Вадим Худяков

Догнать человека!

Лучи голубого солнца с трудом пробивают себе дорогу сквозь густые кроны огромных деревьев. Там, на немыслимой высоте, среди могучих переплетенных ветвей, идет своя, не имеющая никакого отношения к тому, что делается внизу, жизнь: пронзительно кричат птицы, верещат лупоглазые зверьки, похожие на земных обезьян, непрерывно стрекочут пятихвостые жемчужные летяги.

Внизу, у подножия древесных гигантов, сумрачно и тихо. Относительно тихо. Так, как это бывает в любом лесу — на Земле или за десяток парсеков от нее. Журчат ручьи, шуршат опавшие листья, слышится топот звериных лап по тропе, звенит и тут же обрывается предсмертный вопль животного, застигнутого врасплох хищным собратом по среде обитания. Лесная тишина всегда составлена из множества разных, подчас весьма громких звуков.

Но этот зверь появляется действительно бесшумно. Здоровенное косматое тело легко и непринужденно скользит в зарослях хвощей и колючих кустарников, лапы уверенно ступают по траве, не выдавая своего хозяина ни малейшим шорохом, угрожающе поблескивают глаза— два светлячка на массивной, гордо вскинутой голове. И хотя в здешних местах встречаются хищники куда крупнее, зверь не без оснований ощущает себя властелином леса.

Он не голоден, не охотится — просто обходит свои владения. В ужасе прижалась к земле травоядная зверушка, не успевшая убраться с дороги. Инстинкт говорит: убей! — и когти, как кинжалы, устремляются к ее беззащитному горлу. Но зверушка остается жива — зверь неожиданно замирает с поднятой лапой. Ветер принес слабый знакомый запах… Зверь принюхивается (шелковистые ноздри со свистом втягивают воздух) и срывается с места. В два прыжка он покрывает около двадцати метров. Здесь, где он снова остановился, неожиданно светло. Ветви в вышине прорваны, изломаны, и солнце щедро освещает через это окно небольшую поляну и груду исковерканного металла на ней.

Запах совсем свежий. Зверь торопливо обегает поляну по кругу. Из глубины горла поднимается удовлетворенное рычание. Он не ошибся: совсем недавно здесь был человек. И ушел туда, где деревья с каждой тысячей прыжков становятся реже и ниже, а потом и вовсе исчезают у подножия островерхих гор.

По шкуре зверя пробегает дрожь. Наконец-то пришел час, которого он так долго дожидался. Что-то, более властное, чем голос инстинкта, дает резкую команду: ДОГНАТЬ ЧЕЛОВЕКА! И зверь устремляется в погоню.

Пашка питался, удобно устроившись на полусгнившем пне. Выдавив из капсулы на ладонь пищевую таблетку, он отправил ее в рот, задумчиво пожевал и запил глотком воды из фляги. Собственно, на этом обеденная процедура была закончена. Пашка вспомнил уютную кают-компанию «Командора», отбивные, которые мастерски готовил Жан-Луи, и тихонько вздохнул. Конечно, таблетка снабжает организм всем необходимым на целые сутки, но это, как ни крути, все-таки не котлета.

Впрочем, ребятам сейчас тоже, надо полагать, не до котлет. Контрольный срок Пашкиного возвращения истек два часа назад, Значит, уже два часа его ищут. Ищут все, кроме вахтенной службы, и работа экспедиции, естественно, замерла, Потом по этому поводу состоится великий ор. Радыгин скажет… Нет, уж лучше не представлять заранее, что он скажет. Что-что, а подбирать нужные выражения Радыгин умеет, Еще, пожалуй, и от работы отстранит — с него станется. А самое грустное — все это будет совершенно справедливо.

