Туве Янссон

Лодка и я

Когда мне исполнилось двенадцать лет, я получила в подарок гребную шлюпку. Она была длиной в два метра и тридцать пять сантиметров и построена на совесть. Если вы спросите, как называется это суденышко, я отвечу: просто лодка. У меня появился план: обогнуть на лодке весь архипелаг Пеллинге[1] со всеми его мелкими скалами и прочим, что находилось внутри и снаружи. План следовало осуществить. Не знаю, почему это было важно. Путешествие могло занять целые сутки, так что стоило взять с собой спальный мешок, а еще хрустящие хлебцы и сок. Как говорит папа, в лодке не должно быть ни одного ненужного предмета.

Выход в море был назначен на двадцатое августа, и никто не должен был знать об этом. Не знаю, как случилось, что мама сунула нос в это дело, может, она увидела, как я доставала спальный мешок из палатки. Она ничего не сказала, но все же дала мне понять: она, мол, все знает и согласна обманывать папу. Он бы никогда не разрешил мне плыть. Вообще-то я абсолютно уверена в том, что мама никогда не посмела бы обмануть своего родного отца, который не дозволял ей спать в палатке и не разрешал носить матросский воротник. Ужасное было время!

Во всяком случае, шлюпка и я были готовы к старту. Несколько дней дул зюйд-вест[2], да такой сильный, что вода в озерах выходила из берегов. Лодка лежала в паводке вплоть до самых поросших травой лужаек, и когда я спустила ее на воду, то киль заскользил по воде, словно по бархату.

Как только шлюпка вышла в море, она тут же наткнулась на отмель, но я изо всех сил удерживала ее за поручни и ждала. Небо было пустым и белым, как обычно перед восходом солнца, и чайки подняли ужасный шум. Потом второпях примчалась мама в кофте поверх ночной рубашки. У нее были с собой бутерброды и бутылка померанцевой воды.

— Торопись! — сказала она. — Отправляйся, пока он не проснулся!

Отплытия, собственно говоря, редко получаются такими, как предполагаешь.

Мы вышли в море, встретившее нас волнением, ветер дул попутный и отлично помогал лодке сохранять равновесие… Я напрягала мышцы ног, упираясь в дно шлюпки, и заставляла ее плыть спокойно. Мама, стоя на берегу, довольно долго махала рукой.

Папа никогда, бывая в море, не машет рукой. Это делают, только когда ты в беде.

Волны накатывались на лодку с кормы, но очень скоро я поняла, что это ошибка; нам надо повернуться на все сто градусов, и как можно скорее, чтобы следить за волной. Так что я подождала, пока мы оказались в одной из глубоких впадин, и, круто опустив левое весло вниз, в воду, стала как сумасшедшая грести правым, и в одну секунду мы повернулись, и волны приняли нас в свое лоно как нечто само собой разумеющееся.

Пока мы, подгоняемые попутным ветром, шли по направлению к самому дальнему мысу, меня вдруг осенило, что, собственно говоря, морю, чтобы быть единовластным, необходима лодка, причем довольно крупная. Возможно, также и островам, если они мелкие. А почему небу не может быть необходима чайка, естественно, если оно безоблачно?

А потом взошло солнце и светило прямо в глаза и превращало пену на волнах в нежные розы, а мы мчались дальше и, обогнув мыс, внезапно оказались с подветренной стороны. Тишина. Разумеется, был слышен шум моря, но только отдаленно, потому что теперь в лесу шумел ветер. Здесь, на неглубокой отмели, лес сползает прямо вниз поверх прибрежных камней, островки же плавают вокруг, словно букеты цветов, а кругом все зеленеет… мне это знакомо, я бывала здесь раньше.

Я вычерпывала воду из шлюпки, хотя вода едва набралась; потом мы позволили себе недолгий дрейф. Здесь обитают не знающие забот летние гости — папа называет их мотыльки и презирает их. К полудню просыпаются они в своих виллах и отправляются вниз, к морю, где с неустойчивых, окрашенных в белый цвет мостков с купальнями среди шхер прыгают в свои нарядные, сработанные из листового железа, роскошные шлюпки.

Папа презирает лодки из листового железа.

Он говорит, что их владельцы — эти юные джазисты и их девицы — попросту опасны. Они катят в своих лодках с мотором в двадцать лошадиных сил только ради собственного удовольствия и с угрозой для жизни общества, не говоря уже о сетях, расставленных рыбаками.

Конечно, я помню… Девушка сидит себе впереди на носу лодки, загорелая, веселая, и волосы у нее летят по ветру. Она любит очарование скорости. Она машет мне рукой, когда они стремительно проносятся мимо… Но это было ужасно давно, давным-давно…

Я гребла все дальше и дальше. Кажется, день обещает быть теплым, а в воздухе запахло грозой.

Мало-помалу поверхность воды заполнилась людьми… кто плывет в лодке, кто рыбачит, а кто купается… летнее веселье, лучше которого нет для малышей, что плещутся на берегу, на плотах, в каноэ… и вдруг — прямо нам наперерез проплывает с улыбкой на губах, с усами по плечо джазист у руля. «Привет! Хочешь ко мне на буксир?»

Я не удостоила его даже взглядом.

