Абрахам Меррит

Обитатели миража

ОБИТАТЕЛИ МИРАЖА

КНИГА КАЛКРУ

1. ЗВУКИ В НОЧИ

Я поднял голову, прислушиваясь не только слухом, но каждым квадратным дюймом кожи, ожидая повторения разбудившего меня звука. Стояла тишина, абсолютная тишина. Ни звука в зарослях елей, окружавших наш маленький лагерь. Ни шелеста тайной жизни в подлеске. В сумерках раннего аляскинского лета, в краткий промежуток от заката до восхода, сквозь вершины елей слабо светили звезды.

Порыв ветра неожиданно пригнул вершины елей и принес с собой тот же звук - звон наковальни.

Я выскользнул из-под одеяла и, минуя тусклые угли костра, направился к Джиму. Его голос остановил меня.

– Я слышу, Лейф.

Ветер стих, и с ним стихли отголоски удара о наковальню. Прежде чем мы смогли заговорить, снова поднялся ветер. И опять принес с собой звуки удара - слабые и далекие. И снова ветер стих, а с ним - и звуки.

– Наковальня, Лейф!

– Слушай!

Ветер сильнее качнул вершины. И принес с собой отдаленное пение; голоса множества мужчин и женщин, поющих странную печальную мелодию. Пение кончилось воющим хором, древним, диссонирующим.

Послышался раскат барабанной дроби, поднимающийся крещендо и неожиданно оборвавшийся. После этого смятение тонких звонких звуков.

Оно было заглушено низким сдержанным громом, как во время грозы, приглушенным расстоянием. Он звучал вызывающе, непокорно.

Мы ждали, прислушиваясь. Деревья застыли. Ветер не возвращался.

– Странные звуки, Джим. - Я старался говорить обычным тоном.

Он сел. Вспыхнула сунутая в угли палка. Огонь высветил на фоне тьмы его лицо, худое. коричневое, с орлиным профилем. Он не смотрел на меня.

– Все украшенные перьями предки за последние двадцать столетий проснулись и кричат! Лучше зови меня Тсантаву, Лейф. Тси Тсалаги - я чероки! Сейчас я - индеец!

Он улыбнулся, но по-прежнему не смотрел на меня, и я был рад этому.

– Наковальня, - сказал я. - Очень большая наковальня. И сотня поющих… как же это возможно в такой дикой местности… и не похоже, что это индейцы…

– Барабаны не индейские. - Джим сидел у огня, глядя в него. - И когда они звучат, у меня по коже кто-то играет пиццикато ледышками.

– Меня они тоже проняли, эти барабаны! - Я думал, что голос мой звучит ровно, но Джим пристально взглянул на меня; и теперь я отвел взгляд и посмотрел в огонь. - Они напомнили мне кое-что слышанное… а может, и виденное… в Монголии. И пение тоже. Черт возьми, Джим, почему ты на меня так смотришь?

Я бросил палку в костер. И не мог удержаться, чтобы при вспыхнувшем пламени не осмотреть окружающие тени. Потом прямо взглянул в глаза Джиму.

– Плохое было место, Лейф? - негромко спросил он.

Я ничего не ответил. Джим встал и направился к нашим мешкам. Он вернулся с водой и залил костер. Потом набросал земли на шипящие угли. Если он и заметил, как я сморщился, когда тени сомкнулись вокруг нас, то не показал этого.

– Ветер с севера, - сказал он. - Значит, и звуки оттуда. И то, что производит эти звуки, там. И вот - куда же мы направимся завтра?

– На север, - сказал я.

При этом горло у меня пересохло.

Джим рассмеялся. Он опустился на одеяло и закутался в него. Я прислонился к стволу ели и сидел, глядя на север.

– Предки шумливы, Лейф. Думаю, обещают нам неприятности - если мы пойдем на север… "Плохое лекарство! - говорят предки. - Плохое лекарство для тебя, Тсантаву! Ты направляешься в Усунхию, в Землю Тьмы, Тсантаву!… В Тсусгинай, землю призраков! Берегись! Не ходи на север, Тсантаву!"

– Ложись спать, преследуемый кошмарами краснокожий!

– Ладно, мое дело предупредить. Я слышал голоса предков, пророчествующих войну; а эти говорят о чем-то похуже, чем война, Лейф.

– Черт побери, заткнешься ты или нет?

Смешок из темноты, затем молчание.

Я снова прислонился к стволу дерева. Звуки, вернее, те печальные воспоминания, которые они возродили, потрясли меня больше, чем я склонен был признать, даже самому себе. Вещь, которую я свыше двух лет носил в кожаном мешочке на конце цепочки, подвешенной на шею, казалось, шевельнулась, стала холодной. Интересно, о многом ли догадался Джим из того, что я хотел бы скрыть…

Зачем он загасил огонь? Понял, что я боюсь? И захотел, чтобы я встретил страх лицом к лицу и победил его?… Или подействовал индейский инстинкт - опасность лучше встречать в темноте?… По его собственному признанию, звуки подействовали ему на нервы, как и мне…

Я испугался! Конечно, от страха взмокли ладони, пересохло в горле и сердце забилось в груди, как барабан.

Как барабан… да!

Но… не как те барабаны, звуки которых принес нам северный ветер… Те, другие, напоминали ритм ног мужчин и женщин, юношей и девушек, детей, бегущих все быстрее по пустому миру, чтобы нырнуть… в ничто… раствориться в пустоте… исчезать, падая… растворяясь… ничто съедало их…

Как проклятый барабанный бой, который я слышал в тайном храме гобийского оазиса два года назад!

Ни тогда, ни теперь это был не просто страх. Конечно, по правде говоря, и страх, но смешанный с негодованием… с сопротивлением жизни ее отрицанию… вздымающийся, ревущий, жизненный гнев… яростная борьба тонущего с душащей его водой, гнев свечи против нависшего над ней огнетушителя…

Боже! Неужели все так безнадежно? Если то, что я подозреваю, правда, думать так с самого начала - значит обречь себя на поражение.

Со мной Джим. Как сохранить его, удержать в стороне?

В глубине души я никогда не смеялся над подсознательными предчувствиями, которые он называет голосом своих предков. И когда он заговорил об Усунхию, Земле Тьмы, холодок пополз у меня по спине. Разве не говорил старый уйгурский жрец о Земле Теней? Я как будто слышал эхо его голоса.

Я посмотрел туда, где лежал Джим. Он мне ближе моих собственных братьев. Я улыбнулся: браться никогда не были близки мне. В старом доме, в котором я родился, я был чужим для всех, кроме моей матери, норвежки с добрым голосом и высокой грудью. Младший сын, пришедший нежеланным, подмененный ребенок. Не моя вина, что я явился на свет как атавистическое напоминание о светловолосых синеглазых мускулистых викингах, ее далеких предках. Я вовсе не был похож на Ленгдонов. Мужчины из рода Ленгдонов все смуглые, стройные, с тонкими чертами лица, мрачные и угрюмые, поколение за поколением формировавшиеся одним и тем же штампом. С многочисленных семейных портретов они сверху вниз смотрели на меня, как на подмененного эльфами, смотрели с высокомерной враждебностью. И точно так же смотрели на меня отец и четверо моих братьев, истинные Ленгдоны, когда я неуклюже усаживался за стол.

Я был несчастлив в своем доме, но мама все свое сердце отдала мне. Я много раз гадал, что же заставило ее отдаться этому смуглому эгоистичному человеку, моему отцу. Ведь в ее жилах струилась кровь морских бродяг. Именно она назвала меня Лейфом - такое же неподходящее имя для отпрыска Ленгдонов, как и мое рождение среди них.

Джим и я в один и тот же день поступили в Дартмут. Я помню, каким он был тогда, - высокий коричневый парень с орлиным лицом и непроницаемыми черными глазами, чистокровный чероки, из клана, происходящего от великой Секвойи, клана, который много столетий порождал мудрых советников и мужественных воинов.

В списке колледжа он значился как Джеймс Т. Иглз, но в памяти чероки он был Два Орла, а мать звала его Тсантаву. С самого начала мы ощутили странное духовное родство. По древнему обряду его народа мы стали кровными братьями, и он дал мне тайное имя, известное только нам двоим. Он назвал меня Дегатага - "стоящий так близко, что двое становятся одним".

Мой единственный дар, кроме силы, необычная способность к языкам. Вскоре я говорил на чероки, будто был рожден в этом племени. Годы в колледже были самыми счастливыми в моей жизни. Потом Америка вступила в войну. Мы вместе оставили Дартмут, побывали в тренировочном лагере и на одном и том же транспорте отплыли во Францию.

И вот, сидя под медленно светлеющим аляскинским небом, я вспоминал прошлое… смерть моей матери в день перемирия… мое возвращение в Нью-Йорк в откровенно враждебный дом… жизнь в клане Джима… окончание горного факультета… мои путешествия по Азии… второе возвращение в Америку и поиски Джима… и эта наша экспедиция в Аляску, скорее из чувства дружбы и любви к диким местам, чем в поисках золота, за которым мы якобы отправились.

Много времени прошло после войны… и лучшими все же были два последних месяца. Мы вышли из Нома по дрожащей тундре, прошли до Койукука, а оттуда к этому маленькому лагерю где-то между верховьями Койукука и Чаландара у подножия неисследованного хребта Эндикотта.

Долгий путь… и у меня было такое чувство, будто только здесь и начинается моя жизнь.

Сквозь ветви пробился луч восходящего солнца. Джим сел, посмотрел на меня и улыбнулся.

– Не очень хорошо спалось после концерта, а?

– А что ты сказал своим предкам? Они тебе дали поспать.

Он ответил беззаботно, слишком беззаботно: "О, они успокоились". - Лицо и глаза его были лишены выражения. Он закрыл от меня свой мозг. Предки не успокоились. Он не спал, когда я считал его спящим. Я принял быстрое решение. Мы пойдем на юг, как и собирались. Я дойду с ним до полярного круга. И найду какой-нибудь предлог оставить его там.

Я сказал: "Мы не пойдем на север. Я передумал".

– Да? А почему?

– Объясню после завтрака, - ответил я: я не так быстро придумываю отговорки. - Разожги костер, Джим. Я пойду к ручью за водой.

– Дегатага!

Я вздрогнул. Лишь в редкие моменты симпатии или в опасности использовал он мое тайное имя.

– Дегатага, ты пойдешь на север! Ты пойдешь, даже если мне придется идти впереди тебя, чтобы ты шел за мной… - Он перешел на чероки. - Это спасет твой дух, Дегатага. Пойдем вместе, как кровные братья? Или ты поползешь за мной, как дрожащий пес по пятам охотника?

Кровь ударила мне в голову, я протянул к нему руки. Он отступил и рассмеялся.

– Так-то лучше, Лейф.

Гнев тут же покинул меня, руки опустились.

– Ладно, Тсантаву. Мы идем на север. Но не из-за себя я сказал, что передумал.

– Я это хорошо знаю!

Он занялся костром. Я пошел за водой. Мы приготовили крепкий черный чай и съели то, что оставалось от коричневого аиста, которого называют аляскинским индюком и которого мы подстрелили накануне. Когда мы кончили, я заговорил.

2. КОЛЬЦО КРАКЕНА

Три года назад, так начал я свой рассказ, я отправился в Монголию с экспедицией Фейрчайлда. Одна из задач этой экспедиции - поиски полезных ископаемых в интересах некоторых британских фирм, а в остальном это была этнографическая и археологическая экспедиция, работавшая для Британского музея и университета Пенсильвании.

Мне так и не пришлось проявить себя в качестве горного инженера. Я немедленно стал представителем доброй воли, лагерным затейником, посредником между нами и местными племенами. Мой рост, светлые волосы, голубые глаза и необыкновенная сила, вместе с моими способностями к языкам, вызывали постоянный интерес у туземцев. Татары, монголы, буряты, киргизы смотрели, как я гну подковы, обвиваю ноги металлическими прутьями и вообще исполняю то, что мой отец презрительно называл цирковыми номерами.

Что ж, я и был для них человеком-цирком. Но в то же время и чем-то большим: я им нравился. Старик Фейрчайлд смеялся, когда я жаловался ему, что у меня не остается времени для полевых работ. Он говорил, что я стою десятка горных инженеров, что я страховое свидетельство экспедиции и что пока я продолжаю свои трюки, у экспедиции не будет никаких неприятностей. Так оно и было. Единственная экспедиция такого рода, насколько я помню, в которой можно было уйти, оставив все вещи незапертыми, и, вернувшись, найти все нетронутым. К тому же мы были относительно свободны от вымогательства и взяточничества.

Вскоре я уже знал с полдюжины диалектов и мог легко болтать и шутить с туземцами на их языках. Это имело у них удивительный успех. Время от времени прибывала монгольская делегация в сопровождении нескольких борцов, рослых парней с грудной клеткой, как бочонок, чтобы побороться со мной. Я овладел их приемами и научил их своим. У нас были небольшие показательные соревнования, а мои манчжурские друзья научили меня сражаться двумя мечами, держа их в обеих руках.

Фейрчайлд планировал работать в течение года, но наши дела шли так хорошо, что он решил продлить экспедицию. Он с сардонической улыбкой говорил мне, что мои действия имеют огромную ценность: никогда наука не будет иметь таких возможностей в этом районе, разве что я останусь тут и соглашусь править. Он не знал, насколько близки его слова к пророчеству.

На следующий год в начале лета мы перенесли лагерь на сотню миль к северу. Это была территория уйгуров. Странный народ, эти уйгуры. О себе они говорят, что они потомки великой расы, которая правила всей Гоби, когда та была не пустыней, а земным раем, с широкими реками, многочисленными озерами и многолюдными городами. Они на самом деле отличаются от остальных племен, и хотя эти многочисленные племена при первой возможности убивают уйгуров, в то же время они их боятся. Вернее, боятся колдовства их жрецов.

В нашем старом лагере уйгуры появлялись редко. А появившись, держались в отдалении. Мы уже с неделю находились в новом лагере, когда появился отряд уйгуров человек в двадцать. Я сидел в тени своей палатки. Они спешились и направились прямо ко мне. Ни на кого в лагере они не обратили внимания. Остановились в десяти шагах от меня. Трое подошли ближе и стали пристально меня разглядывать. У всех троих были странные серо-голубые глаза; у того, кто казался их предводителем, взгляд необычно холоден. Все они выше и массивнее остальных.

Я тогда не владел уйгурским. Поэтому вежливо приветствовал их по-киргизски. Они не ответили, продолжая разглядывать меня. Наконец, поговорили друг с другом, кивая, как будто пришли к какому-то решению. Затем их предводитель обратился ко мне. Встав, я заметил, что он чуть ниже моих шести футов четырех дюймов. Я сказал ему, по-прежнему по-киргизски, что не понимаю его языка. Он отдал приказ своим людям. Они окружили мою палатку, как охрана, держа в руках копья и обнажив мечи.

Я почувствовал прилив гнева, но прежде чем я смог протестовать, заговорил предводитель, на этот раз на киргизском. Он с почтением заверил меня, что их посещение исключительно мирное, они просто не хотят, чтобы им помешали мои товарищи по лагерю. Он попросил меня показать ему свои руки. Я вытянул их вперед. Он и два его спутника наклонились над ладонями, внимательно их рассматривая, указывая друг другу на те или другие пересечения линий. Закончив осмотр, предводитель коснулся лбом моей правой руки.

И тут же, к полному моему изумлению, начал урок - и весьма квалифицированно - уйгурского языка. Для сравнения он использовал киргизский. Он не удивился тому, с какой легкостью я воспринимал новые слова; напротив, мне показалось, что именно этого он и ожидал. Я хочу сказать, что он скорее не учил меня новому языку, а заставлял вспомнить давно забытый. Урок продолжался целый час. Затем он снова коснулся лбом моей руки и отдал приказ кольцу стражников. Все уйгуры сели на лошадей и ускакали.

Во всем этом происшествии было что-то тревожное. И больше всего меня беспокоило то, что, похоже, мой учитель был прав: я не изучал новый язык, а вспоминал забытый. Никогда я не усваивал язык с такой легкостью и быстротой, как уйгурский.

Естественно, мои коллеги тоже были в недоумении и тревожились. Я немедленно направился к ним и рассказал о происшествии. Нашим этнологом был знаменитый профессор Дэвид Барр из Оксфорда. Фейрчайлд склонен был воспринимать все как шутку, но Барр встревожился. Он рассказал, что уйгурские легенды говорят о предках этого народа как о расе светловолосых синеглазых людей, обладавших большой физической силой. Было обнаружено несколько древних уйгурских настенных росписей, на которых изображен именно такой тип людей, так что, по-видимому, в легендах есть зерно истины. Однако, если нынешние уйгуры и восходят к той расе, они смешивались с другими народами и дошли почти до полного исчезновения древней крови.

Я спросил, какое это имеет отношение ко мне, и он ответил, что, по-видимому, мои посетители считают меня чистокровным представителем их древней расы. В сущности, он не видит никаких других объяснений их странному поведению. Он считал, что их изучение моих ладоней и явное одобрение того, что они обнаружили, доказывает его правоту.

Старик Фейрчайлд иронически спросил, не собирается ли Барр обратиться к хиромантии. Барр холодно ответил, что он ученый. И как ученый, знает, что определенные признаки могут передаваться по наследству через многие поколения. Определенное расположение линий на ладонях может сохраняться много столетий. И в случаях атавизма - а я явный пример атавизма - оно может возникать вновь.

К этому времени у меня уже слегка кружилась голова. Но Барр добавил еще кое-что. К этому времени он уже был выведен из себя и сказал, что уйгуры, вероятно, совершенно правы в своей оценке меня. Я атавистический пример возврата к древним норвежцам. Прекрасно. Но совершенно несомненно, что асы, боги и богини древних норвежцев: Один и Тор, Фригга и Фрейя, Фрей и Локи и многие другие - все это когда-то были реальные люди. Несомненно, они были предводителями длительной и опасной миграции. После смерти они были обожествлены, как и многие подобные герои и героини других рас и племен. Этнологи считают, что древние норвежцы, подобно другим арийцам, пришли на северо-восток Европы из Азии. Их переселение происходило в период от 50999 до 999 лет до рождества Христова. И нет никаких научных возражений против их прихода из того района, который сейчас называется Гоби, и против того, что это и есть та раса светловолосых голубоглазых людей, которых современные уйгуры называют своими предками.

Никто, продолжал Барр, не может сказать точно, когда Гоби стала пустыней и что вызвало появление пустыни. Части Гоби могли быть плодородными еще две тысячи лет назад. Какова бы ни была причина этого изменения, действовала ли эта причина быстро или медленно, но она дала толчок к переселению, предводительствуемому Одином и остальными асами, к переселению, которое закончилось колонизацией Скандинавского полуострова. Известно, что во мне проявились признаки моих далеких предков со стороны материнской линии. Почему в таком случае не проявиться и признакам древних уйгуров, если они действительно были предками норвежцев?

Но главный - практический - вывод заключался в том, что меня ждут неприятности. Так же, как и всех остальных членов экспедиции. Барр настоятельно советовал вернуться в наш старый лагерь, где мы будем находиться среди дружественных племен. В заключение Барр указал, что с тех пор, как мы переселились в новый лагерь, здесь не показался ни один монгол, татарин или представитель другого племени, с которыми у меня были такие дружественные отношения. Барр сел, бросив гневный взгляд на Фейрчайлда, и добавил, что это совет не хироманта, а признанного ученого.

Разумеется, Фейрчайлд извинился, но совет Барра не принял: мы можем вполне благополучно подождать несколько дней и проследить за развитием событий. Барр угрюмо заметил, что как пророк Фейрчайлд ничего не стоит, но все равно за нами, вероятно, наблюдают и не позволят нам отступить, поэтому неважно, что мы решим.

Ночью мы услышали далекий бой барабанов; через неравные промежутки он слышался до самого утра, отвечая на вопросы еще более далеких барабанов.

На следующий день в то же время показался тот же самый отряд. Предводитель, как и прежде, направился ко мне, ни на кого не обращая внимания. Он почти униженно приветствовал меня. Мы направились в мою палатку. Снова вокруг возникло кольцо воинов, и начался второй урок. Он продолжался больше двух часов. И вот день за днем в течение трех недель повторялось одно и то же. Никаких отвлечений, случайных вопросов, объяснений. У этих людей была лишь единственная цель: научить меня своему языку. И они прекрасно с ней справлялись. Полный любопытства, стремясь узнать, что это все в конце концов значит, я преодолевал все препятствия и стремился так же настойчиво к той же цели. И это они тоже воспринимали как вполне естественное. Через три недели я говорил по-уйгурски так же хорошо, как и по-английски.

Беспокойство Барра усиливалось. "Они к чему-то готовят вас, - говорил он. - Я отдал бы пять лет жизни, чтобы оказаться на вашем месте. Но мне это не нравится. Я боюсь за вас. Ужасно боюсь!"

Однажды ночью в конце третьей недели сигнальные барабаны звучали до самого рассвета. На следующий день мои учителя не появились, не было их еще два дня. Но наши люди сообщили, что вокруг всего лагеря видны посты уйгуров. Наши рабочие боялись, и никакой работы от них нельзя было добиться.

В полдень на четвертый день мы заметили облако пыли, быстро приближавшееся с севера. Вскоре послышались звуки уйгурских барабанов. Затем из пыли показалась группа конных уйгуров. Их было двести-триста человек, все вооружены копьями, а многие - и ружьями. Они полукругом выстроились возле лагеря. Предводитель с холодным взглядом, который был мои главным учителем языка, спешился и пошел вперед, ведя на поводу великолепного черного жеребца. Большая лошадь, сильная, непохожая на поджарых лошадей уйгуров; такая лошадь легко выдержит мой вес.

Уйгур опустился на колено и протянул мне повод жеребца. Я автоматически взял его. Лошадь осмотрела меня, принюхалась и положила морду мне на плечо. Все всадники одновременно взметнули копья и выкрикнули какое-то слово, которое я не уловил, потом спешились и стояли в ожидании.

Предводитель встал. Из своей одежды он достал небольшую шкатулку из древнего нефрита. Снова опустившись на колено, он протянул мне шкатулку. Я нажал, крышка открылась. Внутри было кольцо. Широкое и массивное, из чистого золота. А в нем прозрачный желтый камень, квадратный, в полтора дюйма. И внутри камня изображение черного осьминога.

Щупальца осьминога веером протянулись от тела. Казалось, они высовываются из желтого камня. Я даже разглядел на конце ближайшего щупальца присоску. Тело виднелось не так четко. Оно было туманным, казалось, уходило вдаль. Черный осьминог не был вырезан на камне. Он находился внутри.

Я испытал странное смешение чувств - отвращение и одновременно ощущение чего-то очень знакомого, как будто уже видел это раньше - мы называем это двойной памятью. Не раздумывая, я надел кольцо на палец - оно пришлось точно по размеру - и поднял руку, солнце отразилось в камне. Мгновенно все уйгуры упали на землю и лежали на животе, вытянувшись передо мной.

Предводитель уйгуров заговорил со мной. Я подсознательно ощущал, что с того самого момента, как он протянул мне кольцо, он внимательно следит за мной. Теперь мне показалось, что в глазах его благоговейный страх.

– Твоя лошадь готова… - и он употребил то же слово, каким меня приветствовали его воины. - Покажи, что ты хочешь взять с собой, и твои люди понесут это.

– Куда мы идем… и насколько? - спросил я.

– К святому человеку твоего народа, - ответил он. - А насколько… только он сможет ответить.

Я почувствовал раздражение от этой бесцеремонности. К тому же меня удивило, что он говорит о своих людях, как о моих.

– А почему он сам не пришел ко мне? - спросил я.

– Он стар, - ответил уйгур. - Такого пути он не выдержит.

Я взглянул на всадников, стоявших теперь рядом с лошадьми. Если я откажусь идти и мои товарищи меня поддержат - а они меня поддержат, это будет означать немедленную гибель всего лагеря. К тому же я сгорал от любопытства.

– Я должен поговорить со своими товарищами перед уходом, - сказал я.

– Если Двайану, - на этот раз я уловил слово, - хочет попрощаться со своими псами, да будет так. - В его взгляде блеснуло презрение, когда он посмотрел на старика Фейрчайлда и остальных.

Мне определенно не понравилось ни то, что он сказал, ни то, как сказал.

– Жди меня здесь, - коротко сказал я и пошел к Фейрчайлду. Вместе с ним я пошел в палатку. Барр и другие члены экспедиции - за нами. Я рассказал им обо всем. Барр взял меня за руку и осмотрел кольцо. Он негромко свистнул.

– Вы знаете, что это? - спросил он. - Кракен, сверхмудрое, сверхзлобное мифическое морское чудовище древних норвежцев. Видите, у него не восемь, а двенадцать щупалец. Его никогда не изображали меньше чем с десятью. Он символизирует принцип, враждебный Жизни, - не саму Смерть, а скорее уничтожение. Кракен - и здесь, в Монголии!

– Послушайте, шеф, - обратился я к старому Фейрчайлду. - Вы можете помочь мне лишь одним, если, конечно, хотите. Отправляйтесь как можно быстрее в наш старый лагерь. Свяжитесь с монголами, обратитесь к тому вождю, который часто привозил борцов: монголы покажут вам, кого я имею в виду. Уговорите его, наймите, чтобы как можно больше воинов собралось в лагерь. Я вернусь, и, вероятно, за мной будет погоня. Вас тоже подстерегает опасность. Может быть, не в данный момент, но может так получиться, что эти люди захотят убрать вас. Я знаю, о чем говорю, шеф. Сделайте это ради меня, если не ради себя.

– Но они следят за лагерем… - начал он возражать.

– Не будут… после моего ухода. И некоторое время после этого. Они все уедут со мной. - Я говорил абсолютно убежденно, и Барр в знак согласия кивнул.

– Король возвращается в свое королевство! - сказал он. - И все его верноподданные вместе с ним. Он в безопасности - пока он с ними. Но… Боже, если бы только я мог отправиться с вами, Лейф! Кракен! А в древних легендах Южных морей говорится о великом Осьминоге, который дремлет на дне и ждет своего часа, когда он сможет уничтожить весь мир и всю жизнь. А на высоте в три мили Черный Осьминог вырезан на утесе в Андах! Норвежцы - жители островов Южных морей - жители Анд! И всюду один и тот же символ, вот этот!

– Обещаете? - спросил я Фейрчайлда. - От этого может зависеть моя жизнь.

– Мы будто покидаем вас. Мне это не нравится.

– Шеф, они сотрут вас в минуту. Возвращайтесь и поднимайте монголов. И татары помогут. Они все ненавидят уйгуров. Я вернусь, не бойтесь. Но готов поручиться, что вся эта свора, если не больше, будет идти за мной по пятам. Вернувшись, я хочу найти стену, за которой можно укрыться.

– Мы уедем, - пообещал он.

Я направился к своей палатке. Уйгур с холодным взглядом сопровождал меня. Я взял ружье, пистолет, сунул в карман зубную щетку и бритву и повернулся, чтобы уходить.

– Больше ничего? - в вопросе слышалось удивление.

– Если что-то понадобится, я вернусь, - ответил я.

– Нет - после того, как вспомнишь, - загадочно сказал он.

Бок о бок мы пошли к черному жеребцу. Я сел на него.

Отряд окружил нас. Копья образовали преграду между мной и лагерем. Мы двинулись на юг.

3. РИТУАЛ КАЛКРУ

Жеребец бежал ровным раскачивающимся шагом. Он легко нес мой вес. Примерно за час до темноты мы оказались на краю пустыни. Справа виднелся невысокий хребет из красного песчаника. Прямо перед нами ущелье. Мы въехали в него. Через полчаса мы выехали на старую дорогу, теперь всю покрытую булыжниками. Дорога уходила на северо-восток к другому, более высокому хребту красного песчаника; он находился от нас в пяти милях. Мы добрались до него уже в начале ночи, и здесь мой проводник остановился, сказав, что мы заночуем до рассвета. Около двадцати всадников спешились, остальные проехали дальше.

Те, что остановились, посматривали на меня, явно ожидая чего-то. Интересно, что я должен сделать; и тут я заметил, что мой жеребец вспотел. Я попросил, чтобы его протерли и дали ему воды и еды. Очевидно, этого от меня и ждали. Сам предводитель принес мне попону, еду и воду. Когда жеребец остыл, я покормил его. Потом велел закутать его в попону, потому что ночи стояли холодные. Закончив, я обнаружил, что ужин уже готов. Мы сидели у костра с предводителем. Я был голоден и, как всегда, когда это возможно, ел с большим аппетитом. Я задал несколько вопросов, но на них ответили так уклончиво и с такой очевидной неохотой, что больше я ни о чем не спрашивал. Когда ужин закончился, я захотел спать. Сказал об этом. Мне дали одеяла, и я пошел к своему жеребцу. Расстелил рядом с ним одеяла, упал на них и закутался.

Жеребец наклонил голову, принюхался, подул мне на шею и лег рядом. Я повернулся и положил голову ему на шею. И услышал возбужденный шепот уйгуров. После этого я уснул.

Проснулся я на рассвете. Завтрак был уже готов. Мы снова двинулись по древней дороге. Она шла вдоль холмов, огибая углубление, которое когда-то было дном большой реки. Какое-то время восточные холмы защищали нас от солнца. Когда оно стало светить прямо на нас, мы укрылись в тени огромной скалы. Во второй половине дня мы снова пустились в путь. Незадолго до заката мы пересекли высохшее русло в том месте, где когда-то находился большой мост. И углубились в еще одно ущелье, через которое в прошлом тек давно исчезнувший поток. К сумеркам мы достигли конца ущелья.

По обе стороны неглубокой долины располагались каменные форты. На них виднелись десятки уйгурских воинов. Когда мы приблизились, они закричали, и я снова услышал повторяющееся слово "Двайану".

Тяжелые ворота правого форта распахнулись. Мы проехали через них в проход в толстой стене. Проехали через широкую окруженную стенами площадь. И снова в ворота.

Я увидел перед собой оазис, окруженный голыми скалами. Когда-то это была часть большого города, всюду виднелись развалины. То, что когда-то служило истоком большой реки, теперь превратилось в ручеек, исчезавший в песках недалеко от того места, где я стоял. Справа от ручейка виднелась растительность, деревья; слева - пустыня. Дорога проходила через оазис и дальше через пустыню. И исчезала в огромном прямоугольном отверстии в скале в миле от нас. Отверстие это напоминало дверь в горах или вход в какую-то гигантскую египетскую усыпальницу.

Мы направились прямо к плодородной почве. Здесь виднелись сотни каменных зданий; заметно было, что некоторые из них пытались поддерживать в порядке. Но даже и эти дома казались невероятно древними. Под деревьями виднелись и палатки. Из домов и палаток выбегали уйгуры: мужчины, женщины, дети. Одних только воинов здесь было не меньше тысячи. В отличие от людей в фортах, эти смотрели молча, как я проезжаю мимо.

Мы остановились перед пораженной временем грудой камня - когда-то, может быть, пять тысяч лет назад, она была дворцом. Или храмом. Перед ней располагалась колоннада из приземистых квадратных колонн. Еще более толстые колонны стояли у входа. Здесь мы спешились. Наши сопровождающие увели моего жеребца и лошадь предводителя. Низко склонившись у порога, мой проводник предложил мне войти.

Я оказался в широком коридоре, освещенном факелами из какого-то смолистого дерева. Вдоль стен стояли ряды копьеносцев. Предводитель уйгуров шел рядом. Коридор привел в большое помещение с высоким потолком, такое обширное и длинное, что факелы на стенах не освещали его центр, он оставался в полутьме. В дальнем конце помещения виднелся невысокий помост, на нем каменный стол. За столом сидело несколько человек в капюшонах.

Подойдя ближе, я увидел, что все эти люди внимательно смотрят на меня. Их было тринадцать: по шестеро по каждую сторону стола и один - в большом кресле - в голове стола. Вокруг стояли большие металлические светильники, в них горело какое-то вещество, дававшее устойчивый ровный яркий белый свет. Я подошел ближе и остановился. Мой проводник молчал. Молчали и сидевшие за столом.

Неожиданно свет отразился в кольце на моем пальце.

Человек в голове стола встал и схватился за край стола дрожащими руками, похожими на высохшие когти. Я услышал, как он прошептал: "Двайану!"

Капюшон соскользнул с его головы. Я увидел древнее, древнее лицо, и на нем глаза, почти такие же голубые, как мои; и в глазах этих горело удивление и живая надежда. Меня тронул этот взгляд - взгляд отчаявшегося человека, вдруг увидевшего спасителя.

Теперь встали все остальные, откинули свои капюшоны. Все они были старики, но не такие древние, как тот, что прошептал. Их холодные серо-голубые глаза разглядывали меня. Верховный жрец - я решил, что это верховный жрец, и так оно и оказалось, - снова заговорил:

– Мне сказали… но я не могу поверить! Подойди ко мне!

Я вспрыгнул на помост и подошел к нему. Он приблизил ко мне свое старое лицо, заглянул мне в глаза. Коснулся моих волос. Сунул руку под рубашку и положил мне на сердце. Потом сказал:

– Покажи мне руки.

Я положил их на стол ладонями кверху. Он так же внимательно их разглядывал, как начальник отряда. Остальные двенадцать столпились вокруг, следя за его пальцами, когда он указывал им те или иные знаки. Жрец снял с шеи золотую цепь и извлек из-под одежды прикрепленный к цепи ящичек из нефрита. Открыл его. Внутри находился желтый камень, больший, чем в моем кольце, но в остальном абсолютно такой же. В его глубине извивался черный осьминог - Кракен. Рядом - небольшой нефритовый флакон и маленький нефритовый нож, похожий на ланцет. Жрец взял мою правую руку и расположил запястье над желтым камнем. Посмотрел на меня, на остальных. В глазах его была боль.

– Последнее испытание, - прошептал он. - Кровь!

Он уколол мое запястье ножом. Капля за каплей кровь медленно падала на камень. Я заметил, что камень слегка вогнут. Капая, кровь тонким слоем покрывала углубление. Старый жрец поднял нефритовый флакон, откупорил его и с крайним усилием воли удержал его неподвижно над камнем. Из флакона капнула одна капля бесцветной жидкости и смешалась с моей кровью.

В комнате царило полное молчание, верховный жрец и его помощники, казалось, не дышали, глядя на камень. Я бросил взгляд на предводителя уйгуров, он смотрел на меня, в глазах его горел огонь фанатизма.

Послышалось восклицание верховного жреца, его подхватили все остальные. Я посмотрел на камень. Розовая пленка меняла цвет. В ней мелькали какие-то искорки; постепенно она превратилась в прозрачную эеленоватую жидкость.

– Двайану! - выдохнул верховный жрец и опустился в свое кресло, закрыв лицо дрожащими руками. Остальные переводили взгляд с меня на камень и снова на меня, как будто увидели чудо. Я взглянул на предводителя отряда: он лежал у помоста, закрыв лицо руками.

Верховный жрец открыл лицо. Мне показалось, что он помолодел, преобразился; в глазах его больше не было боли и отчаяния; они были полны жизнью. Он встал и усадил меня в свое кресло.

– Двайану, - спросил он, - что ты помнишь?

Я удивленно покачал головой; это повторение замечания уйгура в лагере.

– А что я должен помнить? - спросил я.

Он оторвал от меня взгляд, вопросительно взглянул на остальных; как будто он у них о чем-то спросил, они переглянулись и кивнули. Он закрыл нефритовый ящичек и спрятал его. Взял меня за руку, повернул грань на моем кольце, сомкнул мою другую руку вокруг кольца.

– Ты помнишь, - голос его перешел в еле слышный шепот, - Калкру?

И снова тишина повисла в огромном помещении - на этот раз она была физически ощутима. Я сидел, размышляя. В этом имени было что-то знакомое. У меня появилось раздражающее ощущение, что я должен его знать что если я постараюсь, то вспомню его; что воспоминание рядом, на самом пороге сознания. И к тому же я чувствовал, что это слово означает нечто ужасное. Что-то такое, что лучше не вспоминать. Почувствовал отвращение, смешанное с негодованием.

– Нет, - ответил я.

И услышал резкие возбужденные выдохи. Старик встал за мной и закрыл мне глаза руками.

– А это… помнишь?

В моем мозгу все смешалось, затем я увидел картину, увидел так ясно, будто смотрел на нее открытыми глазами. Я ехал верхом по оазису прямо к квадратному входу в скалу. Но это вовсе не был оазис. Город, с садами, с широкой рекой, сверкающей в нем. И хребты не из обнаженного красного песчаника, а покрыты зеленью и деревьями. За мной скачут другие - мужчины и женщины, похожие на меня, красивые и сильные. Вот я уже у входа. Мощные колонны окружают его… вот я спешился… спешился с большого черного жеребца… вхожу…

Я не буду входить! Если войду, я вспомню… Калкру! Я бросился назад, наружу… почувствовал руки у себя на глазах… руки старого жреца. Спрыгнул с кресла, дрожа от гнева. Лицо его было добрым, голос мягким.

– Скоро, - сказал он, - ты вспомнишь больше!

Я не ответил, стараясь подавить необъяснимый гнев. Конечно, старик пытался загипнотизировать меня; я видел то, что он хотел, чтобы я увидел. Не зря уйгурские жрецы имеют репутацию колдунов. Но не это вызвало во мне гнев такой сильный, что потребовалась вся моя воля, чтобы не сорваться в вспышке безумия. Нет, это что-то связанное с именем Калкру. Что-то находится за входом в скалу, куда меня чуть не ввели насильно.

– Ты голоден? - внезапный переход жреца к практическим проблемам вернул меня к норме. Я громко рассмеялся и ответил: "Очень. И к тому же хочу спать". Я опасался, что такая важная персона, какой я, по-видимому, становлюсь, должна будет есть в обществе верховного жреца. И почувствовал облегчение, когда он передал меня в руки уйгурского офицера. Уйгур следовал за мной, как собака, не отрывал от меня взгляда и ждал, как слуга, пока я ел. Я сказал ему, что хотел бы спать не в каменном доме, а в палатке. Глаза его сверкнули, и впервые он произнес что-то, кроме почтительных звуков.

– По-прежнему воин! - одобрительно сказал он. Для меня поставили палатку. Прежде чем лечь спать, я выглянул из нее. Уйгурский офицер сидел у входа, и двойное кольцо вооруженных уйгуров окружало мою палатку.

На следующее утро ко мне явилась делегация младших жрецов. Мы прошли в то же здание, но в гораздо меньшее помещение, в котором совсем не было мебели. Здесь меня ждали верховный жрец и его помощники. Я ожидал множества вопросов. Меня ни о чем не спросили. Жреца, очевидно, не интересовало мое происхождение, откуда я и как оказался в Монголии. Казалось, его вполне удовлетворяло, что я оказался именно тем, кого они надеялись увидеть, - кто бы это ни был. Больше того, у меня сложилось впечатление, что они очень торопятся завершить план, начатый уроками языка. Верховный жрец перешел прямо к делу.

– Двайану, - сказал он, - мы вызовем в твоей памяти определенный ритуал. Слушай внимательно, смотри внимательно, повторяй точно каждую интонацию, каждый жест.

– Для чего? - спросил я.

– Узнаешь… - начал он и гневно прервал себя. - Нет! Я скажу тебе сейчас! Для того, чтобы эта пустыня снова стала плодородной. Чтобы уйгуры вернули себе свое величие. Древнее святотатство против Калкру, чьим результатом стала эта пустыня, должно быть искуплено!

– Какое отношение я, чужак, имею ко всему этому?

– Мы, те, к кому ты пришел, не обладаем древней кровью, чтобы вызвать все это. Ты не чужак. Ты Двайану - Освободитель. У тебя чистая кровь. И только ты, Двайану, можешь изменить судьбу.

Я подумал, как обрадовался бы Барр, услышав это объяснение, как торжествовал бы он над Фейрчайлдом. Я поклонился старому жрецу и сказал, что готов. Он снял с моего пальца кольцо, снял со своей шеи цепь вместе с ящичком и велел мне раздеться. Пока я раздевался, он сам сбросил одежду, и все окружающие поступили так же. Жрец унес наши вещи и скоро вернулся. Я смотрел на сморщенные обнаженные тела стариков, и у меня вдруг пропало всякое желание смеяться. В ритуале было что-то зловещее. Урок начался.

Это был не ритуал, скорее воззвание к духу, еще точнее - вызывание Существа, Власти, Силы, именуемой Калкру. И сам процесс, и жесты, его сопровождающие, были чрезвычайно любопытны. Отчетливо звучали архаические формы уйгурского языка. Многие слова я не понимал. Очевидно, они передавались от жреца к жрецу с глубокой древности. Даже равнодушный прихожанин счел бы их богохульными и проклятыми. Но я был слишком заинтересован, чтобы думать об этой стороне происходящего. У меня появилось то же странное чувство знакомого, какое я впервые ощутил при имени Калкру. Однако на этот раз я не испытывал отвращения. Я все воспринимал очень серьезно. Не знаю, связано ли это с объединенной волей двенадцати жрецов, которые не отрывали от меня взглядов.

Не стану повторять, передам только суть. Калкру - это Начало-без-Начала и он же - Конец-без-Конца. Он - Пустота без света и времени. Уничтожитель. Пожиратель жизни. Разрушитель. Растворяющий. Он не смерть - смерть лишь часть его. Он жив, очень активен, но его жизнь - это антитезис Жизни, как мы понимаем ее. Жизнь вторгается, тревожит бесконечное спокойствие Калкру. Боги и люди, животные и птицы, все существа, растения, вода и воздух, огонь, солнце, звезды, луна - все растворится в Нем, живом Ничто, если он этого захочет. Но пока пусть они существуют. К чему беспокоиться, если в конце концов все придет к Калкру? Пусть Калкру отступит, чтобы жизнь могла войти в пустыню и снова расцвести здесь. Пусть он касается лишь врагов своих верноподданных, так чтобы эти верноподданные снова были велики и могучи - свидетельство того, что Калкру есть Все во Всем. Ведь это всего лишь на мгновение вечности. Пусть Калкру проявит себя и возьмет то, что ему предлагают, как доказательство, что он услышал и согласился.

Там было еще много всего, но в этом суть. Ужасная молитва, но я не испытывал ужаса - тогда. Все повторили трижды, и я твердо усвоил свою роль. Верховный жрец провел еще одну репетицию и кивнул жрецу, который унес нашу одежду. Тот вышел и вернулся с одеждой, но не прежней. Он дал мне длинный белый плащ и пару сандалий. Я спросил, где моя одежда; старик сказал, что мне она больше не нужна, что отныне я буду одеваться, как подобает мне. Я сказал, что это хорошо, но я хотел бы иногда взглянуть и на свою старую одежду. Он согласился.

Меня отвели в другую комнату. На стенах висели поблекшие рваные шпалеры. На них изображались сцены охоты и войны. Здесь были также сидения странной формы, металлические, может быть, медные, но может, и золотые, широкий и низкий диван, в углу копья, лук и два меча, щит и бронзовый шлем в форме шапки. Все, включая ковер на полу, казалось очень древним. Здесь меня вымыли, побрили и подстригли мои длинные волосы - все это сопровождалось очистительным ритуалом, иногда просто поразительным.

После этого мне дали хлопковое белье, укрывшее меня с ног до шеи. Затем брюки, длинные, свободные, с широким поясом, связанные как будто из золотых нитей, непонятным образом приобретших мягкость шелка. Я с интересом заметил, что вся одежда тщательно заштопана и починена. Интересно, сколько столетий уже мертв человек, который первым надел ее? Затем последовала длинная, похожая на блузу рубашка из того же материала, на ноги я надел нечто похожее на котурны или высокие полусапоги, вышитые сложными, но изрядно постаревшими украшениями.

Старик снова надел мне на палец кольцо и отошел, восхищенно глядя на меня. Очевидно, он не замечал следов времени в моей одежде. Для него я был великолепной фигурой из прошлого.

– Так ты выглядел, когда наша раса была великой, - сказал он. - И скоро, когда вернется наше величие, мы вызовем тех, кто живет в Земле Теней.

– Что это за Земля Теней? - спросил я.

– Она далеко на востоке, за Большой Водой, - ответил он. - Но мы знаем, что они живут там, последователи Калкру, которые бежали, когда плодородная земля уйгуров из-за святотатства превратилась в пустыню. У них такая же чистая кровь, как и у тебя, Двайану, и среди их женщин ты найдешь себе пару. И когда мы уйдем, земля уйгуров снова будет населена людьми чистой крови.

Он неожиданно отошел, и младшие жрецы последовали за ним. У двери он обернулся.

– Жди здесь, - сказал он, - пока я не пришлю за тобой.

4. ЩУПАЛЬЦЕ КАЛКРУ

Я ждал около часу, рассматривая любопытное содержимое комнаты и развлекаясь фехтованием двумя мечами. Обернувшись, я увидел уйгурского офицера, он смотрел на меня от двери, его бледные глаза блестели.

– Клянусь Зардой! - сказал он. - Ты мог многое забыть, но не искусство владения мечом! Ты оставил нас воином и воином вернулся!

Он опустился на одно колено, склонил голову. "Прости, Двайану. Я послан за тобой. Пора идти".

Меня охватило возбуждение. Я притронулся мечом к плечу офицера. Тот принял это как обряд посвящения в рыцари. Мы прошли коридором, полным копьеносцев, и через порог дворца. Послышался громовой крик:

– Двайану!

Затем звуки труб, могучий раскат барабанов и звон цимбал.

Перед дворцом выстроился отряд всадников, их было не менее пятисот, копья их сверкали, к древкам были привязаны вымпелы. По краям площади виднелись толпы, стоявшие ровными рядами. Это были мужчины и женщины в древних одеяниях, таких же, как у меня. Многоцветные металлические нити их одеяния блестели на солнце. Они держали в руках флаги, флажки, вымпелы, древние, изорванные, со странными изображениями. В дальнем конце площади я разглядел старого жреца, он сидел на лошади и был одет в желтое. Рядом с ним его помощники. Над ними развевалось желтое знамя, и ветер развернул на нем изображение черного Кракена. А еще дальше сотни уйгуров теснились, чтобы взглянуть на меня. Я стоял, мигая от яркого света, и новый мощный крик смешался с громом барабанов.

"Король возвращается к своему народу", - сказал Барр. Что ж, очень похоже.