Пашка улегся в густую траву и задрал ноги на пень. Ноги слегка гудели: с утра он прошел километров пятьдесят. А до вечера надо протопать не меньше. Потому что ищут меня, уважаемый Антон Радыгин, к сожалению, совсем не там, где нужно. Кто же сообразит, что я, дурак этакий, свернул с маршрута?! Никто не сообразит — до такой степени человеческое воображение еще не развито. Вывод: надо выбираться самому. И принести заодно тот любопытный факт, который мне, кретину, удалось-таки установить. И хотя выражение «победителей не судят» устарело окончательно и достанется мне по первое число, но факт сам по себе представляет определенный интерес…

С маршрута, на котором ему надлежало заниматься аэросъемкой, Пашка свернул, чтобы проверить одно предположение, причем даже не свое, Гиви, руководитель их группы, просматривая собранные материалы, как-то заметил, что в секторе Ц-49/12 должно располагаться обширное болото: в этом месте лес, покрывавший значительную часть материка, словно «просаливался» на площади около тридцати квадратных километров. На снимках это выглядело как продолговатая серая проплешина. «Надо подсказать биологам, — предложил Гиви, — там может быть своя микрофауна». На что Антон Радыгин заявил, что уж болото от суши он способен отличить даже на снимках фирмы «Гиви и К°», но в любом случае ломать график работы экспедиции не намерен. Даже ради самой распрекрасной из всех микрофаун галактики. К тому же Гиви, чтобы покончить со спором, должен бы помнить, что три года назад в этих краях побывала экспедиция Вандлера. «Понятно, дорогой? Не болото, а посадочная площадка!» — и Радыгин гордо удалился.

Крайне неосторожно вести такие споры в присутствии стажера, который считает себя опытным космическим волком. Презрев экспедиционную дисциплину, Пашка свернул с маршрута. Он очень верил в непогрешимость Гиви и хотел доказать его правоту. Кроме того, Пашке случайно было известно, что корабль Вандлера приземлился не на самом материке, а на большом острове, лежавшем к северо-востоку.

И все-таки это оказалась посадочная площадка. Но не землян. Не принадлежала она и разумным обитателям тех четырех звездных систем, с которыми Земля установила дипломатические отношения. В таких вещах Пашка разбирался. Когда до стажера дошло, что перед ним следы неизвестной цивилизации, Пашку словно что-то расперло изнутри. Он на цыпочках приблизился к орнитоптеру, выключил связь, чтобы на «Командоре» не услышали, как он валяет дурака, и только после этого дал выход эмоциям. Космический волк исполнял на чужой посадочной площадке дикарский танец, сотрясая близкий лес не менее дикарскими криками.

На шум явился пятиметровый, покрытый бронеподобной чешуей крокозавр — полюбопытствовать и перекусить. Пашка нейтрализовал его парализующей ампулой из своего пистолета и успокоился.

Поднимаясь над лесом и ложась на обратный курс, он обстоятельно проинформировал базу о находке. База молчала. Пашка решил, что все на «Командоре» онемели от изумления, и тут наперерез орнитоптеру метнулась пестрая птица, раздался треск, и машина начала падать.

Пашка не потерял головы. Прежде чем катапультироваться, он успел засечь и передать на базу свои координаты. И только час спустя, разыскав внизу обломки орнитоптера, с немалым удивлением обнаружил, что кнопка радиофона покоится в положении «выкл». Собственно, кроме кнопки, от радиофона мало что осталось.

И вот теперь, отдыхая после обеда, стажер прикидывал свои шансы. Шансы были. Капсула с таблетками — пищевой рацион на неделю, а если не закармливать ребенка, то и на месяц. Фляга — воды можно набрать в любом ручье. Нож. Пистолет — в обойме осталось двадцать девять ампул. Одна успокаивает крокозавра, самого страшного здешнего хищника, на несколько часов. Пистолет — это хорошо. С ним чувствуешь себя увереннее. А в придачу — стальные мускулы и несокрушимое здоровье выпускника Института Внеземных Исследований. Физическая подготовка в ИВИ считалась одной из важнейших дисциплин.

