуганно поглядывал то на брата, то на непрошеных гостей, не зная, как себя вести. Его выручил капитан Шульга:

— Вы, вероятно, догадываетесь, почему мы заглянули в такой поздний час? Не знаете? Так я скажу: идите к бункеру и предупредите всех, чтобы сдавались. Ваша хата окружена. Имейте в виду: начнется перестрелка — вспыхнет пожар и все пойдет прахом…

Распахнулась дверь в соседнюю комнату, и на пороге появилась хозяйка. Она отчаянно завопила:

— Сжальтесь, люди добрые! Разве мы виноваты? Мы не хотели…

Перехватив сердитый взгляд мужа, она замолкла на полуслове.

— Я ничего не знаю, — пожал плечами хозяин. — Ищите. Может, и найдете. Они меня не спрашивали.

— Степан, покажи им, где дырка. У нас же добро, скотина… — стояла на своем хозяйка.

Муж заколебался. Его морщинистое лицо покрылось испариной. Наконец он взял шапку и пошел к навесу. Поднял возле веялки лопату и крикнул в отдушину:

— Выходите. За вами пришли.

Внутри началась стрельба. Несколько пуль врезались в стену сарая. Посыпались щепки.

— В нас стреляют, — сказал хозяин. — Они не сдадутся, с ними Зарижный…

И словно в подтверждение его слов в тайнике раздался взрыв. Когда все стихло и из отдушины повалил дым, хозяин откатил веялку, открыл замаскированный люк.

Шульга попросил:

— Сделайте лаз побольше.

Тот взял лопату, топор и принялся орудовать ими. Через несколько минут с двумя «ястребками» он спустился вниз. Стали выносить оружие, вещи бандитов.

Один из оуновцев оказался раненым. Когда его положили на землю, он застонал, открыл глаз — другой был выбит осколком гранаты — и тут же потерял сознание. Оперуполномоченный лейтенант Васильков вынул из кармана бинт, стал было перевязывать потерпевшего, но потом махнул рукой:

— Напрасное дело. Отдал богу душу.

— Да нет, живой! Везите его в больницу, — приказал лейтенанту Шульга.

Разыскать хорошо замаскированный бункер, даже если известно его местонахождение, — дело нелегкое. Когда группа «ястребков» подошла к перелеску, дьяк показал на пригорок, плотно окруженный зарослями орешника. И только пристально приглядевшись к местности, Шульга увидел еле заметную тропку, протоптанную от хутора к пологому склону. Дальше, до самого ручья, густым ковром стелилось разнотравье.

Нащупав кольцо, дьяк потянул крышку люка на себя, но она не поддалась. Было похоже, что лаз закрыт изнутри. Постучал. Тишина. Обошел пригорок и разыскал запасной ход.

— Ну что? — нагнувшись, шепотом спросил капитан.

— Тоже заперто, только снаружи. Видно, никого там нет.

Высадив крышку люка, два бойца с винтовками на изготовку осторожно спустились в бункер. Схрон и вправду оказался пустым.

В райцентр возвращались ни с чем. Группа связных исчезла.

Измученный Шульга, рассказывая Кротенко о ходе операции, сказал с досадой:

— Без свекра тут не обошлось, но брать его начальник управления запретил. К тому же, кроме записки, переданной Катериной, против него — никаких улик. Дьяк и его брат утверждают, что свекор не имел контактов с группой связных, значит, если и наведывался в бункер, то тайком от них.

— А как эти две группы попали на связь к дьяку?

— У того были пароли. Брат знал только о той, которая скрывалась на его усадьбе. Координат своих зверхников дьяк не знает.

— Выходит, все концы в воду и свекру нечего бояться, — сказал Кротенко. — Как вы думаете, он не сбежит?

— Думаю, из хутора никуда не денется. Свекор на легальном положении и тоже будет спокойно ждать дальнейших указаний руководства.

— Хорошо, Дмитро Мусиевич, возвращайтесь в район и докладывайте о новостях. Я сегодня же встречусь с начальником управления.

— Уже за полночь, — сказал Петро, подымаясь с укрытой пестрыми половиками скамьи.

Была поздняя пора, на дворе стемнело, и сонно слипались глаза. Час назад вступил в свои права новый год, еще стояли на столе неубранными остатки праздничного ужина. Пожелав счастья и радости хозяевам хаты, только что разошлась родня.

— Подкину телушке корма и запру клеть, — сказала мать.

В дверях она глянула на Петра и залюбовалась его пышным русым чубом, который успел отрасти после возвращения сына из госпиталя.

Как она волновалась, получив известие с фронта о его ранении. Стало легче на душе, когда увидела Петра — сильного, веселого, с блестящими орденами и медалями на груди. Припала к его груди, заплакала.

— Чего вы, мама? Радоваться надо, — укоряла старшая дочь, а мать не могла сдержаться, всхлипывала, как ребенок.

Со двора донесся конский топот, порвал ниточку воспоминаний. Всадники промчались, потом вернулись. На морозе заскрипели шаги. Мать испуганно кинулась назад в хату. Петро уже снял гимнастерку и повесил ее на спинку стула, когда распахнулась дверь. Следом за матерью в дом ввалилась ватага запорошенных снегом людей.

— Слава Украине! — сказал вместо приветствия обросший рыжей щетиной мужик с прищуренным глазом.

— Добрый вечер, — кивнул Петро.

— Э, голуба, не так воркуешь, — прогундосил рыжий. — Ты что, не умеешь здороваться? — Он подошел к столу, собрал в газету куски сала, сгреб рукой остальную снедь и все это кинул в мешок. Только тогда взглянул на Петра и добавил поучающе: — Запомни: коли здороваемся: «Слава Украине», ты должен отвечать: «Героям слава». Ясно? А ну, повтори!

— Славу добывают не в тылу, — возразил Петро. — Это каждый знает. Теперь, когда идет война, герои — в окопах, на передовой. Скажите лучше, кто вы такие?..

— А мы и пришли, чтобы познакомиться, — выступил вперед другой бандеровец, с облезшим трезубцем на шапке. — Вот только начнем с тебя. Говорят, ты фронтовик, кровь далее проливал. И цацек вон сколько нацепил, — кивнул он на солдатскую гимнастерку. — Так ты хоть объясни нам, лесовикам, которые пороху не нюхали, что это такое.

Бандит подмигнул своим сообщникам, и по хате пронесся пьяный хохот.

Петро, как бы не обращая внимания на издевку оуновского верховода, ответил с вызовом:

— Это орден Отечественной войны.

— А эта пестрая троица?

— Медали «За оборону Сталинграда», «За отвагу» и орден Славы.

— Так у тебя есть и «За отвагу»? Что ж, посмотрим, какой ты отважный.

Петро молчал.

— А ленточки на что? — уже с неприкрытым интересом спросил националист.

— Отметка за каждое ранение.

— Ого, много их у тебя! Выходит, отвоевался? Может, повоюешь еще за Украину?

— За нее и воевал.

— Не крути, хлопче, — рявкнул старший. — За самостийную с нами будешь воевать?

Петро отрицательно покачал головой:

— Не знаю такой.

— Узнаешь. Мы из тебя большевистский дух вытрясем, — бандит потянулся к гимнастерке. — А ну, Фик, примеряй, сдается, как раз на тебя.

— Не лапай, — Петро оттолкнул бандеровца. — Домой сначала руки и вшей обери с себя, тогда придешь знакомиться.

— Ах ты гад! — зашипел тот и выхватил пистолет.

Но стрелять не стал. Размахнулся и ударил Петра рукояткой по голове.

Парень пришел в себя от материнского крика, вскочил на ноги. Но в тот же момент на него, как бешеные собаки, набросились бандиты. Скрутили руки, вытащили из хаты.

А утром люди нашли труп Петра Веретенника с петлей на шее…

На место преступления примчался поднятый по тревоге отряд «ястребков», но след оуновцев замела метель, и разыскать банду Дужего не удалось.

Под вечер в Каменку-Бугскую приехали майор Кротенко и капитан Швыдченко. Они приступили к анализу дел в районе.

Шульга доложил о ликвидации банды Камня. Ее недавно разгромили «ястребки» под командой лейтенанта Епифанова.

— Под кличкой Камень действовал кулак Данило Мысак из села Тышица, — объяснил капитан. — За свои преступления головорезы поплатились. Теперь появилась банда некоего Дужего.

— С этими тоже надо кончать, — сказал Кротенко. — Какая требуется помощь?

— Областное управление слишком осторожно подходит к вопросу об аресте, а самое время нажать на бандитских пособников.

— Уже нажимали в соседнем районе, — перебил Кротенко. — Хорошо, что вовремя разобрались. Оказалось, несколько таких «пособников» помогли бандитам под страхом смерти. Возьмите другой случай. К одному крестьянину явились оуновцы и стали вымогать пятьсот рублей, муку, мясо, сало. Они знали, что тот заколол кабана, продал корову. И все-таки крестьянин отказался поделиться. Его застрелили, а хату разграбили. Так вот, добро досталось бандитам, а старик погиб. Погиб напрасно, потому что такая смерть не принесла людям пользы. Надо усилить борьбу против националистов, активней приобщать к ней местное население. Понимаете? Кстати, Дмитро Мусиевич, как там поживает Катерина?

— Ее в чем-то заподозрили, — ответил Шульга, — установили наблюдение, поэтому мы и не имеем от нее сведений.

— А как лесник?

— Передал секретарю райкома интересную информацию.

Шульга вынул из папки бумажку и прочитал:

— «Я тот, кто привозил дрова первому. Катьку не трогайте. Ее проверяют. Следят за каждым. Те, кого ищете, прячутся в лесу, где-то в районе Мокрой балки. Постараюсь уточнить место. Нам надо встретиться и все обсудить. Пошлите кого-нибудь на связь».

Кротенко взял из рук Шульги записку, прочитал ее еще раз и отложил в сторону.

— Мы получили не менее интересные сведения по вашему району, — сказал Петр Федорович после короткой паузы. — Помните, во время операции против банды Зарижного был схвачен боевик? Вы отправили его в больницу в безнадежном состоянии…

— Неужто покойник ожил? — удивился капитан.

— Не сам, конечно. Медики воскресили. Теперь чувствует себя хорошо, дает показания, — Кротенко подошел к карте. — По сведениям этого оуновца, где-то тут, — он показал на зеленый квадрат леса, — есть несколько бункеров. Оборудованы они хорошо. Осенью оуновские верховоды запаслись сухарями, горохом, фасолью, салом, даже медом и самогонкой. Перед тем как выпасть снегу, они должны были заползти в эти норы и сидеть там до весны. Участники банд получили указание запугивать население сел и хуторов, чтобы отвлечь наше внимание от верховодов. На всякий случай те имеют запасные бункеры, но задержанный не знает, где они находятся.

Шульга задумался. Потом поднялся, зажег свет и глянул на карту.

— Выходит, данные совпадают. Этот квадрат относится к делянке, где работает лесником Катеринин дядька. С ним надо связаться. Может, послать кого-нибудь в лес?

— Не торопитесь, Дмитро Мусиевич. Есть подходящая оказия. Лесничество получило распоряжение провести переучет лесных полос и делянок. К тому же предусматривается расчистка, посадка. Будут нужны рабочие руки. Думаю, управление лесного хозяйства области от лишней бригады не откажется. О такой возможности уведомьте лесника через тайник лейтенанта Епифанова. А потом, когда окончательно решится вопрос с бригадой, дадим пароль и приметы связного. Пускай назначит место будущей встречи.

Кротенко, скользя на лыжах, внимательно прислушивался к неторопливому рассказу Дарчиного Волынца, как прозвали род Михаилы Михайловича, Катерининого дядьки. В давние времена его дед, родом с Волыни, батрачил здесь у какого-то пана. Потом женился, стал приймаком, но «волынцем» так и остался.

Отец Михаилы Михайловича умер рано, когда тот был еще ребенком, и его звали по матери — Дарчиным. И прилипло это Дарчин Волынец на всю жизнь, да еще перекинулось и на его детей.

От воспоминания про своих «воробьят запазушных» глаза лесника потеплели, словно поднимался над лесом не зимний вечер, а праздничное весеннее утро.

— У меня их шестеро, — сказал лесник с улыбкой и добавил тревожно: — Так что рискую не только собой, товарищ майор…

Эти искренние слова толкнули Кротенко в самое сердце. Вспомнились друзья-помощники, опытные чекисты, которых выявили бандиты в своем лагере и уничтожили. Возможно, именно для того, чтобы взвесить все «за» и «против» относительно кандидатуры Дарчиного Волынца на главную роль в будущей операции, и прибыли майор Кротенко и капитан Шульга в условленное место под видом лыжников.

Шульга, преодолевая снеговые заносы, вышел вперед. Приблизившись к собеседнику, майор впервые заметил паутину тонких морщинок на его раскрасневшемся от мороза и ветра лице. Этот рассудительный человек оказался не таким уж и молодым. «Ему лет под шестьдесят, — прикинул майор, спускаясь в овражек. — Э, нет, перегнул! Такой могучий торс, тонкая талия, твердый и уверенный шаг свойственны людям помоложе». Но заводить об этом разговор было ни к чему.

Шульга тормознул своими короткими и широкими лыжами, махнул рукой и свернул налево, где метрах в пятидесяти на проселочной дороге ждала их машина.

— Думаю, прощаемся ненадолго, Михайло Михайлович, — подавая руку Волынцу, сказал Кротенко. — О нашей следующей встрече вам сообщат.

В машине после лыжной прогулки клонило в сон. Хромой Степан представлялся ему не старшим лесничим, а сказочным существом, прикрывающим мохнатыми щупальцами бандитский бункер.

«А может, Михайло ошибается, — размышлял Кротенко, — и хромой Степан непричастен к преступлениям националистов? Но ведь в связях с бандитами заподозрил его и тот лесник, который ушел в армию…»

Постепенно рассказ Дарчиного Волынца оживал перед глазами, казалось, будто майор прокручивал киноленту. Он всегда использовал эту счастливую для чекиста способность натренированной памяти и анализировал на досуге подробности встреч с людьми, взвешивал каждое слово, брошенное собеседником. Вот и теперь медленно поплыли кадры, запечатленные с натуры.

…Они втроем остановились в лесной чащобе, распустили крепления лыж и сели на ствол поваленного дерева.

— Видите, это довольно хитрая штука, — продолжал прерванную беседу Волынец. — В подозрительных квадратах, о которых я упоминал, в свое время было заготовлено немало деловой древесины и дров. Деловой лес вывезли, а дрова остались. Как-то я сказал хромому Степану: «И чего мы готовим для школы сырые дрова, если в Мокрой балке столько сухих? Пока стоит мороз, их можно оттуда вывезти». — «Ишь, какой быстрый, — покачал головой старший лесничий. — А тебе что до этого? Деньжат захотелось? Не заслужил. Смотри лучше, что у тебя под носом…»

При этом разговоре, что начался внезапно и сразу же оборвался, был еще один лесник, молодой хлопец, который потом ушел в армию. Когда хромой Степан заковылял к саням, тот предостерег Михаилу Михайловича:

— Не трогайте, дядька, хромого пса с теми дровами. Разве не знаете, что он связан с бандитами да и сам бандит?

Шульга погасил сигарету, глянул на Волынца:

— А если бы того хлопца мы разыскали в армии, он мог бы сказать что-нибудь поконкретней?

— Побоится. У него тут родители, жена, двое детей. Думаю, и без него обойдемся…

«Допустим, хромой Степан и вправду связан с националистами, — раздумывал дальше Кротенко. — Если он что-то заподозрит, то непременно уведомит бандитов об опасности, и те расползутся по лесу, по запасным норам. Тогда ищи ветра в поле. Надо предупредить чекистов, которые работают в бригаде, чтобы и близко не подходили к Мокрой балке. Разведкой бункеров пусть займется Дарчин Волынец».

В тот же вечер, оставив необходимые указания начальнику райотдела НКГБ, Петр Федорович выехал во Львов. Появился в Каменке-Бугской только перед следующей встречей с Дарчиным Волынцем и был, как всегда, весел и бодр. Он поздравил Дмитра Мусиевича со званием майора, потом принялся рассказывать новости.

— Вчера по просьбе председателя райисполкома начальник лесхоза пообещал выделить для школ и больниц сухих березовых и грабовых дров. А такое сокровище лежит только в Мокрой балке. Транспорт для перевозки прибудет туда по нашему указанию. Пошлем людей для подсобных работ в сопровождении отряда «ястребков». Одним словом, операцию сможем обеспечить, да и сил, надеюсь, подбросят. Только одно задерживает — разведка бункеров. Как дела у Михайлы Михайловича?

— Волынец передал, что ждет встречи. Есть для нас новости.

После полудня чекисты прибыли на условленное место. Метрах в десяти от него, за скирдой прогнившей соломы, сидел лесник. Заметив на снегу его длинную тень, Кротенко весело окликнул:

— Как поживаете, дядька Михайло?

— Да вы что, насквозь видите? — испуганно выглянул из-за скирды Дарчин Волынец. Потом, глянув на собственную тень, успокоился и добавил, зевая: — А я, знаете, задремал. Устал сегодня так, что едва дышу. Садитесь рядом: и нас не видно, и ветер не так пробирать будет.

Он смахнул иней с дубленой полы потрескавшегося кожуха, подвинулся в глубь скирды. Чекисты примостились рядом, вытянув вперед ноги.

— Так какие же у вас новости, Михайло Михайлович? — спросил Кротенко.

— Недавно застал меня в Мокрой балке хромой Степан…

Волынец достал из-за пояса кожаный мешочек, набил трубку самосадом и, отряхнув мякину с вышитых красным гарусом рукавов, продолжил тем же спокойным тоном:

— Я как раз вышел из саней, чтобы срезать палку для грабель, а Степан ко мне: «Все крутишься возле дров? Ишь, не дают тебе покоя. Или, может, дурь какую в голову забрал? Так скажи, чего хочешь, Михайло?» Постоял, постоял, потом сердито сплюнул и похромал к своим саням, груженным мешками…

— Что было в мешках? — спросил Кротенко.

— Не знаю. Старший лесничий приказал мне возвращаться назад, и уже по дороге в село мы с ним встретились снова. Он пересел в мои сани, а свои пустил следом. В них уже было только сено. Степан опять ко мне: «Послухай, Михайло, думаю, и тебе нужна какая-никакая копейка». Потом оглянулся, запустил руку в карман, вынул деньги и говорит: «Вот тебе. Разбогатеешь, тогда и рассчитаешься. А теперь бери и держи язык за зубами».

— Вы взяли? — перебил лесника майор Шульга.

— А как же, сто рублей на дороге не валяются, — вздохнул Дарчин Волынец и, поправив смушковую шапку, съехавшую набок, усмехнулся: — В тот же вечер пришел ко мне брат Роман, тоже лесник… Так он… — Михайло Михайлович сморщился, раздул ноздри и дотронулся пальцем до своего носа, — понимаете, носом он чует не хуже собаки. По запаху может отличить, прошел человек по лесу босой или в сапогах, и даже скажет, чем мазал обувь — дегтем или ваксой. Роман прекрасно разбирается в лесу.

И хотя Дарчин Волынец явно преувеличивал феноменальные способности брата, Кротенко и Шульга возражать не стали. Они напряженно следили за ходом рассказа. Михайло Михайлович зажег трубку, и сизый дымок поплыл вверх.

— Так вот, Роман хотел купить дочке сапожки и пришел ко мне денег занять. Такой счастливый случай надо еще оценить. Я сунул руку в карман, вынул гроши, отсчитал тридцать рублей и даю ему. А он на меня уставился: «Могилой смердят! Ты что, в земле их держал? Не веришь? Понюхай!»

Дарчин Волынец полез в карман, но денег там не обнаружил.

— Хотел вам показать, да забыл дома. И вправду, воняли землей так, будто их только-только вынули из бункера. Тогда я и подумал: вот куда подевались Степановы мешки и откуда взялись у него эти деньги. Уж из своего кармана он не дал бы мне ни копейки.

— Вполне возможно, — сказал Кротенко. — Вы заметили там, в лесу, в каком направлении поехал хромой Степан после встречи с вами?

— Лошади в его санях смотрели туда, где кончается Мокрая балка и протекают ручьи. Они впадают в речку Свинку. Где-то там должны быть бандитские норы.

— Это уже кое-что, — промолвил Шульга, — однако недостаточно, чтобы проводить операцию. Надо как можно точнее определить расположение бункеров.

— А как это сделать? — спросил Волынец. — Хромой Степан запретил мне появляться в Мокрой балке. Даже деньги сунул, чтобы я отцепился. Застукает в другой раз, догадается, что интересуют меня не дрова. Тогда все может сорваться…

— Ну что ж, — поднялся Кротенко. — Настало, видно, время изменить условия, в которых вам приходится действовать. На днях из Мокрой балки начнут вывозить дрова. Как только станет об этом известно, договоритесь с лесником, что будете руководить погрузкой деревьев. Поддерживайте с нами тесную связь. И помните, Михайло Михайлович, от вашего умения будет зависеть успех операции.

Большая лесная полоса тянулась от Жолквы на северо-запад мимо сел Великомостовского и Каменка-Бугского районов в направлении Сокальщины и соединялась с лесами Волыни. На карте все это пространство казалось зеленой лентой, густо прошитой цветными метками. Мокрая балка, которая занимала несколько километров и образовывала Прибугскую низину, имела вид рыжеватого пятачка, разбитого на квадраты. Полковник Соколюк — начальник областного управления госбезопасности — прикоснулся указкой к одному из них и спросил, обращаясь к Кротенко:

— Вы уверены, что именно тут прячутся бандиты?

— Да, — ответил майор. — Об этом свидетельствует и запах воды, взятой из ручья, впадающего в речку Свинку. Если позволите, я коротко объясню.

И майор Кротенко принялся рассказывать о последней встрече с Дарчиным Волынцем, о том, как тот, выполняя поручение чекистов, выследил все-таки хромого Степана, когда оуновец вез на санях харчи бандитам. Волынцу удалось незаметно пробраться до самых зарослей ельника, где старший лесник сбросил в снег несколько мешков. И диво дивное: Михайло Михайлович не смог их разыскать — куда-то исчезли, словно сквозь землю провалились. На снегу и следа не осталось.

«Наверное, мешки попали сразу в бункер, иначе я их нашел бы», — подумал Волынец. Неподалеку от того места он заметил ручей. Зачерпнул ладонью воды, чтобы напиться, и вылил ее. Она пахла мочой.

Михайло Михайлович вышел на связь и передал информацию майору Шульге, тот доложил обо всем Кротенко, и Дарчин Волынец получил задание: еще раз проверить воду в подозрительном ручье.

На следующий вечер Михайло Михайлович раньше отпустил рабочих, которые грузили дрова на вывоз, и когда Мокрая балка опустела, зашагал в том направлении, куда вели вчерашние следы от саней хромого Степана.

Воды он набрал, плотно закупорил бутылку и привез домой. Принюхался: вода мочой не отдавала. «Неужто вчера показалось?» — заволновался Дарчин Волынец и, не долго думая, подался к своему брату Роману. Тот нюхнул и с усмешкой ответил:

— Пей, Мишка, на здоровье. Вода чистая, как слеза.

Михайло Михайлович совсем огорчился. «Как же так?» — раздумывал, возвращаясь домой. И вдруг громко рассмеялся и выплеснул воду в снег. «Вот дурень! — корил себя лесник. — Конечно, вода протекает через бункер, это факт, но его обитатели должны пользоваться отхожим местом перед сном, а спать ложатся, видно, рано. Просто сегодня я опоздал».

На следующий день Волынец пришел к ручью до рассвета, и проба оказалась удачной.

— Расположение остальных бункеров тоже определено, — продолжал Кротенко.

Он подошел к карте и показал несколько точек.

— Отметьте красным цветом, — попросил начальник управления, протянув майору карандаш.

Участники совещания с интересом слушали рассказ Кротенко, да и сам полковник больше не перебивал его, видно, мысленно оценивал способности своих подчиненных, сметливость и самоотверженность таких помощников, как Дарчин Волынец, который, несмотря на опасность, продолжал выполнять поручения чекистов.

Майор рассказывал образно. Вот Дарчин Волынец выслеживает в лесной чаще хромого Степана, вот Михайло. Михайлович поднимается выше по Мокрой балке и изучает овражки, наполненные мерзлой водой. Они тянутся параллельно в направлении к речке Свинке на расстоянии полутора-двух километров друг от друга. Мороз сковал землю, насыпанную кем-то в те овражки еще с осени. От глаза опытного лесника ничто не скроется. Столько грунта в каждом русле могло набраться разве что после рытья бункеров. Рыли их, очевидно, на берегу, чтобы не носить землю далеко. Ориентируясь по черному осадку в оврагах, Волынец определил, на какой высоте по течению засели бандиты.

— Эти и другие сведения Михайло Михайлович передал нам через связных, — закончил майор Кротенко.

— Ну что ж, собирали по крупинке, а выходит, уже и кашу варить можно, — сделал вывод полковник. — А каковы ваши соображения, товарищи? — обратился он к присутствующим.

— Я за то, чтобы начать операцию, — ответил Кротенко. — Но для этого в районе мало сил.

— Поможет пограничный отряд. Недавно у нас побывал заместитель начальника штаба отряда майор Зубарев. Он участник подобных операций в Прикарпатье. Думаю, и на сей раз не откажет…

Но случилось не так, как задумывалось. Когда план был уже согласован с начальником пограничного отряда, на улице потеплело. Прошумели дожди, растаял снег. В Мокрой балке раскисло, грязь — ни пройти, ни проехать. Операцию пришлось отложить.

Вскоре майор Шульга получил известие от Дарчиного Волынца: «Хромой Степан куда-то исчез. Не появляется ни в селе, ни в лесу. Надо начинать, потому что скоро весна и все поразбегутся».

В тот же день Волынца уведомили, что старшего лесничего задержали и доставили в область. Завтра начнется операция.

Утро выдалось солнечным, погожим. За ночь земля подмерзла, лед сковал речки и озера. Рядом с чекистами и «ястребками», которые высадились из автомашин, шел Дарчин Волынец с автоматом на груди, указывая колонне дорогу.

Лес был окружен пограничниками. У начала Мокрой балки организовали несколько засад.

К бункеру возле ручья подкрадывались осторожно, но найти лаз Волынцу никак не удавалось. Наконец на поляне, где недавно хромой Степан сбрасывал мешки с продуктами, он нащупал замаскированную крышку. Дернул что есть силы за скобу и отскочил в сторону. Люк с грохотом открылся.

— Сдавайтесь! Вы окружены! — крикнул Шульга.

И в тот же момент сбоку, где тоже разыскивали бункер, прозвучали автоматные очереди. Майор Кротенко бросился на выстрелы. Засев за стволами сосен, чекисты вели прицельный огонь по раскрытой пасти бункера, не давая бандитам пустить в ход гранаты.

— Сдавайтесь! — звучали голоса слева и справа. — Оказывать сопротивление бесполезно! Все погибнете!

Опять застрочили автоматы, прозвучали пистолетные выстрелы. В Мокрой балке разгорался бой. Там, где действовали «ястребки», некоторым бандитам удалось выскочить из своих нор, и теперь они отступали в чащобу, беспрерывно поливая своих преследователей огнем из автоматов.

— Выбрасывайте наверх оружие! — снова крикнул Шульга из-за дерева напротив лаза.

И вдруг из люка вылетела граната. Она упала на мерзлый грунт и покатилась в распадок. Землю тряхнул оглушительный взрыв. Вот мелькнула в воздухе вторая граната, но, словно за что-то зацепившись, упала обратно в люк. В бункере глухо жахнуло, и над ним выгнулась земля. Из нескольких отдушин повалил дым.

Пока «ястребки» откапывали лаз и выносили окровавленные трупы, майор Шульга с Дарчиным Волынцем обнаружили на берегу обрыва еще один бункер. Возле открытого люка валялись стреляные гильзы, из отдушин курился дым, торчали клочья обгорелой соломы. Видно, бандитов уже выгнали из укрытия. И все-таки Дмитро Мусиевич предупредил Волынца:

— Не подходите близко. Может, там кто-нибудь остался.

Внутри загремело, заскрипели ступеньки.

— Не стреляйте, это я, — выглянул наружу капитан Швыдченко.

Он бросил на землю охапку трофейных автоматов и, сказав: «Я сейчас…», стал спускаться через лаз на дно бункера.

Через минуту капитан вышел наверх и передал Шульге туго свернутый пакет.

— Это из бандеровского тайника, наверное, почта.

Неожиданно появился Паливода. Секретарь райкома привез подкрепление и уже успел подключиться к операции.

— Ну что? — разгоряченный боем Ермолай Яковлевич указал глазами на пустой бункер.

— «Ястребки» выкурили бандитов, — доложил Швыдченко. — Отстреливаясь, бандеровцы пытались отойти в глубь леса. Четверо ранено, двум удалось присоединиться к другой группе. Против них ведет бой сводный отряд под командованием лейтенанта Епифанова.

— А это что? — Паливода указал рукой на пакет, который никак не умещался в сумке Дмитра Мусиевича.

— Почта бандеровцев, — ответил майор, наконец запихнув пакет в полевую сумку.

Секретарь райкома оглядел разбросанное трофейное оружие и исчез за пригорком, откуда доносились возбужденные голоса.

…Когда капитан Швыдченко подошел к поляне, вражеский пулемет уже смолк. Чекист одним махом преодолел овражек и, оттолкнув убитого бандеровца, завладел станковым пулеметом. Установил его так, чтобы прикрыть огнем шеренгу «ястребков», которые теснили бандитов из зарослей к открытой лощине. Однако сделать это не удалось. Бандиты неожиданным ударом прорвали цепь атакующих и кинулись в лесную чащу. Им преградил дорогу капитан Швыдченко. Град пуль прижал оуновцев к земле.

— Сдавайтесь! — раздался голос лейтенанта Епифанова.

Стрельба утихла. Четверо бандитов, подняв руки, вышли на поляну и под конвоем двинулись к месту сбора.

— Сдавайтесь! — повторил Епифанов тем, кто продолжал лежать.

Поднялись еще несколько оуновцев, и вдруг ударила автоматная очередь. Сраженные пулями националисты повалились на землю — это стреляли их же верховоды. У одного из них еще курился ствол автомата. От неожиданности «ястребки» оторопели. Прежде чем они открыли огонь в ответ, оуновские вожаки сорвались с места и вместе со своими охранниками бросились к лесу. «Ястребки» пустились вдогонку. Завязалась перестрелка. Тем временем другие бойцы получили приказ выйти в тыл бандитам и окружить их.

Капитан Швыдченко, оставив трофейный пулемет, поспешил на помощь «ястребкам». Бандиты отбежали недалеко. Засев за поленницами дров, они открыли автоматный огонь. А когда «ястребки» залегли, оуновцы кинулись в сторону, перемахнули через овражек и исчезли в зарослях.

Смеркалось. В лесу еще звучали выстрелы, доносились взрывы гранат. Потеряв след беглецов, бойцы остановились передохнуть. Минут через десять вернулись разведчики.

— Товарищ капитан, — обратился к Швыдченко русый паренек, — они в овраге прячутся.

— О чем-то советуются, — добавил кареглазый усач, который тоже ходил в разведку.

— Хотят гады дождаться ночи, а тогда ускользнут и снова заползут в норы…

— Не ускользнут, — перебил капитан. — Готовьтесь, ребята, к бою.

Тучи опустились низко, небо потемнело. Повалил густой снег. Сквозь матовую пелену едва просматривались человеческие фигуры. Вокруг царила мертвая тишина…

И вдруг словно гром расколол землю, прогремели взрывы гранат, на кончиках автоматных стволов задрожали огоньки, завизжали пули и осколки.

После короткого и жестокого боя бандитов осталось не больше десяти. Бросив на снегу трупы своих сообщников, атаманы забились под крутой обрыв и там притаились в выбоинах. Сверху огонь их не доставал. Позаботились и об охране: двое головорезов залегли с автоматами тоже в мертвой зоне, за пригорком, и время от времени посылали в «ястребков» свинцовые очереди. Спуститься вниз бойцы не могли.

Пришлось искать другой путь. Метрах в десяти от того места склон оказался пологим. По суглинку вела тропка, похожая на громадные ступени. На дне оврага она исчезла в снеговой пороше. Отряд остановился. Дальше вверх поднималась круча. До выбоин, где залегли бандиты, оставалось метров сто. Туда можно было бы незаметно подкрасться и пустить в ход гранаты, но мешали оуновские охранники в засаде.

Швыдченко приказал бойцам залечь.

— Надо уничтожить тех, что за пригорком, — зашептал капитан. — Разделимся на две группы. Пять человек, — он назвал бойцов и лейтенанта, — будут блокировать охранников, остальные вместе со мной откроют огонь по выбоинам. Мы заставим этих псов сложить оружие. А не захотят сдаться — забросаем гранатами.

Обе группы ударили почти одновременно… Бой длился три-четыре минуты, а казалось, не будет ему конца. Снежная пыль, поднятая взрывами, заслонила выбоины густой пеленой, но оттуда, посвистывая, продолжали лететь пули.

— Кидай правей, — приказал русому пареньку Швыдченко.

Наконец граната угодила в цель. Окрыленный успехом, «ястребок» сорвался и побежал к яме.

— Стой! — крикнул капитан и кинулся на выручку. Он видел, как запыхавшийся паренек остановился, отскочил в сторону и вдруг пошатнулся… Что-то больно толкнуло капитана в грудь…

В едином порыве «ястребки» бросились вперед, и их автоматные очереди стоголосо отозвались в мрачных пещерах.

Капитан Швыдченко был ранен смертельно. Он лежал на дне Мокрой балки рядом с русым «ястребком». Лейтенант Епифанов прикоснулся к руке чекиста, потом поднялся и снял шапку…

Секретарь обкома готовился к совещанию. На столе лежали выдержки из сообщений Совинформбюро. В них рассказывалось о победном ходе войны, об успехах Красной Армии. Другие материалы, полученные из районов, свидетельствовали о быстром восстановлении народного хозяйства области, об укреплении в городах и селах советского строя. Иван Самойлович Грушецкий взглянул на часы и снова склонился над докладом.

Была та ранняя пора, когда рабочий день еще не начался и ничто постороннее не мешало сосредоточиться на главном. Но вот в кабинетной тиши прозвучал телефонный звонок.

— Алло! Я слушаю. Закончили? Успешно? Поздравляю! Жду вас, Максим Петрович, в обкоме. Хорошо, до встречи! — И Иван Самойлович отложил недописанный доклад, нетерпеливо заходил по комнате. Минуты ожидания тянулись медленно.

Полковник Соколюк вошел в кабинет не один. По телефону он предупредил, что прибыл с важными материалами непосредственный участник операции майор Кротенко, которого он намерен привести с собой.

Секретарь обкома залюбовался военной выправкой прибывших, потом, поздоровавшись за руку, по-штатски, пригласил сесть.

— Устали, наверное, этой ночью? — Иван Самойлович сел напротив. — Время не ждет, товарищи, давайте сразу перейдем к делу.

Он с интересом слушал рассказ чекистов, что-то записывал в блокнот, задавал вопросы. Когда полковник вынул из папки захваченную в бункере почту и зачитал несколько писем, адресованных «1221-му», спросил:

— И где же этот бандитский верховод?

— Убили во время боя, — ответил Кротенко.

— И погибли капитан Швыдченко и «ястребок» Григорий… Жаль, храбрые были воины, да бандитская пуля не выбирает. — Иван Самойлович перелистал бумаги, выбрал одно из писем к «1221-му» за подписью Буй-тура и передал его Соколюку. — Не возражаете, если я использую это послание в сегодняшнем докладе?

— Отчего же, пожалуйста, — ответил полковник. — Только еще не во всем удалось разобраться. Вот слушайте:

К 1221!

Обращаюсь к Вам с плохими новостями. В селах района опасно появляться. Кроме «ястребков» там есть люди из райцентра. Имеют оружие. Несу потери. Порой наши гибнут по-глупому. Погиб друг Назар с двумя боевиками. Не раз предостерегал, чтобы не ходил в Жолкву, где знают его, бывшего полицая, как облупленного. Он не послушался. Верный человек сообщил, что Назар и его боевик лежали на околице Жолквы в крови. Кто-то позвал чекистов, и они забрали их.

Обоих убили не «ястребки» и не органы. Сделал это кто-то из местных, а может, другой боевик, который неизвестно куда девался. Теперь и такое случается.

Имеет большие потери и мой сосед «В». Даже не верится, что это работа «ястребков»! С ними были только два оперативника и один участковый уполномоченный милиции. Говорят, в операции принимали участие и те, кто явился с повинной.

Возвращаюсь к тому, что говорил Вам: нужно смелей идти на ликвидацию ненадежных. Смерть каждому, кто вызывает хоть малейшее подозрение! Не жалейте и тех, кто ничего не сделал для организации!

Жду весны. Может, в лесу будет спокойнее.

Буй-тур.

Стоянка. Январь 1945 г.

— Пока что неизвестно, — продолжал полковник, — кто убил Назара. Как видно из письма, Буй-тур тоже не знает. Отпадает и другой боевик Назара, Униат, — недавно его нашли мертвым в амбаре у одного крестьянина. Видно, забрался туда раненый и умер. Но надеюсь, рано или поздно тайна раскроется.

— Да, да, разберитесь во всем. Это очень интересный случай. Он свидетельствует не только о дальнейшем разложении в среде националистов, но и о ненависти местного населения к бандам УПА. Видите, до чего дошло: оуновцев убивают, как бешеных собак. Я обязательно расскажу об этом на совещании. А может, и вы выступите, Максим Петрович?

Полковник Соколюк кивнул.

— Вот и хорошо, — улыбаясь, одобрил секретарь обкома, — заодно расскажете про операцию в Мокрой балке. — Иван Самойлович возбужденно зашагал по кабинету.

— Работы — непочатый край. Предпринимаются меры, которые вас, безусловно, заинтересуют. Жизнь подсказывает, что настало время пересмотреть кадры лесничества. Вместо таких, как хромой Степан, придут честные люди, ну, хотя бы Дарчин Волынец и его брат Роман…

Секретарь обкома говорил увлеченно, горячо, прикидывал задачи лесного хозяйства края. И не верилось, что там, далеко на западе, стонет земля от взрывов и что еще впереди заветный День Победы над фашизмом.

— Люди верят в конец войны, а тут кучка выродков убивает, поджигает. Я вчера был на собрании интеллигенции города, и мне прислали несколько записок, гляньте-ка.

Соколюк прочитал вслух:

— «Почему вы в выступлении называете националистов немецко-украинскими, да еще буржуазными?»; «Неужели все, кто находится в карпатских лесах, — бандиты, душегубы, убивают или вешают своих же? Ведь есть и такие, кто просто скрывается, может, им нужно помочь?»

Максим Петрович протянул записки секретарю обкома.

— Я, конечно, на вопросы ответил, — продолжал Иван Самойлович, — но был обеспокоен тем, что, видимо, не все знают о призыве правительства и партии являться с повинной. Что же говорить о людях, живущих в селах, Карпатах, если здесь, во Львове, не все знают об этом призыве?

— А как реагировали на ваш ответ по первому вопросу? — спросил Соколюк.

— Вы знаете, хорошо! С интересом слушали рассказ о, казалось бы, общеизвестных вещах. Я говорил о том, что национализм — идеология буржуазии, что он всегда отражает интересы буржуазии и ничего общего не имеет с интересами трудящихся. Напомнил и о том, что после Октябрьской революции на Украине были правительства во главе с националистами Грушевским и Петлюрой[12]. Советские люди до сих пор помнят те контрреволюционные правительства, помнят, как вешали, убивали рабочих, крестьян, интеллигентов, которые выступали, как и русский народ, за власть рабочих и крестьян. И хотя эти контрреволюционные правительства вошли в сговор с белогвардейскими генералами, Антантой, им это не помогло. Победили рабочие и крестьяне. Остановился и на первом вопросе — почему мы называем националистов немецко-украинскими. Во-первых, говорил я, их так называет народ. Народ видел, как националисты шли в обозе фашистских оккупантов, как националисты помогали фашистам устанавливать «новый» гитлеровский порядок. Сколько они убили, повесили советских людей — об этом можно и не рассказывать: многие из присутствовавших были свидетелями расстрела националистами ученых во Львове. А кто их вооружил? Фашистская Германия. Так что народ правильно называет их немецко-украинскими националистами… Думаю я, Максим Петрович, что нам следует принять дополнительные меры по разъяснению воззвания правительства о явке с повинной, особенно в селах. Хочу поехать по районам да взять с собой двух-трех представителей интеллигенции, пусть посмотрят, что творят националисты.

— Мы вам поможем. Доказательств больше, чем нужно. Можно поехать в Перемышляны. Там сын, бандит ОУН, убил мать за то, что она подала заявление в колхоз. Зарубил топором.

— Страшный случай, мне о нем говорили. Я поеду именно в Перемышляны: оттуда родом ученый, который подходил ко мне после собрания и, разводя руками, удивлялся: «Неужели националисты дошли до такого?..»

В Перемышляны Иван Самойлович поехал с профессором Возняком. Побывали в селах, встречались с людьми. Профессор расспрашивал, кто ушел в банду, кого убили националисты, за что убили. Люди отвечали на вопросы, но не могли ответить на один: за что убили. Лишь дедок в одном селе сказал:

— Разве они говорят? На то они и бандиты. Нашего попа убили за то, что он похоронил казненного председателя сельского Совета и его жену. Да что тут говорить!

В Перемышлянах профессору показали оуновца, его земляка.

— Я же знал твоего отца, порядочного человека! Как он мог позволить тебе пойти в банду, убивать людей? — спросил Возняк.

Бандит молчал, переводя взгляд с профессора на чекиста.

— А если бы я приехал в родное село, так и меня повесили бы или расстреляли? — продолжал профессор.

Бандит словно выстрелил взглядом в профессора, потом глянул на секретаря обкома:

— А какая разница между вами, профессор, и этим советским, который привез вас для разговора со мной?

— Значит, убили бы? — допытывался Возняк.

— Я уже сказал, — ответил бандит.

— Скажи тогда, за что убили учительницу и ее ребенка? Она же тебя учила!

— Она тащила детей в пионеры, вот и весь сказ.

Возняк стоял несколько минут, словно не видя бандита; перед его глазами была страшная могила, а в ней — замученные, повешенные, зарубленные топорами…

— Поедемте, — едва выговорил профессор.

Они уже подъезжали к Львову, когда Возняк сказал:

— И хорошо, что я поехал с вами, и плохо. Я многое понял, и это хорошо, но не смогу заснуть, и не только этой ночью…

ПОД БЕРЛИНОМ

Весна сорок пятого обещала многое. Советские войска неудержимо приближались к Берлину. 24 апреля армии В. И. Чуйкова и М. Е. Катукова 1-го Белорусского фронта и П. С. Рыбалко и А. А. Лучинского 1-го Украинского фронта соединились в Бонсдорфе и рассекли вражескую группировку, которая обороняла столицу рейха, на две части. Свыше двухсот тысяч гитлеровских солдат и офицеров оказались отрезанными от Берлина. А на следующий день, 25 апреля, советские войска замкнули кольцо окружения западнее столицы гитлеровской Германии.

Казалось бы, бонзы третьего рейха должны были понять: оказывать сопротивление бессмысленно. Это приведет только к лишним жертвам и разрушениям. Но Гитлер объявил, что остается в Берлине, и потребовал оборонять его до последнего солдата. Пускай погибнет весь немецкий народ, твердил бесноватый фюрер, потому что он не достоин своего вождя, если не может его защитить. 23 апреля в Любеке состоялась встреча председателя шведского Красного Креста графа Ф. Бернадотта с Гиммлером, который признал, что фюрер — это «политический мертвец», и просил передать шведскому правительству свое пожелание договориться с генералом Эйзенхауэром о капитуляции гитлеровцев по всему Западному фронту. Правительства США и Англии уведомили Советское правительство о предложениях Гиммлера и своем отказе вести с ним сепаратные переговоры. 26 апреля Председатель Совета Министров СССР И. В. Сталин направил им идентичные послания:

«Получил Ваше послание от 26 апреля. Благодарю Вас за Ваше сообщение о намерении Гиммлера капитулировать на Западном фронте. Считаю Ваш предполагаемый ответ Гиммлеру в духе безоговорочной капитуляции на всех фронтах, в том числе и на советском фронте, совершенно правильным. Прошу Вас действовать в духе Вашего предложения, а мы, русские, обязуемся продолжать свои атаки против немцев».

В наступающих войсках царил подъем. Советские солдаты рвались вперед, чтобы приблизить День Победы. Даже раненые отказывались покидать передовую — каждый стремился быть там, где завершалась последняя битва войны.

Такой была обстановка на подступах к столице «тысячелетней империи» в конце апреля 1945 года.

…Гвардейцы форсированным маршем продвигались вперед. Во время короткой передышки между боями к начальнику отдела контрразведки танкового корпуса подполковнику Ченчевичу пришел солдат и рассказал, что вместе с тремя другими оуновцами он проник в ряды Красной Армии по приказу националистического подполья, которое действует в западных областях Украины. Они связные и переносят почту за границу. Все документы у старшего группы. Но пусть подполковник не сомневается: материалы обязательно попадут в руки советской контрразведки. Собственно, поэтому он и пришел…

Взревели моторы танков, то тут, то там зазвучали команды, бойцы торопились к машинам. Теперь было не до разговоров. Ченчевич отпустил солдата и, приказав чекистам установить за ним и за остальными оуновцами наблюдение, сразу же сообщил о необычном событии по инстанциям. А еще через несколько минут танковая бригада ушла в направлении Цоссена.

…Той ночью начальник отдела контрразведки армии полковник Тарасюк не мог заснуть. Из головы не выходило сообщение о четырех националистах.

Полученная информация свидетельствовала: в руки контрразведки попала нить, один конец которой идет от так называемого центрального провода ОУН, оставленного фашистами в Галиции для руководства подрывной деятельностью националистических банд. Куда же тянется другой ее конец? Это надо выяснить. «Вражеские агенты все в одной бригаде, — раздумывал Тарасюк. — Это хорошо, за ними легче следить. Но, кажется, Ченчевич собирается их задержать». Полковник заволновался: не будут ли такие меры преждевременными? А если они ни в чем не признаются?

Вспомнился один случай. Побывавший в переделках сержант рассказывал на привале солдатам-новобранцам:

— Как-то перед боем пришли к нам немецкие солдаты в плен сдаваться. Прихватили с собой эсэсовца. Майор позвал переводчика, учинил допрос, а фашист — ни слова. «Мы, — говорит, — тоже были под Москвой. Так что не радуйтесь, неизвестно, чем все кончится». Понимал небось зверюга, что за кровавые преступления на нашей земле пощады ему не будет…

Так могут повести себя и националисты — разве что кроме солдата, который пришел с повинной, — будут молчать. А тот — рядовой оуновец. На какую информацию от него можно надеяться? Нет, надо немедленно ехать к Ченчевичу…

Полковник приказал установить место пребывания танкового корпуса. Через час ему доложили, что корпус на марше. Поездку пришлось отложить до утра.

Медленно уходила ночь. Мысли об оуновцах не давали покоя. Память возвращала Виктора Владимировича в прошлое, когда ему уже доводилось иметь дело с националистами. В те предвоенные годы по заданию абвера они усилили шпионско-диверсионную деятельность против СССР.

Осенью 1940-го органы государственной безопасности перехватили эмиссара центрального провода ОУН. У него нашли указание организациям националистов, в котором, кроме всего прочего, говорилось:

«В будущей войне немцев против Советов националисты должны рассматривать немцев не только как своих освободителей, а главное, как сообщников. Поэтому от всех организаций и их членов требуется ведение активной подрывной работы еще до начала боевых действий, чтобы на деле доказать Германии, на что способны ее союзники по борьбе с большевиками».

Изуверства оуновцев по отношению к населению Советской Украины были составным элементом их «программы», заранее предусмотренной гитлеровцами. Перед нападением фашистской Германии на СССР абвер забросил диверсионные группы именно на базы националистов. В ряде сел они жестоко расправились с мирными жителями.

С началом боевых действий шайки оуновцев развернули подрывную работу в тылу Красной Армии — шпионили, проводили диверсии, пытались сорвать эвакуацию людей и материальных ценностей. Переодетые в военную форму бандиты нападали на отдельные советские части, обстреливали их с чердаков, с заранее укрепленных огневых позиций. А сколько преступлений совершили печально известные бандеровские части «Роланд» и «Нахтигаль», которые под фашистскими знаменами перешли границу СССР в составе оккупационных войск!

Из отдельных фактов вырисовывалась страшная картина: сотни, тысячи расстрелянных, повешенных, зверски замученных граждан на Львовщине, Тернопольщине, Станиславщине[13]… И это только в первые месяцы войны.

Оуновцы продолжали делать все, чтобы доказать свою преданность «новому порядку». Думалось, что после освобождения советской земли от немецко-фашистских захватчиков эти банды исчезнут, как снег по весне. Даже партнеры Гитлера по войне, почуяв неминуемый крах «тысячелетней империи», разбежались, словно крысы. Но националисты не сложили оружия. Они и дальше вершили свое черное дело.

«На что надеются оуновцы теперь, когда их хозяевам-фашистам вот-вот придет конец? — раздумывал Тарасюк той ночью. — Может, нашли нового хозяина? Во всяком случае, группа несет почту за границу. Интересно, куда, к кому именно привела бы контрразведку ниточка связи, если бы удалось за нее ухватиться?»

Полковник разыскал Ченчевича только после полудня.

— Горячие дни у нас, — поздоровавшись с Тарасюком, сказал подполковник, — а тут еще и националисты…

— Расскажите подробнее, как обнаружилась эта группа оуновцев, — попросил Виктор Владимирович Ченчевича, когда они расположились для беседы в штабной землянке.

— Тот, что пришел с повинной, сознался: осенью вместе с тремя другими националистами ему удалось проникнуть в Красную Армию через полевой военкомат. Сначала их направили в запасной полк, а уже оттуда — к нам. Дальше было так. Один из батальонов, выполняя задание комбрига, разгромил в лесу фашистский отряд, который шел на соединение с группой корпуса СС. В плен попало много вражеских солдат и офицеров. Хлопцы привели даже немецкого генерала. За успешные действия среди других солдат наградили и рядового Москву. Он получил солдатский орден Славы III степени…

— Простите, — прервал полковник, — при чем тут Москва?

— Это фамилия того националиста, который пришел с повинной…

— Вот как!

— Да это еще не все, Виктор Владимирович, — продолжал Ченчевич. — Он рассказывает, что выполнял функции связного у членов центрального провода, много видел такого, что привело его к полному разочарованию. А тут такой случай — получает солдатский боевой орден! Вот и толчок прийти с повинной.

— А что, все может быть, — сказал полковник. — Правда, бывает и так, что хочет прикинуться жертвой обмана. Наше дело разобраться. Жаль только, времени мало, а дел много. Начнем с того, что сообщим об этой группе чекистам Украины. Видимо, там ее знают. Пока с Украины придет весточка, мы здесь попытаемся разобраться, что к чему.

— Если не возражаете, Виктор Владимирович, я вызову Москву на беседу.

— Хорошо, но сделайте так, чтобы об этом не узнали другие члены их группы.

Минут через сорок в землянку ввели солдата с орденом и гвардейским знаком на груди. Тех, кто сопровождал прибывшего, сразу отпустили, и начальник контрразведки корпуса обратился к полковнику:

— Это и есть рядовой Москва.

— Вот вы какой, — сказал Тарасюк. — Когда о вас рассказывал полковник, мне почему-то казалось, что вы старше годами.

Юноша улыбнулся, но неспокойный взгляд больших карих глаз выдавал его волнение.

— Проходите, садитесь, — добавил Виктор Владимирович и показал на стул. — По правде говоря, необычная у вас фамилия — Москва! Не слышал такой, хотя работал в ваших краях.

Солдат смутился.

— Почему? В Жолковском[14] районе фамилия Москва, Москаль довольно часто попадается.

— Вы оттуда родом?

— Нет, я с Рогатинщины.

— Так, может, вы и не Москва?

— Не Москва. На это имя мне выдали документы в организации, когда я должен был идти в полевой военкомат.

— Так, так. Награду заслужили вы, а орденскую книжку выписали на другого человека. А ваша настоящая фамилия?

— Мамчур. Мамчур Микола Богданович.

— Кто возглавляет группу?

— Наш старший — Грицай.

— Это настоящая фамилия?

— Нет, он такой же Грицай, как я Москва. Грицаем назвал себя в полевом военкомате. Его кличка — Чернота.

— Что вы можете сказать о нем?

— Сын униатского священника. До войны работал адвокатом, во время оккупации — следователем в полиции, там же стал комендантом, позже — командиром одной из рот в дивизии СС «Галиция». Грицая хорошо знает Горлорез, они из одного села.

— А что это за птица?

— Горлорез — член нашей группы. Он то ли с Коломыйщины, то ли с Калущины, скорее с Калущины… В полевом военкомате назвал себя Романчуком. Как его настоящая фамилия, не знаю..

— Он давно в банде? — спросил Ченчевич.

— Говорил, что в 1939—1940 годах в Кракове закончил какую-то школу, вроде полицейскую, а уже перед войной его забросили на Украину.

— Кто забросил? — перебил Тарасюк.

— Немцы. Думаю, что абвер.

— А если точнее? — спросил Ченчевич.

— Я знаю, что забросили немцы, а кто именно, он мне не говорил, а спрашивать…

— Это верно, — согласился Тарасюк. — Но, может быть, Горлорез что-то рассказывал о себе?

— Он не из болтливых. Твердо придерживается заповеди ОУН: «Говори о деле и о себе не с тем, кому доверяешь, а с тем, с кем положено».