Меня подтолкнул мягкий нос. За мной стоял черный жеребец. Я сел на него. И проехал между рядами воинов и людей в старинной одежде; уйгурский офицер следом за мной. Все они, мужчины и женщины, были крупнее, чем уйгуры в среднем, у всех серо-голубые глаза. Я решил, что это дворяне, представители древних родов, те, в ком наиболее сильно сказывалась древняя кровь. На изорванных флагах символы их кланов. В глазах мужчин горело возбуждение. В глазах многих женщин - ужас.

Я подъехал к старому жрецу. Ряды всадников перед нами расступились. Мы рядом въехали в образовавшийся проход. Младшие жрецы последовали за нами. За ними - дворяне. Длинной линией по обе стороны кавалькады двигались уйгурские всадники - трубы ревели, барабаны били, цимбалы звенели.

"Король возвращается…"

Боже, почему я тогда не бросился прямо на копья всадников?!

Мы двигались по зеленому оазису. Пересекли широкий мост, который соединял берега ручейка, бывшего некогда могучей рекой. И по древней дороге направились прямо к входу в скалу примерно в миле от нас. Меня охватывало все более сильное возбуждение. Я посмотрел на сопровождавших. Вспомнил о заплатах и тщательной починке своей одежды. И увидел в одежде спутников следы той же убогости. Это заставило меня почувствовать, что я все же не король, но одновременно я ощутил жалость. Этих мужчин и женщин подгоняли духи их предков, они становились все слабее по мере того, как разжижалась древняя кровь, но они все еще были сильны, они боролись, они распоряжались мозгом, волей, телами своих потомков, они вели их к тому, что, по мнению духов, сделает их снова сильными, утолит их голод.

Да, я жалел их. Нелепо думать, что я утолю голод их призраков, но одно я могу для них сделать. Я дам отличное представление! И я принялся повторять ритуал, которому научил меня старый жрец.

Осмотревшись, я увидел, что мы уже на пороге входа в гору. Вход был очень широк, в него могли бы въехать рядом двадцать всадников. Приземистые колонны, которые я видел в своем воображении, когда жрец коснулся моих глаз, лежали расколотые рядом. Я не ощущал ни отвращения, ни нежелания войти, как в своем видении. Мне хотелось побыстрее покончить с этим.

Всадники проехали вперед и выстроились у входа. Я спешился и протянул одному из них повод своего жеребца. Мы, старый жрец рядом, остальные сзади, миновали разрушенный порог и вошли внутрь горы. Проход, или вестибюль, был освещен ровным ярким пламенем настенных факелов. В ста шагах от входа начинался другой коридор, он уходил внутрь под углом примерно в 90 градусов к первому, более широкому. В него свернул старый жрец. Я оглянулся. Дворяне еще не вошли в гору. Я видел, как они спешиваются у входа. Мы молча прошли по этому переходу примерно с тысячу футов. Он привел к небольшой квадратной комнате, высеченной в красном песчанике; из комнаты вела дверь, увешанная вышитыми коврами. В комнате ничего не было, кроме нескольких каменных сундуков вдоль стен.

Жрец раскрыл один из них. В нем оказался деревянный ящик, посеревший от времени. Жрец поднял его крышку и извлек оттуда два желтых одеяния. Одно из них он одел на меня. Это оказалось нечто вроде рабочего халата, длиной до колен. На одеянии было вышито изображение черного осьминога, его щупальца обвивали меня.

Второе одеяние жрец надел сам. На нем тоже было изображение осьминога, но только на груди, и щупальца не обвивали все тело. Жрец наклонился и достал из сундука золотой жезл, усаженный поперечными стерженьками. С них свисали маленькие золотые колокольчики.

Из других сундуков младшие жрецы извлекали барабаны, странные изогнутые овальные инструменты примерно трех футов длиной, из тусклого красного металла. Они сидели, прикасаясь к коже барабанов, поглаживая ее пальцами, затягивая тут и там, а старый жрец слегка потряс жезлом, проверяя, как звенят колокольчики. Было похоже на настройку инструментов оркестра. Я снова почувствовал желание рассмеяться; я еще не знал тогда, как обычная вещь усиливает впечатление ужаса.

За увешанной коврами дверью послышались какие-то звуки, шорох. Три звонких удара, будто молотом о наковальню. Затем тишина. Двенадцать жрецов прошли через эту дверь с барабанами в руках. Верховный жрец поманил меня, и мы вместе с ним прошли следом.

Я увидел огромную пещеру, вырезанную в сердце скалы руками давно умерших людей. Невероятная древность пещеры была видна так же ясно, будто скалы обладали языком. Она не просто древняя - первобытная. Пещера тускло освещена, так тускло, что я с трудом разглядел уйгурских дворян. Они стояли, подняв знамена своих кланов, обратив ко мне лица, стояли на каменном полу в ста ярдах от меня и на десять футов ниже. За ними и вокруг них терялась во тьме огромная пещера. Я заметил перед ними изгибающееся углубление, подобное впадине между двумя волнами; по обе стороны углубления будто две гигантские каменные волны, увенчанные каменными гребнями, устремлялись навстречу мне. На возвышении, образованном одной из волн, стоял я.

Жрец тронул меня за руку. Я повернул голову и посмотрел туда, куда смотрел он.

В ста футах от меня стояла девушка. Она была обнажена. Совсем юная, она, очевидно, вскоре должна была стать матерью.

Глаза у нее голубые, как у старика жреца, волосы коричнево-красноватые, тронутые золотом, кожа смугло-оливковая. Ясно проявлялись в ее внешности признаки древней расы. И хотя она держалась храбро, в глазах ее был ужас, и тот же ужас выдавали быстрые подъемы и падения ее круглых грудей.

Она стояла в небольшом углублении. На талии у нее было золотое кольцо, от которого к полу крепились три золотые цепи. Я понял их назначение. Она не могла ни бежать, ни выползти из углубления. Но бежать от чего? Не от меня же! Я посмотрел на нее и улыбнулся. Ее глаза всматривались в мои. Ужас в них слегка ослаб. Она доверчиво улыбнулась мне в ответ.

Боже, прости меня! Я улыбнулся ей, и она мне поверила!

Я посмотрел дальше и увидел в ста футах за девушкой желтый блеск, как от огромного топаза. Там из скалы выступал огромный желтый прозрачный камень, точно такой, как тот, что в моем кольце. Он был похож на обломок гигантского оконного стекла. Форма у него грубо треугольная.

И в нем черное щупальце Кракена. Щупальце извивалось внутри камня, оторванное от гигантского туловища, когда был разбит камень. Оно достигало не менее пятидесяти футов в длину. Внутренняя сторона его была обращена ко мне, и я ясно видел отвратительные присоски.

Что ж, отвратительно, конечно, подумал я, но чего тут бояться? Я снова улыбнулся прикованной девушке и снова встретил ее доверчивый взгляд.

Старик внимательно следил за мной. Мы прошли вперед, пока не оказались на полпути между краем и девушкой. У края сидели на корточках двенадцать младших жрецов, держа барабаны.

Старик и я стояли перед девушкой и отбитым щупальцем. Жрец поднял жезл с золотыми колокольчиками и потряс им. Из тьмы пещеры донеслось низкое пение, все время повторялись три мелодии, три темы, повторялись и переплетались.

Первобытные, как пещера; голос самой пещеры.

Девушка не отводила от меня взгляда.

Пение кончилось. Я поднял руки и сделал приветственный жест, которому меня обучили. Я начал ритуал Калкру…

При первых же словах странное чувство знакомости охватило меня… и к нему что-то добавилось. Слова, жесты были автоматическими. Мне не нужно было напрягать память; они сами всплывали во мне. Я больше не видел прикованную девушку. Я видел только щупальце в отбитом камне.

Ритуал продолжался… неужели камень вокруг щупальца растворяется… щупальце раскачивается?

Я отчаянно пытался остановить слова, жесты. Не мог!

Что-то сильнее меня овладело мною, двигало моими мышцами, говорило моим голосом. У меня было чувство нечеловеческой мощи. Ритуал двигался к своей злой вершине - о, теперь я знал, что она злая! - а я, казалось, стою в стороне, не в силах вмешаться.

Ритуал кончился.

Щупальце задрожало… начало извиваться… потянулось к прикованной девушке.

Дьявольский гром барабанов, они бьют все быстрее и быстрее, в громовом крещендо…

Девушка по-прежнему смотрела на меня… но в глазах ее не было доверия… только ужас, такой же, как и на моем лице.

Черное щупальце вытянулось к ней!

У меня было смутное видение огромного туловища, от которого отходили другие извивающиеся туманные щупальца. Холодное дыхание космоса коснулось меня.

Черное щупальце обернулось вокруг девушки…

Она закричала… нечеловеческим криком… поблекла… растворилась… крик угас… стал отголоском… вздохом…

Я услышал звон металла с того места, где стояла девушка. Пустое кольцо и цепи упали на камень.

Девушка исчезла!

Я стоял, парализованный таким ужасом, какого никогда в жизни не испытывал.

Этот ребенок доверился мне… Я улыбнулся ей, и она мне поверила… а я вызвал Кракена, уничтожившего ее!

Жгучие угрызения совести, белый горячий гнев разорвали удерживавшие меня оковы. Я снова увидел желтый камень и в нем - неподвижное щупальце. У моих ног лежал старший жрец, его высохшее тело дрожало, высохшие руки цеплялись за камень. Рядом с их барабанами лежали младшие жрецы, прижавшись к каменному полу, лежали дворяне, распростертые, неподвижные, слепые и глухие в поклонении тому ужасному Существу, которое я вызвал.

Я побежал к увешанной коврами двери. У меня было лишь одно желание - подальше от храма Калкру. Прочь из его логова. Уйти от него как можно быстрее. Назад… в наш лагерь… домой. Я побежал через маленькую комнатку, через переход, добежал до входа в храм. И остановился на мгновение, ослепленный солнечным светом.

Послышался рев сотен глоток - затем молчание. Зрение мое прояснилось. В пыли передо мной лежали уйгурские воины.

Я поискал черного жеребца. Он стоял рядом. Я прыгнул ему на спину, схватил узду. Он, как молния, пронесся через ряды лежавших воинов и поскакал по дороге к оазису. Мы пронеслись через оазис. Я смутно видел бегущие, кричащие толпы. Никто не пытался остановить меня. Никто не встал на пути лошади.

Теперь я был рядом с внутренними воротами форта, через которые мы проехали накануне. Они были открыты. Охрана стояла, глядя на меня. Из храма донеслось властное звучание барабанов. Я оглянулся. У входа в храм смятение, суматошное движение. Уйгурские всадники устремились по дороге.

Ворота начали закрываться. Я бросил жеребца вперед, раскидал стражников и был внутри форта. Подскакал к наружным воротам. Они были закрыты. Барабаны звучали все громче, все грознее.

Рассудок отчасти вернулся ко мне. Я приказал стражникам открыть ворота. Они стояли, с дрожью глядя на меня. Я соскочил с лошади и побежал к ним. Поднял руку. Блеснуло кольцо Калкру. Они упали наземь передо мной - но ворота не открыли.

Я увидел на стене меха, полные водой. Схватил один из них, прихватил другой с зерном. На земле лежал большой камень. Я поднял его, будто булыжник, и швырнул в ворота, туда, где соединялись створки. Ворота распахнулись. Я кинул мех с водой и мешок с зерном на высокое седло и проехал в ворота.

Большой конь, как ласточка, летел по ущелью. И вот мы уже у разбитого моста и выезжаем на древнюю дорогу.

Мы добрались до конца ущелья. Я узнал груду камней. Оглянулся. Ни следа погони. Но по-прежнему слышались отдаленные звуки барабанов.

День уже склонялся к концу. Мы приблизились к хребту. Жестоко подгонять жеребца, но я не мог позволить себе щадить его. К ночи мы достигли полупустынной местности. Жеребец был покрыт потом, он сильно устал. Но ни разу он не замедлил хода, не проявлял недовольства. У нее великое сердце, у этой лошади. Я решил, что надо дать ей возможность отдохнуть.

Я нашел защищенное место у высокого камня. Неожиданно я понял, что на мне по-прежнему церемониальное желтое платье. Я с отвращением сорвал его. Вытер им коня. Напоил его, дал немного зерна. Сам я был страшно голоден, потому что не ел с самого утра. Пожевал немного зерна и запил его тепловатой водой. По-прежнему никаких признаков преследования, и барабаны смолкли. Я с беспокойством подумал, не знают ли уйгуры более короткой дороги. Может быть, именно сейчас они окружают меня. Набросив свою одежду на жеребца, я растянулся на земле. Я не собирался спать. Но тут же уснул.

Проснулся я неожиданно. Наступил рассвет. На меня смотрели старый жрец и офицер с холодным взглядом. Мое укрытие было окружено кольцом всадников. Старик мягко заговорил.

– Мы не причиним тебе вреда, Двайану. Если ты хочешь покинуть нас, мы не можем остановить тебя. Тот, кто смог вызвать Калкру, не должен опасаться нас. Его воля - это и наша воля.

Я не ответил. Глядя на него, я снова увидел то, что видел в пещере. Он вздохнул.

– Ты хочешь нас покинуть. Да будет так!

Уйгурский офицер молчал.

– Мы принесли твою одежду, Двайану, подумав, что ты захочешь уйти от нас, как и пришел, - сказал старик.

Я переоделся в свою старую одежду. Старый жрец взял мое древнее одеяние. Он снял с жеребца одежду с изображением осьминога. Заговорил офицер:

– Почему ты оставляешь нас, Двайану? Ты заключил мир с Калкру. Ты открыл ворота. Скоро пустыня расцветет, как в древности. Почему ты не останешься с нами и не поведешь нас к величию?

Я покачал головой. старый жрец снова вздохнул.

– Такова его воля! Да будет так! Но помни, Двайану: тот, на чей призыв отозвался Калкру, должен будет и сам ответить на его призыв. И рано или поздно - Калкру позовет его!

Он коснулся моих волос дрожащей старческой рукой, коснулся моего сердца и повернулся. Его окружили всадники. Они уехали.

Уйгурский офицер сказал: "Мы будем сопровождать Двайану в его путешествии".

Я сел верхом. Мы достигли нового лагеря экспедиции. Он был покинут. Мы поехали дальше, к нашему старому лагерю. К концу дня мы увидели впереди караван. Когда мы приблизились, караван остановился, началась торопливая подготовка к обороне. Это была наша экспедиция, направлявшаяся к старому лагерю. Я помахал руками и закричал.

Сойдя с жеребца, я протянул узду офицеру.

– Возьми его, - сказал я. Его лицо утратило мрачность, просветлело.

– Он будет ждать тебя, когда ты вернешься, Двайану. Он или его сыновья, - сказал офицер. Он поднес мою руку ко лбу, поклонился. - И все мы тоже, Двайану, - мы и наши сыновья. Когда ты вернешься.

Он сел на свою лошадь. Все всадники подняли копья. Послышался громовой возглас:

– Двайану!

Они ускакали.

Я пошел туда, где меня ждали Фейрчайлд и все остальные.

Как только я смог организовать возвращение, я вернулся в Америку. Я хотел только одного - чтобы как можно больше миль отделяло меня от храма Калкру.

Я замолчал. Невольно погладил рукой кожаный мешочек на груди.

– Но теперь мне кажется, - сказал я, - что уйти от него не так-то просто. Ударами по наковальне, пением и барабанами - Калкру призывает меня!

КНИГА МИРАЖА

5. МИРАЖ

Джим сидел молча, глядя на меня, и мне показалось, что индейский стоицизм покинул его лицо. Он наклонился и положил руку мне на плечо.

– Лейф, - негромко сказал он, - я не знал. Впервые я вижу, как ты испугался… мне больно за тебя. Я не знал…

Со стороны чероки Тсантаву это очень много.

– Все в порядке, индеец. Заткнись! - грубо ответил я.

Он некоторое время сидел молча, подбрасывая в костер прутики.

– А что сказал об этом твой друг Барр? - неожиданно спросил он.

– Он взгрел меня, - ответил я. - Задал мне жару со слезами на глазах. Сказал, что с того времени, как Иуда поцеловал Христа, никто так не предавал науку. Он хорошо подбирал метафоры, они вонзались, как шипы. Особенно эта, потому что я думал так же - правда, не о науке, а о девушке. Да, я дал ей поцелуй Иуды. Барр сказал, что у меня была возможность, какой не было ни у кого. Я мог разрешить загадку Гоби и ее утраченной цивилизации. А я убежал, как ребенок от пугала. Я атавистичен не только телом. Но и разумом. Я светловолосый дикарь, лежащий в страхе перед идолом. Он сказал, что на моем месте позволил бы распять себя, лишь бы узнать истину. Он и на самом деле так поступил бы. Он не лгал.

– Весьма научно, - сказал Джим. - Но что он сказал о том, что ты видел?

– Всего лишь гипнотическое внушение со стороны старого жреца. Я видел то, что он заставлял меня видеть, - точно так же как перед этом я видел по его воле, как подъезжаю к этому храму. Девушка не растворилась. Вероятно, стоит где-нибудь в проходе и смеется надо мной. Но если то, что мой невежественный мозг воспринял как правду, и на самом деле было правдой, тогда мое поведение еще более непростительно. Я должен был остаться, изучить феномен и привезти с собой результаты для научного анализа. То, что я рассказал о ритуале Калкру, не что иное, как второй закон термодинамики, выраженный в терминах антропоморфизма. Жизнь действительно вторгается в Хаос, если это слово использовать для описания бесформенного первичного состояния вселенной. Вторжение. Случайность. Со временем вся энергия равномерно распределится в виде статичного тепла и будет больше не в состоянии порождать жизнь. Мертвая вселенная будет безжизненно плавать в безграничной пустоте. Пустота вечна, жизнь - нет. Поэтому пустота поглотит ее. Солнца, миры, боги, люди, все живое вернется в пустоту. Вернется к Хаосу. Назад в Ничто. Назад к Калкру. Или, если мой атавистический мозг предпочитает другое слово, назад к Кракену. Барр сильно сердился.

– Но ведь ты сказал, что и другие видели девушку. Как он объяснил это?

– О, с легкостью. Массовый гипноз - подобно видению ангелов у Монса, призрачным лучникам в Греции и другим коллективным галлюцинациям времен Войны. А я послужил - катализатором. Мое сходство с представителями древней расы, мой атавизм, владение ритуалом Калкру, вера уйгуров в меня - все это было необходимыми элементами массовой галлюцинации - щупальца. Очевидно, жрецы давно старались заставить действовать заклинание, в котором недоставало существенного элемента. Я и послужил этим недостающим элементом, катализатором. Вот и все.

Джим снова помолчал, ломая веточки.

– Разумное объяснение. Но ты ведь не убежден?

– Да, я не был убежден - я видел лицо девушки, когда щупальце коснулось ее.

Он встал, глядя на север.

– Лейф, - неожиданно спросил он, - а что ты сделал с кольцом?

Я вытащил кожаный мешочек, раскрыл его и протянул Джиму кольцо. Он внимательно осмотрел его и вернул мне.

– А зачем ты сохранил его, Лейф?

– Не знаю. - Я надел кольцо на палец. - Я не вернул его жрецу, а тот не просил об этом. Дьявол, я скажу тебе, почему сохранил его, - по той же причине Старый Моряк Колриджа привязал альбатроса к шее, - чтобы не забыть, что я убийца.

Я снова положил кольцо в мешочек и повесил его на шею. С севера послышался негромкий рокот барабанов. На этот раз он, казалось, прилетел не с ветром. Казалось, он распространяется под землей и замирает под нами.

– Калкру! - сказал я.

– Что ж, не будем заставлять старого джентльмена ждать, - весело сказал Джим.

И он, насвистывая, занялся поклажей. Неожиданно он повернулся ко мне.

– Послушай, Лейф. Теории Барра кажутся мне здравыми. Я не говорю, что на твоем месте я бы принял их. Может, ты и прав. Но я с Барром, пока события - если, когда и как - не покажут, что он ошибался.

– Прекрасно, - от всего сердца и без всякого сарказма ответил я. - Пусть твой оптимизм продержится до нашего возвращения в Нью-Йорк - если, когда и как.

Мы надели рюкзаки, взяли ружья и двинулись на север.

Идти было нетрудно, хотя мы почти все время поднимались. Местность постоянно повышалась, иногда довольно круто. Деревья, необычно высокие и толстые для этих широт, начали редеть. Становилось холоднее. Пройдя примерно с пятнадцать миль, мы оказались в районе редких изогнутых деревьев. В пяти милях впереди начинался скальный хребет в тысячу футов высотой. За хребтом - мешанина гор пяти-шести тысяч футов, безлесых, их вершины покрывал снег и лед, их рассекали многочисленные ущелья, покрытые блестящими ледниками. Между нами и хребтом протянулась равнина, заросшая зарослями диких роз, черникой, голубикой, брусникой и ярко-красными, ярко-синими цветами и зеленью короткого аляскинского лета.

– Если разобьем лагерь в тех холмах, - заметил Джим, - укроемся от ветра. Сейчас пять часов. За час доберемся.

Мы двинулись дальше. Из ягодников, как коричневые ракеты, взлетали выводки диких куропаток; со всех сторон посвистывали ржанки и кроншнепы; на расстоянии выстрела паслось небольшое стадо карибу, повсюду расхаживали маленькие коричневые журавли. Никто не может умереть с голоду в этом краю, и, разбив лагерь, мы очень хорошо поужинали.

Ночью не слышно было ни звука - а может, мы слишком крепко спали, чтобы услышать что-нибудь.

На следующее утро мы обсудили дальнейший маршрут. Низкий хребет преграждал прямой путь на север. Хребет продолжался, повышаясь, на запад и на восток. С того места, где мы стояли, он не представлял серьезной преграды; мы по крайней мере ее не видели. Мы решили идти через хребет и не торопиться. Но продвигаться оказалось труднее, чем мы думали; нам потребовалось два часа, чтобы извилистым путем добраться до вершины.

По верху хребта мы подошли к полосе больших камней, которая стеной преграждала наш путь. Протиснувшись между двумя камнями, мы торопливо отступили назад. Мы стояли на краю пропасти, которая уходила на сотни футов вниз в необычную долину. Долину окружала мешанина покрытых снегом и льдом горных вершин. В дальнем конце долины, милях в двадцати от нас, виднелась пирамидальной формы гора.

По ее центру, от вершины, до подножия долины, пробегала сверкающая белая полоса - несомненно, ледник, заполнивший расселину, расколовшую гору как будто одним ударом меча. Долина неширока, не более пяти миль в самом широком месте, по моей оценке. Длинная и узкая долина, ее дальний конец закрыт горой с ледником, а по бокам ее другие горы, обрывающиеся круто, как и перед нами. Кое-где виднелись оползни.

Но все наше внимание привлекло дно долины. Оно казалось огромным ровным полем, заполненным грудами камня. В дальнем конце ее ледник тянулся до середины долины. Среди скал ни следа растительности. Ни намека на зелень в окружающих горах. Только голые черные скалы и белизна снега и льда. Долина опустошения.

– Как здесь холодно, Лейф, - вздрогнул Джим.

Да, холодно, и холод необычный, странный - неподвижный и душный. Он, казалось, поднимается к нам из долины, отгоняет, заставляет уйти.

– Нелегко будет спуститься туда, - сказал я.

– И нелегко идти, когда спустимся, - подхватил Джим. - Откуда все эти скалы и что распределило их так ровно?

– Вероятно, их принес с собой ледник, - ответил я. - Похоже на морену. В сущности, похоже, что вся долина вырыта ледником.

– Подержи меня за ноги, Лейф, я хочу взглянуть. - Джим лег на живот и перегнулся через край. Через одну-две минуты он позвал меня, и я вытянул его назад.

– Примерно в четверти мили слева от нас оползень, - сказал он. - Отсюда не видно, начинается ли он на самой вершине. Посмотрим. Лейф, как ты думаешь, далеко ли до дна долины?

– Несколько сотен футов.

– Должно быть, не меньше тысячи. Утес уходит все вниз и вниз. Не понимаю, почему дно кажется таким близким. Странное место.

Мы надели рюкзаки и пошли вдоль стены из камней. Через некоторое время мы оказались у трещины, рассекающей скалу. Здесь вода и лед поработали в слабом месте. Обломки камня усеивали дно трещины, уходившее к самой долине.

– Придется снять рюкзаки, чтобы спуститься вниз, - сказал Джим. - Как мы поступим: оставим их здесь или спустим вниз?

– Возьмем с собой. Внизу должен быть выход из долины у основания той большой горы.

Мы начали спуск. Я перебирался через большой камень примерно на трети спуска, когда услышал резкое восклицание Джима.

Исчез ледник, просовывавший свой язык между камнями. Исчезли и камни. У дальнего конца долины ее дно было покрыто черными каменными пирамидами, низ которых был белым. Пирамиды стояли рядами, аккуратно расположенные, как дольмены друидов. Они заполняли половину долины. Тут и там между ними виднелись столбы белого пара, как дым от жертвоприношений.

Между ними и нами, плещась о стены утесов, виднелось синее покрытое рябью озеро! Далеко под нами его волны ударялись в скалу.

И тут что-то поразило меня в черных каменных пирамидах.

– Джим! Эти скалы в форме пирамиды. Они точно повторяют форму той горы! Даже белая полоска на месте!

И в этот момент голубое озеро задрожало. Поплыло к черным пирамидам, затопило их, затопило белые дымы. Снова задрожало. И исчезло. Снова перед нами было дно долины, покрытое грудами камней.

В этом преобразовании было что-то от цирковых трюков или от работы искусного волшебника. Да это и было волшебство - в своем роде. Но я видел и раньше, как природа проделывала подобные трюки.

– Дьявол! - сказал я. - Это мираж!

Джим не отвечал. Он со странным выражением смотрел на долину.

– Что с тобой, Тсантаву? Снова прислушиваешься к предкам? Это всего лишь мираж.

– Да? - спросил он. - Но что именно? Озеро или скалы?

Я взглянул на дно долины. Оно выглядело совершенно реальным. Теория ледовой морены объясняла ее удивительно ровную поверхность, а также горы вокруг. Готов поклясться, что когда спустимся, обнаружим, что камни распределены вовсе не регулярно.

– Конечно, озеро.

– Нет, - ответил он, - я думаю, что мираж - камни.

– Чепуха. Там внизу слой теплого воздуха. Камни отражают солнечное тепло. А сверху давит холодный воздух. В таких условиях и возникает мираж. Вот и все.

– Нет, - возразил он, - совсем не все.

Он перегнулся через скалу.

– Лейф, прошлой ночью предки сказали мне кое-что еще. Они говорили об Атагахи. Тебе это что-нибудь говорит?

– Ничего.

– Мне тоже не говорило - тогда. А теперь говорит. Атагахи - зачарованное озеро в самой глухой части Аппалачских гор, к западу от истоков Оканалуфти. Это лечебное озеро зверей и птиц. Все чероки знали о нем, хотя мало кто его видел. Если случайный охотник подходил к нему, то видел только каменную пустыню, зловещую, без единой травинки. Но молитвой, постом и всенощным бдением он мог заострить свой духовный взор. И тогда на рассвете он видел широкую полосу мелкой жемчужной воды, питаемой ручьями, бегущими с окружающих гор. А в воде все виды рыб и земноводных, стада уток, гусей и других птиц, а вокруг озера многочисленные следы зверей. Они приходили к Атагахи, чтобы излечиться от ран или болезни. Великий Дух поместил посреди озера остров. Раненые, больные животные и птицы плыли на него. И когда добирались, воды Атагахи излечивали их. Они выходили на берег здоровыми. На Атагахи всегда был мир. Все существа там были друзьями.

– Послушай, индеец, ты хочешь сказать, что это и есть твое лечебное озеро?

– Я вовсе не говорю этого. Я сказал, что мне все время приходит на ум название Атагахи. Место, абсолютно пустое, зловещее, голый камень без единой травинки. А под этой иллюзией - озеро. И здесь: каменное дно, а под ним - озеро. Странное совпадение. Может, мираж - как раз каменное дно Атагахи. - Он помолчал. - Еще кое-что мне рассказали предки, так что я изменил свое мнение и принял твою версию событий в Гоби.

– Мираж - это озеро. Говорю тебе.

Он упрямо покачал головой.

– Может быть. Но, может, и то, что мы видим внизу, тоже мираж. Может, оба мираж. А если так, то как глубоко настоящее дно? Можем ли мы до него добраться?

Он стоял молча, глядя на долину. Вздрогнул, и я опять ощутил необычный холод. Я наклонился и взял в руки лямки своего рюкзака.

– Что ж, чем бы это ни было, пойдем узнаем.

Дрожь пробежала по дну долины. Внезапно оно вновь превратилось в сверкающее голубое озеро. А потом опять стало каменным дном.

Но еще раньше я увидел в глубине озера иллюзию - если это была иллюзия - гигантскую туманную тень, огромные щупальца, тянущиеся от обширного призрачного туловища… туловища, которое, казалось, находится бесконечно далеко… исчезает в пустоте… как исчез в пустоте Кракен в пещере Гоби… в пустоте, которая сама была - Калкру!

Мы пробирались между большими обломками камня, карабкались через них, скользили по ним. Чем ниже мы спускались, тем становилось холоднее. Холод, казалось, проникает в самые кости. Иногда мы тащили рюкзаки за собой, иногда толкали их впереди. И все сильнее нас донимал холод.

Посматривая на дно долины, я все более убеждался в его реальности. Любой мираж, который мне приходилось видеть, - а в Монголии я видел их множество, - отступал, изменялся и исчезал, когда я подходил ближе. Дно долины ничего подобного не делало. Правда, камни на нем стали казаться приземистей по мере нашего приближения, но я приписал это изменившемуся углу зрения.

Мы были на расстоянии ста футов от конца оползня, когда я почувствовал, что моя уверенность рассеивается. Продвигаться стало еще труднее. Расщелина сузилась. Слева простиралась скала, такая гладкая, как будто ее прочистили гигантской метлой. Вероятно, огромный осколок оторвался тут и упал вниз, раздробив камни; их куски виднелись внизу. Мы свернули вправо, где обломки камней были сметены гигантским веником. Тут мы продолжали свой путь.

Из-за своей силы я нес оба наши ружья, подвесив их на ремне через левое плечо. И еще более тяжелый рюкзак. Мы подошли к особенно трудному месту. Камень, на котором я стоял, неожиданно качнулся вперед под моим весом. Я упал в сторону. Рюкзак выскользнул у меня из рук, перевернулся и упал на гладкую, уходящую вниз скалу. Я автоматически потянулся за ним. Ремень, державший оба ружья, порвался. Ружья скользнули вслед за рюкзаком.

Это было одно из тех совпадений, которые заставляют поверить в бога Невезения. Такое может случиться где угодно без малейших последствий. Даже в тот момент я не думал, что это для нас означает.

– Ну, что ж, - весело сказал я. - По крайней мере не придется их тащить. Подберем их на дне.

– Если там есть дно, - ответил Джим.

Я посмотрел вниз. Ружья сцепились с рюкзаком и быстро скользили по склону.

– Сейчас остановятся, - сказал я. Они почти у самых камней.

– Как же! - отозвался Джим.

Я протер глаза, Рюкзак и ружья должны были застрять у каменного барьера в конце расселины. Но не застряли. Они просто исчезли.

6. ЗЕМЛЯ ТЕНЕЙ

Когда рюкзак и ружья коснулись камней, поверхность их дрогнула. И наши вещи как будто растворились в ней.

– Я бы сказал, что они упали на дно озера, - заметил Джим.

– Никакого озера нет. Они провалились в какую-то щель в камне. Идем…

Он схватил меня за плечо.

– Подожди, Лейф! Не торопись.

Я взглянул, куда он указывал. Барьер из камней исчез. На его месте продолжалась расселина, гладкий каменный язык спускался в долину.

– Идем, - повторил я.

Мы пошли вниз, нащупывая каждый шаг. С каждой остановкой дно долины становилось все более плоским, камни на ней все ниже и ниже. Облако закрыло солнце. И никаких камней не стало. Под нами расстилалось дно долины, ровная синевато-серая пустыня.

Расселина неожиданно кончилась у края этой пустыни. В пятидесяти футах впереди так же резко обрывались скалы. Создавалось странное впечатление, что их установили на краю, который тогда был клейким. И пустыня тоже не казалась твердой, и она тоже производила впечатление клейкой поверхности; по ней проходила постоянная мелкая рябь, как волны жара над нагретой солнцем дорогой; и однако с каждым шагом усиливалось ощущение страшного холода, который наконец стало почти невозможно выдерживать.

Между обломками камней и утесом справа от нас виднелся узкий проход. Мы направились туда и остановились в удивлении. Мы стояли на большом плоском камне на самом краю странной поверхности. Это не вода и не камень; больше всего она походит на тонкое непрозрачное жидкое стекло или на полужидкий газ.

Я вытянулся на камне и протянул руку, чтобы коснуться этой поверхности. Коснулся - и не ощутил никакого сопротивления, вообще ничего не ощутил. Медленно опустил руку. На мгновение увидел свою руку, будто отраженную в искажающем зеркале, а потом вообще ее не видел. Но там, внизу, где исчезла моя рука, так приятно тепло. Кровь заколола в моих онемевших пальцах. Я наклонился еще больше и просунул обе руки почти по плечи. Как хорошо!

Джим опустился рядом со мной и тоже просунул руки.

– Воздух, - сказал он.

– Похоже… - начал я, и тут внезапная мысль пришла мне в голову. - Ружья и рюкзак. Если не отыщем их, нам не повезло.

Джим ответил: "Если там - Калкру, нам будет мало проку от ружей".

– Ты думаешь, это… - я замолчал, вспомнив его рассказ об иллюзорном береге озера.

– Усунхию, Земля Тьмы. Земля Теней твоего старого жреца. Я сказал бы, что оба названия подходят.

Я лежал неподвижно; как бы человек ни был уверен в предстоящем испытании, он не может удержаться от дрожи, когда вступает на его порог. А я совершенно определенно знал, что меня ждет. Все, что находилось между храмом в Гоби и этим местом, вдруг исчезло. Я пришел туда, где должно кончиться то, что началось в пустыне Гоби. Прежний ужас начал овладевать мною. Я боролся с ним.

Я принимаю вызов. Ничто в мире не остановит меня. Приняв решение, я почувствовал, как ужас угрюмо отступает, покидает меня. Впервые за многие годы я освободился от него.

– Посмотрю, что там внизу, - Джим протянул руки. - Держи меня за ноги, Лейф, я перегнусь через край камня. Я потрогал его: похоже, он тянется дальше.

– Я первый, - ответил я. - В конце концов это ведь мое дело.

– И как же я вытяну тебя, слон? Держи - я пошел.

Мне пришлось подпрыгнуть, чтобы ухватить его за ноги, его голова и плечи уже исчезли из вида. Он полз по скале, медленно опускаясь, пока и мои руки по самые плечи не скрылись из виду. Он остановился, и затем из загадочной непрозрачности, в которой он исчез, послышался рев безумного хохота.

Я почувствовал, как он вырывает ноги у меня из рук. Потащил назад, с усилием преодолевая каждый дюйм. Он появился, продолжая хохотать. Лицо его покраснело, глаза стали совсем пьяными; вообще у него были все признаки опьянения. Но учащенное дыхание объяснило мне, что произошло.

– Дыши медленнее! - крикнул я ему в ухо. - Дыши медленнее, говорю тебе.

И так как его смех не смолкал и он все время продолжал вырываться, я прижал его одной рукой, а другой закрыл ему рот и нос. Через несколько мгновений он перестал напрягаться. Я отпустил его; он неуверенно сел.

– Странно, - хрипло сказал он. - Какие я видел смешные лица…

Он покачал головой, раз или два глубоко вздохнул и лег на камень.

– Что со мной было, Лейф?

– Кислородное опьянение, индеец, - ответил я. - Хороший глоток воздуха с двуокисью углерода. Это, кстати, многое другое объясняет в этом странном месте. Ты делал три вдоха в секунду, это из-за двуокиси углерода. Она действует на центр дыхания в головном мозгу и ускоряет вдохи. Ты получил больше кислорода, чем тебе нужно, и поэтому опьянел. Что ты видел перед этими твоими забавными лицами?

– Я видел тебя. И небо. Похоже, будто смотришь в воду. Я посмотрел вниз и вокруг. Подо мной было что-то похожее на бледно-зеленый туман. Сквозь него ничего не видно. Там тепло внизу, очень тепло и приятно, и пахнет цветами и деревьями. Вот и все, что я успел увидеть, пока не опьянел. О, да, скала продолжает опускаться. Может, мы сумеем добраться до ее основания - если не засмеемся до смерти. А сейчас я сяду в этот мираж по плечи. Боже, Лейф, как я замерз!

Я озабоченно посмотрел на него. Губы его посинели, зубы стучали. Переход от тепла к резкому холоду сказывался, это очень опасно.

– Хорошо, - сказал я, вставая. - Я иду первым. Дыши медленно, делай глубокие вдохи как можно реже, выдыхай так же медленно. Скоро привыкнешь. Пошли.

Я повесил на плечо оставшийся рюкзак, пятясь, переполз через камень, ощутил под ногами прочную скалу и опустился в мираж.

Тепло; почти как в парной турецкой бани. Небо над головой как голубой круг, туманный по краям. Рядом со мной показались ноги Джима, его тело уходило от них под немыслимым углом. В сущности я видел Джима, как рыба из-под воды видит рыболова, идущего вброд. Тело его, казалось, раздвинулось, и он присел рядом со мной.

– Боже, как здесь хорошо!

– Не разговаривай, - сказал я. - Сиди и учись медленно дышать. Смотри, как я это делаю.

Мы молча сидели примерно с полчаса. Ни звука не нарушало тишину вокруг. Пахло джунглями, быстро растущей и быстро разлагающейся зеленью; и еще какими-то неуловимыми чуждыми запахами. Я мог видеть только голубой круг неба над головой, а примерно в сотне футов ниже под нами зеленоватый туман, о котором говорил Джим. Похоже на ровную поверхность облака, непроницаемую для взора. Оползень входил в эту поверхность и исчезал из вида. Я не чувствовал неудобства, но оба мы покрылись потом. Я с удовлетворением видел, что Джим дышит глубоко и медленно.

– Что-нибудь беспокоит? - наконец спросил я.

– Не очень. Время от времени приходится нажимать на педаль. Но, похоже, я привыкаю.

– Ну, хорошо, - сказал я. - Скоро двинемся. Не думаю, чтобы стало хуже, когда мы спустимся.

– Ты говоришь, будто давно все это знаешь. Что ты вообще думаешь об этом месте, Лейф?

– Все очень просто. Хотя такое сочетание случайностей встречается раз на миллион. Глубокая и широкая долина, полностью окруженная крутыми утесами. Окружающие горы заполнены снегом и ледниками, и оттуда постоянно идет холодный воздух, даже летом. Вероятно, в самой долине близко под поверхностью следы вулканической активности, кипящие ручьи и тому подобное. Миниатюрное подобие Долины Десяти Тысяч Дымов к западу. Все это производит излишек двуокиси углерода. К тому же обильная растительность, добавляющая двуокись. Мы погружаемся в пережиток каменноугольного периода - примерно десять миллионов лет назад. Теплый тяжелый воздух заполняет яму, соприкасаясь с холодным воздухом, откуда мы только что пришли. Мираж возникает на месте встречи этих двух слоев, приблизительно по той же причине, по какой возникает любой мираж. Один Бог знает, как давно это происходит. Часть Аляски никогда не знала ледникового периода - по какой-то причине лед не покрывал ее вообще. Когда на месте Нью-Йорка был тысячефутовый слой льда, Юконская низменность была настоящим оазисом, полным разнообразной растительной и животной жизнью. Если эта долина существовала и тогда, мы можем встретить самые странные организмы. Если же она возникла сравнительно недавно, увидим разнообразные случаи адаптации. Вот и все. Только еще одно: где-то примерно на этом уровне должен быть выход, иначе теплый воздух заполнил бы долину доверху, как цистерну. Пошли.

– Я начинаю надеяться, что мы найдем свои ружья, - задумчиво сказал Джим.

– Как ты уже указывал, они ничего не дадут нам против Калкру - что, кто, если и где он есть. Но они помогли бы против младших дьяволов. Так что ищи их взглядом - я имею в виду ружья.

Мы начали спускаться к зеленоватому туману. Идти было нетрудно. Не увидев ни рюкзака, ни ружей, мы дошли до тумана. Вошли в него, и он действительно оказался густым туманом. Камни стали мокрыми и скользкими, нужно было нащупывать каждый шаг. Несколько раз нам приходилось трудно. Я не мог сказать, глубоко ли простирается туман, может, на две-три сотни футов, - конденсация, вызываемая необычными атмосферными условиями, производящими мираж.

Туман начал рассеиваться. Он сохранял странный зеленоватый цвет, но мне пришло в голову, что это объясняется отражением снизу. И вдруг тумана не стало. Мы вышли из него в месте, где падавшие камни встретили преграду и нагромоздились барьером втрое выше моего роста. Мы перебрались через этот барьер.

И увидели на долину под миражом.

Она находилась еще в тысяче футов под нами. Ее заполняла светло-зеленая растительность; похоже на поляну в глубине леса. Свет одновременно яркий и туманный, яркий там, где мы стояли, но на расстоянии видимость ухудшалась, все затягивалось туманным занавесом бледного изумруда. К северу и по обе стороны от нас, насколько можно было видеть до этого изумрудного занавеса, росли большие деревья. Их дыхание, напоминающее о джунглях, доносилось до нас, полное незнакомых ароматов. Слева и справа тянулись скалы, ограничивая лес.

– Послушай! - Джим схватил меня за руку.

Вначале очень слабо, потом все отчетливее мы услышали рокот барабанов, множества барабанов, ритм странного стаккато - резкий, насмешливый, издевающийся. Но это не барабаны Калкру! В них нет ничего от топота ног по пустынному миру.

Барабаны смолкли. И как бы в ответ, совсем с другого направления, донеслись звуки труб, угрожающие, воинственные. Если бронзовые ноты могут проклинать, то эти проклинали.

Снова барабаны, по-прежнему насмешливые, непослушные, вызывающие.

– Маленькие барабаны, - прошептал Джим. - Барабаны…

Он прижался к скале, я последовал его примеру.

Каменный барьер шел на восток, постоянно уходя вниз. Мы шли вдоль его основания. Он стоял между нами и долиной как высокая стена, закрывая видимость. Барабаны больше не были слышны. Мы спустились не менее чем на пять тысяч футов, прежде чем барьер кончился. Тут оказался еще один оползень, подобный тому, по которому ускользнули наши ружья.

Мы стояли, рассматривая спуск. Он шел под углом примерно в сорок пять градусов и был не таким ровным, как предыдущий, было даже немало неровностей, где можно остановиться.

Воздух становился все теплее. Не жарко; воздух какой-то живой, полный испарениями леса. Он создавал впечатление грозной, безжалостной жизни, тяжелого испытания. Рюкзак становился все тяжелее. Если нам придется спускаться - а другого выхода я не видел, - я не смогу нести его. Я снял рюкзак.

– Рекомендательное письмо, - сказал я и пустил рюкзак вниз по склону.

– Дыши медленно и глубоко, - рассмеялся Джим.

Глаза у него светились, он был счастлив, как человек, с которого спала огромная тяжесть. Он выглядел так, будто тоже принял вызов неведомого, как я недавно.

Рюкзак слегка подпрыгнул и исчез из вида. Очевидно, спуск не доходит до дна долины или идет под более прямым углом с того места, где исчез рюкзак.

Я осторожно опустился и начал спуск, прижимаясь к скале. Джим следовал за мной. Мы преодолели уже три четверти расстояния, когда я услышал его крик. Потом его падающее тело ударило меня. Я схватил его одной рукой, но одновременно выпустил свою ненадежную опору. Мы покатились по склону и полетели. Я почувствовал сильный удар и потерял сознание.

7. МАЛЫЙ НАРОД

Я пришел в себя и обнаружил, что Джим делает мне искусственное дыхание. Я лежал на чем-то мягком. Осторожно пошевелил ногами, сел. Осмотрелся. Мы лежали на ковре из мха, скорее в ковре, потому что верхушки мха находились в футе над моей головой. Невероятно высокий мох, подумал я, тупо глядя на него. Никогда такого не видел. Может, не он такой большой, просто я уменьшился? Надо мной почти на сто футов поднимался стеной утес. Джим сказал:

– Ну, вот мы и здесь.

– Как мы сюда попали? - ошеломленно спросил я. Он указал на утес.

– Упали оттуда. Ударились о выступ. Точнее ты ударился, потому что я был на тебе. Выступ и перебросил нас на этот моховой матрац. Я по-прежнему был сверху. Поэтому я уже пять минут делаю тебе искусственное дыхание. Прости, Лейф, но если бы получилось наоборот, тебе пришлось бы продолжать путешествие одному. У меня нет твоей выносливости.

Он рассмеялся. Я встал и осмотрелся. Гигантский мох образовывал возвышение между нами и лесом. У подножия скалы громоздились падавшие сверху обломки. Я посмотрел на них и вздрогнул. Если бы мы упали на них, от нас осталась бы мешанина из сломанных костей и обрывков мяса. Я ощупал себя. Все на месте.

– Все к лучшему, индеец, - набожно сказал я.

– Боже, Лейф! И побеспокоился я из-за тебя! - Он неожиданно повернулся. - Посмотри на лес.

Моховое возвышение образовывало большой овал, ограниченный с одной стороны скалой, а с другой деревьями. Деревья напоминали калифорнийские секвойи и были почти такие же высокие. Кроны их возносились вверх на гигантских стволах, как будто вырезанных титанами. Под ними росли грациозные папоротники, высокие, как пальмы, и странные хвойные деревья с тонкими стволами, похожими на бамбук, красно-желтого цвета. Над ними, свисая со стволов и ветвей деревьев, извивались лианы и груды цветов всех расцветок и форм, виднелись соцветия орхидей и чашечки лилий; странные симметричные деревья, на вершинах которых безлистые ветви были покрыты чашеобразными цветами, похожими на канделябры; наборы цветочных колокольчиков свешивались с кустов, раскачивались гирлянды маленьких звездообразных цветков, белых, алых и голубых, как тропическое море. Между ними летали пчелы. Постоянно мелькали большие стрекозы в своих лакированных зеленых и красных кольчугах. Загадочные тени двигались по лесу, как будто над ним летали крылатые стражники.