Против Пашки были примерно тысяча двести километров, отделявшие его от базы. Двести, насколько он помнил карту, надо будет идти по горам.

— Тысяча двести минус пятьдесят равняется тысяче ста пятидесяти, — громко сказал Пашка. — Бедные вы, мои ноженьки!

Он напружинил мускулы и по-индейски — одним прыжком — вскочил на ноги. По-ковбойски опустил кобуру на бедро — чтобы ловчее было ухватиться за рукоятку пистолета. По-мушкетерски сдвинул берет на левое ухо. Фальшиво засвистел «Марш звездолетчиков» и скрылся в лесу.

ДОГНАТЬ ЧЕЛОВЕКА! Зверь вихрем мчится по лесу. С каждым прыжком он сокращает расстояние, которое успело проделать слабое двуногое существо. Вот и пень, возле которого отдыхал Пашка. Здесь зверь на минуту задерживается, обнюхивает оброненный стажером носовой платок… Шипение. Из-под поваленного ствола струится отвратительное тело змеи. Раздвоенный хвост мечется из стороны в сторону, голова поднята, на клыках влажно поблескивают капельки яда. Зверь не любит связываться со змеями, но эта загораживает дорогу. Он прыгает. Молниеносно лязгают зубы — обезглавленная змея свивается агонизирующим клубком. Путь свободен, и зверь, даже не оглянувшись, мчится дальше. ДОГНАТЬ ЧЕЛОВЕКА!

Вторые полсотни километров дались Пашке тяжелее. За время перелета на «Командоре» он отвык от пеших переходов. К тому же здешняя чаща сильно отличалась от светлых, ухоженных лесов Земли. Все время приходилось продираться сквозь колючки, перелазить через поражающих размеров гниющие сучья, перебираться через ручьи, а один раз — даже через настоящую реку. Реку Пашка вознамерился было переплыть, но, заметив в воде снующие взад-вперед зубастые пасти, воздержался. Пришлось, обливаясь потом, тащить к реке бревно (тонкую веточку по масштабам здешних великанов), а потом еще и перебрасывать его на другой берег. Словом, настоящие дебри здесь, товарищи, а над ухом непрерывно зудит какая-то летучая пакость вроде легендарных комаров, о которых Пашке еще дед рассказывал.

Перед заходом солнца (в лесу это выразилось в том, что сумерки стали гуще) стажеру посчастливилось набрести на крокозаврову тропу, ведущую в нужном направлении. Здесь можно было идти как по бульвару, но за полчаса пришлось истратить девять ампул для успокоения хозяев. Пашка подумал и сошел с тропы.

Он двигался по длинной, поросшей низким кустарником прогалине. По местным понятиям ее можно было бы даже назвать поляной: деревья высились так далеко друг от друга, что в промежутках между кронами виднелись клочки изумрудного неба. Стажер направлялся к небольшому (метров тридцать высоты) молодому деревцу, в ветвях которого собирался переночевать. С того вечера Пашка твердо и навсегда поверил в интуицию, потому что оглядываться у него не было ровно никаких причин, а он все-таки оглянулся, В то же мгновенье в его руке очутился пистолет, и, не успев еще ничего понять, Пашка выстрелил в лохматое чудовище, мчавшееся к нему со скоростью гоночного ракетомобиля, «Что-то новое», — машинально отметил стажер, нажимая спусковую клавишу. Прицел был верный — ампула белым пунктиром прошила темноту и попала хищнику прямо в грудь. Другое дело, что чудовищу, судя по всему, на это было наплевать. Оно мчалось так, словно в ампуле содержался не наркотик, способный парализовать слона, а яблочный сок. Пашка не испугался. Он закусил губу и выстрелил еще раз. Для крокозавра это было бы уже смертельно, а по косматому мерзавцу словно из пугача палили. И когда их разделяло лишь три-четыре прыжка, Пашка сделал единственное, что ему еще оставалось: перевел пистолет на стрельбу очередью. Последние восемнадцать ампул изрешетили шкуру зверя. Он жалобно взвыл, рухнул на землю и затих.