— А кто четвертый член группы?

— Сокира. В военкомате назвал себя Дьячуком. В подполье попал случайно. С его слов знаю, что две зимы ходил в школу, а в войну и во время оккупации работал лесорубом в Карпатах. В конце 1942 или в начале 1943 года, когда стали загонять молодежь в дивизию СС «Галиция» и в полицию, а при отказе угонять в Германию, Сокира прятался. Тогда его и подобрали националисты. Все время он был боевиком. Других поручений не имел.

— Почему вам приказали пробираться на запад в рядах Красной Армии? Неужели не было более безопасного пути?

— Несколько таких групп, как наша, погибли в столкновениях с советскими пограничниками. Поэтому штаб УПА решил не рисковать. Нас предупредили, что на фронт мы попадем не сразу, возможно, сначала направят в запасной полк. Так и получилось. В запасном полку мы заявили, что военную подготовку прошли до тридцать девятого года, умеем пользоваться оружием. Уже тут, в танковой бригаде, Чернота советовал мне и Сокире пойти в писари.

— Зачем?

— Считал, что это ближе всего к шифровальной работе. Говорил, если бы мы пришли к американцам или к англичанам с хорошими материалами о Краской Армии, нас приняли бы, как нужных людей, что от того, с чем мы придем, зависит наше будущее. Я отказался стать писарем, сославшись на то, что не знаю русского языка.

— Почему же вы не прислушались к советам Черноты? — спросил Тарасюк.

— Информация о Красной Армии мне была ни к чему. Я уже тогда твердо решил порвать с националистами. И все же, поверьте, нелегко решиться пойти в контрразведку. Я поставил на карту не только свою жизнь, но и жизнь моих родных: если в подполье дознаются, что я выдал группу, им — конец. Всех уничтожат эсбисты.

— Успокойтесь, — сказал Тарасюк. — Мы позаботимся, чтобы этого не случилось. Тут многое зависит от вас. Во время встреч с членами группы вы должны вести себя очень осторожно. Особенно остерегайтесь Черноты. Видно, он человек действительно хитрый. Но и вы, как член ОУН, имеете некоторый опыт…

Полковник взглянул в глаза Мамчуру:

— Скажите откровенно, чем вы занимались в организации?

— Работал референтом по пропаганде: писал листовки, следил, как ведется пропагандистская работа среди населения. Почти два года был в группе связи центрального провода ОУН с краевыми проводами, потом в референтуре связи самого Романа Шухевича. Я поддерживал связи с краевыми проводами «Подолье» и «Карпаты».

— Вот видите, в ОУН вам везло на посты, — шутливо заметил Ченчевич. — Больше даже, чем бывшему командиру роты дивизии СС «Галиция» Черноте. Почему же тогда старшим группы назначили его, а не вас?

— Я должен был получить другое задание. А что касается, как вы говорите, постов, так они у нас одинаковые. Характеризуя Черноту, я забыл сказать, что он был референтом СБ окружного провода ОУН, а позже его, как и меня, Шухевич взял в референтуру связи.

— Все ясно. Теперь о задании, которое вы должны были получить еще до выхода в составе группы, — напомнил полковник. — В чем оно заключалось?

— Я уже выполнял подобные поручения Шухевича: со Львовщины ходил на Тернопольщину на связь с членом центрального провода по кличке Петро. Последний раз, когда я вернулся от Петра из Шумских лесов в Щирецкий район[15] и отдал почту Шухевичу, тот просмотрел ее и начал укорять меня за то, что последнее время не находит сведений о положении в тылу Красной Армии. Это меня удивило. Во-первых, немцы были уже далеко, и советские части сражались за Вислой, а во-вторых, я мог передать только разведданные, полученные от Петра. Тогда Шухевич приказал мне снова пойти к Петру. Это и было моим заданием.

— Говорил вам Шухевич, зачем ему такая информация? — спросил Миколу Тарасюк.

— Нет, не говорил.

— И вы не поинтересовались?

— Пытался, но чрезмерное любопытство… Вы знаете, что делают с теми, чье поведение вызвало хотя бы самое малое подозрение? Таких людей подполье ликвидирует. Я был в близких отношениях с Шухевичем и с Петром. Они относились ко мне доброжелательно. И когда я как-то спросил Петра: «Зачем собираем информацию военного характера?» Петра как шилом кто ткнул. Он вскочил на ноги, схватил меня за подбородок и процедил сквозь зубы: «А тебе надо знать? Твое дело, собака, — выполнять приказ. Ты боец организации, и не больше. Хорошо, что я тебе верю, иначе…» Он не договорил, но и без того все было ясно.

— Вам известно, кому передавали националисты такую информацию?

— Да, эти данные требовали немцы. В начале марта 1944 года, когда я принадлежал еще к охране Шухевича, я получил приказ подобрать двух парней, которые умеют держать язык за зубами. Намечалось какое-то важное дело. Через день я показал Шухевичу этих ребят. Он их хорошо знал. Долго разглагольствовал о значении конспирации и о том, что доверенное нам тайное дело должно умереть с нами, о нем никто не должен узнать. Шухевич объяснил, что по поручению центрального провода ОУН мы с ним поедем в Тернополь. Если там кто-нибудь поинтересуется, с кем мы прибыли и не Шухевич ли это, мы должны ответить, что Шухевич во Львове, а мы приехали с незнакомым человеком. Даже под страхом смерти должны были сохранить в тайне приезд Шухевича и то задание, которое собирались выполнить. Но случилось так, что Шухевич поехать не смог, и мы отправились с Иваном Гриньохом. К инструкции Шухевича, которая и дальше оставалась в силе, добавился новый штрих: Гриньох для нас — «друг Герасимовского». Ни члены центрального провода ОУН, ни другие члены руководства не должны были от нас узнать о поручении Гриньоха и вообще о его поездке. В Тернополе нас встречал незнакомый человек в штатском. Минут через пять-шесть мы подошли к дому. У входа стоял немецкий солдат. Незнакомец приказал нам ждать и, пропустив вперед Гриньоха, вошел в здание. Через несколько минут он снова появился и велел нам стать на противоположной стороне улицы. Вскоре подъехал легковой автомобиль. Из него вышел мужчина в немецкой форме, кажется, в генеральской. Приезжего встретил еще один военный, который сразу же выскочил из подъезда. Они вошли внутрь. Тот, в штатском, что привел нас с вокзала, долго не задержался. Он сел в машину и уехал. Гриньох находился в доме часов шесть. Вышел уже за полночь. Спросил, не вертелся ли поблизости кто-нибудь из знакомых. Мы ответили, что никого не видели. «Тогда поехали во Львов», — сказал Гриньох, и мы пошли на вокзал. У него уже были билеты на поезд. Дней через десять в этом же составе мы отправились в город Снятин Станиславской области. Чем занимался там Гриньох, не знаю. Но вскоре во Львове он встретился с человеком, которого мы уже видели в Тернополе, когда он выходил из легкового автомобиля. На этот раз он был в штатской одежде, а не в генеральском мундире. Сопровождал его тот, что прибыл за нами на тернопольский вокзал.

— Где именно во Львове состоялась эта встреча Гриньоха?

— На улице Войтовского, 8. Это было 23 марта 1944 года, как раз в день моего рождения.

— Что дальше?

— Вскоре Гриньох встретился снова с этим человеком, но уже на другой квартире. В конце марта Гриньох получил какое-то важное задание. Когда мы собрались сопровождать его, он сказал, что пойдет один. Я понял: Гриньох не хотел, чтобы мы знали, с кем и где состоится очередная встреча. В апреле на Золочевщине — Львовская область — Шухевич собрал членов центрального провода ОУН на совещание. Среди нескольких референтов связи был там и я. Шухевич сообщил, что по инициативе центрального провода состоялось несколько встреч представителя ОУН с немцами и все, что просил этот представитель, немцы обещали выполнить. Шухевич тогда сказал: «За это мы должны не только благодарить, но и делать все возможное, чтобы немцы нашими действиями были довольны. Главное — усилить борьбу против советских партизан, парашютистов и разведчиков». Руководители ОУН — УПА получили указания устанавливать контакты с немцами и помогать их войскам сдерживать натиск Красной Армии. Шухевич, кроме того, уведомил, что отряды УПА будут получать от них оружие.

Резко зазвонил телефон. Ченчевич снял трубку.

— Алло! Да, да, передаю… — сказал начальник контрразведки корпуса и обратился к полковнику: — Это вас, Виктор Владимирович.

После телефонного разговора начальник отдела контрразведки армии попрощался с Ченчевичем и Мамчуром.

В тот же вечер Микола проведал Черноту, а на следующий день рассказал Тарасюку и Ченчевичу об этой встрече.

…Чернота встретил Мамчура неприязненно. Буркнул что-то в ответ вместо приветствия и потащил за собой в старый запущенный сад.

Еще утром там гремел бой. От двухэтажного строения на околице села остались только груды битого кирпича и закопченная стена, что чернела пустыми проемами окон. Дальше темнели заросли колючего кустарника. Чернота неожиданно начал жаловаться на своих подчиненных:

— Дураки! Шныряют между солдатами, как крысы. Вдруг какого земляка встретят? Вот дел-то будет!

Он понизил голос до шепота, стал уговаривать Мамчура, чтобы тот держался подальше от чекистов и комиссаров, которые мерещились Черноте на каждом шагу.

Вечер был теплый, погожий, только из перелеска тянуло прохладой. Где-то неподалеку звучали песни.

— Слышишь? Холера ясна, наши поют! — воскликнул Чернота и схватил Миколу за рукав: — Пойдем поближе…

В толпе были солдаты и офицеры, кое-кто с орденами и медалями на груди, с нашивками, которые говорили о ранениях.

Чернота пробился в самую гущу и стал подпевать.

— А ты чего молчишь? — спросил он какого-то солдата, который понуро стоял рядом. — А ну, давай нашу! Что носом крутишь? Не хочешь? Так я научу… — и Чернота схватил бойца за плечо.

— Иди ты! — отмахнулся тот. — И без тебя тошно. Пока мы тут песни поем, вшивые бандеровцы наших отцов-матерей убивают…

Чернота отскочил как ужаленный, испуганно оглянулся.

— А ну, цыц! — прохрипел и сплюнул себе под ноги. — Нашел место… Люди поют, а он, глянь, митингует…

На слова Черноты никто не обратил внимания. Бойца обступили, стали расспрашивать, что случилось.

— Расстреливают, вешают невинных людей. Письмо из дому получил. Сестра пишет, в нашем селе националисты убили человек двадцать. Мы вот поем. Что нам? А как дома? Живы ли еще наши?..

— А ты откуда родом? — спросил кто-то солдата.

— Из села Здовбыца Здолбуновского района Ровенской области.

Чернота подтолкнул Мамчура, и когда они отошли в сторону, злобно прошипел:

— Видал агитатора? Знает, гнида, где распинаться. Резать их, душить, вешать! Ты слыхал, как он сказал «вшивые бандеровцы»? Нет, сестра ему так не напишет! Это уж тут, под влиянием комиссаров. Всех их под коготь, чтобы некому было писать, жаловаться…

— Погоди, — перебил Мамчур. — Ты что, не видел вшивых? Так мы же с тобой вшей кормили, может, забыл?

— Замолчи, слышишь! Или я сейчас такого натворю… — Чернота кипел от злобы. — Меня не переубедишь. Запомни лучше этого типа: Полотнюк, село Здовбыца. Запомни!

— А может, он такой Полотнюк, как я Москва!

— Ничего, там разберутся. Главное, запомни: Полотнюк, Здовбыца…

— …Черноту я хорошо знаю, — сказал Мамчур в конце рассказа. — Кровожадный зверь. Еще в подполье похвалялся своей жестокостью. «Кому я не верю, — говорил, — тому не жить».

— Как же вы, Микола, очутились среди таких зверей? — с укором в голосе спросил полковник.

— Видите, в ОУН меня втянули еще в школе, когда я не очень-то разбирался в политике. К тому же это было время разгула в Галиции пилсудчиков. Нас «воспитывали идейно»: много говорили про самостийную Украину, про борьбу за долю народа. В 1939 году, когда началась вторая мировая война, а через какое-то время западноукраинские земли воссоединились с Советской Украиной, наша организация, как мне казалось, сама по себе развалилась. И только перед самой Великой Отечественной я понял, что ошибался — националисты стали действовать. В числе других объявился и Михайло Ильчишин, тот чертов учитель, который втянул меня в организацию…

Мамчур опустил голову, задумался.

…Это случилось в конце апреля 1941 года. Однажды вечером Микола задержался в сельсовете — помогал оформлять клуб к первомайским праздникам. Возвращался домой поздно. Открыл калитку, шагнул во двор…

— Погоди, Микола! — услышал из темноты.

Зашелестели ветки сирени, и из-за кустов вышел Ильчишин.

— Что, не ждал? Ну тащи меня в НКВД: ты же студент. А может, и комсомолец? — Ильчишин помолчал, потом договорил: — Видно, плохо я учил молодежь, раз теперь не знаю, кому довериться.

Улыбнулся, похлопал Миколу по плечу:

— Я пошутил. Если б не верил в тебя, так не пришел бы или из-за этой сирени послал бы пулю тебе в затылок.

Он поиграл новеньким парабеллумом и спрятал его за пояс…

— Чего же хотел от вас Ильчишин? — спросил Тарасюк.

— Ему были нужны списки актива нашего села, списки коммунистов, комсомольцев, депутатов. Кроме того, он поручил мне собирать сведения о военных частях во Львове, Станиславе, разузнавать обо всем, что может интересовать ОУН. Ильчишин рассказал о положении организации националистов за границей. К тому времени ОУН раскололась на бандеровцев и мельниковцев[16]. Он твердил, что для националистов вот-вот наступит самый ответственный момент в борьбе за самостийную Украину. Требовал от меня сведений о студентах, интересовался, много ли людей в городах и селах ждут войны, расспрашивал о молодежи нашего села, убеждал, что скоро придет время проверить способности каждого участника организации. Ильчишин уверял, что только с помощью Германии Украина может стать самостийной.

— Вы выполняли задания Ильчишина?

— Да, я рассказывал все, что знал. Несколько раз мы встречались, особенно в первые дни оккупации. Ильчишин прибыл вместе с немцами. Он возглавил рогатинский окружной провод ОУН. В знак благодарности «за верность делу в трудные времена» взял меня в референтуру пропаганды окружного провода.

— Кто еще приехал с Ильчишиным в фашистском обозе?

— Я был знаком только с членом центрального провода ОУН по кличке Полтава. Тот тоже вертелся на Станиславщине. С ним встречался по поручению Ильчишина.

— Чем занимался Полтава?

— Разводил агитацию. Он выступил и на совещании окружного провода ОУН. Рассказал про задания организации на первое время, требовал содействовать созданию в каждом селе полиции, подбирать кадры на руководящие посты, и особенно старост, следователей, а учителей родом с Приднепровья советовал компрометировать, чтобы их лишили права воспитывать детей.

— Как Полтава относился к оккупантам? — поинтересовался Ченчевич.

— Абсолютно лояльно. Он призывал уважать не только силу немцев, а и самую суть фашизма, гордиться тем, что ОУН впитала в себя лучшие черты немецкого национал-социализма и итальянского фашизма. Он говорил, что на наших землях немцам нужна поддержка и они эту поддержку ждут от националистов, ждут активных действий в борьбе против тех, кому не по нраву «новый порядок», — а таких еще много. Главное, говорил он, показать на деле свои способности, выявлять и уничтожать все, что может работать на большевиков. В том совещании принимали участие Ильчишин и какой-то немецкий офицер, который редко пользовался услугами переводчика, — он, видно, знал украинский язык.

— Вы немного забежали вперед, — перебил полковник Мамчура. — Давайте вернемся к тому, как вас привлекли в ОУН. Вы выразились так: «В организацию меня втянули еще в школе». Объясните точней, что значит «втянули»? Записали, не спрашивая согласия?

— Вы, товарищ полковник, работали в Галиции, и, наверное, вам приходилось слышать про ополячивание украинского населения. Этому способствовали проповеди в католических костелах, униатских церквах, воспитание в школах. На каждом шагу украинцам твердили, что они не люди, а быдло. Мы не имели права ни на образование, ни на приличную работу. Об этом с возмущением говорилось дома, на улице — повсюду. Протест населения против тяжкого гнета националисты использовали в своих целях. Прикрываясь лозунгом «великой украинской национальной революции», они втягивали молодежь в свои организации.

— И вы поверили оуновцам, что они «борцы за высокие идеи»? — спросил Тарасюк.

— Тогда, товарищ полковник, мне было шестнадцать лет…

Виктор Владимирович с сочувствием посмотрел на Мамчура. Да, национальный и социальный гнет делали свое. Нажива и произвол не знали границ, сотни, тысячи обездоленных галичан без средств к существованию искали работу. Чем же занимались в те тяжелые времена националистические вожаки — верные последователи фашистского фюрера? Восхваляли Гитлера и Муссолини, проповедовали фашизм, укрепляли связи с национал-социалистами. Субсидии и гонорары, полученные из Берлина для «организационной деятельности», — явное свидетельство каиновой работы… Наверное, обо всем этом и не догадывался Мамчур.

— Кстати, какое у вас образование? — спросил Миколу Тарасюк.

— Закончил среднюю школу, потом — неполный курс политехнического института… Но когда я попал под влияние Ильчишина, я еще не мог понять, куда клонят националисты.

— Вам приходилось слышать про деятельность коммунистов? Как раз тогда, в начале тридцатых годов, Коммунистическая партия Западной Украины возглавила борьбу за единый пролетарский фронт. Члены КПЗУ многое сделали для повышения политической сознательности рабочего класса. Они популяризировали успехи Советского Союза, распространяли коммунистическую прессу. Об этом вы знали?

— О том, что коммунисты вскрывали связь оуновских заправил с фашистами, с польскими и украинскими панами, мы, рядовые члены организации, находясь под постоянным контролем зверхников, узнали позднее. Осенью 1939 года, после освобождения западноукраинских земель Красной Армией, все переменилось. Советская власть дала нам то, о чем можно было только мечтать: землю, работу, а способным молодым людям — путевки в высшие учебные заведения. Каждый мог свободно говорить на родном языке… По соседству с нами жила бедняцкая семья. С давних пор я дружил с их сыном Ярославом, которого учитель тоже втянул в организацию. Так вот, сразу после воссоединения они получили землю, лошадь, плуг. От счастья плакали…

Сам того не замечая, Мамчур увлекся рассказом. Видно, этому способствовала не только атмосфера доверия, которая уже начала устанавливаться между Миколой и контрразведчиками.

Той памятной осенью 1939 года Мамчур, конечно, не знал, до чего вскоре дойдут националисты. Не знал он и о том, что уже на протяжении нескольких лет на средства фашистских «меценатов» из бюро ПУН[17] в Берлине, на Мекленбургштрассе, 73, действуют шпионско-диверсионные подразделы: референтура разведки и референтура террора. Позже ему стало известно, что «боевые группы» ОУН по указаниям гитлеровской верхушки занимаются грязными делишками.

— Что вы имеете в виду под «грязными делишками»? — спросил Ченчевич.

— Когда началась война, мне стало известно, что немцы создали из оуновцев группы террористов, диверсантов для проведения враждебных акций на территории Советского Союза, батальон «Нахтигаль», который вместе с гитлеровцами вошел во Львов и учинил расправу над учеными. Они же охраняли и лагеря смерти… Уже тогда нас, рядовых националистов, удивляло, что наши главари, которые так много разглагольствовали про освобождение из-под гнета панской Польши, в 1939 году сбежали за границу или перешли на нелегальное положение.

Микола умолк. Он словно онемел, и как во сне виделись ему огни пожарищ, слышался голос одичавшего от крови и разбоя Ильчишина:

«Пойми, организация стоит перед серьезным экзаменом. Мы должны сделать все, чтобы Украина добилась независимости».

Приблизительно то же самое Микола вскоре услышал из уст другого оуновца по кличке Щербатый…

— В начале июня 1941 года, — продолжал, очнувшись, Мамчур, — я через Ярослава получил от Ильчишина записку с приказом: обоим незамедлительно прибыть в Рогатин. Там Ильчишин познакомил нас с членом ОУН Щербатым. Тот был хорошо знаком с положением дел в нашей организации. Во время беседы потребовал охарактеризовать каждого местного националиста. «Вот-вот придут немцы, — сообщил Щербатый, — и нам уже в первые дни войны необходимо позаботиться, чтобы Украина стала самостийной державой. Про институт забудь, мы должны готовиться к экзамену, который войдет в историю нации». Мы перешли на нелегальное положение, а через несколько дней двинулись в леса Выгодского района. Там присоединились к группе из двадцати человек. Этим хорошо вооруженным боевикам поручалось принять немецких парашютистов. Националисты имели задание захватить власть в селах, районных центрах…

— И как все это выглядело на деле? — спросил Ченчевич.

— Поверьте, я представить себе не мог, что могло случиться такое страшное…

Мамчур умолк, закрыв лицо руками.

Тарасюк и Ченчевич внимательно глядели на собеседника: как он поведет себя дальше? Иногда в такие минуты человек может раскрыться больше, чем за месяцы, а то и годы…

— Мне шел двадцать четвертый год, — продолжал Мамчур надломленным голосом. — До этого я ни разу не видел убитого человека. А тут столько крови!.. Не минула лихая доля и наше село. Но об этом я узнал позже, потому что в ту пору был в Рогатине…

Тогда еще Микола не представлял, как сложится его судьба после прихода с повинной. Казалось, контрразведчики об этом не думали. Во всяком случае, обвинений Мамчуру не предъявляли. Его хотели понять, и он выкладывал все, что тяжким грузом лежало на душе.

Из рассказов Мамчура становилось ясно, что он не только невольный свидетель тайных сговоров главарей ОУН с гитлеровцами, а и человек, хорошо осведомленный о преступлениях националистических банд и подполья на Украине. Микола мог бы принести немало пользы местным органам государственной безопасности. Но и тут, под Берлином, он был нужен контрразведке как член группы связи с заграницей. Однако принимать решение Тарасюк не спешил.

Когда беседа закончилась и Микола ушел, Тарасюк спросил Ченчевича:

— Как вы считаете, есть основания доверять Мамчуру?

Подполковник задумался.

— Говорит он как будто искренне. Но без проверки… Не знаю, Виктор Владимирович, с ним надо еще поработать.

— Давайте известим местные, украинские органы государственной безопасности о группе Черноты, — предложил Тарасюк. — На месте легче навести справки. Может быть, товарищи нам подскажут, что делать дальше.

На том и порешили.

На другой день начальник отдела контрразведки армии связался с заместителем наркома государственной безопасности УССР и передал необходимую информацию.

«О группе Черноты мы знаем, — пришел ответ. — Чекисты потеряли ее след несколько месяцев назад. Постарайтесь выяснить, с кем связные должны были установить контакты. Это весьма важно. Еще важней изучить самого Мамчура, а соответственно — возможность его возвращения и дальнейшие перспективы».

В Киеве бушевала весна. В погожем небе искрилось солнце, на улицах цвели каштаны. В раскрытые окна кабинета врывался свежий ветерок. Он доносил стоголосый шум мирного города.

Заместитель наркома положил телефонную трубку, подошел к карте и посмотрел на красные и синие флажки, которые обозначали линию фронта. Однако мысль упорно возвращалась в прошлое, в тот день, когда он, тогда еще начальник областного управления НКГБ, впервые встретился с Виктором Владимировичем Тарасюком.

Кстати, та встреча в кабинете секретаря обкома и определила дальнейшую судьбу Тарасюка.

Разговор был деловым.

— Есть решение партии направлять на работу в органы государственной безопасности коммунистов, — коротко сказал секретарь. — Знакомьтесь, это начальник областного управления.

— Как вы смотрите на то, чтобы стать чекистом?

— А что я, учитель, у вас буду делать? — удивился Тарасюк и растерянно глянул на собеседника.

— Чекистами не рождаются. А что будете делать, вам скажут.

— Обком вас рекомендует, мы уверены, что справитесь, — сказал секретарь, обращаясь к Тарасюку, и добавил: — Ну как, согласны? Вот и хорошо. Если нет возражений, завтра же переходишь в распоряжение руководства органов государственной безопасности…

Так директор школы, молодой коммунист Тарасюк стал чекистом. Потом — война, жестокие бои, ответственные задания…

Заместитель наркома снова глянул на карту, измерил взглядом расстояние от Сталинграда до Берлина. Нелегкий ратный путь выпал на долю советского воина. Сколько братских могил осталось на просторах от Волги до Эльбы, но сколько родилось и подвигов! Бои гремят на подступах к фашистской столице. Хорошо, что в водовороте бурных событий не забывает Тарасюк, где получил путевку в сложный и опасный мир работы контрразведки.

В наркомате продолжался рабочий день со своими неотложными заботами. Известие из-под Берлина сделало его еще более напряженным.

Преодолевая сопротивление врага, танковый корпус продвинулся вперед и занял новые позиции.

После ночного налета вражеской авиации отдел контрразведки расположился в подвале разрушенного дома. На рассвете прошел дождь с весенним громом. Но уже распогодилось. Через провалы выбитых окон в помещение проскользнул солнечный луч и, коснувшись мрачного кирпичного пола, вдруг вспыхнул ярким пламенем. Люди, сидевшие в углу за столом, зажмурились. Три фигуры шевельнулись, на стене закачались тени.

Подполковник Ченчевич что-то записал в блокноте, начальник контрразведки армии откинулся на спинку стула и прервал рассказ Миколы:

— Постойте, тут надо уточнить. Почему вы говорите, что не могли найти выход?

— Прийти с повинной? А мои родители? При первом же случае их повесили бы эсбисты.

Ставя так вопрос, контрразведчики направляли беседу в нужное им русло. Времени мало, а они должны выяснить, почему Микола решил порвать с националистами и пришел с повинной. Просто раскаялся, не захотел стать бесправным изгоем на чужбине или хочет принести пользу своему народу? От этого зависело многое, и прежде всего как рекомендовать Мамчура украинским чекистам.

— Вы уверены, что их уничтожили бы оуновцы?

— Да, уверен. К расправам бандиты прибегали часто. Да и сами члены банд жили в постоянном страхе. Вообще УПА состоит из людей, которых обманули, а потом запугали. Каждый, кто причастен к подполью, боится, что ему прикажут за все ответить. Но рядовых участников больше всего удерживает в бандах страх перед эсбистами, страх за себя и родных.

— Когда вы виделись с родителями в последний раз? — спросил Тарасюк.

— Нам категорически запрещалось встречаться с родными. Но осенью прошлого года, как только я узнал, что меня посылают за линию фронта, решил хотя бы на день заскочить домой. Со мной были Сокира и Горлорез.

…В мягком, привольном воздухе чувствовалось дыхание осени.. Остро пахло полынью. Высокие тополя и акации стояли, облитые лунным серебром. Все это напоминало Миколе детские годы, но теперь ему было не до воспоминаний — он боялся собственной тени. Тишину наполнял неясный шорох, и кровь била в виски: а может, засада? Повернули по тропке к ручью. Невдалеке, на клочке серой травы, белела копешка сена. Уселись у копны, затаились.

Когда луна зашла за тучи, они незаметно прокрались в село. Мамчур провел своих спутников к отцовой хате. Но зайти не осмелился. Они спрятались в сарае.

Утром мать пришла доить корову. Похлопала ее по крутым бокам, поставила под ноги скамеечку и потянулась к вымени. В кленовое донце забило молоко.

Сзади, в сене, будто что-то хрустнуло. Она оглянулась и схватилась за сердце. В углу притаились трое. Охнула от неожиданности, а увидев среди них Миколу, заплакала. Мамчур спрятал хлопцев на чердаке дома, спустился, и только тогда мать обцеловала его, как маленького, и все плакала… От нее он узнал, что погиб старший брат, Степан, которого тоже забрали в националистическое подполье.

Микола не был дома больше двух лет. За это время отец изменился, постарел. Встретил сына как-то равнодушно, без волнения, словно чужого. «Что ж, никогда не разделял он националистических настроений, — раздумывал парень, — советовал мне и Степану не связываться с подпольем. Теперь, вишь, и разговаривать не хочет…» И все-таки Микола спросил:

— Чего вы, тату, такой пришибленный?

Тот молчал. Сын прижался к отцу, как делал это в детстве, обнял его, поцеловал:

— Вы недовольны, что я пришел?

— Чего мне быть недовольным? — сухо ответил старый Мамчур. — Может, я тебя больше и не увижу… — и он отвернулся.

— Где погиб Степан? — спросил Микола.

— Кто про это может знать? Ваши передали из лесу, что погиб, а где — не сказали.

— Попробую дознаться.

— А что это даст ему или мне? Разве дело в том, где он погиб? — Отец помолчал и добавил: — За что погиб, как погиб — вот что меня мучает.

— За Украину. За самостийну Украину, — прошептал Микола.

Батька махнул рукой.

— Ты говоришь «за Украину». А хлопцы, которые полегли в боях с немцами где-то на Днепре или тут, — они за что отдали жизнь? Ой, сын, сын! Мы помогали хоронить воинов. Были там люди каких хочешь национальностей. Молодые, смелые, все они были едины в одном — жизнь отдали за Украину, за наш край. Боже милостивый, сколько их полегло! А какие же они солдаты — хлопцы по семнадцать-восемнадцать годов… Дети!

— Война, тату, не разбирается…

— Говоришь «не разбирается»? А вы, «борцы за Украину», сидите себе по лесам. И не только сидите — убиваете невинных. А дети должны воевать с немцем? Не думай, что я за это время, как тебя не видел, стал коммунистом. Но в толк не возьму, почему ваши убивают по селам людей. Молчишь? Может, я брешу? Другому ты небось не позволил бы так говорить, а меня обязан слушать. Отвечай же! Ага, боишься, чтобы твои не услыхали, — старик показал на чердак. — Знаю, знаю: боишься за меня, за семью…

— Что же вы еще скажете на прощание, тату? Я ночью ухожу.

— Беда, Миколка, ой беда! — Отец положил свою натруженную руку сыну на плечо. — Знаешь, как когда-то сказал один мудрый человек? Его уже нету — националисты убили. Так вот, он сказал: «Придет время, когда люди будут относиться с презрением к самому слову «националист», а тех, кто в тяжкие для народа времена разбойничал, не будут пускать в села, как бешеных собак». И я верю, что так будет. Подумай об этом, Микола. Может, еще не поздно? Подумай…

— И долго вы гостили дома? — спросил Мамчура подполковник Ченчевич.

— Нет, в тот же вечер распрощались. Сестра смотрела на меня глазами, полными слез. Я просил, чтобы не оставляла отца и мать, а главное, чтобы ни в коем случае не связывалась с подпольем.

— А если бы вы, Микола, не попали в группу Черноты и остались на Украине, что бы вы делали дальше? — поинтересовался Тарасюк.

— После беседы с отцом я задумался: не пойти ли с повинной? «Нет! — решил. — Поздно. Слишком далеко все зашло…» И так, наверное, считает большинство членов ОУН. Я знаю случаи, когда те, кто пробовал порвать с подпольем, гибли в петле эсбистов. Других нагоняла пуля, когда они по приказу главарей шли вешать, убивать, жечь. Таких руководители старались представить героями, борцами за Украину. После всего я стал смотреть другими глазами на то, что происходило вокруг. Но отважиться на что-то конкретное тогда не мог. А должен был послушать отца, теперь я это хорошо понимаю.

— И все же вы сделали решительный шаг, — сказал полковник Тарасюк, — хотя и с опозданием. Но ничего.

— На фронте я стал еще чаще задумываться. Были ночи, когда, смертельно усталый, совсем не мог заснуть, все пытаясь понять, что к чему. Да только и теперь мне не все ясно. Попал в армию с враждебными целями, а вместо наказания заслужил награду… Поверьте, я шел в бой, не жалея жизни. Рядом были честные люди. Вместе с ними штурмовал фашистские укрепления, ел из одного котелка, они делились со мной куском хлеба, папиросой. С ними была сила. Она перемалывала, как гигантские жернова, немецкие танки, пушки, самолеты. А нам навстречу торопились освобожденные от рабства люди, обнимали солдат, офицеров, целовали нас, от радости плакали. В такие минуты я чувствовал жгучую злобу ко всему, что пытались навязать мне оуновские заправилы. Если бы можно было все начать сначала!..

— Хотели бы начать все сначала? Это хорошо… — задумчиво произнес Тарасюк и показал на пачку сигарет на столе: — Закуривайте!

— Послушайте, Микола, — продолжил разговор Виктор Владимирович, — вы смогли бы вернуться в подполье?

Кровь отлила от лица Мамчура. Горячие, сухие пальцы нервно разминали незажженную сигарету. И только в глубине сознания, повторяясь, пульсировали слова: «Вернуться в подполье, вернуться в подполье…»

— Я надеялся, что мое признание… — пробормотал Мамчур и взглянул на Ченчевича. — С подпольем навсегда покончено. Покончено!

— Успокойтесь, — перебил Тарасюк. — Речь идет о возвращении, как говорится, в другом качестве. Понимаете? Там, в советском тылу, ведется такая же кровопролитная борьба, как и на фронте. Конечно, никто вас не будет принуждать. Это дело абсолютно добровольное. И очень небезопасное. Подумайте, Микола. С ответом не торопитесь. Поговорим об этом в следующий раз.

Полковник взглянул на часы, поднялся:

— Пора. А вам, Микола, советую: прежде чем решать что-нибудь, хорошенько подумайте.

Танковый корпус готовился наступать. Гвардейцы должны были принять участие в штурме северного берега канала Тельтов. Этот хорошо укрепленный фашистами плацдарм стал серьезным препятствием на пути дальнейшего продвижения советских войск.

Вечером Тарасюк снова прибыл в отдел контрразведки корпуса, который размещался в небольшом населенном пункте перед самым предместьем Берлина. Вдоль дороги стояли танки. Неподалеку бойцы грузили машины. Из кузовов некоторых автомобилей смотрели в небо стволы зенитных пулеметов.

— До Берлина — рукой подать, — сказал Тарасюк Ченчевичу. — Вот только канал… Форсировать его непросто — гитлеровцы взорвали мосты. Придется, наверное, воспользоваться понтонами.

— Значит, до утра боевых действий не предвидится, — оживился подполковник. — Это хорошо. Хоть немного бойцы отдохнут перед наступлением.

— А мы займемся своими делами, — добавил Тарасюк. — Как думаете, часа хватит для разговора?

— Думаю, управимся. Наш отдел расположился вон в том домике, — Ченчевич показал рукой за черные чугунные ворота, где в вечерних сумерках очерчивались контуры невысокого островерхого здания.

По дороге туда Тарасюк заметил:

— Назревают важные события. Еще день-два, и нам будет не до Мамчура.

В комнате горела керосиновая лампа. Фитиль был прикручен, и лица сидевших рядом с Миколой едва белели в полутьме. Как только на пороге появились Тарасюк и Ченчевич, все вышли.

— Ну как? — спросил полковник Мамчура. — Обдумали наше предложение?

— Если бы я сказал, что мне легко принять ваше предложение, это было бы неправдой. При одной мысли, что нужно опять возвращаться в подполье…

Он на какую-то минуту умолк.

— И все же я твердо решил, что должен вернуться в подполье. И почему-то верю, что принесу пользу в борьбе против националистических банд. Теперь вижу, как я заблуждался и, как и многие, был обманут… Если бы я отказался выполнить ваше задание, меня мучил бы стыд всю жизнь. Я обязан искупить вину за свое прошлое… Только без Черноты, Сокиры и Горлореза путь назад мне закрыт. Это все равно, что идти на верную смерть. Договориться с ними не удастся: они смотрят только на запад.

— А если мы включим всех вас в состав батальона, который будет сопровождать в тыл поврежденную советскую и трофейную технику?

— Думаю, будут они недовольны. Да мне-то что? Пускай выкручивается Чернота, такой выкрутится. Можете быть уверены!

— Чернота несет за границу важные материалы, поэтому он необходим нам. Но дело не только в документах. Скажите, если бы мы взяли Черноту, он рассказал бы, кто такой, что несет, кому адресована почта, какие у него задания?

— Возможно.

— А в одиночку пошел бы через границу?

— Еще как!

— В это поверило бы ваше подполье?

— Думаю, поверило бы.

— Итак, есть еще один выход: берем Черноту, а вы, независимо от результатов, возвращаетесь с группой в подполье. Там говорите: «Чернота ушел на запад один. Ему, мол, повезло. Нас же послали на восток сопровождать технику. Вот и прибыли в распоряжение ОУН». Все остальное — заботы контрразведки. Завтра поговорим о том, как и с кем будете поддерживать отношения.

Шаги Мамчура, отдаляясь, затихли в коридоре, потом звонко клацнули кованые ворота.

— Решение принято, — нарушил молчание Тарасюк. — Если осуществим наш план с Чернотой, то, считайте, будем иметь пароли, адреса, явки. Займитесь этим завтра же, после боя. Но сделайте так, чтобы Горлорез и Сокира не узнали о задержании Черноты.

В 6 часов 20 минут утра началась артиллерийская подготовка. По северному берегу канала Тельтов ударили тысячи пушек, минометов и самоходных артиллерийских установок. Поднялся огненный смерч, замелькали молнии взрывов. Когда густая дымовая завеса скрыла расположение врага, в небе появилась советская авиация и новые взрывы, казалось, раскололи землю.

Еще не улеглась пыль, как в атаку двинулись танки, за ними по наведенной понтонной переправе — мотострелки. В течение дня они захватили плацдарм и пошли на прорыв фашистских укреплений. За ними лежала центральная часть города.

Все новые и новые подразделения преодолевали водную преграду и вступали в бой за улицы Берлина.

В ночь на 25 апреля танки остановились в районе скопления значительных сил противника. С наступлением темноты обе стороны прекратили огонь.

Комбат приказал усилить охрану машин от возможных диверсий со стороны вражеских фаустпатронников и вызвал к себе командира роты и группу солдат, среди которых был и Мамчур.

Ночь выдалась темная, прохладная. В саду, у входа в роскошный особняк, приглушенно шумели солдаты. Порывы ветра доносили обрывки фраз:

— На указанный рубеж вышли, товарищ майор…

— Дом захватили не полностью… Утром очистим…

При свете луны, которая неожиданно выглянула из-за туч, Микола увидел знакомое лицо старшего лейтенанта Мазура из отдела контрразведки. Старший лейтенант подошел к командиру роты, пожал руку, что-то сказал. Оба закурили, и огоньки-светлячки потонули в рукавах шинелей.

Прошло несколько минут. Короткий взрыв прокатился по кварталу.

«Граната», — подумал Мамчур. Сразу же затрещало, словно кто-то разодрал кусок полотна. Палили из автоматов, короткими очередями и не очень далеко. Отозвались пулеметы, их заглушили еще два взрыва — и снова тишина.

— Рядовой Москва! — услышал Микола голос командира роты. — Вы переходите в распоряжение старшего лейтенанта. Только будьте осторожны — стреляют фашисты метко…

В воздухе все еще висел густой дым, но теперь его скрадывали сумерки. На улицах, усаженных деревьями, стояли советские танки, у стены виднелось несколько трофейных «оппелей».

Старший лейтенант Мазур привел Миколу в небольшую, хорошо освещенную комнату. У противоположной от входа стены лежали сваленные в кучу журналы и газетные подшивки. Мазур расчистил место за продолговатым столиком, расставил стулья и, приказав Мамчуру ждать, исчез за дверью.

Через некоторое время вошли Тарасюк и Ченчевич. Оба выглядели усталыми.

— Во время штурма, — сказал Тарасюк, — взрывом снаряда убило Черноту и тяжело ранило Горлореза. Только что из госпиталя сообщили, что Горлорезу ампутировали ногу. Война, как видите, корректирует наши планы…

Полковник помолчал, потом стал обдумывать вслух положение:

— Из группы живыми остались трое. Однако в подполье способны вернуться только Микола и Сокира. Давайте прикинем, какие у нас возможности…

Мамчур сидел пришибленный. Такого поворота вряд ли можно было ожидать. Мысли путались, разбегались. Не мог ни на чем сосредоточиться.

— На днях отправится на восток эшелон с ранеными, — продолжил Тарасюк. — С этим эшелоном отправитесь и вы, Микола, с Сокирой вместе. Будете помогать медперсоналу и сопровождать Горлореза до дому. Может, он пригодится вам как непосредственный свидетель гибели Черноты. Теперь давайте про обстановку…

Мамчур облегченно вздохнул. Все-таки неплохой выход! Просто грех, если план снова сорвется. Но Сокира… Тут и вправду есть над чем пораздумать…

— Сокира в последнее время очень изменился, — сказал Микола. — До сих пор я вам ничего не сообщал о его настроении — как-то выпустил из виду. А нынче утром — снова деталь. Перед боем, когда корпус занял исходные позиции, всех нас созвал Чернота. Наверное, было какое-то дело, но все испортил Сокира. Потер руки и завел: «Говорят, через несколько дней наши гвардейцы будут обедать в Берлине. Я видел недавно, как немцы, подняв руки, спрашивали, где тут плен. Ну и комедь! Кто мог подумать, что все так обернется?» Чернота на него рявкнул, и не знаю, чем бы кончился их разговор, если бы не команда «по машинам».

— Вы думаете, Сокира не захочет вернуться в подполье? — уточнил Тарасюк.

— Раз он своего настроения не мог скрыть даже от Черноты, то, наверное, не сегодня завтра явится с повинной, тем более теперь, после смерти зверхника.

Тарасюк усмехнулся:

— Видно, пребывание в Красной Армии пошло ему на пользу. Это хорошо. Будем надеяться, что станет человеком. Но прийти с повинной на фронте он не успеет — пока опомнится после гибели Черноты и ранения Горлореза, пройдет несколько дней. Тем временем вы уже будете в дороге. В эшелоне Сокира вряд ли будет искать встречи с чекистами. Вероятней всего, он сделает это позже.

— Главное, вместе вернуться, одному мне могут не поверить, — сказал Мамчур. — Расскажем зверхнику всю правду. Пускай проверяют сколько угодно! Горлореза вправду ранило, ну а Чернота… Туда ему, зверю, и дорога! Может, это даже и лучше — закопали, и все концы в землю.

— Так-то оно так, а все-таки, — задумался Тарасюк. — Над материалами, которые были зашиты в одежде Черноты, уже поработали дешифровальщики, и выяснилось, что там информация о положении ОУН на Украине и отдельные шпионские сведения. В документах обнаружили некий адрес и хорошо зашифрованные условия опознавания. Вот и все. К тому же разобраться в этом не так просто. А где взять явки, пароли? Как найти какал, по которому должны были проходить все эти связи? Вот вам, Микола, и «все концы в землю».

— Что касается кодов, то я вам помогу, — уверил Мамчур.

— Ну хоть это хорошо, — выдохнул Ченчевич.

— Вы можете сказать, кому именно предназначалась почта? — спросил Тарасюк.

— Кто знает, — развел руками Микола. — Наверно, Бандере… Но сначала материалы должны были попасть к связным, а уже потом — по назначению.

Тарасюк глянул на Мамчура:

— А мог бы кто-нибудь из вас вместо Черноты понести почту?

— Не дальше первого пункта связи, — покачал головой Микола. — Чернота достаточно известен в среде националистов. Правда, связь может проходить через Марту. Думаю, примет Черноты ей не дали, потому что группу должен был вести я.

— А кто такая Марта? — полюбопытствовал полковник.

— Националистка. По поручению ОУН служит горничной у Елизаветы — дочери гетмана Скоропадского.

— Выходит, оуновцы имеют своих людей и в среде монархистов? — удивился Ченчевич.

— Такая агентура, конечно, есть. Но я знаю только про Марту.

Тарасюк вынул блокнот, полистал мелко исписанные странички:

— Вам известен, Микола, вот этот адрес: Берлин, Ванзее, Алоизенштрассе, 14?

Мамчур отрицательно покачал головой.

— Так вот, этот адрес был обнаружен в бумагах Черноты, — продолжал полковник. — Как утверждают местные жители, неподалеку, на той же улице, находится вилла Скоропадских. Более точных сведений пока что не имеем. Откровенно говоря, личность гетмана и местонахождение его виллы интересовали нас меньше всего… Но теперь в связи с вашими предложениями… Видите, тут есть определенное совпадение. Мартой стоит заняться.

— К сожалению, о ней я знаю мало, да и то из вторых рук. Сначала она, кажется, имела задание собирать материалы, которые компрометировали гетманцев в глазах немцев…

— Зачем это нужно было оуновцам? — перебил Ченчевич.

— Перед войной эмигрантские круги монархистов заявили о своих претензиях на руководство националистическим движением и надеялись с помощью вермахта получить украинский трон. Но бандеровцы и мельниковцы не меньше их рвались к власти…

Так оно и было на самом деле.

Уже после оккупации гитлеровцами Польши экс-гетман понял, что его оттеснили более ловкие конкуренты из ОУН, захватившие самые теплые места в созданных немцами комитетах и учреждениях. Тогда Скоропадский отправил Елизавету в Варшаву, а сам устроил в Берлине хозяевам сцену ревности — обратился во внешнеполитический отдел фашистской партии с жалобой на своих «политических оппонентов». Решение фашистской верхушки было недвусмысленно: ликвидировать агентурную дискриминацию по отношению к сторонникам гетмана. Оуновцам ничего не оставалось, как потесниться и поделиться немецкими марками и оккупационными злотыми.

Но проходило время, а «домашняя война» между оуновцами и гетманцами не прекращалась. И даже больше — от взаимных поклепов и грязной ругани обе стороны перешли к физическому уничтожению противников. Однако жизни «его ясновельможности» опасность не угрожала. Он был постоянно под охраной, и не только гетманской, но и немецкой, потому что в покоях «монаршего дворца» на Глендорфплац, где за банкетными столами собирались самозваные генералы да атаманы, провозглашались звонкие тосты в честь фюрера и «великой Германии».

Что ж, за верность рейху министерство иностранных дел приплачивало Скоропадскому значительное содержание вдобавок к ежемесячному гонорару, назначенному еще в 1928 году покойным президентом генерал-фельдмаршалом Гинденбургом.

— Как, по вашему мнению, Микола, кто взял верх в этой схватке? — спросил Тарасюк.

— Конечно, оуновцы. Правда, кто-то из руководства рассказывал, будто гитлеровцы давали Скоропадскому особые поручения, поэтому среди всех претендентов на гетманскую булаву из числа монархистов он был у них на особом счету. Еще перед войной с согласия Скоропадского абвер использовал для переброски в Советский Союз со шпионскими заданиями старые кадры гетманской полиции и разведки. Да и в военные годы «его ясновельможность» помогал гитлеровцам своей агентурой, разбросанной по многим странам Европы и Латинской Америки.

— На кого же еще ориентировался Скоропадский?

— Говорят, сотрудничал со многими иностранными разведками, но тесней всего был связан с военными и разведывательными кругами Германии. В гестапо и Министерстве иностранных дел его лояльность не вызывала сомнений. К тому же гетман в близком родстве с фашистской верхушкой. Используя служебное положение и связи мужа, графа Монтрезора, Елизавета часто бывала вместе с ним и с Мартой в странах Европы и Латинской Америки. Там выполняла отцовские поручения.

— Как же расценивали фашисты Елизаветины поездки? — поинтересовался Тарасюк. — О таких деталях Марта не информировала оуновцев?

— В этом не было нужды. О реакции немцев рассказывал руководитель ОУН в «генерал-губернаторстве» Роман Сушко, поддерживавший тесные контакты с нацистским полковником Альфредом Бизанцем — так называемым специалистом «по украинским делам». Он и передал Сушко, будто бы, со слов гауляйтера Польши Ганса Франка, старый болтун Скоропадский не может удержаться, чтобы не заработать лишней копейки на продаже информации. Разведка нарочно раскрывала ему всяческие «тайны», чтобы использовать алчность гетмана и Елизаветины поездки для дезинформации своих противников. Но эти зарубежные вояжи очень интересовали оуновских верховодов.

— В каком плане?

— В плане налаживания контактов с заграницей. Сначала была идея использовать непосредственно Елизавету, но зверхники побаивались, что об этом станет известно Скоропадскому и он донесет на них немцам. Однако события на фронте развивались быстро, и не в пользу вермахта. Тогда руководители ОУН решились. Весной 1944 года по заданию центрального провода ОУН на связь с Мартой вышел «брат». После его возвращения на Украину пошли слухи, что уже установлена связь с заграницей, но есть приказ ни в коем случае не порывать с немцами. Незадолго до этого на Львовщине состоялось совещание членов центрального провода ОУН, на котором пришлось признать: немцы войну проиграли. Зашла речь о новых связях. Шухевича спросили, согласились бы англичане или американцы, хотя они и союзники Советского Союза в войне, поддерживать с нами контакты. Тот ответил, что они на стороне Советского Союза до тех пор, пока не разбит Гитлер.

— Наверное, не только Шухевич интересовался зарубежными связями?

— А как же. Помните, я рассказывал вам про члена центрального провода Петра? Так вот, он говорил мне, что связь с американцами уже существует и она надежна. «Если бы мы не могли рассчитывать на них, — твердил он, — так нам тут нечего было бы делать». Под большим секретом Петро сообщил, что Лебедь, связавшись с американцами в Италии, передал на Украину такое указание: «Наша борьба против Советов должна продолжаться и даже усилиться после того, как немцы проиграют войну». Наверное, к этому подстрекают руководителей ОУН иностранные разведки, а такие, как Шухевич, Лебедь, Гриньох, будут делать все, чтобы борьба националистических банд длилась как можно дольше.

— Их уже давно ждет скамья подсудимых, — сказал Тарасюк, — но задержать и обезвредить этих преступников не так просто. Об их безопасности небось позаботились наши союзники. И все-таки попытаемся что-нибудь сделать. — Полковник задумался. — Говорите, Марта незнакома с Чернотой? А что, если мы этим воспользуемся и пошлем к ней вместо Черноты своего человека?

— Слишком рискованно, — возразил Мамчур. — Случаются и неожиданности. А что, если чекисты появятся в роли рядовых боевиков? Вот, скажем, если бы я с кем-нибудь искал связи после гибели Черноты, то наверняка постучался бы к Марте. Вспоминаю, Чернота как-то намекнул, что надо будет всем переодеться в штатское, иначе нас могут принять за чужих. А еще он говорил, будто на промежуточном пункте связи мы получим указания, деньги и документы.

— А относительно почты?

— Думаю, за ней пришлют доверенного человека. Его можно было бы подкараулить. А дальше все зависит от обстоятельств…

Над Берлином занимался новый день. Надо было прощаться.

— Отныне, Микола, вы переходите в распоряжение командования госпиталя, — сказал Ченчевич.

Полковник Тарасюк тоже поднялся, протянул руку:

— Счастья вам, Микола! Может, еще встретимся… Обязательно встретимся на Украине. Я верю, вы не подведете. Итак, до встречи.

Мамчуру хотелось обнять этих людей, которые стали ему такими близкими, расцеловать их на прощание. А он стоял неподвижно и только смотрел. Не мог отвести взгляд от их улыбающихся лиц.

…Когда гвардейцы новыми залпами по фашистскому логову ознаменовали праздник Первого мая, Микола мчался в эшелоне на восток. Обгоняя его, из Берлина на Родину летела весть:

«Встречайте эшелон 1318. Ваше поручение выполнено!»

ПО СЛЕДАМ БЕГЛЕЦОВ

Настало время пойти по следу оуновских преступников, которые вместе с гитлеровцами отступили на запад, чтобы избежать заслуженной кары.

Контрразведка снова обратилась к адресу: Берлин, Ванзее, Алоизенштрассе, 14. Как выяснилось, там жила дочь гетмана Скоропадского Елизавета. Предположение Мамчура подтвердилось: связь поддерживалась через Марту. Теперь надо было найти очередные звенья цепи, которая связывала националистическое подполье Украины с членами центрального провода за границей. Успешное завершение этого дела открывало другие пути.

Высокая, стройная фигура Вокальчука в пиджаке спортивного покроя и солдатских галифе, заправленных в сапоги, вызвала оживление в отделе контрразведки. Его спутник с черными подкрученными усами был ниже ростом, плотен, тоже в кирзовых сапогах, но в ярко-зеленой суконкой курточке, отороченной серой смушкой. Вид у обоих был лихой, вызывающий.

Тарасюк остался доволен капитаном Вокальчуком и старшим лейтенантом Мазуром. Последняя репетиция прошла гладко. Значит, новая роль освоена неплохо.

Чекисты позавтракали, накинули поверх полуштатской одежды шинели и примерно через полчаса были уже в районе Ванзее.

Дом на Алоизенштрассе они нашли сразу. Капитан постучал. Долгое время им не открывали. Наконец громыхнул засов, и на пороге появилась молодая полнотелая женщина.

— Что вам угодно? — спросила она испуганно по-немецки.

— Не ждали гостей? — бросил Вокальчук по-украински. Оглянулся, откинул полу шинели, из-под нее выглянула штатская одежда.

Не ожидая приглашения, «гости» вошли в коридор.

— Такие страшные времена, а тут еще вы, — недовольно буркнула женщина, но протестовать не стала.

«Кто она? — раздумывал капитан. — На Марту не похожа. Наверное, из прислуги».

Так оно и было. Уже в комнате, затемненной, со спущенными шторами, женщина объяснила, что служит в этом доме, а с недавних пор выполняет обязанности экономки.

— О вас пани Елизавета мне ничего не говорила, — добавила собеседница. — Кажется, Мартуся что-то вспоминала. Ага, спрашивала о каких-то бумагах с Украины… Да, да, бумаги…

Разговор входил в нужное русло. Еще несколько общих фраз, и капитан попросил позвать Марту. Но здесь контрразведчиков ждала досадная неожиданность.