Это не был лес каменноугольного периода, по крайней мере не таким его реставрировала наука. Очарованный лес. От него тянуло тяжелыми ароматами. И, несмотря на всю свою странность, он не был зловещим или угрожающим. Он был прекрасен.

Джим сказал:

– Лес богов! В таком месте можно встретить все что угодно. Все хорошее…

Ах. Тсантаву, брат мой, если бы это было правдой!

Я ответил:

– Чертовски трудно будет идти по нему.

– Я думал об этом, - ответил он. - Может, лучше идти вдоль утесов. Вероятно, дальше встретим более проходимый участок. Ну, куда - направо или налево?

Мы бросили монету. Она показала направо. Поблизости я заметил рюкзак и пошел к нему. Мох напоминал двойной пружинный матрац. Я думал, как он оказался здесь; вероятно, несколько гигантских деревьев погибли от камнепада, и мох вырос на месте их гниения. Я надел рюкзак, и мы по пояс во мху направились к утесу.

Около мили мы двигались у основания скалы. Кое-где лес рос так близко, что нам приходилось прижиматься к камню. Затем характер растительности изменился. Гигантские деревья отступили. Мы вошли в чащу больших папоротников. Среди буйной растительности не было никаких признаков животной жизни, только пчелы и лакированные стрекозы. Из папоротников мы вышли на чрезвычайно странный маленький луг. Он очень напоминал поляну. По всем сторонам росли папоротники; с одной стороны лес образовывал стену; по другую - вертикальная стена утеса была украшена большими чашеобразными белыми цветами, которые свисали с коротких красноватых отталкивающе змееподобных стеблей; их корни, вероятно, крепились в трещинах скалы.

На лугу не росли ни деревья, ни папоротники. Он был покрыт кружевной травой, усеянной крошечными голубыми цветами. От основания утеса поднимался тонкий столб пара, который высоко уходил в воздух, окутывая голубые цветы.

Кипящий ручей, решили мы. И подошли поближе, чтобы рассмотреть его.

И услышали крик, отчаянный, полный боли.

Как плач убитого горем, измученного болью ребенка, но в то же время не вполне человеческий и не вполне звериный. Он доносился откуда-то из-за завесы пара. Мы остановились, прислушиваясь. Плач послышался снова, он вызывал глубокую жалость и не смолкал. Мы побежали в том направлении. Паровая завеса у основания была очень густой. Мы обогнули ее и выбежали на противоположную сторону.

У подножия утеса располагался длинный узкий пруд, похожий на небольшой перекрытый ручей. Его черная вода пузырилась, и эти пузыри, лопаясь, выпускали пар. Вдоль всего кипящего пруда, поперек черной скалы, тянулся выступ шириной в ярд. Над ним, расположенные на равных интервалах, в утесе видны были углубления, маленькие, как колыбели.

В двух таких нишах, наполовину внутри, наполовину на выступе, лежали два ребенка. Они лежали на спинах, их крошечные руки и ноги были прикреплены к камню бронзовыми скобами. Волосы их распадались по обе стороны головы; оба лежали совершенно обнаженные.

И тут я увидел, что это совсем не дети. Взрослые - маленький мужчина и маленькая женщина. Женщина изогнула голову и смотрела на другого пигмея. Плакала она. Нас она не видела. Глаза ее были устремлены на него. Он лежал неподвижно, закрыв глаза. На его груди, над сердцем, виднелось черное пятно, как будто туда капнула сильная кислота.

На утесе над ними что-то шевельнулось. Там был один из чашеобразных цветов. Неужели это он пошевелился? Он висел на расстоянии фута над грудью маленького мужчины, и на его алых лепестках виднелась капля, которую я принял за нектар.

Именно движение цветка уловил мой глаз. Красноватый стебель задрожал. Изогнулся, как медлительный червь, и на дюйм приблизился по скале. Цветок наклонился, как будто это рот, пытающийся стряхнуть каплю. Цветочный рот прямо над сердцем маленького человека и над черным пятном.

Я ступил на узкий выступ, потянулся, схватил стебель и порвал его. Он извивался у меня в руках, как змея. Корни его цеплялись за мои пальцы, и, как змеиная голова, взметнулся цветок, будто пытался ударить. Цветок толстый и мясистый, как круглый белый рот. Капля нектара упала мне на руку, и я почувствовал, как по руке пробежала жгучая боль. Я швырнул извивавшееся растение в кипящую воду.

Над маленькой женщиной извивалось другое растение. Я и его вырвал. И оно тоже пыталось ударить меня цветочной головкой, но либо у него не было этого смертоносного нектара, либо оно промахнулось. Я бросил его вслед за первым.

Склонился над маленьким мужчиной. Глаза его были открыты, он смотрел на меня. Как и кожа, глаза его были желтые, раскосые. Монголоидные. Казалось, они лишены зрачков и не вполне человеческие; как и вой его женщины. В глазах его была боль и жгучая ненависть. Он посмотрел на мои волосы, и ненависть сменилась удивлением.

Боль в руке стала почти невыносимой. Как же должен был страдать этот маленький человек. Я разорвал скобы, удерживавшие его. Поднял маленького мужчину и передал его Джиму. Он весил не больше ребенка.

Потом оторвал скобы, удерживавшие женщину. В ее глазах не было ни страха, ни ненависти. Они были полны удивлением и благодарностью. Я отнес ее и посадил рядом с мужчиной.

Оглянувшись, я увидел, что вся поверхность утеса охвачена движением; извивались красноватые стебли. Белые цветы раскачивались, поднимая и опуская цветочные чаши.

Отвратительно…

Маленький мужчина лежал неподвижно, переводя взгляд от меня к Джиму и обратно. Женщина заговорила певучими звонкими звуками. Она устремилась по лугу к лесу.

Джим смотрел на золотистого пигмея, как во сне. Я слышал его шепот:

– Юнви Тсундси! Маленький народ! Значит, это правда! Все правда!

Маленькая женщина выбежала из зарослей папоротника. В руках ее была охапка толстых, увитых жилками листьев. Как бы извиняясь, она бросила на меня взгляд. Склонилась над мужчиной. Выжала сок из листьев ему на грудь. По ее пальцам тек молочный сок и капал на почерневшую грудь. Он затягивал поврежденное тело тонкой пленкой. Маленький мужчина вздрогнул, застонал, потом расслабился и лежал неподвижно.

Маленькая женщина взяла мою руку. Там, где ее коснулся нектар, кожа почернела. Женщина выдавила на это место сок. По руке пробежала ни с чем не сравнимая боль. И почти немедленно исчезла.

Я посмотрел на грудь маленького человека. Чернота исчезла. На месте ожога виднелась рана, красная, нормальная. Я взглянул на свою руку. Покраснение, но черноты нет.

Маленькая женщина поклонилась мне. Мужчина встал, посмотрел мне в глаза и обвел взглядом все мое тело. Я видел, как к нему вернулась подозрительность и ненависть. Он заговорил с женщиной. Она ответила, указывая на утес, на мою покрасневшую руку и на ноги и руки их обоих. Маленький мужчина поманил меня; жестом попросил наклониться. Я послушался, и он коснулся моих светлых волос, пробежал по ним пальчиками. Положил руку мне на сердце… потом прижался головой, вслушиваясь в биение.

Ударил меня маленькой рукой по рту. Это был не удар; я знал, что это ласка.

Маленький мужчина улыбнулся мне и певуче сказал что-то. Я не понял и беспомощно покачал головой. Он посмотрел на Джима и пропел другой вопрос. Джим попробовал чероки. На этот раз головой покачал маленький человек. Он что-то сказал женщине. Я ясно расслышал слово "э-ва-ли", произнесенное певучими птичьими звуками. Она кивнула.

Поманив нас за собой, они побежали по лугу к дальней заросли папоротников. Какие они маленькие, едва мне до бедер. И прекрасно сложенные. Длинные волосы каштанового цвета, красивые и шелковистые. Они летели за ними, как паутина.

Бежали они, как маленькие олени. Нам трудно было держаться наравне с ними. Вбежав в заросли папоротника, они пошли медленнее. Все дальше и дальше шли мы под гигантскими папоротниками. Я не видел никакой тропы, но золотые пигмеи знали дорогу.

Мы вышли из зарослей. Перед нами расстилался широкий газон, покрытый цветами; он тянулся до берегов большой реки, очень необычной реки, молочно-белого цвета; над ее гладкой поверхностью проплывали клочья сверкающего тумана. Сквозь них я уловил очертания ровной зеленой равнины на другом берегу реки и крутой зеленый откос.

Маленький человек остановился. Он прижался ухом к земле. Отскочил в заросли, жестом позвав нас за собой. Через несколько минут мы подошли к полуразрушенной сторожевой башне. Вход в нее был открыт. Пигмеи скользнули внутрь, поманив нас.

Внутри башни витая лестница вела наверх. Маленькие мужчина и женщина протанцевали по ней, мы шли за ними. На верху башни оказалось небольшое помещение, сквозь щели в его каменных стенах струился зеленый свет. Я через одну из щелей посмотрел на зеленую лужайку и белую реку. Услышал отдаленный топот лошадей и негромкое женское пение; звуки все приближались.

На лужайку выехала женщина; она сидела на большой черной кобыле. На ней, как капюшон, была одета голова белого волка. Волчья шкура покрывала ее плечи и спину. Двумя толстыми огненными струями на шкуру падали ее рыжие волосы. Высокие круглые груди обнажены, и под ними, как пояс, скреплены волчьи лапы. Глаза синие, как васильки, и расставлены широко под широким низким лбом. Кожа молочно-белая с розоватым оттенком. Рот полногубый, алый, одновременно нежный и жестокий.

Сильная женщина, почти моего роста. Похожа на валькирию, и, подобно этим вестницам Одина, она несла перед собой на седле, придерживая рукой, тело. Но не душа убитого воина, вырванная из битвы и переносимая в Валгаллу. Девушка. Девушка с крепко связанными руками, с головой, безнадежно опущенной на грудь. Ее лица я не видел, оно было скрыто под вуалью волос. Волосы красновато-коричневые, а кожа такая же прекрасная, как у всадницы.

Над головой женщины-волчицы летел белоснежный сокол, опускаясь и поднимаясь, но все время держась над нею.

За ней двигалось с десяток других женщин, молодых и мускулистых, с медно-красными, ржаво-красными и бронзово-красными волосами, висевшими свободно или собранными на голове. У всех груди обнажены, все в коротких юбках и в полусапожках. В руках у них длинные копья и маленькие щиты. И все похожи на валькирий, этих щитоносиц асов. Проезжая, они негромко напевали странную мелодию.

Женщина-волчица и ее пленница свернули на газон и исчезли из виду. Поющие женщины последовали за ними.

Сверкнули крылья опускающегося и поднимающегося сокола. И они тоже исчезли.

8. ЭВАЛИ

Золотые пигмеи пересвистывались, в глазах их горела жгучая ненависть.

Маленький мужчина коснулся моей руки, заговорил быстрыми певучими звуками, указывая на противоположный берег реки. Очевидно, он говорил, что мы должны пересечь ее. Он замолк, прислушиваясь. Маленькая женщина сбежала по поломанным ступеням. Мужчина гневно защебетал, подбежал к Джиму, начал бить его кулаком по ногам, как бы заставляя встать. Потом побежал вслед за женщиной.

– Вставай, индеец! - нетерпеливо сказал я. - Они нас торопят.

Он покачал головой, как человек, отгоняющий остатки сна.

Мы быстро спустились по полуразрушенной лестнице. Маленький мужчина ждал нас; по крайней мере он не убежал, потому что если и ждал, то делал это весьма странно. Он танцевал в маленьком круге, причудливо размахивая руками и напевая необычную мелодию из четырех нот, снова и снова повторяя эти ноты в различной последовательности. Женщины не было видно.

Завыл волк. Дальше в лесу ему ответило несколько других волков - будто охотящаяся стая, чей предводитель учуял запах добычи.

Из папоротниковой заросли выбежала маленькая женщина; мужчина прекратил свой танец. Руки ее были полны небольших пурпурных ягод, напоминавших волчьи. Мужчина показал в сторону реки, и они пошли туда, прячась в папоротниках. Мы - следом. Выйдя из зарослей, мы пересекли зеленый газон и остановились на берегу реки.

Снова прозвучал вой волка, ему ответили другие, на этот раз гораздо ближе.

Маленький мужчина подскочил ко мне, яростно щебеча; он обвил ногами мою талию и пытался сорвать с меня рубашку. Женщина что-то распевала Джиму, размахивая руками с пурпурными ягодами.

– Они хотят, чтобы мы разделись, - сказал Джим. - И побыстрее.

Мы торопливо разделись. На берегу была яма, в которую я сунул наш рюкзак. Мы быстро скатали одежду и обувь, перевязали ремнями и надели сверток на плечи.

Маленькая женщина отдала мужчине пригоршню ягод. Она жестом предложила Джиму наклониться, а когда он послушался, натерла его голову, плечи, грудь, бедра, ноги раздавленными ягодами. Маленький мужчина то же самое делал со мной. У ягод был странный резкий запах, от которого слезились глаза.

Я выпрямился и посмотрел на белую реку.

Молочную поверхность разорвала голова змеи, еще одна и еще. Головы большие, как у анаконды, и покрыты изумрудно-зеленой чешуей. На головах ярко-зеленый гребень, продолжающийся вдоль стены; он виден в белой воде на извивающихся телах. Мне явно не нравилась мысль о том, что придется окунуться в эту воду, но теперь я понял, с какой целью нас намазали соком ягод. Очевидно, золотые пигмеи не хотели причинить нам вреда. И к тому же они, несомненно, знают, что делают.

Маленький человек нырнул, пригласив меня следовать за ним. Я повиновался и услышал всплески от прыжков маленькой женщины и Джима. Мужчина оглянулся на меня, кивнул и поплыл через реку, как угорь, и я с трудом догнал его.

Змеи с гребнями не трогали нас. Один раз я почувствовал прикосновение к пояснице; один раз, стряхнув воду с глаз, обнаружил, что рядом плывет змея; казалось, она соревнуется со мной в скорости.

Вода теплая, как парное молоко, в ней удивительно легко плыть. Река в этом месте достигала в ширину примерно тысячи футов. На середине ее я услышал резкий крик и почувствовал над головой удары крыльев. Я перевернулся, отбиваясь руками.

Надо мной парил белый сокол женщины-волчицы, он опускался, взлетал, угрожая своими когтями.

С берега донесся крик, звонкий, повелительный, на архаичном уйгурском:

– Вернись! Вернись, Желтоволосый!

Я повернулся, чтобы посмотреть назад. Сокол прекратил нападать. На берегу на своей большой черной кобыле сидела женщина-волчица, держа в руках плененную девушку. Глаза волчицы сверкали, как сапфировые звезды, свободную руку она подняла в призывном жесте.

А вокруг нее, опустив головы, глядя на меня зелеными глазами, стояли белоснежные волки.

– Вернись! - снова воскликнула она.

Она была прекрасна, эта женщина-волчица. И трудно было не повиноваться ей. Но нет, она не женщина-волчица. Кто же она? Я вспомнил уйгурское слово, древнее слово, я и не подозревал, что знаю его. Салюрда - ведьма. И вместе с этим словом пришло гневное неприятие ее призыва. Кто она такая, Салюрда, чтобы командовать мной? Мной, Двайану, который в прежнее время приказал бы высечь ее скорпионами за такую наглость!

Я высоко приподнялся с белой воде.

– Возвращайся в свое логово, Салюрда! - закричал я. - Двайану не повинуется тебе! Когда я призову тебя, повинуйся!

Она смотрела на меня в немом изумлении. Сокол с криком описал круг над моей головой и улетел. Я слышал рычание белых волков, слышал топот копыт черной кобылы. Добравшись до берега, я вышел на него. Потом повернулся. Женщина-волчица, сокол, белые волки - все исчезло. На оставленном мной в воде следе играли, ныряли, плавали зеленоголовые змеи.

Золотые пигмеи выбрались на берег.

Джим спросил:

– Что ты ей сказал?

– Ведьма приходит на мой зов, а не я на ее, - ответил я и удивился, что же заставило меня сказать так.

– Все-таки ты Двайану, а, Лейф? Что же на этот раз спустило курок?

– Не знаю. - Необъяснимое негодование против женщины чувствовалось еще очень сильно, и, поскольку я не понимал его причины, оно меня раздражало. - Она приказала мне вернуться, и что-то взорвалось у меня в голове. И тут… тут мне показалось, что я ее знаю, что ее приказ мне - наглость. Я так и сказал ей. Она больше меня удивилась моим словам. Как будто это говорил кто-то другой. Как тогда… - я заколебался, потом продолжил, - когда я начал проклятый ритуал и не мог остановиться.

Он кивнул и начал одеваться. Я последовал его примеру. Одежда насквозь промокла. Пигмеи с явным недоумением следили, как мы извиваемся, пытаясь натянуть ее на себя. Я заметил, что красное пятно вокруг раны на груди маленького мужчины побледнело, и хотя сама рана оставалась свежей, она уже была не так глубока и начала заживать. Я посмотрел на свою руку: краснота почти исчезла и только легкая припухлость показывала место, которого коснулся нектар.

Когда мы надели башмаки, золотые пигмеи пошли в сторону от реки, направляясь к линии невысоких холмов примерно в миле от нас. Туманный зеленый свет наполовину скрыл их, как он скрывал вид на север, когда мы впервые взглянули на долину. На половине пути местность была ровной, покрытой травой с голубыми цветами. Потом начались папоротники, которые становились все выше. Мы увидели тропу, не шире оленьей; она вела в густые заросли. Мы пошли по ней.

С раннего утра мы ничего не ели, и я сожалением вспомнил оставленный рюкзак. Однако я привык есть вволю, когда это возможно, и обходиться совсем без еды в случае необходимости. Поэтому я затянул пояс и оглянулся на Джима, шедшего за мной.

– Есть хочешь? - спросил я.

– Нет. Слишком занят мыслями.

– Индеец, кто вернул рыжеголовую красотку?

– Волки. Ты разве не слышал, как они выли ей вслед? Они нашли наш след и позвали ее.

– Я так и думал, но ведь это невероятно. Дьявол, она ведьма!

– Не из-за этого. Вспомни Маугли и серых товарищей. Волков легко выучить. Но она тем не менее ведьма. Не сдерживай Двайану, когда имеешь с ней дело, Лейф.

Снова послышался бой маленьких барабанов. Вначале несколько, потом все больше и больше, и вот уже звучат десятки. На этот раз они звучали весело, в танцевальном ритме, который снимал любую усталость. Казалось, они близко. Но вокруг нас смыкались папоротники, и ничего не было видно. Узкая тропа извивалась между стволами, как гибкий ручей.

Пигмеи пошли быстрее. Неожиданно заросли кончились, и пара остановилась. Перед нами местность резко повышалась на триста-четыреста футов. Склон, за исключением вьющейся тропы, весь зарос с основания до вершины густыми зелеными кустами, усаженными зловещими трехдюймовыми шипами - живая chevaux-de-frise, которую не смогло бы преодолеть ни одно живое существо. В конце тропы виднелась приземистая каменная башня, на ней блестели острия копий.

В башне раздался звонкий барабанный бой - несомненный сигнал тревоги. Мгновенно маленькие барабаны смолкли. Тот же резкий сигнал послышался дальше и повторялся, все время удаляясь. Теперь я увидел, что склон по существу представлял собой крепостную стену, окруженную изгородью из могучих папоротников; эта стена уходила к далеким крутым черным утесам. И стена повсюду была покрыта колючими зарослями.

Маленький мужчина что-то прощебетал женщине и пошел по тропе к башне. Его встретила толпа пигмеев. Женщина осталась с нами, она кивала, улыбалась и ободряюще поглаживала нас по коленям.

Из башни послышался звук барабана, вернее трех барабанов. Так я решил, потому что слышались три разные ноты, мягкие, ласковые, но разносящиеся далеко. Они разносили слово, имя, эти барабаны, так отчетливо, будто у них были губы, имя, которое я разобрал в щебетании пигмеев…

Э-ва-ли… Э-ва-ли… Э-ва-ли… Снова, и снова, и снова. Барабаны в других башнях молчали.

Маленький мужчина поманил нас. Мы пошли вперед, с трудом уворачиваясь от шипов. И подошли к концу тропы у невысокой башни. Здесь нам преградили дорогу два десятка пигмеев. Ни один не был выше того, кого я спас от белых цветов. У всех та же золотистая кожа, те же полузвериные желтые глаза; как и у него, длинные шелковистые волосы, падающие почти до ног. На всех набедренные повязки из материала, напоминавшего хлопок; вокруг талии широкие серебряные пояса, на которых вышиты причудливые изображения. Их копья, несмотря на свою видимую хрупкость, представляли собой грозное оружие, с длинным древком черного дерева, с острием из красного металла. На спинах у них висели черные луки и колчаны, полные длинных острых стрел; на металлических поясах кривые ножи из красного металла, похожие на сабли гномов.

Они смотрели на нас, как малые дети. Мы чувствовали себя, как, должно быть, чувствовал Гулливер среди лилипутов. Но что-то в них было такое, что не позволяло шутить с их оружием. С любопытством и интересом, но без следа враждебности они разглядывали Джима. На меня они глядели сурово и яростно. Только когда их взгляд падал на мои светлые волосы, я видел, как сомнение и удивление сменяют подозрительность - но они ни разу не опустили нацеленная на меня копья.

Э-ва-ли… Э-ва-ли… Э-ва-ли… пели барабаны.

Издалека донесся ответный рокот, и барабаны смолкли.

Из-за башни послышался прекрасный низкий голос, произносящий птичьи звуки речи малого народа…

И я увидел Эвали.

Приходилось ли вам видеть иву, раскачивающуюся весной на берегу чистого деревенского пруда, или стройную березу, танцующую на ветру в тайной рощице, или летучие зеленые тени на лесной поляне глубоко в лесу, когда лесные дриады собираются показать себя? Я подумал об этом, когда она вышла нам навстречу.

Смуглая девушка, высокая девушка. Карие глаза под длинными черными ресницами, чистые, как горный ручей осенью; волосы черные; отражая свет, они кажутся синеватыми. Лицо небольшое, его черты не правильные и не классические: брови почти соединяются двумя ровными линиями над маленьким прямым носом; рот большой, но прекрасно очерченный и чувственный. Над широким низким лбом волосы убраны в прическу, напоминающую корону. Кожа чистого янтарного цвета. Как чистый полированный янтарь, сверкала она под свободной одеждой, облекавшей ее, длиной по колено, серебристой, полупрозрачной, как бы сотканной из паутины. Набедренная повязка, такая же, как у малого народа. Но, в отличие от пигмеев, на ногах сандалии.

Но ее грация перехватывала ваше дыхание, когда вы смотрели на нее, длинная гибкая линия от ног до плеч, тонкая и подвижная, как вода изгибается над подводным камнем, подвижная грация меняющейся с каждым движением линии тела.

В ней горела жизнь, как в девственном лесу, когда поцелуи весны сменяются более горячими поцелуями лета. Теперь я понял, почему древние греки верили в дриад, наяд, нереид - в женские души деревьев, ручьев, водопадов, фонтанов и волн.

Не могу сказать, сколько ей лет - ее языческая красота не знает возраста.

Она рассматривала меня, мою одежду и обувь, в явном замешательстве; взглянула на Джима, кивнула, как будто убедившись, что здесь не о чем тревожиться; снова принялась рассматривать меня. Маленькие солдаты окружили ее, держа наготове копья.

Маленькие мужчина и женщина вышли вперед. Они говорили одновременно, указывая на его грудь, на мою руку и мои светлые волосы. Девушка рассмеялась, привлекла к себе женщину и закрыла ей рот рукой. Маленький мужчина продолжал щебетать и распевать.

Джим с изумленным вниманием вслушивался, когда начинала говорить девушка. Он схватил меня за руку.

– Они говорят на чероки! Или на похожем языке… Слушай… только что было слово… вроде "юнвинигиски"… оно означает "пожиратели людей, людоеды". Буквально "те, что едят людей"… если это так… и посмотри… он показывает, как цветы свисали с утеса…

Снова заговорила девушка. Я внимательно слушал. Скорость произношения и певучие звуки затрудняли понимание, но я уловил нечто знакомое… а вот комбинация, которую я, несомненно, знаю.

– Похоже на монгольский язык, Джим. Я уловил слово, означающее "змеиная вода" на дюжине различных диалектов.

– Я знаю… она назвала змею "аханада", а на чероки "инаду" - но это индейский язык, а не монгольский.

– Может быть и то, и другое. Индейские диалекты относятся к монгольской семье. Вероятно, у них общий праязык. Если бы только она говорила медленнее и не щебетала.

– Возможно. Чероки называют себя "древнейшим народом", а свой язык - "первой речью"… погоди…

Он вышел вперед, подняв руку, и произнес слово, которое на чероки означает "друг" или "человек, пришедший с добрыми намерениями". Повторил его несколько раз. В глазах девушки появились удивление и понимание. Она повторила это слово, потом, повернувшись к пигмеям, передала его им… я ясно расслышал его среди трелей и щебетания. Пигмеи подошли ближе, глядя на Джима.

Он медленно сказал: "Мы пришли снаружи. Мы ничего не знаем об этом месте. Мы никого здесь не знаем".

Несколько раз повторил он это, пока она не поняла. Серьезно посмотрела на него, на меня - с сомнением, но как человек, готовый поверить. Запинаясь, ответила.

– Но Шри… - она указала на маленького мужчину - сказал, что в воде он говорил злым языком.

– Он говорит на многих языках, - ответил Джим. Потом ко мне: Разговаривай с ней. Не стой, как восхищенный манекен. Девушка умеет думать, а мы в сложном положении. Твоя внешность не нравится карликам, Лейф, несмотря на то, что ты сделал.

– Разве удивительно, что я говорю не только на твоем языке, Эвали? - спросил я. И повторил несколько раз на двух из самых древних известных мне монгольских диалектах. Она задумчиво разглядывала меня.

– Нет, - наконец ответила она, - нет. Потому что я тоже немного знаю этот язык, но это не делает меня злой.

Неожиданно она улыбнулась и пропела какой-то приказ стражникам. Они опустили копья, рассматривая меня с тем же дружелюбным интересом, с каким раньше смотрели на Джима. В башне радостно зазвучали барабаны. Как по сигналу, другие барабаны, замолчавшие с сигналом тревоги, возобновили свой радостный рокот.

Девушка поманила нас. Мы пошли за ней в окружении маленьких солдат между решеткой из колючего кустарника и башней.

Мы миновали порог земли малого народа и Эвали.

КНИГА ЭВАЛИ

9. ОБИТАТЕЛИ МИРАЖА

Зеленый свет, заполнявший Землю Теней, потускнел. Как зеленый лес в сумерках. Солнце опустилось за вершины гор, окружавших иллюзорную поверхность, которая служила небом Земли Теней. Но свет гас медленно, как будто не вполне зависел от солнца, как будто это место имело собственный источник освещения.

Мы сидели возле шатра Эвали. Он размещался на вершине круглого холма недалеко от ее пещеры в утесе. Вдоль всей поверхности утеса виднелись пещерки малого народа, крошечные отверстия, которые могли пропустить только их; там находились их дома, их лаборатории, мастерские, склады и амбары, их неприступные крепости.

Прошло несколько часов с тех пор, как мы прошли между кустами и сторожевой башней. Золотые пигмеи толпились со всех сторон, любопытные, как дети, щебеча и пища, расспрашивая Эвали, передавая ее ответы тем, кто стоял далеко. Даже теперь вокруг основания холма стояло живое кольцо, десятки маленьких мужчин и женщин смотрели на нас желтыми глазами, смеясь и напевая. На руках женщины держали детей, похожих на крошечных кукол, куклы большего размера жались к их коленям.

Как и дети, они быстро утоляли свое любопытство и возвращались к своим занятиям и играм. Их место занимали другие, чье любопытство не было еще утолено.

Я смотрел, как они танцуют на гладкой траве. Они танцевали в ритме своих барабанов. На равнине виднелись другие холмы, большие и меньшие, чем тот, на котором находились мы, все круглые и симметричные. И вокруг всех под барабанный бой танцевали золотые пигмеи.

Они принесли нам маленькие хлебные лепешки и непривычно сладкие, но вкусные молоко и сыр, а также незнакомые отличные фрукты и дыни. Я устыдился количества опустошенных мною тарелок. Маленькие люди смотрели на меня и смеялись, а потом просили женщин принести еще. Джим со смехом сказал:

– Ты ешь пищу юнви тсундси. Волшебная пища, Лейф! Ты больше никогда не сможешь есть пищу смертных.

Я взглянул на Эвали, на ее винно-янтарную красоту. Да, можно поверить, что она выросла не просто на пище смертных.

В сотый раз я принялся разглядывать равнину. Склон, на котором располагались сторожевые башни, образовывал гигантский полукруг. Он заканчивался у черных утесов. Я решил, что он охватывает не менее двадцати квадратных миль. За колючими зарослями виднелись гигантские папоротники; за ними, по другую сторону реки, я мог рассмотреть большие деревья. Есть ли лес на этой стороне, я не мог сказать. И есть ли здесь другие живые существа. Очевидно, от чего-то надо защищаться, иначе к чему все эти укрепления, вся эта защита?

Как бы то ни было, защищенная страна малого народа представляла собой маленький земной рай, с его амбарами пшеницы, с его садами, виноградниками и зелеными полями.

Я вспомнил, что рассказала нам Эвали о себе, тщательно и медленно переводя певучие звуки речи малого народа в доступные для нас слова. Она говорила на древнем языке - его корни уходили далеко в прошлое, дальше, чем в любом известном мне языке, за исключением, может быть, только уйгурского. С каждой минутой я овладевал им все больше и больше и уже мог говорить, правда, не так легко, как Джим. Он даже испустил несколько трелей, к великой радости пигмеев. И они понимали его. Каждый из нас лучше понимал язык Эвали, чем она наш.

Откуда пришел малый народ в Землю Теней? Как они узнали древний язык? Я задавал себе эти вопросы и отвечал на них: а как шумеры, чей великий город библия называет Уром халдеев, могли говорить на монгольском языке? Шумеры тоже были карликовым народом, они владели странным колдовством, изучали звезды. И никто не знает, откуда они пришли в Месопотамию, уже обладая расцветшей наукой. Азия - Древняя Мать, и никто не знает, скольким народам дала она жизнь и следила, как они обращаются в пыль.

Мне казалось, я понимаю, как древний язык преобразовался в птичьи трели малого народа. Очевидно, чем меньше гортань, тем выше производимые ею звуки. Разве только по капризу природы можно встретить ребенка с басом. Самые рослые пигмеи не выше шестилетнего ребенка. Поэтому они не могут произносить гуттуральные и более низкие звуки; им приходится заменять их другими. Естественно, если вы не можете взять ноту в низкой октаве, вы переводите ее в более высокую. Так они и поступали, и со временем выработался язык из птичьих трелей и щебета, но грамматическая структура осталась прежней.

Эвали рассказала нам, что помнит большой каменный дом. Ей кажется, что она помнит большую воду. Помнит землю, поросшую деревьями; эта земля становилась "холодной и белой". Там были мужчина и женщина… потом остался только мужчина… потом все затянулось как туманом. По-настоящему она помнит только малый народ… она забыла, что есть что-то еще… пока не появились мы. Она помнит время, когда сама была не больше пигмеев… и как она испугалась, когда стала перерастать их. Маленькие люди - рррллия - так наиболее близко звучит это слово на их языке - любили ее; они поступали так, как она им говорила. Они кормили, одевали и учили ее, особенно мать Шри, чью жизнь я спас от цветов смерти. Чему учили? Она странно посмотрела на нас и повторила только: "Учили меня". Иногда она танцевала с ними, а иногда - для них; и снова уклончивый, странный взгляд. Вот и все. Давно ли она была такой маленькой, как пигмеи? Она не знает - очень, очень давно. Кто назвал ее Эвали? Она не знает.

Я украдкой рассматривал ее. Ничто в ее внешности не выдавало ее расовой принадлежности. Я сам найденыш и понимал, что и она тоже, и что те мужчина и женщина, которых она смутно помнит, ее отец и мать. Но откуда они, из какой страны? Ни ее глаза, ни губы, ни волосы, ни очертания тела, ни покрой одежды не могли дать ответ.

Она больше подмененный ребенок, чем я. Подмененное дитя миража! Вскормленное на пище гоблинов!

Интересно, если я уведу ее из земли теней, превратится ли она в обычную женщину?…

Я почувствовал, как ледяное кольцо сжало мою грудь.

Уведу ее! Сначала придется встретиться с Калкру - и с ведьмой!

Зеленые сумерки сгустились; среди деревьев замелькали огоньки больших светляков; легкий ветерок прокрался среди папоротников, полный ароматов далекого леса. Эвали вздохнула.

– Ты не оставишь меня, Тсантаву?

Если он и слышал ее, то не ответил. Она повернулась ко мне.

– А ты… Лейф?

– Нет! - Ответил я и, казалось, услышал гром барабанов Калкру, заглушивший барабанные трели малого народа далеким насмешливым хохотом.

Зеленые сумерки перешли в тьму, светящуюся темноту, как будто за затянутым облаками небом светит полная луна. Барабаны золотых пигмеев стихли. Малый народ перебрался в свои пещеры. С далеких башен доносились негромкие звуки барабанов стражи, они перешептывались над затянутыми колючим кустарником склонами. Огоньки светляков теперь напоминали фонари гоблинов. Большие бабочки, как самолеты эльфов, плыли на блестящих крыльях.

– Эвали, - заговорил Джим, - юнви тсундcи… малый народ - давно ли он живет здесь?

– Он всегда здесь жил, Тсантаву… так они утверждают.

– А те, другие, рыжеволосые женщины?

Мы спрашивали об этих женщинах и раньше, но она не отвечала, спокойно игнорировала наши вопросы; теперь же она без колебаний ответила.

– Они из народа айжиров; в волчьей шкуре была Люр, колдунья. Она правит айжирами вместе с верховным жрецом Йодином и Тибуром - Тибуром-Смехом, Тибуром-Кузнецом. Он не так высок, как ты, Лейф, но шире в плечах и в груди, и он силен - очень силен! Я расскажу вам об айжирах. Раньше как будто рука зажимала мне рот - или сердце? Но теперь рука исчезла.

Малый народ рассказывает, что давным-давно айжиры появились верхом на лошадях. Тогда рррллия владели землей по обе стороны реки. Айжиров было много. Гораздо больше, чем теперь, много мужчин и женщин, а сейчас в основном женщины, а мужчин мало. Они бежали издалека, так рассказывали отцам рррллия их отцы. Их вело… у меня нет слова. Оно имеет имя, но я не стану его произносить… нет, даже про себя не стану! Но у него есть форма… Я видела его изображение на знаменах, которые вывешивают в Караке… и на груди Люр и Тибура, когда они…

Она задрожала и смолкла. Среброкрылый мотылек опустился ей на ладонь, поднимая и опуская сверкающие крылья; она мягко поднесла его к губам и осторожно сдула.

– Все это рррллия - вы их зовете малым народом - тогда не знали. Айжиры отдохнули. Начали строить Карак, вырубать в скале храм того… кто привел их сюда. Вначале они строили быстро, будто боялись преследования; но никто их не преследовал, и строительство пошло медленнее. Они хотели превратить малый народ в своих слуг, рабов. Но рррллия не захотели этого. Началась война. Малый народ осадил Карак; когда айжиры выходили, их убивали; потому что рррллия знали все вокруг - жизнь растений, они знали, как сделать так, чтобы их копья и стрелы убивали при одном прикосновении. И так погибло множество айжиров.

Наконец был заключен мир, и не потому что малый народ был побежден, он не был побежден. По другим причинам. Айжиры хитры; они устраивали ловушки и поймали много рррллия. И вот что они сделали - отвели их в храм и принесли в жертву… тому, кто привел их сюда. Они отводили их в храм по семь человек, и один из семерки видел жертвоприношение, потом его отпускали, и он рассказывал рррллия, что видел.

Вначале они не верили, настолько ужасен был рассказ о жертвоприношении, но потом пришел второй, и третий, и четвертый все с тем же рассказом. Страх и отвращение охватили малый народ. И был заключен договор. Рррллия живут по эту сторону реки, айжиры - по другую. В ответ айжиры поклялись тем, кто привел их, что больше никогда ни один рррллия не будет принесен в жертву… ему. Если рррллия захватят по ту сторону реки, он будет убит, но не принесен в жертву. И если кто-то из айжиров покинет Карак, будет искать убежища у малого народа, он тоже будет убит. И рррллия согласились на все это, потому что испытывали ужас. Разобрали Нансур, чтобы никто не мог пересечь… Нансур - это мост через белую реку Нанбу. Все лодки и на стороне рррллия, и на стороне айжиров были уничтожены и больше не должны были строиться. В качестве еще одной меры предосторожности рррллия взяли далануза и пустили и в Нанбу, так что никто не сможет перебраться по воде. Так и было - долго, долго, долго.

– Далануза, Эвали, это змеи?

– Тланузи… пиявки, - ответил Джим.

– Змеи безвредны. А вот если бы ты увидел одну из далануза, я думаю, Лейф, ты не стал бы задерживаться, чтобы поговорить с Люр, - насмешливо сказала Эвали.

Я отложил эту загадку, чтобы подумать над ней потом.

– А эти двое, которых мы нашли под цветами смерти. Они нарушили договор?

– Нет. Они знали, что их ждет, если они будут пойманы, и были готовы платить. На дальнем берегу белой Нанбу растут некоторые травы… и другие растения; они нужны малому народу, а по эту сторону их не найдешь. Поэтому они переплывают Нанбу, чтобы найти их… далануза их друзья… и не часто их там ловят. Но в этот день Люр охотилась за беженкой, которая стремилась уйти в Сирк, она пересекла их след, догнала их и уложила под цветами смерти.

– Но что сделала эта девушка? Разве она не одна из них?

– Ее избрали для жертвоприношения. Разве ты не видел… она была талули… ждала ребенка… готова была…

Голос ее смолк. Меня коснулся холод.

– Конечно, ты ничего этого не знаешь, - сказала она. - И я больше не буду об этом говорить… пока. Если бы Шри и Шра нашли девушку до того, как их самих обнаружили, они бы провели ее через далануза - как провели вас; и тут бы она жила, пока не смогла бы уйти… уйти от себя. Она ушла бы во сне, в мире… без боли… и, проснувшись, была бы далеко отсюда… и ничего бы не помнила… была бы свободна. Потому что малый народ любит жизнь и отсылает тех… кого можно отослать.

Она сидела спокойно, глаза ее были безмятежны.

– И многих… отсылают?

– Нет. Мало кто может миновать далануза, хотя многие пытаются.

– И мужчины, и женщины, Эвали?

– Разве мужчины могут приносить детей?

– Что ты этим хочешь сказать? - грубо спросил я. Что-то в ее словах задело меня.

– Не сейчас, - ответила она. - К тому же мужчин мало в Караке, я говорила тебе. Среди новорожденных один из двадцати мальчик. Не спрашивай, почему: я сама не знаю.

Она встала и сонно посмотрела на нас.

– На сегодня хватит. Вы будете спать в моей палатке. Утром вам поставят палатку, а малый народ вырубит для вас пещеру рядом с моей. И увидите Карак, стоя на сломанном мосту Нансур, увидите Тибура-Смех, потому что он всегда приходит на Нансур, когда я там… Вы все увидите… завтра… или послезавтра… или еще позже. Какая разница? У нас ведь много завтра впереди. Разве не так?

И опять ответил Джим.

– Так, Эвали.

Она сонно улыбнулась. Повернулась и поплыла к темной тени, к утесу, к входу в свою пещеру. Растаяла в тени, исчезла.

10. ЕСЛИ БЫ ЧЕЛОВЕК МОГ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ВЕСЬ СВОЙ РАЗУМ

Барабаны часовых карликов негромко разговаривали друг с другом на всем протяжении колючей изгороди. Неожиданно мне отчаянно захотелось в Гоби. Не знаю почему, но ее пустынное обожженное ветром и песком тело было мне желаннее женского. Меня охватила ностальгия. Я попытался стряхнуть ее. И наконец в отчаянии заговорил:

– Ты очень странно вел себя, индеец.

– Тси тсалаги - я говорил тебе - я чероки.

– Тсантаву, это я, Дегатага, говорю с тобой сейчас.

Я перешел на чероки; он ответил: "Что желает знать мой брат?"

– Что сказали тебе предки, когда мы спали под елями? Что ты узнал по данным им трем знакам? Я сам не слышал их голоса, брат, но по кровному обряду они мои предки, как и твои; я имею право знать их слова.

Он ответил: "Разве не лучше предоставить будущему развертываться самому, не обращая внимания на тихие голоса мертвых? Кто может утверждать, что призраки говорят правду?

– Тсантаву направил стрелу в одном направлении, а глаза его устремлены в другом. Однажды он назвал меня псом, бредущим за хозяином. Он по-прежнему так думает, поэтому…

– Нет, нет, Лейф, - прервал он меня, оставив язык своего племени. - Я только хотел сказать, что не знаю, правда ли это. Я знаю, как определил бы это Барр, - естественные предчувствия, выраженные подсознательно в терминах расовых суеверий. Голоса - будем так назвать их - сказали, что на севера меня ждет большая опасность. Дух, живущий на севере, уничтожит моих предков навсегда, если я попаду ему в руки. И они, и я будем, "как будто нас никогда не было". Существует какая-то глубокая разница между обычной смертью и этой странной смертью, но я этого не понял. По трем знакам я узнаю, что они говорят правду: по Атагахи, по Усунхию и по юнви тсундcи. Когда я встречу первых два знака, я смогу повернуть назад. Но когда встречу третий, будет уже поздно. Они просили меня не допустить - это особенно интересно, Лейф, - чтобы они были растворены.

– Растворены! - воскликнул я. - Но именно это слово употребил я. И это было много часов спустя!

– Да, поэтому у меня мурашки побежали по коже, когда я услышал тебя. Ты не можешь винить меня в том, что я был несколько рассеян, когда мы встретили каменную равнину, похожую на Атагахи, и потом, когда увидели Землю Теней, которая и есть Усунхию, Земля Тьмы. Поэтому я и сказал, когда мы встретили третий знак - юнви тсундcи, - что теперь предпочитаю твое толкование интерпретации Барра. Мы встретили юнви тсундcи. И если ты считаешь, что этого недостаточно, чтобы вести себя странно, - какую же причину ты счел бы достаточной?

Джим в золотых цепях… Щупальце Темной Силы ползет, ползет к нему… мои губы пересохли и окоченели…

– Почему ты мне не сказал все это? Я никогда не позволил бы тебе идти дальше!

– Я это знал. Но ведь сам ты не повернул бы назад, старина?

Я не ответил; он рассмеялся.

– Да и как я мог быть уверен, пока не увидел знаки?

– Но ведь они не утверждали, что ты будешь… растворен, - ухватился я за соломинку. - Они только говорили, что есть опасность.

– Да, и это все.

Что же мне делать? Джим, я скорее убью тебя собственными руками, чем увижу, что с тобой происходит то, что я видел в Гоби.

– Если сможешь, - ответил он, и я увидел, что он тут же пожалел о своих словах.

– Если смогу? А что они сказали обо мне, эти проклятые предки?

– Ничего, - жизнерадостно ответил он. - Я и не говорил, что они что-то сказали о тебе. Я просто решил, что если я окажусь в опасности, то ты тоже. Вот и все.

– Джим, это не все. Что ты скрываешь от меня?

Он встал и остановился надо мной.

– Ну, ладно. Они сказали, что если даже Дух не возьмет меня, я все равно не выберусь отсюда. Теперь ты все знаешь.

– Что ж, - сказал я, чувствуя, как с моей души спадает тяжесть. - Не так плохо. А что касается того, чтобы выбраться, пусть будет, что будет. Одно ясно: если останешься ты, то и я тоже.

Он с отсутствующим видом кивнул. А я перешел к другому интересовавшему меня вопросу.

– Юнви тсундcи, Джим, кто они? Я не помню, чтобы ты мне о них рассказывал. Что это за легенда?

– А, малый народ, - он со смешком присел рядом со мной, оторвавшись от своих мыслей. - Они жили в земле чероки до чероки. Раса пигмеев, как те, что сейчас живут в Африке и Австралии. Только они не черные. Эти маленькие люди точно соответствуют описанию. Конечно, происходило и скрещивание. В легенде говорится, что у них кожа цвета меди и рост в два фута. Эти же с кожей цвета золота и ростом в среднем в три фута. Значит, здесь они немного посветлели и выросли. А все остальное совпадает - длинные волосы, прекрасные фигуры, барабаны и все прочее.

Он продолжал рассказывать о малом народе. Они жили в пещерах, в основном в районе Теннеси и Кентукки. Земной народ, поклонники жизни, неистово раблезианский. К чероки они относились по-дружески, но держались изолированно, и их редко можно было увидеть. Они часто помогали заблудившимся в горах, особенно детям. Если они помогали кому-то, отводили в свои пещеры, то предупреждали, что он никому не должен рассказывать, где эти пещеры, иначе он умрет. И, продолжает легенда, если он рассказывал, то действительно умирал. Если кто-то ел их пищу, он должен был быть очень осторожен, вернувшись в свое племя, и медленно привыкать к обычной пище, иначе он тоже умрет.

Малый народ был очень обидчив. Если кто-то следовал за ними в лесу, они заклинали его, так что он на несколько дней утрачивал чувство направления. Они прекрасно знали лес, хорошо обрабатывали металл, и если охотник находил в лесу нож, острие копья или вообще какую-нибудь безделушку, он должен был сказать: "Малый народ, я хочу взять это". Если он этого не делал, удача отворачивалась от него, и ему больше никогда не удавалось добыть дичь. Да и другие неприятности происходили с ним. Такие, из-за которых расстраивалась его жена.

Они были веселым народом, эти маленькие люди, и большую часть времени проводили в танцах под бой барабанов. У них были самые разные барабаны - барабаны, от звука которых падали деревья, барабаны, вызывавшие сон, барабаны, которые сводили с ума, и такие, которые разговаривали, и барабаны грома. Барабаны грома звучали как настоящий гром, и когда малый народ бил в них, поблизости собирались грозовые тучи; услышав знакомые голоса, они решали поговорить с заблудившимся членом семьи…

Я вспомнил рокот барабанов, сменивший пение; может, это малый народ выражал так свое неприятие Калкру…

– У меня есть к тебе один-два вопроса, Лейф.