Пашка подошел. Да, таких зверюг ему видеть еще не приходилось. А какое сложение! Мощные лапы, когти-кинжалы, в пасти — два ряда белоснежных зубов, в два счета способных перемолоть Пашку.

— На ряд — по счету, — пробормотал стажер присаживаясь рядом с поверженным хищником. — Вот это крошка! Крошечка-Хаврошечка. Ма-аленькая такая машинка для убийства. До холки-то, чай, рукой не дотянешься… Ну и ну… Биологам бы нашим на тебя, красавец, полюбоваться. Ведь не один же ты такой по лесу бегаешь. Правда,, хочу надеяться… мне больше такие не ветре…

Пашка говорил все медленнее и медленнее. Он вдруг почувствовал, что вспотел, хотя в лесу было прохладно. ЗВЕРЬ ОТКРЫВАЛ ГЛАЗА. Это было невероятно, невозможно, если хотите, — после двадцати ампул ни одно существо не выживет. Ни одно… А это оживало. Мутный взгляд быстро прояснялся. Пока в нем читались лишь недоумение и страдание, но Пашка понимал, что скоро они сменятся лютой злобой. Немного погодя — при такой-то жизнестойкости! — зверь снова будет на ногах и тогда уж наверняка постарается отыскать следы обидчика. Хищник может отказаться от погони, если добыче удается убежать, но никогда не простит того, кто причинил ему боль и мучения.

Что-то надо делать, Пашка отшвырнул бесполезный пистолет и достал из футляра нож. Отличный нож, длинный, обоюдоострый — незаменимая вещь в экспедиции. Он легко пропорет и лохматую шкуру, и мускулы, и внутренности… Пашка отчетливо представил, как руки заливает горячая дымящаяся кровь, и его замутило. Он закрыл глаза и начал убеждать себя, что это совершенно необходимо. Если зверь поднимется… В институте его учили, как голыми руками обороняться от льва и тигра, но с этим хищником Пашка не хотел бы сразиться врукопашную ни за какие коврижки.

— Гуманизм здесь ни при чем, — вслух убеждал себя Пашка. — Это даже не вопрос совести. Или он, или я. Вот так.

И когда курсанту показалось, что он достаточно укрепил свой дух перед предстоящим, он поднял нож и разомкнул веки. И наткнулся прямо на страдающий взгляд зверя.

— К черту, — хрипло сказал Пашка, — не могу! Пусть меня лучше съедят.

Он повернулся и побежал прочь. За ночь надо было уйти как можно дальше.

ДОГНАТЬ ЧЕЛОВЕКА! Зверь долго и мучительно приходит в себя. Эту боль причинил ему человек. Но понадобились целые сутки, прежде чем зверь стал способен снова пуститься в погоню. За это время он убил и съел какое-то животное, похожее на волосатый шар, и как следует выспался. Туман, заслонивший сознание, рассеялся. Зверь снова знает, чего хочет. ДОГНАТЬ ЧЕЛОВЕКА! Он мчится по следу, а тот вдруг обрывается у ручья. Человек ушел по воде. Но он направляется к горам — значит, идет против течения. И зверь долго пробирается в густых зарослях, окаймляющих берега, пока его ноздрей не касается вновь знакомый запах. Зверь фыркает и огромными скачками устремляется в чащу. ДОГНАТЬ ЧЕЛОВЕКА!

По Пашкиным расчетам, полдороги он уже прошел. Лес заметно поредел, стало гораздо светлее, но стажеру эти километры достались тяжело. Дремучий лес — это вам не дорожки стадиона, не очень-то побегаешь. Тем более, если остался без пистолета и потому то и дело приходится прятаться от разнообразных туземных хищников. Хорошо еще, тот непричесанный экземпляр оказался единственным… Пашка вспомнил косматое чудовище, и его передернуло. Впрочем, он был рад, что не убил зверя.