— Как, разве вы не знаете?! — воскликнула молодая женщина. — Ни госпожи Елизаветы, ни Марты в Берлине нет. Они уехали с ясновельможным паном гетманом и графом Монтрезором, когда начали бомбить город. Говорят, дорогой случилась катастрофа — под бомбежкой поезд сошел с рельсов. Гетман как будто погиб, а пани Елизавета с графом и Мартой остались живы. Но где они — неизвестно.

Новость поразила чекистов. Играть роль разочарованных не приходилось. Оба сидели ошеломленные. Казалось, цель рядом, и вдруг все пошло кувырком.

После долгого молчания Вокальчук спросил:

— А как вы, уважаемая, узнали про катастрофу? Источник информации надежный?

— Еще перед вашим визитом сюда приходил один человек. Он и принес эту трагическую весть.

— Оставил, может быть, какие-нибудь указания?

— Клянусь, никаких! Рассказал все и ушел… Видите дом напротив? — женщина подняла оконную штору, показала на противоположную сторону улицы. — Это усадьба гетмана Скоропадского.

Аллея вела в глубь небольшого парка с цветниками. Там стояла двухэтажная вилла. Адрес отличался от предыдущего только номером: Алоизенштрассе, 17.

На лестнице контрразведчиков встретил старик лет семидесяти, а может, и больше в застегнутом на все пуговицы глухом сюртуке.

— Я остался, чтобы выполнить кое-какие распоряжения его ясновельможности, — заявил дед скрипучим голосом с нотками высокомерия. — Эти распоряжения оказались последними. Поверьте, господа, в такой момент это великая честь…

Заметив под шинелями гостей штатскую одежду и в конце концов уверившись, что имеет дело со «сторонниками монархии», старик сменил тон, но представиться не пожелал.

Гости поинтересовались пани Елизаветой и ее горничной Мартой.

— Кто знает, где они теперь, — пробормотал старик. — Свет широкий. Правда, последнее время он словно бы сузился, и сделалось тесно. Ах, эти политические перемены!.. Вы, господа, прибыли с востока, хотя и нелегально, но с иммунитетом против большевистского режима, а тут для многих… — Он закашлялся, вытер ладонью слезящиеся глаза. — Взять хотя бы такой случай. В германской канцелярии мне доводилось видеть одного человека. Кто-то шепнул мне по секрету, что он — подполковник абвера. Если не ошибаюсь, именно этот человек работает теперь… Где бы вы думали, господа? Скажу тоже по секрету: на городском кладбище. Накануне прихода красных я был там на похоронах старинного приятеля и заметил подполковника случайно среди могильщиков. Может, и наши где-то затаились, притихли, надеясь на лучшие времена?..

Дед замолчал, почесывая затылок. Чекисты тем временем оценивали сведения о гитлеровском подполковнике. Такие, как он, прибегали ко всяким хитростям, чтобы только избежать ответственности за преступления. В лагерях для пленных нацисты пытались скрыть свои высокие звания и должности. «Что ж, — раздумывал Вокальчук, улыбаясь Мазуру одними глазами, — теперь этому абверовцу вряд ли удастся выскользнуть из рук контрразведки».

— Советы уже тут, в Берлине! — внезапно ужаснулся прислужник гетмана. — Вы понимаете, что это значит? Вместо американцев — большевики! Не советую вам здесь задерживаться. Да, сейчас покажу письмо. Его принесли несколько дней назад для человека, который назовет пароль. К сожалению, я не записал его. Ужасные времена! Забываешь, как тебя зовут…

Старик подошел к письменному столу, вынул из ящика пакет и отдал его «гостям с Украины».

Так в руки контрразведчиков попало тайное письмо с зашифрованной информацией. В нем указывался новый пункт связи. Он находился в оккупированной гитлеровцами Праге.

Передав власть Деницу, Геббельсу и Борману, Гитлер покончил самоубийством. Это случилось 30 апреля. На следующий день наложил на себя руки Геббельс. За ним ушел из жизни начальник генштаба Кребс. До последних дней руководители третьего рейха надеялись на трещину в антигитлеровской коалиции. Но их надежды не оправдались.

2 мая прекратились бои в районе рейхстага, имперской канцелярии и в Тиргартене. На задымленных улицах города звучала победная поступь советских воинов.

Берлин был повержен, но бои на Восточном фронте еще продолжались. Группа армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала Шернера не собирались складывать оружия. Многочисленная вражеская группировка в Чехословакии насчитывала тысячи танков, пушек, самолетов. Сложившаяся обстановка требовала неотложных мер по освобождению оккупированных районов Чехословакии. Тем более что в Праге вспыхнуло восстание…

Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение ликвидировать последний очаг сопротивления фашистов и помочь дружественному народу. С лозунгом «Вперед на Прагу!» уже мчались в Чехословакию воины ударной группы войск 1-го Украинского фронта.

Выполняя задание контрразведки, вместе с передовыми частями шли капитан Вокальчук и старший лейтенант Мазур. На карте Праги, которую вручил им полковник Тарасюк, среди пестрых обозначений четко выделялся красный крест с надписью жирным шрифтом: «Сельскохозяйственная академия». Именно туда вела контрразведчиков нить. Но удастся ли на этот раз дернуть ее так, чтобы размотался змеиный клубок?

Тарасюк понимал: шансов на успех мало. Националистических подонков вместе с недобитыми офицерами вермахта всюду сметал вихрь советского наступления. Спасаясь от смерти, они стремились сдаться американцам.

9 мая, когда советские танковые части полностью очистили от фашистов город, капитан Вокальчук и старший лейтенант Мазур прибыли на пункт связи. Там их принял среднего возраста блондин в очках с позолоченной оправой и со шрамом на переносице. Он проводил чекистов на конспиративную квартиру в центре Праги и предупредил, что людей, которых они надеялись повидать, к сожалению, нет.

— Наведайтесь через несколько дней по этому же адресу, — сказал хозяин явки. — Думаю, в ближайшее время связь наладится.

Подполковник абвера просил аудиенции. Вскоре его привели из лагеря военнопленных к начальнику отдела контрразведки армии.

— Мое имя Виллерман, — отрекомендовался абверовец. — Я хотел бы, чтобы наш разговор остался конфиденциальным.

— Садитесь! — Тарасюк указал на стул и добавил, обращаясь к переводчику: — Спросите, чем вызвана его просьба.

Некоторое время подполковник раздумывал, наверное, не знал, с чего начать. Это был высокого роста брюнет с аккуратно подстриженными усами. На висках поблескивала седина. Он сощурил серые глаза и перевел взгляд с переводчика на Тарасюка:

— Обстоятельства сложились так, что я вынужден открыться. Вы имеете дело не с немцем, а с майором английской разведки.

Собеседник сделал долгую паузу, как бы проверяя, как подействовало на Тарасюка это сообщение. Но советский контрразведчик неторопливо спросил:

— И давно вы носите форму фашистского подполковника, герр Виллерман, или как вас на самом деле?..

Пленный заметно смутился, но тут же взял себя в руки.

— В Германию я прибыл в 1928 году по заданию моего центра, — четко ответил англичанин и принялся объяснять, каким образом проник в немецкую военную разведку.

Это удалось сделать довольно легко: женился на сестре одного из руководителей абвера и тем самым добился доверия влиятельных лиц в «лисьей норе» — центральном аппарате абвера в Берлине.

— В то время, — продолжал англичанин, — ни я, ни мои настоящие шефы и не догадывались, что через пять лет фашисты во главе с Гитлером придут к власти, а через десять или немногим больше объявят войну Англии. Кто мог тогда представить себе, что я стану подполковником абвера? Так везет не каждому разведчику.

— Чем вы можете доказать, что работали в абвере по заданию английской разведки? — спросил Тарасюк.

— Это подтвердит мое правительство. Если не будут установлены контакты по линии военного командования, то свяжите меня с английским послом в Москве. Я скажу ему пароль.

— Хорошо, проверим и постараемся помочь… Но вы так и не назвали свое настоящее имя.

— Зовите меня просто Вилли.

Тарасюк вопросительно взглянул на англичанина.

— Это ваша кличка?

— Нет, так звали моего отца. Корень его имени вошел в фамилию, под которой приходилось действовать в Германии много лет. В английском посольстве в Москве меня знают тоже под именем Вилли.

Для вящей убедительности майор назвал номер счета в Лондонском банке, куда английская разведка вносила деньги за время его пребывания в Германии.

— Скажите, Вилли, почему вы не отступили с частями вермахта? — поинтересовался Тарасюк. — Ведь оставаться здесь на нелегальном положении было рискованно.

— Я получил распоряжение центра не раскрываться и ждать новых заданий. Но советские войска пришли в Берлин быстрей, нежели американские или английские. Не думал, что буду «отчитываться» в вашей контрразведке.

— Кстати, как вас задержали?

— Для меня это остается загадкой. Документы были подлинные, поэтому не могли вызвать подозрения. В городе никто не знал, что я сотрудник абвера. Да и на кладбище, куда мне посчастливилось устроиться на общих основаниях, согласитесь, приходят не для того, чтобы изучать биографии могильщиков.

— И все-таки вы оказались в лагере для пленных…

— Меня схватили на улице, и я уверен — не случайно. Советский офицер был контрразведчиком. По его требованию я предъявил документы. Офицер прочитал их, провел пальцами по моей ладони и воскликнул насмешливо: «Ты глянь, какой гробокопатель!» Я знаю русский язык неважно, но эти слова запомнятся мне навсегда. Нет, не подумайте, что я сетую на свою судьбу. Разведчика всегда подстерегает опасность. И все-таки поверьте: оказаться в руках союзников в шкуре врага — колоссальная неприятность.

— О, вы не только разведчик, но и дипломат! — рассмеялся Тарасюк. — Простите, но выходит действительно комично: вы вспомнили, что мы союзники, только тогда, когда попали в переделку. А где же вы были раньше, герр Виллерман?

Лицо англичанина вытянулось, пошло красными пятнами. Он поднялся:

— Господин полковник ставит меня в неловкое положение. Без позволения моих английских шефов я не имел права искать контактов с нашими союзниками. Кроме того, навряд ли я смог бы принести пользу советской разведке. В отличие от моих «коллег» из абвера, вашей страной я почти не занимался.

— Ваше амплуа в абвере? — спросил Тарасюк.

— В начале тридцать шестого меня прикомандировали к специальной группе, которая уже несколько лет действовала в Норвегии. Туда фашисты подбирали людей, способных в соответствующий момент захватить в стране руководящие посты и взять на себя осуществление немецкой политики. Группа занималась созданием разных немецко-норвежских организаций, выдвигала для их руководства проверенных агентов, которые должны были работать в легальных условиях. Поручения Канариса абвер выполнял вместе с германским посольством. В 1938 году членов группы, в состав которой входил и я, вызвали в Берлин.

— Вы докладывали лондонским шефам о результатах наблюдений?

— Да, собранную информацию о фашистской агентуре в Норвегии я передал в центр через нашего разведчика, который работал в английском посольстве.

— А как оценили работу абвера в Берлине?

— После проверки завербованных высшие немецкие чины поставили крест на многих из них, особенно из числа норвежцев. Попытки Канариса отстоять их не имели успеха. Что касается кандидатов в диктаторы, то пальму первенства отдали крестнику абвера Квислингу. Но и тут не все шло гладко.

Государственный переворот требовал самой тщательной подготовки, и немцы работали не только над характером будущего диктатора, который, кстати, был человеком безвольным, но создали для него даже соответствующую программу, наставляли, что он должен делать в первые месяцы, дни, часы и минуты власти. А как попало немецкому послу в Норвегии за то, что Квислинг на одном из митингов появился с зонтом!

— Такие курьезы не преуменьшили заслуг абвера в глазах фюрера?

— В то время Гитлер и главари третьего рейха много внимания уделяли созданию «пятой колонны», поэтому всячески поощряли военную разведку.

— Такую же мерзостную работу фашисты проводили и во многих других странах Европы, — сказал Тарасюк. — С помощью абвера и своей агентуры им удалось завербовать разного рода политиканов… Подумать только, до какой черной измены докатились эти профашистские элементы! По приказу гитлеровцев работники военных штабов и министерства выдавали своим вербовщикам государственные тайны, и мир удивляется тому, что неплохо вооруженные армии некоторых стран капитулировали перед вермахтом почти без сопротивления!

— Ничего не поделаешь, — развел руками англичанин. — Каждая политическая партия стран Запада старается обеспечить свое будущее. Это понимали немцы. Они не скупились ни на деньги, ни на обещания. Но мы можем гордиться, господин полковник, ведь намерения фашистов относительно наших стран потерпели крах, и я скажу без преувеличения: велика заслуга в этом наших разведок.

Тарасюк не без интереса глянул на его самодовольную физиономию и подумал: «Ишь, куда клонит, философ!»

— Можем гордиться… Заслуга разведок… — повторил с иронией Виктор Владимирович. — Нет, Вилли, сомнительный вы делаете нам комплимент.

Полковник поднялся, подошел к карте.

— Наша и ваша страны в годы второй мировой войны оказались в неравных условиях. Ни один гитлеровский солдат не ступил на землю Англии, тогда как в то же время фашисты оккупировали вон какой кусок советской территории. — Тарасюк провел ладонью по карте с запада на восток. — Теперь страшно даже подумать, что захватчики были вот здесь, — он показал на Сталинград, Грозный, — вот тут, под Москвой. Как видите, никаких оснований для сравнения. Это во-первых. А во-вторых, в Советском Союзе, в отличие от капиталистических стран, нет ни политической, ни социальной базы для создания «пятой колонны». В борьбе против СССР гитлеровцы могли использовать только кучку людей, недовольных социалистическим строем, но не могли рассчитывать на такую поддержку, какую они имели в Норвегии, Австрии, Румынии, Франции, Чехословакии. Вот вам и вся философия, Вилли. Война против фашистов на нашей земле была всенародной. И сколько агентов ни засылал абвер в советский тыл, в партизанские отряды и соединения, как ни поддерживали гитлеровцы, деятельность разных националистических банд, все это не принесло им желаемых результатов. Кстати, вам приходилось бывать на нашей оккупированной территории?

— Да, я вместе с другими офицерами занимался проверкой некоторых подразделений абвера в действующей армии под Ленинградом, в Литве, Латвии, Белоруссии, на Дону и Украине.

— Какие задачи ставились перед вами?

— Выяснить причины частых провалов абверовской агентуры, заброшенной в тыл Красной Армии.

— Ну и что же, выяснили?

— Причин оказалось несколько, но докладывать начальству правду о результатах проверок мои коллеги не отваживались. Это означало бы, как у вас говорят, рубить сук, на котором сидишь. Дело в том, что много диверсантов было подготовлено абвером весьма поверхностно, а большинство агентов из числа советских военнопленных сознательно шло на сотрудничество с немцами, чтобы с их помощью попасть к своим. Оказавшись за линией фронта, эти люди уничтожали преданных гитлеровцам членов групп или передавали их в руки советской контрразведки. Бывали случаи, когда полицаи и агенты СД и гестапо приходили с повинной. Я слышал, что именно так поступали оуновцы, которые порывали с националистами.

— Вам приходилось вступать в контакты с оуновцами? — спросил Тарасюк. — Абвер поддерживал с ними тесную связь.

— Контактировать не приходилось, ко я слышал о различных националистических формированиях, к услугам которых охотно прибегали фашисты. Правда, на фронте оуновцев использовали мало.

— Пытались, — возразил Тарасюк. — В 1941 году, например, были созданы, два батальона: «Нахтигаль» — с местом формирования в Нойгамере и «Роланд» — поблизости от Вены. Как известно, их военное значение непосредственно на фронте оказалось ничтожным. Или же возьмем созданную фашистами дивизию СС «Галиция». Это националистическое формирование было разгромлено под Бродами, как только гитлеровцы попытались бросить его в бой против Красной Армии. А вы знаете, сколько на Украине и в Белоруссии было партизан? Целая армия!

— Да, этого у вас не отнимешь, — согласился Вилли. — Ваш народ оказывал сильное сопротивление врагу. Но думаю, и англичане показали бы себя не хуже. — Разведчик сделал паузу, потом добавил: — Вашей стране посчастливилось на комплименты и симпатии со стороны прогрессивной мировой общественности. А теперь, после успешного завершения войны, ваш авторитет возрастет еще больше. Однако в советском тылу есть силы, на которые рассчитывают ваши противники.

— Поясните свою мысль конкретней.

— Речь идет об общеизвестном факте. Перед окончательным освобождением Советского Союза от фашистов абвер и государственная полиция оставили для националистических отрядов много оружия, боеприпасов и взрывчатки. Об этом я в свое время информировал центр и в декабре 1944 года получил задание уточнить численность и вооруженность частей УПА. Цифры оказались более значительными, нежели можно было ожидать. Что вы на это скажете, господин полковник?

— Наверное, абвер был заинтересован в том, чтобы преувеличить цифры. Но для верности сделаем так: после нашей беседы вы набросаете письменный отчет, и мы на правах союзников сопоставим наши данные. Думаю, вы в этом тоже заинтересованы, потому что ваши шефы в Лондоне, кажется, относятся к украинским националистам не без внимания.

— Не знаю, что вам и сказать, — смутился англичанин.

— И все-таки надеюсь, что наша встреча будет полезной. Согласитесь, вам просто повезло, что вы отчитываетесь перед чекистами, а не перед абвером.

Вилли улыбнулся, посмотрел на Тарасюка.

— Интересно, сколько бы мне платили чекисты, если бы я согласился работать на вашу разведку?

— Поверьте, немного, — ответил полковник. — У нас люди работают не ради денег, они защищают интересы Отечества.

— Но ведь они рискуют!

— Да, рискуют, и опять-таки во имя безопасности советского народа. А на жизнь получают столько, сколько этого требуют обстоятельства.

— Мне рассказывали в Англии, да и здесь, в Германии, что у вас работают одни фанатики. Видно, это правда, но я на такие условия не согласился бы.

— Вот видите, — усмехнулся Тарасюк, — мы бы с вами не договорились.

— А как же, без денег и Краков не дает раков! — выпалил Вилли по-украински. — Кажется, так у вас говорят? Не удивляйтесь, я слышал эту поговорку у Скоропадского, когда по поручению абвера брал у гетмана списки бывших членов его «Варты»[18], которые проживают за пределами Германии.

— У вас неплохая память, — похвалил разведчика Тарасюк.

— Так, может, мы бы с вами все-таки договорились? Я назвал бы определенную сумму как задаток, а потом вы бы мне платили, как говорят купцы, за товар: подходит — берете, не подходит — не берете…

— Нет, — возразил Тарасюк. — Нам это не подходит. Но поскольку мы с вами беседуем сегодня как джентльмены, без гонорара, то скажите: от кого в военные годы английская разведка получала сведения об украинских националистах?

— Прежде всего от своих агентов, которые действовали в Польше.

— Вы поддерживали с ними контакты?

— Не приходилось. Об этом я знаю из иных источников. Во время оккупации Польши гитлеровская контрразведка пыталась выявить и ликвидировать очаги движения Сопротивления, а также враждебную Германии агентуру. Тогда абверу удалось собрать кое-какие сведения об английских разведчиках на территории генерал-губернаторства и в Армии Крайовой[19]. И я тут же проинформировал свой центр.

— Постойте, Вилли, — перебил Тарасюк. — Разве вы в то время были в Польше?

— Нет, Польшей в абвере я не занимался. Об этом я узнал от руководителя четвертого отдела главного управления имперской безопасности Шредера, с которым поддерживал дружеские отношения.

— Как часто вы передавали в центр такие сведения?

— Это зависело от того, какая информация была в моем распоряжении. Приведу такой пример. Летом 1944 года в абвере узнали, что кто-то из главарей ОУН ищет контактов с англичанами и американцами. Данные были получены от проверенного агента. Гитлеровцы разработали операцию с целью затянуть в ловушку связного от нашей разведки, который должен был прийти на встречу. И я немедленно уведомил центр.

— Как же реагировали ваши шефы в Лондоне?

— Мне приказали следить за действиями абвера. Думаю, английская разведка отказалась послать связного или дала другие координаты для встречи. Во всяком случае, мной были довольны. Через несколько дней я нашел в тайнике лаконичную записку с благодарностью.

— Что было дальше?

— В абвере настали страшные времена. После провалов на фронтах жертвами подозрений стали десятки немецких офицеров. Репрессии и расстрелы усилились, когда арестовали адмирала Канариса. Правда, его выпустили, но после покушения на Гитлера снова схватили и, говорят, повесили. Абвер утратил самостоятельность и, в сущности, был подчинен гестапо. Добывать нужную информацию стало особенно трудно. Иногда приходилось рисковать. Но я понимал, что скоро конец войны, поэтому моя работа будет иметь особое значение для английской разведки.

— Вы продолжали действовать?

— Да. Я подробно информировал центр о фашистской агентуре и членах разных националистических организаций, оставленных для подрывной работы на территории Украины, Белоруссии, Латвии, Литвы, Эстонии и других республик. Любопытно, что в конце войны всех их пытались убедить, что немцы вернутся, хотя сами гитлеровцы вряд ли верили в это…

В тот день Тарасюка ждали в штабе армии неотложные дела, поэтому беседа с англичанином закончилась раньше, чем предполагалось.

К вечеру Вилли снова попросил аудиенции. Полковник принял его.

Вилли, не ожидая вопросов, стал рассказывать о своих встречах с Канарисом и Мюллером, Шелленбергом и Скорцени, Бергом и Оберлендером. Называл известные ему имена и адреса агентов абвера и гестапо в Берлине, описывал внешность фашистских палачей. Полковник слушал внимательно, задавал вопросы, выясняя подробности. Время от времени подходил к телефону, разговаривал сдержанно, коротко.

И снова — звонок. Тарасюк взял трубку и замер. Лицо его засветилось от радости.

— Вот так новость! — воскликнул он, когда разговор закончился, и добрая улыбка не сходила с его губ. — Из Москвы передали, что сегодня, 8 мая, представителями германского командования подписан в Берлине окончательный акт о капитуляции Германии! Итак, этот день войдет в историю, как день победы союзников над фашизмом. Как видите, Вилли, не удалось врагам нас поссорить.

Майор английской разведки вытянулся:

— Поверьте, я счастлив услышать это радостное известие именно здесь, ибо хорошо знаю, как дорого заплатила ваша страна за победу.

10 мая, когда по Вацлавской площади в Праге проходили строем советские воины-победители, а жители спасенного города торжественно праздновали освобождение от фашизма, капитан Вокальчук и старший лейтенант Мазур сообщили Тарасюку о ходе розыска. Он приказал им оставаться на месте и продолжать операцию.

Через несколько дней Вокальчук и Мазур снова пришли на конспиративную квартиру в центре Праги и застали там того же мужчину в очках с позолоченной оправой и шрамом на переносице. Он дал им адрес в Веймаре, где, по его мнению, обосновалось националистическое руководство.

Веймар принадлежал к советской зоне контроля, но в ходе военных действий вооруженные силы США и Англии перешли границы, установленные Соглашением между правительствами трех союзных стран.

Соответствующее перемещение войск состоялось немного позднее. Контрразведчики немедленно направились в Веймар, но не застали беглецов. На конспиративной квартире Вокальчуку сказали, что оуновские руководители отступили вместе с американцами.

Над Берлином неслись косматые тучи, лил дождь. Бригаденфюрер Алленберг был без плаща, без шляпы и зонта. Штатский костюм его сразу же промок, и по спине сбегали струйки холодной воды. Неподалеку, шлепая сапогами по лужам, промаршировала патрульная рота. Алленберг облегченно вздохнул и прибавил шагу. Казалось, опасность миновала. До цели оставалось недалеко…

Минут десять назад на конспиративную квартиру, где он прятался в ожидании американцев, вбежала перепуганная домовладелица:

— Герр Алленберг! Провал! В лагерь военнопленных попали ваш адъютант и несколько сотрудников абвера, которые скрывались в соседнем квартале. Спасайтесь!

«Подполковник Виллерман! — мелькнула догадка у Алленберга. — Кто еще, кроме него, знал этот дом в предместье Берлина?» Но для размышлений не оставалось времени. Бригаденфюрер опрометью выскочил на улицу и ринулся на запасную квартиру. Но ему не удалось дойти незамеченным — Алленберга задержали.

…Неуклюжий, с тяжелыми веками над бесцветными глазами, с рыжеватыми волосами фашист оцепенело уставился на Тарасюка. Чеканя шаг, из комнаты вышли конвоиры. Полковник указал на стул. Алленберг сел.

— Почему вы не сдали оружие согласно приказу коменданта Берлина генерал-полковника Берзарина? — спросил начальник отдела контрразведки.

Капитан, сидевший рядом, перевел вопрос.

— Пистолет я оставил для самообороны, — ответил фашист и, перехватив суровый взгляд советского контрразведчика, добавил: — В критический момент я имел намерение покончить жизнь самоубийством.

— И такой момент настал?

— Да, я знаю о капитуляции Германии.

— Намерены отвечать на наши вопросы?

— Я хочу жить и сделаю все, что прикажете.

Однако он долго крутил, этот бригаденфюрер, избегая прямых ответов. На что рассчитывал Алленберг? Быть может, надеялся, что о деятельности таких, как он, военных преступников советская контрразведка имеет весьма приблизительное представление.

— В связи с арестом адмирала Канариса после покушения на Гитлера мы, сотрудники абвера, находились в опале, — твердил Алленберг.

— Попытка нацистов устранить Гитлера была очередным маневром в шулерских махинациях, направленных на раскол антигитлеровской коалиции.

— Но абвер ведь тут ни при чем, герр полковник, — попытался возразить Алленберг.

— Как сказать? У нас есть сведения, что именно через абвер оппозиционеры поддерживали связь с иностранными разведками. Для этого Канарис выделил наиболее осведомленных агентов. И более того, в ведомстве Канариса шпион и каратель соединялись в одном лице. Нам это известно. Или, может, вы не знаете, что именно абвер вскормил головорезов для батальонов «Нахтигаль» и «Роланд», направлял действия особого карательного полицейского подразделения «Рена» на территории оккупированной Белоруссии, дрессировал особый состав печально известной дивизии специального назначения «Бранденбург»? Это все абвер…

Лицо бригаденфюрера вытянулось. Он молчал.

— Советую вам рассказать все так, как было на самом деле.

— Рассказывайте, — повторил переводчик.

— Не хлопочите понапрасну, — бросил абверовец в сторону капитана. — Я всю жизнь работал против Советского Союза, поэтому неплохо владею вашим языком.

Однако, вздохнув, он начал по-немецки.

— Что именно интересует вас, герр полковник? — перевел капитан.

— Вызов из Парижа в Берлин в марте сорок четвертого.

Алленберг коротко рассказал о беседе в кабинете Мюллера, о встрече начальника СС и полиции в Галиции Димга с представителем бандеровской штаб-квартиры Гриньохом, о передаче бандам УПА оружия, боеприпасов и медикаментов.

— Кто еще кроме Димга встречался с Гриньохом? — спросил Тарасюк.

— Насколько мне известно, полиция безопасности и СД «дистрикта Галиция» выделила для этих встреч своего представителя, гауптштурмфюрера и криминального комиссара Паппе. Его первая беседа с Гриньохом состоялась в начале марта 1944 года в Тернополе на частной квартире. Речь тогда шла о дальнейшем усилении борьбы бандеровцев с партизанами в немецком тылу и с местными органами Советской власти, которые восстанавливали свою деятельность после отступления частей вермахта. Гриньох обещал, что националисты окажут помощь немецким властям в конфискации лошадей, скота, зерна у крестьян, будут передавать гестапо собранные ими шпионские материалы. О результатах беседы с Гриньохом Паппе доложил по инстанциям.

— А более подробно вы можете рассказать о встрече Гриньоха с Паппе?

— Господин полковник! Вы от меня требуете невозможного. Воспроизвести разговор Гриньоха с Паппе я не могу, так как не был при этом. Могу только по памяти сообщить о документе, который я читал, о результатах их разговора.

— Пожалуйста!

— Была еще одна встреча в Станиславской области, название района не помню. Из документов, которые мне приходилось читать, на всех встречах — а они в дальнейшем проходили во Львове — Гриньох каждый раз не уставал заверять, что ОУН делом докажет свою верность великой Германии.

— Кто уполномочивал Гриньоха давать такие обещания?

— Руководители ОУН и УПА.

— Вы в этом уверены?

— Безусловно. На очередной встрече во Львове, которая состоялась в конце марта, Гриньох заявил гауптштурмфюреру, что руководители ОУН и УПА возлагают большие надежды на дальнейшее сотрудничество с полицией и СД. Националисты просили, чтобы немцы снабжали их оружием, боеприпасами и взрывчаткой по всем правилам конспирации, иначе Советам станет известно о предательстве отрядов УПА и их связях с нацистами, и тогда не будет возможности пополнять рекрутами отряды УПА и мобилизовывать людей в дивизию СС «Галиция». Во время встречи с оберштурмфюрером СС Витиской[20] Гриньох сказал, что националисты будут выдавать полиции и СД дезертиров из дивизии СС «Галиция».

— Какие еще вопросы затрагивал Гриньох в беседах с фашистскими руководителями?

— Предлагал создать в Галиции тайники — склады оружия и боеприпасов для подрывной деятельности УПА на территории западных областей Украины.

— Какие практические действия разворачивали бандеровцы?

— Мне приходилось читать донесения, но без карты я не смогу назвать районы, где действовали отряды УПА.

Полковник развернул на столе карту.

— Операции проводились вот тут: в Луцке, Ракитном, Березном, Гоще, Клевани, Деряжном, Вербе. Особенно активизировали работу бандеровцы.

В начале мая 1944 года во время свидания Гриньох уведомил Паппе, а тот — Берлин, что оуновцы захватили группу советских парашютистов, сброшенных в немецкий тыл по заданию Красной Армии.

— Что сделали бандиты с десантниками? — спросил Тарасюк.

— Из документов мне известно, что их передали в руки полиции безопасности рейха. Такая операция была проведена 9 или 10 мая 1944 года под руководством самого Гриньоха.

— Вы лично виделись с Гриньохом?

— Да, он еще раньше был у меня на связи как агент гестапо, потом им занимался Димг. Об этом я узнал после приезда из Парижа. Когда мы вышли от группенфюрера Мюллера, Димг пригласил меня к себе. По дороге разговорились. Он сказал, что не раз встречался с Гриньохом и хорошо его изучил. «На таких мы можем полностью положиться, — уверил меня Димг, — потому что эти люди способны выполнять любые поручения».

…Во время одной из встреч на конспиративной квартире во Львове, когда речь зашла о религии, Димг полушутя, полусерьезно спросил Гриньоха:

— Как священник вы не боитесь греха, Гриньох, выступая под чужим именем? Вы же обманываете не только людей, но и бога.

— Положение, в котором мы с вами оказались, господин генерал, настолько щекотливо, что оправдывает самое ужасное святотатство, — ответил Гриньох. — Да и кто теперь может разобраться, где дело праведное, а где неправедное? Сам господь бог этого не знает. Чтобы предотвратить опасность, нависшую над нами, я, не колеблясь, стал бы пособником самого дьявола.

— Не веруете вы в бога, — бросил Димг.

— Хе-хе? Вы, господин генерал, конечно, знаете, что самые ярые атеисты — люди, которые учились в духовных семинариях и академиях, — и Гриньох рассмеялся. — Ваш покорный слуга, — он постучал себя пальцем в грудь, — учился не только в семинарии. Если хотите знать, моим богом была и есть сила, перед которой ничто не устоит. Боже, как побеждали воины Великой Германии! Вот это бог! В этого бога я верю твердо…

— Ну что ж, тогда мы с вами верим в одного бога, — и Димг тоже расхохотался.

— Чем вы занимались потом? — спросил Тарасюк Алленберга, когда он закончил рассказ о встрече Димга с Гриньохом.

— Принимал участие в создании школ, где готовили шпионов и диверсантов. С этой целью побывал в Кракове. Туда по указанию Мюллера в конце 1944 года прибыл Бандера. Он лично проверял курсантов перед их засылкой в советский тыл.

— Послушайте, Алленберг, — перебил полковник, — на допросе вы упоминали об аресте Канариса. Что вы можете сказать о событиях в абвере?

— Адмирала отстранили от руководства военной разведкой, и абвер подчинили главному управлению имперской безопасности. По распоряжению Гиммлера весь подрывной сектор вермахта возглавил штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени. Он получил все досье зарубежных разведчиков и агентов.

— Скорцени встречался с ними?

— Если и встречался, то только с националистическими руководителями. Знаю, что в апреле 1944 года он беседовал с ними о подрывных действиях против советских войск. В то время я уже вернулся в Берлин. В беседе от гестаповцев приняли участие начальник управления по делам военнопленных обергруппенфюрер СС Готлиб Берг, штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени и «знаток» России Теодор Оберлендер. Националистов там представляли Бандера, Стецко и еще несколько заправил. На той встрече был разработан широкий план диверсий и убийств, который должны были осуществить оуновцы на территории Украины.

— Разве после разгрома гитлеровцев под Сталинградом националисты еще на что-нибудь надеялись? — поинтересовался Тарасюк.

— Думаю, надеялись на вооруженное столкновение вашей страны с союзниками. К этому времени националисты уже имели контакты с их разведками.

— А как на эти контакты реагировали немцы? Ведь господа из ОУН присягали на верность свастике.

— Неблагодарность всегда оскорбительна, герр полковник. Но что мы могли поделать? Правда, когда мельниковцы развернули свою деятельность в Южной Америке, Мельника с несколькими его помощниками вызвали в Берлин и сурово предупредили.

— А бандеровцы?

— Все националисты в конце войны ориентировались на США, в том числе и бандеровцы…

После допроса Алленберга полковник Тарасюк проговорил в раздумье:

— Придется еще поработать нашему брату на освобожденных землях. Но я уверен, оуновские бандиты недолго будут гулять по украинской земле.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Путь Мамчура на Родину был не коротким. И все-таки наступил счастливый час возвращения.

Миколу встретили сразу же после прибытия эшелона во Львов. В вагон вошел капитан и зачитал имена солдат, которых выделили для вспомогательных работ на железной дороге. Среди них оказался и рядовой Москва. Сокира и Горлорез в тот же вечер уезжали дальше, в один из госпиталей Крыма.

Капитан, не теряя времени, выстроил бойцов в две шеренги, распределил между ними обязанности, и, когда Микола последним по списку отметился в комендатуре, дежурный указал ему на соседнюю комнату:

— Зайдите, там вас ждут.

За столом сидел плотный человек в штатском.

— Петро Федорович Кротенко — сотрудник управления государственной безопасности, — представился он и подошел к Мамчуру, крепко пожал ему руку: — С возвращением, Микола! Не приглашаю садиться, потому что задержимся здесь ненадолго. Только один вопрос: вы договорились с Сокирой о месте встречи?

— Да, он будет искать меня через комендатуру.

— Идея ваша?

— Этот вариант предложил Сокира.

— Тем лучше. Но, ясное дело, до возвращения Сокиры мы поработаем. Для вас приготовили подходящее помещение. Там и будем встречаться. Ну, а теперь айда в машину!

С вокзала они поехали в центр города. Микола с интересом рассматривал послевоенный Львов. Кое-какие покалеченные дома были уже отремонтированы, работали магазины, кинотеатры. По улицам хлопотливо шагали люди, одетые во что попало, чаще всего — в поношенную полувоенную одежду. Попадались и крестьяне в разноцветной национальной одежде с сумками и плетеными кошелями.

На перекрестке Кротенко сбавил скорость и, глянув на Миколу, спросил:

— Как настроение у ваших знакомых? Может, приметили кое-какие изменения?

— Да, изменения есть… — Микола на минуту задумался. — В пути, когда эшелон минул Варшаву, начальство стало уточнять данные о раненых. И, представляете, Горлорез назвал свое настоящее имя! Сослался на то, что его, мол, не так оформили под Берлином. Теперь он Мартын Голинец. Дал домашний адрес, сведения о родителях.

— Для дела это имеет значение, — отметил чекист. — А каково настроение у Сокиры?

— В подполье он не рвется, однако на связь с УПА пойдет, хотя бы для того, чтобы дойти до всего собственным умом и тогда уже сделать выбор.

На окраине города машина свернула в переулок, вымощенный каменными плитами. Остановились метров через двадцать, вышли. Кротенко отворил калитку, пропустил Мамчура во двор и показал на островерхий двухэтажный домик, который выглядывал из зелени яблоневого сада.

— Ну как, нравится? Тут отдохнете, наберетесь сил. Ничто так не укрепляет, как свежий воздух и хорошее настроение!

Они поднялись на второй этаж и застали там невысокого щуплого человека лет пятидесяти с сединой на висках.

— Знакомьтесь, это Микола, — представил Кротенко Мамчура. — А это Кость Семенович, хозяин усадьбы. Он даст вам, Микола, штатскую одежду, чистое белье, покажет, где библиотека, столовая, ванная. Словом, за всем, что вам нужно, обращайтесь к нему и никуда не отлучайтесь. Приведите себя в порядок, отоспитесь. Я приеду завтра, и, наверное, не один. Разговор будет долгим.

Петро Федорович энергично потряс руку Миколы и зашагал к выходу.

Хозяин оказался человеком остроумным и веселым. Рассказал, что даже на фронте, когда ходил в разведку или за «языком», не мог удержаться от шуточек. Он принес Мамчуру все, что нужно, и спустился вниз, на кухню.

Умывшись, побрившись и переодевшись, Микола почувствовал себя наконец в форме. Он удобно устроился в мягком кресле, закрыл глаза. И сразу вокруг все загудело, загремело, задребезжало, в темноту метнулась железнодорожная колея, почудились знакомые голоса. А потом, когда взошло солнце, эшелон остановился. «Варшава», — громко объявил кто-то сзади. Ему возразил голос Сокиры: «Нет и не будет Варшавы — одни камни остались. Столицей сделают другой город. Может, Краков?»

«Наши города тоже разрушены, но люди оттуда не уйдут, — вслух рассуждал Мамчур. — Расчистят изуродованные кварталы, вместо старых построят новые». — «Не успеют, — пробираясь по вагону и прихрамывая, бормотал Сокира. Где-то на руинах боевик споткнулся, повредил колено. — В сорок четвертом нам говорили: если Германия проиграет войну, ее продолжат американцы и англичане». — «Нет, не посмеют. В мире многое переменилось. Это, наверное, понимают за границей и там, в подполье. А может, подполья уже нет?» — «Посмотрим. Установим связь, разберемся в обстановке…»

Вдоль железнодорожного полотна замелькал лес. Вокруг тишина, и только колеса выстукивают на стыках рельсов…

Микола открыл глаза, огляделся. Окна комнаты были закрыты шторами. Видно, наступил вечер, Стол мягко освещался лампой. В кресле напротив с книгой на коленях сидел Кость Семенович.

— Простите, не заметил, как задремал, — смущенно сказал Мамчур. — На фронте я был покрепче.

— Не стоит извиняться, голубчик, — оторвался от чтения хозяин. — Поздняя пора. Перекусите на кухне и ложитесь спать. Моя комната рядом с вашей. Распорядок у меня как в армии: подъем в семь утра.

Мамчур проснулся от натужного стона, который донесся то ли со двора, то ли из коридорчика. Прислушался, потом осторожно отворил дверь. Сомнений не было: этот натужный звук, смешиваясь с лязганьем, исходил из соседней комнаты. Творилось там что-то подозрительное, будто кого-то лупцевали. Микола встревожился. Минуту поколебавшись, рванул на себя дверь. Спиной к нему с эспандером в руках стоял Кость Семенович. Мелко вибрируя, позвякивали натянутые пружины.

— Доброго здоровья! — провозгласил хозяин, даже не оглянувшись. — Как спалось, дружище? — И только полуобернувшись и заметив растерянное лицо постояльца, улыбнулся: — Видно, плохой сон приснился на новом месте?

— Чтоб вас бог любил! — с облегчением вырвалось у Миколы. — Разве можно так пугать с утра пораньше?! — Он сладко потянулся и добавил, зевая: — Роскошно живете, милый хозяин.

И вправду, спортивный инвентарь был хоть куда: гири, гантели, небольшая разборная штанга на резиновом помосте. Мамчур подошел ближе к раскрытой балконной двери, набрал в легкие свежего воздуха и схватился за гирю. Когда она, оторвавшись от пола, взлетела в воздух, перевернулась несколько раз и снова оказалась в крепкой Миколиной руке, Кость Семенович только причмокнул:

— Похвально, голубчик. Сразу видно спортсмена.

— Что вы! — махнул рукой Мамчур. — Спортом никогда не занимался. Это все, чему я успел научиться в запасном полку.

— Ничего, наверстаете, — уверил Кость Семенович. — Физические данные у вас хорошие. Начнем занятия с сегодняшнего дня. Это тоже входит в наш распорядок. Но смотрите, чтоб не переборщить. Тут надо постепенно, с умом…

Окончательно проснувшись, Микола завозился у снарядов. Зарядка длилась, может быть, с полчаса. Потом вдвоем они убрали комнаты, до блеска натерли пол в коридоре. Чувствуя приятную усталость, Мамчур вымылся, побрился, надел приготовленную одежду. В белоснежной, тщательно отглаженной рубашке и сером пиджаке с широкими лацканами он выглядел львовским франтом предвоенных времен, отметил не без юмора Кость Семенович во время завтрака.

Часы показывали девятый, когда зазвенел звонок.

Мамчур открыл дверь. У крыльца стоял мужчина в штатском. Сзади — Петро Федорович. Микола посторонился, пропуская гостей и отвечая на приветствия, поднялся следом за ними на второй этаж. Расположились в библиотеке.

Коллега Петра Федоровича был старше него годами, да, видно, и по званию. Хмурый взгляд из-под черных лохматых бровей смягчала разве что голубизна глаз, подходящих скорей мечтателю, чем чекисту. Бритое лицо рядом с загорелым лицом Кротенко казалось бледным. Соединение внешней суровости и мягкости поведения настораживало Мамчура. Он пытался наперед угадать, кто из двух посетителей будет определять суть нынешнего разговора.

Петро Федорович раскрыл папку. Его коллега вынул оттуда несколько газет, полистал их и перевел взгляд на Мамчура:

— Как вы расцениваете наши с вами отношения? — спросил, глядя прямо в глаза.

— Об этом я не думал, — ответил Мамчур. — Такая беседа состоялась под Берлином, в отделе контрразведки, и я считал… — Он смутился, опустил голову. — Там поверили в мою искренность…

— Вы не так меня поняли. Я имел в виду другое: почему вы согласились на предложение полковника Тарасюка помогать нам? Давайте внесем ясность. Вы не в безвыходном положении. Высшие партийные и государственные органы республики гарантируют абсолютное прощение Родины тем участникам ОУН, которые порвали с националистами и стали жить, как все люди. Такая гарантия относится и к вам. Наши поручения будут очень ответственны и опасны. Поэтому, прежде чем соглашаться, все взвесьте и уже тогда делайте выбор. Поймите, никто вас не заставляет, рискуя жизнью, помогать органам государственной безопасности. После демобилизации из армии можете устраиваться на работу или будете продолжать прерванное войной учение.

Лицо чекиста было суровым, и только глаза оставались доброжелательными.

— Может быть, раньше, после явки с повинной, я выбрал бы более легкий путь, — откровенно сказал Мамчур. — Но я видел мир глазами солдата, разобрался в своих ошибках, возненавидел то, что вдалбливали мне с детства. Национализм стал моим лютым врагом. Я хорошо знаю повадки этих одуревших от крови банд! По жестокости ОУН превзошла иезуитов средневековья. Подчиненные строгой дисциплине, ее участники добровольно не сдадутся, каяться в своих преступлениях тоже не станут.

— Погодите, Микола, — вмешался Кротенко и обратился к своему коллеге в штатском: — Позвольте, товарищ полковник, объяснить Мамчуру положение дел на Украине.

Получив разрешение, Петро Федорович продолжил:

— За время вашего отсутствия, Микола, тут произошли большие перемены. По селам организовали группы охраны общественной безопасности и, несмотря на террор палачей из СБ, громят оуновские шайки. В подполье остались в основном те, кто служил оккупантам: бывшие полицаи, эсэсовцы.

— Обращение партии и правительства республики к членам бандитских шаек дало хорошие результаты, — отметил полковник, начальник областного управления государственной безопасности. — Только за декабрь прошлого и десять дней января этого года на Львовщине пришло с повинной полторы тысячи человек. А вы, Микола, говорите: «Оуновцы добровольно не сдадутся и каяться в преступлениях не станут». Уже каются! Ознакомьтесь, будьте добры, с материалами газет за июнь. — Полковник протянул свежий номер. — Видите? Пятнадцать националистических банд опубликовали «Слово бывших бандеровцев», в котором разоблачают руководящую верхушку ОУН. Бандитские атаманы, упорно боровшиеся против Советской власти, признают свою обреченность. Остатки националистических банд тают, их члены отказываются от контрреволюционной деятельности. Не все, конечно. Против социалистического строя ведут бешеную борьбу бывшие фашистские подручные, запятнанные человеческой кровью. Враг жесток, коварен. По приказу руководителей УПА в подполье идет чистка. Иначе говоря, закоснелые бандиты, которые не могут рассчитывать на помилование, ликвидируют всех ненадежных. Вот с каким противником вам придется встретиться, Микола. Постоянный риск, проверки…

Полковник закурил, медленно прошелся по комнате.

— Так как, не отказываетесь вернуться в подполье? — спросил он Мамчура.

— Не отказываюсь, — твердо ответил Микола. — Пускай проверяют, сколько угодно. Мне прятаться нечего. Чернота погиб. А без него мы не смогли бы установить контактов за линией фронта. Потом — эшелон с ранеными, возвращение на Украину, дезертирство, переход на нелегальное положение. Значит, выход один: искать связи с подпольем.

— И вправду логично, — оживился Петро Федорович. — Не идти же с повинной тому, кто был в референтуре связи самого Романа Шухевича!

— О бывшей Миколиной должности остается только мечтать. А если серьезно, на что вы можете рассчитывать?

— Это зависит от того, в чьи руки попаду.

— Что-нибудь имеете в виду?

— Пока ничего конкретного.

— А может, стоит воспользоваться бывшими связями в Каменка-Бугском районе?

Максим Петрович Соколюк — а это был он! — подмигнул Кротенко, имея в виду Катерининого свекра, потом добавил, обращаясь к Мамчуру:

— В том районе у вас есть знакомые?

— Где-то там наша группа пряталась в бункере перед выходом в полевой военкомат. Задержались ненадолго, поэтому, кроме проводника, который принес документы, и поставщика харчей, никого не видели.

— Опишите их внешность, — попросил Кротенко и сразу же из описания понял, что проводник и свекор — один и тот же человек.

— О том, что делать со свекром, посоветуемся позже, — сказал полковник Соколюк. — Давайте хотя бы приблизительно наметим путь Мамчура и Сокиры в подполье.

— Лучше всего начать с Золочевщины, — оживился Микола. — Там у нас есть организационные связи, хорошо знаем местность.

— Пожалуй, — согласился Соколюк. — Вы рискуете, вам и решать. — Полковник глянул на часы: — Мне пора. А вы, Петро Федорович, продумайте, как будете поддерживать с Миколой связь, разработайте коды для переписки, договоритесь о пунктах, где будете оставлять почту. Подготовку надо завершить дней за десять.

Следующая встреча Мамчура с полковником состоялась там же, в двухэтажном домике, через несколько дней. Тем временем Кротенко почти не отходил от Миколы, с дружеской пылкостью учил его премудростям разведывательной работы во вражеском стане, советовал, как лучше собирать и безопасней передавать ценные сведения и в то же время оставаться вне подозрений. Конечно, предусмотреть все трудности и опасности, которые могли ожидать разведчика, майор не мог, но надеялся, что его богатый опыт пригодится Мамчуру.

На прощальной встрече полковник Соколюк сидел допоздна. Велел Миколе быть осторожным, зря не рисковать.

— У вас будут десятки путей, и все-таки вы должны знать, хотя бы приблизительно, в каком районе вы находитесь, — твердил Максим Петрович. — И берегите себя. Не забывайте: дома остались родные, они нуждаются в вашей помощи.

— Домашние обо мне ничего не знают, — с печалью сказал Микола. — Писать письма с фронта зверхники запретили. А может, и лучше, что для родных я пропал без вести. Если бы они узнали, что я живой, и слухи об этом дошли до подполья, меня бы ликвидировали как ненадежного.

— Да, правильно, — согласился Максим Петрович. — Мы сохраним это в тайне и подумаем, как помочь вашим родителям.

Далеко за полночь полковник попрощался с Мамчуром. Обоим хотелось верить, что эта встреча не последняя.

На следующий день — пожатия рук, прощальные объятия. С отцовской грустью проводил Кость Семенович Мамчура до ворот. На улице в машине его ждал Кротенко. Майор предупредил Миколу, что во Львов вот-вот прибудет Сокира.

Склонившись над запиской, Петро Федорович невольно вспомнил последнюю беседу с Мамчуром:

— Донесения разведчика должны быть сжатыми, ни одного лишнего слова, абсолютная достоверность фактов…

Но письмо, найденное в пункте связи, не отвечало обозначенным требованиям.

— Ну что там? — спросил полковник, оборвав невеселые раздумья Кротенко.

— Первая весточка от Миколы, — доложил майор. — Позвольте зачитать?

Максим Петрович сам взял в руки лоскуток пожелтевшей бумаги, пробежал глазами написанные карандашом строчки:

«Долго лечился, поэтому только недавно проведал соседа. Принял меня гостеприимно. Его отца не видел. Говорят, что где-то в Карпатах его покусали пчелы. Брат пока не пьет, но поглядим, как будет дальше. Сосед приютил в своей хате, потому что своей еще не имею. Увлекается он песней. Надо, наверное, готовиться к свадьбе».

— Расшифруйте, — попросил полковник.

Кротенко открыл свой блокнот и прочитал:

«Долго добирался, поэтому только недавно попал к референту связи. Отнесся ко мне с доверием. Дениса, окружного проводника на Золочевщине, не видел. Говорят, погиб где-то в Карпатах. Сокира пока не проявляет своих намерений, посмотрим, как поведет себя дальше. Референт связи поместил меня в своем бункере, потому что отдельного еще не имею. Его хочет забрать к себе Песня. Надо, наверное, готовиться к операции».

— Есть над чем поломать голову, — вздохнул начальник управления, подчеркивая отдельные слова в Миколином послании. — А хуже всего то, что мы не знаем, где именно находится Мамчур и референт связи.

— Да, об этом можно только догадываться, — согласился майор. — Записка лежала в пункте связи-2, неподалеку от села Зозуля.

— А кто скрывается под кличкой Песня? Это вам известно?

— Один из руководителей ОУН — Полтава. Возглавляет технический центр. К сожалению, информация о нем у нас еще неполная.

— Что ж, и за это Мамчуру спасибо, — сказал полковник, возвращая Кротенко Миколино письмо. — Пусть немного осмотрится, привыкнет к обстановке. Видно, нелегко ему там приходится.

— Как быть с операцией, товарищ полковник? — спросил майор.

— Готовьте людей, — ответил Соколюк. — И ждите Миколиного сигнала.

Через две недели Петро Федорович получил новую записку, оставленную на том же пункте связи:

«Свадьба откладывается, хворал жених. Я тороплюсь. Сестра объяснит все подробней».

Кротенко объяснил Миколино послание Соколюку:

— «Жених» — эсбист окружного провода Данила, а «сестра» — пункт связи-3, — сказал Петро Федорович. — Из-за отсутствия эсбиста операция откладывается.

— Вы проведали «сестру»? — на ходу осваивая терминологию, поинтересовался полковник.

— Да, но проверка этого пункта связи ничего не дала. Видно, Мамчур не смог им воспользоваться.

— Жаль, — покачал головой начальник управления. — А как люди, которые будут принимать участие в операции?

— В полной готовности, — ответил майор. — Слово за Мамчуром.

Следующее сообщение, которое пришло в начале августа, тоже не стало ожидаемым сигналом. Микола писал, что у него все в порядке, он перешел в распоряжение Песни. Сокиру куда-то забрали, и он боится, что тот обнаружит свои настроения. Просил наведываться к пункту связи-3.

Прошло еще несколько дней, и вот наконец долгожданная информация:

«Собираются гости. Приглашаем на свадьбу 13 числа. Приезжайте обязательно. Меня не застанете — я отправляюсь на похороны».

На пункте связи-3 нашли схему расположения бандитов. Они сосредоточивались в Подкаменском районе[21], на хуторе Погорелое, который прилегал к балке Гнилая Липа.

Когда план операции был утвержден, чекисты с «ястребками» и пограничниками сосредоточились неподалеку от Подкаменья.

К вечеру приехал Кротенко. Начальник райотдела государственной безопасности майор Коваленко доложил, что уже проведены маневры с целью усыпить бдительность бандитов, которых пособники могли предупредить о сборе чекистов. Чтобы сбить с толку врага, еще днем несколько машин двигалось в Подкаменье по дороге на Броды. Остановились на хуторе Зенки возле магазина. Лейтенант Воронюк спросил людей, которые стояли в очереди, как лучше проехать на Шумск.

— У нас есть сведения, — продолжал Коваленко, — что местный продавец связан с националистами. Мы приберегли его именно на такой случай. Оуновец передаст бандитам, будто чекисты подались в Шумские леса, и националисты этой ночью не будут нас ждать. С наступлением темноты машины другой дорогой вернутся на место.

— Это хорошо, — похвалил действия коллеги майор Кротенко. Он чиркнул спичкой, глянул на часы. — Пора двигаться, ведь до хутора не ближний свет.