– Давай, индеец.

– А что ты помнишь… о Двайану?

Я ответил не сразу. Я сам боялся этого вопроса с тех пор, как закричал на женщину-волчицу на берегу реки.

– Если ты считаешь, что с ним все кончено, ладно. Но если ты хочешь увильнуть от ответа, плохо. Я задал прямой вопрос.

– Ты думаешь, что во мне возрождается древний уйгур? Если это так, то может, ты объяснишь, где я был все эти тысячи лет между ним и мною?

– О, значит, тебя беспокоит та же мысль? Нет, я не имел в виду перевоплощение. Хотя мы о нем знаем так мало, что я не стал бы совсем отвергать эту идею. Но может быть более естественное объяснение. Поэтому я и спрашиваю - что ты помнишь о Двайану?

Я решил выложить все начистоту.

– Ладно, Джим, - ответил я, - этот же вопрос не давал мне покоя все три года после Калкру. И если я не найду ответа здесь, я отправлюсь за ним в Гоби… Конечно, если смогу выбраться отсюда. Когда в комнате в оазисе я ждал призыва старого жреца, я помню отчетливо, что это был Двайану. Я узнал кровать, узнал доспехи и оружие. Я смотрел на металлический шлем и вспомнил, как Двайану… или я… получил ужасный удар палицей, когда носил его. Я снял шлем: на нем была вмятина именно в том месте, которое я помнил. Я вспомнил, что Двайану - или я - имел привычку держать в левой руке более тяжелый меч, и один из мечей был тяжелее другого. К тому же в драке я охотнее пользуюсь левой рукой, чем правой. Воспоминания приходили ко мне вспышками. На мгновение я был Двайану плюс я сам, с интересом я рассматривал знакомые вещи, в следующий момент я был только я с беспокойством думал, что все это значит.

– Ну, а что еще?

– Что ж, я не был вполне откровенен в рассказе о ритуале, - подавленно признался я. - Я говорил тебе, что кто-то другой контролировал мой мозг. Это правда, в каком-то смысле - но, Боже, прости меня, я все время знал, что этот кто-то другой тоже я, я сам! Как будто двое стали одним. Трудно объяснить… Ты знаешь, иногда говоришь одно, а думаешь другое. Ну, а если говоришь одно, а думаешь в это время о двух разных вещах одновременно. Похоже на это. Одна часть меня восставала, испытывала отвращение и ужас. Другая - ничего подобного; она знала, что обладает властью, и наслаждалась этой властью; и именно эта часть контролировала мою волю. Но обе эти части были - я. Недвусмысленно, несомненно - я. Дьявол, парень, если бы я действительно поверил, что кто-то другой командовал мной, разве я испытывал бы такие угрызения совести? Нет, я знал, что это я; и та часть меня, которая узнала шлем и мечи, с тех пор преследует меня кошмарами.

– Есть еще что-то?

– Да. Сны.

Он склонился ко мне и резко спросил:

– Какие сны?

– Сны о битвах… сны о пирах… сны о войне против желтокожих людей, о поле битвы на берегу реки, о стрелах, тучами летящих над головой… о рукопашной, в которой я сражался большим молотом с человеком, похожим на меня… сны о городах с башнями, по которым я проезжал, и о белых голубоглазых женщинах, которые бросали под ноги моего коня гирлянды цветов… Когда я просыпаюсь, сны быстро забываются. Но я всегда знаю, что когда я их вижу, они ясные, четкие, реальные, как сама жизнь…

– Ты по снам узнал, что женщина-волчица ведьма?

– Если это и так, то я не помню. Я только знаю, что вдруг узнал ее, - вернее, та моя часть узнала.

Джим некоторое время сидел молча.

– Лейф, - спросил он, - в этих снах ты принимал участие в службе Калкру? Имел какое-нибудь отношение к поклонению ему?

– Уверен, что нет. Клянусь Богом, я бы помнил! Мне не снился даже храм в Гоби.

Он кивнул, как будто я подтвердил какую-то его мысль; потом молчал так долго, что я занервничал.

– Ну, старый лекарь Тсалаги, каков диагноз? Перевоплощение, одержимость демонами, или я просто спятил?

– Лейф, а до Гоби тебе снились эти сны?

– Нет.

– Ну… я пытался рассуждать, как Барр, и добавил кое-что из своего серого вещества. Вот результат. Я думаю, что причина всего, что ты испытал, старый жрец. Он взял тебя под контроль, когда ты увидел, как едешь к храму Калкру, но не стал входить в него. Ты не знаешь, что еще он мог внушить тебе тогда и потом заставил забыть, когда ты придешь в себя. Это просто для гипнотизера. Но у него была и другая возможность. Когда ты спал той ночью. Откуда ты знаешь, что он не пришел к тебе и не начал внушение? Очевидно, он хотел, чтобы ты поверил, что ты - Двайану. хотел, чтобы ты "вспомнил" - но в его распоряжении был лишь один урок, и он не хотел, чтобы ты помнил о Калкру. Это объясняет, почему тебе снятся великолепие, и слава, и вообще приятные вещи. Но ничего неприятного. Старик был умен, ты сам об этом говорил. Он достаточно разобрался в твоей психологии, чтобы понять, что на определенном этапе ритуала ты запротестуешь, поэтому он крепко связал тебя. Немедленно начало действовать постгипнотическое внушение. Ты не мог ничего сделать. Хотя твое сознание бодрствовало, оно не контролировало твою волю. Я думаю, так бы рассудил Барр. Дьявол, да ведь это же можно было проделать с помощью наркотиков. Вовсе не нужно обращаться к переселению душ или к демонам и к прочей средневековой чепухе для объяснений.

– Да, - с надеждой, но и с сомнением сказал я. - А как же ведьма?

– Ты видел похожую в своих снах, но забыл. Я думаю, что мое объяснение верно. И это, Лейф, беспокоит меня.

– Я тебя не понимаю.

– Не понимаешь? Подумай. Если все загадки объясняются внушением старого жреца, что еще он внушил тебе? Ясно, что он что-то знал об этом месте. Предположим, он предвидел, что ты его отыщешь. Что ты тут станешь делать? Что бы это ни было, готов поклясться, что он поместил его глубоко в твое подсознание. Ну, и что же ты станешь делать, когда ближе познакомишься с рыжеволосой ведьмой и теми несколькими счастливыми джентльменами, которые разделяют с ней этот земной рай? У меня нет ни малейшего представления, и у тебя тоже. И если тут не о чем беспокоиться, скажи, о чем же есть. Пошли, пора спать.

Мы пошли в палатку. Мы уже заходили в нее с Эвали. Тогда тут было пусто, только у стены лежала груда шкур и шелка. Теперь таких груд стало две. Мы в полутьме разделись и легли. Я посмотрел на часы.

– Десять часов, - сказал я. - Сколько месяцев прошло с утра?

– Не меньше шести. Если будешь мешать спать, я тебя убью. Я устал.

Я тоже устал; тем не менее я долго лежал, рассуждая. Я не был убежден разъяснениями Джима, какими правдоподобными они бы ни казались. И не верил, что проспал много столетий в каком-то внепространственном аду. Не верил я и в то, что был когда-то древним Двайану. Существовало и третье объяснение, которое нравилось мне не больше первых двух. У него тоже масса неприятных последствий.

Недавно знаменитый американский физик и психолог объявил о своем открытии: средний человек использует только десятую часть своего мозга; ученые в целом согласились, что это так. Самые глубокие мыслители, разносторонние гении, как Леонардо да Винчи или Микеланджело, могли использовать чуть больше. Всякий человек, который сумел бы воспользоваться всем своим мозгом, правил бы миром, - но, вероятно, он не захотел бы. В человеческом черепе располагается вселенная, исследованная едва на одну пятую часть.

И что же находится в этой terra incognita - неисследованных восьми десятых?

Там, например, может находиться склад памяти предков, памяти, уходящей в прошлое вплоть до покрытых шерстью обезьяноподобных первобытных людей, и даже дальше, до тех созданий с плавниками, которые выбрались из древних морей и начали свой путь к человеку, и еще дальше, к тем, что сражались и размножались в парящих океанах, когда рождались континенты.

Миллионы и миллионы лет памяти! Какой резервуар знаний, если бы человек смог зачерпнуть из него!

В этом нет ничего невероятного: физическая память расы может содержаться всего в двух клетках, с которых начинается цикл рождения. В них заключена вся информация о человеческом теле - о мозге и нервах, о мышцах, костях и крови. В них и те особенности, которые мы называем наследственными, - семейное сходство, сходство не только лица и тела, но и мысли, привычки, эмоции, реакции на окружающее: нос дедушки, глаза прадедушки, вспыльчивость прапрадедушки, скверный или, наоборот, хороший характер. Если все это могут передать сорок семь или сорок восемь крошечных стерженьков в первичных клетках, которых биологи называют хромосомами, этих загадочных богах рождения, которые определяют с самого начала, каким гибридом предков станет мальчик или девочка, почему же они не могут содержать и аккумулированный опыт и память этих предков?

Где-то в человеческом мозге может находиться секция записей, аккуратно выгравированные дорожки воспоминаний, ждущие только, чтобы их коснулась игла сознания, пробежала по ним и оживила бы.

Может, сознание время от времени касается этих дорожек и читает их. Может, существуют люди, которые по случайности обладают способностью черпать эти знания.

Если это правда, объясняются многие загадки. Голоса предков Джима, например. Моя собственная необычная способность к языкам.

Предположим, я происхожу прямо от этого Двайану. И что в неведомом мире моего мозга, в моем сознании, которое сегодня есть я, могут храниться воспоминания этого Двайану. Может, эти воспоминания сами оживают и входят в мое сознание. Когда это произойдет, Двайану проснется и будет жив. И будут ли тогда жить рядом Двайану и Лейф Ленгдон?

Не знал ли об этом старый жрец? Словами и ритуалами, а может, и внушением, как предполагал Джим, он вторгся в эту terra incognita и пробудил воспоминания, которые были - Двайану?

Они сильны, эти воспоминания. Они спали не полностью; иначе я не изучил бы так быстро уйгурский… и не испытывал бы эти странные, мгновенные приступы узнавания еще до встречи со старым жрецом…

Да, Двайану силен. И я каким-то образом знал, что он безжалостен. Я боялся Двайану, боялся тех воспоминаний, которые когда-то были Двайану. Я не мог вызывать их и не мог контролировать. Дважды они перехватили мою волю, отодвинув меня в сторону.

Что если они станут сильнее?

Что если они станут… мною?

11. БАРАБАНЫ МАЛОГО НАРОДА

Шесть раз зеленый свет Земли Теней превращался в бледный мрак местной ночи, а я не видел и не слышал ничего о женщине-ведьме и о тех, кто живет на другом берегу белой реки. Эти были исключительно интересные шесть дней и ночей. Мы с Эвали обошли всю охраняемую территорию золотых пигмеев; мы ходили среди них и одни совершенно свободно.

Мы смотрели, как они работают и играют, слушали их барабаны и с восхищением следили за их танцами - танцами такими сложными, такими необычными, что они больше напоминали многоголосые хоры, чем просто шаги и жесты. Иногда рррллия танцевали небольшими группами по десять или около того человек, и тогда это было как простая мелодия. Но иногда они танцевали сотнями, переплетаясь, на ровной поросшей травой танцевальной площадке; и тогда это были симфонии, переложенные средствами хореографии.

Они всегда танцевали под звуки своих барабанов; другой музыки у них не было, да им она и не была нужна. У малого народа были барабаны различнейших форм и размеров; они охватывали все десять октав и производили не только знакомые нам полутона, но и четверти, и восьмые тона, и даже более мелкие деления, которые странно воздействовали на слушателя - по крайне мере, на меня. По высоте они различались от глубочайшего органного баса до высокого стаккато сопрано. На некоторых пигмеи играли пальцами, на других ладонями, а на третьих палочками. Барабаны шептали, гудели, смеялись и пели.

Танцы и барабаны, особенно барабаны, вызывали странные мысли, странные картины; барабаны били у входа в другой мир, и время от времени этот вход раскрывался достаточно широко, чтобы можно было увидеть летучие, странно прекрасные, странно беспокоящие образы.

На возделываемой, плодородной равнине площадью в двадцать квадратных миль жило около пяти тысяч рррллия; сколько находится вне укрепления, я не знал. Эвали говорила нам, что есть еще два десятка меньших колоний. Это охотничьи и горнодобывающие поселки, откуда привозят шкуры, металлы и прочие необходимые вещи. На мосту Нансур сильный сторожевой пост. Какое-то равновесие в природе поддерживало население на одном уровне; маленькие люди быстро достигали зрелости и жили недолго.

Она рассказывала нам о Сирке, городе, основанном бежавшими от жертвоприношения. По ее описанию, это была неприступная крепость, построенная среди скал, окруженная стеной; у основания стены находились кипящие источники, они образовывали непроходимый ров. Постоянная война шла между жителями Сирка и белыми волками Люр, которые скрывались в окружающем лесу и постоянно следили, чтобы перехватить тех, кто пытается убежать из Карака. У меня сложилось впечатление, что существует постоянная связь между Сирком и золотыми пигмеями, что связывает их, возможно, ненависть к жертвоприношениям, которую разделяли те и другие, и вражда к поклонникам Калкру. И когда могут, золотые пигмеи помогают жителям Сирка, и если бы не глубокий древний страх того, что может последовать, если они нарушат договор, заключенный их предками, рррллия вообще объединились бы с повстанцами.

Эвали заставила меня задуматься над ее словами.

– Если бы ты повернул в другую сторону, Лейф, и спасся бы от волков Люр, то пришел бы в Сирк. И из-за этого могли бы произойти большие перемены: Сирк приветствовал бы тебя, и кто знает, что последовало бы, если бы ты стал вождем. И мой малый народ…

Она смолкла и не стала кончать предложения, несмотря на все мои просьбы. Поэтому я сказал, что существует слишком много "если" и что я рад, что судьба сложилась именно так, а не иначе. Это ей понравилось.

Было у меня и происшествие, которым я не поделился с Джимом. Как я уже говорил, малый народ очень жизнелюбив. В любви к жизни вся вера и все убеждения золотых пигмеев. Тут и там на равнине разбросаны небольшие пирамиды, на которых, вырезанные из дерева или из камня, стояли древние символы плодородия иногда по одному, иногда парами, а иногда они образовывали форму, любопытно напоминавшую символ древнего Египта, - крест с петлями, crux ansata, который держит в руках Озирис, бог воскрешения, и прикасается им в зале мертвых к тем душам, которые прошли все испытания и заслужили бессмертие.

Это произошло на третий день. Эвали попросила меня пойти с ней - одного. Мы прошли по гладкой, хорошо расчищенной дороге вдоль основания утеса, в котором расположены пещеры пигмеев. Из входных отверстий выглядывали золотоглазые женщины и испускали трели, обращенные к кукольным детям. Группа более старших, мужчин и женщин, встретила нас, танцуя, и в танце сопровождала нас. У каждого из них в руках был барабан, подобного которому я не видел. Они не били в эти барабаны, не разговаривали друг с другом; молча группа за группой, танцуя, двигалась за нами.

Через некоторое время я заметил, что пещеры кончились. Через полчаса мы обогнули выступающую скалу. Теперь мы были на краю небольшого луга, покрытого мхом, приятным и мягким на ощупь, как груда шелковых ковров. Луг достигал примерно пятисот футов в длину и столько же в ширину. Напротив находился другой утес. Как будто круглое долото ударило сверху, вырубив полукруг в скалах. В дальнем конце луга находилось то, что, на первый взгляд, я принял за здание под круглым куполом, но потом разглядел, что это продолжение скалы.

В этой округлой скале был овальный вход, не больше среднего размера двери. Я стоял, разглядывая его; Эвали взяла меня за руку и повела к этому входу. Мы вошли внутрь.

Куполообразная скала оказалась полой внутри.

Это был храм малого народа: я понял это, как только переступил через порог. Стены из какого-то холодного зеленоватого камня гладко закруглялись вверх. Они были пронизаны сотнями отверстий, как будто иглой кружевницы, и в эти отверстия устремлялся свет. Стены улавливали его, отражали и рассеивали под сотнями углов. Пол покрыт толстым мягким мхом, который тоже слабо светился, добавляя необычный призрачный свет. Все это сооружение занимало не менее двух акров.

Эвали провела меня вперед. Точно в центре пола находилось углубление, похожее на большую чашу. Между ним и мною стоял большой крест с петлями высотой в три рослых человека. Он был отполирован и сверкал, как высеченный их огромного аметистового кристалла. Я оглянулся. Пигмеи, сопровождавший нас, толпой входили в овальную дверь.

Они столпились за нами. Эвали снова взяла меня за руку и подвела к кресту. Она указала вперед, и я заглянул в чашу.

И увидел Кракена!

Он лежал, распростертый внутри чаши, его черные щупальца расходились от вздутого тела, огромные глаза непостижимо смотрели на меня.

Воскрес и охватил меня прежний ужас. Я с проклятием отскочил назад.

Пигмеи толпились у моих ног, внимательно глядя мне в лицо. Я знал, что на нем ясно отразился испытанный мной ужас. Я услышал возбужденный обмен трелями, маленькие люди кивали друг другу, жестикулировали. Эвали серьезно смотрела на меня, затем ее лицо облегченно засветилось.

Она улыбнулась мне и снова указала на чашу. Я заставил себя взглянуть. И увидел, что это всего лишь изображение, тщательно вырезанное. Ужасные, непостижимые глаза из черного камня. Каждое сорокафутовое щупальце было пронзено одним из crux ansata, проколото им, как копьем; а в огромное тело воткнут крест большего размера.

Я понял значение этого: жизнь побеждает врага жизни; лишает его силы; пленяет его с помощью тайного древнего и святого символа той самой жизни, которую Кракен стремится уничтожить. А большой крест с петлями вверху смотрит и сторожит, как бог жизни.

Я услышал шорох, шепот, рябь, шум, рокот барабанов. Он все усиливался, переходя в крещендо. В этих звуках слышалось торжество - торжество побеждающей волны, триумф свободно налетающего ветра; и в них был мир и уверенность в мире, как дрожащая песня маленьких водопадов, напевающих на своем пути вдоль реки, и шум дождя, приносящего жизнь всей зеленой растительности на земле.

Эвали начала танцевать вокруг аметистового креста, медленно кружила она под шорох, шелест, дробь - под музыку барабанов. Она стала душой песни, которую пели эти барабаны, душой всего того, о чем они пели.

Трижды обогнула она крест. Танцуя, подошла ко мне, снова взяла меня за руку и повела из храма, через портал. За нами слышался сдержанный рокот барабанов, теперь не дрожащий, не грохочущий, - спокойный и торжественный.

И хотя потом я расспрашивал ее об этой церемонии, она мне ничего не сказала.

А нам еще предстояло идти на мост Нансур и посмотреть на многобашенный Карак.

– Завтра, - говорила она; а когда наступал следующий день, она снова говорила: - Завтра. - При этом она опускала длинные ресницы на свои ясные карие глаза и странно смотрела на меня сквозь них. Или трогала мои волосы и говорила, что есть еще много завтра, а Нансур никуда не убежит. Я чувствовал какое-то нежелание, но причину его отгадать не мог. И день за днем ее красота и сладость обвивались вокруг моего сердца, пока я не начал думать, не станет ли это защитой от того, что я носил в кожаном мешочке на груди.

Но малый народ продолжал сомневаться во мне, даже после церемонии в храме; это было ясно. Джима они приняли от всего сердца; они щебетали, распевали и танцевали с ним, как будто он был одним из них. Со мной они были вежливы и достаточно дружелюбны, но украдкой продолжали следить за мной. Джим мог взять куклоподобных детишек и играть с ними. Но если я поступал так, матерям это не нравилось, и они явно показывали свое неудовольствие. В одно утро я получил ясное подтверждение того, что они испытывают ко мне.

– Я собираюсь оставить тебя на два-три дня, Лейф, - сказал мне однажды Джим после завтрака. Эвали в это время улетучилась по зову какого-то маленького человека.

– Оставить меня! - я взглянул на него в изумлении. - Что это значит? Куда ты пойдешь?

Он рассмеялся.

– Схожу посмотрю на тланузи - то, что Эвали называет далануза, - большие пиявки. Это речная стража, которую пигмеи пустили в ход после того, как был сломан мост.

– Но что это такое, индеец?

– Вот это я и собираюсь узнать. Похоже на больших пиявок тланузи. В наших легендах говорится, что они красные, с белыми полосами и размером с дом. Малый народ не заходит так далеко. Говорят только, что они не меньше тебя.

– Послушай, индеец, я пойду с тобой.

– Нет, не пойдешь.

– Хотел бы знать, почему нет.

– Потому что тебя не пустит малый народ. Послушай меня, старина, дело в том, что они не вполне тебе доверяют. Они вежливы, они не хотят обидеть Эвали, но - без тебя они лучше себя чувствуют.

– Ты мне ничего нового не сказал.

– Да, но есть кое-что и новое. Вчера вернулся отряд охотников с другого конца долины. Один из них вспомнил, как его дед рассказывал ему, что когда айжиры впервые появились здесь, у них у всех были такие же светлые волосы, как у тебя. Не рыжие, как сейчас. Их это очень взволновало.

– Эвали знает об этом?

– Знает. И она не позволит тебе идти, даже если разрешат пигмеи.

В полдень Джим ушел с отрядом в сотню пигмеев. Я весело попрощался с ним. Если Эвали и удивило, что я так спокойно принял его уход и не задавал никаких вопросов, то она постаралась никак не показать этого. Однако весь день после этого она была рассеяна, отвечала односложно и невпопад. Раз или два я заметил, как она удивленно смотрит на меня. А когда я взял ее за руку, она задрожала, прижалась ко мне, а потом гневно вырвала руку. А когда плохое настроение покинуло ее, мне пришлось сдерживать себя, чтобы не сжать ее в объятиях.

Хуже всего, что я не находил убедительных аргументов, почему бы мне и не обнять ее. Внутренний голос говорил мне, что если я так этого хочу, то почему бы и не сделать. Да и другие обстоятельства ослабляли мое сопротивление. Даже для такого странного места день был странный. Воздух тяжелый и неподвижный, будто приближалась буря. Ароматы далекого леса стали сильнее, они влюбленно липли, смешивали мысли. Дымка, скрывавшая перспективу, стала заметнее; на севере она приобрела цвет дыма, и эти дымные облака медленно, но неуклонно приближались.

Мы с Эвали сидели возле ее палатки. Она нарушила долгое молчание.

– Ты печален, Лейф. Почему?

– Не печален, Эвали. Просто задумался.

– Я тоже задумалась. Ты о том же?

– Откуда мне знать? Я не знаю, что у тебя на уме.

Она неожиданно встала.

– Ты хотел посмотреть на работу кузнецов. Пойдем.

Я взглянул на нее, удивленным прозвучавшим в ее голосе гневом. Она смотрела на меня сверху вниз, брови ее над яркими, полупрезрительными глазами были сведены в одну линию.

– На что ты рассердилась, Эвали? Что я сделал?

– Я не рассердилась. И ты ничего не сделал. - Она топнула ногоЙ. - Говорю тебе, ты сделал - ничего. Пошли смотреть кузнецов.

И она пошла прочь. Я вскочил на ноги и заторопился вслед за ней. Что с ней? Ясно, что я чем-то вызвал ее раздражение. Но чем? Ну, ладно. Рано или поздно узнаю. И мне действительно интересно посмотреть на кузнецов. Они стояли у маленьких наковален и выковывали изогнутые ножи, копья и наконечники стрел, делали серьги и золотые браслеты для своих крошечных женщин.

Тинк-а-тинк, тинк-а-клинг, клинг-кланг, клинк-а-тинк, звучали их маленькие молоты.

Они похожи были рядом со своими наковальнями на гномов, только тела их не были деформированы. Миниатюрные мужчины, с прекрасными фигурами, сверкающие золотом в полутьме, их длинные волосы вились вокруг голов, желтые глаза напряженно устремлены на изделия. Очарованный, я смотрел на них, забыв об Эвали и о ее гневе.

Тинк-а-тинк! Клинг-кланг! Клинк…

Маленькие молоты повисли в воздухе; маленькие кузнецы застыли. С севера донесся звук большого гонга, медный удар, которыЙ, казалось, прозвучал над самой головой. За ним последовал еще один, и еще, и еще. Ветер завыл на равнине; в воздухе стало темнее, дымные облака задрожали и еще более приблизились.

Звон молотов сменился громким пением, пением множества людей; пение приближалось и отступало, поднималось и опускалось вместе с поднимавшимся и затихавшим ветром6 И со всех стен тревожно загремели барабаны стражи.

Маленькие кузнецы побросали свои молоты и устремились к пещерам. На равнине началась суматоха, пигмеи толпами бежали к башням, чтобы усилить из гарнизоны.

Сквозь громкое пение послышался гром других барабанов. Я узнал их - барабаны уйгуров в форме котлов, боевые барабаны, барабаны войны. И понял, что пение - это боевая песня, песня идущих в битву уйгуров.

Нет, не уйгуров - ничтожных, грязных людишек, которых я увел из оазиса!

Военная песня древней расы! Великой расы - расы айжиров!

Старой расы! Моего народа!

Я знал эту песню, знал слишком хорошо! Часто слышал я ее в старые дни… когда переходил от битвы к битве… Клянусь Зардой Тридцатикопийным!… Клянусь Зардой, богом войны!… Услышать эту песню вновь - все равно что ощутить прохладную воду в иссохшей глотке!

Кровь стучала в висках… я открыл рот, чтобы зареветь песню…

– Лейф! Лейф! В чем дело?

Эвали трясла меня за плечи. Не понимая, я смотрел на нее. Я чувствовал странное, гневное замешательство. Кто эта смуглая девушка, стоящая на моем пути - на пути к битве? И вдруг наваждение оставило меня. Оставило дрожащим, потрясенным, испытавшим дикую бурю в мозгу. Я схватил Эвали за руки, черпая силу в этом прикосновении. В глазах Эвали я увидел изумление, смешанное со страхом. А вокруг нас кольцом стояли пигмеи и смотрели на меня.

Я затряс головой, глубоко вздохнул.

– Лейф! В чем дело?

Прежде чем я смог ответить, пение и барабаны заглушил удар грома. Раскат за раскатом падали на долину, отгоняя звуки, доносящиеся с севера.

Я тупо осмотрелся. Вокруг десятки пигмеем били в свои большие барабаны, которые доходили им до пояса. Именно от этих барабанов исходили громовые раскаты, быстрые, как удар молнии, сопровождаемые кричащим раскатистым эхом.

Громовые барабаны малого народа!

Барабаны все гремели, но даже сквозь их рокот доносилась боевая песня и звуки тех, других барабанов… как удары копий… как топот копыт и ног марширующих воинов… Клянусь Зардой, старая раса все еще сильна…

Вокруг меня танцевало кольцо пигмеев. Еще одно окружало первое. В нем я увидел Эвали, она смотрела на меня широко раскрытыми удивленными глазами. А вокруг еще одно кольцо, пигмеи танцевали со стрелами наготове, с кривыми ножами в руках.

Почему она так смотрит на меня… почему ко мне протянуты руки маленьких людей… почему они все танцуют? Странный танец… при виде его хочется спать… какая-то вялость охватывает меня… Боже, как хочется спать! Так хочется спать, что я с трудом различаю гром громовых барабанов… так хочется спать, что я уже ничего не слышу… так хочется…

Я смутно чувствовал, что опускаюсь на колени, потом падаю навзничь на дерн… сплю…

Я проснулся, полностью владея своими чувствами. Вокруг по-прежнему звучали барабаны, но не громовые, а те, которые пели странные песни, и в их ритме кровь весело пробежала по жилам. Певучие ноты походили на легкие, теплые, оживотворяющие удары, разгонявшие кровь, вызывавшие экстаз жизни.

Я вскочил на ноги. И увидел, что нахожусь на высоком холме, круглом, как женская грудь. На равнине повсюду виднелись огни, горели небольшие костры, окруженные кольцами танцующих пигмеев. Вокруг костров под бой барабанов танцевал малый народ. Как будто золотое пламя костров ожило и запрыгало в воздухе.

Холм, на котором я стоял, окружало тройное кольцо карликов, женщин и мужчин, они раскачивались, извивались, приплясывали.

Они составляли одно целое со своими барабанами.

Дул слабый ароматный ветерок. Пролетая, он напевал, и его пение сливалось с музыкой барабанов.

Вперед и назад, направо и налево, внутрь и наружу - золотые пигмеи танцевали вокруг холма. Вокруг и вокруг, вперед и назад двигались они у окруженных кострами алтарей.

Я слышал пение, звучала негромкая сладкая мелодия, песня малого народа, созвучная музыке барабанов.

Рядом находился другой холм, очень похожий на тот, на котором стоял я, - они были как пара женских грудей. Этот второй холм тоже был окружен танцующими пигмеями.

И на нем пела и танцевала Эвали.

Ее пение было душой барабанной песни и танца - ее танец был сутью того и другого. Она танцевала на холме, пояс и покрывало исчезли, одета она была только в шелковый, трепещущий плащ из собственных сине-черных волос.

Она поманила, позвала меня - высоким призывным сладким голосом.

Ароматный ветер подтолкнул меня к ней, и я побежал с холма.

Танцующие пигмеи расступились, пропуская меня. Бой барабанов стал быстрее; песня их взлетела выше октавой.

Эвали, танцуя, приблизилась ко мне… она рядом со мной, руки ее обвили меня за шею, губы прижались к моим…

Барабаны били все быстрее. Мой пульс отвечал им тем же.

Два кольца маленьких золотых живых огоньков соединились. Они стали одним стремительным кругом, который увлек нас вперед. Вокруг, и вокруг, и вокруг нас вились эти кольца, подгоняя нас в ритме барабанов. Я перестал думать - весь был поглощен песней, музыкой барабанов.

Но я по-прежнему чувствовал, как нас подталкивает, лаская, ароматный ветер.

Мы находились возле овальной двери. Шелковые ароматные пряди волос Эвали развевались на ветру, целуя меня. За нами продолжали петь барабаны. И ветер продолжал толкать нас…

Ветер и барабаны протолкнули нас в дверь куполообразной скалы.

Они привели нас в храм малого народа…

Сверкал мягкий мох… блестел аметистовый крест…

Руки Эвали вокруг моей шеи… Я теснее прижал ее к себе… прикосновение ее губ как сладкий тайный огонь жизни…

В храме малого народа тихо. Барабаны смолкли. Потускнел блеск аметистового креста с петлей над ямой с Кракеном.

Эвали зашевелилась и вскрикнула во сне. Я коснулся ее губ, и она проснулась.

– Что с тобой, Эвали?

– Лейф, любимый, мне снилось, что белый сокол погрузил свой клюв в мое сердце!

– Это всего лишь сон, Эвали.

Она вздрогнула, наклонила голову, и ее волосы скрыли наши лица.

– Ты отогнал сокола… но потом появился белый волк и прыгнул на меня.

– Это всего лишь сон, Эвали, огонь моего сердца.

Она еще ближе придвинулась ко мне под навесом своих волос.

– Ты прогнал волка. И я хотела поцеловать тебя… но между нами появилось лицо…

– Лицо, Эвали?

Она прошептала:

– Лицо Люр. Она смеялась надо мной… а потом ты исчез… с нею… и я осталась одна…

– Лживый сон. Спи, любимая!

Она вздохнула. Наступило долгое молчание; потом она сонно сказала:

– Что это ты носишь на шее, Лейф? Подарок женщины?

– Женщины тут ни при чем. Это правда.

Она поцеловала меня и уснула.

Глупец я был, что не сказал ей тогда, под сенью древнего символа… Глупец - я ничего не сказал ей!

12. НА МОСТУ НАНСУР

Когда утром мы вышли из храма, нашего появления терпеливо дожидались с полсотни маленьких мужчин и женщин. Я думаю, это были те самые, которые сопровождали меня при моем первом приходе в куполообразную скалу.

Маленькие женщины столпились вокруг Эвали. Они принесли с собой шали и укутали Эвали с ног до головы. Она пошла с ними, не сказав мне ни слова, даже не посмотрев на меня. Во всем этом было что-то церемониальное: она выглядела как невеста, которую уводят опытные, хотя и миниатюрные подружки.

Маленькие мужчины собрались вокруг меня. Среди них был Шри. Я обрадовался этому: я знал, что если остальные и сохранили относительно меня какие-то сомнения, то у Шри их не было. Они пригласили меня идти с ними, и я пошел без всяких вопросов.

Шел дождь, и было влажно и тепло, как в джунглях. Ветер дул регулярными, ритмичными порывами, как и накануне ночью. Дождь, казалось, не шел, а конденсировался в воздухе; только когда дул ветер, линии дождя становились почти горизонтальными. Воздух напоминал ароматное вино. Мне хотелось петь и танцевать. Слышался гром - не барабанный, а настоящий.

На мне были только брюки и рубашка. Высокие ботинки я сменил на сандалии. Не прошло и двух минут, как я насквозь промок. Мы подошли к дымящемуся пруду и здесь остановились. Шри велел мне раздеться и нырнуть.

Вода оказалась горячей, она придавала бодрость, и, плавая, я чувствовал себя все лучше и лучше. Я решил, что что бы ни было в головах пигмеев, все это рассеялось, когда они сопровождали меня с Эвали в свой храм, - рассеялось по крайней мере на время. Но, кажется, я понял, что это было. Они подозревали, что у Калкру есть какая-то власть надо мной, как над теми людьми, которых я напоминал. Не очень прочная власть, может быть, но и ее не следовало игнорировать. Отлично, лекарственное средство, поскольку они не могли убить меня, не разбив при этом сердце Эвали, заключалось в том, чтобы пригвоздить меня, как был пригвожден Кракен - этот символ Калкру. И они пригвоздили меня при помощи Эвали.

Я выбрался из пруда более задумчивый, чем вошел в него. Мне дали набедренную повязку с любопытными петлями и узлами. Потом стали болтать, щебетать, смеяться и танцевать.

Шри нес мою одежду и пояс. Я не хотел терять их, поэтому, когда мы пошли, я держался поближе к нему. Вскоре мы остановились перед входом в пещеру Эвали.

Немного погодя среди великого шума, пения, боя барабанов появилась Эвали с толпой окружавших ее танцующих женщин. Ее подвели ко мне. И все с танцем удалились.

Вот и все. Церемония, если это действительно была церемония, закончилась. Но я чувствовал себя женатым человеком.

Я посмотрел на Эвали. Она скромно смотрела на меня. Волосы ее больше не свисали свободно, они были тщательно убраны вокруг головы, шеи и ушей. Все шали исчезли. На ней теперь был передник, какие носят замужние маленькие женщины, и серебряная прозрачная накидка. Она рассмеялась, взяла меня за руку, и мы вошли в ее пещеру.

На следующий день, вскоре после полудня, мы услышали близкий звук фанфар. Фанфары звучали громко и продолжительно, как будто вызывая кого-то. Мы вышли в дождь, чтобы лучше слышать. Я заметил, что ветер переменился с северного на западный и дул сильно и устойчиво. К этому времени я уже знал, что у земли под миражом очень своеобразная акустика, и по звуку нельзя судить, откуда он и близко ли его источник. Трубы, разумеется, звучали на той стороне реки, но я не знал, насколько далеко от охраняемой местности пигмеев. В укреплении началась какая-то суета, но особой тревоги не было.

Послышался последний трубный звук, хриплый и насмешливый. За ним последовал взрыв хохота, еще более насмешливый, потому что исходил от человека. Неожиданно мое спокойствие исчезло. Все вокруг покраснело.

– Это Тибур, - сказала Эвали. - Вероятно, охотится с Люр. Я думаю, он смеялся - над тобою, Лейф. - Она пренебрежительно вздернула свой тонкий носик, но в углах ее рта таилась усмешка: она видела, как меня охватывает приступ гнева.

– Послушай, Эвали, а кто такой этот Тибур?

– Я тебе говорила. Тибур-Кузнец, он правит айжирами вместе с Люр. Он всегда приходит, когда я стою на Нансуре. Мы часто разговаривали друг с другом. Он очень силен, очень.

– Да? - еще более раздраженно спросил я. - А почему Тибур приходит, когда ты стоишь на мосту?

– Потому что хочет меня, конечно, - спокойно ответила она.

Моя нелюбовь к Тибуру-Смеху усилилась.

– Он не будет смеяться, когда я с ним встречусь, - пробормотал я.

Она переспросила: "Что ты сказал?" Я повторил. Она кивнула и начала говорить, и тут я заметил, что глаза ее широко раскрылись, и в них - ужас. И тут же я услышал шум над головой.

Из тумана вылетела большая птица. Она парила в пятидесяти футах над нами, глядя вниз злыми желтыми глазами. Большая белая птица…

Белый сокол ведьмы!

Я оттолкнул Эвали к пещере, продолжая следить за птицей. Трижды она пролетела надо мной, потом с криком метнулась в туман и исчезла.

Я пошел к Эвали. Она сидела на груде шкур. Она распустила волосы, и они падали ей на плечи, покрывая ее как плащом. Я склонился к ней и развел волосы. Эвали плакала. Она обняла меня за шею и тесно-тесно прижалась ко мне. Я чувствовал, как сильно бьется ее сердце.

– Эвали, любимая, бояться нечего.

– Белый сокол, Лейф!

– Это всего лишь птица.

– Нет, его послала Люр.

– Чепуха, милая. Птица летает, где хочет. Она охотилась… или заблудилась в тумане.

Она покачала головой.

– Лейф, я видела во сне белого сокола…

Я крепко держал ее; немного погодя она оттолкнула меня и улыбнулась. Но всю оставшуюся часть дня она не была веселой. А ночью спала беспокойно, прижималась ко мне, бормотала и плакала во сне.

На следующий день вернулся Джим. Я испытывал неловкость, ожидая его возвращения. Что он подумает обо мне? Не стоило мне беспокоиться. Он не удивился, когда я выложил перед ним карты. Тогда я понял, что, конечно, пигмеи разговаривают друг с другом при помощи барабанов, что им все известно, и они поделились этой новостью с Джимом.

– Хорошо, - сказал Джим, когда я кончил. - Если ты не сможешь выбраться, для вас обоих это лучше всего. А если выберешься, возьмешь с собой Эвали. Возьмешь?

Это меня укололо.

– Послушай, индеец, не нужно так говорить со мной. Я ее люблю.

– Ладно, поставлю вопрос по-другому. А Двайану любит ее?

Вопрос как будто ударил меня по лицу. Пока я искал ответ, вбежала Эвали. Она подошла к Джиму и поцеловала его. Он похлопал ее по плечу и обнял, как старший брат. Она посмотрела на меня, подошла и тоже поцеловала, но не совсем так, как его.

Над ее головой я посмотрел на Джима. Неожиданно я увидел, что он выглядит уставшим и осунувшимся.

– Ты себя хорошо чувствуешь, Джим?

– Конечно. Немного устал. Я… кое-что видел.

– Что именно?

– Ну… - он колебался. - Во-первых, тланузи… эти большие пиявки. Никогда не поверил бы, если бы сам не увидел, а если бы видел их до того, как мы нырнули в реку, предпочел бы волков: они по сравнению с тланузи воркующие голубки.

Он рассказал, что они в первую ночь разбили лагерь на дальнем конце равнины.

– Это место больше, чем мы считали, Лейф. Должно быть так, потому что я прошел больше миль, чем это возможно, если долина такова, как видно сверху, над миражом. Вероятно, мираж укоротил ее, спутал нас.

На следующий день они прошли через лес, джунгли, заросли тростника и болото. И пришли наконец к дымящейся трясине. Над ней по возвышению проложена тропа. Они пошли по этой тропе и вскоре пришли к другой, поперечной. Там, где встречаются эти две дороги, из болота поднимается широкая круглая насыпь. Здесь пигмеи остановились. Из хвороста и листьев они разожгли костры. От костров пошел густой дым с сильным запахом, он медленно покрыл всю насыпь и потянулся на болото. Когда костры разгорелись, пигмеи начали бить в барабаны - странно синкопированным боем. Через несколько мгновений в болоте у насыпи что-то зашевелилось.

– Между мной и краем насыпи находилось кольцо пигмеем, - продолжал Джим. - Я обрадовался этому, когда увидел, как эта штука выползает из воды. Вначале приподнялась грязь, потом стала видна спина, как мне показалось, огромного слизняка. Слизняк приподнялся и выполз на сушу. Это была пиявка, конечно, но от ее вида меня затошнило. От ее размеров. Она была не менее семи футов в длину, слепая, трепещущая, она лежала, раскрывая пасть, слушая барабанный бой и наслаждаясь запахом дыма. Потом появилась еще одна и еще. Через какое-то время сотня пиявок выстроилась полукругом, безглазые головы повернуты к нам, всасывают дым, дрожат под бой барабанов.

Несколько пигмеев встали, взяли горящие поленья и пошли по дороге, а остальные загасили костры. Пиявки двинулись за факелоносцами. Все остальные пигмеи шли сзади, подгоняя их. Я держался в тылу. Так мы шли, пока не пришли на берег реки. Тут барабанный бой прекратился. Пигмеи побросали горящие факелы в воду, потом туда же кинули раздавленные ягоды - не те, которыми натирали нас Шра и Шри. Красные ягоды. Большие пиявки, извиваясь, перевалили через берег и вслед за ягодами нырнули в воду. Все оказались в реке.

Мы пошли назад и вышли из болот. В ту ночь они разговаривали при помощи барабанов. Барабаны звучали и в предыдущую ночь, и все беспокоились; но я решил, что это то самое беспокойство, которое было, когда мы выступили. Они, должно быть, знали, что происходит, но не рассказывали мне. Вчера утром они были счастливы и беззаботны. Я понял, что что-то случилось, что они получили хорошую новость ночью. И они рассказали мне, почему они веселы. Не так, как рассказал бы ты, но все равно…

Он засмеялся.

– Этим утром мы перегнали свыше сотни тланузи и поместили их там, где, как считает малый народ, они нужнее всего. И пошли назад. И вот я здесь.

– И это все? - подозрительно спросил я.

– Все на сегодня, - ответил он. - Я хочу спать. Пойду лягу. А ты иди с Эвали и оставь меня до завтра одного.

Я ушел, решив завтра утром обязательно выяснить, что он скрывает; мне казалось, что путешествие и пиявки не объясняют его озабоченности.

Но утром я обо всем этом забыл.

Прежде всего, когда я проснулся, Эвали не было. Я пошел к палатке в поисках Джима. Его там не было. Малый народ давно покинул свои пещеры и был занят различными работами; они всегда работали по утрам, а во второй половине дня и вечерами играли, били в барабаны и танцевали. Они сказали, что Эвали и Тсантаву отправились к старшим на совет. Я вернулся к палатке.

Немного погодя пришли Эвали и Джим. Лицо Эвали было бледно, глаза припухли. В них виднелись слезы. И она была ужасно сердита. Джим делал вид, что ему весело.

– В чем дело? - спросил я.

– Готовься к небольшому путешествию, - сказал Джим. - Ты ведь хотел увидеть мост Нансур?

– Да.

– Ну, мы туда и пойдем. Лучше надень свою путевую одежду и башмаки. Если дорога похожа на ту, которую я проделал, тебе все понадобится. Малый народ легко проскальзывает повсюду, но мы сложены по-другому.

Я удивленно смотрел на него. Конечно, я хотел увидеть мост Нансур, но почему решение идти туда заставляет их так странно вести себя? Я подошел к Эвали и повернул ее лицо к себе.

– Ты плакала, Эвали. Что случилось?

Она покачала головой, выскользнула у меня из рук и ушла в пещеру. Я пошел за ней. Она нагнулась к сундуку, вынимая из него ярды и ярды ткани. Я отбросил ткань и поднял Эвали, пока ее глаза не оказались на уровне моих.

– Что случилось, Эвали?

Мне пришла в голову мысль. Я опустил Эвали.

– Кто предложил идти на мост Нансур?

– Малый народ… старшие… Я сопротивлялась… Я не хочу, чтобы ты шел… они сказали, что ты должен…

– Должен? - Мысль становилась все яснее. - Значит, ты не должна? И Тсантаву тоже не должен?

– Пусть попробуют остановить меня. - Она яростно топнула.

Мысль была кристально ясной, и малый народ начал раздражать меня. Они до отвращения основательны. Теперь я прекрасно понял, почему должен идти на мост Нансур. Пигмеи не уверены, что их магия - включая Эвали - подействовала полностью. Поэтому я должен взглянуть на дом врага, и за моей реакцией будут пристально следить. Что ж, по крайней мере честно. Может, ведьма будет там. Может, Тибур… Тибур, желавший Эвали… Тибур, смеявшийся надо мной…

Неожиданно мне страстно захотелось на мост Нансур.

Я стал одеваться. Надевая ботинки, я посмотрел на Эвали. Она причесала волосы и надела на них шапку, закуталась от колен до шеи в шали и сейчас надевала не менее прочную обувь, чем мои ботинки. При виде моего удивления она слегка улыбнулась.

– Не хочу, чтобы Тибур смотрел на меня… не теперь, - сказала она.

Я взял ее в руки. Она прижалась ко мне губами…

Когда мы вышли, нас ждали Джим и около пятидесяти пигмеев.

Мы пересекли равнину, направляясь к северу, к реке. Спустились по склону, мимо одной из башен, и пошли по узкой тропе, такой же, как та, по которой мы пришли в землю малого народа. Тропа вилась по точно такой же папоротниковой заросли. Мы шли цепочкой и поэтому почти все время молча. Наконец оказались в лесу из тесно растущих хвойных деревьев; тропа продолжала причудливо извиваться. Примерно с час мы шли по лесу без отдыха, пигмеи неутомимо продвигались вперед. Я взглянул на часы. Мы уже четыре часа находились в пути и по моим расчетам покрыли около двенадцати миль. Ни следа птиц или животных.

Эвали глубоко задумалась, а Джим находился в одном из своих приступов неразговорчивости. Мне тоже не хотелось разговаривать. Молчаливое путешествие; даже пигмеи, вопреки своей привычке, не болтали. Мы вышли к сверкающему ручью и напились. Один из пигмеев поставил перед собой цилиндрический барабан и начал передавать какое-то сообщение. Спустя какое-то время спереди донесся ответный бой.