— Не хватало еще на старости лет записаться в браконьеры, — рассуждал стажер (болтовня скрадывала расстояние, делала дорогу менее долгой). — Общество охраны внеземной природы мне бы не простило. Конечно, если откровенно, мнение Общества мне сугубо безразлично, но что сказал бы Гиви? А Жан-Луи?.. Вот Радыгин — этот одобрил бы. Антон Радыгин сказал бы, что в сложившейся экстремальной ситуации стажер Козлов нашел единственно верный способ решения проблемы. Жаль, что мнение Радыгина мне столь же дорого, сколь и реагаж Общества охраны. Для Радыгина альтернатив не существует — вот в чем беда, он в них просто не верит. А я верю, Радыгины приходят и уходят, а альтернативы остаются. Быть или не быть? Убить или не убить?.. А если «быть» одновременно подразумевает «убить» — тогда как?.. Глупенькое чудовище: отлежалось, покрутилось по моим следам и отправилось восвояси, в свое логово — раны зализывать и мечтать о повторной встрече. Кстати, его берлога явно где-то неподалеку от того места, где я грохнулся. И не так уж далеко от посадочной площадки… А может, никакая это не площадка, а просто местное капище? То-то там столько обглоданных костей валялось — безусловно, следы жертвоприношений… А что, очень логично получается, товарищи. Просто эпос творится на глазах. Я, значит, потревожил покой идолов, и тут верховный жрец бросается в погоню. И тогда молодой раджа Павелион Козелион бестрррепётной рррукой…

Реакция Пашку не подвела. Через минуту он уже сидел на нижней ветви какого-то липобаобаба и спрашивал себя, умеют ли здешние верховные жрецы лазать по деревьям?

Они не умели. Косматое чудовище, которому полагалось зализывать раны в берлоге, замерло, как вкопанное, в двух шагах от ствола, задрало голову и взревело. Толстый хвост яростно молотил по земле. Не нужно быть зоопсихологом, чтобы понять, что это значит, мельком подумал Пашка. Меня вызывают на честный бой.

— Спасибо, — дружелюбно сказал он вслух, — но я уж лучше здесь посижу.

Зверь взвыл и улегся под деревом. Время от времени он с издевкой, как казалось Козлову, поглядывал наверх.

Пашка понял, что попал в прочную осаду.

Так прошли день, ночь и еще день. Пашка сидел на дереве, зверь караулил внизу. Пашка не мог сбежать, а зверь не желал уходить. Пашка знал, что дуэль характеров закончится в его пользу: у него были пищевые таблетки, зверь же запастись продуктами не догадался. Рано или поздно чудовище должно будет отправиться на охоту.

Зверь ушел на второй вечер. Голод, как определил стажер, победил более низменные инстинкты. Пашка выждал немного, спустился с дерева и поприседал, чтобы восстановить кровообращение в затекших ногах. Сверху он заметил извилистую речушку: уж там-то он постарается поосновательнее запутать свой след.

Пашка был на полпути к реке, посреди большой поляны, когда зверь вернулся. Он выглядел дьявольски красиво, в прыжках перелетая через кусты и заросли колючек, и Пашка невольно залюбовался, хотя знал, что спасения нет. Бежать было некуда, а на нож и все свои противотигриные приемы Пашка надеялся мало. Не тот случай.

Однако попытаться стоило. Пашка выхватил нож, расслабил мускулы. И когда зверь был совсем близко, стажер бросился на него.

— Пошел! Вон отсюда!! Брысь!!! — орал Пашка первое, что приходило в голову. — Брысь отсюда!!

Зверь, пытаясь затормозить, юзом пошел по траве. В полном смущении припал на передние лапы.

— Я вот тебе! — обрадованно заголосил Пашка. — Пошел! Пошел, кому говорят!!