Машины с бойцами проехали километров двадцать и остановились в заранее условленном месте. Люди вышли из машины, построились в колонну. До хутора осталось километров десять. Путь пролегал лесом, который охватывал Погорелое и тянулся далеко на север.

С Карпат подул влажный ветер, где-то загремело. Черные тяжелые тучи проглотили луну, и стало темно. Но проводник уверенно вел колонну сквозь лесные заросли, минуя неудобные для перехода места.

Когда бойцы, не останавливаясь, одолели половину пути, начался дождь.

— Еще далеко? — спросил проводника Кротенко.

— Километров пять. Не больше часа ходу.

При вспышках молний они спустились в лощину, пробрались низом, но и здесь донимал ветер. Наконец дождь превратился в ливень. Гроза крепчала, тяжелые струи больно секли лицо.

— Промок до нитки, — пожаловался майору лейтенант Воронюк.

— Ничего, не сахарные, не растаем, — бросил Коваленко и добавил, обращаясь к «ястребкам»: — Придем на место — согреемся. Ночка будет горячая.

Разбушевавшаяся стихия понемногу утихала. Тучи, словно черная отара, подхлестнутая невидимым батогом, мчались на Погорелое и дальше. В небе между крутыми барашками облаков, посеребренными лунным сиянием, вдруг вспыхнули звезды, и величественный, словно храмовый, свод леса загудел перезвонами — срываясь с вершин деревьев, сыпались на листья тяжелые капли.

— До Погорелого теперь рукой подать, — улыбнулся проводник.

Остановившись у околицы, бойцы стряхивали с промокшей одежды зеленый мох, сдирали скользкие бороды лишайников, готовили к бою автоматы. Кротенко уселся на пенек и развернул схему. Один за другим подходили командиры групп, получали задания и расходились по местам. Тем временем «ястребки» и пограничники окружали хутор.

В эту раннюю пору, когда гасли на небе звезды, а на востоке занимался рассвет, бандиты и не подозревали об опасности. После ночной бури Погорелое еще спало.

Но вот скрипнула дверь крайней от леса хаты. На двор вышел мужчина, потянулся, махнул рукой на тын, где стрекотала сорока. Птица захлопала крыльями и исчезла в зарослях. Мужчина оглянулся, зевнул, потом, шлепая по глине босыми ногами, зашагал к риге. Минут через десять он вышел оттуда. И не один. На подворье ввалилась ватага заспанных, обросших щетиной людей. Они следом за хозяином направились в хату.

То тут, то там на хуторе заскрипели двери, залаяли собаки. Из центра села уже доносились приглушенные голоса, когда в противоположном конце Погорелого прозвучала автоматная очередь. И сразу же завязалась горячая перестрелка. Бандиты, которые останавливались на ночлег по дворам, заметались, над головами у них засвистели пули. Бой разгорался с каждой минутой и вскоре, словно пожар, охватил весь хутор.

Ударные группы «ястребков» прицельным огнем выметали оуновцев из крестьянских усадеб. Националистическая мелочь, на которую надеялась охрана вожаков, кинулась врассыпную. Отбиваясь гранатами, вожаки стали отходить за околицу, которая граничила с балкой. Видно, хотели спуститься глубоким оврагом вниз и там, дав отпор преследователям, исчезнуть в лесных зарослях. Однако головорезы просчитались. Они наткнулись на группу майора Коваленко и были вынуждены принять бой на открытой местности.

Остатки одной из банд угрожали прорывом на другом конце хутора, но не выдержали натиска «ястребков» и откатились назад. В перелеске их настигла ударная группа. Оказавшись в безвыходном положении, оуновцы сдались.

Тем временем в центре окруженного Погорелого продолжалась перестрелка. Она то утихала, то разгоралась с новой силой. Потом из хаты, окруженной садом, повалил густой дым. Он стелился по хутору в направлении балки Гнилая Липа.

Расчет бандитов, засевших в риге, был прост — под прикрытием дымовой завесы покинуть место боя и незаметно добраться до оврага, чтобы таким образом выскользнуть из окружения. Как только они отбежали от хаты, крестьяне, забыв про стрельбу, бросились гасить пожар. В ход пошли ведра с водой и песком, на соломенную крышу полетели комья мокрой земли.

— Горит, людоньки, помогите! — заломив руки, отчаянно голосила женщина.

— Воду давайте, воду! — кричал хозяин, обращаясь к «ястребкам», которые, разобравшись в обстановке, припустили туда, где тарахтели автоматные очереди.

Бандиты нарвались на засаду Коваленко. Перекрывая грохот пальбы, взорвалось несколько гранат, и в тишине, которая вдруг нависла над перелеском, прозвучал голос лейтенанта Воронюка:

— Сдавайтесь! Оказывать сопротивление бессмысленно. Всех перебьем, как бешеных собак…

В ответ из кустов заговорил автомат, воздух рассекли пистолетные выстрелы. Одна из пуль попала в предплечье Коваленко, но он, сцепив зубы, продолжал стрелять в оуновцев.

На подмогу бойцам Коваленко пришли «ястребки» и взвод пограничников. Потом подоспел со своей группой майор Кротенко. Окруженные бандиты побросали оружие и подняли руки. Лейтенант Воронюк с несколькими «ястребками» повел их в центр села к месту сбора.

Под липами на длинных бревнах пристроились раненые бойцы. Убитых уложили на телеги и отправили на хутор Зенки, где находились машины.

В стороне, в дощатом сарае, Кротенко допрашивал захваченных.

В допросах принял участие и раненый майор Коваленко.

— Кого я вижу?! — воскликнул он, когда привели бандита с глубоким шрамом на шее. — Это наш старый знакомый, проводник Джур, — объяснил начальник райотдела НКГБ Петру Федоровичу. — А вот тот, — и майор показал на нелюдимого бандеровца, который прятался за спинами других, — его боевик Цвиркун. Этому эсэсовцу на кладбище крест поставили и панихиду отец справил, а он, как видите, живехонек…

Коваленко подозвал старшего из бойцов, которые охраняли задержанных, и приказал не спускать с них глаз по дороге на хутор Зенки.

Выйдя из обкома партии, полковник Тарасюк поспешил в управление государственной безопасности. В проходной показал пропуск и поднялся по лестнице на второй этаж. В кабинете, где он уже был накануне, кроме начальника управления сидел незнакомый майор.

— Кротенко, — представил Максим Петрович Соколюк своего коллегу. — А это…

— Догадываюсь! — майор поднялся и сделал несколько шагов навстречу. — Рад познакомиться, товарищ Тарасюк. С возвращением! Максим Петрович рассказывал о вас.

— Спасибо. О вас я тоже слышал немало. Рад, что буду работать с вами. Давайте сразу же и приступим к делам, которые будет вести наш отдел. Скажу откровенно: я нуждаюсь в вашей помощи…

Перебравшись в свой кабинет, Виктор Владимирович углубился в принесенные Кротенко документы, но из головы не выходил случай, о котором рассказал начальник управления.

…В один из райотделов государственной безопасности Львовщины пришел старый гуцул и показал лейтенанту лоскуты белой ткани.

— Парашютный шелк? — удивился чекист. — Где вы его взяли?

Рассказ крестьянина был кратким. Несколько дней назад в Карпатах овчары ранним утром заметили на сосне несколько кусков блестящего лучистого белого шелка. Ночью над лесом кружил самолет, поэтому нетрудно было догадаться, что это остатки парашюта. Видно, он зацепился за сосновые ветви, и ткань пришлось резать ножом. Эти лоскуты овчары сняли и принесли в райцентр.

Когда за овчаром закрылась дверь, лейтенант сразу доложил о парашютисте. Через несколько минут со двора по тревоге выехал крытый грузовик.

Прочесали леса в указанном районе, но это не дало желаемых результатов. В соседних квадратах тоже не обнаружили ничего подозрительного. Вероятно, вражескому агенту удалось связаться с остатками подполья, и его спрятали где-то в бункере. Дальнейшие розыски парашютиста возлагались, главным образом, на отдел полковника Тарасюка.

Уточняя детали, Виктор Владимирович открыл папку с грифом «Совершенно секретно». Взгляд упал на короткий заголовок: «Мамчур сообщает». Затаив дыхание, полковник читал информацию человека, которому дал путевку в жизнь еще там, под Берлином.

Вот и последнее Миколино сообщение:

«Долго молчал, так как не мог воспользоваться почтой. Теперь я вместе с Песней в референтуре пропаганды на Перемышленщине. Сокиры не вижу, он остался на линии связи. Готовимся к зиме. Как только подмерзнет, еще до Нового года справим свадьбу. Приглашаем вас».

На небольшом клочке бумаги была набросана схема нескольких бункеров.

— Как прошла последняя операция по данным Миколы? — спросил полковник.

— Удачно. «Ястребки» вместе с чекистами разгромили четыре банды. Захвачены живыми шестеро оуновцев. Идут допросы.

— А как вы, Петро Федорович, расцениваете работу Мамчура?

— Его информация весьма важна, своевременна. Вот только плохая связь.

— Мне кажется, он слишком рискует, — заметил Тарасюк. — Давайте подумаем, что для нас главное: участие Мамчура в проведении операций или сохранение его в подполье? Я, правда, знаю еще далеко не все, но, думаю, он сможет играть не последнюю роль и в борьбе против тех, кто стал направлять деятельность националистов. Итак, постарайтесь связаться с Мамчуром. Нам надо встретиться в самое ближайшее время.

Поручение полковника оказалось не из легких. От Мамчура долго не приходило вестей. Только в октябре получили сообщение: обыкновенное письмо о том, что судьба забросила Мамчура далеко в Карпаты и он не имел возможности наведаться к условленным пунктам связи.

Воспользовавшись названными Мамчуром тайниками, Кротенко вызвал его на встречу. Микола указал час и место в своем следующем сообщении.

И вот Тарасюк и Кротенко отправились в Болехово, что на Станиславщине. Выйдя из автомобиля, направились к так называемому «страшному дубу». Неподалеку от него росла одинокая дикая груша, где Мамчур устроил пункт связи. Там он должен был оставить дополнительную информацию о встрече.

В тот погожий день над Карпатами высоко сияло осеннее солнце, а в небе не было ни облачка. В лесу стояла тишина, и только птичий гомон раздавался вокруг. Сперва местность показалась полковнику безлюдной. Но вскоре донесся шорох шагов. Виктор Владимирович пересек дорогу, где ждала машина, и двинулся туда, откуда уже доносились обрывки разговора. На прогалине крестьяне сгребали в кучу желуди.

Тарасюк подошел ближе, поздоровался.

— Для свиней собираете? — показал он на подводу, груженную мешками.

— Да, для свиней, — ответил сивый, словно голубь, дед. — Сало, правда, от желудей твердое, но есть можно.

Полковник бросил взгляд на дорогу. Кротенко уже вернулся в машину и о чем-то беседовал с водителем. Перевел взгляд на молодую женщину в цветастом гуцульском платке. Согнувшись, она выбирала из листьев тугие желуди и бросала их в корзину.

— Небогатое место выбрали, хозяюшка, — улыбнулся Виктор Владимирович. — По ту сторону, под старым дубом, желудей больше.

— Видно, вы не тутошный, — вздохнула молодица.

Дед поднялся, подступил к незнакомцу ближе. Его усы, густо покрытые инеем лет, словно обвисли. В глубоких глазах затаилась тревога.

— Под «страшным дубом»? — уточнил он и добавил хмуро: — Боимся мы того дуба. Местные избегают его. Там лесовики расстреляли многих. Сколько пролито невинной крови! Ночью поблизости можно услышать и плач, и стоны. А вы говорите — желуди…

Тарасюк снова вернулся к «страшному дубу». Он еще не сбросил своего желто-горячего убранства. Ствол был густо посечен бандитскими пулями. Слева виднелись братские могилы.

Подошел Кротенко, протянул найденную в тайнике записку:

«Обстановка усложняется. Много народу ушло с повинной. В подполье идет чистка. Сокиру забрали на проверку. Был где-то на Станиславщине. Что с ним, не знаю. Встретиться с вами не позволяют обстоятельства».

Дальше Мамчур сообщал о месте сборища в Карпатах националистических верховодов. Этот сбор должен был состояться 7—14 ноября. Микола советовал провести операцию седьмого вечером или восьмого утром. Просил оставить в тайнике записку в знак согласия.

После короткого раздумья полковник Тарасюк принял решение на операцию. Вместе с Кротенко он побывал во Львове и, как и советовал Максим Петрович, отправился затем к станиславским коллегам, чтобы разработать план совместных действий. До конца месяца операция была согласована во всех инстанциях, а накануне октябрьских торжеств чекисты вместе с «ястребками» двинулись на задание.

Вскоре в отдаленной горной долине, где готовилось сборище бандитов, прозвучали выстрелы. Вспыхнул короткий, но жестокий бой. Окруженная со всех сторон шайка оуновских головорезов до конца дня была ликвидирована.

Осенний туман молочной дымкой укрывал горы. По селам над зданиями сельсоветов, школ и клубов развевались красные флаги. Вооруженные «ястребки», комсомольцы и активисты чутко охраняли покой мирных жителей.

Только 10 ноября Мамчур уведомил чекистов о возможности встречи. Место оставалось прежним — под дикой грушей, невдалеке от «страшного дуба».

Микола прибыл задолго до условленного времени. Затаившись в поредевшем кустарнике, он наблюдал за поляной, щедро залитой лунным сиянием. Когда меж стволами мелькнула тень, он привстал и, узнав приземистую фигуру Кротенко, пошел навстречу. Пароль — отзыв, пожатия рук. Они отошли в сторону, подальше от дороги, и остановились на просеке, которая прорезала подлесок и подступала к трассе.

— Спасибо, Микола, за информацию, — нарушил молчание Петро Федорович. — Операция по вашим данным прошла успешно. Максим Петрович передает привет и благодарит за помощь. Нелегко вам приходится. Наверное, соскучились по дому, по мирной жизни, но пока что обстоятельства требуют усилий, и мы на вас надеемся, рассчитываем на вашу помощь. Вы и дальше будете вместе с Песней в Карпатах?

— Да, перебрались на Станиславщину, далеко в горы, аж за село Верхнее Зеленое. Оттуда очень трудно держать связь через тайники, устроенные на Львовщине. Не думал, что так сложится.

— Об этом поговорим позже, — нетерпеливо перебил Кротенко. — Сколько времени в вашем распоряжении? Можем продолжить встречу в более удобной обстановке?

— Не возражаю, — сказал Микола. — Но сперва хочу сделать вам сюрприз. Собственно, одно предложение, которое крайне необходимо обсудить…

— У меня тоже есть для вас сюрприз.

С этими словами майор взял Миколу за руку и повел вдоль просеки. Навстречу им шел человек в темном плаще и шляпе. Мамчур бросил быстрый взгляд на майора и, увидев его улыбающееся лицо, успокоился.

— Не узнаете? — спросил человек, когда расстояние сократилось до нескольких метров.

Остановились, постояли, внимательно вглядываясь друг в друга. И вдруг Микола встрепенулся, ступил шаг, другой…

Он узнал его скорей всего по голосу. Человек в плаще снял шляпу, и на лицо его упал свет. Это был полковник Тарасюк.

Виктор Владимирович почти не изменился. А может, лунное сияние залило серебром тонкую сеть морщинок, которые залегли у глаз контрразведчика?

— Скажите, вы верили там, на фронте, что мы встретимся? — спросил полковник.

— Не до того было, — честно признался Мамчур, обнимая давнего знакомого. — Боялся только, что мне не поверят. А после возвращения на Украину… Знаете, Виктор Владимирович, тут такое делалось…

Первое возбуждение от встречи постепенно улеглось, беседа входила в спокойное русло. Они все вместе уселись на землю, закурили.

— Хороший сюрприз вы сделали мне, Петро Федорович, — с благодарностью сказал Мамчур. — Я тоже не один пришел…

— Вы что, шутите? — настороженно спросил Кротенко, вглядываясь в темноту. — Это же грубое нарушение…

— У меня не было другого выхода… Выслушайте меня. Сейчас я вам все объясню. Человек, который пришел со мной, ждет далеко. Без меня не сделает и шагу. О моих связях с вами ничего не знает. Парню дали кличку Бегунец, за невероятную стремительность. Сам он с Карпат, прекрасно ориентируется в лесу. Два месяца назад с ним приключилась досадная история. Правда, в ненадежности заподозрили его раньше — скоро стало известно, что он постоянно избегает участия в любых акциях. Наверное, его давно бы уж ликвидировали, если бы он не был фельдшером. А такие люди, сами понимаете, бандитам нужны позарез. Так вот, два месяца назад в кармане Бегунца эсбисты нашли записку от матери, воззвание ЦК КП(б) и правительства Украины о явке с повинной. Хлопца хотели повесить. Я еле уговорил Песню, чтобы тот сохранил ему жизнь. Поручился, что он никогда не пойдет с повинной. Бегунца передали в мое распоряжение, предупредив: если изменит, буду отвечать головой.

— Что вас побудило к такому поступку? — спросил Тарасюк.

— Стало жалко парня. Его отец — лесоруб, погиб на фронте, Бегунца силой забрали в УПА в 1944 году, когда ему не было и семнадцати. Где-то в Выгодском районе остались его мать и младший брат Славка. Это во-первых. А во-вторых, мне нужен помощник. Поэтому и хочу с вами посоветоваться, вернее, просить разрешения привлечь его к работе.

— Погодите, — перебил полковник. — Надо взвесить все «за» и «против». Видно, беседа будет долгой. Кстати, где вы спрятали Бегунца?

— Я оставил его в пустом бункере. Через сутки мы вместе двинемся в наше расположение.

По дороге до Болехова Мамчур объяснил, что на следующей неделе он вместе с Песней должен перебраться на Львовщину.

Машина остановилась на одной из глухих улиц. Тарасюк и Кротенко провели Миколу в небольшой домик, где их уже ждала заботливая хозяйка. Она накрыла на стол и, чтобы не мешать мужчинам, вышла в другую комнату.

Беседа, прерванная в машине, продолжилась за столом. Микола рассказывал в основном об условиях, в каких ему приходилось действовать. Были они крайне сложными. В то время служба безопасности националистов торопилась ликвидировать всех ненадежных, и прежде всего людей, когда-то обманутых оуновцами, насильно мобилизованных в УПА. Мамчур жил в постоянном напряжении, ежедневно подвергаясь опасности, но продолжал выполнять поручения чекистов.

Быстро шло время, а беседе, казалось, не будет конца. Уже давно наступила ночь, часы пробили двенадцать, а они все сидели и сидели.

— Как под Берлином, перед моим отъездом в эшелоне с ранеными, — сказал Мамчур. — Помните ту ночь, товарищ полковник?

— Еще бы! Ваша последняя ночь на фронте, а у нас только начиналась настоящая работа. Тогда мы советовались втроем. Теперь нас тоже трое, только вместо Ченчевича майор Кротенко. Кстати, Микола, подполковник Ченчевич стал полковником, продолжает служить в армии. А какова судьба членов группы связи, которые вместе с вами вернулись на восток?

— Разная, товарищ полковник. Начну с Сокиры. Помните, я побаивался, что он еще на фронте явится с повинной? Так вот, с этой мыслью он вернулся в подполье. Сначала вел себя осторожно, а потом стал рассказывать боевикам правду о войне, о событиях под Берлином. Сокиру взяли в СБ и стали допрашивать. Он признался, что несколько раз, несмотря на запрещение, проведывал родителей. Его заперли в бункере, утром должны были вынести приговор. А ночью Сокира убил эсбиста и двух бандитов, которые его стерегли. И сбежал. Пока служба безопасности опомнилась, он исчез, как сквозь землю провалился.

— А как тот, которому ампутировали ногу?

— Когда мы ехали из Германии, Горлорез назвал свою настоящую фамилию — Голинец. Он подлечился в Крыму и вскоре после возвращения домой устроился на работу в колхозную строительную бригаду. По поручению Песни его проверяли эсбисты. Я тоже побывал у него дома. Родители мне понравились. Очень они радовались, что сын остался в живых — только ненадолго… Националисты все-таки убили его как бывшего связного ОУН за границей. Между прочим, еще в госпитале Мартын Голинец получил орден Славы, как и я.

— А где ваша награда? — спросил полковник.

— Сберегается у Петра Федоровича, — усмехнулся Мамчур. — Но имею ли я право носить орден? Вы же знаете, как я попал в армию…

— Будете носить, вы заслужили его в бою. И дома об этом скажете. Пускай отец радуется. — Полковник перевел взгляд на майора: — Петро Федорович, как там Миколина родня?

— Все живы, — ответил Кротенко. — Правда, мать хворает. Донимает сердце.

— Волнуюсь я за нее, — покачал головой Микола. — Боюсь, не доведется нам увидеть друг друга.

— Ваша работа в подполье затянулась, — сказал Тарасюк. — Давайте, Микола, подумаем, как нам быть. Может, кое-что расскажем родителям про вас, не раскрывая, разумеется, задания? Скажем главное — что Микола живой.

— Очень хотелось бы этого! Но по-разному могут сложиться обстоятельства. Вдруг Песня прикажет боевикам проверить, что известно про меня моим родным?

— А мы их об этом предупредим. Научим, как они должны будут отвечать на вопросы бандитов, — предложил полковник. — Думаю, Максим Петрович такую идею поддержит.

— Если это возможно… Я был бы вам очень благодарен, — оживился Мамчур. — Лучше всего, если бы батька и мать согласились временно переселиться куда-нибудь в восточные области Украины, чтобы им не грозила опасность. Прошу вас, Виктор Владимирович, уговорите отца.

— Кажется, в Кутах живет ваша тетка? — спросил Миколу майор Кротенко.

— Да, отцова сестра. Работает в школе учительницей. Очень мудрая женщина.

— И она согласилась бы пригласить в гости вашего отца?

— Охотно, — уверил Мамчур. — Может, так и сделать? Пускай бы встреча состоялась в Кутах…

— Хорошо, Микола. Об одном мы с вами уже договорились, — сказал Тарасюк. — Теперь другое: расскажите, что нового у Песни.

— Не так давно к нему явился связной краевого провода. Точно не знаю от кого — от Кравчука или от Шухевича. Песня при мне прочитал тайные письма и сжег их. Потом под великим секретом сообщил, что должны прийти люди из-за границы. Побаивается, как бы не послали нам «грешных».

— А это кто такие? — спросил Кротенко.

— «Грешными» считают сторонников Бандеры. Песня больше склоняется к угевееровцам[22] которыми заправляет Лебедь, и называет их «праведными». Гости должны появиться где-то на Болеховщине и, наверное, оттуда будут искать связи с подпольем. Песня приказал проверить, какие бункеры уцелели, самые удобные из них я должен подготовить для гостей. Если удастся, поселюсь вместе с Бегунцом. В подходящий момент склоню его на нашу сторону.

Идея Мамчура сделать Бегунца напарником, конечно, была соблазнительной. Но рисковать жизнью Миколы Тарасюк не мог.

— Не годится, — возразил Виктор Владимирович. — Про ваше задание Бегунец не должен ничего знать. Мало ли что может стрястись. Проболтается хлопец… Песня возьмет его пыткой, и ниточка потянется к вам. Придется бежать из подполья. А именно теперь ваша работа может стать самой важной. Взять хотя бы гостей из-за границы. У нас есть известия, что не так давно в Карпатах приземлился парашютист. Он где-то здесь и небось ищет контактов с подпольем. Может, это и есть тот самый человек, которого ждет Песня? Положение националистов весьма сложно. После разгрома банд на Львовщине, а также последней операции в горах связь между оуновскими руководителями нарушена. Перестали контролироваться и тайники для переписки. Одним из них мог воспользоваться парашютист. Если эта версия реальна, то займемся прежде всего тайниками.

— Наверное, этим путем пойдет и Песня, — заметил Мамчур. — Вполне возможно, что он знает пункты связи и опередит меня. Что тогда?

— Было бы очень хорошо, если бы парашютист вышел на Песню, а не на кого-то другого. В таком случае без вас они все равно не обойдутся. Но вы, Микола, должны немедленно оповестить нас об этом.

Только под утро из Болехова выехала машина. По дороге на Львов она остановилась. Один из трех пассажиров вышел и направился к лесу.

Микола Мамчур шел в бандитское логово с новым заданием.

ОПЕРАЦИЯ БЕЗ ВЫСТРЕЛА

Военный двухмоторный транспортный самолет без опознавательных знаков поднялся с базы военно-воздушных сил США в Западной Германии. Эмиссар американской разведки, украинский националист по кличке Дипломат не успел опомниться, как над люком вспыхнула красная лампочка. Появился штурман.

— Пора! — крикнул он, наклонившись к уху Дипломата.

Тот поднялся, тронул за плечо своего напарника:

— Ну, с богом, друже…

Радист по кличке Орех некоторое время колебался. Самолет сделал второй, третий круг, но Орех все еще не мог отважиться. Пришлось американцу силком вытолкнуть его в люк.

Настала очередь Дипломата. Шпион действовал решительно: рывком приблизился к черному провалу и, взмахнув руками, бросился в бездну.

Купол парашюта раскрылся через несколько секунд после прыжка. В беспросветной мути не мелькнуло и огонька. Эмиссар летел сквозь холодную и влажную ночь навстречу земле, которая была ему теперь чужой, враждебной.

Борьба за существование началась сразу же после посадки. Минут двадцать болтаясь на ветвях, он лихорадочно резал парашютный шелк. Потом стащил его и закопал.

Он торопился, ему казалось, ночь на исходе, а еще надо было сориентироваться на местности, разыскать напарника.

Встретились они только утром в заданном районе. Резидент еле узнал тропинку, которую ему доводилось топтать еще в годы гитлеровской оккупации. Спустились вниз, к ручью. Там, на крутом бережку, был спасительный бункер. Кровь стучала в виски, по лицам стекал пот. Задыхаясь от быстрого бега, они наконец остановились. Дипломат опустился на колени, нащупывая потайной люк. Ногти царапнули по металлическому кольцу. Еще усилие — и лаз открылся.

Только там, в подземелье, шпионы несколько успокоились. В бункере пахло плесенью, грязным тряпьем. В свете лампы роились комары, кое-где ворочались громадные, отъевшиеся пауки.

Немалый урон нанесли мыши. Они попортили почти все, что оставил хозяин бункера перед бегством за границу — теплые зимние вещи, постель, бумаги. Весь источенный хлам радист тут же закопал. Разложили спальные мешки и, не растапливая печь, завалились спать.

Потом были неоднократные попытки установить контакт с подпольем, но все оканчивались неудачно. Эмиссар и его радист пали духом и из бункера почти не выходили. Радиопередатчик во время высадки был поврежден, связаться с центром Дипломат не мог. Чем дальше, тем больше угнетали его тревожные мысли. Запас еды таял, надежных документов не было.

Однажды ночью они — уже в который раз — наведались к пункту связи, где оставили о себе информацию. И тут им повезло. В тайнике лежал ответ за подписью друга «П»:

«Поздравляю со счастливым прибытием. Мои люди ждали, но вы не вышли. Будут в пятницу с 8 вечера до 1 часа ночи. Если разминетесь, ориентируйтесь на встречу через день в то же самое время».

Еще в разведшколе американский инструктор Эйч, обучая кандидата в шпионы премудростям конспирации, твердил:

— Не идите на связь сразу после получения сигнала. Сначала разберитесь в обстановке, проследите за людьми, которые навязывают контакт. Одним словом, о них вы должны знать больше, чем они о вас.

Эти истины там, в Кауфбойрене, не вызывали сомнений, но теперь шпион понял всю их несостоятельность. Выследить автора информации он не мог. Даже если затаиться где-то у пункта связи, его, безусловно, обнаружат. Те, кто начал эту игру, хорошо знают местность и конечно же не пренебрегают правилами конспирации. Но Дипломат надеялся, что это свои. Не потому ли впервые после высадки он чувствовал себя чуть ли не героем?..

На следующий день они отсиживались в бункере, а когда смерклось, вышли подышать свежим воздухом. С севера дул резкий холодный ветер, пробирал до костей. Пришлось снова лезть в подземелье.

Наутро погода окончательно испортилась. Несколько дней лил дождь. В бункере стало сыро, как в могильной яме. За обшивкой хлюпала вода, тело сковывал холод. Орех простудился и валялся, не поднимаясь, на нарах. Он бредил во сне, проклинал американцев.

Только через неделю Дипломат вышел из тайника, чтобы оглядеть местность, и обнаружил на тропинке отчетливые человеческие следы. Его охватило отчаяние: неужели о них, нарушителях границы, пронюхали органы безопасности? Потом в душе ожила надежда:. «А может, это посланцы «П»?»

Солнце еще не спряталось за лесом, когда он отправился на пункт связи. Земля уже подсохла после дождей, и на песчаном грунте следов почти не оставалось. Однако он ступал осторожно, стараясь попадать на порыжелый лиственный ковер.

В тайнике нашел свежее послание. Прочитал его уже в бункере и заволновался. Друг «П» предостерегал об опасности, которая нависла над Дипломатом и радистом: с наступлением зимы им угрожала полная изоляция — на снегу будут оставаться следы, поэтому встреча станет невозможной. В таком случае она переносится на март следующего года. Но и дожидаться весны они, конечно, не смогут: если не попадут в руки чекистов, так помрут от голода и холода…

В тот же вечер эмиссар подготовил ответ другу «П». Благодарил за доброту и заботу и просил дать ему еще несколько дней на размышления.

По расчетам шпиона, эта оттяжка могла сыграть свою роль во время встречи с местным руководством. Дипломат набивал себе цену: ему предстояло подчинить «заграничному представительству» своих будущих партнеров, завербовать их для выполнения поручений американцев. Практически это означало подчинить оуновцев на Украине американской разведке.

Ответ другу «П» Дипломат решил отправить на следующее утро. После коротких размышлений открыл оцинкованный ящик, где Орех хранил продукты, и ужаснулся: запасы еды совсем подошли к концу. Медлить с отправкой почты шпион не стал и двинулся на пункт связи, приказав радисту из бункера не выходить.

Небо переливалось тысячами ярких звезд, в лицо дул ветерок, под ногами шуршали листья. В эту пору он любил прогуливаться по безлюдным улицам Обербойрена, где после окончания шпионской школы поселился на специальной конспиративной квартире американской разведки. Непременным спутником его во время ночных прогулок был Орех, которого тоже готовили для опасного путешествия на Украину.

Как-то радист пожаловался ему, что в СССР засылают недостаточно обученных специалистов:

— Что могут сделать там такие, как я? Вы же знаете, у меня ни образования, ни опыта. Господа заботятся об одном — как уладить собственные делишки. А им бы не мешало пройтись по лесам Галиции, понюхать, чем там пахнет.

Как ни уверял его эмиссар, что тоже собирается на Украину, радист не поверил. Чтобы подбодрить Ореха, Дипломат сказал только:

— В подполье есть наши опытные кадры, на них можно положиться.

…Теперь он имел возможность лично проверить правдивость этого утверждения. В конце концов, на западе начинали в этом сомневаться. Когда приходила информация из-за «зеленого кордона» — так оуновцы называли границу с СССР, — первым вопросом было: «Как там, что-нибудь еще есть?» Заинтересованные лица, связанные с американской разведкой, упорно искали факты про «борющуюся Украину». И разведка требовала, чтобы националистическая пресса освещала дело так, словно борьба усиливается.

Кроме того, американцев интересовали перемены, происшедшие в СССР за последние годы. Поэтому Дипломат получил задание собирать информацию о жизни и быте советских людей. Эти данные были нужны для соответствующей подготовки новых агентов.

Легализоваться эмиссар не мог, разыскивать оуновцев, адреса которых получил от Гриньоха, тоже не решался — слухи про явку с повинной многих бывших националистов дошли и до Западной Германии, где свили себе гнезда разные антисоветские организации. Оставалось одно: верить в способности руководителей подполья и рассчитывать на их помощь.

«Не торопитесь устанавливать контакты, — снова вынырнуло в памяти предостережение их инструктора. — Чаще всего провалы случаются при первой встрече с представителями подполья. Не теряйте бдительности: чекисты могут напасть на ваш след и постараются устроить вам ловушку».

Теперь резидент дорого заплатил бы за самую ничтожную информацию о друге «П»…

Шпион действовал спокойно, расчетливо. Некоторое время издали следил за белым каменным крестом, под которым был тайник для переписки. Потом спустился в овражек, вынул пистолет, прислушался. Вокруг царила тишина. Несколько успокоившись, он спрятал оружие в карман.

Оставалось сделать небольшой крюк, чтобы приблизиться к пункту связи с другой стороны.

Низиной он миновал заросли шиповника, перепрыгнул через канаву. Дальше, за перелеском, виднелась проселочная дорога, освещенная луной. Поту сторону дороги стоял крест. Почти вплотную к нему подступала рощица белоствольных берез.

То ли расстояние до пункта связи было еще довольно большим, то ли успокоительно действовала погожая ночь, но эмиссар шагал вперед, почти не прячась. Вдруг сзади зашуршало, и на спину навалилось что-то тяжелое, пригнуло к земле. Руки выкрутили назад. Кто-то крепко связал их веревкой.

Незнакомцев было четверо. Они молча ощупали карманы Дипломата, обезоружили его и повели в лес, в противоположную от бункера сторону.

Минуты ожидания тянулись медленно. Мужчина в сером сардаке[23], солдатских галифе и кирзовых сапогах выходил на шоссе всякий раз, как только появлялась машина со стороны Рогатина.

В этот ранний час Галич еще спал, поэтому урчание мотора доносилось до колодца на седьмом километре от города особенно явственно. Мужчина проводил взглядом грузовик и снова побрел к трассе, где, погасив фары, только что остановилась легковушка.

Открылись дверцы, из машины вышли двое. Прихватив пустое ведро, направились к колодцу.

— Что стряслось, Микола? — спросил Кротенко Мамчура, когда тот провел чекистов за песчаную насыпь.

— Срочная информация, и весьма важная…

— Ну что ж, рассказывайте, — попросил Тарасюк.

— Вскоре после нашей встречи под «страшным дубом» Песня связался с парашютистом, о котором вы, товарищ полковник, рассказывали мне, — начал Микола. — Десантников оказалось двое. Они, видно, набрались страху и всячески оттягивали встречу. Песне это надоело. Он приказал боевикам выследить гостей, устроил засаду. На следующий раз к пункту связи эмиссар пришел один. Его схватили и привели к Песне. И что бы вы думали? — усмехнулся Микола. — Он оказался моим старым знакомым, можно сказать, «крестным» отцом. Это тот самый бывший учитель Михайло Ильчишин, который втянул меня в организацию националистов. О нем я рассказывал вам, товарищ полковник, еще там, под Берлином. Как обрадовался он, увидев меня! Обнимал, целовал, хвалил, что я сохранил верность ОУН. А на следующий вечер мы посетили его бункер. Он был в плохом состоянии, поэтому Ильчишин переселился ко мне в бункер. Песня возражать не стал. Даже больше: приказал Бегунцу и своим боевикам расширить центральное помещение за счет маленьких «комнат» и улучшить вентиляцию.

— Куда Песня поселил радиста? — спросил Кротенко.

— Тот живет в бункере с двумя боевиками.

— А два других?

— Вместе с Песней.

— Значит, вы остались с Бегунцом и эмиссаром?

— Да. На этом настаивал Ильчишин. Теперь нас девять человек.

— Простите, Микола, — перебил полковник. — Почему вы назначили нам встречу возле Галича, а не там, где всегда?

— Песня приказал немедленно отнести почту на пункт связи в район села Зеленое — это за Перечинском — и вернуться назад не позже, чем через семь дней. Ну, а Галич мне по дороге.

Майор посмотрел на полковника. Тот качнул головой, как бы что-то подтверждая, потом спросил:

— А что в этой почте?

— Скорее всего информация об эмиссаре. Ну это можно проверить.

Микола достал из-за подкладки пиджака склеенный по краям листочек бумаги и протянул Виктору Владимировичу. Тот передал Кротенко.

— Сейчас посмотрим, — сказал Петро Федорович и пошел к машине.

Вскоре он вернулся.

— Не тревожьтесь, Микола, — успокоил Мамчура майор, вручая почту. — Работа чистая. Националисты ничего не заподозрят. Песня уведомляет адресата, что из-за границы прибыл эмиссар с радистом. Рация у них неисправна. Предлагает зиму подержать гостей у себя, а весной постарается переправить их в краевой провод.

— Итак, Микола, у вас будет время поработать с эмиссаром, — подытожил Тарасюк. — Постарайтесь разузнать о его задании как можно больше. И еще одно: возможно, на пункте связи вы найдете какую-то информацию для Песни. Сможете прочитать шифровку?

— Надеюсь, товарищ полковник. Об этом я уведомлю вас через тайник под дикой грушей.

— Значит, договорились. Ну, а теперь поедем с нами. Немного отдохнете. Потом наверстаем упущенное — подкинем вас в район Зеленого.

— А как с Бегунцом? — спросил Мамчур.

— Он что, с вами? — удивился Кротенко.

— Ага, ждет там, возле часовни. Песня поручил ему сопровождать меня.

— Почему же вы не сказали об этом сразу?

— Как-то упустил из виду, товарищ полковник. Привык уже, что Бегунец ходит за мной, словно тень.

— А вы не допускаете, что эта тень выскользнет когда-нибудь из своего тайника и проследит за вами?

— Честно говоря, такое может произойти только случайно. Бегунец давно порвал бы с подпольем, если бы не та история, о которой я вам уже рассказывал. И вообще без помощника мне трудно.

— Гм, — в задумчивости проговорил Тарасюк. — Вы снова о том же. Что ж, Петро Федорович, если так, обдумаем еще раз Миколино предложение? А теперь пускай все остается, как есть. Идите вместе с Бегунцом в Зеленое. Но не раскрывайтесь перед ним! И последнее. Вот вам радостное известие: недавно я встретился с вашей теткой. Обо всем договорились. Отец приедет в Куты в следующем месяце.

— Спасибо, товарищ полковник. Буду ждать встречи. А теперь пойду, а то мой напарник заждался. Да и холодно нынче, простудится. Так прощевайте…

Когда пункт связи под Зеленым остался позади, нудная морось превратилась в настоящий снегопад. Но белые пушистые хлопья, укрывая землю причудливым кружевом, сразу же таяли. Только на горах, что возносились к небу, белели ослепительные латки снега.

В низине, куда вскоре спустились Мамчур и Бегунец, ветерок еле потягивал. Потом выглянуло солнце, и окрестные холмы озарились тем ласковым светом, который свойствен в эту пору только заросшим пихтами Карпатам. Возвращались они с пустыми руками. Тайного письма на пункте связи не оказалось.

Ранним декабрьским утром в бункер вошел Песня.

— Чего загрустил, друже? — спросил он, поздоровавшись за руку с Дипломатом. — Кажется, как раз у тебя оснований для печали меньше всего.

— Это правда, — ответил Ильчишин. — Но меня тревожит состояние рации. Орех, будь он неладен, не может ее починить. Говорит, для этого нужны какие-то детали. Придумай что-нибудь, друже.

Песня вздохнул, беспомощно развел руками:

— Ты же знаешь, появляться в городе рискованно.

— А может, все-таки пошлем кого-нибудь? — с надеждой спросил резидент. — Ну, хотя бы Мамчура?

— Об этом поговорим, когда он вернется, — недовольно буркнул Песня. — Посмотрим, с чем придет.

Ильчишин поднялся со скамьи, насупившись, зашагал по тайнику, стены которого теснили его со всех сторон.

Он никак не мог привыкнуть к жизни в бункере. Каждое утро, вставая с постели, больно ударялся о верхние нары, чертыхался и мысленно проклинал тех, кто послал его с тайной миссией на Украину. Наслушавшись рассказов Песни про операции «ястребков» и чекистов, он вздрагивал от каждого звука, который проникал по ночам через отдушины подземного жилища.

В первую же ночь переселения рядом с бункером явственно прозвучали шаги. Ильчишин соскочил с нар, схватил бесшумный автомат и растормошил Миколу.

— Возьмите себя в руки, — спокойно ответил Мамчур. — Разве вы не знаете, что в это время местность осматривают боевики Песни?

У эмиссара отлегло от души, но он так и не смог заснуть до утра.

Раздражало Ильчишина буквально все, а больше всего положение, в котором он оказался. Он, полномочный представитель Мюнхена, попал в полную зависимость к какому-то референту краевого провода. И хотя Песня вел себя тактично, в его тоне звучали нотки превосходства.

«Ну, погоди, — раздумывал шпион, — пусть только вернется Микола! Тогда первым делом поставлю вопрос о рации, и ты у меня не выкрутишься».

Мамчур и вправду прибыл через несколько дней. Землю уже сковало морозцем, но снега не было, и лес стоял черный, понурый даже в погожие солнечные часы.

Выслушав Миколин доклад о путешествии к пункту связи, Песня недовольно буркнул:

— Неужели там ничего не оказалось? А может, наши после стычек с чекистами в Карпатах переменили базу?

Мамчур пожал плечами:

— Боюсь, как бы не хуже…

Наступила тишина. Ильчишин заволновался:

— Если и дальше так пойдет, подполье вообще перестанет существовать. А там возлагают на вас надежды, считают, что вы тут что-то делаете…

— Брось, друже, — со злостью перебил его Песня. — Только и умеешь упрекать. А чем ты поддержал веру людей в наше дело? Попробуй поговори с ними. Они спросят, на какие деньги ты ходил в немецкие бордели. Думаешь, не догадываются, как живут мюнхенские проводники?

— Тьфу! — сплюнул Ильчишин. — Дался тебе этот Мюнхен.

Эмиссар не раз уже замечал, как загорались глаза у Песни, когда заходила речь о жизни заграничных проводников, о том, что, может быть, и ему, опытному конспиратору, выпадет счастье побывать в Мюнхене.

На этот счет резидент имел вполне конкретные полномочия. Его задание состояло не только в том, чтобы собирать с помощью оуновцев шпионские сведения, готовить и осуществлять диверсии и террористические акты. Он должен был переправить за границу подготовленных, хорошо проверенных им националистов для обучения. Потом их заставили бы вернуться на Украину и выполнять поручения разведки.

Конечно, Песня как кадровый националист имел шансы попасть в Мюнхен в первую очередь. Но эмиссар остановился на кандидатурах Мамчура и Бегунца. Он в свои сорок лет научился ценить молодость, особенно там, в разведшколе, где подготовка требовала недюжинного физического и умственного напряжения. Да и заграничные руководители националистов требовали подбирать таких людей, которые смогут долгое время действовать в подполье. Самым же главным условием считалась ненависть кандидата в шпионы к советскому строю.

Мамчура Ильчишин знал давно, со школы. «Воспитывал» его «идейно», встречался накануне и во время гитлеровской оккупации в стане единомышленников, поэтому доверял Миколе и теперь называл его «крестником».

Бегунца он знал плохо, но верил Мамчуру. Во время одной из бесед Ильчишин закинул парню крючок, на конце которого была наживка: сытая жизнь за границей, роскошная вилла, женщины…

— Думаю, друже проводник, что я не смог бы привыкнуть к чужбине, — ответил Бегунец. — Одно дело попасть туда, как вы, с немцами, и совсем другое — оказаться там в роли непрошеного гостя после окончания войны. К тому же у меня нет никаких заслуг перед организацией.

— Да, заслуг у тебя и вправду нет, — согласился Ильчишин. — Но я уверен: будут! Работа наша только начинается. Конечно, она нелегка, но не боги горшки обжигают. Будешь работать под Миколиным руководством, а он не привык зря рисковать. Несмотря на молодость, конспиратор опытный: побывал на фронте со специальным заданием организации, счастливо вернулся в подполье. И, как мне известно, спас тебя от смерти. Хотя бы за это ты должен отблагодарить его.

Во время беседы с боевиком эмиссар и словом не обмолвился о сотрудничестве с УГВР, которую он здесь представлял, с американской разведкой. От этого предостерегал шпиона инструктор, а потом и Гриньох: «О наших контактах с разведками могут знать только руководители националистического подполья. Увидишь, на Украине еще не забыли о связях ОУН с немцами».

— Микола собирается за границу? — перебил раздумья Ильчишина Бегунец.

Эмиссар глянул на хлопца из-под нахмуренных бровей.

— Такие вопросы имеют право задавать только проводники. Понял? Но если уж ты спросил, отвечу тебе так: теперь, как никогда, нам нужны хорошо обученные кадры. Если начнется война между Востоком и Западом, а это случится обязательно, то эти кадры будут строить новую жизнь. Говорю это тебе по секрету и хочу верить в твою рассудительность. А вперед заруби себе на носу: ты должен безоговорочно выполнять любое поручение организации.

Эта беседа произвела на Бегунца гнетущее впечатление. Он понял, на что надеются такие вожаки, как Песня и Ильчишин. Они, бывшие куркули, сводят счеты с Советской властью. Больше всего беспокоило парня поведение Мамчура. Разве не Микола, выходец из обыкновенной крестьянской семьи, намекал когда-то на симпатии своих родителей-хлеборобов к советскому строю, на то, что вскоре с подпольем будет покончено?

С переходом на новую базу Мамчур совсем переменился: стал замкнутым, подозрительным и слишком осторожным. Неужели и ему пригрозил Ильчишин? А может, соблазнил путешествием за границу? Если бы знать, что Микола не рассердится, так спросил бы…

Случай представился в тот же вечер. Встретившись с Бегунцом и заметив его мрачное лицо, Мамчур удивился:

— Ты чего скис?

— Да, — махнул рукой хлопец, — все это глупости…

— Э нет, друже. Вид у тебя такой, будто только что получил нагоняй от самого папы римского.

— Если хотите, так скажу. Не с кем мне больше посоветоваться, — еще больше помрачнел Бегунец. — Вы же знаете, у меня здесь мать, родня, а проводник намекнул нынче, что хочет переправить нас с вами за границу. Вы — дело другое, а моего согласия спрашивать не будут.

— Ну, это еще не беда, — сказал после некоторого размышления Микола. — Пока я жив, худа тебе не будет. Не вешай нос и, боже упаси, не показывай проводнику своего настроения. Поверь, мы дождемся лучших времен, заживем по-человечески…

Последние слова Мамчура дали Бегунцу пищу для размышлений. Но дальше размышлений он не пошел. Микола же упрекал себя за слишком прозрачный намек и боялся, что парень поймет это как совет покончить с подпольем.

События развивались своим чередом.

На рождество подпольщики собрались в Миколином бункере. Накрыли по-праздничному стол, выставили хлеб, сало, лук. Бегунец достал из «кладовой» тушеное мясо, сыр, окорок. Все уселись и с нетерпением ждали Песню.

— Куда же он запропастился? — раздраженно бормотал Ильчишин, посматривая на люк. — Сколько можно? Начнем без него. А, Микола?

Вдруг откинулась крышка, заскрипели ступеньки лаза. Это был Песня. Он пришел не с пустыми руками. Поставив на стол бутыль самогонки, на радостях выбил чечетку.

— Вытанцовываешь, — упрекнул своего подручного Ильчишин. — Ты бы и в работе был таким.

Песня сел к столу и сразу отплатил резиденту той же монетой:

— А вас, друже, в Мюнхене этому не учили? Так, может, запоете на рождество песню фашистских штурмовиков «Хорст Вессель»?

Ильчишин едва сдержался.

Хотя посиделки длились до утра, настроение у обоих проводников было испорчено.

На рассвете Песня отправился к себе, Бегунец подался за харчами к одному из бывших куркулей, который жил на небольшом лесном хуторе и прислуживал бандитам.

На улице занималась заря. Ильчишин открыл люк, задул керосиновую лампу, улегся на нарах. В голове беспорядочно роились мысли. Он отгонял их, но они, как настырные мухи, не давали ему покоя.

Сразу же после прибытия на Украину Ильчишин должен был связаться с Мюнхеном, передать по рации первое сообщение. Он представлял себе, с каким нетерпением все это время там ждут от него весточки. От него требуют дела, а он отсиживается в вонючей яме, сдавшись на милость Песни.

Отношения с местными проводниками угнетали эмиссара. За внешней доброжелательностью скрывалась взаимная враждебность, которая, чем дальше, тем все больше усиливалась. Ильчишин любой ценой хотел подчинить себе Песню, который считал себя здесь главным. Для этого надо было заручиться поддержкой Миколы и уговорить его раздобыть детали для рации.

Словно догадываясь о намерениях эмиссара, Песня тем более не упускал случая подчеркнуть, что хозяином положения является он, референт пропаганды краевого провода. Хорошенько хлебнув самогонки рождественской ночью, он чванился своими заслугами перед ОУН, с пьяной откровенностью рассказывал о личном участии в террористических актах, в подрывной работе в тылу Красной Армии.

Собственно, кровавые замыслы у обоих были общие. Но в их планах было и кое-какое различие. Песня категорически требовал прекратить любую деятельность до наступления весны, чтобы не вызвать активность органов безопасности. Ильчишин, напротив, получив задание расшевелить подполье, упрекал референта пропаганды в пассивности.

— Если мы не можем проводить акции, то должны хотя бы собирать разведданные на территории Украины. Неужели ты этого не понимаешь?

Песня понимал, что необходимо что-то сообщать к американской разведке, и в националистический центр, но может ли он ради этого рисковать собой и людьми в условиях зимы? Как этого не понимает Ильчишин? Нет и нет! Будем сидеть тихо до весны. Ночной спор закончился ссорой. Обозвав Песню трусом, Ильчишин сказал:

— Все вы трясетесь за свою шкуру. Даже противно! Придется рискнуть мне. Завтра же отправляюсь в город.

— До завтра еще надо дожить, — сквозь зубы процедил Песня.

— Это что, угроза? — побагровел эмиссар.

— Не угроза, а будет так, как я сказал.

Кто знает, чем бы все кончилось, если бы не вмешался Мамчур:

— Не горячитесь. Вопрос сложный, надо обдумать все на трезвую голову.

Когда Песня, махнув рукой, ушел, а следом за ним отправился Бегунец, Ильчишин решил поговорить с Миколой без свидетелей и склонить его на свою сторону.

Разговор он повел издалека:

— Пришлось мне в жизни хлебнуть и радостей, и разочарований. Зато я прошел хорошую школу борьбы с большевизмом. К какому только берегу не прибивали нас волны ненависти! Там, на Западе, кое-кто упрекает ОУН за сотрудничество с немцами. Да, видно, и тут, на Украине, не могут нам этого простить. Как ты считаешь, Микола?

— Может, и вправду руководители ОУН переборщили в сотрудничестве с немцами?

— Не будь наивным! — перебил резидент. — На кого, кроме Германии, могли мы рассчитывать? Может, на самих себя?.. Нет, в те годы ОУН могла делать ставку только на германский фашизм. Мы верили, что с помощью вермахта создадим самостийную Украину, и делали все, чтобы причинить как можно больше вреда большевикам. В начале войны я принимал участие в деятельности разведоргана «абверштелле-202». По плану генерального штаба вермахта этот орган с лета 1940 года занимался организацией разведки на Украине, а в первые дни войны переместился во Львов. «Абверштелле-202» возглавлял опытный разведчик подполковник Эйкерн. Так вот, с приходом немцев во Львов я возглавил Рогатинский окружной провод, а потом Стецко и Лебедь поручили мне, как руководителю ОУН, поддерживать тесные связи с оккупационными органами власти уже на Тернопольщине и предложить для службы в полиции, абвере и СД верных нам людей. В числе многих других для работы в военной разведке я рекомендовал и твоего нынешнего шефа рефентуры пропаганды. Если бы я знал тогда, что Песня такой трус, то, ей-богу, поступил бы с ним иначе.

В голосе Ильчишина звенела обида. Он вынул платок, вытер потный лоб.

— Ты даже не представляешь себе, Микола, как я обрадовался, когда попал в бункер Песни! А он, сукин сын, вишь, куда клонит? Да не об этом речь. О чем я рассказывал? Ага, про немецкую разведку. Так вот, руководство абвера поручило моему шефу Эйкерну договориться с Бандерой относительно поставки людей для срочного обучения. На прием к начальнику «абверштелле-202» пошли Лебедь и я. Встреча эта состоялась в конце 1941 года на специальной квартире разведки. Не думай, Бандера знал, кого посылать! Лебедь выполнил все, чего требовали немцы. В распоряжение абвера были направлены каши люди. Их успешно использовали со временем в тылу Красной Армии. Задали тогда хлопцы жару большевикам! Но это еще не все. Прошло время, и за нас ухватились уже в самом Берлине. В беседах со стороны националистов принял участие Бандера, от руководства абвера — сотрудник второго отдела, доктор Маркет.

Мамчур усмехнулся:

— Не так давно Песня говорил мне, что поручения отдела «абвер-2» даже самые отпетые подонки считали грязной работой.

— Мне он этого не скажет, — нахмурил брови эмиссар. — Но давай вернемся к этим переговорам. Бандера получил тогда от немцев два с половиной миллиона рейхсмарок, то есть столько, сколько получал Мельник в течение года. В конце концов не это главное. Именно тогда второй отдел абвера дал согласие обеспечить ОУН — бандеровцев оружием, разведывательным и военным снаряжением. Вишь, дружище, как обернулись наши дела! А ты говоришь: руководители ОУН переборщили в сотрудничестве с немцами. Кто же мог тогда подумать, что Германия проиграет войну?

Ильчишин поднялся с нар, возбужденно зашагал по схрону.