Мы еще раз свернули. Хвойные деревья росли реже. Слева и далеко внизу я увидел белую реку и густой лес на противоположном берегу. Деревья кончились, и мы вышли на скалистую площадку. Прямо перед нами торчал утес, у основания которого струилась белая вода. Утес закрывал от нас то, что находилось впереди. Здесь пигмеи остановились и снова послали барабанное сообщение. Ответ донесся с близкого расстояния. Из-за утеса сверкнули копья. Там стояла группа маленьких воинов, разглядывая нас. Они дали сигнал, и мы пошли вперед по площадке.

У основания утеса проходила дорога, достаточно широкая для шестерки лошадей. Мы начали подниматься по ней, вышли на вершину, и я увидел мост Нансур и многобашенный Карак.

Когда-то, тысячи или сотни тысяч лет назад, здесь со дна долины поднималась гора. Нанбу, белая река, размыла ее, оставив лишь узкую перемычку из алмазно крепкого черного камня.

Нанбу опускалась, опускалась, выедая более мягкие слои, пока над ней не повис каменный мост, похожий на черную радугу. Гигантский лук из черной скалы навис над пропастью, похожий в то же время на полет стрелы.

У основания моста по обе стороны располагались утесы с плоскими вершинами, также вырезанные рекой из первоначальной горы.

Я стоял на плоской поверхности одного из этих утесов. На противоположной стороне реки, уходя от площадки у моста, возвышалась прямоугольная стена из того же черного камня, что и лук Нансура. Казалось, она не построена, а вырезана из камня. Она окружала примерно с половину квадратной мили. Из-за нее виднелись круглые и квадратные башни и шпили.

Предчувствие, подобное тому, какое охватило меня, когда я въезжал в гобийский оазис, заставило меня вздрогнуть. Я подумал, что этот город похож на Дис, который Данте увидел в своем аду. И над ним навис ореол глубокой древности.

Затем я увидел, что Нансур сломан. Между частями арки, протянувшейся с нашей стороны и со стороны черной крепости, была брешь. Как будто гигантский молот нанес здесь страшный удар, пробив самый центр. Я вспомнил о ледяном мосте, по которому валькирии провозят в Валгаллу души воинов; разбить Нансур - такое же святотатство, как разрушить тот ледяной мост.

Вокруг крепости виднелись другие здания, за пределами стены их размещались сотни, - здания из серого и коричневого камня, с садами; они тянулись на многие акры. По обе стороны города расстилались плодородные поля и цветущие сады. Далеко к утесам, терявшимся в зеленой дымке, уходила широкая дорога. Мне показалось, что вдали в утесах я вижу черный вход в пещеру.

– Карак! - прошептала Эвали. - И мост Нансур! О Лейф, любимый, у меня так тяжело на сердце… так тяжело!

Глядя на Карак, я едва слышал ее. Вкрадчиво зашевелились воспоминания. Я отогнал их, обняв рукой Эвали. Мы прошли вперед, и я понял, почему Карак выстроен именно в этом месте. Черная крепость господствовала над обоими концами долины, а когда мост Нансур не был еще разрушен, и над местностью по эту сторону реки.

Неожиданно мне лихорадочно захотелось посмотреть на Карак со сломанного конца моста. Медлительность пигмеев выводила меня из себя. Я пошел вперед. Весь гарнизон окружил меня; пигмеи перешептывались, пристально глядя мне в лицо своими желтыми глазами. Начали бить барабаны.

Им ответили трубы из крепости.

Еще быстрее я пошел по Нансуру. Мною овладела лихорадка. Хотелось побежать. Я нетерпеливо оттолкнул золотых пигмеев. Послышался предупреждающий голос Джима:

– Спокойней, Лейф, спокойней!

Я не обратил на это внимания. Вступил на сам мост. Смутно я сознавал, что он широк и что с обеих сторон его ограждают низкие парапеты. Камень вытоптан копытами лошадей и шагами марширующих людей. И если его сделала белая река, то руки людей закончили ее дело.

Я достиг сломанного конца. В ста футах подо мной гладко текла белая река. Змей не было видно. Из молочного течения поднялось тусклое красноватое тело, похожее на слизняка, чудовищное. Потом еще и еще, их круглые рты были раскрыты - пиявки малого народа на страже.

Между стенами черной крепости и концом моста была широкая площадь. Пустая. В стене массивные бронзовые ворота. Я чувствовал странную дрожь, горло у меня перехватывало. Я забыл Эвали, забыл Джима, забыл обо всем, глядя на эти ворота.

Громко зазвучали трубы, загремели засовы, и ворота раскрылись. Выехал отряд, предводительствуемый двумя всадниками, один на большой черной лошади, другой на белой. Они проскакали по площади, спешились и вступили на мост. И стояли, глядя на меня через пятидесятифутовую брешь.

На черной лошади прискакала ведьма; второй всадник - я знал это - был Тибур-Смех. Я не смотрел на ведьму и ее окружение. Я видел только Тибура.

Он на голову ниже меня, но широкие плечи и толстое тело говорили о невероятной силе, большей, чем моя. Рыжие волосы гладко спускаются на плечи. Он рыжебород. Глаза ярко-голубые и морщинятся в уголках от смеха. Но это не веселый смех.

На Тибуре кольчуга. Слева висит большой боевой молот. Сузившимися насмешливыми глазами он осмотрел меня с головы до ног и с ног до головы. Если я и раньше ненавидел Тибура, то теперь ненавидел несравненно больше.

Я перевел взгляд на ведьму. Ее васильковые глаза впились в меня, поглощенно, удивленно, заманчиво. На ней тоже кольчуга, по которой струились ее рыжие волосы. Все остальные всадники казались мне смутным пятном.

Тибур наклонился вперед.

– Добро пожаловать, Двайану! - насмешливо сказал он. - Что вызвало тебя из твоего логова? Мой вызов?

– Значит твой лай я слышал вчера? Хай, ты выбрал безопасное расстояние, чтобы полаять, рыжий пес!

Из группы, окружавшей ведьму, послышался смех; теперь я увидел, что это все женщины, красивые и рыжеволосые, как и она сама, а с Тибуром двое высоких мужчин. Сама ведьма молчала, она упивалась моим видом, и глаза ее были задумчивы.

Лицо Тибура потемнело. Один из мужчин что-то прошептал ему. Тибур обратился ко мне:

– Тебя размягчили твои путешествия, Двайану? По древнему обычаю мы должны испытать тебя, прежде чем признать… великий Двайану. Будь проворен…

Рука его опустилась на рукоять молота. Он бросил в меня молот.

Молот устремился ко мне со скоростью пули, но мне казалось, что он летит медленно. Я даже видел, как медленно удлиняется ремень, привязывавший молот к руке Тибура.

В моем мозгу продолжали открываться дверцы… древнее испытание… Хай!… я знаю эту игру… я неподвижно ждал, как предписывал древний обычай… но мне должны были дать щит… неважно… как медленно приближается большой молот… и рука моя, мне кажется, поднимается ему навстречу так же медленно…

Я поймал молот. Он весил не менее двадцати фунтов, но я поймал его точно, спокойно, без усилия, схватив за металлическую рукоятку. Хай! Мне эти уловки знакомы… дверцы открывались все стремительнее… я и другие уловки знаю… Другой рукой я перехватил ремень, привязывавший боевой молот к руке Тибура, и дернул за него.

Смех застыл на лице Тибура. Он покачнулся на сломанном конце Нансура. Я услышал за собой возбужденное щебетание пигмеев…

Ведьма выхватила нож и перерезала ремень. Оттолкнула Тибура от края. Меня охватил гнев… этого нет в условиях… по древнему закону только бросивший вызов и принявший его…

Я взмахнул большим молотом над головой и бросил его в Тибура; он полетел со свистом, и перерезанный ремень устремился за ним. Тибур отпрыгнул, но недостаточно быстро. Молот ударил его в плечо. Скользящий удар, но Тибур упал.

Теперь я рассмеялся через пропасть.

Ведьма склонилась вперед, в ее взгляде изумление сменило задумчивость. Глаза ее больше не казались заманчивыми. Тибур смотрел на меня, стоя на коленях, и в лице его не было веселья.

По-прежнему крошечные дверцы открывались в моем мозгу. Они не верят, что я Двайану… Хай! Я покажу им. Я достал кожаный мешочек, раскрыл его. Вынул кольцо Калкру. Поднял его. В нем отразился зеленый свет. Зеленый камень, казалось, взорвался. Черный осьминог вырос…

– Я не Двайану? Посмотрите на это! Я не Двайану?

Я слышал женский крик. Этот голос мне знаком. Услышал, как меня зовет мужчина. Его голос я тоже знал. Маленькие дверцы закрывались, воспоминания, вызванные ими, мелькнули в них, прежде чем они успели закрыться…

Да ведь это кричит Эвали! И Джим зовет меня! Что с ними? Эвали смотрела на меня, вытянув руки. В ее карих глазах недоверие, ужас… и отвращение. И вокруг них ряд за рядом смыкались пигмеи, преграждая мне путь. Их копья и стрелы были нацелены на меня. Они свистели, как стая голодных змей, их лица исказила ненависть, глаза их не отрывались от кольца Калкру, которое я по-прежнему держал высоко поднятым.

Я увидел, как эта ненависть отразилась на лице Эвали, отвращение в ее взгляде усилилось.

– Эвали! - крикнул я и хотел броситься к ней… руки пигмеев, державшие копья, отошли назад для броска; стрелы задрожали на тетивах луков.

– Не двигайся, Лейф! Я иду! - крикнул Джим и прыгнул ко мне. И тут же его окружили пигмеи. Он покачнулся и исчез под ними.

– Эвали! - снова закричал я.

Я видел, как рассеивается отвращение; выражение страшного горя появилось на ее лице. Она отдала какой-то приказ.

Два десятка пигмеев, опустив копья и стрелы, бросились ко мне. Я тупо смотрел на них. Среди них я увидел Шри.

Они ударили меня, как живой таран. Меня отбросило назад. Ноги мои мелькнули в воздухе…

Пигмеи цеплялись мне за ноги, рвали их, как терьеры. Я перевалился через край Нансура.

КНИГА ВЕДЬМЫ

13. КАРАК

У меня хватило ума закрыть руками голову, и я полетел вниз ногами вперед. Этому помогло и то, что пигмеи цеплялись за ноги. Ударившись о воду, я погрузился в нее глубоко-глубоко. Существует мнение, что когда человек тонет, вся его жизнь мгновенно проносится перед его глазами, как в ускоренной киносъемке. Не знаю об этом ничего, но летел я к реке и погружался в нее быстрее, чем когда-либо в жизни.

Я сразу понял, что это Эвали приказала сбросить меня с моста. И пришел в дикую ярость. Почему она не подождала и не дала мне возможности объясниться насчет кольца? Потом я вспомнил, сколько у меня было таких возможностей, и я ни одной не воспользовался. Да и пигмеи не настроены были ждать, а Эвали удержала их копья и стрелы и дала мне возможность побороться за жизнь. Потом подумал, как глупо было показывать кольцо именно в этот момент. Я не мог винить малый народ, принявший меня за посланца Калкру. Я вновь увидел горе в глазах Эвали, и гнев мой бесследно исчез.

После чего мне в голову пришла вполне академическая идея, что молот Тибура объясняет легенду о Торе норвежцев и его молоте Мьеллнире, который всегда возвращался в его руку после броска; чтобы сделать это чудом, скальды опустили практичную деталь - ремень; вот еще одна связка между уйгурами или айжирами и асами; надо поговорить об этом с Джимом. И тут же я понял, что не смогу вернуться и поговорить с Джимом, потому что пигмеи определенно будут ждать меня и прогонят назад, к пиявкам, даже если я смогу добраться до их берега Нанбу. Если человек, погруженный в воду, может быть охвачен холодный потом, именно это произошло со мной при этой мысли. Я предпочту смерть от копий и стрел малого народа или даже от молота Тибура, чем перспективу попасть в эти сосущие пасти.

Тут я пробил поверхность реки, стряхнул воду с глаз и увидел не далее чем в двадцати футах направляющуюся ко мне большую пиявку. Я в отчаянии огляделся. Быстрое течение унесло меня на несколько сот ярдов от моста. И несло к тому берегу, на котором расположен Карак; этот берег был в пятистах футах от меня. Я повернулся лицом к пиявке. Она приближалась медленно, будто уверенная, что я никуда не денусь. Я решил нырнуть и плыть к берегу… если в воде нет других…

Я услышал предупреждающий крик. Мимо промелькнул Шри. Он поднял руку и указал на Карак. Очевидно, он советовал мне как можно быстрее плыть туда. Я совсем забыл о нем; помнил только моментальную вспышку гнева оттого, что он присоединился к нападавшим на меня. Теперь я понял, что был к нему несправедлив. Он поплыл прямо к большой пиявке и шлепнул ее по рту. Та изогнулась, уткнулась в него носом. Я не стал ждать и, насколько позволяли ботинки, быстро поплыл к берегу реки.

Плавание не было приятным, вовсе нет! Повсюду виднелись скользящие красные спины. Несомненно, только Шри спас меня от них. Я плыл, а он кружил вокруг, отгоняя пиявок.

Я коснулся дна и благополучно выбрался на берег. Золотой пигмей последний раз что-то крикнул мне. Но я не расслышал, что он сказал. Переводя дыхание, я видел, как он плывет в белой воде, как желтая летучая рыба, а с полдюжины красных спин пиявок следуют за ним.

Я посмотрел на мост Нансур. Его конец, принадлежащий малому народу, и парапеты были заполнены глядевшими на меня пигмеями. Другой конец был пуст. Я осмотрелся. Меня закрывала тень черной стены крепости. Стена, гладкая, неприступная, вздымалась на сотню футов. Между мною и ею находилась широкая площадь, подобная той, на которую из бронзовых ворот выехали Тибур и ведьма. Площадь окружали приземистые одноэтажные каменные здания. Между ними множество маленьких цветущих деревьев. За этими домами виднелись другие, большего размера, более претенциозные, расставленные на большем расстоянии друг от друга. Неподалеку, занимая часть площади, располагался ежедневный рынок на открытом воздухе.

Из домов и с рынка ко мне бежали десятки людей. Они приближались быстро, но молча, не разговаривали друг с другом, не подавали сигналов, не призывали - все внимательно смотрели на меня. Я поискал свой пистолет и выругался, вспомнив, что уже много дней не ношу его. Что-то сверкнуло у меня на руке…

Кольцо Калкру; должно быть, когда пигмеи бросились на меня, я надел его на палец. Ну, что ж, кольцо привело меня сюда. Его эффект на этих людей будет не меньшим, чем на тех, кто смотрел на меня с другого конца сломанного моста. Во всяком случае это все, что у меня есть. Я повернул его камнем внутрь.

Теперь они были близко, по большей части женщины, девушки и девочки. Все одеты одинаково - во что-то напоминающее рабочий халат длиной до колен, оставляющий обнаженной правую грудь. Без исключения все рыжеволосые и синеглазые, с кожей кремово-белой или тончайшего розового оттенка, все высокие, сильные и прекрасно сложенные. Похожи на жен и матерей викингов, пришедших на берег, чтобы встретить возвращающийся из морского похода драккар. А дети - маленькие синеглазые ангелы. Я заметил и мужчин; их было немного, не более десятка. И у них рыжие головы и голубые глаза. У старших короткие бороды, младшие гладко выбриты. Они не так высоки, как большинство женщин. Ни одна женщина, ни один мужчина не выше моего подбородка. И у них не было оружия.

Они остановились в нескольких ярдах от меня, молча смотрели. Глаза их устремились к моим светлым волосам и задержались здесь.

На краю толпы началось движение. С десяток женщин пробились сквозь нее и направились ко мне. На них были короткие юбки, на поясах мечи, а в руках копья; в отличие от остальных женщин, у этих груди закрыты. Они окружили меня, подняв копья, так что из острия почти касались меня.

Их яркоглазая предводительница смела, больше солдат, чем женщина.

– Желтоволосый незнакомец! Люка сегодня улыбнулась нам!

Стоявшая рядом с ней женщина наклонилась к ней и прошептала, но я услышал:

– Тибур даст нам за него больше Люр.

Предводительница покачала головой.

– Слишком опасно. Наградой Люр будем наслаждаться дольше.

Она откровенно осмотрела меня.

– Стыдно зря потратить его, - сказала она.

– Люр не потратит, - цинично ответила другая.

Предводительница подтолкнула меня копьем и указала на крепость.

– Вперед, Желтые Волосы! - сказала она. - Жаль, что ты меня не понимаешь. Я тебе кое-что рассказала бы для твоей пользы - за награду, разумеется.

Она улыбнулась и снова подтолкнула меня. Мне захотелось улыбнуться ей в ответ; она походила на прожженного сержанта, с которым я встречался на войне. Вместо этого я строго сказал:

– Призови ко мне Люр с достойным эскортом, о женщина, чей язык соперничает с барабанной палочкой.

Она смотрела на меня, раскрыв рот, выронив копье. Очевидно, когда прозвучал сигнал тревоги, ей не сказали, что я владею уйгурским.

– Немедленно призови Люр, - повторил я. - Или, клянусь Калкру…

Я не закончил. Повернул кольцо и высоко поднял его.

В толпе послышались вопли ужаса. Все опустились на колени, низко склонив головы. Лицо женщины-солдата побледнело, она и все остальные упали передо мной. Послышался скрежет засовов. В стене крепости недалеко от нас открылся вход.

Из него, как будто в ответ на мой призыв, выехала женщина-ведьма, рядом с ней Тибур, а за ними небольшой отряд, сопровождавший их на мосту.

Они остановились, глядя на коленопреклоненную толпу. Затем Тибур пришпорил свою лошадь; ведьма протянула руку и остановила его; они о чем-то заговорили. Женщина-солдат коснулась моей ноги.

– Позволь нам встать, господин. - Я кивнул, она вскочила и что-то сказала своим подчиненным. Те окружили меня. В глазах предводителя я увидел страх и мольбу. Я улыбнулся ей.

– Не бойся. Я ничего не слышал, - прошептал я.

– Тогда Дара твой друг, - пробормотала она. - Следи за левой рукой Тибура, когда будешь сражаться с ним.

Маленький отряд пришел в движение; всадники медленно приближались ко мне. Когда они приблизились, я заметил, что лицо Тибура мрачно и он с трудом сдерживает свой гнев. Тибур остановил лошадь на краю толпы. Гнев его обратился на нее, я на мгновение подумал, что он начнет топтать людей.

– Встать, свиньи! - взревел он. - С каких это пор Карак преклоняется перед кем-то, помимо своих правителей?

Все встали с испуганными лицами, расступились, и всадники проехали через толпу. Я посмотрел на женщину-ведьму и на Тибура-Смех.

Тибур яростно смотрел на меня сверху вниз, рука его гладила рукоять молота; двое высоких мужчин, сопровождавших его на мосту, приблизились ко мне с мечами в руках. Ведьма молчала, изучая меня с какой-то циничной беспристрастностью, которая показалась мне тревожащей; очевидно, она еще не приняла решения относительно меня и ждала с моей стороны слова или поступка, чтобы принять его. Ситуация мне не понравилась. Если дело дойдет до схватки, у меня будет мало шансов против трех всадников, не говоря уже о женщинах. Я у меня было чувство, что женщина-ведьма не хочет моей немедленной смерти, но, возможно, она опоздает прийти мне на помощь; к тому же у меня не было ни малейшего желания быть избитым, связанным и приведенным в Карак в качестве пленника.

К тому же я начал ощущать гнев и негодование против этих людей, которые осмелились встать на моем пути, осмелились преграждать мне доступ к тому, что я захотел сделать своим; во мне пробуждалось высокомерие, оживали воспоминания, которые начали появляться, как только я извлек кольцо Калкру…

Что ж, эти воспоминания послужили мне на мосту Нансур, когда Тибур метнул в меня молот… что сказал мне Джим?… чтобы я не сдерживал Двайану, когда встречусь с ведьмой… что ж, выпустим его… это единственный выход… смелый выход… старый выход…

Как будто я услышал чьи-то слова.

Я широко распахнул мозг навстречу воспоминаниям… навстречу Двайану.

Я испытал звенящий шок, и какая-то волна поглотила того, кто был Лейфом Ленгдоном. Я сумел не дать ей поглотить меня полностью, сохранить свою личность на пороге сознания. Волна отступила, но угрюмо и не далеко. Неважно, пока она не закрыла меня с головой… Я растолкал солдат и направился к Тибуру. Происшедшее каким-то образом отразилось на моем лице, изменило меня. В глазах ведьмы появилось сомнение; рука Тибура отпустила рукоять молота, он слегка попятил свою лошадь. Я заговорил, и моим собственным ушам мой гневный голос показался незнакомым.

– Где моя лошадь? Где мое оружие? Где мои знамена и копьеносцы? Почему молчат барабаны и трубы? Так ли надо приветствовать Двайану, возвращающегося в город айжиров? Клянусь Зардой, я не потерплю этого!

Теперь заговорила ведьма; в ее чистом, глубоком, звонком голосе звучала насмешка, и я понял, что преимущество, которое я имел перед ней, каким-то образом исчезло.

– Сдержи свою руку, Тибур. Я буду говорить с… Двайану. А ты - если ты действительно Двайану - вряд ли должен винить нас. Очень давно человеческие глаза не видели тебя, а в этой земле вообще никогда. Как мы могли узнать тебя? А когда мы впервые увидели тебя, маленькие желтые псы отогнали тебя от нас. И если мы не приняли тебя, как вправе ожидать Двайану от города айжиров, то столь же справедливо, что никогда раньше ни один город айжиров не посещался Двайану таким образом.

Что ж, справедливо, прекрасно выражено, ясно и все подобное. Та часть меня, которая была Лейфом Ленгдоном и отчаянно боролась, чтобы обрести контроль, признала это. Но мой беспричинный гнев рос. Я поднял кольцо Калкру.

– Вы можете не узнать Двайану, но должны узнать… это!

– Я знаю, что оно у тебя, - спокойно ответила она. - Но не знаю, как оно оказалось у тебя. Само по себе оно ничего не доказывает.

Тибур с улыбкой наклонился вперед.

– Расскажи нам, откуда ты пришел. Может, ты выкидыш Сирка?

В толпе послышался ропот. Ведьма, нахмурившись, тоже склонилась вперед. Я слышал, как она полупрезрительно сказала:

– Твоя сила никогда не заключалась в голове, Тибур!

Тем не менее я ответил ему.

– Я пришел, - холодно сказал я, - с родины айжиров. Из земли, которая отрыгнула твоих дрожащих предков, рыжая жаба!

Я бросил взгляд на ведьму. Мой ответ задел и ее. Я видел, как напряглось ее тело, васильковые глаза расширились и потемнели, красные губы раскрылись; ее женщины склонились друг к другу, перешептываясь; в толпе послышался ропот.

– Ты лжешь! - взревел Тибур. - На родине нет жизни. И нигде нет, только здесь. Калкру высосал жизнь из всей земли. Только здесь она сохранилась. Ты лжешь!

Рука его опустилась на рукоять молота.

Неожиданно все вокруг покраснело; я видел мир сквозь гневный красный туман. Лошадь ближайшего всадника была благородным животным. Я приметил ее - чалый жеребец, такой же сильный, как тот, что нес меня по оазису в Гоби. Я вытянул руку, схватил лошадь за морду и заставил опуститься на колени. Захваченный врасплох, ее всадник перелетел через голову лошади и упал у моих ног. Но тут же вскочил на ноги, как кошка, и выхватил меч. Я перехватил его руку, прежде чем он смог ударить, и взмахнул кулаком левой руки. Кулак ударил его в челюсть; голова его дернулась назад, и он упал. Я подхватил его меч и вскочил на спину лошади. Прежде чем Тибур смог пошевелиться, острие моего меча было у его горла.

– Стой! Я верю, что ты Двайану! Сдержи свою руку!

Это голос ведьмы, негромкий, почти шепот.

Я рассмеялся. Плотнее прижал меч к горлу Тибура.

– Я Двайану? Или выкидыш Сирка?

– Ты Двайану! - простонал он.

Я снова рассмеялся.

– Я Двайану! Веди меня в Карак, чтобы загладить свою наглость, Тибур!

И я отвел меч в сторону.

Да, я отвел его в сторону - клянусь всеми богами, жившими в моем смешавшемся сознании, лучше бы я проткнул ему горло!

Но я не сделал этого, и возможность была упущена. Я заговорил в женщиной-ведьмой:

– Поезжай справа от меня, а Тибур пусть едет впереди.

Человек, которого я ударил, неуверенно встал. Люр что-то сказала одной из своих женщин. Та слезла со своей лошади, а другие спутники Тибура помогли спешенному сесть на нее.

Мы проехали по площади и сквозь ворота в черную крепость.

14. В ЧЕРНОЙ КРЕПОСТИ

Запоры ворот загремели за нами. Проход в стене, широкий и длинный, заполнен выстроившимися в ряд солдатами, в основном женщинами. Они смотрели на меня; дисциплина у них была отличная, они молчали и приветствовали нас только поднятием своих копий.

Из стены мы выехали на огромную площадь. граничащую с высоким черным ограждением крепости. Площадь вымощена камнем и пуста; на ней не менее полутысячи солдат, тоже в основном женщин; все с сильными телами, голубоглазые и рыжеволосые. Длина площади не менее четверти мили. Против нас группа людей на лошадях, того же класса, что и те, что ехали со мной. Они располагались вблизи портала, к которому направились и мы.

Примерно на трети пути мы миновали круглую яму в сто футов шириной, в которой пузырилась и кипела вода; от нее поднимался пар. Я решил, что тут горячий источник; чувствовалось его дыхание. Вокруг стройные каменные столбы, с каждого выдавалась перекладина, как на виселице, с концов перекладины свисали цепи. Очень неприятное и зловещее место. Мне оно совсем не понравилось. Должно быть, это проявилось у меня на лице, потому что Тибур вежливо объяснил:

– Это наш кухонный котел.

– Нелегко оттуда доставать похлебку, - заметил я. Думал, что он шутит.

– Да, но то, что здесь варится, мы не едим, - ответил он еще более вежливо. И расхохотался.

Когда я понял, мне стало тошно. Цепи должны были держать людей, подвергаемых пытке; их медленно опускали в этот дьявольский котел. Но я только равнодушно кивнул, и мы проехали мимо.

Ведьма не обращала на нас внимания склонив красно-рыжую голову, она глубоко погрузилась в размышления; время от времени я ловил на себе ее взгляд. Она сделала знак ожидавшим - двум десяткам рыжеволосых девушек и женщин и полудюжине мужчин; они спешились. Ведьма склонилась ко мне и прошептала:

– Поверни кольцо, чтобы камень не был виден.

Я повиновался, не задавая вопросов.

Мы подъехали к порталу. Я рассматривал ожидавших нас. На женщинах верхняя одежда, оставлявшая обнаженной правую грудь; мешковатые брюки, перевязанные у лодыжек; пояса, на которых висели по два меча, один длинный, другой короткий. Мужчины в свободных рубашках и таких же мешковатых брюках; на месте мечей с их поясов свисали молоты, как у Тибура, но поменьше. Женщины, встретившие меня на берегу реки, были красивы, но эти гораздо привлекательнее, в них чувствовалась порода. Они так же откровенно и оценивающе смотрели на меня, как та женщина-солдат и ее подчиненные; глаза их задержались на моих светлых волосах, как очарованные. На всех лицах виднелась та же скрытая жестокость, что и на лице Люр.

– Здесь мы спешимся, - сказала ведьма, - и пройдем туда, где сможем лучше познакомиться.

Я кивнул, равнодушно, как и раньше. Мне показалось, что я поступаю глупо, так доверяясь окружающим; но я думал также и о том, что у меня не было другого выхода, разве что отправиться в Сирк, а я не знал, где он расположен; и если бы я попытался это сделать, то был бы преследуемым преступником по эту сторону белой Нанбу, каким стал по ту сторону. Та часть меня, которая была Лейфом Ленгдоном, думала так, но другая часть, та, что была Двайану, вообще об этом не думала. Она раздувала пламя безжалостности и высокомерия, которые пока сохранили мне жизнь; шептала, что среди айжиров ни у кого нет права расспрашивать меня или преграждать мне путь, с увеличивающейся настойчивостью нашептывала, что меня должны были встретить развернутыми знаменами, боем барабанов и звуками труб. Часть, остававшаяся Лейфом Ленгдоном, отвечала, что ничего не остается, как продолжать в прежнем духе, что это единственная возможность продолжать игру. А та, другая часть, древние воспоминания, проснувшийся Двайану, постгипнотическое внушение старого жреца, - нетерпеливо спрашивала, почему я сомневаюсь, утверждала, что это не игра - это правда! И что она больше не будет выносить наглость этих выродившихся собак великой расы - и не будет выносить мою трусость!

Итак я спустился с лошади и стоял, высокомерно глядя вниз на лица встречавших меня людей, - буквально глядя вниз, потому что я был на четыре дюйма выше самого высокого из них. Люр тронула меня за руку. Между ней и Тибуром я прошел в портал черной крепости.

Мы прошли через огромный вестибюль, тускло освещавшийся сквозь узкие бойницы, расположенные высоко вверху. Прошли мимо молча салютовавших женщин-солдат; миновали много поперечных коридоров. И наконец подошли к большой охранявшейся двери, здесь Люр и Тибур отпустили эскорт. Дверь медленно распахнулась; мы вошли, и она так же медленно закрылась за нами.

Первое, что я увидел, был Кракен.

Он растянулся на одной стене комнаты, в которую мы вошли. Сердце мое дрогнуло, и на мгновение я почувствовал почти непреодолимое желание повернуться и убежать. Потом я понял, что Кракен выложен мозаикой на стене из черного камня. Вернее, он находился на желтом мозаичном поле, а сам Черный Осьминог был вырублен из черного камня стены. На меня смотрели его непостижимые глаза с той злобой, которую так мастерски передали золотые пигмеи в символе в своем храме.

Что-то шевельнулось под Кракеном. Из-под черного капюшона на меня смотрело лицо. Вначале я решил, что это сам старый жрец из Гоби, потом я увидел, что этот человек не так стар, глаза у него чистого синего цвета, а лицо не покрыто морщинами; оно холодное, белое и невыразительное, как будто вырезанное из мрамора. Я вспомнил, что говорила мне Эвали, и понял, что это Йодин, верховный жрец. Он сидел на похожем на трон стуле за длинным низким столом, на котором лежали свитки, похожие на папирусные свитки древних египтян, и цилиндры тусклого красного металла, по-видимому, контейнеры для этих свитков. По обе стороны от него стояли аналогичные троны.

Он поднял тонкую белую руку и поманил меня.

– Подойди ко мне, ты, который называет себя Двайану.

Голос холодный и бесстрастный, как лицо, но вежливый. Мне опять показалось, что я слышу голос старого жреца. Я пошел к нему, скорее как потакающий просьбе низшего, чем отвечающий на вызов равного. И именно так я и чувствовал. Он, должно быть, прочел мою мысль, потому что я увидел на его лице тень гнева. Глаза его внимательно изучали меня.

– Мне сказали, что у тебя есть некое кольцо.

С тем же чувством потакания низшему я повернул камень кольца и протянул к нему руку. Он посмотрел на кольцо, и его белое лицо утратило свою неподвижность. Он сунул руку за пояс, извлек оттуда ящичек, а из него кольцо, и положил его рядом с моим. Я увидел, что оно не такое большое и оправа несколько иная. Он рассматривал кольца, потом со свистящим дыханием схватил меня за руки и начал рассматривать ладони. Отпустил руки и опустился в свое кресло.

– Зачем ты пришел к нам? - спросил он.

Меня охватил приступ раздражения.

– Можно ли допрашивать Двайану, как простого посыльного? - спросил я хриплым голосом.

Я подошел к столу и опустился в одно из кресел.

– Пусть принесут вина, я хочу пить. Пока не утолю жажду, говорить не буду.

Слабая краска показалась на белом лице; Тибур зарычал. Он смотрел на меня с покрасневшим лицом; ведьма встала, глядя на меня, во взгляде ее не было насмешки, задумчивый интерес усилился. Мне пришло в голову, что я захватил трон Тибура; я рассмеялся.

– Берегись, Тибур, - сказал я. - Может, это дурной знак.

Верховный жрец спокойно прервал меня:

– Если он действительно Двайану, Тибур, никакие почести не слишком велики для него. Проследи, чтобы принесли вина.

Взгляд, который Тибур бросил на жреца, казалось, содержит в себе вопрос. Возможно, ведьма подумала о том же. Она быстро сказала:

– Я прослежу за этим.

Она подошла к двери, открыла ее и отдала приказ стражникам. Подождала; мы молчали, как будто ожидали чего-то. Я думал о многом. Думал, например, о том, что мне не нравится взгляд, которым обменялись жрец и Тибур и что хотя я могу доверять Люр, все же она должна будет первой выпить принесенное вино. Думал о том, что расскажу им совсем немного о том, как попал в Землю Теней. Думал о Джиме - и думал об Эвали. Сердце у меня так заболело, что я ощутил одиночество ночного кошмара; и тут я почувствовал яростное презрение со стороны той, другой, части меня, почувствовал, как она разрывает наложенные на нее путы. И тут принесли вино.

Ведьма принесла к столу кувшин и кубок и поставила их на стол передо мной. Налила желтое вино в кубок и протянула его мне. Я улыбнулся ей.

– Приносящий вино пьет первым, - сказал я. - Так было в старые дни, Люр. И мне дороги старые обычаи.

Тибур прикусил губу и дернул себя за бороду, но Люр подняла кубок и осушила его. Я снова наполнил его и протянул Тибуру. У меня было злобное желание подразнить Кузнеца.

– А ты бы что сделал, Тибур, если бы принес вино? - спросил я и выпил.

Хорошее вино! Оно зазвенело во мне, и я почувствовал, как моя беззаботность усилилась, как пришпоренная. Я снова наполнил кубок и осушил его.

– Иди сюда, Люр, посиди с нами, - сказал я. - Тибур, присоединяйся.

Ведьма спокойно заняла третий трон. Тибур разглядывал меня, и я заметил в его взгляде ту же задумчивость, что видел и во взгляде Люр. Мне пришло в голову, что все они заняты своими мыслями и что Тибур по крайней мере обеспокоен. Когда он ответил, в его голосе не было прежней язвительности.

– Хорошо, Двайану, - сказал он и, подняв скамью, принес ее к столу и сел так, чтобы видеть наши лица.

– Отвечаю на твой вопрос, - я повернулся к Йодину. - Я пришел сюда по призыву Калкру.

– Странно, - ответил он, - что я, верховный жрец Калкру, ничего не знаю об этом призыве.

– Я не знаю причины этого, - спокойно сказал я. - Спроси у того, кому служишь.

Он задумался.

– Двайану жил очень давно, - сказал он наконец. - До…

– До святотатства. Верно. - Я выпил еще. - Однако… я здесь.

Впервые голос его утратил устойчивость.

– Ты… ты знаешь о святотатстве! - Пальцы его сжали мое запястье. - Человек, кто ты, откуда ты пришел?

– Я пришел с родины, - ответил я.

Пальцы его сжали мою руку еще сильнее. Он повторил слова Тибура:

– Родина мертвая земля. Гнев Калкру уничтожил там жизнь. Нигде нет жизни, только здесь, где Калкру слышит своих слуг и допускает жизнь.

Он сам не верил в это; я мог судить по беглому взгляду, которым он обменялся с ведьмой и Кузнецом. И они не верили.

– Родина - высохшие кости, - сказал я. - Ее города покрыты грудами песка. Ее реки безводны, и меж их берегов течет лишь песок, перегоняемый жарким ветром. Но на родине по-прежнему есть жизнь, и хотя древняя кровь утрачивается, она все еще правит там. И в том месте, откуда я пришел, по-прежнему поклоняются Калкру и боятся его, а в других местах земля обильно рождает жизнь, как делала это всегда.

Я налил себе еще вина. Хорошее вино. Я чувствовал, что становлюсь все беззаботнее… Двайану во мне все сильнее… что ж, я попал в тяжелое положение, но Двайану выберется из него.

– Покажи мне, откуда ты пришел, - быстро заговорил верховный жрец. Он дал мне восковую пластинку и стилос. Я начертил линию Северной Азии и Аляску. Указал Гоби и приблизительное расположение оазиса, а также положение Земли Теней.

Тибур встал, чтобы посмотреть; три головы склонились над моим чертежом. Жрец порылся среди свитков, вытащил один и сравнил с табличкой. Похоже на карту, но северная береговая линия изображена неверно. На карте линия, которая, по-видимому, обозначает маршрут. Вдоль всего маршрута какие-то символы. Не запись ли это пути старой расы, каким она следовала из Гоби?

Наконец они подняли головы; в глазах жреца беспокойство, у Тибура неясные тревожные предчувствия, и лишь глаза ведьмы ясные и спокойные - как будто она приняла решение и теперь точно знала, что ей делать.

– Это родина! - сказал жрец. - А черноволосый незнакомец, который сопровождал тебя и смотрел, как ты падаешь с моста Нансур, он тоже оттуда?

В вопросе была зловещая угроза. Мне все меньше и меньше нравился Йодин.

– Нет, - ответил я. - Он пришел из старой земли рррллия.

Это заставило жреца вскочить, Тибур недоверчиво выругался, и даже спокойствие Люр было нарушено.

– Другая земля - рррллия! Но этого не может быть! - прошептал Йодин.

– Тем не менее это так, - сказал я.

Он сел и на некоторое время задумался.

– Он твой друг?

– Мой брат по древнему кровному обряду его народа.

– Он присоединится к тебе здесь?

– Да, если я пошлю за ним. Но я не пошлю. Пока еще нет. Ему хорошо там, где он сейчас.

В тот же момент я пожалел о том, что сказал. Почему - не знаю. Но я многое бы отдал, чтобы вернуть эти слова.

Снова жрец замолк.

– Странные вещи ты нам рассказываешь, - сказал он наконец. - И ты пришел необычно… для Двайану. Не возражаешь, если мы немного посовещаемся?

Я посмотрел на кувшин. Он был еще наполовину полон. Вино мне понравилось - особенно потому, что отгоняло воспоминания об Эвали.

– Говорите, сколько хотите, - благосклонно согласился я. Они отошли в угол. Я налил себе еще порцию, и еще. Забыл об Эвали. Начал чувствовать, что хорошо провожу время. Хорошо бы Джим был со мной, но все равно я сожалел, что сказал, что он придет, если я пошлю за ним. Потом я выпил еще и забыл и о Джиме. Да, я прекрасно проводил время. Нужно еще посвободнее сделать Двайану. Тогда будет еще лучше… спать хочется… что сказал бы старый Барр на моем месте…

Я внезапно пришел в себя. Рядом со мной стоял верховный жрец. Он что-то говорил. У меня сложилось представление, что он говорит уже некоторое время, но о чем, я не знал. Мне также показалось, что кто-то пытался разогнуть мой палец. Но он был согнут так крепко, что камень кольца оцарапал ладонь. Воздействие вина быстро кончалось. Я осмотрелся. Тибура и ведьмы не было. Почему я не заметил, как они ушли? Уснул? Я посмотрел в лицо Йодина. На нем было выражение напряжения и замешательства; однако под ним я ощущал глубокое удовлетворение. Странное сочетание выражений. Мне оно не понравилось.

– Они ушли, чтобы подготовить тебе достойный прием, - сказал Йодин. - Помещение и соответствующую одежду.

Я встал и остановился рядом с ним.

– Как Двайану?

– Пока еще нет, - вежливо ответил он. - Как почетному гостю. Дело слишком серьезное, чтобы решить без еще одного доказательства.

– Что за доказательство?

Он некоторое время смотрел на меня, не отвечая.

– Калкру должен принять твою молитву!

По моему телу пробежала дрожь. Он внимательно следил за мной и, должно быть, заметил.

– Умерь свое нетерпение, - в голосе его звучал холодный мед. - Ждать тебе недолго. До того времени я, вероятно, не увижусь с тобой. Тем временем - у меня к тебе есть просьба.

– Какая?

– Не носи открыто кольцо Калкру, кроме тех случаев, конечно, когда сочтешь это необходимым.

О том же просила меня и Люр. Но ведь десятки людей видели у меня кольцо; еще больше слышали о нем. Он прочел мою мысль.

– Это святая вещь, - сказал он. - Я не знал, что существует другое такое, пока мне не рассказали, как ты показал его на Нансуре. Не надо опошлять святые предметы. Я не ношу свое… кроме необходимых случаев.

Я подумал о том, какие случаи он считает необходимыми. И хотел бы я знать, в каких случаях оно будет полезно мне. Глаза его были устремлены на меня, и я надеялся, что на этот раз он не догадался о моих мыслях.

– Не вижу причины для отказа в твоей просьбе, - сказал я. И, сняв кольцо с пальца, положил его в карман.

– Я был уверен, что ты не откажешь, - сказал жрец.

Негромко прозвенел гонг. Йодин нажал на одно место сбоку стола, и дверь раскрылась. Трое юношей, одетые в обычную одежду айжиров, вошли и встали в ожидании.

– Это твои слуги. Они отведут тебя в твои помещения, - сказал Йодин. Он склонил голову. Я пошел за тремя молодыми айжирами. У дверей стояла охрана из десяти женщин во главе с моей знакомой - молодым офицером со смелым взглядом. Все энергично отсалютовали. Мы прошли по коридору и свернули в другой. Я оглянулся.

Как раз вовремя, чтобы увидеть скользнувшую в комнату жреца ведьму.

Мы подошли к другой охраняемой двери. Ее распахнули, и я прошел туда в сопровождении трех юношей.

– Мы тоже твои слуги, господин, - сказала девушка-офицер со смелым взглядом. - Если захочешь чего-нибудь, позови. Мы будем за дверью.

Она дала мне маленький каменный гонг, отдала салют и вышла.

Комната казалась странно знакомой. Потом я понял, что она весьма напоминала ту, в которую меня отвели в оазисе. Те же самые необычно изогнутые сидения, металлические стулья, тот же самый широкий низкий диван, стены увешаны коврами, ковер и на полу. Только тут ни следа упадка. Правда, некоторые вышитые ковры выцвели от времени, но все же сохранили свою изысканность; на них ни заплат, ни других следов починки. Другие, прекрасно вытканные, казалось, только что со станка. На всех шпалерах те же картины войны и охоты, как и на древних гобеленах в оазисе; на более новых шпалерах изображались сцены жизни под миражом. На одном виден был не сломанный еще мост Нансур, на другом битва с пигмеями, на третьем - фантастически прекрасный лес, и сквозь деревья пробираются белые волки Люр. Что-то показалось мне несоответствующим. Я смотрел и смотрел, пока не понял: в комнате оазиса находилось оружие Двайану: его мечи и копья, шлем и щит; здесь оружия не было. Я вспомнил, что принес с собой в комнату жреца меч, отобранный у спутника Тибура. Теперь его у меня не было.

Во мне нарастало беспокойство. Я повернулся к трем молодым айжирам и начал расстегивать рубашку. Они молча подошли и стали раздевать меня. Неожиданно я ощутил страшную жажду.

– Принеси воды, - сказал я одному из юношей. Он не обратил на это ни малейшего внимания.

– Принеси мне воды, - повторил я, думая, что он не расслышал. - Я хочу пить.

Он продолжал спокойно снимать с меня ботинки. Я тронул его за плечо.

– Принеси воды, - настойчиво сказал я.

Он улыбнулся, открыл рот и показал. У него не было языка. Он показал на уши. Я понял: он говорит мне, что он глухой и немой. Я показал на двух его товарищей. Он кивнул.

Мое беспокойство усилилось. Таков ли обычай правителей Карака? Подготовлены ли эти трое специально для молчаливой службы, чтобы не слышать особых гостей? Гостей - или пленников?

Я ударил пальцем в гонг. Дверь немедленно открылась, вошла девушка-офицер.

– Я хочу пить, - сказал я. - Принеси воды.

Вместо ответа она пересекла комнату и откинула один из занавесей. За ним находился широкий глубокий альков. В полу небольшой бассейн, в котором текла чистая вода, рядом раковина из порфира, из нее бил небольшой фонтан. Она взяла из ниши кубок, наполнила его из фонтана и протянула мне. Вода была холодная, она слегка сверкала.

– Еще что-нибудь, господин? - спросила она. Я покачал головой, и она вышла.

Я вернулся к услугам трех глухонемых. Они сняли с меня всю одежду, смазали тело каким-то легким летучим маслом и принялись массировать. Пока они занимались этим, мой мозг активно работал. Прежде всего больное место на ладони напоминало о том, что кто-то пытался снять у меня с пальца кольцо. Во-вторых, я был уверен, что перед пробуждением, прежде чем я пришел в себя от вина, бледнолицый жрец говорил, говорил, говорил со мной, расспрашивал, пытался проникнуть в мой отуманенный мозг. И в-третьих, я утратил всю свою беспечность, которая привела меня сюда; теперь я в сущности почти целиком был Лейф Ленгдон и очень немного - Двайану. О чем же говорил жрец, о чем спрашивал? И что я ответил?

Я вырвался из рук массажистов, подбежал к своим брюкам и заглянул в пояс. Кольцо на месте. Я поискал кожаный мешочек. Он исчез. Я позвонил в гонг. Отозвалась женщина-офицер. Я стоял перед ней совершенно нагой, но не видел в ней женщину.

– Послушай, - сказал я. - Принеси мне вина. И прочный, хорошо закрывающийся ящичек, чтобы в него вошло кольцо. И прочную цепь, чтобы я мог подвесить ящичек на шею. Понятно?

– Будет сделано немедленно, господин, - ответила она. И скоро вернулась. Поставила кувшин и сунула руку под одежду. Достала ящичек, подвешенный на металлической цепи. Она раскрыла его.

– Подойдет, господин?

Я отвернулся от нее и положил в ящичек кольцо Калкру. Оно прекрасно вошло.

– Очень хорошо, - сказал я, - но мне нечего дать тебе взамен.

Она рассмеялась.

– В твоем распоряжении есть достаточная награда, господин, - вовсе не двусмысленно сказала она и вышла. Я повесил ящичек на шею. Налил себе. Потом еще. Вернулся к массажистам, чувствуя себя лучше. Пока они купали меня, я пил, и когда они стригли и брили, тоже пил. И чем больше я пил, тем все больше оживал Двайану, гневный и негодующий.