Зверь поджал хвост и бросился обратно. Козлов прокричал еще что-то угрожающее вслед противнику и обессиленно сел на землю. Позже стажер описывал эту схватку в самых ярких красках, но никому не признался, о чем думал, пока выкрикивал свои угрозы. А думал он, если честно, об одном: «Вот тут-то мне и конец…»

Вскоре Пашка окончательно пришел в себя. Теперь он был уверен, что дойдет. Против «верховного жреца» найдено надежное оружие, а его присутствие (стажер был уверен, что зверь так просто не отстанет) отпугнет других хищников. Стало быть, можно идти, ни о чем не беспокоясь.

На следуюш, ее утро, поскользнувшись на камне, Пашка вывихнул ногу.

Дни теперь тянулись долго. Пашка не шел, а тащился. Он давно потерял берет, комбинезон его обтрепался, из прорех торчали серебристые сталикетовые нити. Мучительно болела нога, которую Пашка так и не смог вправить. Пищевые таблетки кончились, он питался безвкусными ягодами, срывая их по дороге. Его лихорадило, лоб горел. Однажды Пашка с испугом понял, что у него начинаются галлюцинации: он отчетливо слышал жужжание орнитоптера. Но здесь не могло быть орнитоптеров! Он слышал, как с неба раздаются далекие голоса. Они звали его, Пашку… В тот день стажёр впервые разрешил себе подумать, что может и не дойти.

И зверь. Зверь всегда был рядом. Он шел то сзади, то сбоку, то впереди. Когда он слишком уж приближался, Козлов кричал, и зверь уходил. Но и тогда его присутствие ощущалось. Казалось, он догадался, что человек слабеет с каждым часом, и терпеливо поджидает, когда тот упадет.

— Подлец! Мерзавец! — ругался Пашка сквозь стиснутые зубы. — Пошел отсюда! Все равно не дождешься! — из последних сил кричал он, заметив между деревьями бесшумную серую тень. Зверь послушно уходил. Но с каждым разом он оказывался все ближе и ближе.

Не веря своим глазам, Пашка смотрел на горы. Он все-таки дошел. Дошел! Дошел, понимаете вы это?! Как он будет карабкаться еще двести километров по скалам, стажер сейчас не думал. Он знал, что пройдет и их. Не может не пройти.

А потом вдалеке снова раздалось знакомое жужжание, и Пашка понял, что это не галлюцинации. Его искали не только на старом маршруте.

— Козлов! — говорил с неба осипший от усталости голос Антона Радыгина. — Если вы нас видите, подайте сигнал. Если вы нас видите, подайте сигнал.

— Вижу, — сказал Пашка, — отлично вижу! Обязательно подам.

Он оглянулся в поисках хвороста и замер. Зверь был на расстоянии прыжка. Задрав к облакам морду, он тоже прислушивался. Потом посмотрел на Пашку.

— Уходи, — тихо сказал Пашка. — Я тебе не достанусь. Если ты останешься, тебя убьют. Я не хочу, чтобы тебя убили. Уходи.

Зверь сделал осторожный шаг вперед.

— Пошел! — взревел Козлов. Зверь отступил. Он не ушел. Улегся невдалеке и терпеливо ждал.

Приволакивая распухшую ногу, Пашка с остервенением собирал хворост. Не так уж трудно оказалось натаскать целую кучу. А теперь привалить сверху прелыми листьями, чтобы дым был гуще. А теперь взять зажигалку и поджечь.

Сырые ветви разгорались плохо. Огоньки тихо тлели на коре, упорно не желая увеличиваться.

— Подайте сигнал. Подайте сигнал, Козлов! Если вы нас видите…

Чем-то Радыгина привлек именно этот участок леса. Голос то приближался, то удалялся, но орнитоптер кружил именно здесь, в Пашкином секторе. Антон молодец, думал Пашка, раздувая непокорные язычки пламени. Если уверен в чем-то, ни за что не отступит. Он меня вытащит, этот зануда Антон Радыгин.