Тут появился еще один. Я гребла как сумасшедшая и вдруг увидела девушку с летящими по ветру волосами на носу шлюпки, она помахала мне рукой.

Я продолжала грести.

Эта девушка была вовсе не та, а другая, я знаю. Я могла бы помахать ей рукой в ответ… хотя предположительно — нет, не могла бы. Знали ли эти люди, что они ведут себя глупо… думаю, нет, не знали. Неужели я несправедлива? Думаю, да, несправедлива…

Как бы там ни было, а я гребла и гребла все дальше и дальше… и уже приблизилась к тому месту, где открываются широкие морские просторы, где островки постепенно редеют…

Становилось прохладно.

Теперь я приблизилась к самому важному этапу моего пути, и настало время для раздумий. Я опустила камень, заменявший мне якорь, и надежно закрепила лини в уключинах. Спать показалось мне ненужным, и я вытащила мамины бутерброды. Каждый из них был отдельно завернут в пергамент, а сверху она надписала: «сыр», «колбаса» и т. д., а на одном стояло: «Да здравствует свобода!» Смешно! Так что я ограничилась хрустящим хлебцем, открыла мамину бутылку с померанцевой водой и стала разглядывать луну, что уже всходила на небосводе; пока еще большая, она походила на маринованный абрикос. Лунная дорожка протянулась прямо до самой моей лодки, и шум моря был теперь слышен как прежде.

Именно здесь был поворотный пункт, здесь начинается путь обратно, а потом я смогу обозначить свой путь на карте дерзкой петлей в виде лассо, наброшенного на целый архипелаг! Теперь же я поплыву к морским заливам; они — мои личные тайные места для охоты, потому что я знаю их лучше кого бы то ни было и люблю их больше всех.

Я отправляюсь туда, когда чувствую себя одинокой, и чаще всего, когда ветрено, а ветрено там тоже чаще всего. Морских заливов целых пять, а мысов — шесть, и покуда хватает глаз, ни одной-единственной лачуги (домик лоцмана не в счет).

Я хожу медленно и как можно ниже, по самому краю берега; я захожу в каждый залив и разглядываю каждый мыс; ничего нельзя пропустить, потому что это ритуал. Ясное дело, я не могу собрать все, что море выбросило на берег, и надежно укрыть парой камней; но это ведь не имеет ничего общего с ритуалом, так поступает каждый, даже не раздумывая. Теперь мне необходимо впервые увидеть мои тайные места со стороны моря, это очень важно.

Я вытащила камень, заменявший якорь, и мы выплыли прямо на лунную дорожку. А лунная дорожка во время штиля так же прекрасна, как картина художника, а в суровую погоду становится еще прекраснее — сплошные осколки и россыпи драгоценных камней… это все равно что плыть по усыпанному бриллиантами морю!

И тут как раз появился папа, я узнала, что это он, потому что увидела его лодку под названием «Пента»[3]… выходит, он обнаружил меня, и теперь дело заключалось лишь в том, зол ли он или испытывает облесение, или то и другое, и дам ли я ему сказать что-то первому или нет… Он выключил мотор, поплыл рядом и, взявшись за поручень, произнес:

— Привет!

Я ответила:

— Привет, привет!

— Перелезай ко мне, — позвал папа, — мы возьмем лодку на буксир, а теперь я задам тебе один вопрос и больше уже не стану спрашивать: почему ты заставляешь свою маму беспокоиться? — Он закрепил линь на корме и добавил: — Ты ведешь себя просто опасно… — и включил мотор, так что больше никто не мог произнести ни слова.

Я уселась на носу. Лодка плясала за нами следом, будто легкая лань, не зачерпывая ни капли воды. Я знала, что папа любил плавать на своей «Пенте», когда море волнуется, так что я не мешала ему плыть, главным образом интересуясь лишь своими любимыми местами, за которыми наблюдала теперь со стороны моря. Ведь чем дальше мы уплывали, тем больше я понимала, что со стороны моря эти места были не чем иным, как безнадежно скучной финской береговой полосой. Невозможно представить себе, чтобы хоть один-единственный человек мог высадиться тут на берег, хорошо, что люди держались отсюда как можно дальше, если только они не обладали чувством прекрасного!

Я сняла шапочку, освободив волосы и дозволив им летать во все стороны, и задумалась о других вещах.

Папа нашел бутерброды и съел их.

То была очень красивая ночь. Папа начал, бравируя опасностью, легкомысленно играть с волнами. Иногда он поглядывал на меня, но я сделала вид, будто ничего не замечаю.

Начало светать перед заливом у нашего дома, и папа слегка повернул у Наскального камня, искусно описав узкую кривую, но все время слабо держал буксирный трос, чтобы моя лодка легко могла причалить к берегу.

Когда мы поднялись в гору, папа сказал, что ты, мол, никогда так больше не сделаешь, заруби это себе на носу.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи. Становилось все светлее и светлее, небо было таким же большим и белым, таким, каким бывает обычно перед восходом солнца.

Примечания

1

Группа островов в Финском заливе, неподалеку от Борго (Порво) — шведскоязычного города у хребта Борго.

2

Юго-западный ветер.

3

Penta — пятигранник (швед.).

Content

Туве Янссон
Лодка и я

Примечания