Мое неудовольствие Йодином росло. И не уменьшилось, когда трое одели меня. Сначала они одели на меня шелковое белье, потом роскошную куртку, желтую, прошитую металлическими синими нитями; мои длинные ноги покрыли мешковатые брюки из того же материала; вокруг талии застегнули широкий, усаженный жемчугом пояс, на ноги одели сандалии из мягкой золотистой кожи. Побрили меня, укоротили волосы, причесали и пригладили их.

К тому времени, когда они кончили, кончилось и вино. Я был слегка пьян, хотел еще выпить и был не в настроении позволять играть с собой. Позвонил. Мне нужно еще вино, и я хочу знать, когда, где и как я буду есть. Дверь открылась, но вошла не девушка-офицер.

Вошла ведьма.

15. ОЗЕРО ПРИЗРАКОВ

Люр остановилась; раскрыв красные губы, рассматривала меня. Очевидно, ее поразила перемена, вызванная айжирской одеждой и уходом глухонемых, - перемена в оборванном мокром человеке, недавно выбравшемся из реки на берег. Глаза ее сверкнули, щеки порозовели. Она подошла ближе.

– Двайану, ты пойдешь со мной?

Я посмотрел на нее и рассмеялся.

– Почему бы и нет, Люр? Но с другой стороны - зачем?

Она прошептала:

– Ты в опасности, все равно, Двайану ты или нет. Я убедила Йодина оставить тебя со мной, пока ты не пойдешь в храм. Со мной ты будешь в безопасности - до того времени.

– А почему ты делаешь это для меня, Люр?

Она не ответила, только положила руку мне на плечо и посмотрела своими синими глазами; и хотя здравый смысл говорил мне, что есть другие причины ее заботливости, кроме неожиданно вспыхнувшей страсти, все же это прикосновение и взгляд заставили кровь быстрее бежать в жилах, и мне было трудно справиться с голосом и заговорить.

– Я пойду с тобой, Люр.

Она подошла к двери и открыла ее.

– Овадра, плащ и шапку. - Она вернулась ко мне с черным плащом, который набросила мне на плечи и закрепила у шеи; натянула мне на голову шапку, плотно прилегающую и напоминавшую фригийскую, и спрятала под нее выступавшие волосы. Если не считать роста, я теперь был неотличим от айжиров Карака.

– Нужно торопиться, Двайану.

– Я готов. Подожди…

Я подошел к своей старой одежде и свернул ее вместе с ботинками. В конце концов… они могут мне понадобиться. Ведьма ничего не сказала, открыла дверь, и мы вышли. В коридоре ждали офицер и ее подчиненные, а также еще с полдюжины женщин Люр. Все они были очень красивы. Потом я заметил, что на всех были кольчуги и у всех, помимо двух мечей, еще метательные молоты. И у Люр тоже. Очевидно, они готовились к неожиданностям, либо с моей стороны, либо с другой. Как бы то ни было, мне это не понравилось.

– Дай мне твой меч, - резко сказал я офицеру. Она заколебалась.

– Отдай ему, - сказала Люр.

Я взвесил оружие в руке: не такое тяжелое, как мне хотелось бы, но все же это меч. Я сунул его за пояс, зажал под левой рукой сверток с одеждой. Мы пошли по коридору, оставив у дверей охрану.

Прошли мы около ста ярдов и оказались в маленькой пустой комнате. Никто нам не встретился. Люр облегченно передохнула, подошла к стене; отодвинулась каменная плита, открыв проход. Мы вошли в него, плита за нами закрылась, оставив нас в темноте. Сверкнула искра, не знаю чем порожденная, и проход осветили два факела. Они горели чистым ровным серебряным пламенем. Женщины с факелами пошли впереди. Через некоторое время мы подошли к концу коридора, факелы погасили, еще одна плита скользнула в сторону, и мы вышли. Я услышал шепот, и когда зрение адаптировалось, увидел, что мы находимся у основания одной из стен черной крепости, рядом еще с полдюжины женщин Люр с лошадьми. Одна из них подвела ко мне большого серого жеребца.

– Садись и поезжай рядом со мной, - сказала Люр.

Я прикрепил сверток к луке высокого седла и сел на серого. Мы молча двинулись. В земле под миражом никогда не бывает совсем темно; всегда есть слабое зеленоватое свечение, но сегодня ночь была светлее обычного. Я думал, не полная ли луна светит над долиной. И далеко ли нам ехать? Я не был так пьян, как тогда, когда Люр пришла ко мне, но в каком-то смысле я был еще пьянее. У меня было легкое приятное ощущение головокружения и полного освобождения от ответственности. Я хотел, чтобы так продолжалось и дальше. Я надеялся, что там, куда меня отвезет Люр, достаточно вина. Мне хотелось выпить прямо сейчас.

Мы быстро ехали по городу. Широкая улица хорошо вымощена. В домах горели огни, в садах люди поют, играют барабаны и трубы. Черная цитадель, возможно, и зловеща, но она не отбрасывала тени на жителей Карака. Так я тогда думал.

Мы выехали из города и двинулись по широкой дороге между двумя стенами растительности. Светящиеся мотыльки летали вокруг нас, как волшебные самолетики; на мгновение я ощутил укол памяти, передо мной всплыло лицо Эвали. Но не продержалось и секунды. Серый шел ровно, и я запел старую киргизскую песню о юноше, который ночью едет к своей девушке, и что его ждет там, куда он едет. Люр рассмеялась и зажала мне рот рукой.

– Тише, Двайану. Опасность еще не миновала.

Тогда я понял, что пою не на киргизском, а на уйгурском. Вероятно, киргизы заимствовали эту песню у уйгуров. И тут мне пришло в голову, что я никогда не слышал уйгурских песен. Я удивился, но это удивление продержалось не дольше лица Эвали.

Время от времени мелькала белая река. Потом мы выехали на длинную полосу, где дорога так сузилась, что мы ехали цепочкой между покрытыми зеленью утесами. Когда мы выехали из них, дорога разделилась. Одна дорога шла направо, другая резко сворачивала налево. Мы проехали по второй дороге три или четыре мили, вероятно, через самую середину странного леса. Далеко над головами расстилали свои ветви большие деревья; в бледном свете виднелись многочисленные цветы, чешуйчатые стволы напоминали стоящих на страже воинов. А тяжелые ароматы, странно оживляющие испарения были сильны, сильны. Лес ритмично дышал ими, как будто это был пульс его пьяного от жизни сердца.

Наконец мы пришли к концу дороги и увидели озеро Призраков.

Нет во всем мире, я думаю, другого места с такой захватывающей дух, неземной красотой, как это озеро под миражом, на котором ведьма Люр устроила свой дом. И если бы она не была ведьмой перед тем, как поселиться здесь, озеро превратило бы ее в ведьму.

По форме оно напоминало головку стрелы, в длину около мили. Окружено низкими холмами, поросшими древовидными папоротниками. Перистые кроны укрывали холмы, будто это груди гигантских райских птиц; выбрасывались с них, как фонтаны; парили над ними на зеленоватых крыльях. Вода бледно-изумрудного цвета и сверкала, как изумруд, безмятежная, спокойная. Но под этой спокойной поверхностью всегда движение - блестящие круги серебряно-зеленого цвета быстро появлялись и исчезали, лучи переплетались в фантастических, но правильных геометрических формах, ни один из них не достигал поверхности и не нарушал ее спокойствия. Тут и там в воде светились гроздья огоньков, как парообразные рубины, туманные сапфиры и опалы и блестящие жемчужины - ведьмины огни. Сверкающие лилии озера Призраков.

Там, где кончалось острие, не росли папоротники. Широкий водопад вуалью закрывал поверхность утеса, он падал с шепотом. Тут поднимались туманы, смешиваясь с падающей водой, раскачиваясь навстречу ей, протягивая к ней призрачные руки. А с берегов озера поднимались другие туманные призраки, они быстро скользили над зеленой поверхностью и соединялись с танцующими, приветствующими их призраками водопада. Таким я впервые увидел озеро Призраков под ночью миража, но днем оно было не менее прекрасно.

Дорога уходила в озеро, как древко стрелы. У ее оконечности находилось то, что когда-то было, как я решил, маленьким островом. Над покрывавшими его деревьями виднелись башни замка.

Мы свели лошадей по откосу к узкому месту, где дорога превращалась в древко стрелы. Здесь не было папоротников, которые скрывали бы приближение; они были вырублены, и склон порос голубыми цветами. Когда мы достигли узкой части, я увидел, что это дорога, построенная из камня. Место, к которому мы направлялись, действительно было островом. Мы подъехали к концу каменной дороги, и между нею и причалом на противоположном берегу была сорокафутовая брешь. Люр достала из-за пояса маленький рог и затрубила. Послышался скрип, и на брешь опустился подъемный мост. Мы проехали по нему и были встречены женским гарнизоном замка. Мы двинулись дальше по извилистой дороге, и за собой я услышал скрип поднимаемого моста. И вот мы остановились перед домом женщины-ведьмы.

Я смотрел на него с интересом, не потому, что он был мне незнаком, напротив, только я подумал, что никогда не видел замок, построенный из такого странно зеленого камня и с таким количеством башенок. Я знал, что это такое. "Женские замки", называли мы их; "ланарада", жилища любовниц, место отдыха, место любви после войны или когда устанешь от государственных дел.

Подошли женщины и увели лошадей. Распахнулись широкие двери полированного дерева. Люр провела меня через порог.

Пришли девушки с вином. Я пил с жадностью. Росли странная легкость в голове и чувство отчужденности. Казалось, я просыпаюсь от долгого, долгого сна и еще не вполне проснулся, и сонные воспоминания еще живы во мне. Но я уверен, что не все они сон. Старый жрец, разбудивший меня в пустыне, которая когда-то была плодородной родиной айжиров, он не был сном. Но люди, среди которых я проснулся, не были айжирами. Это не была земля айжиров, но меня окружали люди с древней кровью. Как я сюда попал? Должно быть, снова уснул в храме после… после… клянусь Зардой, нужно быть осторожным! Потом приступ беззаботности смел все сомнения и мысли об осторожности, я почувствовал наслаждение жизнью, дикую свободу человека, долго томившегося в тюрьме, и вдруг решетки сломаны, и перед ним жизнь со всем тем, чего он был лишен. И вдруг осознание того, что я Лейф Ленгдон, что мне нужно выбраться отсюда и вернуться к Эвали, к Джиму. Быстро, как молния, мелькнула эта мысль и тут же погасла.

Я увидел, что нахожусь не в холле замка, а в маленькой комнатке. восьмиугольной, со створчатыми окнами, увешанной коврами. В комнате широкая низкая кровать. Стол, блестящий золотом и хрусталем, на нем высокая свеча. Вместо рубашки на мне легкое шелковое одеяние. Окна открыты, и в них проходит ароматный воздух. Я выглянул из окна. Подо мной башенки и крыша замка. Выглянул из другого. Далеко внизу озеро. Из третьего. В тысяче футов от меня шелестел водопад, плясали туманные призраки.

Я почувствовал прикосновение руки к своей голове, она скользнула мне на плечо, я обернулся. Рядом со мной ведьма.

Впервые, кажется, я осознал ее красоту, увидел ее ясно. Ее рыжие волосы убраны в толстую корону; они сверкают, как красное золото, перевитое нитями сапфира. Глаза ее сверкают еще ярче. Ее легкая одежда прозрачна, как голубая паутина, и не скрывает чувственных линий тела. Белые плечи и изящная грудь обнажены. Полные красные губы обещают… все, и даже отпечатавшаяся на них тень жестокости соблазняет.

Существовала смуглая девушка… кто же она… Эв… Эва… имя ускользало от меня… неважно… она как призрак рядом с этой женщиной. Как один из туманных призраков, размахивающих руками у водопада…

Ведьма прочла все это в моих глазах. Рука ее соскользнула с моего плеча и застыла на сердце. Она склонилась ближе, голубые глаза томны - но странно напряжены.

– Ты на самом деле Двайану?

– Да… кто же еще, Люр?

– Кто был Двайану… давным-давно назад?

– Не могу сказать тебе, Люр… я очень долго спал и во сне многое забыл. Однако… я - это он.

– Тогда посмотри - и вспомнишь.

Рука ее оставила мое сердце и легла на голову; она указала на водопад. Медленно его шепот изменился. Он стал биением барабанов, топотом лошадей, грохотом марширующих отрядов. Громче и громче становились эти звуки. Водопад задрожал и распростерся по темной стене утеса, как огромный занавес. Со всех сторон к нему устремились туманные призраки, вливались в него. Громче и ближе звучали барабаны. Неожиданно водопад исчез. Его место занял большой обнесенный стеной город. Здесь сражались две армии, и я знал, что армия атакующих отброшена. Я слышал топот копыт сотен коней. На защитников города обрушилась река всадников. Их предводитель был одет в сверкающую кольчугу. У него не было шлема, и желтые волосы летели за ним. Он повернулся ко мне лицом. Это было мое собственное лицо. Я услышал рев: "Двайану!" Нападающие ударили, как река в наводнение, и поглотили защищающихся.

Я увидел сражающиеся армии, броски метательных молотов.

Вместе с желтоволосым предводителем я въехал в завоеванный город. Вместе с ним сидел на завоеванном троне, и он жестоко, безжалостно осуждал на смерть мужчин и женщин, которых приводили к нему, и улыбался звукам насилия и грабежа, доносившимся отовсюду. Я ехал и сидел с ним, говорю я, потому что я больше не был в комнате ведьмы, я был с этим светловолосым человеком, моим двойником, видел то же, что и он, слышал, как он, - да, и думал так, как думал он.

Битва за битвой, путешествия, пиры и триумфы, охоты с соколами и охоты с большими псами в прекрасной земле айжиров, игра молотов и игра наковален - я все это видел, всегда находясь рядом с Двайану, как невидимая тень Я шел с ним в храмы, где он служил богам. Я шел с ним в храм Растворителя, Черного Калкру, Большего, чем боги, и он носил кольцо, которое теперь находилось у меня на груди. Но когда он прошел в храм Калкру, я не пошел с ним. То же упрямое, глубокое сопротивление, которое остановило меня перед храмом в оазисе, остановило и на этот раз. Я слышал два голоса. Один заставлял войти с Двайану. Другой шептал, что я не должен заходить. И этого голоса я не смел ослушаться.

И вдруг неожиданно земля айжиров исчезла. Я смотрел на водопад и скользящие туманные призраки. Но - я был Двайану.

Я был Двайану! Лейф Ленгдон перестал существовать.

Но он оставил воспоминания - как полузабытые сны, воспоминания, чей источник я не осознавал, но понимал, что они истинны. Они говорили мне, что земля айжиров, которой я правил, исчезла так же полно, как призрачные изображения. Столетие за столетием минули с тех пор, империи поднимались и падали, теперь там чужая земля лишь с обломками древней славы.

Я был воин-царь и воин-жрец, я держал в своих руках империю и жизнь народов.

Больше этого нет!…

16. ПОЦЕЛУИ ЛЮР

Черная печаль и горький пепел были в моем сердце, когда я отвернулся от окна. Я посмотрел на Люр. Осмотрел ее всю, от длинных стройных ног до сверкающей головы, и черная печаль посветлела, а горький пепел развеялся.

Я положил руки ей на плечи и рассмеялся. Люка повернула свое колесо и сбросила мою империю с его обода, как пыль с гончарного круга. Но она дала мне кое-что взамен. Во всей старой земле айжиров не было подобной женщины.

Слава Люке! Жертвоприношение ей на следующее утро, если эта женщина окажется такой, какой я ее считаю!

Моя исчезнувшая империя! Что она мне? Я создам другую. Довольно того, что я жив.

Я снова рассмеялся. Взял Люр за подбородок, приподнял ее голову, прижал свои губы к ее губам. Она оттолкнула меня, в ее глазах был гнев, но и сомнение.

– Ты просила меня вспомнить. Что ж, я вспомнил. Зачем же ты открыла ворота моей памяти, если отказываешься от того, что следует за этим? Или ты знаешь о Двайану меньше, чем считаешь?

Она отступила на шаг, ответила яростно:

– Я отдаю свои поцелуи. Никто не берет их у меня силой.

Я схватил ее в объятия, прижал ее рот к своему, потом отпустил.

– Я беру их.

Я перехватил ее правую руку. В ней был зажат кинжал. Я забавлялся. Интересно, где она его спрятала. Я вырвал у нее кинжал и сунул себе за пояс.

– И отбираю шипы у тех, кого целую. Так поступал Двайану в прежние дни, так он поступит и сейчас.

Она все отступала, глаза ее расширились. Ай, но я читаю ее мысли. Она считала меня другим, думала, что я опрометчивый самозванец, обманщик. И хотела обмануть меня, подчинить своей воле. Обмануть меня. Меня, Двайану, который знал женщин, как знал войну! И все же…

Она прекрасна… и она все, что у меня есть в этом чуждом мире, где я должен начать заново создавать свою власть. Я подвел итог, пока она стояла, глядя на меня. Я заговорил, и слова мои были так же холодны, как мысли.

– Не играй больше кинжалом - не со мной. Позови своих слуг. Я голоден и жажду. Когда поем и выпью, поговорим.

Она поколебалась, потом хлопнула в ладоши. Вошли женщины с дымящимися блюдами, с кувшинами вина, с фруктами. Я жадно ел. Я много пил. Пил и ел и мало думал о Люр - но много о том колдовстве, которое заставило меня видеть, я сопоставлял все, что помнил из пустынного оазиса, с тем, что увидел. Немного. Я ел и пил молча. Чувствовал на себе ее взгляд. Посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

– Ты хотела сделать меня рабом своей воли, Люр. Никогда не пытайся сделать это.

Она положила голову на руки и смотрела на меня через стол.

– Двайану умер давным-давно. Может ли увядший лист снова зазеленеть?

– Я - он, Люр.

Она не ответила.

– С какой мыслью ты привела меня сюда, Люр?

– Я устала от Тибура, устала от его смеха, устала от его глупости.

– Еще что?

– Я устала от Йодина. Мы с тобой - вдвоем - могли бы править Караком, если…

– В этом "если" самая суть, ведьма. Что это?

Она встала, приблизилась ко мне.

– Если ты можешь вызвать Калкру.

– А если не могу?

Она пожала белыми плечами, снова опустилась в кресло. Я рассмеялся.

– В таком случае Тибур не столь утомителен, и Йодина можно выносить. Теперь послушай меня, Люр. Твой ли голос призывал меня входить в храмы Калкру? Видела ли ты то, что видел я? Можешь не отвечать. Я вижу тебя насквозь, Люр. Ты хотела бы избавиться от Тибура. Что ж, я мог бы его убить. Ты хочешь избавиться от Йодина. Кем бы я ни был, если я сумею вызвать Большего, чем боги, в Йодине нет никакой необходимости. Когда Тибура и Йодина не станет, будем только мы с тобой. И ты решила, что сможешь править мной. Не сможешь, Люр.

Она слушала спокойно, спокойно и ответила.

– Все это правда…

Помолчала; глаза ее сверкнули; розовая краска поползла по груди и щекам.

– Но… есть и другая причина, почему я привела тебя сюда…

Я не спрашивал ее, что это за другая причина: женщины и раньше пытались поймать меня в эту западню. Она отвела взгляд, жестокость ее рта внезапно выступила очень ярко.

– Что ты обещала Йодину, ведьма?

Она встала, протянула ко мне руки, голос ее задрожал…

– Неужели ты не мужчина? Почему ты так говоришь со мной? Разве я не предложила тебе разделить со мной власть? Разве я не прекрасна? Не желанна?

– Прекрасна и очень желанна. Но прежде чем взять город, я всегда изучаю ожидающие меня ловушки.

Глаза ее сверкнули голубым пламенем. Она сделала быстрый шаг к двери. Я был быстрее. Я держал ее, удерживая руку, которой она хотела ударить меня.

– Что ты пообещала верховному жрецу, Люр?

Я поднес кинжал к ее горлу Глаза ее яростно блестели. Люка, поверни свое колесо, чтобы мне не нужно было убивать эту женщину!

Ее тело расслабилось, она рассмеялась.

– Опусти кинжал, я тебе расскажу.

Я выпустил ее и вернулся к своему креслу. Она изучала меня со своего места за столом; с недоверием сказала:

– Ты мог убить меня!

– Да.

– Я тебе верю. Кто бы ты ни был, Желтоволосый, мужчины, подобного тебе, здесь нет.

– А кто бы я мог быть, ведьма?

Она нетерпеливо ответила:

– Незачем больше играть друг с другом. - В голосе ее звучал гнев. - Я покончила с ложью, для нас обоих будет лучше, если ты поступишь так же. Кто бы ты ни был, ты не Двайану. Я снова утверждаю, что увядший лист не может зазеленеть, мертвые не возвращаются.

– Если я не он, откуда же эти воспоминания? Они пришли в мой мозг из твоего, ведьма, или из моего в твой?

Она покачала головой, и вновь я заметил в ее взгляде беглое сомнение.

– Я ничего не говорила. Ты видел… что-то. Ты ушел от меня. Что бы ты ни видел, я не участвовала в этом. И не могла подавить твою волю. Я ничего не видела.

– Я видел древнюю землю, Люр.

Она мрачно сказала:

– Я не могла пройти дальше портала.

– Что ты посылала меня искать для Йодина в земле айжиров, ведьма?

– Калкру, - ровно ответила она.

– Почему?

– Потому что тогда я бы точно, вне всякого сомнения знала, что ты можешь вызвать его. Это я и пообещала Йодину установить.

– А если я могу его вызвать?

– Тогда ты был бы убит раньше, чем тебе представится такая возможность.

– А если не могу?

– Тогда тебя принесли бы ему в жертву в храме.

– Клянусь Зардой! Не так принимали Двайану в старину; вы считаете, что ваше гостеприимство поможет удержать от вас чужеземцев? Разберемся в вопросе об устранении Тибура и жреца. Но почему бы не начать с тебя, ведьма?

Она улыбнулась.

– Во-первых, потому что это не принесет тебе добра, Желтоволосый. Взгляни.

Она поманила меня к одному из окон. Из него я увидел дорогу и гладкий холм, по которому мы вышли из леса. Вдоль всей дороги и на вершине холма стояли солдаты. Я почувствовал, что она права: я не мог бы выбраться отсюда без помех. Во мне начал подниматься старый холодный гнев. Она насмешливо смотрела на меня.

– Во-вторых, - сказала она. - Во-вторых… послушай меня, Желтоволосый.

Я налил вина, поднял кубок и выпил.

Она продолжала:

– Жизнь приятна в этой земле. Приятна по крайней мере для тех из нас, кто правит. У меня нет желания изменять ее - кроме вопроса о Тибуре и Йодине. И других дел, о которых мы сможем поговорить позже. Я знаю, что мир изменился, с тех пор как давным-давно наши предки бежали из земли айжиров. Я знаю, что жизнь существует и помимо этого тайного места, куда Калкру привел наших предков. Это знают и Йодин, и Тибур, и кое-кто еще. Остальные догадываются. Но никто из нас не хочет покинуть это приятное место… и мы не хотим пришельцев. Особенно мы не хотим, чтобы отсюда уходили наши люди. А это может случиться, если они узнают; и это случится, если они узнают о зеленых полях, лесах, быстрых реках и мире, кишащем людьми. Бесчисленные годы их учили, что нигде в мире нет жизни, только здесь. Что Калкру, разгневанный великим святотатством, когда земля айжиров поднялась против него и уничтожила его храмы, уничтожил жизнь повсюду, кроме этого места, и что здесь жизнь существует только благодаря молчаливой покорности Калкру; и так будет только до тех пор, пока ему приносят жертвы. Ты следишь за мной, Желтоволосый?

Я кивнул.

– Существует древнее пророчество о Двайану. Он был величайшим из айжирских царей. Жил за сто лет и больше до того, как айжиры начали отворачиваться от Калкру, отказываться от жертвоприношений, и в наказание пустыня начала наступление на плодородные земли. И вот, когда начались волнения, когда начиналась война, уничтожившая великую землю айжиров, родилось пророчество. Двайану вернется, чтобы восстановить древнюю славу. Это не ново, Желтоволосый. У других тоже были свои Двайану - Свершители судьбы, Освободители, я читала об этом в свитках, которые захватили с собой наши предки. Я не верю в эти истории: новые Двайану могут возникать, но старые не возвращаются. Но народ знает об этом пророчестве, и народ поверит всему, что обещает ему свободу от того, что он не любит. А жертвы для Калкру берутся из народа, и он не любит жертвоприношения. Но терпит, потому что боится последствий непослушания.

И вот тут, Желтоволосый, появляешься ты. Впервые услышав, как ты заявляешь, что ты Двайану, я устроила совет с Йодином и Тибуром. Я думала, что ты из Сирка. Скоро я уже знала, что это не так. С тобой был другой…

– Другой? - с искренним удивлением спросил я.

Она подозрительно посмотрела на меня.

– Ты его не помнишь?

– Нет. Я помню, как увидел тебя. С тобой был белый сокол. И другие женщины. Я увидел тебя с реки.

Она внимательно смотрела на меня.

– Ты помнишь рррллия… малый народ. Смуглую девушку, называвшую себя Эвали?

Малый народ… смуглая девушка… Эвали? Да, кое-что я помнил, но смутно. Вероятно, я видел их в забытых снах. Нет… они реальны… или нет?

– Мне кажется, я что-то припоминаю, Люр. Но четко ничего не помню.

В ее глазах горело странное возбуждение.

– Неважно, - сказала она. - Не думай о них. Ты проснулся. Позже поговорим и о них. Они наши враги. Теперь слушай меня. Если бы ты был из Сирка и выдавал себя за Двайану, вокруг тебя могли объединиться недовольные. Им нужен только предводитель. А если ты снаружи… ты еще опаснее, так как можешь доказать, что мы обманываем. Не только народ, но и солдаты могли бы поддержать тебя. И, вероятно, поддержали бы. Что нам оставалось? Только убить тебя.

– Верно, - ответил я. - удивляюсь, почему вы этого не сделали. Ведь возможность была.

– Ты усложнил дело, - сказала она. - Ты показал кольцо. Его многие видели, многие слышали, как ты называл себя Двайану…

Да! Теперь я вспомнил… как выбрался из реки. А как я в нее попал? Мост… Нансур… там что-то случилось… все в тумане, ничего не видно четко… малый народ… да, я кое-что о нем помню… они меня боялись… но я ничего не имел против них… напрасно я старался оживить смутные видения прошлого. Голос Люр прервал эти попытки

– И вот, - продолжала она, - я убедила Йодина, что тебя нельзя убивать сразу. Это стало бы известно и вызвало бы большое беспокойство. С одной стороны, укрепило бы Сирк. С другой - привело в смятение солдат. Как же, Двайану пришел, а его убили!

– Я возьму его, - сказала я Йодину. - Я не доверяю Тибуру, который своей глупостью и высокомерием может уничтожить нас всех. Есть лучший выход. Пусть Калкру съест его и докажет, что мы правы, а он всего лишь обманщик и хвастун. Тогда не скоро появится другой Двайану.

– Значит верховный жрец тоже не верит, что я Двайану?

– Меньше, чем я, Желтоволосый, - с улыбкой сказала она. - И Тибур не верит. Но кто ты, откуда, как пришел и почему - это занимает их, да и меня тоже. Ты похож на айжира, но это ничего не значит. На твоих руках древние знаки - значит, в тебе древняя кровь. Но у Тибура тоже, а он не Освободитель, - смех ее прозвучал, как маленькие колокольчики. - У тебя кольцо. Где ты его взял, Желтоволосый? Ты мало знаешь о его использовании. Йодин обнаружил это. Когда ты спал. И Йодин утверждает, что ты побледнел и чуть не убежал, когда впервые увидел Калкру в его комнате. Не отказывайся, Желтоволосый. Я сама это видела. Нет, Йодин не боится соперника перед Растворителем. Но… он не вполне уверен. Остается слабая тень сомнения. Я сыграла на этом. И вот - ты здесь.

Я с откровенным восхищением смотрел на нее, потом поднял свой кубок и выпил в ее честь. Хлопнул в ладоши, вошла служанка.

– Очисть стол. Принеси вина.

Принесли еще кувшины и кубки. Когда слуги вышли, я подошел к двери. На ней был засов. Я задвинул его. Взял один из кувшинов и наполовину опустошил его.

– Я могу вызывать Растворителя, ведьма.

Она резко перевела дыхание; тело ее задрожало; синий огонь в глазах горел ярко, ярко…

– Показать?

Я достал из ящичка кольцо, надел на палец, поднял в приветствии руки…

Холодный ветер пронесся по комнате. Ведьма подскочила ко мне, схватила за руку, потянула ее вниз. Губы ее побелели.

– Нет! Нет! Я верю… Двайану!

Я рассмеялся. Странный холод вкрадчиво отступил.

– А что теперь, ведьма, ты скажешь жрецу?

Кровь медленно прихлынула к ее губам и лицу. Она подняла кувшин и осушила его. Руки ее не дрожали. Восхитительная женщина, эта Люр.

Она сказала:

– Я скажу ему, что ты безвластен.

Я ответил.

– Я вызову Растворителя. Я убью Тибура. Убью Йодина. Кого еще?

Она подошла ко мне, коснулась грудью.

– Уничтожь Сирк. Сотри с лица земли карликов. Тогда мы с тобой будем править… одни.

Я выпил еще.

– Я вызову Калкру. Устраню Тибура и жреца. Разгромлю Сирк и начну войну против карликов… если…

Она долго смотрела мне в глаза, рука ее легла мне на плечо…

Протянув руку, я погасил свечи. Сквозь окна проходила зеленая полутьма ночи миража. Шепчущий водопад, казалось, смеется.

– Беру свою плату авансом, - сказал я. - Так поступал Двайану в старину - и разве я не Двайану?

– Да! - прошептала ведьма.

Она сорвала нить сапфиров с головы, корона развернулась, и рыжие волосы свободно упали на плечи. Руки ее обхватили мою шею. Мягкие губы прижались к моим.

На дороге послышался конский топот. Отдаленный вызов. Стук в дверь. Ведьма проснулась, сонно село под шелковым покровом своих волос.

– Это ты, Овадра?

– Да, госпожа. Посыльный от Тибура.

Я рассмеялся.

– Скажи ему, что ты занята, Люр.

Она склонила ко мне голову, так что мы оба оказались под шелковым покровом ее волос.

– Скажи ему, что я занята, Овадра. Он может подождать до утра - или вернется к Тибуру вместе со своим посланием.

Она опустилась и прижалась ко мне губами.

Клянусь Зардой! Как в старину… есть враги, которых нужно убить, есть город, который нужно взять, есть народ, которым нужно править, и мягкие руки женщины вокруг меня.

Я очень доволен!

КНИГА ДВАЙАНУ

17. ИСПЫТАНИЕ КАЛКРУ

Дважды зеленая ночь заполняла чашу земли под миражом, а я пировал с Люр и ее женщинами. Мы занимались фехтованием, метанием молота, борьбой. Они были воины, эти женщины! Закаленная сталь под шелковой кожей - хоть я силен и быстр, но мне доставалось от них. Если такие же защищают Сирк, его нелегко будет покорить.

По взглядам, которые они бросали на меня, по их шепоту я знал, что не останусь в одиночестве, если Люр уедет в Карак. Но она не уезжала; она всегда была рядом со мной, а от Тибура больше посыльных не было; или если и были, я о них не знал. Она тайно сообщила Йодину, что он оказался прав: я не могу вызывать Большего, чем боги, я либо самозванец, либо сумасшедший. Так она мне сказала. Я не знал, солгала ли она ему или лжет мне, но меня это не беспокоило. Я был слишком занят - я жил.

Но больше она не звала меня Желтоволосым. Всегда Двайану. И все искусство любви - а она не была новичком в этом искусстве, эта женщина-ведьма, - она использовала, чтобы привязать меня к себе.

Был ранний рассвет третьего дня; я высунулся из окна, наблюдая, как медленно гаснут огненные призрачные лилии, как туманные призраки, рабы водопада, поднимаются все медленнее и медленнее. Я думал, что Люр спит. Услышав, что она шевельнулась, я обернулся. Она сидела и смотрела на меня сквозь рыжую вуаль своих волос. Настоящая ведьма…

– Накануне вечером прибыл посланник Йодина. Сегодня ты предстанешь перед Калкру.

Дрожь пробежала по моему телу, кровь зашумела в ушах. Всегда я испытывал это, когда должен был разбудить Растворителя, - чувство власти, превосходившее даже торжество победы. Совсем особое чувство - нечеловеческой мощи и гордости. И с ним гнев, негодование против Существа, которое было врагом Жизни. Этот демон пожрал плот и кровь земли айжиров, высосал ее душу.

Люр следила за мной.

– Ты боишься, Двайану?

Я сел рядом с ней, разделил вуаль ее волос.

– Поэтому ты удвоила поцелуи ночью, Люр? Поэтому они были такими… нежными? Ты сама превратилась в нежность, ведьма, но это тебе не подходит. А ты испугалась? За меня? Ты размягчаешь меня, Люр.

Глаза ее сверкнули, лицо вспыхнуло от моего смеха.

– Ты не веришь, что я люблю тебя, Двайану?

– Не так, как ты любишь власть, ведьма.

– А ты меня любишь?

– Не так, как я люблю власть, ведьма, - ответил я и снова расхохотался.

Сузившимися глазами она рассматривала меня. Потом сказала:

– В Караке много говорят о тебе. Это опасно. Йодин жалеет, что не убил тебя, когда мог; в то же время он понимает, что могло быть еще хуже, если бы он сделал это. Тибур жалеет, что не убил тебя, когда ты выходил из реки, требует, чтобы мы больше не ждали. Йодин объявил тебя лжепророком и заявил, что Больший, чем боги, докажет, что это так. Он верит в то, что я сообщила ему, а может, у него припрятан меч. Ты, - в ее голосе прозвучала еле уловимая насмешка, - ты, который так легко разгадал меня, конечно, сможешь разгадать и его и примешь меры. Люди ропщут; некоторые дворяне требуют, чтобы ты был им показан; а солдаты с радостью пошли бы за Двайану, если бы поверили, что ты подлинный Двайану. Они беспокойны. Распространяются слухи. Ты стал особенно… неудобен. Поэтому сегодня ты предстанешь перед Калкру.

– Если это правда, - ответил я, - то мне пришло в голову, что я могу захватить власть, и не пробуждая Растворителя.

Она улыбнулась.

– Не твоя старая хитрость посылает тебе такие мысли. Ты будешь под присмотром. И прежде чем сможешь собрать вокруг себя хотя бы дюжину последователей, тебя убьют. А почему бы и нет? Мы больше ничего не выигрываем, сохраняя тебе жизнь. А кое-что и проигрываем. К тому же… ты ведь пообещал мне.

Я обнял ее за плечи, приподнял и поцеловал.

– Что касается того, чтобы быть убитым… у меня есть свое мнение на этот счет. Но я шучу, Люр. Я выполняю свои обещания.

С дороги доносился лошадиный топот, звон снаряжения, гром барабанов. Я подошел к окну. Люр спрыгнула с кровати и стала рядом со мной. По дороге приближался отряд в сотню или больше всадников. С их копий свисали желтые знамена с черным изображением Калкру. Всадники остановились у подъемного моста. В переднем я узнал Тибура, его широкие плечи покрывал желтый плащ, на груди - изображение Кракена.

– Они пришли, чтобы отвести тебя в храм. Я должна их пропустить.

– Почему бы и нет? - равнодушно сказал я. - Но ни в какой храм я не пойду, пока не позавтракаю.

Я посмотрел на Тибура.

– И если мне предстоит ехать рядом с Кузнецом, я бы хотел надеть кольчугу.

– Ты поедешь рядом со мной, - сказала Люр. - Что касается оружия, можешь выбирать любое. Но тебе нечего бояться на пути в храм - опасность внутри него.

– Ты слишком много говоришь о страхе, ведьма, - сказал я, нахмурившись. - Звучит рог. Тибур может подумать, что я не хочу с ним встречаться. А я не хотел бы, чтобы он так считал.

Она отдала приказ гарнизону замка. Я услышал скрип опускаемого моста, принимая ванну. И вскоре топот лошадей послышался во дворе замка. Вошла камеристка Люр, и та вышла вместе с нею.

Я неторопливо оделся. На пути в большой зал задержался в оружейной комнате. Я тут приметил один меч. У него был вес, к которому я привык, он был длинный, изогнутый, а лучшего металла я не знавал и в земле айжиров. Я взвесил его в левой руке и подобрал другой, более легкий, для правой. Вспомнил, что кто-то предупредил меня об опасности левой руки Тибура… а, да, женщина-солдат. Я рассмеялся… пусть Тибур опасается меня. Я взял молот, не такой тяжелый, как у Кузнеца… это все его тщеславие… более легкий молот точнее, им легче управлять… Прикрепил крепкий ремень, прочно удерживавший молот. И пошел навстречу Тибуру.

В зале ожидало с десяток айжирских дворян, по большей части мужчин. С ними Люр. Я заметил, что она повсюду расставила своих солдат и что они полностью вооружены. Я решил, что это доказательство ее доброй воли, хотя это противоречило ее утверждению, что мне нечего опасаться на пути в храм. В приветствии Тибура не было высокомерия. И в приветствиях других. За одним исключением. Рядом с Тибуром стоял мужчина, почти с меня ростом. У него холодные голубые глаза, и в них то особое выражение, которое выдает прирожденного убийцу. От левого виска до подбородка по его лицу проходил шрам, а нос был разбит. Таких людей в старые времена я посылал командовать особо непокорными племенами. Его высокомерие раздражало меня, но я сдержался. В данной момент мне не нужны никакие конфликты. Не нужно возбуждать подозрений в мозгу Кузнеца. Мои приветствия ему и остальным звучали почти покорно.

Я сохранял эту видимость, пока мы завтракали и пили. Один раз это было особенно трудно. Тибур склонился к человеку со шрамом и рассмеялся.

– Я говорил, что он выше тебя, Рашча. Серый жеребец мой!

Голубые глаза обратились ко мне, я продолжал с аппетитом есть.

– Серый жеребец твой.

Тибур обернулся ко мне.

– Это Рашча, Ломающий Спины. После меня он сильнее всех в Караке. Жаль, что ты так скоро должен встретиться с Большим, чем боги. Стоило бы посмотреть вашу схватку.

Меня охватил гнев, рука потянулась к мечу, но я сдержался и ответил в рвением:

– Верно, но, может, встречу с Калкру можно отложить…

Люр нахмурилась и взглянула на меня, но Тибур ухватил наживку, глаза его злобно сверкнули.

– Нет, он не может ждать. Может быть, потом…

От его смеха задрожал стол. Остальные присоединились к нему. Человек со шрамом улыбнулся. Клянусь Зардой, этого нельзя вынести! Спокойно, Двайану, ты так их и обманывал в прежние дни, обманешь и теперь.

Я осушил свой кубок и снова наполнил его. Смеялся вместе с ними, как будто не понимал, чему они смеются. Но я запомнил их лица.

Мы ехали по дороге; рядом со мной Люр; нас окружало кольцо ее отборных женщин. Перед нами располагались Тибур, Ломающий Спины и десяток лучших людей Тибура. За нами - отряд с желтыми вымпелами, а еще дальше большой отряд солдат ведьмы.

Я ехал с соответствующим унылым видом. Время от времени Кузнец и его окружающие оглядывались на меня. И тогда я слышал их смех. Ведьма ехала так же молчаливо, как и я. Она искоса взглядывала на меня, и когда это случалось, я еще ниже опускал голову.

Перед нами возвышалась черная цитадель. Мы въехали в город. К этому времени изумление в глазах Люр сменилось почти откровенным презрением, смех Кузнеца стал оскорбительным.

Улицы были заполнены жителями Карака. Я вздохнул, видимо, стараясь избавиться от подавленности, но продолжал ехать апатично. Люр прикусила губу и, нахмурившись, подъехала ко мне.

– Ты меня обманывал, Желтоволосый? Ты ведешь себя, как побитый пес!

Я отвернулся, чтобы она не могла видеть мое лицо. Клянусь Люкой, как трудно сдерживать смех!

В толпе перешептывались, разговаривали. Не было ни криков, ни приветствий. Повсюду стояли солдаты с мечами, вооруженные к тому же молотами, копьями и пиками. Виднелись и лучники. Верховный жрец не оставлял места случайностям.

Я тоже.

В мои планы не входило ускорять убийство. Нельзя было давать Тибуру хоть малейший предлог направить против меня тучу копий и стрел. Люр считала, что на пути в храм мне не угрожает опасность, только в храме. Я знал, что на самом деле наоборот.

Поэтому не герой-завоеватель, не освободитель, не великолепный воин из прошлого ехал в тот день по Караку. Человек, не уверенный в себе, или, вернее, слишком уверенный в том, что его ожидает. Люди, ожидавшие Двайану, смотревшие на него, чувствовали это - и переговаривались или молчали. Кузнеца это устраивало. И меня тоже, потому что сейчас я стремился на встречу с Калкру, как невеста ждет жениха. И не собирался рисковать, не хотел, чтобы меня остановил удар меча или молота, копья или стрелы.

Лицо ведьмы становилось все более хмурым, презрение и ярость в ее взгляде усиливались.

Мы обогнули крепость и направились по широкой дороге к утесам. Проехали вдоль утесов с развевающимися вымпелами под гром барабанов. Подъехали к гигантской двери, ведущей в гору, - много раз проезжал я через такие двери! Я неохотно спешился. Неохотно позволил Тибуру и Люр отвести себя в маленькую, высеченную в скале комнату.

Ни слова не говоря, они оставили меня. Я осмотрелся. Сундуки, в которых хранятся священные одежды, купель очищения, сосуды для умащения того, кто вызывает Калкру.

Дверь открылась. Я смотрел в лицо Йодина.

В нем был мстительный триумф; я понял, что жрец виделся с Люр и Кузнецом, и они рассказали ему, как я ехал. Как обреченный на жертвоприношение! Что ж, теперь Люр честно могла сказать ему, что то, на что он надеялся, правда. Если она хотела предать меня - если она предала меня, - теперь она верила, что я лжец и хвастун, как в это верили Тибур и остальные. Если же она не предала меня, я подкрепил ее ложь Йодину.

Двенадцать младших жрецов, одетые в священные одежды, вошли вслед за Йодином. Верховный жрец был в желтом одеянии с изображением обвивающих щупалец. На пальце его сверкало кольцо Калкру.

Больший, чем боги, ждет твоей молитвы, Двайану, - сказал он. - Но сначала тебе нужно подвергнуться очищению.

Я кивнул. Они занялись необходимыми ритуалами. Я неуклюже подчинялся им, как человек, незнакомый с обрядами, но желающий им научиться. Злое выражение в глазах Йодина усилилось.

Обряды завершены. Йодин достал из сундука одежду, такую же, как на нем, и одел ее на меня. Я ждал.

– Твое кольцо, - сардонически напомнил он мне. - Ты забыл, что должен надеть кольцо!

Я схватился за цепь на шее, открыл ящичек и надел на палец кольцо. Младшие жрецы со своими барабанами вышли из комнаты. Я следовал за ними, рядом шел верховный жрец. Я слышал звон молота о наковальню. Это голос Тубалки, старейшего бога, который научил людей соединять огонь с металлом. Тубалка приветствовал Калкру и поклонялся ему.

Знакомое с древности возбуждение, экстаз темной власти охватывали меня. Трудно не выдать себя. Мы вышли из коридора и оказались в храме.

Хай! Большему, чем боги, приготовили здесь достойное помещение! Даже в земле айжиров я не видел большего храма. Он был высечен в самом сердце скалы, как подобает жилищу Калкру; огромные квадратные колонны, ограничивавшие амфитеатр, поднимались к потолку, терявшемуся во тьме. Повсюду виднелись светильники из изогнутого металла, и из них вырывались ровные спирали тусклого желтого пламени. Они горели ровно и беззвучно; при их свете я видел, как колонны уходят, уходят вдаль, будто в пустоту.

Из амфитеатра на меня смотрели лица - сотни лиц. Женские лица под вымпелами и знаменами, украшенными символами кланов; под этими знаменами мужчины сражались рядом со мной во многих кровавых битвах. Боги, как здесь мало мужчин! Они смотрели на меня, эти женские лица… женщины-дворяне, женщины-рыцари, женщины-солдаты. Сотни их смотрели на меня… безжалостные голубые глаза… ни жалости, ни женской мягкости в этих лицах… это все воины… Хорошо! И я буду обращаться с ними не как с женщинами, а как с воинами.

Я заметил, что по краям амфитеатра расположились лучники с луками наготове, стрелы наложены на тетиву; все они обращены ко мне.

Дело Тибура? Или жреца - боится, что я попытаюсь сбежать? Мне это не нравится, но тут я ничего поделать не могу. Люка, милостивая богиня, поверни колесо так, чтобы ни одна стрела не сорвалась до того, как я начну ритуал!

Я повернулся и взглянул на загадочный экран - эту дверь, через которую из пустоты появляется Калкру. Она находилась в ста шагах от меня - такой широкой и глубокой была каменная платформа. Здесь пещера была вырублена в форме воронки. Экран представлял собой диск, в несколько десятков раз выше самого рослого человека. Не яркий желтый квадрат, в котором в храмах материнской земли становился материальным Калкру. Впервые я ощутил сомнение - то ли самое Существо? Не было ли у жреца другой причины для зловещей уверенности, кроме его неверия в меня?

Но здесь на желтом фоне плыл символ Большего. чем боги; огромное черное тело было погружено в пузырящийся океан желтого пространства; щупальца тянулись, как чудовищные лучи черной звезды, а ужасные глаза были устремлены на храм; как всегда, они видели все и не видели ничего. Символ не изменился. Прилив сознательной темной силы в моем мозгу, на мгновение остановленный, возобновил свой поток.

Я увидел между собой и экраном полукруг женщин. Молодые, едва вышедшие из девичества, но уже расцветшие. Я насчитал их двенадцать, все стояли в мелких углублениях - чашах жертвоприношения, золотые цепи вокруг талии. На белые плечи, на молодые груди падали вуали их рыжих волос, и через эти вуали они смотрели на меня голубыми глазами, в которых застыл ужас. И хотя они не могли скрыть этот ужас от меня, который стоял рядом с ними, они скрывали его от тех, кто смотрел на них из амфитеатра. В своих чашах они стояли прямо, гордо, вызывающе. Ай, они храбры, эти женщины Карака! Я почувствовал странную жалость к ним, какое-то прежнее негодование.