— Сначала успехи Красной Армии на фронте мы считали временными. Потом, когда поражение Германии стало для всех очевидным, ОУН стремилась добиться признания со стороны англичан и американцев. Ты не принадлежал к центральному проводу, поэтому многого не знаешь. Я расскажу тебе об одном деле. Весной 1944 года мы собрались в селе Сороки под Львовом, чтобы среди многих других вопросов обсудить состояние организации, потому что уже и тогда в рядах ОУН ощущался разлад. Когда Шухевич сказал присутствовавшим, что судьба организации в наших руках, кто-то из членов провода — то ли Мирослав Прокоп, то ли Дария Ребет, точно уже не помню, но кто-то из них возразил: «Мы как организация не имеем своего лица ни во всем мире, ни тут, на Украине. Теперь мы должны признать: украинские массы не являются национально сознательными». Эти слова вывели Шухевича из равновесия. «Это что, новая угроза оппортунизма, проявление духовного паралича или, может, способ оправдать свою капитуляцию перед Советами? — кричал он. — Об украинских массах говорить поздно. Мы их плохо воспитывали, мало убивали, мало вешали! Теперь надо думать о том, как сохранить организацию и захватить власть. Будем надеяться, что американцы оккупируют континент до прихода советских войск». Немцы тоже надеялись, что война закончится на бывшей советской границе. Но события развертывались бурно, абверовцы, гестаповцы пытались как можно скорей удрать за Эльбу. О захвате нами власти на Украине не могло быть и речи. Мы отступали вместе с немцами. Я хорошо помню эти страшные времена.

Ильчишин сел напротив Мамчура:

— Песня издевается надо мной, что я бежал с Украины раньше немцев. Все это — брехня. Из Львова я ушел 11 июля 1944 года, за несколько дней до прихода в город красных. Остановился на двое суток в Перемышле. Оттуда переехал в Криницу, дальше — в Пряшев. Там опять-таки был недолго и перебрался в Братиславу, где оставался до самого Словацкого восстания. Потом двинулся в Краков. Вместе с Ленкавским, Кашубой, Лопатинским, Раком и Матлой помогал Гриньоху поддерживать связь с немцами. Разве это бегство? В начале декабря в Краков прибыли Степан Бандера и Ярослав Стецко. Они информировали членов центрального провода, что немцы удовлетворены деятельностью националистов в тылу Красной Армии. И все это время я занимался организационной работой по линии ОУН — оставлял связных, давал задания группам УПА, которые вели подрывную работу на территории Украины. Скажу откровенно: даром хлеб не ел.

Мамчур слушал рассказ Ильчишина и удивлялся его ненависти к тем, кто добывал победу над фашизмом.

Гитлеровская Германия доживала последние дни, бонзы третьего рейха и другие тайные службы искали спасения, а члены центрального провода ОУН, в том числе и Ильчишин, продолжали выполнять задания гитлеровцев.

Чтобы поддержать рассказ Ильчишина, Мамчур сказал:

— Видно, вы досыта хлебнули горя, отступая с Украины.

— Да. Но у каждого из нас хватало денег. Я имел больше десяти тысяч американских долларов и не меньше немецких марок. Руководящая верхушка третьего рейха, видимо, про нас забыла, и те, кто нами занимались, не получили никаких указаний и продолжали выплачивать деньги. Фактически вермахт был разбит, отправился к праотцам Гитлер, за ним — Геббельс. А мы все надеялись, что на помощь немцам выступят американцы и англичане. Напрасное дело. В последние дни войны Гиммлер передал иностранным разведкам всю свою антисоветскую агентуру, в том числе и связи с проводом ОУН. Правда, это его не спасло. А жаль…

С хутора тем временем вернулся Бегунец. Он развернул узелок с харчами и стал выкладывать разную снедь. Ильчишин снова налил стаканы и приказал парню позвать Песню.

Хотя самогон туманил голову, эмиссар продолжал разговор с Мамчуром осторожно, пытаясь изобразить связи националистов с новыми заграничными хозяевами в выгодном для себя свете.

Рассказывал про встречи Лебедя и Гриньоха в Ватикане с сотрудником американской политической разведки Новаком, про благословение американской разведкой зарубежного представительства УГВР на ведение подрывной деятельности против Советского Союза, про встречи в Париже связного зарубежного представительства Мирослава Прокопа с сенатором США Вандербильдом и Зенона Пеланского во Франкфурте-на-Майне с американской оккупационной военной администрацией.

— Не думай, что все шло гладко, как мы надеялись, — вздохнул Ильчишин. — Бандера и Мельник прославились своим сотрудничеством с немцами, поэтому какое-то время ОУН принимали за пристройку к гестапо. Еще больше осложнилось положение, когда на Нюрнбергском процессе советские обвинители заставили провозгласить Бандеру и многих других националистов военными преступниками. Слава богу, американцы и англичане не поддержали предложения Советов! Иностранные разведки сразу же сориентировались, видно, поняли, что без нас они не обойдутся. Мы сами помогли им разобраться, что к чему. Как-то при встрече Лебедь рассказал мне о своей беседе с американским разведчиком Блейком. Он дал понять ему, что националисты, в отличие от немцев-абверовцев, имеют реальные возможности влиять на ход событий на Украине. Американцев это заинтересовало, и мы получили некоторые суммы, чтобы материально обеспечить кадровых националистов. Говорю это для того, чтобы ты понял: за нами — сила, и мог правильно оценить деятельность организации за рубежом. Как полномочный представитель УГВР я имею ответственное задание. Именно ты поможешь мне его выполнить, а зарубежное представительство в долгу не останется.

Ильчишин поднялся, уставился на Мамчура.

— Так как, Микола, может, ударим по рукам?

Он хотел что-то добавить, но пошатнулся и снова сел на место. В ярко освещенном проеме лаза появился Песня.

— Что-то затянулись рождественские колядки, — недовольно буркнул он. — Вы так горланите, что кругом слышно.

Подойдя к опьяневшему эмиссару, Песня весело рассмеялся:

— Э, друже, видно, плохо тебя учили в Мюнхене шнапс пить. Или, может, немецкий шнапс не такой крепкий, как украинская паленка?

Ильчишин рывком поднял голову и колюче зыркнул на Песню. Но начинать новую ссору не было сил.

— Уложите его спать, — приказал проводник Миколе и Бегунцу.

Очутившись на нарах, эмиссар сразу же захрапел. Проснулся только к вечеру. Болела голова, тошнило. Песня предложил опохмелиться, но Ильчишин скривился:

— Не могу, чтоб ему пусто было. Опохмеляйтесь без меня.

Эмиссар вызвал Ореха, вынул из-под нар чемоданчик, снял крышку.

— Ну, говори, телепень, почему молчит рация?

Радист пожал плечами и принялся колдовать над тонким плетением проводов. Потом забился в угол и долго крутил ручку динамо.

Рация молчала.

В Кутах Виктор Владимирович Тарасюк бывал не раз, большей частью весной или летом. В субботу или в воскресенье ходил слушать коломийки. Казалось, так, как здесь, не поют и не танцуют нигде в мире. Непременно спускался к беспокойному Черемошу. По ту сторону реки виднелась Вижница. Там уже Буковина. Когда-то тут пролегала граница, делила украинскую землю между польскими панами и румынскими боярами…

Тарасюк перевел взгляд на окно, что смотрело на скованный льдом Черемош. Зима брала свое. Расходилась метелица, пеленала ели снегом, налегала на домик, в котором, несмотря на стужу, было тепло и уютно.

Полковник не заметил, как спустился вечер. В Карпатах вообще вечер не приходит, а словно падает с гор. Зажег лампу и снова сел напротив собеседника. Тот внимательно глянул чекисту в глаза, словно хотел понять, верят ли ему.

— Конечно, есть и наша вина в том, что сыны пошли в банду, — потупил голову старый Мамчур. — Сосед не пустил своего парня. И что из того? Убили и Мирослава, и старика с бабами. Моя говорит: «Всем помирать, но тем, которые не убивали, им небось легче». Не знаю, может, мои тоже убивали. Хватало горя на свете. Один националист зарубил отца и мать, потому что те вступили в колхоз. Страх, что делалось! Скажу вам: людям надоело бояться. Кое-кто подумывал: уж либо туда, либо сюда… Слава богу, теперь у нас тихо.

Тарасюк поднялся со скамеечки, подошел к окну.

— Наконец-то дождались снега. Гляньте-ка, Богдан Иванович, какая красота!

— Свет мне стал не мил, ничего не слышу, ничего не вижу…

Виктор Владимирович вздохнул, снова сел к столу.

— Ну, а если бы, скажем, Микола вернулся живой?

— Человече добрый, никто не поверит, что мертвый может воскреснуть. Правда, какое-то время мне казалось… Словом, когда пришел из лесу бандит и сообщил, что сын погиб, я без отчаяния принял эту страшную весть. Так и должно, к этому шло. Только когда сказал он, что скоро мы получим похоронку и надо всячески распространять слухи, будто Микола погиб под Берлином, я сердцем почуял: живой он! А бандит все твердил: «Как получите официальное уведомление о смерти сына, справьте в церкви панихиду за упокой души и поставьте на кладбище крест». Гафия горько плакала, а меня хоть бы слеза прошибла. Даже сказал жене: «Он живой». Но знаете, мать есть мать.

— Что же было дальше? — спросил Тарасюк.

— Прошло еще полгода, и снова пришел тот же человек. Поинтересовался, есть ли уже похоронка. Мы сказали, что есть. Он переночевал, а утром я увидел: в риге еще один с ним. Во время разговора с бандитами я понял, зачем эта похоронка: для их собственной безопасности. Начали уговаривать меня и жену, чтобы позволили выкопать схрон, потому что у нас, мол, их не будут искать. Гафия заплакала, а я стал просить: «Оставьте нас. Убили двух сынов, а теперь нас хотите сжить со свету». Они долго совещались меж собой, грозили нам. Один выхватил пистолет, покрутил перед моим носом. «Если бы мы знали, что вы такие, так не дали бы похоронки. Ваш сын Микола, как и Степан, погиб в лесу». Гафия еще пуще заплакала, и они ушли. Больше не появлялись, — закончил рассказ старый Мамчур.

— Ну что ж, Богдан Иванович, сначала я намекнул, а теперь скажу прямо: живой ваш Микола.

Мамчур не встал — сорвался с места:

— Как живой? Не может быть!

— Живой, Богдан Иванович. Живой! Воевал на фронте, там и повинился. Микола порвал с националистами и перешел на сторону Советской власти. Родина простила его грехи. Когда-нибудь вернется и к вам. Еще и свадьбу справите, дождетесь внуков.

— Не представляю даже… Когда жена обо всем узнает, не выдержит. У нее очень больное сердце…

Богдан Иванович так разволновался, что, держа в руках платок, искал его по карманам. Слезы радости катились по его лицу. Потом он немного успокоился.

— Простите, Виктор Владимирович, вы сказали: «Когда-нибудь вернется…» Где же он? С ним что-то случилось?

— Ничего плохого.

— Почему же тогда…

— Есть вещи, о которых я не могу говорить. Поймите меня правильно. Так будет лучше и для вас с женой, и для Миколы.

Мамчур задумался, раскурил трубку, перевел на полковника большие голубые глаза:

— Скажите, мы можем чем-нибудь помочь Миколе?

— Уже поздний час, Богдан Иванович. Вам надо идти к сестре. Заждалась она. Отдохните, а завтра опять встретимся. — Тарасюк поднялся, протянул Мамчуру руку. — Все, о чем мы говорили, пускай останется в этой комнате.

Метель утихла. Откуда-то тянуло дымком, а впереди, сколько хватало глаз, искрился в лунном сиянии снеговой простор. Молчал скованный прочным льдом Черемош.

Всю ночь Богдан Иванович пролежал, не смыкая глаз. Чего только не передумал. Вспоминал, как Микола сделал первый шаг, как упал, зацепившись за порог, как босиком вышел на подворье, как плакал, испугавшись гуся, как отправился в школу…

Только одного не мог вспомнить: когда и как Микола стал националистом. Помнит, Гафия плакала, просила не баловаться политикой. Ага, сначала вступил в ОУН Степан. Признался, что учитель, тот проклятый Ильчишин, втянул его в националистическую организацию. Так же случилось и с Миколой. В 1939-м оуновцы сбежали в Краков, и все вроде бы забылось. Потом началась война. Потекли слезы, полилась кровь. «Что, хотите отсидеться? Пускай другие отстаивают самостийную Украину? — орал Ильчишин, размахивая пистолетом. — Нет, не выйдет!» И сыновья ушли в лес, стали бандитами.

«Есть ли что страшнее укоров совести? — тихо причитал старый Мамчур. — Думал, оба хлопца погибли, напрасно потеряли жизнь. И вдруг: Микола живой! Вышел на свет божий, повинился. Ой, Микола, Микола, где ж ты теперь? Может, ходишь возле хаты и боишься заглянуть?»

Медленно исчезала в горах тоскливая ночь, наконец из-за вершин выглянуло солнце. «Если бы я мог помочь Миколе, — печалился отец, идя на встречу с полковником. — Не пожалел бы я своей жизни, только бы увидеть сына!»

Виктор Владимирович ждал гостя. Поздоровавшись, сказал:

— Ну и замешкалось утро! Вы небось еще и не завтракали. Так давайте попросим хозяина…

— Нет, нет! — возразил Мамчур. — Я не голодный.

— Не забывайте, что вы мой гость, — настаивал полковник. — Поэтому прошу не перечить.

Через несколько минут на покрытом скатертью столе исходила паром желтая копнушка мамалыги. Запахло шкварками, яичницей. Отрезав гостю ломоть брынзы, Тарасюк улыбнулся:

— Теперь и беседа потечет живее. Мы остановились вчера на том, чем вы можете помочь Миколе.

— Да, да, — подхватил Мамчур.

— К вам я пришел с просьбой от Миколы, — продолжал Виктор Владимирович. — Вы знаете, с подпольем почти покончено. И все-таки осталось несколько банд. Сын ваш тревожится, чтобы с вами чего не случилось. Оуновцы жестоки и коварны. Поэтому будет лучше, если вы на время смените жилье. Ваше решение в самое ближайшее время я передам Миколе. Как вы на это смотрите, Богдан Иванович?

— Не знаю, — заколебался Мамчур. — Мы уже старые люди, привыкли к родному гнезду. Да и силы не хватит за все браться сначала. Не так давно мы получили письмо от Марии, дочки. Она вышла замуж, живет на Черниговщине. Приглашает в гости и вообще предлагает переселиться к ним в село. Говорит, нас охотно примут в их колхоз. Что и говорить, — вздохнул Мамчур, — теперь всюду нужны рабочие руки. Если бы только сил побольше…

Его затуманенные грустью глаза повеселели. Богдан Иванович поднялся, налил себе и Тарасюку чаю.

— От вас, Виктор Владимирович, я узнал, что Микола живой, на вас все мои надежды. Сердцем чую: встретимся с сыном. Какое это будет утешение!

— Погодите, — перебил Тарасюк. — Про Миколу пока никому ни слова! Даже жене. Постепенно подготовьте ее к этой новости. Что передать от вас Миколе? Может, вы напишете ему? Писать умеете?

— Ходил когда-то в школу. Как теперь пишут, не знаю, да он разберет…

Богдан Иванович волновался, отодвигал начатый листочек бумаги и снова склонялся над столом.

«Сын мой, — шептали его губы, — к тебе пишет батько. Сделай, родной, все, чтобы скорей вернуться домой, до нас с мамой. Ты даже не представляешь, как извелась старая, поседела, когда бандиты сказали, что тебя уже нету. Теперь в селе тихо, и нам не хочется ехать к Марии. Она вышла замуж, живет под Черниговом. Сделай, родной, все, что надо. Будем думать про тебя. Верю, встретимся. Целую. Твой батько Богдан».

Теперь старый Мамчур был спокоен. Напряжение спало… Полковник прочитал протянутое письмо, сложил его, спрятал в карман.

— Я сказал все, что мог, — развел руками Тарасюк. — Считайте, что мы с вами сделали хорошее дело. Возвращайтесь домой и не забывайте о нашем договоре.

Утром Ильчишин вызвал к себе Ореха.

— Даю тебе, никудышник, еще три дня, — предупредил эмиссар радиста. — Три дня, не больше! Если рация не заговорит, ты у меня так запоешь, что в Мюнхене без наушников услышат.

Возражать было бесполезно. Орех снял крышку портативного приемника-передатчика и молча углубился в работу.

На успех почти не надеялись…

В руки националистов Орех попал не сразу. Вывезенный в 1942 году в Германию, он некоторое время после окончания войны находился в лагерях для перемещенных лиц, где нашел его один из проводников так называемой миссии УПА при зарубежном представительстве УГВР, оуновец по кличке Байда. Он старательно обрабатывал Ореха, стремясь сделать из него фанатика-националиста. Не жалел Байда ни слов, ни красок для воспитания своего подопечного. Орех стал неприязненно относиться к Советскому Союзу, а со временем вступил в ОУН.

Пользуясь тем, что хлопец не знал настоящего положения дел на родине, Байда плел басни о подполье на Украине, которое, мол, ведет освободительную борьбу, и предлагал ему нелегально вернуться туда в роли связного, уверяя, что это великая честь для каждого националиста.

Орех хотел повидать родные места, потому и согласился. Кроме того, парню так надоело околачиваться среди чужаков по лагерям и жить полуголодным, бесправным изгнанником, что он уже был согласен на все, только бы попасть на Украину.

Байда привез Ореха в Мюнхен, где познакомил его с членом ЗП УГВР Калиной. Тот отнесся к хлопцу доброжелательно и после короткой беседы дал согласие на соответствующее обучение.

Так Орех попал в деревню Обербойрен, где находилась разведывательная школа. Американский разведчик Блейк обучал националистов, в том числе и Дипломата. Последний инструктаж состоялся перед самым вылетом. Ильчишину и Ореху уточнили задание: наладить связь между ЗП УГВР и подпольем, а потом снабжать американский радиоцентр необходимыми данными с территории Советской Украины.

Особенно интересовали разведку сведения о предприятиях оборонного значения, о продукции, ими вырабатываемой, о расположении гражданских и военных аэродромов, об их охране, о размещении воинских частей. Шпионы должны были сообщить о противовоздушной обороне в Карпатах, передать за границу данные о площадках в горах, которые американцы в случае необходимости могли использовать для высадки военных десантов.

Орех понял, что зверхники Калиня, Доктор, Ярополк — это были Ю. Лопатинский, И. Гриньох, М. Лебедь — работают на американцев. Надеялся, что его используют в подполье только как радиста.

И вот прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Ореха поселили в бункер к бывшему районному проводнику Барвинку и боевику Шулике, а клятая рация по-прежнему не работала. Радист, видимо, догадывался, что никакой сети националистического подполья на Украине не существует, поэтому считал, что от его рации не будет толку. Хлопца охватило равнодушие.

Несмотря на угрозы Ильчишина, радист продолжал бездельничать, хотя хорошо знал: эмиссар слов на ветер не бросает. Выручила погода: на третий день повалил густой снег, и громадный голубоватый ковер, который казался бескрайним в этой холмистой местности, отрезал Ореха от Ильчишина — переходы из бункера в бункер стали невозможными.

Шли недели. Глухая тьма, черная, бесконечная, угнетала Ореха, пронимала душу каким-то мистическим ужасом, и ему все время казалось, что где-то рядом затаилась грозная опасность.

Барвинок и Шулика привыкли к зимовкам в буккере. Днем они отсыпались, а ночью на раскаленной железной печурке готовили еду, болтали. Орех внимательно к ним прислушивался.

— Видно, с краевым проводом что-то случилось, — услышал как-то радист обрывок разговора.

— Брось, друже, — сказал в ответ Барвинок. — Зверхники что, глупей нас с тобой? Они еще раньше забились в норы и повылазят оттуда только к весне, как зазеленеет.

— До весны еще ого-го, — произнес Шулика. — А хоть бы и дождались, так не думаю, что нам будет легче.

— Прикуси язык, — оборвал Барвинок. — Смотри, накаркаешь.

— Да что уж там, — махнул рукой Шулика. — Не надо большого ума, чтобы понять: скоро всему конец.

— А раньше всего тем, кто про это болтает, — рассердился Барвинок. — Услыхал бы Песня, куда ты клонишь, пустил бы пулю в лоб: тебе — за то, что болтаешь, мне — за то, что слушаю.

— Этим меня не испугаешь, друже. Насмотрелся в подполье всякого. Но, поверь, самое страшное, когда свои своих убивают. Ну скажи, чем те хлопцы, которых объявляют ненадежными, провинились перед организацией?

— Или не понимаешь? Человек, ни в чем таком не замешанный, может явиться с повинной и выдать остальных.

— Ну так зачем же мы с тобой тащили их в лес?

— Этого требовал провод. Так уж сложилось. Ну, а теперь времена переменились…

— Еще как переменились, — вздохнул Шулика. — Попробуй покажись на люди. Не так давно послал меня Песня в одно село за харчами. Ночью нашел я нужную хату, постучал в окно. Хозяйка увидела меня и отворила. Захожу, значит, внутрь, а там уже ждут с винтовками местные дядьки. Чудом я тогда спасся. В то проклятое село никто из наших больше не заходил, а надо было бы пойти, расквитаться кое с кем…

— У меня тоже есть счеты на одном хуторе, — сказал Барвинок. — Если бы не зима и не запрещение Песни, так пошел бы туда хоть сейчас. Прямо сердце печет на тех, кто связал меня и передал в руки чекистов.

— Ну и ну! — удивился радист. — Как это так?

Барвинок подвинулся ближе к Ореху.

— Это поучительная история. Если ты, друже, попал к нам в подполье, так должен знать, что местным жителям, даже хорошо проверенным, теперь доверять нельзя. Все они поддерживают Советскую власть. Этого я не учел и чуть было не поплатился головой. Вот послушай, как это случилось. В теплый летний день несколько наших групп переходили на новую базу. Тогда я еще был районным проводником и держал при себе охранников, но выслал их далеко вперед прокладывать путь нашей колонне. Остался только с одним боевиком. У глухого лесного хутора наскочили мы на засаду «ястребков», и пришлось принять бой. Много наших погибло в тот раз. Но мне удалось бежать. Прятался в кустах, пока не стемнело, и тогда уж повернул к хутору. Приняли меня там старые знакомые, накормили, напоили и спать положили. А утром я проснулся со связанными руками. Чекисты ждали во дворе. Кто я такой — не надо было и объяснять. Приказали идти по тропинке и не оглядываться. Местность я знал хорошо, имел поблизости несколько схронов, только сбежать не подворачивался случай. Наконец мой конвоир остановился, сел под елью, отложил в сторону автомат и закурил. У него зуб болел, он вытащил из кармана пакетик, набрал щепоть какого-то порошка и стал прикладывать к десне. Тут я и изловчился: прыгнул в глубоченный овраг прямо со связанными руками. Следом по кустам только залопотали пули, но ни одна не попала. Через неделю я встретился со своими. Но после этого случая мне перестали доверять… Ну, хватит об этом…

Рассказы Шулики и Барвинка поразили Ореха. Он рассчитывал увидеть в подполье героев, которые, как утверждали Доктор и Ярополк, отстаивают право украинцев на счастливую жизнь. Теперь окончательно убедился, что эти «герои» не имеют ни малейшей поддержки в народе и даже больше — прячутся по схронам от своих же земляков.

Минуту поколебавшись, Орех спросил:

— Неужто всюду люди так скверно относятся к националистам?

— К сожалению, да, — ответил бывший районный проводник.

— Почему?

— Это длинная история, — отмахнулся Барвинок.

— А все-таки?

— Видишь, после такой страшной войны народ хочет жить в покое. Идеи ОУН ему абсолютно чужие. Советы дали украинцам больше, чем можно было ожидать. Возьмем главное: говорят на родном языке, учатся в украинских школах, институтах. Что мы можем сделать? Как убедишь людей, что Украина должна быть только для украинцев? Мы их уничтожали, но из этого ничего не вышло. Все эти годы ты, друже, был за границей, поэтому не видел, что тут делалось.

— На что же теперь можно надеяться? — спросил Орех.

— Не на что, — равнодушно ответил Шулика. — С повинной явиться мы не можем — слишком много за каждым записано. Ждем войны. Но дождемся ли мы этого часа?

— Ну, довольно, — перебил Барвинок и глянул на радиста. — Пусть так, мы попали в безвыходное положение. А вот ты? С чего ты полез в петлю?

— Если бы там, за границей, знали, что тут ничего нет, так не послали бы.

— Вряд ли, — пожал плечами Шулика. — Я так не думаю. Из твоего задания видно, что заграничных руководителей интересует не состояние нашей организации. На нас им, может быть, и начхать. А вот разведка… Разведка, друже, — это золотая жила. С этого они живут.

— Говорю, брось. Не умничай, — оборвал Барвинок.

На протяжении зимы оуновцы часто касались этой темы, но ни разу разговоры не заходили так далеко. Потом растаял снег, и Ильчишин перевел Ореха в Миколин бункер. К Барвинку и Шулике он переселил Бегунца.

В тот год весна была ранняя и наступила неожиданно. А потом так же неожиданно вернулась зима. Уже появилась первая зелень, уже теплое дуновение тревожило землю, когда однажды утром выпал снежок. Под косогорами заблистали, словно осыпанные мелкими осколками, ломкие льдинки.

Теперь радист трудился под присмотром Ильчишина. Тот ругал хлопца на чем свет стоит, обзывал его недотепой, дармоедом, и сам стал ковыряться в передатчике, пока не добился своего — радиостанция заработала.

В тот же вечер эмиссар вынул шифровальные блокноты и склонился над чистым листком бумаги. К утру он подготовил шифровку для передачи в разведцентр.

Прежде всего он рассказал в ней о том, что вскоре после высадки связался все-таки с подпольем. Не мог дать о себе вестей, потому что рация была неисправной. Дальше шло сообщение, ради которого, собственно, его послали на Украину: провод в этих краях, мол, уполномочивает ЗП УГВР представлять все украинское освободительное движение в мире и подтверждает, что Бандера не является проводником ОУН.

Текст, сфабрикованный угевееровцами в Мюнхене тайно от американцев, был рассчитан на то, чтобы заинтриговать разведку «возможностями» выдуманного «подполья» и использовать это в оппозиционной борьбе против Бандеры и его 34 ОУН, так называемых закордонных частей ОУН, которые конкурировали с ЗП УГВР, возглавляемой Лебедем.

Американцы требовали от эмиссара разведданных, но он их не имел, поэтому хитрил, ссылаясь на то, что зимой не мог вести разведывательную работу, но теперь надеется, что с наступлением весны поручение выполнит успешно.

— Готовить информацию для американцев будет нетрудно, — говорил Гриньох Ильчишину перед вылетом. — Кто может проверить точность данных? Уверяю тебя, разведка лишена таких возможностей.

И все-таки эмиссар боялся переборщить, поэтому в первом сообщении ограничился только тем, что требовали от него руководители.

После минутного колебания Ильчишин сложил вчетверо бумажку, спрятал ее в карман, растормошил радиста и приказал:

— А ну, вставай, лентяй.

Над лесом разливалась золотая каемка рассвета, когда Ильчишин и Орех вернулись после первой радиопередачи. Оба были возбуждены, раскраснелись от быстрой ходьбы.

По тому, как нервничал эмиссар, Мамчур догадался: Ильчишин получил выговор. За что? За долгое молчание? Или, может, за вынужденную бездеятельность?

Орех, позавтракав вместе со всеми, завалился спать и, когда вошел Песня, досматривал прерванный сон. Ильчишин что-то писал в своем блокноте.

— Ну как, связался? — поинтересовался Песня и, не ожидая ответа, спросил: — Сколько длился сеанс?

— Минут пятнадцать, — сказал Ильчишин. — Как думаешь, запеленговали станции перехвата нашу рацию?

— Все может быть. Откуда ты вел передачу?

— Отошли мы с Орехом километров на шесть-семь от бункера. Перебрались через ручей к крутому обрыву. Туда и забросили антенну.

— А как слышимость?

— Так себе. Пришлось пробовать на разных диапазонах.

— Что же дальше?

— Ничего особенного. Поболтали немного, собрали причиндалы и навострили лыжи.

— Как приняли в Мюнхене твое сообщение?

— Кто знает, наверное, обрадовались. Но, сам понимаешь, много чего в том сообщении сказано авансом. А если откровенно, то дела плохи: будут ругать за пассивность. И справедливо. Я не раз говорил тебе, что время бы заняться делом.

— Как бы не так, — раздраженно кинул Песня. — Кто-то один завалится, и все мы, как есть, попадем в лапы чекистов. Будь уверен, органы надлежащим образом оценят твои связи с Мюнхеном.

— Послушай-ка, друже, — твердо сказал Ильчишин. — Напомню тебе одну старую, как мир, истину: кто не рискует, тот ничего не получает. А ты рано или поздно попадешь за границу. Так позаботился бы о своей судьбе еще здесь, на Украине. Эх, друже, — добавил он с досадой, — пренебрегаешь распоряжениями организации так, будто не знаешь последних указаний.

— Каких? — переспросил Песня.

— Я имею в виду приказ ликвидировать всех ненадежных.

— А если конкретно?

Ильчишин отвел Песню в сторону и объяснил шепотом:

— Ну, хотя бы тех, кто здесь скрывается. Ты им всем доверяешь?

— Это все равно, если бы я спросил у тебя: веришь тому, кто прибыл с тобой? Так как, веришь Ореху?

— Видишь, люди проверяются в сложных условиях. Для радиста наступили тяжелые времена, и настроение у него, кажется, переменилось. Для большей верности я переселил его к себе. Пока что Орех мне нужен.

— Я тоже не могу обойтись без моих людей. За границей вам легко было давать указания о ликвидации ненадежных. И к чему это привело? Не доверяя друг другу и спасая собственную жизнь, каждый член УПА старался расправиться с возможным своим убийцей. Вот тебе и чистка! Понимаешь, подполье перебило, перевешало много своих людей. Остались мы с тобой без войска. Горько, но факт: мы уже не способны оказывать сопротивление Советской власти.

— Даже когда нет войска, сопротивляться необходимо. Надо менять тактику и готовить надежные кадры. Главное, чтобы эхо от каждой диверсии доходило до Запада. Добиться успеха мы сможем только тогда, когда ликвидируем всех ненадежных. Самых преданных националистов переправим за границу. Для этого мне дали чистые бланки нужных документов для Польши, Чехословакии, Венгрии, разные чернила, печати. Кого ты предлагаешь из своих людей?

— Я им всем доверяю. А кто здесь, на Украине, будет вести борьбу? Если бы разрешил, то каждый из них и без бланков ушел бы. Что им наши документы? Кому они их будут предъявлять? Ночь и лес их укрывают много лет, а там, где опасно, спасут автомат и ноги.

— Ты, друже, не горячись. Я хочу, как лучше, — начал сглаживать разговор Ильчишин. — Давай уточним, ты их не ликвидируешь потому, что они тебе нужны, или потому, что веришь, как самому себе?

— И то и другое. И оставь меня в покое. У тебя какая-то болезненная подозрительность. Обвинял меня в трусости, а сам всего боишься. Лучше бы сидел в Мюнхене.

— Я хотел с тобой посоветоваться, а ты… — насупился эмиссар и оборвал разговор, чтобы не доводить его до ссоры.

— Прости, друже, если сказал что не так, но скоро ты будешь иметь лучших советчиков, чем я, — сказал Песня. — Думаю, поддержат в краевом проводе идеи зарубежных руководителей. Да и задания американцев будут выполнять.

— А если этот провод, как и все остальные, прекратил существование?

— Поживем — увидим. В самое ближайшее время пошлю Мамчура на связь. Можешь сообщить в Мюнхен, что в следующем месяце перейдем на новую базу.

С наступлением весны жильцы трех сырых и холодных бункеров повылезали на свет божий. Не могли надышаться свежим воздухом. Бледные, заросшие щетиной, они долго проветривали свои мрачные жилища, просушивали на солнце матрацы и одежду, покрывшиеся плесенью.

Природа творила чудеса. Где только не было первых весенних цветов: и в сочной траве, и на схронах, и вокруг них, и на берегу ручья, который весело журчал меж зеленых берегов и бежал в древний еловый бор.

Поддавшись весеннему настроению, Мамчур едва удерживался, чтобы не поделиться своей радостью с Бегунцом, которого, чем дальше, тем больше угнетали тяжкие раздумья.

А радость Миколы и вправду была велика. Вчера под дикой грушей, куда через несколько месяцев наведался снова, он нашел отцово письмо и записку от Тарасюка.

«Спасибо, товарищ полковник, — написал в ответ Микола. — Впервые вижу батьков почерк. Писать ему не часто доводилось. Прошу вас: сохраните, если можно, это письмо. Для меня оно реликвия. Надеюсь, что встречусь с родными после операции, если доживу до этого дня.

Что-то мы долгонько тут засиделись. Правда, «П» намекнул о путешествии. Думаю, снова двинусь под Зеленое. Об этом дам знать дополнительно, в следующем сообщении».

Но время шло, а Песня не торопился посылать Мамчура на пункт связи. С помощью своего боевика Серого он сделал несколько попыток установить контакты с бандой, которая весной должна была появиться на Львовщине.

— Как, что-нибудь есть? — спросил Микола Серого, когда тот вернулся с Сокальщины, где были оборудованы тайники для переписки.

— Нет ничего, — развел руками боевик, — но надеюсь, в следующий раз придем с вестью.

— Ты смотри, не вздумай на кого-нибудь напасть по дороге, — предупредил Мамчур Серого. — Это вызовет активность органов в районе и усложнит нашу работу.

— Да знаю я, знаю, — кивнул боевик, — но ты пойми, где Сокальщина, а где мы, — и спустился в бункер Песни.

Такое предостережение не было излишним. Серый мало ценил человеческую жизнь. Душу он имел черную. Властный, жестокий, настоящий мародер, которому бы только насиловать, убивать, издеваться, — он уже не думал, суждено ли ему принять кару или награду за свои поступки. Мог застрелить любого, повесить, зарубить по приказу зверхника, из мести или даже для того, чтобы покрасоваться перед остальными бандитами своим «молодчеством».

Напарник Серого, Бидак, был ниже ростом, щуплый, но тоже крепкий и жилистый. С его лица не сходило выражение тупой и глубокой тоски, сходной с той, которая охватывает в клетке зверя, вспоминающего свободу. Мамчуру не раз приходилось слышать о нечеловеческой жестокости бывшего эсэсмана Бидака, но, зная его чрезмерную болтливость, он при встречах требовал:

— А ну исповедайся, грешник. Небось снова что-нибудь натворил?

И тот охотно рассказывал про «подвиги» националистов всех рангов, в том числе и Песни. Но в присутствии проводников боевик держал язык за зубами.

В тот вечер никого не было рядом, и Бидак, посмаковав подробности нескольких кровавых оргий друзей-«сечевиков», назвал координаты известных ему пунктов тайной переписки на Сокальщине. Со слов Бидака выходило, что банда, о которой говорил Песня, должна была установить контакты с проводником Срибным, который скрывался где-то на Сокальщине и пользовался теми же тайниками.

Эти и другие сведения Микола передал полковнику Тарасюку. Назначил время и место будущей встречи.

В поход на Зеленое Мамчура и Бегунца напутствовал Ильчишин. Мрачный и сердитый, он гневался за каждую мелочь. Причина его плохого настроения была проста: он уже дважды выходил на связь с разведцентром, передал запасной пароль, и, хотя там убедились, что все идет без обмана, снова стали выговаривать за пассивность. Всякий раз этим кончался разговор. Ильчишин срывал свою злость большей частью на боевиках.

— Ты и вправду ведешь себя с ними паршиво, — при случае заметил Песня. — А от них многое будет зависеть в дороге. Потерпи, друже, недолго уже осталось. Еще недели две — да и двинемся с богом.

Слова проводника подействовали на эмиссара. Он стал мягче относиться к Серому, Бидаку, Шулике и Бегунцу. Обещал даже каждого из них отблагодарить за верную службу нашивкой командира УПА. Когда Мамчур рассказал об этом Песне, тот захохотал:

— Говоришь, испугался мюнхенский проводник? Хорошо, друже. Пускай знает наших!

Но и Ильчишин не пропускал случая поучить местного проводника. Несколько дней спустя зашел к нему в бункер и сказал, что у него деликатное дело, поэтому хочет побеседовать без свидетелей, с глазу на глаз. Когда Серый и Бидак оставили их одних, эмиссар начал раздраженно:

— Прости, но я вынужден предостеречь тебя. Если ты будешь таким беспечным, так не сегодня завтра нас всех перебьют.

Песня побледнел, остро глянул на Ильчишина:

— Не мотай душу, говори, что случилось.

— Вылазки Серого на хутор добром не кончатся. Может, ты думаешь, там все слепые и не видят, что твой боевик навещает Кузьму и выходит с его усадьбы со здоровенным узлом? Но это еще не все. Вчера Серый сказал мне, что Кузьма гонит самогонку. Соседи об этом знают и рано или поздно заявят в милицию. За ним начнут следить, и ниточка потянется к нам.

Проводник задумался:

— Твоя правда, друже. Кто знает, как может все обернуться. Предупрежу Кузьму, что мы порываем с ним и переходим на другую базу.

Ночью Песня подался на хутор, чтобы как следует поговорить с Кузьмой. Потом зашел в бункер и разбудил Ильчишина.

— Я сделал все, как условились, — прошептал он. — Если даже попадется, так не в его интересах рассказывать органам о связи с нами. И все же для верности Кузьму надо будет ликвидировать.

— А как же! — воскликнул Ильчишин. — С него и начнем чистку.

На следующий вечер эмиссар, заметив Серого и Бегунца, подошел к ним.

— О чем воркуете?

— Да все про то же, — усмехнулся Серый. — Переночевать бы с какой молодицей. Страх как надоело монашье житье.

— Я тоже не отказался бы, — уронил Ильчишин и пошел своей дорогой.

— Имеешь кого на примете? — не тая интереса, спросил Бегунец.

— Да есть одна.

— И где же?

— А там, на хуторе. Может, видел? Кузьмова дочка.

— Как же, видел. Ты что, понравился ей?

— Тоже скажешь. Разве может понравиться такой красивой девке вшивый и вонючий оборванец? Но меня это не касается.

— Как?

— А так! Перед выходом группы Кузьму надо будет ликвидировать. Этим займусь я. Не оставлять же такую красную девицу сиротой? Позабавлюсь с ней, а потом… Проводник знает: из моих рук никто не вырвется. И все-таки велел, чтобы без шума. И следов не оставляй, говорит. Дом лучше спали. Облей керосином и спали. Люди подумают, что сам сгорел, знают, что Кузьма гнал самогонку.

Бегунец был потрясен.

— Чем Кузьма провинился перед нами? — допытывался он. — А его дочка и подавно! Берешь на себя великий грех.

— Чудак ты какой-то! Тоже мне выдумал — грех! — покачал головой Серый. — Ты же не маленький, пойми: Кузьма слишком много знает. Вот в чем дело, это его грех. В конце концов мы выполняем приказ зверхника, так какой может быть грех?

После напутствий Ильчишина и беседы с Песней Мамчур и Бегунец тронулись в путь.

Километрах в пяти от «страшного дуба» хлопец остановил Миколу:

— Не стоит мне ног бить. Не пойду я в Зеленое.

— Расскажи, друже, что с тобой стряслось.

— Что тут рассказывать… Была балачка с Серым на бережку, как десятки других балачек. Но я понял: все они звери. Кровь в жилах стынет, когда подумаю, до чего дошло…

И Бегунец рассказал Мамчуру о намерениях Серого, уверяя, что эти проходимцы готовы на все и что проводники с ними заодно.

— Кто это тебе сказал? — поинтересовался Микола, нисколько не удивляясь резкости хлопца.

— Небось и так видно. А еще Орех проговорился, что всех нас хотят запродать американцам. Убейте меня на этом месте или вернемся ночью назад. Уничтожим их! Всех до единого!

— Нет, друже, надо идти в Зеленое. Мы должны там побывать, ты же знаешь. А я тем временем обдумаю все.

Это была разумная осторожность: открыться хлопцу Микола не мог — на это нужно было разрешение чекистов. Отпустить Бегунца означало толкнуть парня на рискованный шаг и таким образом поставить всю операцию под удар. Бандитов собирались захватить без единого выстрела.

Возле криницы, что на седьмом километре от Галича, стоял воз, запряженный лошадьми. Чуть дальше, по ту сторону песчаной насыпи, виднелась легковая машина. Микола подошел ближе, заглянул в окна, но внутри никого не было. «Наверное, ошибся», — подумал Мамчур и свернул в дубраву.

Показываться на люди в такой одежде было стыдно, да, наконец, и опасно: опытный взгляд сразу бы распознал в прохожем лесовика, недавно вылезшего из бункера. Об этом свидетельствовал и цвет Миколиного лица, и запах давно не мытого тела. Грязный, бледный, Мамчур был похож на выходца с того света. В этом он убедился, случайно заглянув в зеркальце автомашины. Глянул и похолодел: в черном чубе у него поблескивала седина.

На фронте Микола не раз встречал еще совсем молодых ребят с сединой в волосах. Эта белая изморозь шла воину в солдатском или командирском мундире, с орденами и медалями на груди. Она принималась как знак доблести и никого не удивляла. «Пускай бы на войне, это другое дело, — печалился Микола, — но поседеть в бункере обидно».

Он снова подошел к машине, чтобы заглянуть в зеркальце, и только теперь заметил за колодцем двух человек. Узнал их издали — то были майор Кротенко и полковник Тарасюк.

В этот раз было о чем поговорить. Прошла зима, они ни разу не виделись, поэтому информацию, которая собралась за долгие месяцы, Микола выкладывал несколько часов, отвечая одновременно на вопросы чекистов.

Когда он передал свой разговор с Бегунцом, Тарасюк сказал:

— Мы обсудили ваше предложение и имеем согласие Максима Петровича на участие Бегунца в операции. Но о деталях поговорим позже. Вы должны вывести Ильчишина и Ореха на уже несуществующую базу краевого провода.

— А Песня с его боевиками?

— Песне передадите указание провода оставаться на месте и искать связь на Сокальщине, где он в свое время действовал.

— Простите, — перебил Мамчур, — как же заставить Песню остаться? Он же рвется на базу вместе с Ильчишиным. Удержать его на старом месте просто невозможно.

— Погодите, Микола. Сейчас все поймете. Приказ для Песни приготовим мы. Будьте уверены: он сделает то, что нам нужно.

— Вы в этом сомневаетесь? — спросил Кротенко.

Мамчур ничего не ответил, наверное, мысленно оценивал слова полковника.

— Так что, Микола? — добавил после короткой паузы Виктор Владимирович.

— Вариант не из худших, — улыбнулся Мамчур. — Остается договориться с вами о встрече в дороге.

— И не только об этом, — подхватил Кротенко. — Надо разработать план операции.

— Конечно, — сказал Тарасюк. — Но не тут же, у колодца, решать такие вопросы. Давайте, Петро Федорович, повезем хлопца к Костю Семеновичу. Не возражаете? Вот и хорошо. Микола, подготовьте своего напарника к встрече с нами. Сделайте это деликатно, чтобы не испугать его. Согласитесь на его предложение покончить с бандой и предложите кое-что от себя. Ну, хотя бы знакомство с надежными людьми. Ведь вдвоем вам все равно с семерыми не управиться.

Где-то там, в долинах, напоенных еловым дымом, остались гуцульские жилища. Группа поднималась в горы. Густой туман скрывал все: вечернее небо, леса, вершины. Только разбитая дорога еле виднелась под ногами путников, а потом пропала и она.

Вышли на кремнистую стежку. Впереди шагал Мамчур, за ним, протягивая в тумане руки, плелся Ильчишин. Он сопел, спотыкался и мечтал о передышке. Метрах в пяти-шести сзади из последних сил тащился Орех. Цепочку замыкал Бегунец.

Час назад Ильчишин связался по рации с разведцентром. Он сообщил заграничному представительству, что находится в пути к краевому проводу «Карпаты», передал информацию о местах, пригодных для высадки десанта. Теперь группа, опасаясь погони, отходила как можно дальше в горы.

— Неужели и тут, в глубине Карпат, нашу станцию могут запеленговать чекисты? — удивлялся Ильчишин.

— К сожалению, могут, — ответил Микола. — Они все могут, друже проводник.

Почти полночи они шли без отдыха.

— Ей-богу, лучше лежать в бункере на гнилой соломе, чем тут мыкаться, — ныл Орех.

— Я тоже не могу больше, ноги болят, — пожаловался эмиссар. — Далеко еще, Микола?

— Колыба[24] вроде и рядом, а если идти, далековато выходит. Сначала доберемся до лощины. Это километров пять с гаком. Спустимся тропинкой вниз. Потом снова в гору, но уже лесом. А за буреломом вскоре будет и колыба.

Дорога становилась все трудней. Группа насилу преодолела безлесную гору, потом другую — крутую, поросшую ровными, как свечки, смереками-пихтами.

— Ну-ка, друзья, — подгонял Мамчур спутников. — Скоро уж будет светать.

Из последних сил Ильчишин лез вверх, кряхтел, проклинал Карпатские хребты, которые, казалось, поднимались к самому небу. Ореху свело ногу, и он принялся растирать ее обеими руками.

— Ты видишь, что сталось со мной? — укорял он Бегунца. — Помоги немного, возьми хоть рацию.

Хлопец помог радисту добраться до травянистого лужка, где начинались заросли пихты. Неудержимая волна острого хвойного запаха мешалась с легчайшим запахом какого-то зелья. Путешественники упали в траву.

— Ты хочешь замордовать нас, — ныл Ильчишин, исподлобья поглядывая на Миколу. — Видишь, я как разбитый горшок.

Уже светало, когда группа дошла до бурелома.

— Слышите? Где-то запел петух, — насторожился Ильчишин. — Может, недалеко село?

Мамчур засмеялся:

— Село может попасться через двадцать пять — тридцать километров.

— Откуда же взяться тогда петуху? Почудилось, что ли?

— Это там, на полонине. — И Микола махнул за гнилые стволы голых пихт без коры и хвои, которые казались скелетами на лесном кладбище. — Ждите здесь, я сейчас…

Минут через десять Мамчур вернулся.

— Все спокойно. Пошли в колыбу.

Вдоль стен из нетесаных бревен, прокуренных дымом костра, тянулись широкие лавки, похожие на нары. Пахло травами, ельником. Люди повалились, как подкошенные, на душистое сено и с любопытством осматривали колыбу. Мамчур подтащил к дверям несколько сухих поленьев, которые были приготовлены для растопки, и, став на них, потянулся к полкам. Харчей там не оказалось. Пришлось развязывать торбу. Вынул кусок хлеба, немного сала, луковицу и два комка брынзы.

— И все? — удивился Ильчишин.

— Хоть на один зуб попадет, а завтра связной принесет и хлеба, и к хлебу. Главное, тут как у Христа за пазухой. Только надо выставить часового.

— Пускай первым идет Бегунец, — предложил эмиссар. — Орех вон еле дышит. Бери, друже, свои пожитки и давай на вахту. Микола, покажи хлопцу, где лучше стать, а мы тут подремлем.

Оставив Бегунца возле входа, Мамчур отправился к обрыву, где был тайник для переписки. Там он нашел записку от Кротенко:

«Ждем на месте. Завтра пришлем «связного». Чем больше проголодаются, тем охотнее пойдут ужинать. От плана не отступайте. Шпионов будем брать отдельно. Эмиссаром займемся мы с вами, радиста свяжет Бегунец вместе с крестьянами. Желаю успеха».

Когда Микола вернулся, Ильчишин еще не спал.

— Скажи, друже, много мы прошагали за эту ночь? — спросил резидент.

— Километров сорок с гаком.

— А сколько в том гаке? Десять, пятнадцать километров? Ты уж привык, поэтому шутишь, а я никогда в жизни не совершал таких маршей. Все болит. Даже не знаю, как смогу двигаться дальше. Там, за границей, жилось легче. Да, Карпаты — это не мюнхенские трамваи! Долго еще придется топать волчьими стежками?

— Уже недалеко: километров двадцать с гаком.

— Выходит, половина вчерашней дороги? Знаешь, не так пугают меня эти двадцать километров, как твои гаки.

— Ничего, как следует пообедаем, и путь окажется не таким трудным.

— Погляди-ка, Микола, не завалялась какая корка в твоей торбе?

Мамчур проверил мешочек, рюкзак и, не найдя ничего съестного, развел руками:

— Ни крошки.

Над полониной и окрестными лесами разливался голос трембиты. Донесся он и до колыбы, взбаламутил утреннюю тишину.

— Снился мне тот петух, — зевая, промолвил Ильчишин. Он встал и, разминая ноги, прошелся по колыбе. — Так что, не будет нынче завтрака?

— Видать, не будет, — пожал плечами Микола. — Може, пойдем в лес и там дождемся связного?

— Айда. Подкормимся хоть ягодами. Я совсем ослабел от голода, друже.

Настоянные на солнце и росах, ягоды были сладкими и усиливали жажду. Нестерпимо захотелось пить. Ильчишин вспомнил, как вчера к вечеру они спустились в лощинку, где пробивался холодный ключ, как алчно припали к студеной воде. Теперь он много бы отдал за глоток воды чистой, как горный хрусталь!

Вдали была видна полонинская кошара. Гуцулы в пестрой одежде возились у костра. Издали они выглядели игрушечными человечками. На зеленом лугу паслись овцы.

Какое-то время Ильчишин молчал, присматриваясь к жизни полонины, к костру и овчарам, которые подбрасывали в огонь сухие дрова и свежий лапник, к синему дыму, что пересекал полосу лесов и стелился по далеким голубым верхам.

— Может, пошлем на полонину Бегунца, пусть принесет харчей и воды? — не выдержал эмиссар.

— Это опасно, — возразил Мамчур. — Лучше дождемся связного.

Ильчишин возмутился:

— Чего ты боишься людей! Ну, скажи, Микола, что эти овчары могут нам сделать? Местные проводники просто запуганы. Верю, были отдельные случаи, но надеюсь, дела наши не такие уж скверные?

— Так считают только за границей, — перебил Мамчур. — Они плохо знают этих людей. Мы же на собственной шкуре ощутили их «доброжелательность». Ой, друже, бывают такие случаи, что лучше о них не вспоминать. Гуцулы просто ненавидят нас.

— И эти тоже? — эмиссар показал глазами на полонину.

— Может, я немного преувеличиваю, но уверен в одном: без помощи местных жителей органы не обходятся.

Ильчишин передернул плечами, что-то буркнул и отвернулся. Он долго лежал в траве с закрытыми глазами.

Повернуло за полдень, солнце зажгло травы зеленым огнем, бросило тень от туч на ближние холмы, а связного все не было.

Орех и Бегунец молчали, лежа в траве, делали вид, что спят. Орех даже закрыл глаза.

Ильчишин снова заговорил:

— А что, если никто не явится? — еле шевеля пересохшими губами, спросил он.

— Найдем какой-нибудь выход, друже проводник. В конце концов все эти годы мы здесь не в куклы играли, знаем, что все не так просто в подполье, как думают за границей.

— Ну, не сердись, — примирительно сказал эмиссар. — Я очень рад, что ведет меня в краевой провод такой опытный конспиратор. Одна беда, есть очень хочется. А знаешь, мы должны были встретиться раньше, еще в сорок пятом, когда ты вместе с Горлорезом, Чернотой и Сокирой пробирался на Запад. Но тогда обстоятельства сложились неблагоприятно: Чернота погиб, унес с собой на тот свет пароли, да и Скоропадский вместе с Мартой уехали из Берлина. Как знать, может, это и к лучшему, что так все сложилось? Ты вернулся в подполье и хороши послужил Украине. Быть тебе проводником. Об этом я сам позабочусь.

Микола слушал Ильчишина, а сам поглядывал на стежку — не идет ли связной.

Тот явился ровно в четыре.

— Знакомьтесь, это друг Дорко, — отрекомендовал Микола крепкого парня в пестром киптарике и гуцульском капелюхе.

— Сразу видать, свой человек, — усмехнулся связной, увидев в руках эмиссара бесшумный автомат. — Да о чем запечалились-то, друже?

— Голодные мы, милый Дорко. А камни грызть не будешь и дерево нам не по вкусу. Тебя с харчами ждали. Развязывай-ка свою торбу!

— Я ничего не взял, — пожал плечами юноша. — А в колыбе чего ж не поели?

— Там не было еды, — вмешался Мамчур.

— Да как же! — воскликнул связной. — Брат при мне положил. Наверное, рыси сожрали, черт бы их побрал! Ну ничего, потерпите трохи. Поедим уж на месте.

— Э нет, — запротестовал Ильчишин. — Так не годится. Какое это путешествие, когда голод в глазах светится? Сбегай-ка, друже, на полонину и принеси чего-нибудь перекусить.

— Это только сдается, что до полонины близко, — молвил гуцул. — Гора крутая. Пока вернусь, не один час пролетит. А пора двигаться. Такой приказ имею. Если выступим засветло, быстрей до места доберемся.

— Может, и вправду, заскочим на полонину, но гуртом? Все равно надо с горы спускаться. Как думаешь, Дорко? — спросил Мамчур. — А потом пойдем в лес.

— Да, да, — подхватил Ильчишин, с благодарностью поглядывая на Миколу.

— Ну, пусть так, — согласился наконец связной. — Обходитесь только с ними по-доброму, чтобы овчары не поняли, кто вы такие.

Пока спустились с горы, солнце уже цеплялось за верхушки сосен, бросая на путников косые лучи. В непроглядных лесах ветер шумел, как морские волны.

Остановились.

— Я буду караулить, ведь я не голодный, — сказал гуцул и сел на траву. — Амуницию и оружие оставьте тут да идите с богом. Пускай себе думают, что вы лесорубы. Чуешь, Микола, так и скажи хозяину, они хорошо угостят.