И тут раздался страшный треск. На поляну вышел крокозавр. Пашка попятился. Прямо на него целеустремленно перли тридцать тонн мышц, зубов, брони и упорной злобы. Стажер искоса взглянул назад: зверь тоже вскочил и принял боевую стойку. Хвост его вытянулся в струну, зубы были оскалены, из груди рвалось торжествующее рычание.

— Что, дождался? — грустно спросил Пашка. — Беги отсюда, а то и тебя сожрут. Или ты хочешь предварительно свести наши счеты? Не советую, не успеешь…

Пашка знал, что это конец. Либо зверь, либо крокозавр — один из них сейчас его прикончит. Костер наконец-то разгорелся, но помощь придет слишком поздно. А жаль. Бедный Радыгин, бедные ребята…

Умирать в слюнявой пасти крокозавра было слишком противно. Пашка повернулся к нему спиной, решительно шагнул навстречу зверю.

— Ну! Вот я. Бери.

И зверь прыгнул.

Хищник никогда не простит обидчика. Но только друг платит добром за зло. Кто же ты, Зверь?

Пашка лежал навзничь, глядя в небо, на стремительно приближавшуюся каплю орнитоптера. Где-то рядом глухо булькала кровь: Зверь разорвал крокозавру горло одним ударом острых клыков. Сейчас он сидел возле Пашки. Встал. Наклонился. Влажный прохладный нос проехался по лицу стажера. Длинный мягкий язык лизнул его в щеку. Извинительно помахав хвостом, Зверь отбежал к ручью и с шумом принялся лакать воду. Совсем как собака. Пашка рывком поднялся, захваченный внезапной мыслью. Как собака?..

«А я-то! — подумал Пашка с раскаянием. — Всадил в него лошадиную дозу наркотика, орал на него, гнал прочь… Бедный песик! Сколько же надо иметь доброты и верности в сердце, чтобы остаться с таким неблагодарным типом, идти за ним, охранять — и все без малейшей надежды на взаимность?!»

Орнитоптер должен был сесть минуты через три. Пес вернулся от ручья. Виляя хвостом, он ждал. Пашка обхватил его косматую морду руками, прижался к ней лицом и принялся раскачивать из стороны в сторону. — Он говорил псу тысячу всяких глупостей, обзывал его последними словами — как это принято в минуты нежности у мужчин и собак.

— Твои хозяева должны быть чертовски похожи на нас. Ну, может быть, выше ростом… Но как, скажи мне, как же они решились оставить на произвол судьбы такую великолепную собачищу? Наверное, очень спешили, а?

Орнитоптер приземлился. Позади хлопнула дверца, раздалось изумленное восклицание, но Пашка не обернулся. Он разговаривал с Псом.

— Наверное, спешили. Другого объяснения нет. Но если они похожи на нас, и если я хоть чуть-чуть разбираюсь в людях, и если что-то еще значат в нашем мире верность и преданность — они вернутся. Не могут не вернуться!.. А теперь, дружище, пошли. Я представлю тебя ребятам.

На планету прилетели люди. Кое в чем они, конечно, отличались от землян (например, были гораздо выше ростом), но это были люди. С собой они привезли собаку — веселого щенка, которому все здесь было интересно. Однажды он убежал в лес и долго не возвращался, а когда пришел обратно, хозяев уже не было. В центре посадочной площадки лежала груда мяса: пища для щенка, пока он сам не научится охотиться. Щенок понял, что люди улетели и надо жить одному, но он был твердо уверен, что они вернутся. Шло время. Щенок рос и постепенно превратился в большого пса. Но он не перестал ждать, И наконец пришел день, когда он снова почуял человеческий запах. И чувство, более властное, чем инстинкт, приказало ему: догнать человека!

Content

Вадим Худяков
Догнать человека!