В центре полукруга женщин виднелось тринадцатое кольцо на прочной золотой цепи, свисавшей с крыши храма. Оно было пусто, зажимы тяжелого пояса открыты…

Тринадцатое кольцо! Кольцо Воинского Жертвоприношения! Открыто… для меня!

Я взглянул на верховного жреца. Он стоял рядом с младшими жрецами, присевшими у своих барабанов. Взгляд его был устремлен ко мне. На краю платформы, у наковальни Тубалки, стоял Тибур с большим молотом в руках, на его лице выражение того же злорадства, что и у Йодина. Ведьму я не видел.

Верховный жрец выступил вперед. Он заговорил в темной обширности храма, обращаясь к собравшимся дворянам.

– Вот стоит тот, кто пришел к нам, называя себя - Двайану. Если он Двайану, тогда Больший, чем боги, могучий Калкру услышит его молитву и примет жертвы. Но если Калкру будет глух к нему - тогда он лжец и мошенник. А ко мне Калкру не будет глух, я служу ему верой и правдой. И лжец и мошенник займет место Воинского Жертвоприношения, чтобы Калкру мог его наказать по достоинству. Вы слышите меня? Справедливо ли это? Отвечайте!

Из глубины храма послышались голоса:

– Мы слышим! Это справедливо!

Верховный жрец повернулся ко мне, как бы собираясь заговорить. Но если таково и было его намерение, он передумал. Трижды поднимал он свой жезл с золотыми колокольчиками, потрясая им. Трижды Тибур поднимал молот и ударял по наковальне Тубалки.

Из глубины храма донеслась древняя песнь, древняя мольба, которой Калкру научил наших предков, когда избрал их из всех людей земли века и века назад. Я слушал ее, как колыбельную. Глаза Тибура не отрывались от меня, рука его лежала на рукояти молота, он готов был метнуть молот, если я побегу; Йодин также не отрывал от меня взгляда.

Пение кончилось.

Я быстро поднял руку в древнем знаке и проделал с кольцом то, чего требовал древний ритуал, - и по храму пронесся первый ледяной вздох - предвестник пришествия Калкру!

Хай! Лица Тибура и Йодина, когда они ощутили этот холод! Посмейся теперь, Тибур! Хай! Теперь они не могут остановить меня! Даже Кузнец не осмелится метнуть молот или поднять руку, высвобождая тучу стрел! Даже Йодин не посмеет остановить меня…

Я забыл обо всем. Забыл Йодина и Тибура. Забыл, как всегда забывал, о жертвах в темном возбуждении ритуала.

Желтый камень задрожал, по нему метнулись молнии. Он превратился в воздух. Исчез.

На его месте дергались черные щупальца, нависало черное тело, уходя в немыслимую даль, - Калкру!

Быстрее, громче забили барабаны.

Черные щупальца двинулись вперед. Женщины не видели их. Они смотрели на меня… как будто… как будто во мне видели надежду, освещавшую их отчаяние! Во мне… вызвавшем их уничтожителя…

Щупальца коснулись их. Я видел, как погасла и умерла надежда. Щупальца обернулись вокруг их плеч. Скользнули по грудям. Обняли их. Спустились по бедрам и коснулись ног. Барабаны забили стремительное крещендо кульминации жертвоприношения.

Резкий крик женщин заглушил барабаны. Их белые тела превратились в серый туман. Стали тенями. Исчезли… исчезли еще раньше, чем замер звук их крика. Золотые пояса со звоном упали на скалу…

Но что это? Ритуал завершен. Жертва принята. Но Калкру не ушел!

Безжизненный холод вползал в меня, поднимался во мне…

Щупальце, раскачиваясь, двинулось вперед. Медленно, медленно оно миновало воинское кольцо… приблизилось… еще ближе…

Оно тянулось ко мне!

Я услышал напевный голос. Произносивший слова, более древние, чем я когда-либо слышал. Слова? Это вовсе не слова! Это звуки, чьи корни уходят далеко в прошлое, задолго до первого дыхания человека.

Йодин - это Йодин говорит на языке, который, может быть, был языком самого Калкру еще до того, как появилась жизнь.

Он вел ко мне Калкру! Посылал меня по той же дороге, по которой ушли жертвы.

Я кинулся на Йодина. Схватил его в руки и развернул между собой и ищущим щупальцем. Поднял его, как куклу, и бросил Калкру. Он пролетел сквозь щупальце, как сквозь облако. Ударился о цепи воинского кольца. Упал на золотой пояс.

Я слышал собственный голос, произносящий те же нечеловеческие звуки. Я не знал тогда их значения, не знаю его и сейчас и не знаю, откуда они пришли ко мне…

Но я знаю, что эти звуки никогда не предназначались для горла и губ людей.

Но Калкру услышал… и послушался! Он заколебался. Глаза его непостижимо смотрели на меня - смотрели как сквозь меня.

И тут щупальце двинулось назад. Оно обняло Йодина. Тонкий крик - и Йодин исчез!

Живой Калкру исчез. Яркий свет, пузырчатый океан - черная фигура неподвижно повисла в нем.

Я услышал звон - кольцо Йодина покатилось по краю чаши. Я прыгнул вперед и схватил его.

Тибур застыл с молотом в руке возле наковальни. Я выхватил у него из руки молот, толкнув его при этом так, что он покатился по полу.

Поднял молот и сокрушил им кольцо Йодина на наковальне!

В храме послышался громовой крик:

– Двайану!

18. ВОЛКИ ЛЮР

Я ехал по лесу с ведьмой. Белый сокол сидел на ее перчатке и зло смотрел на меня немигающими золотыми глазами. Он не любил меня, сокол Люр. За нами ехали два десятка женщин. Избранные десять моих наиболее преданных прикрывали мне спину. Они ехали близко. Так было в старину. Я любил, чтобы спина у меня была защищена. Это мое уязвимое место, как с врагами, так и с друзьями.

Оружейники изготовили для меня легкую кольчугу. Я надел ее. На Люр и ее женщинах тоже кольчуги; все, как и я, вооружены двумя мечами, длинным кинжалом и метательном молотом. Мы ехали на разведку к Сирку.

Пять дней я сидел на троне верховного жреца, рядом с Люр и Тибуром, управляя Караком. Люр пришла ко мне - раскаивающаяся в своей особой, гордой манере. Тибур, все высокомерие и вся наглость которого испарились, преклонил колено, предлагая мне союз и заявляя, что его сомнения были всего лишь естественны. Я принял его предложение - с ограничениями. Рано или поздно я должен буду убить Тибура - даже если бы не пообещал Люр это сделать. Но зачем его убивать, пока он не потерял свою полезность? Он обоюдоострое оружие? Что ж, если я при этом порежусь, обращаясь с ним, это будет только моя вина. Лучше изогнутый острый нож, чем прямой, но тупой.

Что касается Люр - она сладкая женщина и хитрая. Но она не имеет особого значения. Во мне разливалась какая-то вялость, когда я ехал по ароматному лесу.

Я получил в Караке достаточно почестей, чтобы утолить свою уязвленную гордость. Для солдат я стал идолом. Я ехал по улицам под крики народа, и матери поднимали детей, чтобы те увидели меня. Но многие молчали, когда я проезжал, отворачивали головы или смотрели на меня искоса, и в их взгляде виднелись ненависть и страх.

Дару, солдата со смелым взглядом, которая предупредила меня о Тибуре, и Нарал, нарядную девушку, давшую мне свой ящичек, я взял к себе и сделал офицерами свой личной стражи. Они были преданы мне и забавны. Только сегодня утром я говорил с Дарой, расспрашивая ее о тех, кто смотрит на меня искоса.

– Тебе нужен прямой ответ, господин?

– Как всегда, Дара.

Она ответила прямо:

– Это те, кто ждал Освободителя. Того, кто разорвет цепи. Откроет двери. Принесет свободу. Они говорят, что Двайану всего лишь другой мясник Калкру. Не хуже, может быть. Но, несомненно, не лучше.

Я вспомнил выражение странной надежды, которое видел в глазах жертв. Они тоже надеялись на меня как на Освободителя, а вместо этого…

– А что ты думаешь, Дара?

– То же, что и ты, господин, - ответила она. - Но - мое сердце не разобьется, если золотые цепи будут разорваны.

Я думал об этом во время поездки; рядом ехала Люр, и ее сокол смотрел на меня немигающим ненавидящим взглядом. Что такое - Калкру? Очень часто, давным-давно я задумывался над этим. Может ли безграничность приходить по вызову носящего кольцо? Моя империя широко раскинулась под солнцем, луной и звездами. Однако она всего лишь пылинка в солнечном луче сравнительно с империей Духа Пустоты. Неужели такое гигантское содержимое может уменьшиться до размеров пылинки?

Ай! Но ведь нет сомнений, что Враг Жизни существует! Но он ли - Враг Жизни - приходит по вызову обладателя кольца? А если не он, стоит ли темное поклонение его цены?

Завыл волк. Ведьма откинула назад голову и ответила. Сокол расправил крылья с криком. Мы выехали из леса на открытую поляну, покрытую мхом. Люр остановилась и снова издала волчий вой.

Неожиданно нас окружило кольцо волков. Белые волки, чьи зеленые глаза были устремлены на Люр. Красные языки высунуты, сверкают клыки. Топот лап, и так же неожиданно кольцо удвоилось. и еще волки продолжали выскальзывать из чащи, образуя третье, четвертое кольцо, пока нас не окружил широкий белый пояс, испещренный красными искрами волчьих языков и зелеными изумрудами волчьих глаз…

Моя лошадь задрожала, я ощутил запах ее пота.

Люр сжала коленями бока своей лошади и проехала вперед. Медленно объехала она изнутри белый волчий круг. Подняла руку, что-то сказала. Встал большой волк и подошел к ней. Как собака, он положил морду ей на седло. Она нагнулась схватила его челюсть. Что-то зашептала ему. Волк, казалось, слушал. Потом скользнул обратно в круг и сел, глядя на нее. Я рассмеялся.

– Ты женщина или волчица, Люр?

Она ответила:

– У меня тоже есть последователи, Двайану. Этих тебе не удастся перетянуть на свою сторону.

Что-то в ее тоне заставило меня пристальнее взглянуть на нее. Впервые за все время она проявила возмущение или по крайней мере досаду из-за моей популярности. Она не смотрела на меня.

Большой волк поднял голову и завыл. Круг разорвался. Волки разбежались, мягко запрыгали перед нами, рассеялись, как разведчики. И растаяли в зеленых тенях.

Лес поредел. Высокие папоротники заняли место деревьев. Я услышал странное шипение. Постоянно становилось теплее, воздух заполнился влагой, над папоротниками повисли клочья тумана. Я не видел никаких следов, но Люр ехала уверенно, будто по хорошо обозначенной дороге.

Наконец мы въехали в густую заросль папоротников. Тут Люр спрыгнула с лошади.

– Отсюда мы пойдем пешком, Двайану. Осталось немного.

Я последовал за ней. Наши солдаты выстроились, но не спешились. Мы с ведьмой прошли в зарослях два десятка шагов. Впереди крался большой волк. Люр раздвинула листья. Передо мной лежал Сирк.

Справа возвышалась перпендикулярно скала, влажно блестевшая. На ней почти не было зелени, только кое-где небольшие папоротники цеплялись за ненадежную опору. Слева, примерно на расстоянии в четыре полета стрелы, аналогичная скала, расплывавшаяся в дымке. Между ними ровная площадка черного камня. Ее гладкое ровное основание обрывалось в ров, шириной в два сильных броска копья. Площадка изгибалась наружу, и от одной скалы до другой тянулась непрерывная крепостная стена.

Ай! Что за ров! Из правой скалы извергался поток. Он свистел и пузырился, а пар из него покрывал всю поверхность скалы, как зеленая вуаль, и падал на нас теплыми брызгами. Он стремительно проносился у основания крепостной стены, и струи пара вздымались с его поверхности, и огромные пузыри образовывались и лопались, разбрасывая обжигающие брызги.

Сама крепость невысока. Приземиста и прочно построена. Стена прерывается лишь узкими бойницами ближе к верху. Вдоль верха стены идет парапет. За ним виднелись блестящие острия копий и головы стражников. Только в одном месте находилось нечто похожее на башни. Они располагались ближе к центру, где кипящий ров суживался. На противоположном краю рва виднелся пирс подъемного моста. Сам мост узким языком высовывался между башнями.

За крепостью вверх вздымались утесы. Но не от самой крепости. Между ними и ею была щель, примерно в треть длины передней площадки. Перед нами, по нашей стороне кипящего рва, склон был расчищен и от деревьев, и от папоротников. Укрыться негде.

Они хорошо выбрали место, эти преступники из Сирка. Осаждающие не смогут преодолеть ров с его кипящей водой и пузырями, вздымающимися из расположенных на дне гейзеров. Ни камни, ни деревья не перегородят его, чтобы образовать мост. С этой стороны Сирк не взять. Это ясно. Но ведь не только отсюда можно подойти к Сирку.

Люр, следя за моим взглядом, прочла мои мысли.

– Сам Сирк находится за этими воротами, - она указала на проход между скалами. - Там долина, в которой расположен город, поля, стада. Но пройти туда можно только через эти ворота.

Я кивнул с отсутствующим видом. Я рассматривал скалу за крепостью. И видел, что ее поверхность, в отличие от утесов, в чьих объятиях лежала площадка, не такая ровная. На ней виднелись осыпи, падавшие обломки образовали грубые террасы. Если попытаться незаметно добраться до этих террас…

– Можно ли подобраться ближе к скале, из которой исходит поток, Люр?

Она схватила меня за руку, глаза ее сверкнули.

– Что ты увидел, Двайану?

– Еще не знаю, ведьма. Может, ничего. Можно подойти ближе?

– Идем.

Мы скользнули сквозь папоротники, обогнули их, рядом скользил, насторожив уши, волк. Воздух становился теплее, от пара стало трудно дышать. Свист громче. Мы пробирались сквозь папоротники, насквозь мокрые. Еще один шаг, и прямо подо мной кипящий поток. Теперь я видел, что он исходит не из самой скалы. Он вырывался из площадки перед ней, от его жара и испарений кружилась голова. Я оторвал кусок рубашки и обернул рот и нос. Фут за футом изучал скалу над потоком. Долго изучал ее, наконец обернулся.

– Можно возвращаться, Люр.

Она снова спросила:

– Что ты увидел, Двайану?

То, что я увидел, могло означать конец Сирка, но я не сказал Люр об этом. Мысль еще не сформировалась полностью. Не в моих обычаях говорить о наполовину составленных планах. Это слишком опасно. Почка нежнее цветка, нужно дать ей распуститься, уберечь от нетерпеливых рук и предательского или даже сделанного с лучшими намерениями вмешательства. Продумайте план до конца, испытайте его, тогда вы сможете сознательно обдумывать любые изменения. К тому же я никогда не любил советов: слишком много булыжников, брошенных в источник, замутняют его. Именно поэтому я был - Двайану. Я сказал Люр:

– Не знаю. У меня появилась мысль. Но я должен обдумать ее.

Она гневно ответила:

– Я не глупа. Я знаю войну - как знаю любовь. Я могла бы помочь тебе.

Я нетерпеливо отозвался:

– Пока не нужно. Когда план будет готов, я тебе сообщу.

Она молчала, пока мы не добрались до ожидавших женщин. Потом повернулась ко мне. Голос ее звучал тихо, очень сладко.

– Ты мне не скажешь? Разве мы не ровни, Двайану?

– Нет, - ответил я и оставил ее решать, был ли это ответ на второй вопрос или сразу на оба.

Она села верхом, и мы поехали назад через лес.

Я думал, обдумывал увиденное и что оно может означать, когда снова послышался волчий вой. Это был непрерывный звук. Призыв. Ведьма подняла голову, прислушалась, бросила лошадь вперед. Я поскакал за ней. Белый сокол забил крыльями и с криком взмыл в небо.

Мы вылетели из леса на покрытый цветами луг. На нем стоял маленький человек. Волки кольцом окружили его. Увидев Люр, они замолчали, сели. Люр сдержала лошадь и медленно подъехала к ним. Я посмотрел ей в лицо, оно было жестко и неподвижно.

Я взглянул на маленького человека. Действительно маленький, едва мне по колено, но превосходно сложенный. Маленький золотистый человек с волосами, падающими до ног. Один из рррллия - я рассматривал изображения их на коврах, но живого видел в первый раз. А может, нет? У меня было смутное впечатление, что я раньше был знаком с ними теснее, чем по вышивке на ковре.

Белый сокол кружил над его головой, падал вниз, рвал его когтями и клювом. Маленький человек одной рукой защищал глаза, другой пытался отогнать птицу. Ведьма резко крикнула. Сокол подлетел к ней, и маленький человек опустил руки. Его взгляд упал на меня. Он что-то крикнул мне, протянул ко мне руки, как ребенок.

В его крике и жесте была мольба. Надежда и какая-то уверенность. Как будто испуганный ребенок увидел взрослого, которого знает и которому верит. В его глазах я увидел ту же надежду, которая на моих глазах умирала в жертвах Калкру. Что ж, я не стану смотреть, как она умрет в глазах этого маленького человека.

Я бросил свою лошадь вперед, мимо Люр, и перескочил через волчье кольцо. Наклонившись в седле, я подхватил маленького человека на руки. Он прижался ко мне, издавая странные звуки.

Я оглянулся на Люр. Она остановила лошадь за пределами волчьего кольца. Крикнула: "Принеси его мне!"

Маленький человек вцепился в меня и разразился потоком певучих звуков. Очевидно, он понимал слова Люр, и также очевидно, просил меня не отдавать его ведьме.

Я рассмеялся и покачал головой. В глазах Люр сверкнула быстрая, несдерживаемая ярость. Пусть сердится! Маленький человек не пострадает! Я сжал бока лошади и перескочил через противоположную сторону волчьего кольца. Увидел невдалеке блеск реки и направил коня туда.

Ведьма испустила короткий резкий крик. Над моей головой забили крылья, я ощутил движение воздуха. Поднял руку. Она ударила сокола, и он закричал от боли и гнева. Маленький человек прижался ко мне еще теснее.

Мелькнуло белое тело вцепилось в луку седла, на меня смотрели зеленые глаза, из красного рта капала слюна. Я быстро оглянулся. За мной устремилась вся стая, а за ней Люр. Волк снова прыгнул. Но к этому времени я уже извлек меч. И перерезал им волчье горло. Прыгнул второй, оторвал кусок одежды. Я одной рукой высоко поднял маленького человека, другой ударил.

Теперь река была совсем близко. Я уже на ее берегу. Я высоко поднял маленького человека обеими руками и бросил его далеко в воду.

Повернулся, держа в обеих руках мечи, чтобы встретить нападение волчьей стаи.

Услышал еще один крик Люр. Волки остановились на бегу так неожиданно, что передний заскользил и перевернулся. Я посмотрел на реку. Далеко виднелась голова маленького человека, длинные волосы плыли за ним; он направлялся к противоположному берегу.

Люр подъехала ко мне. Лицо у нее было бледно, глаза жестки, как два голубых камня. Сдавленным голосом она спросила:

– Почему ты спас его?

Я серьезно задумался. Потом ответил:

– Потому что не хочу видеть дважды, как умирает надежда в глазах надеявшихся на меня.

Она смотрела на меня; гнев ее не ослабевал.

– Ты сломал крыло моего сокола, Двайану.

– А что ты больше любишь, ведьма, его крыло или мои глаза?

– Ты убил двух моих волков.

– Два волка - или мое горло, Люр?

Она не ответила. Медленно отъехала к своим женщинам. Но я заметил в ее глазах слезы, прежде чем она отвернулась. Может быть, это слезы гнева, а может, и нет. Но в первый раз я увидел слезы Люр.

Мы доехали до Карака, не обменявшись больше ни словом. Она гладила раненого сокола, а я обдумывал увиденное в Сирке.

Мы не остались в Караке. Я соскучился по тишине и красоте озера Призраков. Сказал об этом Люр. Она равнодушно согласилась, и мы отправились прямо туда и прибыли в сумерках. Вместе с женщинами поужинали в большом зале. Люр отбросила свое дурное настроение. Если она по-прежнему сердилась на меня, то хорошо это скрывала. Мы веселились, я много выпил. Чем больше я пил, тем яснее становился план взятия Сирка. Хороший план. Немного погодя вместе с Люр я направился в ее башню и смотрел оттуда на водопад и манящие туманные призраки. Тут план окончательно оформился.

Затем мой мозг вернулся к Калкру. Я долго раздумывал. Поднял голову и увидел, что Люр внимательно смотрит на меня.

– О чем ты думаешь, Двайану?

– Я думаю о том, что никогда больше не стану вызывать Калкру.

Она медленно и недоверчиво ответила:

– Ты это серьезно?

– Серьезно.

Лицо ее побелело. Она сказала:

– Если Калкру не будет получать жертвы, он уничтожит здесь жизнь. Все станет пустыней, как на родине, когда прекратились жертвоприношения.

Я ответил:

– Неужели? Я больше в это не верю. Да и ты, мне кажется, не веришь, Люр. В старину было много земель, которые не признавали Калкру, там ему не приносили жертвы, но эти земли не превращались в пустыни. И я знаю - хотя и не понимаю, откуда, - что есть и сейчас множество земель, где не признают Калкру, но там процветает жизнь. Даже здесь - рррллия - малый народ - не признает его. Он ненавидит Калкру, ты сама мне об этом говорила, однако земля на том берегу Нанбу не менее плодородна, чем на этом.

Она сказала:

– Так шептали на нашей родине давно-давно. Потом этот шепот стал громче - и родина превратилась в пустыню.

– Но у этого могли быть иные причины, кроме гнева Калкру, Люр.

– Какие?

– Не знаю. Но ты никогда не видела солнце, луну и звезды. А я видел. И мудрый старик однажды говорил мне, что, кроме солнца и луны, есть и другие солнца, вокруг которых кружатся другие земли, и на них - жизнь. Дух Пустоты, в которой горят эти солнца, должен сильно съеживаться, чтобы в маленьком храме в ничтожном уголке земли проявлять себя перед нами.

Она ответила:

– Калкру - повсюду Калкру. Он в увядшем дереве, в высохшем ручье. Все сердца открыты ему. Он касается их - и наступает усталость от жизни, ненависть к жизни, желание вечной смерти. Он касается земли, и на месте цветущего луга появляется безжизненная пустыня. Калкру существует.

Я обдумал это и решил, что она говорит истину. Но в ее рассуждениях был недостаток.

– Я этого не отрицаю, Люр, - ответил я. - Враг Жизни существует. Но то, что является на вызов кольца, - на самом деле Калкру?

– А кто же еще? Так нас учили с древности.

– Не знаю, кто еще. Многому учили с древности, что не выдержало проверки. Но я не верю, что тот, кто приходит, - Калкру, Дух Пустоты, Тот-К-Кому-Возвращается-Все-Живое и все прочие его титулы. Не верю и в то, что если прекратятся жертвоприношеия, кончится и жизнь здесь.

Она ответила очень тихо:

– Послушай меня, Двайану. Для меня неважно, что будет с жертвами и жертвоприношениями и вообще все остальное. Для меня важно лишь одно: я не хочу покидать эту землю и не хочу, чтобы она изменялась. Здесь я была счастлива. Я видела солнце, луну и звезды, видела другую жизнь вон в том моем водопаде. Я не пойду туда. Где я найду такое прекрасное место, как мое озеро Призраков? Если прекратятся жертвоприношения, те, кого удерживает только страх, уйдут. За ними последует все больше и больше. Прежняя жизнь, которую я так люблю, кончится вместе с жертвоприношениями, - это несомненно. Если придет опустошение, мы вынуждены будем уйти. А если оно не придет, люди поймут, что все, чему их учили, ложь, и захотят посмотреть, не лучше ли, не счастливее ли жизнь снаружи. Так всегда случалось. Говорю тебе, Двайану, - здесь так не случится!

Она ждала ответа. Я молчал.

– Если ты не хочешь вызывать Калкру, почему бы не избрать другого вместо тебя?

Я пристально посмотрел на нее. Так далеко я еще не готов заходить. Отдать кольцо, а вместе с ним и всю власть!

– Есть и другая причина, помимо тех, о которых ты говорил, Двайану. Что это за причина?

Я резко ответил:

– Многие считают, что я просто кормлю Калкру. Убываю ради него. Мне это не нравится. И я не хочу видеть - то, что видел в глазах женщин, которых я скормил ему.

– Вот оно что, - презрительно сказала она. - Сон размягчил тебя, Двайану! Лучше поделись своим планом взятия Сирка, и я его осуществлю. Мне кажется, ты стал слишком мягкосердечен для войны!

Это меня укололо, отбросило угрызения совести. Я вскочил, оттолкнув кресло, поднял руку, собираясь ударить ее. Она смело смотрела на меня, в глазах ни следа страха. Я опустил руку.

– Не настолько мягок, чтобы поддаваться твоей воле, ведьма, - сказал я. - И я не отступаю от договоров. Я дал тебе Йодина. И дам Сирк и все остальное, что пообещал. До того времени - отложим вопрос о жертвоприношениях. А когда ты хочешь получить Тибура?

Она положила руки мне на плечи и улыбнулась, глядя мне в глаза. Обняла меня за шею и поцеловала мягкими красными губами.

– Вот теперь, - прошептала она, - ты Двайану! Тот, кого я люблю. Ах, Двайану, если бы ты любил меня так же, как я тебя!

Ну, что касается этого, то я любил ее так, как был способен любить женщину… Подобной ей не было. Я повернул ее и крепко прижал, и прежняя беззаботность, прежняя любовь к жизни проснулись во мне.

– Ты получишь Сирк. И Тибура, когда захочешь.

Она, казалось, задумалась.

– Пока еще нет, - ответила наконец. - Он силен и имеет много приспешников. Он будет полезен при взятии Сирка, Двайану. Не раньше этого…

– Именно так я и думал, - ответил я. - По крайней мере в одном мы согласны.

– Скрепим вином наш мир, - сказала она и позвала служанок.

– Есть еще одно, в чем мы согласны. - Она странно взглянула на меня.

– Что же это?

– Ты сам сказал это, - ответила она, и больше я ничего не смог добиться. Слишком поздно я понял, что она имела в виду, слишком поздно…

Вино было хорошее. Я выпил больше, чем следовало. Но план взятия Сирка становился все отчетливее.

На следующее утро я проснулся поздно. Люр не было. Я спал, как одурманенный. Смутно помнилось происшедшее накануне вечером, о чем-то мы с Люр поспорили. Я совсем не думал о Калкру. Спросил Овадру, где Люр. Та ответила, что рано утром пришло сообщение: сбежали две женщины, предназначенные для очередного жертвоприношения. Люр подумала, что они будут пробираться в Сирк. И теперь охотится за ними с волками. Я почувствовал раздражение, оттого что она не разбудила меня и не взяла с собой. Мне хотелось увидеть в действии этих белых зверей. Они похожи на больших собак, с помощью которых мы в земле айжиров отыскивали таких же беглецов.

Я не поехал в Карак. Весь день занимался фехтованием, борьбой, плавал в озере Призраков - после того как перестала болеть голова.

К ночи вернулась Люр.

– Поймали их? - спросил я.

– Нет, - ответила она. - Они благополучно добрались до Сирка. Мы успели увидеть, как они прошли по мосту.

Мне показалось, что она слишком равнодушно отнеслась к своей неудаче, но больше я об этом не думал. Ночью она была весела - и очень нежна со мной. Иногда мне казалось, что, кроме нежности, в ее поцелуях есть и другое чувство. Мне казалось, что это чувство - сожаление. Но и над этим я не задумался.

19. ВЗЯТИЕ СИРКА

Снова я ехал по лесу к Сирку, слева от меня Люр, рядом с ней Тибур. За моей спиной два моих офицера - Дара и Нарал. Вслед за нами Овадра и двенадцать стройных сильных девушек; их прекрасные тела раскрашены зелеными и черными полосами, они обнажены, только на поясе узкая перевязь. Еще дальше восемьдесят дворян, во главе их друг Тибура Рашча. А еще дальше тысяча лучших солдат-женщин Карака.

Мы ехали ночью. Очень важно было добраться до края леса до наступления рассвета. Копыта лошадей завернули в тряпки, чтобы никто не услышал их топот, солдаты продвигались свободным строем, бесшумно. Пять дней прошло с тех пор, как я смотрел на эту крепость.

Пять дней скрытных тщательных приготовлений. Только ведьма и Кузнец знали, что я задумал. К тому же мы распространили слух, что готовимся к вылазке против рррллия. До начала выступления даже Рашча, как я считал, не знал, что мы направляемся к Сирку. Все было сделано, чтобы сигнал опасности не достиг Сирка: я хорошо знал, что те, против кого мы выступаем, имеют множество друзей в Караке; они есть, вероятно, даже в рядах идущих за нами. Сутью моего плана была внезапность. Отсюда приглушенный топот лошадей. Отсюда ночной марш. Отсюда тишина, когда мы вышли из леса. Тут мы услышали вой волков Люр. Ведьма соскользнула с лошади и исчезла в зеленой тьме.

Мы остановились, ожидая ее возвращения. Все молчали; вой стих; Люр вернулась и села верхом. Как хорошо обученные собаки, волки разбежались перед нами, принюхиваясь к земле, по которой нам предстояло проехать, безжалостные разведчики, которые не пропустят ни одного шпиона, ни одного беглеца из Сирка или в Сирк.

Я хотел ударить раньше, негодовал из-за задержек, не хотел делиться планом с Тибуром. Но Люр сказала, что если мы хотим, чтобы Тибур был нам полезен при взятии Сирка, ему следует довериться, и что он будет менее опасен, чем если его оставить в неведении и подозрительности. Что ж, это справедливо. И Тибур первоклассный боец, у которого много сильных друзей.

Поэтому я рассказал ему, что увидел, когда стоял вместе с Люр у кипящего рва Сирка, - кусты папоротника, тянувшиеся почти сплошной линией по поверхности скалы от леса на нашей стороне над кипящими гейзерами и до самого парапета. Я считал, что они растут в трещине или осыпи, которая образует карниз. По этому карнизу могут пробраться хладнокровные опытные скалолазы, при этом их не будет видно из крепости, - и тогда они смогут сделать то, что я задумал.

Глаза Тибура сверкнули, он рассмеялся, как не смеялся с моей встречи с Калкру. Он сделал только одно замечание:

– Первое звено в твоей цепи самое слабое, Двайану.

– Верно. Но оно же выковано там, где цепь защиты Сирка слабее всего.

– Тем не менее - не хотел бы я быть этим первым звеном.

Несмотря на все недоверие, я испытал к нему теплое чувство за такую откровенность.

– Благодари богов за свой вес, Ударяющий по наковальне, - сказал я ему. - Не могу представить себе, как ты пробираешься по скале в поисках опоры. Придется выбрать других.

Я взглянул на чертеж, который сделал, чтобы прояснить план.

– Мы должны ударить быстро. Сколько потребуется на подготовку, Люр?

Я вовремя поднял голову, чтобы увидеть быстрый взгляд, которым они обменялись. Но хоть и почувствовал подозрение, оно быстро развеялось. Люр тут же ответила:

– Что касается солдат, то мы могли бы выступить сегодня же. Но я не знаю, сколько потребуется, чтобы найти скалолазов. Их придется испытать. На это потребуется время.

– Сколько, Люр? Мы должны действовать быстро.

– Три дня, пять - я, как смогу, потороплюсь. Больше я не могу обещать.

Пришлось согласиться.

И вот, пять ночей спустя, мы двигались к Сирку. В лесу было не темно и не светло: странная полутьма, в которой мы сами превратились в теней. Над нами летали светящиеся мотыльки, их свечение освещало нам дорогу. Повсюду дышала жизнь. Но мы несли с собой смерть.

Оружие солдаты укрыли, так чтобы не выдать себя блеском, острия копий затемнили; нигде у нас не было сверкания металла. На одежде солдат колесо Люки, чтобы не смешивались друзья и враги после того, как мы ворвемся в Сирк. Люр хотела, чтобы был изображен черный Кракен. Я не разрешил.

Мы достигли места, где нужно было оставить лошадей. Здесь наши силы молча разделились. Часть под предводительством Тибура и Рашчи направилась через лес и заросли папоротника на противоположный от подъемного моста край площадки.

С нами осталось несколько десятков дворян, Овадра с обнаженными девушками и сотня солдат. У каждого лук и стрелы в хорошо привязанном на спину колчане. У всех короткие боевые топоры, длинные мечи и кинжалы. У всех длинные веревочные лестницы, которые я приказал изготовить; такие же лестницы я использовал давно, когда приходилось брать города. Были и другие лестницы, длинные и гибкие, но деревянные. Я был вооружен только боевым топором и длинным мечом, Люр и дворяне - метательными молотами и мечами.

Мы крались к водопаду, чей свист с каждым шагом становился все громче.

Неожиданно я остановился, привлек к себе Люр.

– Ведьма, можно ли доверять твоим волкам?

– Можно, Двайану.

– Я думаю, что было бы неплохо отвлечь внимание тех, кто стоит на парапете. Если твои волки повоют, попрыгают и подерутся для отвлечения стражи, это могло бы нам помочь.

Она испустила негромкий зов. похожий на вой волчицы. Почти немедленно рядом показалась голова большого волка, того самого, который приветствовал ее во время нашей первой поездки. Его шерсть встала дыбом, когда он посмотрел на меня. Но он не издал ни звука. Ведьма опустилась рядом с ним на колени, взяла в руки его голову, зашептала. Казалось, они перешептываются. Затем, так же неожиданно, как появился, волк исчез. Люр встала, в ее глазах было волчье выражение.

– Стража получит развлечение.

По спине у меня пробежали мурашки: она все-таки настоящая ведьма. Но я ничего не сказал, и мы двинулись дальше. Подошли к тому месту, с которого я изучал скалу. Раздвинули папоротники и посмотрели в сторону крепости.

Вот что мы увидели. Справа от нас, в двадцати шагах, возвышалась крутая стена утеса, которая, продолжаясь над кипящим потоком, образовывала ближний бастион. Укрытие, в котором мы находились, не продолжалось до самой стены. Между нами и рвом находилось пространство примерно в двенадцать шагов; здесь горячие брызги уничтожили всю растительность. Отсюда стена крепости на расстоянии хорошего броска копья. Стена и парапет касались утеса, но они не были видны сквозь густую завесу пара. Именно это я имел в виду, когда сказал, что наше слабое звено будет сковано там, где наиболее слаба защита Сирка. В этом углу не было ни одного часового. В этом не было необходимости - они считали, что могут положиться на жару и горячие испарения. Можно ли пересечь поток здесь, в самом горячем месте? Можно ли взобраться по гладкой мокрой скале? Во всей крепости это самое неприступное место, необходимости в страже нет - так считали защитники Сирка. Поэтому это идеальное место для нападения.

Я рассматривал его. На протяжении двухсот шагов ни одного часового. Откуда-то из-за стены виднелся отблеск костра. Он отбрасывал движущиеся тени на каменную насыпь у скальных бастионов; это хорошо, потому что если мы доберемся до этого убежища, мы сами станем похожи на движущиеся тени. Я поманил Овадру и показал на два скальных выступа, которые должны стать целью обнаженных девушек. Выступы располагались вблизи того места, где утес изгибался под парапетом внутрь, и находились примерно на высоте двадцати ростов человека от того места, где я стоял. Овадра подозвала девушек и объяснила им задачу. Они кивнули, глаза их устремились к котлу рва, затем к блестящей вертикальной стене. Я увидел, как некоторые из них вздрогнули. Что ж, нельзя их в этом винить, нет!

Мы отползли обратно и отыскали основание утеса. Здесь было достаточно расселин для закрепления лестниц. Мы размотали веревочные лестницы. Деревянные прислонили к скале. Я показал на карниз, который мог бы стать ключом к Сирку, как мог, посоветовал скалолазам, как лучше действовать. Я знал, что карниз не шире ладони. Но выше и ниже его виднелись небольшие расселины, углубления, там можно зацепиться пальцами рук и ног, потому что там росли папоротники.

Хай! Они храбры, эти стройные девушки! Мы прикрепили к их поясам прочные веревки и будем держать их, когда они полезут вверх. Они взглянули на перемазанные лица и тела друг друга и рассмеялись. Первая взобралась по лестнице, как белка, нашла опору для рук и ног и поползла по стене. Через мгновение она исчезла, черные и зеленые полосы на ее теле смещались с тусклой зеленью и чернотой утеса. Медленно, медленно первая веревка заскользила в моих пальцах.

За ней последовала вторая, потом третья… Я держал в руках шесть веревок. Поднимались другие и вступали на опасную тропу, их веревки держала в своих сильных руках женщина-ведьма.

Хай! Какая странная рыбная ловля! Всей своей волей я старался удержать этих девушек-рыб подальше от воды. Медленно - боги, как медленно! - веревки ползли сквозь мои пальцы. И сквозь пальцы ведьмы… медленно… медленно… но все время вперед.

Теперь первая стройная девушка уже над котлом… Я представил себе как она прижимается к скользкой скале, ее закрывает поднимающийся из котла пар…

Одна из линий ослабла, потом понеслась стремительно, так, что разрезала кожу ладони… снова ослабла… как будто ушла большая рыба… я почувствовал, как веревка оборвалась… Девушка упала! И теперь ее тело растворяется в котле!

Вторая веревка ослабла, натянулась и лопнула… потом третья… Три погибли!

Я прошептал Люр:

– Погибли три!

– И две! - ответила она. Я увидел, что глаза ее закрыты, но руки, державшие веревки, не дрожали.

Пять стройных девушек! Осталось семь! Люка, поверни свое колесо!

Оставшиеся веревки медленно, со многими остановками, продолжали скользить вперед. Четвертая девушка, должно быть, уже миновала ров… она уже перебралась через парапет… она уже укрылась в скалах… сердце билось в горле, я задыхался…

Боги - шестая упала!

– Еще одна! - простонал я, обращаясь к Люр.

– И еще одна! - прошептала она и отбросила одну веревку.

Осталось пять… только пять… Люка, храм тебе в Караке - все тебе, милостивая богиня!

Что это? Рывок веревки, дважды повторенный. Сигнал! Одна пересекла пропасть! Честь и богатство тебе, стройная девушка!…

– Погибли все, кроме одной, Двайану! - прошептала ведьма.

Я снова застонал и посмотрел на нее…

Снова двойной рывок - моя пятая веревка!

Еще одна в безопасности!

– Моя последняя добралась! - шепот Люр.

Три в безопасности! Три прячутся среди скал. Рыбная ловля закончилась. Сирк украл три четверти моих приманок.

Но теперь Сирк на крючке!

Слабость, подобной которой я не знал, расплавила мои кости и мышцы. Лицо Люк белее мела, под глазами черные пятна.

Теперь наша очередь. У упавших стройных девушек скоро может появиться компания.

Я взял веревку у Люр. Дернул. Почувствовал ответный сигнал.

Мы привязали к тонким веревкам более прочные. Когда их потянули, мы к их концам привязали еще более прочные.

Они поползли прочь от нас… прочь… прочь…

А теперь лестницы - наш мост.

Легкие, но прочные лестницы. Такими их научились сплетать много-много лет назад. На их концах когти; зацепившись за что-нибудь, они отцепляются с большим трудом.

Мы прикрепили к веревкам концы лестниц. Лестницы поползли от нас через папоротники… в горячее дыхание котла… через него…

Невидимые в этом испарении… невидимые в зеленом сумраке… они позли все вперед и вперед…

Они в руках трех девушек! Те закрепляют их концы. Под моими руками лестницы натянулись и застыли. Мы закрепили свой конец.

Дорога на Сирк открыта!

Я обернулся к ведьме. Она стояла, глядя куда-то вдаль. В глазах ее горел зеленый волчий огонь. И неожиданно, сквозь шипение водопада, я расслышал вой ее волков - где-то далеко - далеко.

Она расслабилась, опустила голову, улыбнулась мне…

– Да, я умею разговаривать с волками, Двайану!

Я подошел к лестнице, потянул. Держится прочно.

– Я первый, Люр. Пусть ждут, пока я не доберусь. Затем вы, Дара и Нарал, подниметесь, чтобы защищать мне спину.

Глаза Люр сверкнули.

– Вслед за тобой пойду я. Твои офицеры вслед за мной.

Я обдумал ее слова. Ладно, пусть будет так.

– Как хочешь, Люр. Но не двигайся, пока я не переберусь. Потом пусть Овадра посылает солдат. Овадра, не более десяти одновременно могут находиться на лестнице. Повяжите им тканью рты и носы. Считайте до тридцати - медленно, вот так, - прежде чем выпустить следующую. Прикрепи мне на спину топор и меч, Люр. Пусть все так же закрепят оружие. Смотрите, как я пользуюсь руками и ногами.

Я вцепился в лестницу, широко расставив руки и ноги. Начал подниматься. Как паук. Медленно, чтобы они научились. Лестница раскачивалась, но слегка; угол подъема удобен для меня.

Вот я над папоротниками. Вот уже на краю потока. Над потоком. Пар завивался вокруг меня. Скрыл меня. Горячее дыхание гейзера высушило пар. Я ничего не видел, кроме перекладины лестницы непосредственно перед собой…

Слава Люке за это! Если все вокруг меня скрыто, значит сам я скрыт от окружающих.

Я перебрался через поток. Миновал утес. Теперь я над парапетом. Я спрыгнул с лестницы меж скал - незамеченным. Дернул лестницу. Почувствовал ответный рывок. Лестница отяжелела… еще больше… еще…

Я отвязал топор и меч…

– Двайану…

Я обернулся. Это три девушки. Я начал восхвалять их… сдерживая смех. Черная и зеленая краска из-за пара растеклась и образовала чудовищные узоры.

– Дворянство вам, девушки! С этого момента! Зеленый и черный - цвета вашего герба! То, что вы сделали этой ночью, станет легендой в Караке.

Я посмотрел в сторону укреплений. Между ими и нами находилась ровная скальная площадка, покрытая песком, не шире половины полета стрелы. Там у костра стояли два десятка солдат. Большая группа виднелась у парапета в сторону моста. Еще солдаты в дальнем конце парапета; все они смотрят на волков.

Башни подъемного моста спускаются прямо к площадке. Правая башня - глухая стена. В левой большие ворота. Они открыты и не охраняются. Возможно, их охрана - солдаты у костра. Между башнями спускается широкая рампа, подход к началу моста.

Кто-то коснулся моей руки. Рядом со мной стояла Люр. Вслед за ней появились два моих офицера. Затем один за другим - солдаты. Я попросил их подготовить луки, наложить стрелы. Один за другим они растворялись в зеленой тьме. Укрывались в тени скал.

Десять человек… двадцать… тридцать… как стрела, шипение потока разорвал крик! Лестница задрожала. Она изогнулась. Снова отчаянный крик… лестница провисла…

– Двайану, лестница оборвалась… ай, Овадра…

– Тише, Люр. Они могли услышать крик. Лестница не может оборваться…

– Вытащи ее, Двайану… вытащи ее!

Вместе мы вытащили лестницу. Мы тащили ее как сеть, и быстро. Неожиданно она совсем полегчала… пробежала в наших руках…

Концы ее были обрезаны ножом или ударом топора.

– Предательство! - сказал я.

– Как это возможно… там Овадра…

Я продвинулся в тени скал.

– Дара, расставь солдат. Пусть Нарал расставит их на дальнем конце. Пусть по сигналу начинают стрелять. По три залпа. Первый по тем, у костра. Второй и третий - по тем у парапета, ближе к башне. Затем за мной. Поняла?

– Поняла, господин.

Приказ передали по линии; я слышал, как натягиваются тетивы.

– Нас меньше, чем мне хотелось бы, Люр, но ничего не поделаешь, придется действовать. Нам теперь не выбраться из Сирка, только с помощью мечей.

– Я знаю. Но я думаю о Овадре… - голос ее задрожал.

– Она в безопасности. Если бы предателей было много, мы услышали бы звуки боя. Больше не нужно разговаривать, Люр. Мы должны действовать быстро. После третьего залпа ударим по воротам.

Я дал сигнал. Лучники встали. Стрелы полетели в стоявших у огня. Мало кто их них остался в живых. Немедленно второй шквал стрел обрушился на стоявших у башни.

Хай! Прекрасно стреляют! Как падают те! Еще раз…

Свист оперенных стрел! Песня луков! Боги - как хорошо жить снова!

Я выскочил из-за скалы, Люр рядом. За нами побежали женщины-солдаты. Мы устремились к воротам башни. Мы были уже на полпути, когда крепость проснулась.

Послышались крики. Заревели трубы, воздух заполнился звоном бронзовых гонгов, поднимавших по тревоге спящий Сирк. Мы бежали дальше. Рядом падали копья, свистели стрелы. Из других ворот в стене выбегали солдаты, бежали нам наперерез.

Мы уже у двери башни подъемного моста… мы уже в башне!

Но не все. Треть упала под ударами копий и стрел. Мы закрыли прочную дверь. Опустили массивные засовы. И вовремя. В дверь застучали молоты обманутой стражи.

Помещение каменное, большое и пустое. Кроме двери, через которую мы вошли, выходов нет. Я понял причину этого: никто в Сирке не думал о возможности нападения изнутри. Высоко бойницы смотрят на ров, под ними платформы для лучников. У одной стены рычаги, приводящие в движение подъемный мост.

Все это я увидел одним быстрым взглядом. Прыгнул к рычагам и начал поворачивать их. Завертелись колеса.

Мост начал опускаться.

Ведьма поднялась на платформу для лучников, выглянула наружу; поднесла к губам рог; послала через прорезь в стене призыв - сигнал Тибуру и его войску.

Стук в дверь прекратился. Начались сильные ритмичные удары. Удары тарана. Крепкое дерево дрожало от них, засовы скрипели. Люр крикнула мне:

– Мост опущен, Двайану! По нему поднимается Тибур Становится светлее. Начинается рассвет. Ведут лошадей.

Я выругался.

– Люка, пошли ему разум не топать по мосту на лошади!

– Он делает это! Только он, и Рашча, и еще с полдюжины других… остальные спешились… Хай! в них стреляют из бойниц… среди них падают копья… Сирк берет свою дань…

Послышался громовой удар в дверь. Дерево раскололось…

Громовой рев. Крики, вопли боя. Удары меча о меч, свист стрел. И над всем этим хохот Тибура.