Полонина расстилалась ковром. Мягкая трава скрадывала шаги, и группа двигалась медленно серой тучкой на фоне ярко-зеленых лугов. На пушистой мураве четверка чуть передохнула и двинулась дальше уже веселее, предвкушая близкое угощение.

— Дай боже здоровья!

— Доброго здоровья и вам! — ответил старший. — Издалека будете?

— А вон за старым дубом лес валим. Харчи кончились, а запасов не сделали. Не дадите ли пообедать? Мы вас отблагодарим, поможем как-нибудь.

Гуцул ласково улыбнулся в черные усы и позвал приземистого мужика в вышитой сорочке.

— Накорми, Петро, людей, а я в кошару пойду. Скоро овец доить, так и ты не задерживайся.

— Варите кулеш, хлопцы, — распорядился Петро. Кто-то из гуцулов подвесил над костром казан, раздул угли. Когда вода закипела, в нее засыпали кукурузной муки, и скоро пар смешался с запахом дыма. Принесли кадушечку с брынзой, ведро жентицы — сыворотки из овечьего молока, горшки. На столе появились миски.

— Милости просим, — пригласил Петро к столу.

Путники принялись за еду, запивая кулеш жгучей, как огонь, жентицей.

— А кулеш очень вкусный, — похвалил Ильчишин. — Честное слово, такого еще не ел в жизни.

Поужинав, он вытер рукавом губы и обратился к Петру:

— Скажите, человече добрый, где тут можно воды напиться?

— Пойдете по тропе, спуститесь в лощинку. Там есть ключик. Какая-то добрая душа сделала криничку. Вода в ней очень вкусная.

Эмиссар глянул на Ореха, потом на Бегунца.

— Так что, сходите, хлопцы? Дайте им, Петро, какую-нибудь посудину, пусть принесут для всех.

Петро достал большой бочонок, поставил на пол и попросил овчара в киптарике:

— Поди, Дмитро, с ними, иначе долго будут искать.

Наступила тишина.

Появился старший гуцул, взял трембиту и вышел дать сигнал — пришло время доить овец. Все словно застыло в немом ожидании.

— Сейчас вблизи трембиту послушаем, — сказал Ильчишин и толкнул Мамчуру в бок. — Пойдем на полонину.

Но выйти шпион не успел. Сильные руки Петра и Миколы, словно клещи, стиснули его. Он не успел опомниться, как был уже связан.

На полонине отозвалась трембита. Гуцул извещал, что кончился трудовой день, что операция прошла без единого выстрела, что гостей — майора Кротенко, Мамчура и Бегунца — ожидает накрытый стол и душистая постель на горном свежем сене.

В одной из комнат управления государственной безопасности шел допрос.

Бывший проводник областного и краевого провода ОУН «Галиция» — Михаил Ильчишин сидел напротив стола у стены и поглядывал то на портрет Дзержинского в резной раме, то на следователя Петра Григорьевича Павлюка.

Когда вошел полковник Тарасюк, шпион уже дал некоторые показания. Признался, что был эмиссаром американской разведки, преподавателем шпионских курсов в Кракове и Львове, после войны — членом зарубежных частей ОУН, зарубежного представительства УГВР.

— Рассказывайте дальше, — сказал следователь.

— Я рассказал бы все, если бы был уверен, что это спасет меня от смертного приговора.

Павлюк нахмурился:

— Вам известно, что суд учитывает искренность признаний?

— Буду надеяться… — пробормотал Ильчишин и взглянул на следователя. — Отметьте в протоколе, что я буду давать показания абсолютно добровольно.

— Хорошо, отметим.

— О вашей, Ильчишин, довоенной деятельности мы уже знаем, — сказал Тарасюк. — Знаем также, чем вы занимались в годы войны. А что делали вы и ваши проводники позже, в эмиграции? Нас интересуют кое-какие подробности из деятельности ОУН за границей.

— Сразу после окончания войны мы активизировали антикоммунистическую деятельность наших центров в США, Канаде, Франции. Пора было приспосабливаться к новым условиям, поэтому ОУН переформировалась в новые организации. Бандеровцы создали зарубежные части ОУН в Мюнхене, а также «Антибольшевистский блок народов» (АБН). Мельниковский ПУН[25] в Париже и его филиал в Канаде в противовес АБН организовали свой «Интернационал свободы». Между ними шла борьба за право представлять всю украинскую эмиграцию.

— Перед кем вы представляли эмиграцию? — спросил Тарасюк.

— Перед заинтересованными кругами западных держав, если точнее — США и Англией.

— К какой организации вы тогда принадлежали?

— Я был одним из руководителей зарубежных частей ОУН. Там тоже царил разлад. Он возник между Бандерой и Стецко и их окружением. Не обошлось без острых конфликтов и в ЗП УГВР — Лебедь и Гриньох поссорились со своими приспешниками.

— Что привело к разладу между националистическими «вождями?» — поинтересовался Павлюк.

— Их желание выслужиться перед разведками. Каждый хотел доказать, что именно он «вождь». Лебедь и Гриньох одними из первых установили контакты с американцами. От этих «вождей» не отставали их ближайшие помощники. Бандера и его заместитель по ЗЧ ОУН Стецко предложил свои услуги филиалу английской разведки во Франкфурте-на-Майне. Американскими агентами стали члены ПУН во главе с Мельником.

— Чем конкретно занимались тогда оуновцы? — прервал Ильчишина Тарасюк. — На какие средства вы существовали?

— Кадровых националистов обеспечивали американцы. Мы получили указание удерживать перемещенных лиц от возвращения на родину. В лагерях распространили слухи, что граждан с Украины, насильно вывезенных в Германию, в США, Англии, Канаде, в странах Латинской Америки, даже в Африке возьмут на хорошо оплачиваемую работу.

— Погодите, Ильчишин, — снова прервал шпиона полковник. — Тут, мягко говоря, вы приуменьшаете «заслуги» националистов. Разве вы не знаете, что почти во всей американской зоне оккупации Германии состоялись массовые облавы, во время которых были арестованы сотни перемещенных лиц? Кто, как не ваши пособники, передали американской контрразведке досье на людей, желавших вернуться на Родину? Этих людей допрашивали и пытали, обвиняя во всех смертных грехах. В ЗЧ ОУН был создан специальный отдел экзекуции с филиалами в лагерях «Ди-Пи», со следственными камерами, оборудованными специальными приспособлениями для пыток. Разве не так, Ильчишин?

Шпион потупился и некоторое время молчал. Потом проговорил:

— Да. Но примите во внимание, что все это делалось по приказу зверхников.

— А что вы вообще делали по собственной воле? — спросил следователь.

— Речь идет о людях, которые часто, а может, точнее — нередко выполняли волю других, я уже сказал — зверхников. Что до меня, то никто никогда меня не заставлял.

— Хорошо, с этим ясно. Перейдем к следующему вопросу. Расскажите о вашем сотрудничестве с Политической информационной службой (ПИС).

— С ней я также добровольно установил связь по заданию американской разведки.

— Кто организовал эту службу? — спросил следователь.

— Американцы. Они хотели получать информацию об эмигрантских организациях в Англии, Франции, Испании, Италии и других странах. Поддерживать контакты с американцами со временем стало одним из основных моих заданий.

— Кроме вас с этой службой сотрудничало много националистов, — отметил Тарасюк. — Назовите фамилии наиболее активных и охарактеризуйте этих людей.

— Среди многих можно выделить Миколу Лебедя. Он собирал важные данные о состоянии польской эмиграции в Англии, Франции, Италии. В Париже Лебедь имел осведомленных информаторов. В деятельности ПИС принимал активное участие Иван Гриньох. За работу нам хорошо платили. Определенную сумму мы выделяли для информаторов.

— А вы говорили им, для кого собираете сведения?

— Это было излишним. Информаторы сами все понимали.

— Лебедь и Гриньох, которых вы первыми назвали, отошли от Бандеры, а потом создали зарубежное представительство УГВР, — напомнил полковник Ильчишину. — В чем состояла причина этого разрыва?

— Бандера не хотел делиться с ними властью, они с ним — деньгами, в том числе и теми, которые выплатила гитлеровская разведка накануне разгрома третьего рейха. Гриньох был вице-президентом УГВР, членом провода ОУН и казначеем организации. Лебедь возглавлял референтуру зарубежных связей, и через его руки проходили все расчеты с американцами. Бандера знал, что Лебедь, как секретарь зарубежных дел УГВР, присваивает из «казны» организации большие суммы, поэтому настаивал на личном участии во всех денежных операциях. По этому поводу Лебедь сказал мне, что Бандеру интересовали не столько связи, сколько доллары и собственное благополучие. Взаимные пререкания переросли в ссоры. Лебедь продолжал самостоятельно вести дела ОУН с американцами. Он наладил контакты с разведкой США и отошел от Бандеры. Гриньох тоже отказался передать фонды УГВР в распоряжение Бандеры. Тот исключил его из провода ОУН. За Лебедем отправился в оппозицию Зенон Марцюк. Бандера получил от него кассу с боем.

Ильчишин замолчал, посмотрел на следователя и снова перевел взгляд на Тарасюка.

— Не мне рассказывать вам о причинах грызни в ОУН. Она шла со дня возникновения организации, так было и, наверное, так будет, потому что каждый хочет быть зверхником, стоять над кем-то. Скажем, Микола Лебедь считает себя умней Степана Бандеры, а Бандера…

Тарасюк перебил:

— Как относится к вам Бандера?

— Мне о себе говорить и трудно, и неловко, но если уж зашла речь, то скажу. Ко мне Бандера относится без малейшего уважения, как, пожалуй, и ко всем. К тому же думаю, что ему передавали мое мнение, которое касалось его как «вождя», а оно было, так сказать, не в его пользу. Может, я имел неосторожность, а это так, говорить, что Бандера не такой бог, чтобы на него все молились, и что организация не может держаться только на Бандере. Такого мнения не только я, меня поддержал Лебедь, Гриньох, да и другие. Каждый ждал, кто первый скажет «а». Случилось так, что это сделал сам Бандера.

— Каковы задачи зарубежных частей ОУН?

— Еще до разрыва с Бандерой по поручению провода ЗЧ ОУН я был связан с американской разведкой. После того как Бандера, так сказать, «отлучил» меня от провода, он предупредил, что отныне я не имею права на связь с американцами от имени ЗЧ ОУН. Он даже пригрозил, что если я не выполню его предостережения…

— То что?

— Бандера не хотел понимать, что уже тогда моя связь с разведкой зависела не от провода ОУН и даже не от самого Бандеры, потому что я был, в сущности, сотрудником американской разведки, подбирал людей для агентурной работы, о чем Бандере не докладывал. Я уже рассказывал, что Бандера был сторонником полной, как он говорил, централизации связи с разведкой любой страны, точнее, домогался, чтобы вся информация, собранная националистами, шла только через него и он лично знал обо всех, кого засылала разведка на Украину. А Блейк, да и не только он, считали, что достаточно тех, кто подбирает агентов и принимает участие в их обучении.

— Кто, кроме вас, подбирал кадры шпионов?

— Этим занимались Будковский, Лопатинский, Ленкавский, Кашуба, Стецко, даже господин «вице-президент» Гриньох, хотя он имел другое поручение — работать с теми, кого уже отобрали для исполнения заданий разведки. Или взять такого абсолютно «мирного» человека, как священник Бучко. Бандера с возмущением рассказывал мне, что этот попик самовольно поехал в Испанию и встретился с генералом Франко и с другими особами высокого ранга. Он договорился, что наши люди будут учиться там в военных школах, академиях.

— Чем же возмущался Бандера?

— Как чем? Этот «политик» в сутане отбивал у Бандеры хлеб. Бандера тогда сказал: «Пусть занимается своими божьими делами, организация без него обойдется».

— А бывали случаи, когда разведки забрасывали агентуру из оуновцев на нашу землю без ведома ЗЧ ОУН?

— Бывали, но все равно их подбирал кто-то из руководителей ОУН. Такие случаи возмущали Бандеру. Помню, вернулись после выполнения задания из Польской Народной Республики Богдан Рыбчук и его жена Маричка. Бандера тут же поручил своим людям провести тайное расследование, кто навел разведку на Рыбчуков. При этом он предостерег эсбистов, чтобы об этом не дознались ни сам Рыбчук, ни американцы.

— И чем кончилось это расследование?

— Этого я не знаю. Вскоре Бандера исключил меня из ЗЧ ОУН, и я был вынужден некоторое время действовать на свой страх и риск.

— Чем же вы занимались после «отлучения» от провода?

— Как чем? — удивленно спросил Ильчишин. — Я продолжал подбирать людей для агентурной работы так же, как это делал и раньше, только смелее: мне не надо было советоваться ни с Бандерой, ни с его эсбистами. Я понимал, что теперь завишу только от американской разведки и моя судьба в их руках. Не мне вам говорить, что разведки — и американская, и английская, а до этого и немецкая — выбрасывают, как поганых щенят, тех, кто им не нужен или начинает торговаться.

—У них есть возможность выбирать, — произнес следователь.

— И они это понимают, — подтвердил Ильчишин и добавил: — После войны там осталось столько людей, которые не могли вернуться в свои страны, а сытно есть хотел каждый…

— Что же было дальше? — спокойно переспросил Тарасюк.

— Я, конечно, рассказал об угрозах Бандеры капитану американской разведки Барду.

— Это тот Бард, что работает в отделе борьбы против коммунизма и величает себя доктором? — спросил Тарасюк.

— Да, именно он. Вы, видно, знаете, какой из него доктор, но дело не в этом. Бард выслушал меня, а потом предупредил:

— Бандере, Стецко, Ленкавскому и Кашубе известно о вашем успешном сотрудничестве с разведкой. Они вам завидуют. Смотрите, чтобы вас не съели эсбисты ЗЧ ОУН.

— Какие поручения вам давали американцы после разрыва с Бандерой? — поинтересовался следователь.

— Разные. С теми, кто торговался с разведкой, случались прискорбные неприятности. Способности многих эмигрантов оценивались весьма низко, и им ничего не оставалось, как идти в сторожа, дворники или заниматься тяжелым трудом. Когда я вступил в ЗП УГВР, то боялся, что Бандера, Стецко, Ленкавский и их эсбисты скомпрометируют меня в глазах американцев или уничтожат физически. Я должен был активно проявлять себя. В ЗП УГВР атмосфера была не менее напряженной. Осуждая Бандеру и членов провода ЗЧ как антидемократов, фашистов, руководители ЗП УГВР старались доказать американской разведке, что пользуются доверием вооруженного националистического подполья на Украине и получают от него достоверную информацию.

— Зачем угевееровцам понадобилась такая ложь? — бросил Петро Григорьевич. — Разве Лебедь, Гриньох и Лопатинский не знали, что никакого движения сопротивления на Украине нет?

— Я уверен, что они все хорошо знали. Обманывали американцев, чтобы иметь от них какую-то выгоду. Американцы же понимали, что Лебедь и Гриньох выдают желаемое за действительность, но, стремясь усилить подрывную работу против Советского Союза и держать хоть какое-то время эмиграцию на всяческих выдумках об освободительном движении и привлекать к сотрудничеству с разведкой, потребовали от руководителей ЗП УГВР подбирать специальных людей и переправлять их на Украину для связи с националистическим подпольем.

— И как отнеслись к этому предложению вы и вожаки ЗП УГВР?

— Разумеется, положительно. Ведь представлялась возможность укрепить позиции в глазах разведки и отстранить таких конкурентов, как Бандера, Стецко, Ленкавский.

— Почему выбор пал на вас, Ильчишин?

— Мой шеф по ЗП УГВР Иван Гриньох предложил американской разведке мою кандидатуру, так как я был одним из самых активных участников оппозиции против Бандеры среди оуновской верхушки. К тому же и Гриньох, и американцы знали, что у меня немалый опыт разведывательной работы.

— И вы согласились? — спросил Тарасюк. — Разве вам плохо жилось на американских харчах в Мюнхене?

— Речь не об этом, — вздохнул шпион. — Мой вылет на Украину был прекрасным выходом для оппозиции против Бандеры.

— Любопытно все сложилось, — обратил его внимание следователь. — Раньше вы сами подбирали кадры шпионов для разведки, а тут на тебе — лети, Ильчишин!

— Да, не было другого выхода, — подхватил резидент. — Кто-то должен был лететь. Я уже говорил, почему выбор пал на меня.

— Вы могли отказаться.

Ильчишин молчал. Тарасюк встал:

— Он не мог отказаться. Он мечтал удачно выполнить задание ЗП УГВР и американской разведки и вернуться на чужбину героем, разбогатеть, стать влиятельным человеком в среде националистов. Но не вышло.

— Прошу учесть только одно: там, на чужбине, советской действительности я не знал.

Полковник Тарасюк усмехнулся:

— Возможно, советской действительности не знал ваш радист Орех, но такие, как вы, были хорошо обо всем информированы. А если бы знали, что придется отвечать за преступления, совершенные перед войной и в послевоенные времена, то полетели бы на Украину?

Ильчишин уставился в пол.

— Вы не поняли вопроса? — спросил Тарасюк.

— Понял. Если говорить по правде, я не рассчитывал попасть к вам живым. В то, что я скажу дальше, вы, наверно, не поверите, но, в самом деле, я не знал правды о событиях в Галиции.

— Вы все прекрасно знали. Удирая с Украины, вы оставляли распоряжения своим подручным убивать, вешать, жечь. С этой целью гитлеровцы вооружали бандитов УПА. Вы причастны к этому?

— Да, причастен, как член центрального провода.

— Итак, вы были за границей, а оуновские головорезы во главе с Шухевичем выполняли указания ЗЧ ОУН и ЗП УГВР на Украине.

— Террор, который навязал нам Бандера, мы осудили. Мы порвали с главным проводником и изменили тактику…

— Разумеется, приспосабливаясь к условиям, вы были вынуждены выхолостить из идеологии национализма откровенно фашистские концепции. На словах вы отказывались от проповеди расизма и антисемитизма, афишировали «ориентацию на собственные силы» вместо бывшей «ориентации на внешние факторы и их помощь». Это давало возможность вашим шефам твердить о якобы «демократизации» национализма. На самом же деле антинародная суть его идеологии и политики оставалась без изменений. Националисты никогда не откажутся от террора.

— Я не могу брать на себя[26] все грехи. Кровь замордованных в результате террора украинцев на руках Бандеры.

— А вы хоть имеете представление, сколько оуновцы убили женщин, детей, ни в чем не повинных стариков? Кого и за что они убивали? — спросил Тарасюк.

— Как вам на это ответить? Я был за границей, но многое знаю со слов Песни да и других участников подполья. Думаю, тут каждый что хотел, то и делал, как говорится, своя рука — владыка…

— О нет, погодите, Ильчишин. Оуновцы убивали, вешали, жгли, взрывали не своей рукой и не своим умом, а выполняли указания так называемого центрального провода ЗЧ ОУН, в том числе и ваши… Вот почитайте показания так называемого надрайонного проводника ОУН. Читайте вслух.

Ильчишин прочитал:

«У вас в дневнике нашли списки людей, где отмечены выполненные аттентаты?»

Он поднял глаза, делая вид, что ничего не понимает.

— Читайте дальше. Это протокол допроса пойманного нами районного проводника ОУН. Читайте и вы все поймете.

Ильчишин продолжил чтение:

«Весной 1946 года надрайонный проводник ОУИ Непорадный был на совещании в краевом проводе ОУН «Карпаты», где получил указания по проведению аттентатов против учителей, директоров школ, председателей сельских советов, женщин и детей активистов, заведующих сельскими клубами, библиотеками, киномехаников. Выполняя этот приказ, мы повесили директора школы в селе Передаване Крыжаковского Василя Ивановича, директора школы села Топорницы и его жену-учительницу, имен их не припоминаю. В этом же селе убили женщин-активисток Угрин Олену, Баснюк Ганну, Бойчук Тетяну, Панькив Параску. В селе Вербивцы повесили Данилишину Марию, Марчук Олену и ее дочку Марчук Ганну. Ей не было семнадцати лет. В селе Чертовец убили директора детского дома учительницу Марину Найду, в селе Трофановка убили директора школы Мартына Андреевича Опекуна, учительницу Марину Максимчук и пятнадцать сельских активистов. В селе Викто убили директора школы Ивана Григорьевича Диведюка и учителя Петра Ивановича Голика. В селе Раковец повесили заведующую школой Марию Андреевну Щербу, а в селе Трийца убили учителя Олексу Васильевича Ваксик. В селе Орлец убили заведующую библиотекой Галину Ивановну Жейдик, 20 лет, а в селе Тростинец киномеханика Василя Михайловича Вбравского, тоже 20 лет. В селе Дебеславцы — заведующего клубом Петра Слободян, ему тоже, наверно, было лет 20. В селе Королевка убили директора школы Алексея Якимовича Цюпака, в селе Грушка — директора школы Владимира Петровича Мотко, в селе Бортники — директора школы Ивана Леонтьевича Зазорова, в селе Братишев — директора школы Михаила Ивановича Головатого, в селе Олеша — учительницу Соколовскую, в селе Петрин — учителя Миколу Миколаевича Нежник, в селе Петрилов повесили директора школы Пилипа Трофимовича Лавриненко, в селах Джулив, Задубровцы, Русов, Ганковцы, Рудники и во многих других селах убили женщин-активисток Марию Ивановну Савчу, Катерину Миколаевну Миколайчук, Параску Балкиву, Ганну Исарик, Степаниду Гаврилюк, Олену Данильчак, Ганну Королюк, Софию Сучак, Марию Васильевну Берчук, Олену Ивановну Абрамюк…»

Ильчишин перевел дыхание, вытер платком лицо, попросил воды. Он не выпил, а залпом опорожнил стакан, не спуская глаз с бумаги, которую еще держал в руках.

— Это деяния одной банды, а вот вам другой протокол. Посмотрите, что это было за «освободительное движение» — там, за границей, его так называют. Начинайте с этого абзаца, вслух.

Ильчишин покорно читал:

«Выполняя указания краевого провода, мы провели террористические акты против семей, которые уклонялись от участия в оказании помощи подполью ОУН, против семей тех, кто явился с повинной, а также учителей, председателей и секретарей сельсоветов и жен активистов и их детей, комсомольцев и тех людей, которые сочувствуют Советской власти. В селе Подгорье повесили четырех активистов и расстреляли одиннадцать, в том числе двух учительниц, в селе Луково убили трех братьев — Василя, Герасима и Ивана Степанишиных — за то, что никто из них не захотел пойти в подполье. В селе Раковцы убили трех братьев — Василя, Михаила и Ивана Дудчак, сожгли их хозяйство за то, что все они отказались идти в подполье. В селе Ивановка убили Миколу Ивановича Романишина и Михаила Ивановича Луцив за то, что они убежали из подполья, они до объявления с повинной были в проводе «Пирога». Романишину было 18 лет, а Луциву — 17. В селе Пороги убили учительницу Зинаиду Михайловну Дроздяк и ее дочек Галину и Любу, которые тоже учительствовали в этом селе. В селе Глубокое убили учительницу Ирину Владимировну Ярмолюк, 19 лет. В селе Ляховцы убили учительницу Марию Ивановну Мошак, 23 лет, и Марию Марковну Козак, 25 лет. Там же убили рабочего лесозавода Онуфрия Ивановича Гаврилко и рабочего лесозавода Илью Михайловича Бесараба, 60 лет, и повесили старого деда, звонаря церкви Дмитра Ивановича Терлецкого, 70 лет, за то, что он ударил в колокол, когда мы пришли в село. Его жена Олена, 67 лет, начала очень плакать и кричать на все село. Мы ее расстреляли. В тот же день в селе Ляховцы мы убили 18 или 20 человек, потом переехали в село Космач и убили учительницу, имени ее не помню, а на другой день в селе Грабовцы убили директора школы Федора Кондратьевича Геберштака, ему было 25 лет. В селе Дубровка убили молодую учительницу Катерину Фетисовну Билец. По указанию краевого провода в селе Зеленое «звено» Вовка и Мороза убило Марию Михайловну Андрущенко — она работала директором школы, — комсомолку Ольгу Андреевну Беландюк и комсомолку Анастасию Федоровну Цапель. Она работала в хозяйстве родителей, и ей было, наверное, 17 или 18 лет. Тогда же убили учительницу Марию Ивановну Скрипник, а в селе Лойове — директора школы Бориса Николаевича Пивовара. Через несколько дней в селе Парище убили директора школы Юрка Михайловича Василенко, ему было 25 лет. Когда мы вернулись из этого села и подошли к селу Липиля Горишня, сидели в лесу, то к нам подошла женщина с двумя детьми. Мальчику было лет 10, а девочке, может быть, 6. Женщина говорила, что они пришли собирать ягоды, но мы побоялись, что они могут сообщить о нас, и решили их задушить. Так и было сделано. Через некоторое время в селе Княгиничи мы убили директора школы Панченко и учителя Михаила Кондратьевича Телеко, а еще позже в селе Журив убили директора школы Михаила Трофимовича Косяченко. В селе Чагрин убили Роляка Олексия, его жену и двух маленьких детей за то, что он оставил подполье и пошел с повинной. В селе Пилиповка повесили Катерину Федоровну Лякив, ей было больше 50 лет, за то, что ее сын Микола явился с повинной, сына тоже повесили…»

Ильчишин снова попросил воды. Переводил помутневшие глаза с Тарасюка на Павлюка.

— Хотите еще почитать? — спросил Тарасюк. — Это дела второй банды. А их было… Вот эти тома, что лежат перед вами, рассказывают о вашем оуновском «освободительном движении».

— Если можно, я попросил бы больше не читать.

— Хорошо, — согласился Тарасюк. — Но скажите, разве без этого вы, член центрального провода, не знали о массовых убийствах?

— Мы за границей знали, но то, что я увидел здесь, поверьте…

— Не верим, — перебил Тарасюк. — Члены центрального провода не только знали, а давали указания, кого убивать! А за границей выдавали это за повстанческую борьбу, за национальное освободительное движение. И за это вам платили деньги! Правда, платили не только за то, что убивали женщин, детей, учителей, библиотекарей, рабочих, колхозников, даже своих единомышленников, которые хотели порвать с национализмом. Националисты делали это и во время оккупации. Вам платили и платят потому, что вы, националисты, нужны для мокрых дел, шпионажа, диверсий. А что вы пишете в своих газетах?!

Ильчишин побагровел:

— То, что пишут в националистических газетах и даже в официальной прессе некоторых стран, не все зависит от нас, националистов, они часто выдумывают такое, на что и мы не способны.

— Кто и для чего пишет, мы знаем, — перебил Тарасюк. — Но без вас они не обходятся, это известно.

— Я хотел бы, Виктор Владимирович, чтобы Ильчишин прочитал вот это, — обратился к нему Павлюк.

Ильчишин снова стал читать:

«В селе Подгорье Городенковского района националисты в одну ночь убили и повесили более 100 человек. Повесили Миколу Парфона, 50 лет, и расстреляли его жену за то, что их сын добровольно пошел служить в Красную Армию. Четверо маленьких детей остались сиротами. В тот же день они расстреляли Дмитра Николаевича Балаша, его жену и мать, потому что брат Дмитра служил в Красной Армии».

— Прочитайте и эту страничку, — показал Петро Григорьевич.

«…В селе Монастырчаны националисты на рождество убили Василия Пасичного, 65 лет, его жену Устину, 59 лет, Катерину Гуцанюк, 29 лет, Миколу Крифак, 36 лет, Юрка Крицак, 40 лет, его братьев Ивана, 45 лет, и Миколу, 55 лет, Устину Иванишину, ее мужа Антона и двоих детей — 6 и 2 лет…

…В селе Стажево националисты убили и сбросили в колодец 15 человек…»

Дрожащими руками Ильчишин положил бумаги на стол.

— И так почти в каждом селе, в каждом районе, — гневно отчеканил Тарасюк. — В каждом селе. Если бы миру показать все преступления националистов, наверно, самое реакционное правительство в странах, где нашли приют националисты, подумало бы, стоит ли поддерживать этих ублюдков. А если бы об этом знал народ — как смогли бы националисты выдавать страшный террор за «освободительное движение»?..

Ильчишин тупым взглядом смотрел на документы, думая, что еще его ждет.

— Центральный провод ОУН отказался от тактики террора и осудил эти акции… — неуверенно пробормотал он.

— И это неправда, — возразил Тарасюк. — Повторяю, националисты никогда не откажутся от террора, но, чтобы сохранить свои кадры, кадры убийц, они болтают, что отказываются от террора. Гнев народа заставил их изменить свою тактику. Но и после этого, засылая вас на Украину, вам дали и яд, и автомат — правда, такой, чтобы люди не слышали, когда вы убиваете. Еще не так давно оружие националистам давали абверовцы, теперь новые хозяева — американская разведка. Поэтому оставим басни о том, что националисты отказались от террора.

Ильчишин молчал.

Тарасюк поднялся, глянул в окно:

— Но мы отошли от сути дела. Давайте вернемся к тому, как за границей оценивают положение подполья сегодня.

— За границей, — начал Ильчишин, — сами члены провода и разведка всегда интересовались положением подполья на Украине. При малейшей возможности получить какую-нибудь информацию отсюда первым вопросом было: как там, есть ли еще что-нибудь? И, что греха таить, каждый хотел услышать, что подполье держится, пускай только тлеет. Чаще всего это было нужно, чтобы показать разведкам, что кто-то борется. Но без преувеличения скажу, что мы в ЗЧ ОУН, да и в других организациях имели если и не полное представление о состоянии «подполья» на Украине, то приблизительное, но никому в этом не хотелось признаться, даже себе. Когда я прилетел на Украину и встретился с так называемыми членами центрального провода, а их оставалось трое, то от них узнал, что подполья, по сути, давно нет, что оно ликвидировано и что еще до его ликвидации большинство людей, которые были в подполье, тяготились своим пребыванием в нем и хотели, чтобы этому настал конец, даже самый страшный. Мне они говорили, что были случаи, когда даже кадровые националисты проклинали и себя, и Бандеру, и американцев, которые обманули их и бросили одних…

— Как это обманули и бросили одних? — переспросил Тарасюк.

— И Бандера, и члены центрального провода обещали подпольщикам, что вот-вот начнется война против Советов, держитесь, мол… А войны нет, и будет ли она…

— А войны нет, и, как говорится, прячься, кто как может, — смеясь, подытожил Тарасюк. — Не так ли?

— Это так, и одной из причин изменения тактики центральный провод выставил отсутствие войны, — с сожалением признал Ильчишин.

— Не секрет и это. Всему свету известно, что не только украинские националисты, но и националисты вообще всегда рассчитывали на чью-то поддержку, а не на собственные силы и не на силы народа. Националистам не хватило Гитлера, они стали искать Черчилля, Трумэна, а попик Бучко — даже Франко. Разве не так?

— Так, — снова согласился Ильчишин. — Я только, правда, не знаю, кто кого искал: националисты их, или они националистов. Ясно, и мы искали, и нас искали.

— Из того, что вы тут говорили, это самое правдивое признание. Действительно, еще надо разобраться, кто кого искал. Но что вы друг друга стоите и нашли — это бесспорно.

— Прошу, Виктор Владимирович, извинить, что перебиваю, ко пускай бы Ильчишин поточней сказал, кто и когда их искал, — предложил Павлюк.

— Как это — кто? — словно удивился Ильчишин. — Мы искали, поскольку знали, что Германия войну проиграла. Ну, а новые хозяева, по крайней мере американская и английская разведки, искали нас, поскольку хотели продолжать войну против Советского Союза.

— Это ваше мнение или кто-нибудь вам об этом говорил? — спросил Тарасюк.

— Нет, я до этого своим умом не дошел бы. Мне говорили об этом Бандера и сотрудники американской разведки.

— Итак, вы нашли друг друга. Только, думается, они без вас могли обойтись, а вот вы без них?.. Кто вам так будет платить? Так много обещать? Ведь таких проходимцев, как националисты, и не только украинские, на свете найти можно. Удивительно, как они не могут раскусить вас. На каждом шагу обман, жульничество.

Ильчишин молчал.

— Взять хотя бы вашу информацию за рубеж. Это же надо выдумать такое! «Борьба отчаянная, есть жертвы, но мы верим, что скоро наше знамя взовьется над златоглавым Киевом. У нас есть ценная и очень важная информация, которую мы передадим в ближайшее время».

— А что я мог еще? Каждый на моем месте… — произнес Ильчишин. — Если бы я написал то, что видел, там подумали бы, что пишу под диктовку чекистов.

Тарасюк и Павлюк рассмеялись. Сдержанно усмехнулся и Ильчишин.

— Нет, это я так, к слову сказал, а информацию дал, какую требовали те, кто забросил меня на Украину.

— А в то, что вы сейчас рассказываете, за границей поверили бы?

— Должны были бы поверить, куда денешься? Ведь я рассказываю о том, о чем другие не знают или знают не все, а вы могли бы узнать только от меня. Конечно, они всячески будут это опровергать, заявят, что меня силой заставили признаться во всем, так как никто не поверит, что мы так мирно ведем беседу.

— Да, и вы, наверно, ждали иного разговора?

— Да, я уже говорил, что представлял себе ваши органы безопасности другими…

— Может, показать Ильчишину, как националисты допрашивают нашего брата? — спросил Петро Григорьевич Тарасюка.

— А что ж, покажите. Покажите, как националисты допрашивают чекиста, работника милиции, коммунистов, комсомольцев. Это Ильчишину не повредит.

— Пойду возьму документы, — сказал Павлюк.

Тарасюк ходил по кабинету. Ильчишин внимательно следил за его легкой поступью, пытаясь отгадать, сколько лет этот человек прожил, что он видел, всегда ли он такой сдержанный, уверенный, спокойный. Ему хотелось через Тарасюка или Павлюка заглянуть в души тех, кого называли коротким словом «чекист». Теперь, когда он их увидел с глазу на глаз, он стал думать о них иначе. Он почувствовал, как они гордятся тем, что чекисты. Интересно, каковы эти люди после службы, на улице, в семье, среди других людей…

Зазвонил телефон. Тарасюк быстро пересек комнату, снял трубку. «Да, да, это хорошо, очень хорошо. Наших потерь нет? Молодцы! Допрашивайте там, на месте… Говорите, все рассказывает? А куда ему деваться? Хорошо, благодарю, до встречи».

Ильчишин прислушивался к разговору. Он понимал, что где-то еще провалились, может быть, такие же лазутчики, как он, или звено оуновцев. Ясно одно — провалились… Вернулся Павлюк.

— То, о чем вы сейчас узнаете, — сказал он, — произошло в разных районах и в разное время. И случилось это с разными людьми, но методы допроса везде были одни и те же. Слушайте:

«На Тернопольщине националисты захватили раненого чекиста Николаева Николая Николаевича. Ему было 19 лет. Участник Отечественной войны. Националисты его допрашивали две недели, страшно издевались, отрубили пальцы, выкололи глаза, отрезали язык и, наконец, привязали к дереву и живым сожгли. На Львовщине попал в засаду и был ранен чекист майор Лабузов Михайло Васильевич. На его теле вырезали звезду, отрезали уши, отрубили четыре пальца и закопали живым в землю. На Дорогобычине им удалось поймать чекиста лейтенанта Уланова. После страшных мучений его распяли на дереве, подложили хворост и живьем сожгли. На Тернопольщине поймали оперативного работника милиции лейтенанта Семенова и после диких пыток повесили. Там же, на Тернопольщине, националисты на глазах жены и маленьких детей страшно издевались над старшим лейтенантом Кириченок, а когда его замучили, убили жену и детей…»

Петр Григорьевич умолк. Тарасюк проговорил в раздумье:

— А ведь все это уже было… Разве националисты на Украине после гражданской не вспарывали коммунистам, комсомольцам и беднякам животы, не набивали их житом, пшеницей, не вешали активистов, не убивали? Наши враги прошли одну школу — школу ненависти к людям. Так они допрашивали чекистов. А вот послушайте, как они допрашивали женщин. Возьмем ту же Тернопольщину. Кстати, утверждают, что вы, Ильчишин, там обучали националистов. Слушайте, как они усвоили ваши уроки…

«В Почаевском районе, — читал Павлюк, — бандиты замучили на допросе, а перед этим изнасиловали, Евдокию Новосад и ее сестру Федору Новосад за то, что их брат служил в Красной Армии. В селе Буча, там же на Тернопольщине, националисты изнасиловали 18-летнюю учительницу Ярославу Степановну Климчук, после чего задушили и тело бросили в озеро. В селах Цвяхи и Нивра после пыток убили учителей Миколу Андреевича Винчука и Василия Ивановича Лопатко. На новый, 1946 год в селе Зубрец после пыток повесили священника Ивана Вершепа за то, что в проповеди он сказал: «Те, кто убивает детей и женщин, пусть будут прокляты как богоотступники». А в следующем селе Токи на другой день убили священника Ивана Николаевича Яцишина за то, что он дал согласие похоронить повешенных националистами людей».

— Но я же к этому не имел никакого отношения, я был за границей…

— А если бы вы были здесь, так, думаете, убивали бы меньше? — сказал Тарасюк.

— О том, что тут делалось, я подробно узнал, когда встретился с Песней, да и другие рассказывали, но теперь, на допросе, из этих документов… Я не представлял себе…

Он еще хотел что-то сказать, но махнул рукой и замолчал.

— Продолжайте, продолжайте.

— Что можно сказать? Борьба есть борьба…

— Уничтожение ни в чем не повинных людей, детей, женщин, стариков вы называете борьбой?

— Видите ли, я не закончил. Я хотел сказать, что так называемая борьба в действительности была не борьбой, и нормальный человек не может назвать это борьбой. Скажу больше: нормальный человек не может разделять идеи такой борьбы.

— Но вас на Украину забросили, чтобы продолжать такую борьбу?

— Да, но я осуждаю методы такой борьбы и теперь могу об этом заявить во всеуслышание. Поверьте, мне нелегко об этом говорить. Там, за границей, я бы до этого, конечно, не дошел.

— А может, напомнить вам, Ильчишин, что вы лично провели так называемую операцию в селе Курьяны, где были убиты женщины, дети, старухи и дотла сожжено село? — спросил Виктор Владимирович.

— Не все зависело от меня и даже от националистов, точнее, от руководства ОУН. Я уже рассказывал о переговорах по поручению руководства ОУН, которые вел Гриньох-Герасимовский с абвером. После одной из встреч меня пригласил к себе Шухевич и сказал, что немцы предлагают провести несколько акций против поляков, ибо те очень ждут большевиков. Действительно, такие акции были проведены. Мы сожгли несколько сел, убили много польских семей, при этом не смотрели — убивали и женщин, и детей. Я сам был возле села Курьяны Бережанского района. Сожгли больше двухсот дворов, а сколько убили людей, не знаю, убили много… И только потом я понял, что немцам необходимо было отвлечь польское население от сопротивления им, оккупантам, поэтому они заставили оуновцев провести такие акции. Подобные акции проводили и польские националисты против украинских сел. Я убежден, что это тоже было делом рук абвера.

— Выходит, Ильчишин, польские националисты жгли украинские села, а вы, украинские националисты, польские? В самой природе национализма — враждебность к другим народам, а тут еще задание абвера…

Ильчишин молчал.

— Ну что ж, продолжим, — обратился Тарасюк к Павлюку. — Может быть, Ильчишин расскажет о сговоре зарубежных частей ОУН с другими националистами?

— Я расскажу все, что знаю. Итак, когда Бандера убедился, что раскол зарубежных частей ОУН неминуем, он стал искать общий язык с другими националистами, в частности с Миколой Левицким и Мазепой, пытаясь создать что-то новое. Даже было придумано название «Национальная рада», которая по замыслу Бандеры должна была объединить все националистические организации и партии в эмиграции под единым знаменем — борьбы с Советской властью. Конечно, Бандера хотел, чтобы в этой так называемой Национальной раде он получил должность если не председателя «правительства», то, по крайней мере, военного министра или министра иностранных дел. Главное, чего хотел Бандера, — выступить против зарубежного правительства ОУН и так называемой УГВР. Должен сказать, что и американская разведка проявляла интерес к новым контактам Бандеры, о чем требовала от меня исчерпывающей информации… Когда почти все было сделано, против Бандеры выступили мельниковцы, и поэтому при распределении «должностей» Бандере никакого поста не дали. А до этого он рассказывал, что Левицкий имеет прочные контакты с так называемым польским правительством в эмиграции, в Лондоне, и ведет с ним переговоры по объединению польской и украинской эмиграции для борьбы против народной власти в Польше и Советов на Украине. Бандера рассказывал, что Левицкий познакомил его с посланием папы Пия XII к католикам Польши. В пасторском обращении папа просил католиков подумать о целесообразности выселения немцев за Одер. «Ты пойми, нас поддерживает сам папа, а это сила», — нашептывал мне Бандера. Он, а позже и Микола Лебедь говорили мне, что так называемое польское правительство в эмиграции ставило это одним из условий сотрудничества с украинскими националистами.

— А как Бандера и Лебедь отнеслись к предложению так называемого польского правительства в эмиграции?

— Бандера однажды сказал мне, что никогда не забудет, как его мордовали в польской тюрьме, но теперь есть более важные дела и вспоминать об этом не время. Бандере не удалось договориться с «лондонскими поляками», потому что в ОУН начался раскол. Тогда Микола Левицкий сам договорился с «председателем польского правительства» о том, что договор Петлюры — Пилсудского, как идеал исторической общности судьбы двух народов, существует и обязывает. Об этом было сообщение в националистической прессе. Чтобы обмануть рядовых эмигрантов, украинские националисты подняли шум, «ругая» Левицкого за то, что он договорился с поляками-эмигрантами и, мол, изменил Украине. Но Левицкий не растерялся и ответил: «Им обидно, что не они, а я договорился».

— Вы встречались с Левицким?

— Да. Левицкого я хорошо знаю. Его Украина никогда не интересовала. Он не политик, не оратор. Обыкновенный пьяница, аморальный человек. Еще до войны активно сотрудничал с гестапо. Всегда говорил, что, мол, только гитлеровская Германия в состоянии освободить Украину от большевиков. Во время войны Левицкий работал руководителем украинской редакции в гитлеровском министерстве пропаганды (отдел «Винета»), бывал в Ровно, Киеве, Харькове и других городах.

Ильчишин покачал головой и усмехнулся.

— Что? Вспомнились приятные встречи с Левицким? — спросил Тарасюк.

— Как вам сказать? Не столько приятные, сколько забавные.

— Какие же?

— Встретились мы в конце сентября 1942 года. Немцы в газетах похвалялись, что вот-вот закончат операцию в Сталинграде и на Кавказе и направятся на Москву. Я встретил Левицкого в Ровно, он приехал из Киева, а я из Тернополя. Зашли пообедать. Потирая руки, Левицкий сказал: «Радуюсь, что мы с тобой, друже, не какие-нибудь подонки, а личности, как и они», — и показал при этом на немцев, обедавших в ресторане. — А на дверях написано: «Только для немцев».

— Да, действительно, есть что вспомнить, — иронически заметил Тарасюк.

— Еще хочу добавить, что в разговоре со мной про контакты Бандеры с Левицким Гриньох сказал: «Степан мудрит. Желает при помощи Левицкого подчинить себе эмиграцию Правобережной Украины, потому что приднепровцы и заднепровцы Бандеру не признают».

Ильчишин рассказывал, ждал новых вопросов, вытирал пот и думал: «Откуда они все знают?» А как хотелось выкрутиться!.. Он перевел взгляд со следователя на Тарасюка. «Надо думать, надо думать, не спеши, — словно шептал ему кто-то. — Не торопись…»

— Мне крайне неприятно, — хрипло начал Ильчишин, — что я принадлежал к организации, которая несет ответственность и перед народом, и перед историей…

Тарасюк перебил:

— Ваша преамбула несостоятельна, вы сразу открещиваетесь от того, к чему имели прямое отношение.

— Как член руководства — да. Я действительно знал о переговорах, скажу даже, мне было поручено вести их, но не больше…

— А разве этого не довольно? — спросил Петро Григорьевич.

— Довольно, даже больше чем довольно, — с сожалением признал Ильчишин. — Но я ведь должен думать о брате, о сестре, судьба которых зависит от того, что про меня скажут и националисты, к даже в американской разведке…

— Вам, Ильчишин, дали и яд, и револьвер, чтобы вы покончили с собой. Тем, кто вас забросил на Украину, хотелось бы видеть вас мертвым, пусть героем, но мертвым. Им весьма невыгодно, чтобы мир узнал об их планах. А ваша фортуна оказалась доброй, вы живы. Поэтому и думайте, и действуйте как живой.

— За дни моего ареста я столько передумал, столько просеял через память, кажется, всю жизнь… И все сводится к тому, что и меня обманули.

— Нет, нет, Ильчишин, вас не обманывали. Вас наняли. Наняли, чтобы вы убивали, жгли, наняли как агента, диверсанта, террориста. Таких, как вы, нанимают не только для выполнения заданий разведки на Украине. Вас могут забросить в любую страну мира, где надо убивать, заниматься шпионажем. Но продолжим разговор по делу.

Ильчишин молчал. Тарасюк подошел к окну и глянул на высокий замок. Над Львовом опускались вечерние сумерки.

— Итак, продолжим, — повторил Тарасюк.

— В первые дни пребывания на Украине я понял, что кучка подпольщиков во главе с Песней или такими, как он, способна убить, изнасиловать, поджечь, ограбить — и только! А дальше? Весь ужас в том, что понапрасну погибло много людей. Понапрасну!

Он на секунду запнулся.

— Так, так! — сказал Тарасюк и сел к столу.

— Я знаю, вы хотите спросить, кто же ответит за все? Те, кто лег в землю, ответили за это своей жизнью. Теперь отвечаю я — Ильчишин, Песня, отвечают те, кто попался.

— И все? — спросил Тарасюк.

— В данном случае все, — растерянно ответил Ильчишин.

— Нет, не все! Рано или поздно перед справедливым судом народа, перед историей будут отвечать те, кто теперь опекает бандеровцев, мельниковцев и всех иных, как бы они себя ни именовали. Уже сегодня в странах, где правительства отказались от антисоветчины, от антикоммунизма, националистов как ветром сдуло. Не так ли?

— Да, так. Это правда, — согласился Ильчишин. — И правда то, что я должен дать ответ первым…

Полковник Тарасюк и подполковник Павлюк видели, что последние дни Ильчишин все чаще впадал в прострацию, что не только груз прошлого, груз тяжких раздумий мучил его, но и действительность, которую надо было осознать, чтобы понять наконец, что он содеял, прожив больше сорока лет, и для чего.

Тарасюк и Павлюк понимали, что Ильчишин пытается держаться, не хочет выдавать себя, но это ему не по силам. Даже его речь, слишком растянутая, каждое слово обнаруживали колоссальное нервное напряжение. Оно было рождено и страхом за содеянное не только им, Ильчишиным, но и теми, с кем он долгое время замышлял планы подрывной деятельности против Страны Советов, а теперь по заданию разведки прилетел их реализовать. Он думал, что и его единомышленники, и разведка, на которую он так преданно работал, забросили его сюда потому, что он им уже не нужен, что у них есть кто-то более способный, более пригодный. «А может, не так? Может, и они не знают действительного положения дел, может, и они на что-то возлагают надежды? Но на что, на какие силы?» И он напрочь отбросил эту мысль. «Они просто ищут таких дураков, как ты, Ильчишин, чтобы продолжить свое существование. На что еще они могут надеяться или на что может надеяться тот, кого забросят сюда, на Украину? На что?..»

Тарасюк прервал его тяжкую думу.

— Где вы, Ильчишин? Я вижу, вы где-то очень далеко.

— Да, все думаю, как за границей оценят мое поведение, — медленно сказал Ильчишин. — Думаю, что они еще могут…

— Что же они еще могут?

— Ну, я думаю, им хотелось бы сделать из меня героя, тогда легче найти еще десяток дурней на мое место, а тут такой конфуз, — и он развел руками. — Когда они узнают обо всем, для них это будет взрывом бомбы.

— Неужели вы думаете, Ильчишин, что из душегубов можно делать героев?

— Там, за границей, обманутых еще немало! Но есть и такие, кто не хочет знать правды и делает все, чтобы ее не узнали и другие. Обо мне за границей скажут, что меня принудили, но таких будет немного. То, что я опоздал со своими признаниями, — факт, против него не пойдешь, но то, что я рассказал, может, для вас, чекистов, и не открытие Америки, но для тех, кто меня знает, это будет действительно взрывом. Они хорошо понимают, что без полного идейного разочарования меня никто не мог бы заставить рассказывать о том, о чем знают даже не все члены центрального руководства ОУН.

Он мучительно старался еще что-то припомнить.

— Вам, гражданин полковник, признаюсь, что мое сопротивление, во имя которого меня так муштровали, так школили, — да чего греха таить? Я и сам для этого много сделал, — мое сопротивление сломил не страх за себя, нет. Сами обстоятельства, в которых я оказался, люди, с которыми встретился, хотел я этого или нет, помогли мне понять то, чего я не мог понять в тех условиях, за границей. Я верю, что это было бы с каждым, кто там, в Мюнхене или в других городах, сидит и планирует «деятельность» националистов на Украине. Когда меня связали, как преступника, те, кого я воспитывал, знал по годам подполья, я уже был готов ко всему. Я тогда не только понял, что подполья больше не существует, я понял, что мы, националисты, своими руками сделали немало, чтобы покончить с национализмом. Каждый нормальный человек, знающий, чем занимались националисты, придет к этому выводу. Я об этом говорю сегодня, а те, кто сидит в Мюнхене, скажут об этом через некоторое время. Я уже самое страшнее пережил, а им еще придется с этим столкнуться.

— Да, — согласился Тарасюк, — как говорится, для предателей самое страшное всегда впереди. Они живут в вечном страхе. Но интересно, как повела бы себя украинская эмиграция, жители тех стран, куда сбежали националистические головорезы, если бы там знали правду об этой «освободительной борьбе» хотя бы в тех пределах, как вы рассказали нам? — спросил Тарасюк.

Ильчишин поднял глаза на него, но тут же перевел взгляд на открытое окно, через которое слышался шум испуганного воронья, всполошенного молнией и раскатами близкого грома. Он пристально вглядывался во что-то, словно там искал ответа на заданный вопрос. Капли дождя легко ударились о стекло, а грохотание грома послышалось ближе.

— На этот вопрос ответить нелегко. Вы лучше меня знаете, что националисты искали и нашли приют там, где враждебно относятся к советскому строю. И там, конечно, националистам не только сочувствуют, но и возлагают на них надежды, верят в то, что они могут пригодиться правительствам этих стран. А что касается эмиграции, то она бессильна, бесправна, каждый живет своей бедой. Скажу больше: пусть не все, но кое-что о преступлениях националистов на Украине за границу доходит. Но что могут сделать эмигранты? Положение националистических центров и организаций за рубежом в полной мере зависит от политики правительств по отношению к Советскому Союзу. Все их надежды на то, что угрозы когда-нибудь могут стать реальностью…

Тарасюк перебил:

— Надежды на войну?

— Да. Теперь я понял, что положение националистических организаций, и не только украинских, не лучше моего. Каждый понимает: хочешь есть — делай то, что тебе прикажут те, кто тебя кормит. Другого выхода нет. О себе могу сказать, что я готовился не к тому, чтобы каяться да исповедоваться. У меня было и оружие, и яд, и гранаты, чтобы покончить с собой, но, как говорил мой шеф Блейк, не все можно предусмотреть в плане. Как раз того, что случилось, не мог предусмотреть ни я, ни мои многоопытные шефы.

Ильчишин хотел усмехнуться, но судорога превратила его усмешку в гримасу.

— Ну что ж, жалеть поздно. Теперь все это история. Будет время, мы еще к этому вернемся, — сказал Тарасюк, чтобы перевести разговор в другое русло.

— Да чего жалеть? Этим себе не поможешь, — согласился Ильчишин.

— И последний вопрос, — произнес Тарасюк. — Признаете ли вы, Ильчишин, свою вину перед украинским народом, перед Советской властью?

— Да, признаю. Хотел бы уточнить, что это не только моя вина, это вина организации националистов, к которой, конечно, принадлежал и я…

Утром следующего дня Тарасюк докладывал дело Ильчишина начальнику управления Соколюку и просил разрешения закончить следствие: все выяснено и ничего нового эмиссар не скажет.

— Пусть заканчивают, — согласился полковник Соколюк. — Я только хотел бы, чтобы ему предъявили документы. Как вы думаете?

— Трофейные? — спросил Тарасюк.

— Да, да, трофейные, о переговорах Герасимовского-Гриньоха с гестаповцами. Это поможет ему еще больше осознать глубину преступления, содеянного им и его организацией против Советской власти.

— Хорошо! Я поручу это следователю.

— Нет, давайте сделаем это здесь, у меня.

— Слушаюсь. Когда?

— Сегодня у нас пятница, — и Соколюк перевернул несколько листочков настольного календаря. — Готовьте на вторник, часов на 15—16.

Во вторник, во время утренней прогулки по тюремному двору, Ильчишин расхаживал, делал легкие упражнения. За стенами шумели дети, были слышны звонки львовских трамваев, шипение колес автомашин, совсем рядом — четкая поступь солдат. Город жил, город работал. На тюремной стене сидела сорока и сердито с кем-то ссорилась. «И чего не поделила», — подумал Ильчишин, и ему захотелось запустить в нее камешком, чтобы не раздражала. Он долго смотрел под ноги, но камня не было: «Да пусть ссорится, что тебе?» — подумал Ильчишин и поднял взгляд на высокие стены.

Стояло осеннее солнечное утро, ему хотелось ходить долго, и не здесь, а уйти куда-нибудь далеко-далеко; он что-то хотел вспомнить, но услышал голос охранника: «Прогулка закончена».

Ильчишин направился к двери.

«Вот так. И не только прогулка, сама жизнь закончена, а ты еще ничего не сделал, не успел… Люди в твоем возрасте женаты, имеют детей, уверенность в будущем, а ты?»

Ильчишин лег на тюремную койку, и думы поплыли, как осенние тучи. Все сводилось к одному: «Что дальше?»

После обеда его вызвал следователь. Ничего не спрашивал. Вывел на улицу, сел с ним в машину, и они поехали.

Ильчишин никак не мог сориентироваться, куда его везут. Машина свернула во двор, следователь сказал: «Пойдем», и они поднялись на второй этаж большого дома.

В комнате, куда его ввели, находились полковник Соколюк и полковник Тарасюк. Ильчишин только успел заметить на столе у Соколюка большую папку с бумагами. Несколько листков он держал в руках.

Соколюк вышел из-за стола и, обращаясь к Ильчишину, спросил:

— Чем вы объясняете, что в последнее время националисты за рубежом стараются доказать, что ничего общего не имели с оккупантами, а, наоборот, якобы даже вели с ними борьбу?

— Тут ничего странного нет, — равнодушно сказал Ильчишин, словно его это не касалось. — Я уже на следствии говорил, что еще в 1943 году, когда стало очевидно, что Германия войну проиграла, принято было решение сохранить связь националистов с фашистскими оккупантами в тайне, а окружение руководства ОУН, которое знало о сотрудничестве с абвером и гестапо, ликвидировать…

— А разве смертью десяти или сотни свидетелей можно скрыть то, что знают тысячи и миллионы? — спросил Соколюк.

Ильчишин посмотрел на Соколюка, затем перевел взгляд на Тарасюка.

— Конечно, это было трудно, а вернее, невозможно. Ведь народ знал и видел, что оуновцы с первых дней войны активно пособничали оккупантам и руками националистов делали то, что им самим было невыгодно…

— Например? — спросил Соколюк.

— Примеров много. Возьмем организацию полиции. В каждом селе — по десятку и больше полицаев. Разве это было нужно немцам? Националисты понимали, что люди, которым Советская власть дала и землю, и школу, и работу, да что говорить — все дала! — не поверят, что гитлеровцы принесли свободу. Значит, надо их держать под страхом смерти. Что националисты и делали. Они знали, кого следует мобилизовать на работу в Германию, знали, кто может уйти в партизаны.

— И вы это делали, Ильчишин? — спросил Соколюк.

— И я это делал, и говорил, что мы, националисты, знаем лучше немцев, что и как надо делать для, «нового порядка» на Украине.

— Но почему именно теперь националисты подняли шум, доказывая, что они вели борьбу против оккупантов? — повторил Соколюк.

— Видите ли, кое-кто думает, что время работает на них. Прошли годы, растет молодежь, она спрашивает, кто с кем был во время оккупации Украины. У националистов одна беда — еще живы многие свидетели, которые могут сказать: «Это было не так». Я, например, думаю, что националистам надо еще молчать лет двадцать — двадцать пять, не меньше.

— А как быть с этими документами? — и Соколюк передал какие-то бумаги Ильчишину.

Ильчишин посмотрел первую страничку, вторую, третью… Документов было много. Он задержался на документе от 15 июля 1944 года — докладной записке начальника гестапо о встрече с Гриньохом-Герасимовским. Ильчишин лихорадочно читал, о чем Гриньох договорился с гестапо. Еще раз глянул на первую страницу и посмотрел на Соколюка… Во взгляде его были страх и тревога.

— Там есть перевод, если вам трудно читать по-немецки, — и Соколюк подошел ближе.

— Спасибо, я знаю немецкий…

Ильчишин снова склонился над документами.

Взгляд его лихорадочно перескакивал с одной страницы на другую, выхватывал знакомые фамилии, имена, названия населенных пунктов. И везде гриф «Секретно», «Совершенно секретно»… Но на отдельных строчках взгляд его словно спотыкался, и тогда Ильчишин, чтобы полностью осознать написанное, перечитывал абзац заново.

«Лемберг, 29 марта 1944 года

Секретные дела рейха

…Назначенная на 26 марта 1944 года встреча с Герасимовским не состоялась по служебным причинам… Герасимовский был своевременно письменно извещен, и ему была назначена другая встреча, которая состоялась 27 марта 1944 года в 17.00 на ул. Еловой, 25, кв. 10.

Господин командующий приказал, чтобы… Герасимовского информировали о том, что с ним хочет лично беседовать господин командующий. Герасимовский заявил, что он сам не против встречи с начальником полиции безопасности, однако должен предварительно консультироваться с руководством своей организации. При согласии руководства организации встреча должна была состояться на личной квартире господина командующего 28 марта 1944 года в 17.00. Герасимовский получил соответствующее разрешение на упомянутую встречу и, приняв все меры предосторожности, явился в назначенное время на квартиру господина командующего, где в присутствии нижеподписавшегося состоялась беседа между господином командующим и Герасимовским.

Герасимовский подробно изложил свое мнение о точке зрения господина командующего и сделал заявление.

Он обстоятельно показал, что подпольная борьба бандеровской группы ОУН направлена только против большевизма и что нарушение немецких интересов, а также вообще антинемецкая тенденция в политике бандеровской группы ОУН никогда не велась и не ведется, потому что бандеровская группа ОУН в немецком народе видит единственного партнера, на которого она может опереться с надеждой на успех в борьбе против большевизма.

Бандеровская группа ОУН не может в открытой форме выступить против большевизма, иначе организация должна отказаться от своей конспирации.

Бандеровская группа ОУН должна непременно оставаться в подполье…

…Если сейчас последствия этой борьбы нельзя предвидеть, то будущее непременно покажет, в каком составе и какими средствами бандеровская группа ОУН станет бороться против большевизма как за линией советского фронта, так и на фронте и перед фронтом, а именно через террор и диверсии.

…Само собой разумеется, что эта подпольная борьба не бросается в глаза так, как участие в боях на фронте. Она станет такой же действенной и так же потребует таких же жертв.

Так что бандеровская группа ОУН полагает скрытой борьбой добиться внимания фюрера, чтобы заслужить для украинского народа причитающееся место в новой Европе.

…ОУН придает большое значение тому, что связь может существовать в обоюдных интересах.

В конце беседы господин командующий поставил Герасимовскому несколько конкретных вопросов:

а) Будет ли бандеровская группа ОУН оказывать постоянное содействие «Украинской добровольной стрелковой дивизии»?

На вопрос был дан положительный ответ.

б) Согласятся ли бандеровские группы ОУН оказывать влияние на украинскую полицию?

На вопрос был дан положительный ответ.

в) Будут ли бандеровские группы в случае, если с немецкой стороны будет запланировано возобновление мобилизации украинского народа на борьбу против большевизма, вести пропаганду и мешать возможной мобилизации или препятствовать ей пропагандой?

Герасимовский заявил на это, что ОУН ни в коем случае не будет мешать, по ее мнению, такие силы есть в украинском народе, и немецкие оккупационные власти могли бы провести мобилизацию для себя, а ОУН могла бы одновременно вербовать силы в охватываемых местностях еще и для УПА, и что обе партии не мешали бы друг другу…»

«Лемберг, 22 апреля 1944 года

Секретно

Группенфюреру СС и генерал-лейтенанту полиции Мюллеру

Лично

Берлин

Оберфюреру СС и генерал-майору Биеркампфу

Лично

Краков

Относительно установления контакта УПА с вермахтом, полицией и службами гражданской администрации

Как уже сообщалось, сотрудничество с УПА будет в дальнейшем прямо поддерживать… вермахт, прежде всего абвер.

С целью достижения общего понимания истинного намерения абвера относительно УПА 19.04 проводилось информационное совещание с тремя абверкомандами группы армий «Юг»…

Подполковник Линдгардт ранее осуществлял свою разведывательную и контрразведывательную деятельность главным образом при помощи военнопленных. После быстрого наступления русских… для него оставалась единственная возможность — пользоваться людьми УПА… Без связи с УПА его разведывательная и контрразведывательная деятельность была бы вообще немыслима…

…Подполковник Селидер выражает подобное же мнение. Его задача проводить диверсии за фронтом могла бы быть решена только совместно с УПА. В областях, занятых русскими, УПА существует как единственные враждебные соединения. Их укрепление посредством транспортировки оружия и формирования соответствующих сил находится в интересах вермахта. Однако связь с подразделениями за фронтом могла бы быть создана только посредством подразделений, существующих в немецких районах. Он должен был бы включать туда людей УПА из районов Галиции и после их подготовки и вооружения или забрасывать самолетами в русские районы, или большими группами переправлять через прорывы в линии фронта. Разрешение берлинских инстанций на это имеется. Он с давнего времени состоит через посредника в связи с Шухевичем и уже готовит некоторых лиц. Предложение Шухевича вооружить все подразделения УПА в районе Галиции и постепенно переправить через фронтовые бреши он, в целях осторожности, не принимает. Однако в ближайшее время он вооружит с согласия Берлина около 100 и с помощью введенных нами в бой немецких соединений переправит через фронт. План является технически вполне выполнимым.

После этого первого эксперимента должны последовать дальнейшие. Ему, подполковнику Селидеру, вполне ясно, что на этом пути вооруженные соединения при дальнейшем наступлении немецких групп, возможно, могли бы поднять борьбу против немцев. Однако в ближайшее время нужно проводить диверсии в тылу русских. Конкретных заданий он бы людям УПА не давал.

Для вермахта безразлично, каким образом имеющимися в советских военных областях соединениями проводились бы диверсионные задания.

Решающим фактором является то, что банды в тылу Красной Армии ведут борьбу. Это подтверждается сообщениями агентуры…»

«Лемберг, 26 мая 1944 года

Совершенно секретно

В Главное управление имперской безопасности

Лично штурмбанфюреру СС и амтсрату Поммерингу

Берлин

Начальнику полиции безопасности и СД в генерал-губернаторстве

Лично оберфюреру СС и полковнику полиции Биеркампфу

Краков

Начальнику полиции безопасности и СД в генерал-губернаторстве — зондеркоманда IV-№ 90/44 — Варшава — лично гауптштурмфюреру СС и криминальрату Шпилькеру

Варшава

СС — и полицейфюреру дистрикта Галиция

Лично бригаденфюреру СС и генерал-майору полиции Димгу

Лемберг

Относительно установления связи УПА с аппаратами вермахта, полиции и гражданского управления

Ниже излагается доклад моего расположенного в данное время в Бржезанах филиала отдела «Тернополь» о деятельности и позиции в настоящее время группы Бандеры и УПА в районе Бржезан, где УПА сконцентрирована особенно сильно и где она проявила себя — как показывает доклад — особенно лояльно по отношению к немецким, интересам, несмотря на свою численность и силу.

Я позволю себе заметить, что эта позиция УПА в конечном итоге объясняется известной моей связью с Герасимовским.

Части УПА, которые в Галиции вряд ли смогут противостоять войскам Советов, следует передислоцировать в район боевых действий, который предоставил бы относительно слабым подразделениям УПА обещающую успех возможность отразить дальнейшее продвижение советских войск. Таким благоприятным районом могли бы стать Карпаты.

Немецким оккупационным властям следует быть убежденными в том, что стягивание УПА в Карпатах направлено исключительно против Советов и ни в коем случае против немецких интересов.

Если кто-то будет опасаться, что на своих карпатских позициях УПА захотела бы помешать или предотвратить возможный отход немецких войск, то такое предположение абсолютно нереально.

Я ссылаюсь на то, каким высокомерным и смехотворным является намерение УПА задержать Советы в отрезанном положении, если даже немецкой армии не удалось этого сделать.

Эти намерения можно расценивать как смехотворные и высокомерные».

«IV Н—90/44 ГРС

Лемберг, 15 июля 1944 года

Секретные дела рейха

…3…V.44 года состоялась следующая встреча с Герасимовским, во время которой он мне заявил, что согласно моим указаниям он связался с отрядами УПА в Галиции и узнал, что УПА Галиции имеет в своих руках 20 живых советских парашютистов. Среди этих агентов есть несколько женщин, так называемых радисток, т. е. радиоагентов.

ОУН — бандеровская группа согласна передать мне этих 20 парашютистов-агентов… ОУН желает, чтобы за передачу 20 парашютистов полиция безопасности выполнила следующую просьбу:

…Герасимовский подчеркнул, что ни парашютисты, ни УПА не должны знать, что агенты переданы полиции безопасности. Поэтому он предложил следующее: УПА получит указания перевести находящихся у них арестованных агентов в другое место. Путь следования будет мне известен, я буду находиться в засаде с надежными силами полиции безопасности и смогу остановить членов УПА, которым поручен перевод арестованных, и забрать агентов-парашютистов. Во избежание напрасного кровопролития ОУН — бандеровская группа даст указание, чтобы конвоиры были совсем без оружия или незначительно вооружены.

Лично Герасимовский будет находиться вблизи, чтобы в данном случае, при возникших недоразумениях, уладить этот вопрос».

Ильчишин просмотрел еще несколько документов и вернул их Соколюку.

— Что вы на это скажете, Ильчишин?

— Я, разумеется, не мог видеть этих документов, но со слов Бандеры, Лебедя и самого Гриньоха знал о переговорах с гестапо и абвером. Знал, что по заданию абвера мы оставили много диверсионных и террористических групп в тылу Красной Армии. То есть, как член руководства ОУН, знал обо всем…

— Я наблюдал, как вы читали эти трофейные документы, и мне показалось, что вас кое-что поразило. Так?

— Да, — признался Ильчишин. — Первым делом я подумал, что абверовцы так драпали, что вынуждены были оставить важнейшие документы. Но это не все. Обидно, что они, абверовцы, не нашли других слов для нас, как бандиты. Бандиты — и все тут… Разве нельзя было найти другого слова для тех, кто в действительности были их сообщниками?

— А вы, Ильчишин, до сего дня не знали, что и гестапо, и абвер вас, националистов, именовали только бандитами? — спросил Соколюк.

— Не знал. Хотя Гриньох мне рассказывал, что по поручению руководства он просил оружие для УПА, а гестаповский генерал Димг его высмеял и даже сказал: «Вы любезный, в другом месте можете говорить про УПА, а не здесь. То, что вы называете УПА, мы, немцы, считаем бандой. Но не это самое страшное. Смотрите, чтобы народ не подумал о вас так, как мы, немцы». Я тогда не поверил Гриньоху, а теперь убедился, что он говорил правду.

Соколюк поднялся и дал понять, что допрос окончен, но Тарасюк заметил, что Ильчишин что-то хотел сказать еще.

— Вы хотите добавить?

Ильчишин тяжело вздохнул и равнодушно махнул рукой.

— Хотел бы, да не знаю, стоит ли.

— Смотря что. Говорите.

— Выходит, что только оуновцы вели борьбу против Советской власти и больше никто?

— А если точней? — спросил Соколюк.

— Чего уж точней? А мельниковцы, или бульбовцы, или так называемый Украинский вспомогательный комитет во главе с Кубийовичем? Или гетманцы? Все из кожи лезли, а теперь только бандеровцы — и террористы, и диверсанты, и душегубы, а про тех ни словечка. Что они, не заслужили, чтобы их вспомнить?

— Заслужили, — спокойно ответил Соколюк, — но в данном случае речь идет о вас, Ильчишин, о вас как оуновце, как бандеровце.

— Прошу занести в протокол: как бывшем бандеровце.

— Хорошо, занесем: как бывшего бандеровца, но как кадрового оуновца, кадрового агента абвера, кадрового агента американской разведки. Так?

— Так, — подтвердил Ильчишин.

— Наш народ знает своих врагов, Ильчишин, и если в данном случае все сводится к бандеровцам, к оуновцам, к агентам-диверсантам, то только потому, что следствие ведется по конкретному делу. И только! Может быть, вы еще что-то хотите добавить?

— Нет.

— Вы забываете, Ильчишин, нам известно и то, с чем вы прибыли на Украину, — добавил Тарасюк.

Эмиссар опустил голову.

— Я ничего не отрицаю.

— Но вы, Ильчишин, обходите в своих показаниях чистку в подполье, навязанную зарубежными руководителями.

— Я знаю, что члены зарубежных частей ОУИ рекомендовали оздоровить подполье на Украине. Уничтожению подлежали только ненадежные, а также те националисты, легализация которых пошла бы во вред ОУН.

— И много «ненадежных» было ликвидировано?

— Думаю, что немало, — спокойно ответил Ильчишин.

— Перебили тех, кого под страхом смерти или обманом втягивали в организацию. Как же это должно выглядеть для так называемой истории ОУН?

— Когда принимались эти решения, было не до истории. Мы хотели сберечь хотя бы часть подполья.

— И все для того, чтобы было кому выполнять задания империалистических разведок?

— Те остатки, которые я разыскал в Карпатских лесах, не способны были выполнять задания американцев. Правда, часть поручений разведки я передал референту пропаганды краевого руководства «Карпаты» Песне. Чтобы приохотить его к работе, я обещал ему отправку за границу, но ни он, ни его боевики уже не могли показываться на люди.

— Что же это за поручения?

— Песня со своими людьми должен был добывать документы — паспорта граждан, которые проживают в разных областях республики и Советского Союза, военные, студенческие билеты, служебные удостоверения, справки из учреждений, предприятий, партийных и общественных организаций.

— Какими методами вы советовали пользоваться Песне?

— Скупать, красть, отбирать, а если придется… Я дал ему деньги, яд. Оружие у него было.

— Вы и вправду намеревались переправить Песню за рубеж?

— Да, только мне нужно было согласие руководства «Карпаты». Кроме Песни, я готовил к переброске и других.

— Кого именно?

— Я больше всего рассчитывал на Мамчура и его боевика, потому что Миколу когда-то сам завербовал в О УН.

Ильчишин замолк.

Полковник прошелся по комнате.

— Ищете, где ошиблись? Подскажу: вы ошибались не раз, и там, за границей, тоже, когда согласились лететь на Украину. Сколько бы иностранные разведки ни засылали в нашу страну таких, как вы, агентов — на каждого из них у Советской власти найдется сто, тысяча помощников в народе.

В тот день допрос закончился очной ставкой Ильчишина с Песней, захваченным в бункере вместе с его подручными.

Очная ставка проходила спокойно. Но наступил момент, когда Дипломат стал отрицать свою причастность к послевоенным преступлениям националистов. Песня хитро прищурился и покачал головой:

— Э нет, господин Ильчишин. Хотите сказать, что мы тут жгли, душили, вешали без вашего благословения? А ну посмотрите мне в глаза! Я докажу перед целым миром, что подполье действовало по вашему приказу, по приказу Бандеры, Лебедя, Гриньоха и других заграничных проводников.

— Вы же знаете, друже, мы осудили террор и его вдохновителя!

— Снова вранье! Вспомните наши разговоры в бункере. Разве не вы, друже проводник, оправдывали указания о чистке в подполье, разве не вы настаивали на дальнейшей ликвидации ненадежных? Вы подговаривали нас к новым убийствам и диверсиям, обещая награду за границей. Теперь и я могу выкручиваться, но в это никто не поверит. Приведу хотя бы такой факт: Серого взяли тогда, когда он пошел на хутор выполнять наше с вами задание. Боевик во всем сознался. Сознавайтесь и вы. Я выложил все.

Тарасюк и следователь с любопытством слушали этот диалог. Чаще всего на следствиях случалось так: националист, воспитанный на принципах «вождизма», сразу сознавался в совершенных преступлениях, если рядом стоял его зверхник и говорил: «Сознавайся. Органы все знают. Я выложил все». Но теперь вышло наоборот: подчиненный понуждал к признанию зверхника.

И Дипломат не выдержал. Потупившись, он пробормотал:

— Если можно, пусть все делается без очной ставки, она нам не поможет.

Эмиссар исподлобья взглянул на Песню, и того словно скорчило, перекосило.

— Ну что же, если так, будем продолжать допрос. Пусть выведут, — и Тарасюк показал глазами на Песню.

Когда следствие по делу Ильчишина было закончено, он попросил дать ему возможность еще раз встретиться с работниками органов безопасности.

Шпиона привели в кабинет Виктора Владимировича Тарасюка. Ильчишин сел и некоторое время молчал, не зная, с чего начать.

— Я вас слушаю, — сказал Тарасюк.

— Следствие по моему делу закончено, и то, о чем я хочу рассказать, наверное, уже не повлияет на приговор. За преступления придется ответить. Но я хочу передать список людей, которых американская разведка готовит для переброски на территорию СССР.

Ильчишин вынул из кармана список и подчеркнул карандашом несколько имен.

— Вот с этими двумя я знаком лично. О других слышал, знаю их клички. Здесь описана внешность и приметы каждого. Прошу поверить, что к их вербовке и подготовке я никакого отношения не имел.

— Еще что-нибудь хотите спросить? — спросил полковник.

— Что же еще сказать? Жду приговора. Лезут в голову разные мысли. За все, что творила организация, меня — под суд, на виселицу…

— Судят не только вас, судят всю организацию националистов, даже тех, кто ее содержит, кто направляет ее подрывную деятельность.

— Это так, но приговора жду я. — Ильчишин протянул руки, горько усмехнулся. Пальцы тряслись. — Это страх, ничего не поделаешь. Не могу побороть. Когда меня захватили, казалось, все будет очень просто: суд, приговор, и нет тебя, Ильчишин, словно и не было никогда. Как бы не так! Пока живешь, думаешь о прошлом, о будущем. Какое к черту будущее! Я не только националист, я и агент американской разведки. Все на исходе, и все-таки…

Ильчишин попросил воды.

— Неужели все то, что здесь писали на допросах, пойдет в суд? А потом, не дай боже, в газеты? А может, в архив, для истории, и все? Собственно, чего я себя терзаю? Или, может, кто-нибудь из господ, пославших меня сюда, был бы тверже? Там пугают чекистами, пытками, допросами. Теперь даже странно, как вы спокойно меня расспрашивали, интересовались, хорошо ли я себя чувствую, не требуется ли врач. В СБ разговаривают иначе… Вас, — он посмотрел на следователя, потом на Тарасюка, — отдали бы на расправу тому же Кашубе, Тишке, Гриньоху. О! Вы бы умирали по десять раз на день, и не от страха, а от пыток. Истинным мастером допроса считался Юрко Лопатинский. Он по образованию врач, хорошо знает, куда и как надо бить, чтобы человек долго мучился и не умер. Не случайно немцы приспособили его к работе в карательных органах. Тот умеет вытянуть из жертвы все. О, это опытный следователь! Гестаповцы разбираются в людях…

Шпион говорил сумбурно, то забегал вперед, то снова возвращался в прошлое.

— В Мюнхене все мы считали себя героями. Жаль, не придется повидать зарубежных руководителей. Когда меня провожали к самолету, то уверяли, что завидуют, что я храбрый, волевой, способный на все. И я всему верил! Мерзавцы! Они просто издевались. Нашли дурака, который польстился на славу и деньги. И… такое фиаско!

Лицо Ильчишина задрожало.

— Ничего, переживут, — произнес полковник, — там получили немалые деньги за вашу голову.

— Им-то вечно мало. Думаете, у Гриньоха нет денег? Он сам признался: «Дай боже прожить то, что есть». Проклятый поп! Запретил мне попрощаться с братом, чтобы я не проболтался о своей миссии. А может, это и к лучшему, потому что тогда его сжили бы со свету. И все-таки я написал брату письмо! Уведомил, что пересылаю восемь тысяч долларов. И все это я передал Гриньоху! Дурак! Не мог поручить никому другому, доверил дело такому проходимцу. А кому еще я мог довериться? Наверное, все они знали, что я уже никогда не вернусь… А часть денег оставил на квартире в Мюнхене Будковскому. Может, хотя бы тот перешлет их брату? Вряд ли! Такой капитал. Тысячи долларов на улице не валяются. Хотел передать еще тысяч десять из той суммы, которую получил для подполья на Украине. Вот радовался бы Гриньох или Будковский!..

Ильчишин охватил голову руками.

— Проклятье! И тут не дают мне покоя. Преследуют, словно привидения. Проклинаю их, проклинаю всю ОУН с ее руководителями!.. Я хорошо понимаю, что не имею права на жизнь, но я хочу жить! Умоляю вас, полковник, сохраните мне жизнь!.. Я хочу жить!..

Тарасюк поднялся:

— Вашу судьбу, Ильчишин, будет решать суд.

ЗАХВАТИТЬ ЖИВЫМ

Вихрем промчался сквозняк по комнате, — наверное, открыли дверь внизу.

Немало прошло времени с тех пор, как Мамчур впервые воспользовался гостеприимством Костя Семеновича. И вот теперь он снова здесь.

Мамчур набросил рубашку и вышел в коридор. Спускаясь по ступенькам вниз, он увидел подполковника Кротенко, которого Кость Семенович впустил, может быть, минуту назад — Петр Федорович еще стаскивал промокший до нитки плащ.

— Ну и ливень! — произнес он вместо приветствия. — Льет, света белого не видно.

Хозяин дома подал ему полотенце, заварил чай, приготовил несколько бутербродов. Мамчур на скорую руку позавтракал вместе с Кротенко.

В девять утра приехали Соколюк и Тарасюк. Расположились в библиотеке и приступили к работе. Начал Соколюк:

— Вы уже знаете, какое ответственное задание возлагается на нас. Надо захватить бандита Щепанского, который действует под кличкой Буй-тур.

Максим Петрович сделал паузу, словно прислушиваясь к стуку дождевых капель в оконные стекла, посмотрел на Мамчура:

— Вам, Микола, это имя ничего не говорит?

— Я слышал о Буй-туре, но видеть его не приходилось.

— А он вас видел?

— Навряд ли.

— Это хорошо. Даже очень хорошо. Почему — поймете позже. А теперь несколько слов о Щепанском. Это кадровый националист. Во время войны служил в полиции, в дивизии СС «Галиция». После освобождения Львовщины от гитлеровцев перешел в подполье. Действовал активно. Причастен ко многим злодеяниям, в том числе и к убийству писателя Ярослава Галана. Цель нашей операции — захватить бандита живым, и только живым.

Полковник раскрыл папку, вынул несколько листов бумаги.

— Кое-какие детали о Буй-туре нам известны со слов Песни. Когда Ильчишин с вашей помощью ушел в Карпаты, то Песня по его поручению должен был связаться с главарем другой банды Срибным, чтобы установить контакты с Буй-туром, но не успел — мы его захватили, и он рассказал о Срибном. Известно также, что Срибный послал Буй-туру сообщение, в котором говорилось, что из-за границы прибыл друг «Н». Такой эмиссар действительно был и хотел связаться с Буй-туром, но и он прямых контактов с ним не установил. Теперь немного о Срибном. Первую информацию о нем мы получили от вас, Микола. Данные подтвердились. Он действовал со своей бандой на Сокальщине. Прятался в схроне, на подворье у одного крестьянина. Поздним вечером тот вернулся было домой и не застал младшей сестры. Прождал ее несколько часов, наконец она вылезла заплаканная из погреба. Там был лаз в тайник. Девушка, рыдая, рассказала о своей беде брату, и тот, чтобы отомстить бандитам, завалил тайник. Так сама судьба прибрала Срибного, и он нам картину портить не будет. Но появился другой бандит, по кличке Лис. Ему удалось сбежать перед тем, как крестьянин завалил тайник. Мать уговорила его явиться с повинной к нам. На допросе Лис дал важные показания. Оказывается, Срибный когда-то был ранен в руку, поэтому всю переписку и документацию вел — кто бы вы думали? — именно он, Лис! Тот же Лис носил донесения на пункты связи.

— Выходит, что мы имеем не ниточку к Буй-туру, а хороший шнурок, — обрадовался Мамчур. — Этим можно воспользоваться и вызвать Буй-тура на встречу со Срибным. Тем более что у вас есть Лис. Пускай он и вызовет Буй-тура якобы от имени Срибного.

— Не выйдет, — возразил Соколюк.

— Разве Буй-туру известно, что Срибный погиб?

— Нет, об этом он не знает. Просто Срибному не нужно было встречаться с Буй-туром. Он советовал ему повидаться с другом «Н». Мы успели перехватить и прочитать несколько писем Срибного к Буй-туру именно такого содержания. Ну а главное то, что Буй-тур лично знаком со Срибным. Если и вызовем Буй-тура к Срибному, то при такой встрече шансов на успех мало. Остается одно: воспользоваться каналом связи между Срибным и Буй-туром так, чтобы вызвать Буй-тура на встречу с другом «Н», внешности которого тот не знает. Если бы это удалось! Думаю, вы, Микола, понимаете, о чем идет речь?

— Догадываюсь, — Мамчур поднялся, — и принимаю ваше предложение, товарищ полковник.

— Подумайте хорошенько. Дело опасное. Да вы уже и отвыкли.

— Ничего. Я готов.

— Ну что ж, спасибо! — Соколюк улыбнулся. — По правде сказать, мы на вас рассчитывали. Вам уже приходилось выполнять подобные поручения. Но тут есть своя специфика — друг «Н» прибыл из-за границы. Это надо помнить во время подготовки операции. Итак, приступайте к работе. Петро Федорович, расскажите Мамчуру про Березу, а вы, Виктор Владимирович, поедемте со мной.

Когда Мамчур и Кротенко остались вдвоем, Петр Федорович сказал:

— Береза такой же бандит, как и другие. Но «ценность» его в том, что он принадлежал к шайке Буй-тура. Боевика задержали, когда он шел на пункт связи.

Следующие два дня подполковник Кротенко посвятил Мамчуру. Они вместе просмотрели биографии некоторых националистических авантюристов, проштудировали материалы из уже послевоенных преступлений оуновских организаций, которые к тому времени обосновались в Западной Германии и снабжали своими кадрами шпионско-диверсионные школы.

Тем временем давал показания Береза. Он рассказал следователю, как попал на службу в полицию, в дивизию СС «Галиция», как их дивизию разгромили под Берлином.

Тогда он бежал в Карпаты и присоединился к банде.

Вместе с другими националистами жег колхозы, сельсоветы, грабил кооперативы.

Береза рассказывал монотонно, все подряд. Даже то, как оуновцы устраивали облавы на людей, которые отказывались ехать на каторжные работы в Германию, как издевались над крестьянами.

— Вы были в Звертове, когда бандиты убили Марию Гнатишину и Илью Довганюка? — спросил следователь.

— Да, — ответил Береза.

— Принимали участие в убийстве?

— Нет, я был на стреме.

— За что их убили?

— Не знаю. Так приказал Буй-тур.

— Вы же родом из этого села и звертовских жителей знаете.

— Ну и что? Буй-тур тоже из Звертова.

— Вы его боялись?

— Каждый в банде боялся.

— Что вас держало в лесу? — спросил следователь.

— Боялся перед властью за содеянное и боялся Буй-тура.

— Видно, у вас там был собран хороший букет! — заметил Тарасюк. — Бывшие кулаки, полицаи, ворюги…

— Ну, не скажите. Националисты убедили кое-кого, что Советская власть не вернется. Они и влипли. Буй-тур заставлял каждого сделать что-нибудь против Советской власти. Потому они и боятся прийти с повинной.

— Вы видели, как Буй-тур убивал?

— Видел. Как не видать? Без мук не обходилось. Он больше любит душить петлей с палкой, может схватить за глотку, вот так, — и Береза показал на себе, — и через минуту человек мертвый. Он очень сильный. В банде Буй-тура есть еще один такой — Дужий.

— Вы уверены, что Буй-тур ничего не скажет, если мы захватим его живым?

— Не скажет. И вообще живым его не возьмете.

— Вы назвали все места встреч с Буй-туром? — вел дальше допрос Тарасюк.

— Все. Но туда Буй-тур не пойдет. Он уже знает, что меня поймали.

— А если мы скажем, что вы мертвый? Тогда Буй-тур пойдет?

Береза испуганно взглянул на полковника и следователя.

— Не бойтесь. Никто вас убивать не будет, только слух пустим.

— Если поверит, что я погиб, так, может, вам лучше воспользоваться мертвыми пунктами связи. Следователю я их назвал. Но для этого надо перехватить нужное сообщение от Срибного к Буй-туру. Тогда вам удастся вызвать Буй-тура на встречу. Правда, он не придет, а пришлет людей, а когда убедится, что нет опасности, то и сам явится. Лучше всего использовать мертвый пункт под фигурой Миколы-угодника неподалеку от села Колодянцы. Я следователю этот пункт нарисовал.

— Вы долго были связным у Буй-тура?

— Долго. И всегда пользовался этим пунктом.

— Что еще необходимо, чтобы установить контакт с Буй-туром? — поинтересовался полковник.

Береза стал объяснять:

— Первым делом надо знать, как Срибный обращается к Буй-туру. Если хоть одно слово в сообщении будет написано не так, как это делает Срибный, Буй-тур на встречу не придет. Например, Песня к нему обращался через Срибного «друже проводник», он в ответ подписывался «Буй-тур». А уже Срибный обращается к Буй-туру просто «158», а подписывается «316». Кто этого не знает, тот не может воспользоваться пунктом связи. И еще одна мелочь: когда Буй-тур даже согласится на встречу, то к вашим людям не подойдет, если между ними не будет кого-то из его знакомых. Он прикажет подойти только ему одному. Другие будут стоять в стороне, за двести — триста метров, под дулами автоматов. Буй-тур очень осторожный человек. Не думаю, что вам удастся перехитрить его.

— Поживем — увидим, — ответил Тарасюк.

Через час Виктор Владимирович вызвал к себе Кротенко. Протянул листочек бумаги, сказал:

— Вот еще несколько «мелочей». Их надо учесть в плане операции.

— Береза? — спросил подполковник.

— Да, Береза.

— А может, он хочет как-то предупредить Буй-тура или Срибного об опасности? — засомневался Петр Федорович.

— К сожалению, кроме Березы и Лиса у нас нет других источников информации. По мнению следователя, Береза многое скрывает. И, наверное, это так. В конце концов увидим. А пока, товарищ подполковник, распространим слухи, будто Береза погиб. Письма Срибного к Буй-туру в наших руках, может, с помощью Березы и Лиса окончательно разберемся, что к чему. Прочитайте-ка, Петр Федорович, это послание.

Кротенко взял в руки бумажку, пробежал ее глазами:

К 158!

Ваши люди не взяли почту на пункте «Д»-3. Что случилось? Вынужден стучаться к вам через резервный пункт. Он для меня очень неудобен. Что вокруг вас слышно? Дайте информацию о вашем районе, с кем имеете связи.

Я сообщал, что к вам шел д. «Н», но вынужден был вернуться в Карпаты. Теперь снова вас будет искать. Было бы хорошо, если бы вы дали ему место до самой весны. К весне пошлю своих туда, где мы с вами встречались прошлый год: Лес Р… ци 24—2КС—604, чи-чи-чи. Слава героям!

316

— Лучше и не придумаешь, — сказал Тарасюк. — Срибный будто учитывал наши трудности. Только эти каверзы в начале и конце письма… Мы до сих пор не знаем, где находится пункт «Д»-3 и что означает это проклятое «Лес Р… ци 24—2КС—604, чи-чи-чи». Ребус мы обязаны разгадать как можно быстрее. Давайте размножим письмо и один экземпляр покажем Березе. Интересно, что тот скажет.

Боевик внимательно прочитал сообщение и, положив письмо на стол, молча принялся разглаживать скрученные уголки.

— Ну что? — сказал Тарасюк.

— Все знакомо, но не соображу, кто писал. Почерк Лиса я знаю. Это не он.

— Кто же автор?

— Письмо Срибного к Буй-туру, это точно. Может, он сам стал писать?

— Что означает «Д»-3? — спросил полковник.

— «Д»-3 — это мертвый пункт возле села Дорошева, под третьим деревом, если ехать из Дорошева на Львов.

— А вот это? — Виктор Владимирович показал на нижнюю строку текста.

— Тут Срибный сообщает, что следующей весной пошлет своих людей в лес возле села Р…ци, то есть Руданцы. Его люди будут ждать с двадцати четырех до двух часов каждую среду, начиная с 6 апреля, то есть 604. Вот видите, тут написано, — и Береза ткнул пальцем.

— КС можно понять как «каждую субботу», — предположил Тарасюк.

— Возможно, — согласился Береза. — Дайте-ка календарь… Вот видите, 6 апреля — это среда.

— А что означает «чи-чи-чи»?

— Это условный знак. Если на место встречи приходит группа, то прячется, подает сигнал и ждет отзыва. Вокруг тихо, — значит, нет никого. Те, кто приходит позже, не знают, есть ли кто, поэтому дают сигнал «чи-чи-чи». Через минуту получают такой же ответ. После этого представитель от каждой группы идет на сближение. Останавливаются ка расстоянии ста — ста двадцати метров. Стараются стать за дерево. Обмениваются вопросами: «Кто вы?» Если будет спрашивать, скажем, человек Срибного, то тот, кто от Буй-тура, назовет себя. Представитель Срибного стоит на месте и позволяет подойти. Но если они друг с другом не знакомы, то человек из группы Срибного спрашивает: «Кто еще с вами?» — и может позволить приблизиться тому, кого лично знает.

Выслушав объяснение Березы, Виктор Владимирович спросил:

— Явится Буй-тур на это письмо?

— Нет.

— Почему?

— Потому что Срибный его не вызывает.

— А весной придет?

— Если Срибный вызовет, то придет.

— А своих Буй-тур пошлет на встречу к другу «Н»?

— Пошлет. Обязательно пошлет.

Письмо, как и было задумано, положили в тайник, а после Октябрьских праздников чекисты нашли на мертвом пункте «Д»-3 ответ Буй-тура Срибному:

К 316!

Рад получить от вас весточку. Весной и летом имел большие потери. С каждым днем все трудней. Ястребки вместе с чекистами ликвидировали людей Ветра, Мечника, Назара, Кармелюка, Орла. Потери есть у Дужего и Байды. Чрезвычайно тяжело.

Людей, каким вы просите дать место до весны, устрою. Если надо, выделю для них надежного человека. На встречу пойдет Дужий. Будет ждать их на кладбище Д, чи-чи-чи, на другой день после Покрова. Резервная встреча — каждый четверг с 23—2. Слава героям!

Прилагаю политическую и оперативную информацию о своем районе.

158

Пока ждали ответа, каждый час тянулся, как год, теперь дни неслись с калейдоскопической быстротой. Казалось, для подготовки не хватит времени.

С получением ответа возникло немало проблем. Так, например, Буй-тур обещал Срибному устроить людей и выделить для них надежного человека. Тарасюк заколебался, целесообразно ли принимать такое предложение. Фактически это означало, что группа Мамчура попадет под наблюдение эсбистов, а значит, усложнится связь между нею и управлением. Тогда руководить операцией станет труднее.

— Если Дужий будет настаивать на таких условиях, откажитесь, — посоветовал полковник Мамчуру. — Объясните, что вы и так уже воспользовались его гостеприимством, поселившись на этой базе. Место у вас надежное, поэтому вы не имеете намерений оставлять его в ближайшее время. А там, мол, видно будет.

Вместе с этим возникли и другие проблемы, которые сказались на подготовке к встрече с Дужим.

Как-то во время беседы с Кротенко Виктор Владимирович заметил:

— Почему Буй-тур ни словом не обмолвился про друга «Н»? Ведь Срибный писал прямо: «К вам шел друг «Н», но вынужден был вернуться в Карпаты. Теперь снова вас будет искать. Было бы хорошо, если бы вы дали ему место до самой весны». А Буй-тур на это как ответил: «Людей, каким вы просите дать место до весны, устрою». Похоже, что между этими двумя письмами было еще одно, нам неизвестное.

— Это невозможно, — возразил Петр Федорович. — А что, если тут сработало одно из предыдущих писем Срибного к Буй-туру?

— Да, да, это вероятней всего, — поддержал полковник догадку Кротенко. — Тогда еще друг «Н» фигурировал в переписке как друг «Б-18». Знаете, на всякий случай надо Миколе придумать соответствующую кличку.

Эту задачу решили таким образом: Мамчур должен был представиться Дужему как Богун. Если бы тот поинтересовался, одно и то же лицо Богун и друг «Н», то Микола должен замять разговор, словно бы из конспирации и полученных указаний.

Наконец группа была окончательно укомплектована. Кроме Мамчура в нее вошли капитан Клименко и старший лейтенант Донец, оба опытные контрразведчики.

На Клименко, который на этот раз взял себе кличку Клим и должен был играть роль радиста, возлагалась ответственность за безопасность людей и самого друга «Н». Донца, голубоглазого красавца с пышным русым чубом, нарекли Доном. Этот молодой, всегда улыбающийся парень обладал незаурядной физической силой и, как рассказывали Мамчуру очевидцы, мог легко пробить кулаком толстенную доску.

Через несколько дней совместного житья Микола сдружился с новыми знакомыми настолько, что ему стало их недоставать, если Клименко и Донцу приходилось отлучаться по каким-то делам.

Шло время. До выхода на встречу оставались считанные дни. Мамчур еще несколько раз побеседовал с Лисом, а заодно просмотрел почту для Буй-тура.

Осенние листья укрыли сельское кладбище шуршащим покровом, в лунном свете он казался серебряным.

Клименко и Донец, почти не маскируясь, пошли по тропинке к часовне. Мамчур задержался у входа. Возле ворот он оглянулся и, подражая ночной птице, громко подал сигнал:

— Чи-чи-чи!

Вокруг тишина. Безветренная ночь. В поредевших кронах ни шелеста.

Он догнал товарищей, и они примостились рядышком на скамье. Ждали около часа.

В Миколину душу стали закрадываться сомнения: а может, Дужий, боясь западни, не появится?

В письме Буй-тура точных координат встречи не было. Сначала это насторожило Тарасюка. Потом он усмехнулся:

— Все довольно просто. Сказано — кладбище, а оно немалое и конечно же контролируется бандитами. В таких обстоятельствах Дужий почти не рискует, а значит, непременно придет на встречу.

«Если так, — раздумывал дальше Микола, — то люди Дужего за нами следят с того момента, как мы прошмыгнули в ворота. Почему же никто не отозвался на условный сигнал?»

Мамчур всматривался в темноту, прислушивался, но никого не мог обнаружить. Впереди, в нескольких метрах от скамьи, словно привидение, торчал белый крест. Угадывались очертания надгробия. Позади словно серые смятые простыни на фоне травянистых лугов.

— Подойдем к часовне, — предложил Клименко и встал. — Может, они там?

Мамчур и Донец тоже встали, но не прошли и нескольких шагов, как из-за кустов донеслось:

— Чи-чи-чи!

— Чи-чи-чи! — отозвался Микола.

На тропинку вышел человек, спросил хрипловато:

— Кто вы?.

— Богун, — ответил Микола.

— Кто с вами?

— Друзья Клим и Дон. А вы кто?

— Я Дужий.

— Кто с вами?

— Друг Зубатый.

Мамчур оставил Клименко и Донца на том же месте, подался по тропе немного в сторону и подозвал к себе Дужего. Эсбист подошел. Держался он напряженно, явно нервничал. Разговор время от времени обрывался.

— Так, может, вы, друже Богун, и есть тот человек, которого ждет проводник Буй-тур?

— Все может быть, — уклончиво ответил Микола. — Учитывая некоторые обстоятельства, я просил бы вас, друже, не настаивать на конкретном ответе.

— Да, да, понимаю, — согласился Дужий. — В конце концов это не мое дело.

Он с разрешения Мамчура подозвал Зубатого. Когда тот подошел, эсбист сказал с видимым облегчением:

— Знакомьтесь, друже Богун, это и есть Зубатый. Он даст вам место, собственно, через него мы с вами будем поддерживать контакт.

— За контакт большая благодарность, друже, а место нам не нужно. Мы уже и так воспользовались вашим гостеприимством. Имеем на этот раз приют.

Встреча была короткой. Поговорили о том о сем, обсудили обстановку, договорились, каким образом Микола будет поддерживать связь с Зубатым, и разошлись.

Мамчур повел Клименко и Донца на околицу через голые поля, где трудно было такой лунной ночью незаметно следить за группой. Несколько часов они просидели еще в перелеске, а уже оттуда, не оглядываясь, двинулись домой.

Теперь чекистов больше всего занимала личность Зубатого. Когда об этом боевике спросили Березу, он сказал:

— Зубатый — опытный конспиратор. В ОУН с довоенных времен. Был организационным референтом сокальского провода, а при немцах служил следователем в полиции. По профессии адвокат.

Еще через две недели Мамчур снова встретился с Дужим и Зубатым. Эсбист держался спокойнее, а когда увидел Лиса, которого Микола прихватил с собой, обрадовался так, словно встретил отца родного.

— И Лис тут?! Это прекрасно. Может, с вами и проводник?

— Э нет, — ответил Микола, — проводник дал нам Лиса, потому что тот знает базу и тоже помогает нам.

— Это хорошо, как-нибудь уж переждем зиму. Я доложу Буй-туру. Он будет очень рад, что Лис с вами.

— А как же, — усмехнулся Мамчур. — Гуртом веселей. На вашей территории мы еще погостим. Тут пока спокойно.

— В случае чего можете на нас рассчитывать, — протянул руку Дужий. — Для вас всегда есть хорошее место, харчи и друг Зубатый.

Пока что все шло по плану: группа укрепляла связь с националистами. Вскоре состоялось еще несколько свиданий с Зубатым. На последнее из них, перед Новым годом, пришел Дужий с двумя боевиками.

Как раз подмерзало, и вот-вот должен был выпасть снег.

Дужий настаивал, чтобы Микола вместе со своими людьми переселился в уже подготовленный бункер, который находится в абсолютно безопасном месте. При этом эсбист намекнул: это значительно ускорит встречу с Буй-туром.

— Я вас понял, друже, — ответил на это Мамчур. — Поблагодарите от меня проводника за хлопоты. Наверное, так и сделаем, если успеем перебраться до первого снега.

Но метель, как назло, разгулялась в ту же ночь. С наступлением зимы о переселении не могло быть и речи.

На следующий день вся группа вернулась во Львов.

Лес только просыпался после зимней спячки и просматривался на десятки метров вокруг. В напряженном ожидании проходили часы.

— Неужели что-то случилось? — волновался Кротенко. — Почему не появляется Микола?..

Петр Федорович не привык еще к роли, какую ему выпало играть с начала апреля почти без подготовки. Идея создать группу Небесного, в которую кроме самого Кротенко и еще одного чекиста вошел Бегунец, возникла после первой встречи Мамчура с Дужим.

Дело в том, что эсбист снова стал настаивать на переселении Миколы с его людьми в большой бункер. Мамчур отказался, сославшись в этот раз на то, что намерен ранней весной проведать друга Небесного, и тут же предложил Дужему и Зубатому прогуляться туда, а заодно махнуть вместе в направлении границы.

— Так вы, значит, недолго задержитесь у нас? — отметил эсбист. Он задумался, потом добавил: — Я с радостью пошел бы с вами, но на это нужно разрешение проводника. А что касается Зубатого, то могу вам его отдать. Он хорошо знает местность до самой границы.

На том и порешили. Мамчур сразу же уведомил об этом Тарасюка. Тогда Виктор Владимирович и поручил Кротенко «стать» Небесным.

Вообще, что-то похожее предусматривалось планом с самого начала. Чтобы захватить Буй-тура, Миколе было необходимо взять с собой хотя бы нескольких человек кроме членов своей группы. И с этих пор его людьми стали два опытных чекиста, а с ними и Бегунец.

— Выйдите, Петр Федорович, своевременно на Миколу и Зубатого, — попросил Кротенко полковник Тарасюк. — Пусть этот бандит к вам привыкнет. Я уверен, что про ваше знакомство Буй-тур обязательно узнает, и тогда охотней согласится на встречу…

…И вот Кротенко сидел на травке. Ждал.

— Товарищ полковник, идут, — донеслось из кустарника.

И вправду, из вечерней темноты вынырнули человеческие фигуры. Их было четверо. Один шел впереди, два — за ним, и на некотором расстоянии, оглядываясь, пробирался четвертый. Группа остановилась, люди о чем-то пошептались. Трое отошли в сторону, а четвертый стал под деревом и подал сигнал сыча:

— Фу-гу, фу-гу, фу-гу!

Бегунец ответил. Тогда тот, что стоял под деревом, дважды ударил тростинкой по голенищу сапога. Кротенко поднялся, спросил:

— Кто вы?

— Я Богун, — донеслось в ответ. — А вы кто?

— Я Небесный. Кто с вами?

Переговоры длились еще несколько минут, потом Богун и Небесный сошлись. Богун подал знак, и стали подходить его люди: впереди — Клименко, за ним — Зубатый и Донец.

Подполковнику хотелось обнять друзей — Мамчура, Клименко, Донца, расцеловать их. Он даже улыбнулся, но тут же напустил на себя суровость. С каменным лицом пожал протянутые руки. Вот очередь Зубатого. Кротенко заметил, что тот дрожит.

— Присядем, — предложил Петр Федорович.

Оживленно беседуя, Кротенко всячески подчеркивал свою «подчиненность» Мамчуру, внимательно выслушивал его советы и указания. Передав собранную «информацию» и разные бумаги, подполковник сказал:

— Я доложу, друже Богун, что вы сможете быть в мае или в начале июня.

— А как же, так и передайте, — одобрил Микола.

Настал час прощаться. Мамчур приказал Донцу и Зубатому проводить гостей. Вскоре оба вернулись. Зубатый был доволен.

— Слава богу, перезимовали, — сказал он с облегчением. — Теперь будем надеяться, что все пойдет к лучшему.

Уже после встречи с Небесным боевик признался Миколе:

— Видел я, друже, сон, будто переношу вас на себе через большую реку, а потом — и друга Небесного. Вместе мы прибыли в какой-то очень большой и красивый город. Чего только не приснится, когда долго спишь! — закончил шуткой свой рассказ Зубатый.

На это Мамчур только усмехнулся:

— Кто знает, может, и сбудется ваш сон. Всяко бывает…

Вскоре боевик совсем переменился: стал открыто подлещиваться к Миколе, с явным любопытством ощупывать все заграничное, что попадало под руку — оружие, книги, радиоприемник, деньги. По всему было видно, что Зубатый не отказался бы от посредничества при встрече Мамчура с Буй-туром и рассчитывал бежать из Советского Союза вместе с ними.

— Плохо одно, — сказал по этому поводу Кротенко Тарасюку. — Дужий уведомил Миколу, что заберет от него Зубатого, как только в лесу зазеленеет.

— Надо помешать. Буй-тур рискнет лично встретиться с Миколой, когда рядом с ним увидит кого-то из своих давних знакомых. Нет, Зубатого надо удержать возле Мамчура.

— А как вы, товарищ полковник, смотрите, если Мамчур попросит Дужего, чтобы Зубатый прошел с группой в направлении Самбора? Это усилит впечатление, что миссия Богуна на Украине заканчивается. Может, Буй-тур скорей согласится на встречу?

— Годится, — ответил Тарасюк. — Продумайте эти мероприятия как можно тщательней. Скажите, Лис все еще в группе Миколы?

— Да, товарищ полковник. Видно, Мамчур провел с ним соответственную работу — этот хитрый Лис предложил даже написать Буй-туру письмо от Срибного. Представляете, что вышло бы, если бы мы согласились на такое предложение?! Конечно, Буй-тур знает, что Лис на этой же базе — вместе с Богуном. Срибный, по представлению Буй-тура, далеко отсюда. И вдруг приходит от Срибного сообщение, написанное рукой Лиса.

Тарасюк некоторое время молчал, что-то обдумывая.

— А вы знаете, подполковник, предложением Лиса можно воспользоваться. Пускай Мамчур «отрядит» его вместе с Донцом по «делам организации». Лис тем временем подготовит письмо, и, пока оно дойдет до Буй-тура, будет выглядеть так, что Лис побывал у проводника Срибного. Ну, а Донец через несколько дней снова вернется к Миколе.

К концу недели тайное письмо Срибного Буй-туру лежало на столе полковника.

К 158!

Приветствую Вас и Ваших друзей по случаю Пасхи. Христос воскрес! Имею добрые вести. Люди, о которых я просил, благодарны за гостеприимство. Они не могут долго задерживаться, поэтому сделайте все возможное, чтобы им помочь. Было бы хорошо, если бы Вы лично встретились с д. «Б-18». Надеюсь, где-то перед Троицей повидаться с ним и с Вами. Место и время назначу следующей почтой. На нашей базе спокойно. Будьте осторожны. Нам теперь, как никогда, надо сидеть тихо. Слава героям!

316.

Прочитав письмо, Тарасюк спросил Кротенко:

— А не прозеваем мы Буй-тура? Он получит сообщение десятого-одиннадцатого мая и вместе с бандой двинется к Миколе. Что тогда? Такая неожиданность смешает нам все планы.

— Может, и так. Но ни наших хлопцев, ни Зубатого Буй-тур не застанет. Они уже «будут проверять» линию на запад. Некому будет принимать Буй-тура. Поэтому он придет еще раз.

— Хорошо, ознакомьте Мамчура с письмом и отправляйте по назначению.

14 мая Мамчур уведомил Тарасюка, что Буй-тур ищет с ним встречи. Дело было так: к Миколе пришел Дужий и пригласил в свой бункер. Там вручил записку от Буй-тура.

К Б-18!

Стучусь к Вам, потому что имею указание от друга 316. Рад, что Вы спокойно перезимовали. Об этом меня информировал д. Дужий. Надеюсь на скорую встречу. Желательно, чтобы Вы послали кого-нибудь к нам. Подробности встречи надо решить на месте. Слава героям!

158.

— Отлично! — обрадовался Тарасюк. — Что ответит Микола?

— Пошлет Буй-туру такое письмо: «Друже 158! Благодарю за внимание ко мне, а еще больше за спокойное гостеприимство, которое нам оказали ваши люди. Передаю литературу и указания провода на случай, если нам не удастся встретиться. С этим высылаю к Вам друзей Донца и Зубатого, которые имеют задание встретиться с Вами и с д. Небесным».

— Значит, письмо понесет Буй-туру Зубатый, — уточнил полковник. — Хорошо. Этому боевику Буй-тур доверяет. А вы, Петр Федорович, снова готовьтесь к роли Небесного.

25 мая моросил дождь, и все-таки в 23 часа Буй-тур вместе с Зубатым, Донцом и своим боевиком Демоном пришел в назначенное Мамчуром место.

Лес тут был густой, смешанный. За ручьем, который огибал несколько холмов и сбегал к скалистым кручам, он редел, терялся в низине. С противоположной стороны, километрах в пяти от проселочной дороги, был хутор, а дальше, сколько хватало глаз, — снова лес, еще более густой, пихтовый.

Группа Буй-тура остановилась за холмом. Зубатый подал условный сигнал. Ответил ему Микола. Потом подошел к дереву.

— Кто вы? — спросил.

— Зубатый и Дон.

— Кто с вами?

— Проводник Буй-тур.

— Кто еще?

— Друг Демон.

— Друже Зубатый, подойдите ко мне с Буй-туром.

Зубатый, а с ним и Буй-тур двинулись к дереву, за которым стоял Мамчур. Внезапно Буй-тур обогнал Зубатого и, держа автомат наизготовку, приблизился к Миколе.

— Слава Украине!

— Слава героям! — ответил Микола и подал каждому руку. Потом подозвал капитана Клименко.

— Вокруг спокойно, — доложил тот, здороваясь с бандитами.

— Давайте передохнем, — предложил Мамчур. — Вижу, устали, промокли и, наверное, оголодали…

Отошли в другое место и сели у самого ствола дуба — там было сухо. Буй-тур вытянул вперед ноги. Он не спускал глаз с Мамчура. Тот удобно примостился у дерева, минут через пять вынул из кармана пистолет и постучал рукояткой о корень дуба. Звук был такой, словно птица клювом долбит ветку. Буй-тур напрягся, словно перед прыжком. В ответ на условный сигнал из кустарника донесся голос:

— Кто вы?

— Я Богун, со мной 158-й, — ответил Микола и тут же поднялся: — Пойдем, друже Буй-тур.

Пройдя несколько шагов, Мамчур остановился, глянул на Зубатого, который был на стреме:

— Вы, друже, все здесь отлично знаете, так возьмите Дона и Демона и приготовьте место для отдыха.

Буй-тур шел следом за Миколой и Клименко. Они поравнялись с кустами, где стоял Петр Федорович Кротенко.

— Слава Украине! — прохрипел бандит.

— Слава героям! — кивнул Кротенко и с омерзением подержал мокрую, даже скользкую от пота руку Буй-тура.

— Знакомьтесь, друже Буй-тур, это проводник Небесный, — сказал Мамчур.

— Вам холодно, друже Буй-тур? — спросил бандита Кротенко. — Может, начнем с того, что вас согреем?

— Нет, ничего, благодарствую. Не знаю, как объяснить, но когда встречаюсь с незнакомыми, меня почему-то трясет. Это с детства. Даже самому противно. Нервы…

Буй-тур оказался между тремя чекистами. Можно было бы и брать, но еще не настало время.

— Друже Клим, — обратился Мамчур к Клименко, — там есть что перекусить. Печеная картошка; возможно, еще теплая, да и шкварки не остыли.

Капитан двинулся в направлении главного бункера, который был метрах в двухстах по берегу ручейка, и вернулся вместе с Зубатым. Они принесли горячую картошку, каждому по луковице, кусок сала, хлеб. Буй-тур жадно накинулся на еду. Потом он ножом заострил спичку и стал ковырять ею в зубах. Клименко предложил отнести остатки еды Донцу, Демону и Бегунцу, которых Клименко оставил за кустами. Буй-тур тоже собрался идти к Демону.

— А может, позовем их сюда? — спросил Зубатый. — Чего носиться по лесу?

— А что, может, и вправду? — поддержал Ми-кола.

— По мне, как хотите, — равнодушно махнул рукой Буй-тур.

Он успокоился и, когда собралась вся компания, начал позевывать. Рядом с Буй-туром сидел Клименко. Что-то переставляя, капитан ненароком коснулся локтем колена бандита. Тот нервно дернулся. Микола отвел его в сторону.

— Слушайте внимательно, друже Буй-тур… Долго мы тут не задержимся. Этими днями двинемся на запад.

— Я это знаю из сообщений друга Срибного, — сказал бандит.

— Да, да. У меня есть поручение оставить вам документы, ознакомить с новой тактикой организации в нынешних условиях. Документы ни в коем случае не должны попасть в руки органов. Проводника Небесного я уже ознакомил с этими бумагами. Вам лично провод передал часы и радиоприемник.

Мамчур отошел, через несколько минут вернулся с рюкзаком, развязал его и стал выкладывать на траву вещи.

— Нравится?

— Еще как! Завидую вам, друже. Вы уйдете за границу. Там спокойно, а здесь каждый день нас караулит смерть.

— Зато вы на родной земле, друже Буй-тур. Тут и дышится вольней, и соловейко поет по-другому. А там — все чужое. Вы даже не представляете, как надоело — все вокруг чужое…

— Когда за плечами ходит смерть, поверьте, соловейка не слышишь. Надо прислушиваться и присматриваться к каждому кустику, к каждому пню. Даже наши люди, крестьяне, отказались помогать, выдают конспираторов. Страшный вред причинили подполью те, кто объявился с повинной. Кое-кто даже взял оружие и бился против нас. Надо было с самого начала ликвидировать ненадежных…

— У вас есть люди, которым вы не доверяете?

— Да, друже проводник. К сожалению, бывают случаи, когда те, кому мы верили, вяжут нам руки-ноги и тащат в органы…

Микола перебил:

— Вы не ответили на вопрос: верите ли вы людям, которые с вами?

— Этим верю. Если бы не верил, так они не только бы со мной не ходили, а и не жили бы.

Снова начался дождь, подул ветер. Под утро стало холодно.

— Затянулась наша беседа на свежем воздухе, друже Буй-тур. Пора идти на отдых. У нас тут есть два бункера. Вы наш гость, так выбирайте место и компанию, но было бы лучше, чтобы мы с вами могли посоветоваться о будущем.

— Вы не против, чтобы я и друг Небесный были вместе с вами? Зубатый, Демон, Дон, Клим и Бегунец будут ночевать в другом схроне, а заодно возьмут на себя и охрану.

— Согласен, — ответил Мамчур. — И еще одно: если вы имеете важную информацию, можем ее забрать. Поймите меня правильно, друже Буй-тур, вопрос вашего перехода за границу должен решиться в самое ближайшее время.

— Я передам все, что удалось собрать в этом районе, а также мои дневники. Думаю, это не только для истории, а и для дела. Материалы при себе.

— Хорошо, вручите радисту Климу.

В убежище было душно, пахло сыростью. Буй-тур догрыз подаренную Миколой плитку шоколада и, развернув золотую фольгу, искал название.

— Все пропало, — с горечью произнес бандит. — Съел вместе с шоколадом…

Кротенко и Мамчур вскочили, с тревогой глянули на Буй-тура.

— Что вы съели? — нахмурился подполковник. — И что значит «все пропало»?!

— Съел название фирмы. Жаль. Не наш был шоколад, правда?

Кротенко облегченно вздохнул. Микола вытер со лба холодный пот.

— Был не наш, а теперь ваш. Я еще дам. Ешьте на здоровье и больше не пугайте нас.

— Спасибо за угощение. Но у меня слабые зубы, будут болеть. Ну, разве что по половинке с другом Небесным.

И снова на зубах захрустел «иноземный» шоколад.

Микола и Кротенко стали расстилать спальные мешки. Они сразу же привлекли внимание Буй-тура. Он припал к клейму и беззвучно шевелил губами.

— Мейд ин Инглянд, — помог ему подполковник и добавил: — Так говорит наш друг Богун.

— Холера ясна! — воскликнул Буй-тур. — Такое тоненькое, в жмене можно спрятать, а видать, хорошо греет.

— Да, это гагачий пух, — объяснил Мамчур. — Что, нравится? Переночуем, и я вам подарю.

Хотя Микола изрядно устал, сон к нему не шел. Кротенко уже давно посапывал. Буй-тур крутился, кашлял. Были минуты, когда он начинал засыпать, но тут же переворачивался и что-то бормотал. Мамчур поднимал голову, прислушивался, но ничего не мог разобрать. Наконец усталость взяла свое.

Микола проснулся от шепота. Открыл глаза и увидел, что подполковник Кротенко бреет Буй-тура.

— А я и не знал, что вы, друже Небесный, еще и прекрасный парикмахер, — пошутил Мамчур. — Подарил бы вам бритву, хотя, правда, острое дарить не годится.

— Спасибо, у меня есть бритва, не хочу вас грабить.

— Какой это грабеж, если я дарю.

После завтрака Буй-тур принялся изучать указания центра. Тем временем Микола и Кротенко вышли из бункера и поговорили с Донцом и Клименко. Когда они вернулись, Буй-тур зевал, у него слипались глаза: сказывалась бессонная ночь.

Через час в бункер явился Донец. Он сообщил, что в лесу рабочие подживляют деревья. А Зубатый вроде видел, как из Жолквы на Великие Мосты проехали три машины с солдатами.

— Где люди? — спросил Мамчур. — Успели спрятаться?

— Да, они в укрытии.

— Хорошо, оставайтесь с нами. Пересидим.

Буй-тура клонило в сон от чтения указаний. К нему подошел Кротенко, сел рядом. Донец примостился на полу. Вошел Клименко с харчами. Микола свернул спальный мешок, протянул Буй-туру:

— Это вам на добрую память.

Тот поблагодарил, откладывая страничку очередного документа.

— Погодите, друже. Я хотел обратить ваше внимание на вот это место…

Это был сигнал. Буй-тур не успел глазом моргнуть, как Кротенко с Донцом схватили его за руки, а Микола надел наручники. Во рту Буй-тура торчал кляп. Бандит сидел бледный и только ворочал глазами. Он все понял.

Оставив Миколу с Буй-туром, чекисты вышли из бункера, чтобы завершить операцию.

Утром в управление государственной безопасности прибыли Кротенко, Донец, Клименко и Мамчур. Петр Федорович доложил Соколюку:

— Товарищ полковник! Операция прошла успешно. Щепанский захвачен живым и вместе с бандой доставлен во Львов.

Когда Буй-тура-Щепанского привели на первый допрос, на столе уже лежали его отчеты, дневники, другие шпионские материалы.

У бандита пересохло в горле. Щепанский что-то прохрипел и закашлялся.

Вопросы — ответы, вопросы — ответы… Щепанский рассказывал подробно, когда и как стал националистом, чем занимался в оуновском подполье.

— Я выполнял указания провода, — говорил Щепанский. — Приказы были общими, а мы на месте решали, кого и когда надо ликвидировать.

— Кого вы убивали? — спросил полковник Тарасюк.

— Активистов и всех, кого считали врагами организации.

— А женщин, детей?

— Тоже убивали.

— За что?

— Их мужья, отцы были активистами. Страхом и смертью мы хотели повлиять на население, чтобы оно не поддерживало Советскую власть.

— Сколько вы уничтожили людей?

— Такого подсчета я не вел.

Следователь взял со стола толстую тетрадь.

— А это что, не подсчеты?

Щепанский молчал.

— За что вы задушили Бариляка? Он имел в вашей банде кличку Борис.

— Да. На рождество мы зашли в село Стихов. Там узнали, что отец Бориса, Василь Бариляк, вступил в колхоз… Я не мог поверить. Заявился в хату, за мной — хлопцы. Спросил хозяев, знают ли они, кто мы такие. Они догадались. Угостили нас. Это было рождество. После ужина я спросил прямо: «Слышал, вы подали в колхоз. Ваш сын был полицаем, служил в дивизии СС «Галиция», теперь вместе с нами в подполье. Что он вам скажет?» — «Мы его туда не посылали, — махнул рукой Бариляк. — Пускай придет с повинной. Ему власть простит, как и другим. Да и вам время подумать, как жить дальше».

Щепанский облизнул толстые губы, глянул на следователя:

— Меня это так потрясло, что я не удержался — дал очередь из автомата по Барилякам. В тот же день задушил и Бориса.

— А его за что?

— Ну как — за что? Чтобы не мстил за родителей.

Следователь полистал записи Буй-тура.

— За что вы задушили мальчика Йосипа?

Бандита словно опустили с головой в ледяную воду — он сжался, губы передернулись в брезгливой гримасе.

— Это случайность. Мы прятались в клуне родителей этого хлопца.

— Кто это — мы?

— Моя группа. Те люди помогали нам харчами, давали информацию. В тот день мы у них прятались. Сидели, ждали вечера, чтобы уйти в лес. Дети играли в войну. И тот хлопчик залез в клуню через хлев, потому что двери были заперты. Увидел нас. Хотел выскочить… Ну, а потом дети стали искать его. Тоже пробовали залезть в клуню. Но Йосипова мать испугалась, что они нас увидят, и прогнала.

— А если бы еще кто-нибудь туда залез?

— Задушили бы. Что же делать?

— Родители Йосипа не расспрашивали вас про мальчика?

— Спрашивали. Мы сказали, что не видели. Они и до сих пор небось не знают, что с Йосипом сталось. Мы его закопали. Откинули сено и закопали. Потом снова накрыли.

— Кто именно задушил ребенка? — спросил Тарасюк.

— Я задушил, — ответил Щепанский.

— За что вы убили Ганнусю Зварич? — продолжал следователь.

— Было за что.

— Отвечайте.

— Это длинная история.

— У нас довольно времени.

— Она влюбилась в моего боевика. В Зенка. Когда-то они вместе ходили в школу. Ну, я разузнал, что Ганнуся уговаривает Зенка явиться с повинной. Она хотела уехать с ним…

— Как вы об этом разузнали?

— Из переписки. Хлопцы выследили место, где Зенко сберегал почту от Ганнуси, и тайник для переписки.

Из папки, что лежала на столе, следователь вынул мелко исписанный листочек бумаги, спросил Щепанского:

— Вы это письмо видели? Тот взял бумагу, осмотрел ее.

— Видел, но до Ганнуси письмо не дошло. Хлопцы перехватили.

— Вот я прочитал его, а вы скажите, что в нем подозрительного.

Милая!

Нынче, как всходило солнце, видел оченята твои в росе на барвинках. Ветер качал цветы, и капли росы дрожали. Помню, как ты плакала, и твои оченята были синие-синие… Эх, если б я мог, все бы отдал, только это невозможно. Знаю только, что без тебя не буду счастливым. Не буду, но… скажу, когда встретимся.

Вечно твой З.

— Что же вас в этом письме насторожило? — спросил полковник Тарасюк.

Щепанский опять взял записку, шепотом прочитал текст.

— Вот тут, после «но», три точки. Это могло быть намеком.

— Каким намеком? На что?

— Ну, он же пишет, что скажет при встрече.

— И все?

— Нет, не все. Мы еще имели письмо от Ганнуси. Она уговаривала Зенка бросить подполье.

— Есть у вас то письмо? — спросил Тарасюк Степана Остаповича.

— Да.

— Прочитайте.

Мой Зенко!

Страшно подумать, что делают знакомые хлопцы. Мы вместе учились в школе. Почему они убили учительницу и ее ребенка? Это страшно. Как плакали взрослые и дети, если бы ты видел! Неужели и ты там был? Боюсь, всю ночь проплакала. Но знаю, что ты не такой. Сделай, Зенко, так, как я тебя просила…

— Это то письмо? — спросил Тарасюк Щепанского.

— То, и еще было одно.

— Вот оно, товарищ полковник, — сказал следователь.

Любимый Зенко!

Я закончила школу на «отлично». Хотела послать документы в институт, но мне угрожают. Мои дома плачут и боятся. Не знаю, что я такое плохое кому делаю, что угрожают моим родным… Сколько можно жить в страхе? И за что? Я теперь такая запуганная, не знаю, что и делать. Почему мы не птицы? Помнишь, как ты пел «Дивлюсь я на небо»? Почему мы не можем полететь, куда хочется? Боже! Теперь я думаю только об одном: чтобы выжить.

— Сколько Ганнусе было лет? — поинтересовался Виктор Владимирович.

— Скорее всего восемнадцать. Как раз закончила десятый класс. Была очень молодая и очень испуганная. На всех смотрела круглыми глазами, как малый ребенок. Она не понимала, что случилось. На нее тоже все смотрели. Бледная была, но очень красивая. Я никогда не видел такой красивой девушки… Застрелили, оттащили в кусты, я пошел сказать, где ее зарыть. Она, убитая, была еще красивее.

— А как принял это ваш Зенко?

— Упал на землю, колотил кулаками и кричал: «Звери! Звери! Никогда не прощу!» Плакал. Хлопцы его связали, а я застрелил из пистолета. Это и для нас, и для него было лучшим выходом.

— Вы следили за Зенком?

— Не только за ним. Проверяли всех подпольщиков, особенно тех, кто еще не был связан с организацией кровью. Каждый должен был что-то сделать: убить активиста, учителя, комсомольца, поджечь клуб, сельсовет. После этого человек уже не мог явиться с повинной. Так приказывали наши зверхники.

Ссылаясь на приказы, Щепанский изощрялся, чтобы переложить вину на организацию, на оуновских руководителей, которые принуждали его совершать преступления.

— Значит, все преступления вы совершали только по приказу зверхников, — уточнил следователь.

Щепанский облегченно вздохнул:

— Да! Все делал только по приказу. Прошу так и занести в протокол.

— Хорошо.

— А участники вашей банды на допросах рассказывают, что они убивали, душили удавкой женщин, детей по вашему приказу, а не зверхников, — сказал Тарасюк.

— Такого быть не могло, — решительно отказался Щепанский. — Правда, я для них был зверхником, — и он развел руками.

— А ваш боевик Береза на допросе показал, что в июне 1947 года в лесу, возле села Руданцы, вы задушили женщину и ее ребенка без приказа зверхников.

Щепанский минуту молчал, внимательно глядя то на Тарасюка, то на следователя.

— Береза мертвый, он не мог такого говорить, он убит. Что это вы?

— Береза жив, Береза все рассказал и показал место, где эти ни в чем не повинные люди были закопаны. Взгляните на фотографию, возле ямы стоит Береза, а это трупы женщины и ребенка, а это свидетели, понятые.

Щепанский дрожащей рукой держал фотографию, а другой вытирал мокрый лоб.

— Да! Вспоминаю. Мы в том лесу ждали Срибного. Это было летом 1947 года. Должна была состояться очень важная встреча, он с кем-то должен был прийти — не из краевого ли провода? Или, может, далее с курьером из заграничного центра. Знаю, что я имел строгое предупреждение взять с собой проверенных боевиков и ждать. После полудня на наш пост вышла женщина с ребенком. Девочке было лет десять, женщине тридцать два — тридцать пять лет.

— За что же вы их убили? — спросил Тарасюк.

— Не было другого выхода. Отпустить боялся, потому что они могли сообщить, где мы прячемся, а уйти из леса я не мог, ждал свидания со Срибным.

— А Береза объяснил по-другому: вы убили их потому, что она была женой советского партизана.

— Нет, нет! Я это отрицаю, Береза что-то путает.

— Кто задушил женщину и ребенка?

— Девочку задушил я, а женщину Дужий. Перед этим Зубатый отвел женщину и ударил ножом, в лесу мы стрелять боялись.

— А еще были случаи, когда вы без приказа зверхников убивали людей? — спросил Виктор Владимирович.

— Видите ли, зверхники давали приказы вообще: убивать комсомольцев, коммунистов, председателей колхозов, учителей, директоров школ, жен и детей активистов, а уж кого именно — решали я или Дужий как эсбист надрайонного провода. Могли это решать и районные проводники. Но прошу еще раз зафиксировать, что все это мы делали по приказу провода ОУН.

— Это мы уже зафиксировали, — повторил следователь. — Теперь, Щепанский, скажите, сколько ваша банда и вы лично повесили, задушили; убили ни в чем не повинных людей?

— Я уже ответил, что такого подсчета не вел, но по моим дневникам, отчетам это можно установить.

— Вы убивали, вешали людей, которые оружия не имели. Не так ли? — спросил Тарасюк.

— Почему? Кое у кого было оружие.

— Например?

— Я дал задание поймать и привести ко мне участкового уполномоченного милиции Шухтина, который возглавлял в селе группу ястребков. Боевики во главе с Хмарой устроили засаду и поймали Шухтина, у него был пистолет.

— Что вы сделали с Шухтиным?

— Как — что? Задушил.

— А оружие, награды Шухтина? У него были награды — ордена и медали за освобождение Киева, за оборону Сталинграда.

— Оружие отдал Хмаре, а награды, офицерский ремень и сапоги взял себе. Когда меня захватили, то я все отдал.

— Отдал!.. Пускай его выведут. На сегодня хватит, — и Тарасюк вышел из кабинета.

Через несколько минут он вернулся. Щепанского уже не было. Следователь стоял у открытого окна и курил.

— Дайте и мне папиросу, — попросил Тарасюк, — может, легче станет. Сколько же они ни за что ни про что убили народу?..

— Когда вы ушли из кабинета, Щепанский хотел продолжить показания.

— Что же он мог сказать еще?

— Просил занести в протокол, что были случаи, когда он и его группа убивали вооруженных работников милиции и активистов из засады или через окно.

— Нет, дорогой майор, думаю, что вам и мне на сегодня достаточно. — Тарасюк пожал майору руку. — Надо подышать чистым, свежим воздухом. Побудьте, майор, с дочками, они вас так редко видят. Побудьте денек-другой. Я разрешаю.

Когда Тарасюк через несколько дней вошел в кабинет следователя, где проходил очередной допрос, ему бросилось в глаза какое-то напряжение. Следователь Степан Остапович нервно ходил по кабинету, а Щепанский сидел багрово-красный, тряс какую-то бумагу и что-то пытался доказать.

Тарасюк вместо приветствия спросил:

— Надеюсь, у вас все в порядке?

— В порядке, но Щепанский-Буй-тур никак не подсчитает, сколько же человек он убил сам, а сколько его банда.

— Я же не отказываюсь, но надо разобраться, где убивал я, а где и без меня. Я не хочу брать на свою совесть то, что делали оуновцы без моего ведома…

— К сожалению, такие, как вы, Щепанский, вспоминают о совести тогда, когда надо отвечать за содеянное, за страшные преступления, — сказал Тарасюк.

— Да, но гражданин следователь считает, что я был самый страшный головорез.

— А что, разве не так?

— Я легко могу доказать, что были в ОУН и пострашнее меня…

— Разве могут быть еще страшней? — спросил Тарасюк.

— Могут! — нервничая, произнес Щепанский.

— Послушаем? — обратился Тарасюк к следователю.

— Послушаем, — тот взял бумагу и ручку.

— Начну хотя бы с моего окружного проводника Демьяна. Он в годы оккупации работал в полиции, охранял гетто. Не знаю, каким образом, то ли предательствами, то ли просто грабежами, но у него было много золота, долларов, ценных вещей. Все это прятал в обыкновенном бидоне. Носился с бидоном, как дурень с писаной торбой. Три боевика ничего не делали — бидон берегли. Они тоже работали с ним в полиции и, думаю, была в том бидоне их доля. Однажды вечером Демьян взял боевиков, бидон и ушел с ними. Утром вернулся один. «Где хлопцы?» — спросил я Демьяна. «А ты что, соскучился? Давно не виделись? — в свою очередь спросил он меня. — Не волнуйся, ничего с ними не случилось, ты же знаешь, у меня ближе людей, чем они, нету и не будет». Я, конечно, понимал, что Демьян спрятал с их помощью награбленное, а с хлопцами расправился.

Щепанский колюче посматривал то на Тарасюка, то на следователя, пытаясь понять, какое впечатление произвел его рассказ. Тарасюк и следователь никак не реагировали на услышанное.

— Ну, еще рассказывать или хватит? — не выдержал Щепанский.

— Мы вас слушаем.

— Вы, наверное, знали о надрайонном проводнике Клее? Он из Бугского района, правда, лет на девять-десять старше меня и к ОУН принадлежит с 1936—1938 годов. Во время воссоединения Галиции с Советской Украиной он перешел на нелегальное положение, а во время оккупации был начальником полиции. Но это вам неинтересно?

— Продолжайте.

— Так вот этот Клей, его зовут Дмитро Купяк, когда стал надрайонным проводником, уже в первые дни оккупации ликвидировал всех активистов своего села, устраивал засады на бойцов, которые отступали под натиском немцев, и расстреливал их. Он жег села, убивал людей… В августе 1944 года, через короткое время после освобождения Львовщины от оккупантов, Купяк в селе Грабово загнал в ригу восемь человек, там были и женщины и дети, поджег и не отошел, пока рига с людьми не сгорела дотла. Мне рассказал об этом его боевик Черешневый. В селе Вербляны Клей убил 35 человек, там тоже были женщины и дети. В мае 1944 года Клей расстрелял семью Трояна за то, что тот назвал националистов предателями.

— Мы можем проверить то, что рассказывает Щепанский? — обратился Тарасюк к следователю.

— Вы что, мне не верите?

— Верим, но нам нужно, чтобы были не только общие слова, — произнес Тарасюк.

Следователь вышел. Щепанский клялся, что ничего не выдумывает, беда в том, что он сам там не был.

Вошел следователь.

— Действительно, семью Трояна уничтожила банда Клея[27]. Убиты Троян Владимир Тимкович, его жена Ганна, дочка София семи лет, сын Владимир пяти лет, дочка Мария трех лет, сын Яков двух лет, грудной младенец, которому не успели дать имя, и отец Трояна — Тимко.

— Видите, подтвердилось, о чем я рассказывал! Ведь я говорю правду! — повернулся Щепанский уже к Тарасюку.

— Да, страшную, кровавую правду. Стынет кровь в жилах, когда вы об этом рассказываете.

Но бандит словно не понял этих слов, он откровенно радовался, что теперь речь шла не о его преступлениях.

— Вот если бы вы Клея взяли, так он бы вам еще не такое порассказал, только сбежал он. Говорили, где-то в Канаде купил ресторан и живет припеваючи.

— А чем вы, Щепанский, объясняете такую жестокость и Клея, и Демьяна, да и свою собственную? — спросил Тарасюк.

— Я часто встречался с окружным проводником Демьяном. Он хвалился, что ему доверяет сам Роман Шухевич. Со слов Демьяна знаю, что Шухевич требовал держать людей в страхе даже в самом подполье. Возьмите хотя бы мои дневники и информацию в окружной провод. Я обязан был докладывать, сколько убили, сколько повесили, сколько сожгли, сколько собрали грошей и так далее. Демьян говорил, что по нашей информации провод оценивает деятельность каждого, и когда будет «самостийная», то и награды получит каждый по заслугам.

— Что ж, дайте Щепанскому бумагу, перо, пускай напишет все, что знает о зверствах националистов, а знает он много. Мы же займемся другими делами.

Полковник Тарасюк и следователь встретились через несколько дней.

— То, что написал Щепанский, — потрясающе и страшно, — сказал следователь. — Вы только представьте: как только он научился читать, отец-священник дал ему несколько томов хроники испанской инквизиции. Сынок прочитал их от корки до корки и с тех пор проникся нравами инквизиции, которые позволяли живыми жечь безбожников, сдирать с них кожу. Изнывая от омерзительного любопытства, он жег птенцов, ежей, закапывал в землю живых котят, щенят, цыплят…

— Что-то похожее рассказывал о Щепанском Береза, — вспомнил Тарасюк. — Кстати, он был уверен, что Буй-тура мы живым не возьмем, а если он и попадется, то на допросе ничего не скажет.

— Он много сказал. Теперь делает вид, что кается. Вчера, например, называл известные ему имена и адреса националистов, которым по заданию ОУН удалось легализоваться. При этом выразился так: «Они без меня ничего не стоят. Я всех выведу на чистую воду. Если кто из них не захочет сознаться, ведите ко мне — в момент все расскажет». Потом Щепанский спрашивал, когда его будут судить и кто проходит по его делу.

— А это еще зачем? — удивился полковник.

— Уверен, что его осудят на смерть, поэтому хочет обратиться в Москву с просьбой о помиловании.

— Что ж, пускай пишет… Это его право.

Щепанского снова привели на допрос. Полковник Тарасюк велел бандиту рассказать, как готовилось убийство писателя Ярослава Галана.

К тому времени кое-какие виновники и участники этого террористического акта уже были осуждены на смерть Военным трибуналом. Илларий, Александр и Мирон Лукашевичи, Тома Чмиль и Михайло Стахур во время допросов сознались в своих преступлениях, поэтому организатору убийства Щепанскому оставалось лишь дополнить картину подробностями.

— Весной 1946 года я узнал, что самым срочным заданием ОУН является убийство Ярослава Галана.

— От кого?

— От Демьяна — окружного проводника ОУН. Он сообщил, что получены указания центрального провода ОУН ликвидировать писателя Ярослава Галана, журналиста Кузьму Пелехатого и протопресвитера Гавриила Костельника. Кроме того, он назвал имена некоторых интеллигентов, которые активно выступали против украинских националистов и подлежали ликвидации.

— Почему Демьян рассказывал об этом именно вам?

— Во Львове у меня были свои люди, поэтому Демьян поручил мне убийство Галана.

— Продолжайте.

— Чтобы выполнить задание организации, я подготовил две группы террористов. Они часто наведывались к Галану, но то не заставали его дома, то Галан был не один, и террористы не осмеливались стрелять. Демьян требовал ускорить ликвидацию. Весной и летом 1949 года два или три раза ходили с заданием убить Галана националист по кличке Ромко и сыновья священника Дениса Лукашевича — Илларий и Мирон Лукашевичи. Задания они не выполнили. Летом 1949 года я навестил отца Дениса. Его называли отцом Добродием, потому что он любил употреблять это слово — «добродий»[28]. Я знал, что отец Денис — националист. Он меня тоже хорошо знал, потому что был священником в соседнем с нашим селе и часто бывал у моего отца, тоже священника униатской церкви. Так вот, отец Добродий ни с того ни с сего спросил у меня, почему мы мешкаем с ликвидацией Галана. Я даже удивился, что он знает о задании организации. Правда, об этом ему мог сказать сын Илларий или даже Демьян, с которым отец Добродий поддерживал связь. Еще больше меня удивило, когда священник, махнув рукой, сердито бросил: «Да эти слюнтяи, которых вы назначили исполнителями, ничего ему не сделают». Отец Добродий, оказывается, знал и о том, кто был назначен исполнителем. Я ответил, что мы готовимся, но дело, мол, нелегкое.

— Что было дальше? — спросил Тарасюк.

— Я так и не мог понять, куда клонит Лукашевич, — продолжил Щепанский. — Но отец Добродий объяснил: «Мой сын сделал бы это давно, но вы дали ему не напарника, а трусливого зайца. Дайте храброго хлопца, и Галана как ветром снесет». Лукашевич рекомендовал для убийства Галана районного проводника Скалу, у него, мол, есть люди, способные на все.

— Значит, отец Денис был обо всем информирован? — перебил следователь.

— Да. И не только информирован, но принимал участие в подготовке убийства. Он твердил, что для такого дела не надо жалеть ни сил, ни людей. Я доказывал, что никто не хочет рисковать своей головой. Тогда он сказал со злостью: «Что же это тогда за организация? Вы хотите, чтоб кто-то за вас все сделал? У меня трое сыновей, и я отдаю их на это дело, отдаю и себя. Чего мы все стоим, чего стоит ОУН, если Галан плюет на святой престол, плюет на самого папу?»

— Скажите, отец Денис был психически полноценным человеком?

— В этом нет сомнения. Он был униат и националист, настоящий фанатик. Разговор о Галане его очень волновал. Некоторое время он метался по комнате, потом снова сел за стол и тихонько принялся нашептывать: «Мой старший сын Александр, студент медицинского института, по поручению организации дважды ходил на прием к Галану, как к депутату городского Совета. Александр искал возможности убить его в помещении городского Совета, где тот принимал избирателей. Другой мой сын, Илларий, — студент сельскохозяйственного института. Вместе с другими студентами навещал Галана в его доме с тем же заданием ОУН. Однажды днем Илларий ходил к Галану еще с одним националистом. Их встретила жена писателя. Сказала, что Ярослава Александровича нет дома. Когда узнала, что посетители — студенты, то пригласила в кабинет и дала почитать какие-то газеты, журналы. Они немного подождали и ушли. Не знали, когда и с кем вернется Галан…»

— Какое решение вы приняли? — спросил следователь.

— Лукашевич советовал провести акцию на квартире Галана. Просил не мешкать. 8 октября по моему поручению сын Лукашевича Илларий Лукашевич и националист Верес — Тимофей Чмиль — под видом студентов побывали на квартире Галана с намерением его убить, но застали там студентов университета и снова не смогли выполнить задание. 10 октября я встретился со Скалой и спросил, есть ли у него опытный националист, готовый убить Ярослава Галана. Видно, Скалу предупредили об этом, потому что он усмехнулся и ответил: «Конечно, есть. Возьми Михаила Стахура. Он уже выполнял террористические акты и все, что скажешь, сделает. Этот не подведет».

— Лукашевич был знаком со Стахуром? — спросил Тарасюк.

— Нет, я познакомил их через несколько дней. Познакомил и разработал план убийства Галана. Акция должна была произойти на квартире писателя, который привык, что к нему ходят люди. Стахур и Лукашевич улучили момент, когда от Галана вышли студенты, вошли в дом и там его убили.

— После убийства вы виделись с отцом Денисом?

— Да, через несколько дней. Во время встречи он сказал, что Илларий и Стахур от Галана прибежали к нему и показали документы, правительственные награды писателя и деньги, захваченные на квартире после убийства. Отец Денис поздравил меня с успехом, радовался, что сын оправдал его надежды. Я знал, что Илларий уже арестован, но не хотел говорить об этом. Сказал сам Лукашевич: «Мои сыны и другие члены организации заплатят за жизнь Галана своими жизнями, но моя совесть перед святым престолом и богом чиста. Галан уже не будет плевать на папу. Не будет!»

Допрос кончился. Следователь собирал бумаги, завязывал папку. Тарасюк поднялся:

—А думали ли вы, ваш Демьян, отец Денис и другие, что Галан после физической смерти станет для Ватикана, для унии, для всех националистов еще страшнее, еще опаснее, а его литературное наследство станет оружием тысяч честных людей? Ни вы, ни те, кто вас толкал на преступление, не могли и не сможете заглушить то, во что верил и за что боролся Ярослав Галан, за что борется весь украинский народ!

Щепанский сидел молча, уставившись в пол. Позднее он признает:

«Перед судом раскрылась вся картина учиненных мною преступлений. В свое оправдание мне сказать нечего. Но я хочу признаться, что довело меня до такой жизни. Суду известно, что я происхожу из семьи священника. С детства я воспитывался под влиянием пропаганды мракобесов Ватикана… Под влиянием этого фанатизма я совершил бессчетное количество преступлений против украинского народа, против Советской власти, против своего Отечества. Я понимаю, что означает убийство талантливого украинского писателя Ярослава Галана. Но его убийство я организовал, выполняя приказ своих руководителей».

Суд состоялся. Устами прокуроров, которые обвиняли националистических преступников, говорила самая высокая справедливость. Обвинялись не только лукашевичи, стахуры, щепанские, но и все оуновские организации, их покровители и пособники.

Сообщение в обкоме партии об успешной операции против банды Буй-тура-Щепанского, о захвате главаря и других бандитов сделал полковник Соколюк. Затем выступил И. С. Грушецкий.

— Операция «Захватить живым», — сказал секретарь обкома, — была продумана, организована и проведена отлично. Этой операцией чекисты не только обеспечили нормальные условия для работы ряда сел и районов, но и спасли жизнь не одному десятку людей и их детям. Я думаю, что бюро поручит мне встретиться с чекистами, и хотел бы, — он обратился к Соколюку, — не откладывать, а сделать это завтра.

— Хорошо, — ответил Соколюк. — Мы готовы.

На второй день утром чекисты областного управления и районных органов собрались на совещание, в работе которого принял участие первый секретарь обкома партии.

Совещание было рабочим, деловым и вместе с тем не совсем обычным. Подводились своего рода итоги той долгой, опасной, напряженной работы, которую вели чекисты с памятной весны 1945 года.

После доклада полковника Соколюка, выступлений с мест слово было предоставлено секретарю обкома партии.

Рассказав о положении в области, о строительстве школ, больниц, клубов, о колхозах, о том, как успешно народ залечивает раны войны, секретарь обкома перешел к делам чекистов.

— Наша партия, советские люди возлагают большие надежды на вас — чекистов, вооруженный отряд партии, стоящий на передовых рубежах защиты нашей Родины. Советские люди не только любят вас, но и делают все, чтобы помогать в борьбе с врагами нашей Родины. Разве могли б одни чекисты без активной помощи народа успешно разгромить банды националистов, вооруженных в свое время гестаповцами, а теперь перешедших на службу в американскую и английскую разведки? Вы знаете, как националисты силой и угрозами загоняли молодежь в банды. Но как только народ узнал о воззвании партии и Советского правительства Украины о явке с повинной, десятки, сотни бросили оружие и вернулись к мирному труду. Больше того, многие попросили оставить им оружие, чтобы вместе с вами и всем народом вести борьбу против банд националистов. Операция, которую вы закончили, имеет большое значение. Речь идет о том, что, ликвидировав банды ОУН, мы создали нормальные условия жизни для многих людей и их семей. Сколько пожаров, убийств совершили бандиты!.. Народ будет благодарить чекистов за эту операцию. Ликвидацией банды Буй-тура-Щепанского мы, по сути, закончили ликвидацию вооруженных банд ОУН в области. За это вам спасибо от партии, от народа! Но Центральный Комитет партии, обком партии обращают внимание всех коммунистов, партийных организаций, вас, товарищи чекисты, что теперь, как никогда, следует усиливать идеологическую работу по развенчанию идеологии национализма… Некоторые товарищи неправильно понимают суть воззвания КП Украины и правительства о явке с повинной. Кое-кто рассматривает этот документ как реабилитацию националистов. Нельзя забывать, что Советская власть простила тех, кто заблуждался и порвал с национализмом и бандами, но мы должны ясно сказать, что нельзя смешивать реабилитацию отдельных людей с оправданием национализма. Вам, чекистам, и после ликвидации подполья ОУН предстоит продолжать борьбу, но теперь главным образом на идеологическом фронте. Областной комитет партии принял решение направить в органы государственной безопасности коммунистов и комсомольцев, проявивших себя в борьбе с бандами националистов, политически грамотных и хорошо работавших на порученных им участках. Обком партии выражает уверенность, что вы сделаете все, чтобы этот отряд молодых людей, направляемый для пополнения ваших рядов, быстро освоил трудную и почетную профессию чекиста. Вы ведете нелегкую борьбу с опытными врагами нашей Родины. Такие махровые националисты и бандиты, как Бандера, Мельник, Шухевич, Гриньох, Стецко и им подобные, прошли школы разведок и различных специальных служб империалистических стран, и для того, чтобы успешно бороться с ними, нужно быть высоко образованным, политически зрелым и профессионально подготовленным чекистом. Теперь, когда закончена ликвидация вооруженных банд, многим из вас будет предоставлена возможность завершить прерванную учебу, закончить вузы… Ведь не секрет, что война нарушила планы многих из вас. И вместе с тем обком партии считает, да, видимо, и вы все это хорошо понимаете, что после ухода на учебу или по состоянию здоровья — в запас и даже в отставку вы, как коммунисты, остаетесь в боевом строю. Вы можете многое сделать по разъяснению политики нашей партии, по воспитанию молодых чекистов, по воспитанию молодежи. Вы прошли большую школу войны, школу борьбы с врагами, явными и тайными, и ваш опыт должен быть максимально использован. Но все же в заключение хочу сказать: главная ваша сила, товарищи чекисты, в постоянной связи с народом и в постоянном руководстве партии.

В погожий день на скамье в парке сидел немолодой мужчина. Рядом играла детвора. Ветерок шевелил раскиданные желтые листья, налетал на кроны деревьев, и об землю ударялись тугие каштаны.

Мужчина посмотрел на часы, поднялся. Пошел вдоль аллеи к университету, но вскоре вернулся на прежнее место. Он волновался. Встреча, которая должна была вот-вот состояться, заставляла листать в памяти давно минувшее. Там вились два пути, две дороги. Об одной он вспоминал с гордостью, о той, другой, похожей на лабиринт, ему хотелось забыть. Но он ждал загадочного свидетеля своего прошлого, чтобы определить, на какой из дорог они встречались.

Микола Богданович Мамчур прибыл во Львов по вызову сына. В телеграмме Роман просил:

«Тату, если можно, приезжайте. У нас гостит тот человек с Херсонщины, который Вами интересовался».

Поблизости упал каштан. Мамчур наклонился, подобрал его и положил в карман. Некоторое время всматривался в фигуры прохожих, которые появились в конце аллеи. Потом они исчезли из глаз, и Микола Богданович углубился в свои мысли. Кто же он, тот незнакомый человек по фамилии Лысюк?

И Мамчур снова припомнил письма сына, студента университета.

…Роман проходил педагогическую практику в одной из школ Херсонской области. Он поселился на квартире у Назара Дмитриевича Лысюка. Хозяин внимательно присматривался к молодому Мамчуру и однажды поинтересовался:

— Скажите, Роман, вы похожи на своего отца?

— Да вроде похож. А почему вы спрашиваете?

— Мне все кажется, что я встречал вас тридцать лет назад. Может, то был ваш отец? Он воевал?

— Дошел до самого Берлина.

— А откуда вы родом?

— Из Галиции.

— Неужели вы его сын?! — воскликнул Назар Дмитриевич. — С тех пор прошло столько лет! Ни имени, ни фамилии я не помню… А вот лицо… Наверное, Роман, мы с вашим отцом однополчане. Перед отъездом во Львов Роман дал Лысюку свой адрес…

Микола Богданович поднял еще один каштан и глянул на аллею. Навстречу ему шел пожилой мужчина. Мамчур сразу узнал его. Да, это был человек, которого он называл когда-то… Сокирой.

После дружеских приветствий Микола Богданович внимательно оглядел своего давнего знакомого:

— А ты совсем не изменился, дружище.

— Эге, да где там! Встречались парубками, а теперь я уже дед Назар. Внук есть! Не веришь?

— У меня тоже дети взрослые. Ну, Романа ты знаешь. Он старший. И еще есть два сына.

Беседа Мамчура и Лысюка была долгой. Вспоминали про бои под Берлином, про страшные дни националистического подполья.

— В ту осень, в 1945-м, — сказал Лысюк, — много хлопцев пришло с повинной. Ну, эсбисты, сам знаешь, что с ними делали. И все-таки я выбрал момент, решился… Ночью, когда эсбисты и боевики из охраны задремали, я схватил автомат, дал по ним длинную очередь. Вылез из бункера — и в родное село! Пришел с повинной. Уговорил родителей переселиться в степные районы. Мы тут же уехали на Херсонщину.

— Это ты сделал хорошо, — сказал Мамчур. — Я за тебя очень боялся, ты был беспечным. Мне как-то еще в армии Чернота говорил, что тебя, как ненадежного, следует ликвидировать.

— Да. Я помню, ты вовремя меня предупредил. Скажу тебе, что и я за тебя боялся. Не дай бог, если бы эсбисты узнали, что ты под Берлином получил орден.

— Да, они многого не знали, — и чтобы перевести разговор на другую тему, Мамчур спросил: — А ты же с Калущины, не так ли?

— Да, из Перегинского района.

— А давно был дома?

— Очень давно. Думаю поехать. Как ты считаешь? — спросил Лысюк.

— А что здесь думать? Только ты ни Калущины, ни Перегинщины не узнаешь. Расскажу тебе про историю, что с Сычом приключилась.

— Он что, живой? — перебил Лысюк. — Признаюсь, не думал. За ним было…

— Ему повезло, — продолжал Микола. — Когда его судили, была уже отменена смертная казнь, и он получил срок. Вернулся Сыч с женой лет через десять или двенадцать. Приехал во Львов ночью, сел на попутную машину, доехал до Николаева, там сошел и направился в Роздол. Прошел несколько километров и говорит жене: «Ты знаешь, мы заблудились, ведь я свой Роздол знаю, а это какой-то город. Столько света, такие дома, да и дорога не наша. Где-то мы не там свернули. Это не Роздол». Вернулись они в Николаев, дождались утра и только днем поехали уже автобусом в Роздол, оказалось, ночью они в нем уже побывали. Устроился он на работу и как-то рассказал на собрании, как он думал, что заблудился. Один старик ему и сказал: «Ты, сынок, заблудился не в новом, а в старом Роздоле и долго блудил, но слава богу, что разобрался, живи с людьми, работай. Мы знали твоего отца, деда… Будь таким, как они, и тебе будет хорошо».

— Ну и как он?

— А что — как? Поклонился старику, работает, и работает хорошо, уже дети пошли в школу.

— Да, теперь трудно поверить, что и мы с тобой… Но как я рад, что вовремя… Ведь мы… Да что говорить…

Лысюк махнул рукой, отвернулся.

— Поверь мне, об этом не только тяжело говорить, тяжело думать… — и он опять обнял Мамчура.

— Я прошу тебя быть моим гостем в Роздоле, а потом поедем на несколько дней к тебе на Калущину. Как? — спросил Мамчур.

Лысюк не успел ответить, как подошел Роман.

— Вот и твоя копия. Ты был таким под Берлином. Спасибо тебе, Роман, — Лысюк взял руку студента, — ты помог мне через много лет найти дорогого моего друга, которому я обязан своей жизнью.

— Я все расспрашивал отца о вас, а он никак не мог понять, о ком идет речь, — и Роман с удивлением посмотрел на своего обычно сдержанного отца, смахнувшего слезу.

Видно, та давняя история была Мамчуру особо памятна.

По-разному напоминает о себе прошлое. Минули годы, десятилетия. Страна залечила раны войны, раны бандитских наскоков. Выросли сироты — теперь они отцы и матери счастливых детей. Поседели вдовы — они уже бабушки… Но все так же, с болью в сердце, вспоминают и рассказывают о пережитом ветераны. А памятники и обелиски безмолвно напоминают людям о пережитых годах фашистской оккупации, о бандитских бесчинствах и зверствах прошлых лет.

Что и говорить, без помощи всех братских народов Страны Советов Галиция не скоро залечила бы последствия войны, последствия подрывных акций националистических банд.

Неузнаваемо обновились и расцвели города и села Советской Украины. Только во Львове и на Львовщине выросли заводы и фабрики, о которых раньше можно было лишь мечтать: заводы «Электрон», «Кинескоп», автобусный, автопогрузчиков, приборостроения, Новороздольский и Яворовский горно-химические комбинаты по добыче серы, Николаевский цементно-горный комбинат, угольные шахты. Сколько в прошлом рабочих и крестьян Галиции уезжали в Канаду, Америку, чтобы спасти своих детей от голода. Безработица, безземелье гнали их на чужбину. А теперь во Львове, и не только во Львове, требуются специалисты всех профессий. О безработице давным-давно забыли.

Неузнаваемыми стали и села бывшей Галиции. До воссоединения только на Львовщине было около 40 тысяч безземельных крестьян. Теперь на колхозных и совхозных полях Львовщины работает более 12 тысяч тракторов, более 5 тысяч комбайнов, десятки тысяч различных марок машин. В каждом селе — высококвалифицированные комбайнеры, трактористы, шоферы, агрономы, зоотехники, учителя, медицинские работники.

Самое большое богатство городов и сел — люди. И свершенное ими всегда помнит Родина, как помнит сынов своих и тех, кто еще в строю, и кого уже нет среди нас…

Многое выпало на долю поколения, прошедшего через страшное горнило войны. Ведь только на Украине было разрушено и сожжено 714 городов и поселков, свыше 28 тысяч сел. А сколько промышленных предприятий, шахт, школ, железнодорожных вокзалов, станций было превращено в руины!.. Все нужно было либо восстанавливать, либо создавать заново.

Да, советским людям после разрушительной войны было трудно. Но они выстояли и победили, как и те, кто прошел войну, кто, не жалея сил, восстанавливал разрушенное, боролся с бандами — националистическим отребьем, ставленниками вражеских разведок.

Время берет свое. Давно на заслуженном отдыхе секретарь обкома партии Иван Самойлович и полковник Соколюк. Секретаря райкома Паливоды, который отдал себя служению Родине, народу, уже нет в живых. Ушел в отставку полковник Тарасюк, но по-прежнему считает себя в строю. Он часто встречается с молодежью и каждый раз убеждается: она помнит о прошлом и глубоко чтит тех, кто боролся за их будущее и отстоял наше сегодня.

Примечания

1

ОУН — организация украинских националистов, диверсионно-шпионская фашистская организация.

2

Так называемая украинская повстанческая армия.

3

Провод — руководство, проводник — руководитель.

4

После оккупации Польши 1939 г. гитлеровцы большую часть ее территории — воеводства (области) Познань, Лодзь, Силезия и другие — включили в состав фашистской Германии. Остальная оккупированная польская территория декретом Гитлера от 12 октября 1939 г. была разделена на 4 дистрикта: Краковский, Варшавский, Радомский и Люблинский. Из них было составлено так называемое генерал-губернаторство во главе с гитлеровским наместником, фашистским преступником Гансом Франком. Когда началась война против Советского Союза, Львовская, Станиславская (теперь Ивано-Франковская), Дрогобычская и часть Тернопольской области вошли в 5-й дистрикт «Галиция». Одновременно они являлись частью генерал-губернаторства.

5

Гриньох — националист, агент гестапо, в 1941 г. капеллан созданного фашистами батальона «Нахтигаль» («Соловей»), известного своими преступлениями против советских людей. После окончания войны сотрудничал с ЦРУ, занимался заброской шпионов в Советский Союз, особенно из числа националистов. Жил в Риме, был одним из ближайших подручных кардинала Слепого.

Бандера — сын униатского священника, националист, террорист, агент гестапо. В 1940 г. в результате раскола ОУН возглавил организацию.

Стецко — националист, агент гестапо, после войны — ЦРУ. В 1941 г. по заданию Бандеры провозгласил во Львове так называемое националистическое правительство «самостийной» Украины. Пребывая за границей, продолжает вести антисоветскую, провокационную деятельность, возглавляя заграничное националистическое отребье.

Шухевич — националист, террорист, один из руководителей батальона «Нахтигаль». После бегства оккупантов с Украины возглавлял бандеровское подполье в западных областях Украины. По его указанию Гриньох вел переговоры с абвером.

6

Зверхник — руководитель (укр.).

7

Боевик — рядовой участник ОУН — УПА.

8

Лебедь — националист, сын кулака, в 1935 г. судим польскими властями за шпионаж в пользу Германии. В период Великой Отечественной войны являлся одним из руководителей бандитского подполья, принимал участие в вооруженной борьбе против Советской власти на Украине. После войны — сотрудник ЦРУ. Занимался подбором и вербовкой шпионов из числа националистов для ЦРУ.

9

Боец истребительного отряда.

10

Сотрудник СБ, так называемой службы безопасности ОУН.

11

Схрон — тайник, убежище, бункер (укр.).

12

М. Грушевский (1866—1934) — один из идеологов украинского буржуазного национализма. В 1917—1918 гг. — глава контрреволюционного правительства, так называемой Центральной рады. С. Петлюра (1877—1926) — один из главарей украинских буржуазных националистов. В 1919—1920 гг. возглавлял контрреволюционное националистическое правительство.

13

Станиславщина — теперь Ивано-Франковская область.

14

Теперь Нестеровский район.

15

Теперь Пустомытовский район Львовской области.

16

Мельниковцы — те, кто поддерживал Мельника.

17

ПУН — провод украинских националистов.

18

«Варта» — гетманская полиция и разведка.

19

Армия Крайова — польская национальная военная организация, действовавшая в 1942—1945 гг. в оккупированной немецко-фашистскими войсками Польше. Подчинялась польскому эмигрантскому правительству в Лондоне.

20

Руководитель управления полиции безопасности и СД «дистрикта Галиция».

21

Теперь Бродовский район.

22

Угевееровцы — производное от УГВР — «Украинская головна визвольна рада» («Украинский центральный освободительный совет»), создана в июле 1944 г. бандеровцами, которые под этой вывеской устанавливали контакты с англо-американскими империалистами. Позже возникло так называемое Закордонное представительство (ЗП) УГВР.

23

Сардак — верхняя теплая суконная одежда (укр.).

24

Колыба — зимнее жилище пастухов, лесорубов (укр.).

25

После войны мельниковцы сменили свое название на «Провод украинских националистов».

26

Аттентат — покушение на политической почве (фр.).

27

Д. Купяк, бандитская кличка Клей — сын кулака, являлся главарем бандеровской банды. Лично им и его бандой уничтожено более 200 советских граждан, в том числе дети, старики и женщины. С награбленными ценностями бежал в Канаду. Прокуратура Советского Союза несколько раз обращалась к правительству Канады с просьбой о выдаче преступника.

28

Добродий — сударь, благодетель (укр.).

Content

Операция без выстрела

СМЕТЕННЫЕ В БЕЗДНУ

ЗА ГОД ДО ПОБЕДЫ

ПОД БЕРЛИНОМ

ПО СЛЕДАМ БЕГЛЕЦОВ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ОПЕРАЦИЯ БЕЗ ВЫСТРЕЛА

ЗАХВАТИТЬ ЖИВЫМ

Примечания