Таран больше не бил в дверь.

Я отбросил засовы, приготовил топор приоткрыл дверь и выглянул.

По рампе от моста бежали солдаты Карака.

Я открыл дверь шире. У основания башни и начала моста лежали мертвые защитники крепости.

Я вышел. Солдаты увидели меня.

– Двайану! - прозвенел их крик.

Из крепости слышались удары большого гонга - предупреждение Сирку.

Сирк больше не спал!

20. "ТСАНТАВУ, ПРОЩАЙ!"

В Сирке слышался шум, похожий на гудение огромного потревоженного улья. Гремели трубы, били барабаны. Удары множества гонгов отвечали тому единственному, который продолжал бить где-то в сердце захваченной крепости. Теперь через мост устремились женщины - солдаты Карака, пока вся площадь не заполнилась ими.

Кузнец повернул свою лошадь, оказался лицом ко мне.

– Боги, Тибур! Хорошо сделано!

– Не было бы сделано, если бы не ты, Двайану! Ты увидел, ты понял, ты сделал. Мы лишь младшие участники.

Что ж, это правда. Но в этот момент Тибур мне почти нравился. Жизнь моей крови! Не игрушка - повести войска по мосту! Кузнец - солдат! Лишь бы был верен мне - и к Калкру ведьму!

– Очисть крепость, Ударяющий по наковальне! Нам не нужны стрелы в спину.

– Будет сделано, Двайану.

Метлой меча и молота, копья и стрелы крепость была очищена.

Гром гонга замер на половине удара.

В плечо мне уперся носом мой жеребец, он мягко подул мне в ухо.

– Ты не забыл мою лошадь! Руку, Тибур!

– Веди нас, Двайану!

Я прыгнул в седло. Высоко поднял боевой топор, развернул жеребца и поскакал к городу. Я летел, как стрела. Тибур слева от меня, женщина-ведьма справа, солдаты за нами.

Через скальный портал мы ворвались в Сирк.

Живая волна встретила нас, чтобы отбросить назад. Взлетали молоты, рубили топоры, пролетали копья и оперенные стрелы. Моя лошадь споткнулась и с криком упала; ее задние ноги были подрублены. Кто-то схватил меня за плечи, поднял. Мне улыбалась женщина-ведьма. Она отрубила руку, тянувшую меня к груде мертвых. Топором и мечом мы расчистили вокруг себя круг. Я вскочил на спину серого жеребца, с которого упал дворянин, ощетинившийся стрелами.

Мы ударились о живую волну. Она подалась, завиваясь вокруг нас.

Вперед и вперед! Рубить топором и колоть мечом! Резать, рубить и пробиваться!

Завивавшаяся волна отброшена. Перед нами лежал Сирк.

Я сдержал лошадь. Сирк лежал перед нами - но не приглашал нас!

Город лежал в углублении между крутыми неприступными черными скалами. Край прохода к городу находился выше городских крыш. Дома начинались на расстоянии полета стрелы. Красивый город. Нет ни цитадели, ни форта, ни храмов, ни дворцов. Только каменные дома, около тысячи, с плоскими крышами, расставленные редко, окруженные садами, между ними широкие улицы, усаженные деревьями. Много газонов. За городом возделанные поля и цветущие сады.

И никакой преграды. Путь открыт.

Слишком открыт!

На крышах домов я увидел блеск оружия. Слышался стук топоров, заглушавший рев труб и барабанный бой.

Хай! Они строят на улицах баррикады из деревьев, готовят нам сотни засад, ожидают, что мы прямо устремимся на них.

Расставляют свои сети прямо на виду у Двайану!

Однако они неплохо владеют тактикой. Это лучшая защита. Я не раз встречался с ней в войнах с варварами. Это значит, что нам придется сражаться за каждый шаг, каждый дом превращается в крепость, стрелы летят в нас с каждой крыши и из каждого окна. В Сирке есть предводитель, который сумел за короткое время так организовать сопротивление. Я почувствовал уважение к этому предводителю, кем бы он ни был. Он избрал единственный возможный путь к победе - если только его противник не знает контрмер.

Я их знал. Мне тяжело досталось это знание.

Сколько сможет предводитель продержать защитников в их тысячах крепостей? Как всегда, в этом опасность этого способа защиты. Каков первоначальный импульс жителей города, в который ворвался враг? Обрушиться на врага, выйдя из своих крепостей, как это делают муравьи или пчелы. Не часто находится достаточно сильный вождь, способный удержать их от этого. Если каждый дом Сирка останется связанным с другими, останется активной частью целого, Сирк непобедим. Но если их начнут отсекать одного за другим? Изолировать? Отрезать от предводителя?

Хай! Тогда в отчаянии они поползут из всех щелей! Их погонит ярость и отчаяние, вытянет, как на веревках. Они выбегут - убивать и быть убитыми. Утес обрушится - камень за камнем. Печенье будет съедено нападающими - крошка за крошкой.

Я разделил наших солдат и одну часть послал против Сирка небольшими отрядами, с приказом разойтись по городу и использовать любые укрытия. Они должны взять любой ценой крайние дома, стрелять в окна и по крышам, взламывать двери. Другие будут нападать на соседние дома, но они не должны далеко отходить друг от друга и не углубляться в город.

Я набрасывал на Сирк сеть и не хотел, чтобы ее ячейки были разорваны.

Уже наступил день.

Солдаты двинулись вперед. Я видел, как вверх и вниз устремляются стрелы, свистя при этом, как змеи. Слышал, как стучат топоры о двери.

Клянусь Люкой! Вот на одной крыше появился флаг Карака! Еще один.

Шум в Сирке становился громче, в нем слышались ноты безумия. Хай! Я знал, что они долго не выдержат. И я узнал этот звук. Скоро он станет почти непереносим. Его издают люди в отчаянии!

Хай! Скоро они выскочат…

Тибур бранился рядом со мной. Я взглянул на Люр: она дрожала. Солдаты шумели, они рвались в бой. Я видел их голубые глаза, твердые и холодные, их лица под шлемами - не лица женщин, а юных воинов… тот, кто ждет от них женского милосердия, проснется в холодном поту.

– Клянусь Зардой! Битва кончится, прежде чем мы сможем обнажить лезвие!

Я рассмеялся.

– Терпение, Тибур! Терпение - наше лучшее оружие. И Сирка тоже, если бы они знали это. Пусть первыми утратят это оружие.

Шум становился громче. В начале улицы появилось с полсотни солдат Карака, они сражались против большего числа защитников Сирка, которых становилось все больше, они выбегали из домов и с перекрестных улиц осажденного города.

Этого момента я и ждал!

Я отдал приказ. Издал воинский клич. Мы двинулись на них. Наши солдаты расступились, пропустили нас и смешались с теми, кто шел за нами. Мы ударили в защитников Сирка. Они отступали, но при этом отчаянно сражались, и многие седла дворян опустели, и многие лошади бегали без всадников, прежде чем мы преодолели первую баррикаду.

Хай! Но как они сражались из-за торопливо поваленных деревьев - женщины, мужчины и дети, едва способные согнуть лук или поднять меч!

Теперь солдаты Карака начали нападать на них с боков; солдаты Карака стреляли в них с крыш домов, которые они покинули; мы сражались с Сирком, как он планировал сражаться с нами. И те, кто противостоял нам, скоро отступили, побежали, и мы были на баррикаде. Сражаясь, мы добрались до сердца Сирка - большой красивой площади, на которой били фонтаны и цвели цветы. Брызги фонтанов стали алыми, и когда мы уходили с площади, на ней не осталось цветов.

Мы заплатили здесь тяжелую дань. Половина дворян была убита. Копье ударило меня в шлем и чуть не свалило с лошади. Я ехал без шлема, весь в крови, кричал, с меча капала кровь. Нарал и Дара были ранены, но по-прежнему защищали мою спину. Ведьма, Кузнец и его приближенные оставались невредимы.

Послышался топот копыт. На нас устремилась волна всадников. Мы поскакали им навстречу. Мы столкнулись, как две волны. Слились. Смешались. Засверкали мечи. Ударили молоты. Загремели топоры. Хай! Теперь рукопашная - вот это я знаю и люблю больше всего!

Закружился безумный водоворот. Я взглянул направо и увидел, что ведьму отделили от меня. Тибура не было видно. Что ж, они, несомненно, постоят за себя, где бы ни были.

Направо и налево взмахивал я мечом. Передо мной, перед нападавшими на меня, над шлемами солдат Карака, разделявших нас, появилось смуглое лицо… смуглое лицо, с него на меня напряженно смотрели глаза… все время на меня… все время… Рядом с этим человеком другой, стройная фигура… Карие глаза этого устремлены тоже на меня… В них ненависть, а в черных понимание и печаль.

Черные глаза и карие глаза затронули что-то глубоко-глубоко во мне… Они напоминали о чем-то… звали меня… будили что-то спящее.

Я услышал собственный голос, отдававший приказ прекратить схватку; все боевые крики поблизости стихли. Солдаты Сирка и Карака стояли молча, удивленно глядя на меня. Я тронул лошадь, поехал между телами, пристально глядя в черные глаза.

Странно, почему я опустил меч… почему я так стою… почему печаль в этих глазах разрывает мне сердце…

Человек со смуглым лицом произнес два слова:

– Лейф!… Дегатага!

…Дегатага!…

То, что спало, проснулось, устремилось наружу, раскачивая мозг… разрывая его… потрясая каждый нерв…

Я услышал крик - голос ведьмы.

Через кольцо солдат пронеслась лошадь. На ней Рашча, зубы оскалены, холодные глаза глядят в мои. Он поднял руку. В ней сверкнул кинжал и погрузился в спину того, кто назвал меня - Дегатага!

Назвал меня…

Боже, я его знаю!

Тсантаву! Джим!

Теперь то, что спало, полностью проснулось… мой мозг принадлежал ему… это я сам… Двайану забыт!

Я бросил лошадь вперед.

Рашча готов был нанести второй удар - всадник с карими глазами размахивал перед ним мечом, а Джим падал, сползал по боку своей лошади.

Я перехватил руку Рашчи, прежде чем он смог ударить снова. Схватил его руку, загнул назад, услышал, как треснула кость. Рашча завыл, как волк.

Молот пролетел рядом с моей головой, промахнувшись на волос. Я увидел, как Тибур возвращает его за ремень.

Я наклонился, вырвал Рашчу из седла. Его здоровая рука схватила меня за горло. Я перехватил эту руку и загнул ее назад. И тоже сломал.

Лошадь моя споткнулась. Одной рукой держа Рашчу за горло, другой сжимая его, я упал на него. Извернулся и бросил его себе на колено. Моя рука переместилась с горла на грудь. Левая нога зажала его.

Быстрый удар сверху вниз - звук, как от сломанной хворостины. Ломающий Спины больше ничего не сломает. Его собственная спина сломана.

Я вскочил на ноги. Посмотрел в лицо всадника с карими глазами…

…Эвали!…

Я закричал: "Эвали!"

Неожиданно битва вокруг меня разгорелась заново. Эвали повернулась, чтобы отбить нападение. Ее закрыли широкие плечи Тибура… он стащил ее с лошади… в левой руке его что-то сверкнуло… полетело ко мне…

Я бросился в сторону - недостаточно быстро…

Что-то ударило меня по голове. Я опустился на четвереньки, слепой и глухой. Потом услышал смех Тибура, пытался побороть слепоту и головокружение, чувствовал, как кровь струится по лицу…

Прижавшись к земле, раскачиваясь на коленях, слышал, как битва прошумела надо мной и ушла в сторону.

Головокружение прошло. Слепота миновала. Я по-прежнему стоял на четвереньках. Подо мной тело человека… человека, чьи черные глаза смотрели на меня с пониманием… с любовью.

Я почувствовал прикосновение к плечу, с трудом поднял голову. Это Дара.

– Волосок между жизнью и смертью, господин. Выпей это.

Она поднесла к моим губам флакон. Горькая горячая жидкость пробежала по внутренностям, придала устойчивости, силы. Теперь я видел вокруг себя кольцо женщин-солдат, меня охраняли… за ними еще одно кольцо, на лошадях.

– Ты меня слышишь, Лейф? У меня мало времени…

Я наклонился.

– Джим! Джим! О Боже, зачем ты пришел сюда? Возьми меч и убей меня!

Он взял меня за руку, сжал ее.

– Не будь дураком, Лейф! Ты не виноват… спаси Эвали!

– Я спасу тебя, Тсантаву, унесу отсюда…

– Заткнись и слушай. Со мной кончено, Лейф, я это знаю. Кинжал пробил кольчугу и погрузился в легкие… Я истекаю кровью… внутри… дьявол, Лейф! Не воспринимай слишком тяжело… Это могло произойти на войне… В любое время… Не твоя вина…

Меня передернуло рыдание, слезы смешались с кровью на лице.

– Я убил его, Джим, я убил его!

– Я знаю, Лейф… отличная работа… Я видел… я кое-что должен сказать тебе… - голос его стих.

Я поднес к его губам флакон… это вернуло его к жизни…

– Сейчас… Эвали… тебя ненавидит! Спаси ее… Лейф… что бы она ни сделала. Послушай. Через малый народ из Сирка нам передали сообщение, что ты хочешь там с нами встретиться. Что ты изображаешь из себя Двайану… Что ты только делаешь вид, что ничего, кроме Двайану, не помнишь… чтобы устранить подозрения и захватить власть… Ты собираешься ускользнуть… прийти в Сирк и повести нас против Карака. Ты хочешь, чтобы я был рядом с тобой… тебе нужна Эвали, чтобы убедить пигмеев…

– Я ничего не посылал тебе, Джим! - простонал я.

– Я знаю - теперь… Но тогда мы поверили… Ты спас Шри от волков и бросил вызов ведьме…

– Джим, сколько времени прошло между спасением Шри и этим лживым посланием?

– Два дня… Но какое это имеет значение? Я рассказал Эвали… что с тобой… снова и снова рассказывал ей твою историю… Она не поняла… но поверила мне… Еще немного, Лейф… я ухожу…

И опять жгучая жидкость оживила его.

– Мы добрались до Сирка… два дня назад… перебрались через реку с Шри и двадцатью пигмеями… было легко… слишком легко… волки не выли, хотя я знал, что они следят за нами… выслеживают нас… и не только они… Мы ждали… потом началось нападение… и я понял, что мы в ловушке… Как вы перебрались через гейзеры?… неважно… но… Эвали считает, что ты послал сообщение… что ты… предатель…

Глаза его закрылись. Руки были холодны, холодны.

– Тсантаву, брат, не верь! Тсантаву, вернись, поговори со мной…

Его глаза открылись, я с трудом расслышал…

– Ты не Двайану… Лейф? Не будешь им… никогда?

– Нет, Тсантаву… не покидай меня!

– Наклони… голову… ближе, Лейф… спаси Эвали…

Голос его звучал все слабее.

– Прощай… Дегатага… не вини себя…

Тень прежней сардонической улыбки пробежала по его бледному лицу.

– Ты не выбирал… своих проклятых… предков!… Не повезло… Нам было хорошо… вместе… Спаси… Эвали…

Из его рта полилась кровь.

Джим умер… умер!

Тсантаву больше нет!

КНИГА ЛЕЙФА

21. ВОЗВРАЩЕНИЕ В КАРАК

Я склонился к Джиму и поцеловал его в лоб. Встал. Я онемел от горя. Но под немотой кипел мучительный гнев, мучительный ужас. Смертоносный гнев против ведьмы и Кузнеца - ужас перед самим собой, ужас перед… Двайану!

Нужно найти Тибура и ведьму - но сначала нужно сделать кое-что еще. Они и Эвали могут подождать.

– Дара, пусть его поднимут. Отнесите его в один из домов.

Я пошел вслед за солдатами, уносившими тело Джима. Сражение продолжалось, но далеко от нас. А вокруг нас только мертвые. Я решил, что последние очаги сопротивления Сирка находятся в конце долины.

Дара, Нарал, я и с полдюжины солдат прошли в сломанные двери того, что еще вчера было уютным домом. В центре его находился небольшой зал с колоннами. Остальные солдаты остались снаружи, охраняя вход. Я приказал снести в зал стулья, кровати и все, что может гореть, и сложить все это в погребальный костер. Дара сказала:

– Господин, позволь перевязать твои раны.

Я сел и размышлял, пока она омывала рану у меня на голове жгучим вином. Мозг мой по-прежнему странно застыл, но работал четко. Я Лейф Ленгдон. Двайану больше не хозяин моего мозга - и никогда не будет. Но он жив. Он живет, как часть меня. Шок от появления Джима растворил Двайану в Лейфе Ленгдоне. Как будто два противоположных течения слились; как будто соединились две капли; как будто сплавились два металла.

Кристально ясно помнил я все, что видел и слышал и думал с того момента, как был сброшен с моста Нансур. И кристально ясно, болезненно ясно помнил все, что происходило до того. Двайану не умер, нет! Он часть меня, и теперь я несравненно сильнее. Я могу использовать его, его силу, его мудрость - но он не может использовать меня. Я во главе. Я хозяин.

И я думал, сидя здесь, что если хочу спасти Эвали, если хочу совершить и другой поступок, который обязан совершить, даже если придется умереть, внешне я должен оставаться Двайану. В этом моя власть. Нелегко объяснить происшедшее со мной превращение моим солдатам. Они верили в Двайану и следовали за мной как за Двайану. Если даже Эвали, знавшая меня как Лейфа, любившая меня как Лейфа, слышавшая объяснения Джима, - даже если она не смогла понять, как могут понять остальные? Нет, они не должны заметить перемены.

Я ощупал голову. Порез глубокий и длинный; очевидно, только крепкий череп спас меня.

– Дара, кто нанес эту рану?

– Тибур, господин.

– Он пытался убить меня… Почему он не закончил?

– Левая рука Тибура всегда приносила смерть. Он считал, что не может промахнуться. Он увидел, что ты упал, и решил, что ты мертв.

– А смерть прошла на расстоянии волоса. И если бы кто-то не оттолкнул меня… Это была ты, Дара?

– Я, Двайану. Я видела, как он поднял руку, поняла, что последует. Бросилась тебе в ноги, чтобы он меня не видел.

– Ты боишься Тибура?

– Нет, я не хотела, чтобы он знал, что промахнулся.

– Почему?

– Чтобы у тебя было больше возможности убить Тибура, господин. Твоя сила уменьшилась со смертью твоего друга.

Я пристально посмотрел на своего смелого офицера. Что она знает? Узнаю позже. Я посмотрел на костер. Он был почти готов.

– А что он метнул, Дара?

Она достала из-за пояса любопытное орудие, подобного которому я никогда не видел. Конец его был заострен, как кинжал, с четырьмя острыми, как бритва, ребрами. Металлическая рукоять, круглая, похожая на древко маленького копья. Весило оружие около пяти фунтов. Металл, из которого оно изготовлено, я не узнал: плотнее, тяжелее, чем лучшая сталь. В сущности это метательный нож. Ни одна кольчуга не выдержала бы удара этого острия, да еще брошенного с силой Кузнеца. Дара взяла его у меня и потянула за короткое древко. Немедленно острые ребра растопырились, как ножи. На конце каждого ребра острая колючка. Дьявольское оружие! Его невозможно извлечь, только вырезать, а если потянешь, высвобождаются эти ребра и еще глубже впиваются в тело. Я взял оружие у Дары и спрятал его за пояс. Если раньше у меня и были сомнения, как поступить с Тибуром, теперь никаких сомнений не было.

Погребальный костер был закончен. Я взял Джима и положил его наверх. Поцеловал его глаза, вложил в мертвую руку меч. Снял висевшие на стенах богатые ковры и накрыл его. Ударил по огниву и поднес огонь к костру. Сухое смолистое дерево быстро занялось. Я смотрел, как пламя и дым сомкнулись над Джимом.

Потом с сухими глазами, но со смертью в сердце вышел из дома.

Сирк пал, и грабеж был в полном разгаре. Повсюду из разграбленных домов поднимался дым. Прошел отряд солдат, подгоняя пленных - около четырех десятков, все женщины и дети, некоторые ранены. Потом я понял, что те, кого я принял за детей, на самом деле золотые пигмеи. Увидев меня, солдаты остановились, изумленно застыли.

Неожиданно один из них крикнул: "Двайану! Двайану жив!" Все подняли мечи в приветствии, послышался крик: "Двайану!"

Я подозвал командира.

– Вы считали, что Двайану умер?

– Так нам сказали, господин.

– А сказали ли, кто меня убил?

Женщина заколебалась.

– Говорят, Тибур… случайно… он метнул оружие в предводителя Сирка, который угрожал тебе… и попал в тебя… и что твое тело унесли защитники Сирка… не знаю…

– Довольно. Иди с пленными в Карак. Не мешкай и никому не рассказывай, что встретила меня. Это приказ. Я хочу, чтобы пока меня считали умершим.

Солдаты странно переглянулись, отсалютовали и ушли. Желтые глаза пигмеев, полные ядовитой ненависти, не отрывались от меня, пока они не скрылись из виду. Значит, так все им представили! Хай! Они меня боятся, иначе бы не стали рассказывать о случайной смерти. Я неожиданно принял решение. Нет смысла отыскивать Тибура в Сирке. Меня увидят, и Тибур и ведьма узнают, что я жив. Они должны прийти ко мне, ни о чем не подозревая. Из Сирка ведет только один выход - через мост. Здесь я буду ждать их. Я повернулся к Даре.

– Мы идем к мосту, но не по этой дороге. Пойдем боковыми тропами, пока не доберемся до утесов.

Они повернули лошадей, и я впервые осознал, что весь мой маленький отряд - всадники. Это моя стража, многие их них были пешими, но теперь все на лошадях, а на многих седлах цвета дворян, сопровождавших меня, Тибура и ведьму в походе на Сирк. Нара, видя мое замешательство и поняв его причину, сказала, как всегда вызывающе:

– Это наиболее преданные, Двайану. Лошади были свободны, а некоторых мы сделали такими. Сторонники Тибура - не допускай больше ошибок в их оценке.

Я ничего не отвечал, пока мы не отъехали от горящего дома и не углубились в боковую улицу. Потом попросил:

– Дара, Нарал, отъедем на минуту.

Когда мы отъехали от остальных, я сказал:

– Я вам обязан жизнью, особенно тебе, Дара. Все, что могу вам дать, ваше. А от вас прошу только одного - правды.

– Двайану, ты ее услышишь.

– Почему Тибур захотел убить меня?

Нарал сухо ответила:

– Не только Кузнец хотел тебя убить, Двайану.

– Кто еще, Нарал?

– Люр… и большинство дворян.

– Но почему? Разве я не взял для них Сирк?

– Ты стал слишком силен, Двайану. Люр и Тибур никогда не согласятся на второе место… или третье… или ни на какое вообще.

– Но у них была возможность и раньше.

– Но тогда ты бы не взял для них Сирк, - сказала Дара.

Нарал негодующе заявила:

– Двайану, ты играешь с нами. Ты знаешь, как и мы… лучше нас… их мотивы. Ты пришел сюда с другом, которого мы оставили на погребальном костре. Все это знают. И если должен был умереть ты, то и он тоже. Он не должен был жить, не должен был уйти и, может, вернуться с другими сюда… потому что я знаю, да и другие тоже, что жизнь существует не только здесь… что Калкру не принадлежит верховная власть над миром, как говорят нам дворяне. И вот в Сирке ты и твой друг. И не только вы, но и смуглая девушка. А ее пленение или смерть могли подорвать дух малого народа и привести его под владычество Карака. Вы все втроем - вместе! Двайану, именно тут они и должны были ударить. И Люр и Тибур так и сделали: убили твоего друга, думают, что убили тебя, и захватили смуглую девушку.

– А если я убью Тибура, Нарал?

– Тогда начнется война. И ты должен хорошо охранять себя, потому что большинство дворян тебя ненавидит, Двайану. Им сказали, что ты против старых обычаев, что ты хочешь унизить их и поднять народ. Даже собираешься положить конец жертвоприношениям…

Она украдкой взглянула на меня.

– А если это правда?

– Большинство солдат с тобой, Двайану. Если это правда, с тобой будет весь народ. Но у Тибура есть друзья, даже среди солдат. И Люр тоже не сбрасывай со счета.

Она злобно дернула повод лошади.

– Лучше убей и Люр, пока намерен мстить, Двайану.

Я не ответил на это. Мы молча ехали по улице. Всюду мертвецы, взломанные дома. Мы выехали из города и направились по узкой равнине к щели между утесами. На дороге никого не было, поэтому мы въехали в щель незамеченными. Из нее выехали на площадь перед крепостью. Тут было множество солдат - а также пленники. Я ехал в середине своего отряда, пригнувшись к спине лошади. Дара грубо перевязала мою голову. Повязка и шлем скрывали мои светлые волосы. Всюду была сумятица, и я проехал незамеченным. Подъехал прямо к входу в башню, в которой мы скрывались, когда Карак штурмовал мост. Соскочил с лошади, полуприкрыл дверь. Мои женщины собрались снаружи у двери. Вряд ли им помешают. Я сел в ожидании Тибура.

Ждать было трудно. Лицо Джима над лагерным костром, лицо Джима, улыбающееся мне из траншеи. Лицо Джима над моим, когда я лежал во мху на пороге миража… лицо Джима под моим на улице Сирка…

Тсантаву! Ай, Тсантаву! И ты считал, что из леса может прийти только красота!

Эвали? Что мне Эвали в этом аду изо льда и раскаленного гнева?

"Спаси Эвали!" - просил Джим. Что ж, я спасу Эвали! Но помимо этого она для меня не больше… чем ведьма… ну, может, немного больше… но сначала нужно свести счет с ведьмой… Пока мне не до Эвали…

Лицо Джима… всегда лицо Джима… плывет передо мной…

Я услышал шепот:

– Двайану, Тибур приближается!

– Люр с ним, Дара?

– Нет… только группа дворян. Он смеется. Везет в седле смуглую девушку.

– Далеко ли он, Дара?

– На расстоянии полета стрелы. Он едет медленно.

– Когда я выеду, сомкнитесь за мной. Схватка будет между мною и Тибуром. Не думаю, чтобы его сопровождающие вмешались. Но если они вмешаются…

Нарал рассмеялась.

– Если они вмешаются, мы вцепимся им в глотки, Двайану. Я бы хотела свести счеты с одним-двумя друзьями Тибура. Просим только об одном: не трать ни слов, ни времени на Тибура. Убей его быстро. Клянусь богами, если он убьет тебя, то нас, всех, кого он захватит, ждет кипящий котел или нож.

– Я убью его, Нарал.

Я медленно открыл большую дверь. Теперь я видел Тибура, его лошадь вступала на конец моста. На луке его седла была Эвали. Тело ее свисает, черно-синие волосы распущены и скрывают лицо, как вуалью. Руки связаны за спиной, их держит Тибур одной рукой. Вокруг и за ним два десятка приближенных - дворяне, большинство из них мужчины. Я заметил, что среди охраны и гарнизона ведьмы мало мужчин, Кузнец предпочитал их в качестве друзей и личной охраны. Его голова и плечи повернуты к ним, я ясно различал его торжествующий голос и смех. Площадь почти опустела. Интересно, где теперь ведьма.

Тибур приближался.

– Готовы, Дара… Нарал?

– Готовы, господин!

Я распахнул дверь. Поскакал к Тибуру, склонив голову, мое маленькое войско за мной. Прямо перед ним я поднял голову, лицо мое оказалось рядом с его лицом.

Все тело Тибура напряглось, глаза глядели в мои, челюсть отвисла. Я знал, что его сопровождающие в таком же оцепенении. Прежде чем Кузнец смог очнуться от паралича, я выхватил из его рук Эвали и передал ее Даре.

Поднес меч к горлу Тибура. Я не предупреждал его. Не время для рыцарства. Дважды он предательски пытался убить меня. Нужно кончать быстро.

И хоть мой удар был быстр, Кузнец оказался быстрее. Он отпрянул назад, упал с лошади, но приземлился, как кошка, на ноги. Я был на земле, прежде чем он смог поднять свой большой молот. Я снова попытался ударить его по горлу. Он отразил удар молотом. И тут безумный гнев овладел им. Молот со звоном упал на камень. Тибур с воем бросился на меня. Он обхватил меня руками, прижал мои руки к бокам, как живыми стальными лентами. Ногами он пытался свалить меня. Зубы его были оскалены, как у бешеного волка, он пытался добраться зубами до моего горла.

Ребра мои трещали под усиливающейся хваткой Тибура. Легкие работали с напряжением, зрение затуманилось. Я дергался и извивался в попытках освободиться, отодвинуться от горячего рта и ищущих зубов.

Вокруг я слышал крики, слышал и смутно видел топчущихся лошадей. Скорченные пальцы моей левой руки коснулись пояса… нащупали там что-то… что-то похожее на древко копья…

Дьявольское орудие Тибура!

Неожиданно я обвис в объятиях Тибура. Взревел его смех, хриплый от торжества. И на мгновение он разжал руки.

Этой доли секунды мне хватило. Я собрал все силы и вырвался. Прежде чем он смог схватить меня снова, моя рука метнулась за пояс и схватила рукоятку.

Я выхватил оружие и всадил его в горло Тибура, как раз под челюстью. И дернул за рукоять. Открывшиеся острые ребра разрезали артерии и мышцы. Ревущий хохот Тибура сменился отвратительным бульканьем. Руки его ухватились за рукоять, дернули ее… вырвали…

Кровь хлынула из разрубленного горла. Колени Тибура подогнулись, он покачнулся и упал у моих ног… задыхаясь… руки его слабо дергались…

Я стоял, хватая воздух, кровь шумела в ушах.

– Выпей, господин!

Я посмотрел на Дару. Она протягивала мне мех с вином. Я взял его дрожащими руками и отпил. Хорошее вино меня подстегнуло. Неожиданно я отвел мех от губ.

– Смуглая девушка рррллия… Эвали. Она не с тобой.

– Она здесь. Я посадила ее на другую лошадь. Была схватка, господин.

Я посмотрел в лицо Эвали. Она смотрела на меня холодным, непримиримым взглядом.

– Вымой лицо остатками вина, господин. Ты не подходящее зрелище для нежной девушки.

Я провел рукой по лицу, она стала красной от крови.

– Кровь Тибура, Двайану, слава богам!

Дара подвела мою лошадь. В седле я почувствовал себя лучше. Взглянул на Тибура. Пальцы его еще слабо дергались. осмотрелся. На краю моста группа лучников Карака. Они подняли в приветствии луки.

– Двайану! Да здравствует Двайану!

Мое войско казалось странно маленьким. Я позвал: "Нарал!"

– Погибла, Двайану. Я говорила, была схватка.

– Кто ее убил?

– Неважно. Я его убила. А остатки эскорта Тибура бежали. Что теперь, господин?

– Подождем Люр.

– Нам ждать недолго: вон она едет.

Послышались звуки рога. Я повернулся и увидел скачущую по площади ведьму. Ее рыжие пряди развевались, меч покраснел, она была почти так же вымазана кровью, как я. С ней ехало несколько ее женщин и половина ее дворян.

Я ждал ее. Она остановила лошадь, осмотрела меня блестящими глазами.

Мне следовало убить ее, как Тибура. Я должен был ненавидеть ее. Но я обнаружил, что не могу ее ненавидеть. Всю ненависть я истратил на Тибура. Нет, я не ненавидел ее.

Она слегка улыбнулась.

– Тебя трудно убить, Желтоволосый!

– Двайану, ведьма.

Она полупрезрительно взглянула на меня.

– Ты больше не Двайану!

– Попробуй в этом убедить солдат, Люр.

– О, я знаю, - сказала она и взглянула на Тибура. - Значит, ты убил Кузнеца. Что ж, по крайней мере ты все еще мужчина.

– Убил для тебя, Люр, - насмехался я. - Разве я не обещал тебе?

Она не ответила, только спросила, как перед этим Дара:

– А что теперь?

– Подождем, пока не опустошим Сирк. Потом поедем в Карак, ты рядом со мной. Мне не нравится, когда ты у меня за спиной, ведьма.

Она спокойно поговорила со своими женщинами, потом сидела, склонив голову, думая, ни слова не говоря мне.

Я прошептал Даре:

– Можно доверять лучникам?

Она кивнула.

– Попроси их подождать и идти с нами. Пусть оттащат куда-нибудь тело Тибура.

С полчаса шли солдаты, с пленниками, со скотом, лошадьми и другой добычей. Проскакал небольшой отряд дворян. Они остановились, заговорили, но по моему слову и кивку Люр проехали по мосту. Большинство дворян при виде меня казались встревоженными; солдаты приветствовали меня радостно.

Последний небольшой отряд выехал их расщелины, ведущей в Сирк. Я искал Шри, но его не было, и я решил, что его отвели в Карак с пленными раньше. А может, он убит.

– Идем, - сказал я ведьме. - Пусть твои женщины едут перед нами.

Я подъехал к Эвали, снял ее с седла и посадил перед собой. Она не сопротивлялась, но я почувствовал, как она отстраняется. Я понимал, о чем она думает: она сменила Тибура на другого хозяина, она всего лишь военная добыча. Если бы я не так устал, вероятно, мне было бы больно. Но мой мозг слишком устал, чтобы реагировать на это.

Мы проехали по мосту над вьющимися парами рва. Мы находились на полпути к лесу, когда ведьма откинула голову и послала долгий воющий зов. Из папоротников выскочили белые волки. Я приказал лучникам приготовить луки. Люр покачала головой.

– Незачем стрелять в них. Они идут в Сирк. Они заслужили награду.

Белые волки устремились к мосту, пробежали по нему, исчезли.

– Я тоже выполняю свои обещания, - сказала ведьма.

Мы поехали через лес в Карак.

22. ВОРОТА КАЛКРУ

Мы были близко к Караку, когда начали бить барабаны малого народа.

На мне все более нависала свинцовая усталость. Я старался не уснуть. Какое-то отношение к этому имел удар Тибура, но я испытал и другие удары, к тому же я ничего не ел с утра. Я не в состоянии был думать, тем более планировать, что нужно сделать по прибытии в Карак.

Барабаны малого народа разогнали мою усталость, я пришел в себя. Вначале они ударили, как гром над белой рекой. После этого они забили в медленном, постоянном ритме, полном непримиримой угрозы. Как будто смерть встала у пустых могил и наступила на них, прежде чем подойти ближе к нам.

При первых же звуках Эвали выпрямилась, напряженно слушала каждым нервом. Я сдержал лошадь и заметил, что ведьма тоже остановилась и прислушивается с напряжением, не меньшим, чем у Эвали. Что-то невыразимо тревожное было в этом монотонном бое. Что-то в нем было выходящее за пределы человеческого опыта, более древнее, чем человек. Как будто в унисон бились тысячи сердец, единым неизменным ритмом… безжалостным, неумолимым… он захватывал все новые и новые пространства… распространялся, расширялся… и вот они уже бьют повсюду вдоль белой Нанбу

Я обратился к Люр.

– Я думаю, это последнее мое обещание, ведьма. Я убил Йодина, отдал тебе Сирк, убил Тибура - и вот твоя война с рррллия.

Я не подумал о том, как это прозвучит для Эвали. Она повернулась и бросила на меня долгий презрительный взгляд. А Люр она сказала холодно на ломаном уйгурском:

– Это война. Разве ты не ожидала этого, когда захватила меня? Война, пока мой народ не освободит меня. Лучше обращайтесь со мной осторожнее.

Люр потеряла контроль над собой, вырвался долго сдерживаемый гнев.

– Отлично! Мы сотрем твоих желтых псов с лица земли раз и навсегда. Я с тебя сдерут кожу или выкупают в котле - или отдадут Калкру. Выиграют твои псы или проиграют, от тебя мало что останется. С тобой поступят, как я захочу.

– Нет, - сказал я, - как я захочу, Люр.

Голубые глаза сверкнули. А карие глаза смотрели на меня все с тем же презрением.

– Дай мне лошадь. Мне не нравится твое прикосновение… Двайану.

– Тем не менее ты поедешь со мной, Эвали.

Мы въехали в Карак. Барабаны били то громко, то тихо. Но все с тем же неизменным безжалостным ритмом. Он поднимался и падал, поднимался и падал. Как смерть, шагающая по пустым могилам - то тяжело, то легко.

На улицах было много народу. Все смотрели на Эвали и перешептывались. Не было ни приветственных криков, ни веселья. Все казались подавленными, испуганными. Я понял, что они так напряженно вслушиваются в бой барабанов, что едва воспринимают наш проезд. Теперь барабаны звучали ближе. Я слышал их звуки прямо с противоположного берега реки. И язык говорящих барабанов покрывал все остальные звуки. Он повторял и повторял:

– Э-ва-ли! Э-ва-ли!

Мы въехали на площадь перед черной крепостью. Тут я остановился.

– Мир, Люр.

Она бросила насмешливый взгляд на Эвали.

– Мир! А зачем тебе теперь мир между нами, Двайану?

Я спокойно ответил:

– Я устал от кровопролития. Среди пленных есть рррллия. Прикажем привести их сюда, чтобы они могли поговорить с Эвали и с нами двумя. Потом часть их отпустим и отправим через Нанбу с посланием, что мы не причиним вреда Эвали. Попросим рррллия прислать на утро посольство для переговоров о постоянном мире. Если договоримся, они смогут забрать с собой Эвали целой и невредимой.

Она, улыбаясь, ответила:

– Значит, Двайану боится карликов?

Я повторил:

– Я устал от кровопролития.

– Боже мой! - вздохнула она. - А не единожды слышала, как Двайану хвастает, что всегда выполняет обещания - и поэтому он получил плату авансом. Боже мой, как изменился Двайану!

Она ужалила меня, но я сумел сдержать гнев; я сказал:

– Если ты не согласна, Люр, я сам отдам приказ. Но тогда наш город будет осажден и станет легкой добычей врага.

Она обдумала мои слова.

– Значит, ты не хочешь войны с маленькими желтыми псами? И считаешь, что если мы вернем им девушку, войны не будет? Тогда зачем ждать? Почему не отправить обратно всех пленников? Отведи их на Нансур, начни переговоры с карликами. Барабанный разговор быстро решит дело - если ты прав. И тогда в эту ночь барабаны не будут нарушать твой сон.

Верно. Но я ощутил в ее словах угрозу. Правда заключалась в том, что я не хотел отправлять Эвали назад. Если она уйдет, я знал, что у меня никогда не будет шанса оправдаться в ее глазах, сломать ее недоверие, вернуть веру в то, что я Лейф, которого она любит. Если выиграю время, смогу добиться этого. И ведьма тоже знает это.

– Не следует торопиться, Люр, - вежливо сказал я. - Они подумают, что мы их боимся; ведь ты тоже так решила. Для заключения такого договора нужно что-то большее, чем торопливые сообщения барабанов. Нет, задержим девушку как заложника, пока не договоримся об условиях.

Она склонила голову, думая, потом посмотрела на меня ясными глазами и улыбнулась.

– Ты прав, Двайану. Я пошлю за пленниками, как только смою с себя грязь Сирка. Их приведут к тебе. Тем временем я сделаю больше. Я пошлю сообщение карликам на Нансуре, что скоро их товарищи прибудут туда с посланием. Это по крайней мере даст нам время. А время нам необходимо - нам обоим.

Я пристально взглянул на нее. Она рассмеялась и пришпорила свою лошадь. Я проехал за ней через ворота на большую огражденную площадь. Она была заполнена солдатами и пленниками. Здесь барабаны звучали громче. Казалось, барабаны, невидимые, бьют в самом городе. Солдаты были явно обеспокоены, пленники возбуждены и вели себя вызывающе.

Пройдя в крепость, я собрал офицеров, не принимавших участия в нападении на Сирк, и приказал усилить охрану стен, выходящих на мост Нансур. Приказал отдать сигнал тревоги, который приведет к нам солдат с внешних постов и окружающих ферм. Приказал усилить охрану городских ворот и передать всем желающим укрыться в городе, что они могут это сделать, но только до наступления сумерек. Оставался час до наступления ночи. Так что они успеют. Все это я сделал на случай, если наше предложение будет отвергнуто. Если его отвергнут, я не желаю участвовать в кровопролитии в Караке, которое будет сопровождать осаду, пока мне не удастся убедить малый народ в своей доброй воле. Или убедить Эвали, что я стремлюсь к миру.

Сделав все это, я отвел Эвали в свои комнаты - не в помещения верховного жреца с черным осьминогом на стене, а в анфиладу удобных комнат в другой части крепости. Меня сопровождал небольшой отряд, с которым я был в Сирке. Здесь я передал Эвали Даре. Вымылся, переоделся, мои раны промыли и перевязали. Окна мои выходили на реку, и в них раздражающе звучали барабаны. Я приказал принести еды и вина и привести Эвали. Дара привела ее. О ней позаботились, но она отказалась поесть со мной. Она сказала мне:

– Боюсь, мои люди не поверят твоим посланиям, Двайану.

– Поговорим об этом позже, Эвали. А что касается того первого послания, я не посылал его. И Тсантаву, умирая у меня на руках, верил, что я не посылал его.

– Я слышала, как ты сказал Люр, что пообещал ей взять Сирк. Ты не солгал ей, Двайану: Сирк уничтожен. Как я могу тебе поверить?

Я ответил:

– Ты получишь доказательство, что я говорю правду. А теперь, поскольку не хочешь есть со мной, иди с Дарой.

С Дарой ей не будет плохо. Дара солдат, а не лживый предатель, и сражение в Сирке, как и любое другое сражение, часть ее профессии. Эвали ушла с Дарой.

Ел я мало, а выпил много. Вино придало мне бодрости, усталость покинула меня. Я решительно отставил на время печаль о Джиме, думая о том, что предстоит сделать и как сделать это лучше. Послышался стук в дверь, и вошла ведьма.

Ее рыжие волосы были причесаны в форме короны, в них сверкали сапфиры. Ни следа сегодняшнего сражения, ни следа усталости. Глаза чистые и ясные, красные губы улыбаются. Голос негромкий и сладкий. Прикосновение к руке вызвало у меня воспоминания, которые я считал ушедшими с Двайану.

Она позвала, и за ней вошло несколько солдат и два десятка пигмеев, не связанных; при виде меня в их глазах вспыхнула ненависть, но и любопытство тоже. Я спокойно заговорил с ними. Послал за Эвали. Она вошла, и золотые пигмеи бросились к ней, окружили, как толпа детей, щебеча и напевая, гладя ее волосы, касаясь ее рук и ног.

Она рассмеялась, одного за другим назвала их по имени, потом быстро заговорила. Я мало понял из сказанного ею; по потемневшему лицу Люр я догадался, что она вообще ничего не поняла. Я повторил Эвали точно то же, что сказал Люр и что, хотя бы отчасти, она уже знала: она выдала себя, что знает язык уйгуров или, вернее, айжиров лучше, чем признавала это. Потом перевел то, что понял, с языка карликов для Люр.

Договор был заключен быстро. Половина пигмеев должна была немедленно отправиться через Нанбу в гарнизон на том конце моста. При помощи барабанов оттуда наше послание перешлют в крепость малого народа. Если условия будут приняты, боевые барабаны немедленно замолчат. Я сказал Эвали:

– Когда они будут передавать сообщение, пусть добавят, что от них не потребуется ничего, кроме того, что было в прежнем договоре. И что смерть больше не будет ожидать тех, кто пересечет реку.

Ведьма сказала:

– Что это значит, Двайану?

– Сирка теперь нет и нет необходимости в наказании, Люр. Пусть собирают травы и металлы, где хотят; вот и все.

– Ты задумал что-то еще… - Глаза ее сузились.

– Они меня понимают, Эвали, но повтори им это сама.

Пигмеи защебетали друг с другом; затем десять выступили вперед: они понесут сообщение. Когда они уже собрались уходить, я остановил их.

– Если Шри бежал, пусть придет с посольством. Еще лучше - пусть придет раньше. Пошлите при помощи барабанов сообщение, чтобы он приходил как можно скорее. Я даю ему охранную грамоту. Он останется с Эвали, пока не договоримся обо всем.

Они обсудили мои слова, согласились. Ведьма ничего не сказала. Впервые я заметил, как смягчился обращенный ко мне взгляд Эвали.

Когда пигмеи ушли, Люр позвала кого-то из коридора. Вошла Овадра.

– Овадра!

Мне она нравилась. Хорошо, что она жива. Я пошел к ней с протянутыми руками. Она взяла их.

– Это были два наших солдата, господин. У них сестры в Сирке. Они перерезали лестницу, прежде чем мы смогли остановить их. Они убиты, - сказала она.

Почему они не перерезали ее до того, как кто-нибудь смог последовать за мной?

Прежде чем я заговорил, послышался стук в дверь и вошел один из моих офицеров.

– Сумерки наступили, господин, и ворота заперты. Все, кто хотел, вошли.

– И много вошло?

– Нет, господин… не более сотни. Остальные отказались.

– Почему?

– Ты приказываешь отвечать, господин?

– Приказываю.

– Они сказали, что они в безопасности вне крепости. Что у них нет причин ссориться с рррллия, что они всего лишь мясо для Калкру.

– Довольно, солдат! - голов Люр прозвучал резко. - Иди! Уведи с собой рррллия!

Офицер отсалютовал, энергично повернулся и ушел вместе с карликами. Я рассмеялся.

– Солдаты перерезали лестницу из сочувствия защитникам Сирка. Люди меньше боятся врагов Калкру, чем соплеменников, мясников Калкру. Мы правильно поступаем, заключив мир с рррллия, Люр.

Ее лицо вначале побледнело, потом покраснело, она так сжала кулаки, что побелели костяшки пальцев. Улыбнулась, налила себе вина и недрогнувшей рукой подняла кубок.

– Пью за твою мудрость, Двайану!

Сильная личность, эта ведьма! У нее сердце воина. Правда, не хватает женской мягкости. Но неудивительно, что Двайану любил ее - по-своему и настолько, насколько он вообще мог любить женщину.

В комнате повисла тишина, странно подчеркнутая боем барабанов. Не знаю, как долго мы сидели молча. Неожиданно бой барабанов стал слабее.

И затем совсем прекратился. Тишина казалась чем-то нереальным. Я почувствовал, как расслабляются напряженные нервы. От неожиданной тишины заболело в ушах, медленнее забилось сердце.

– Послание получено. Они приняли условия, - сказала Эвали.

Ведьма встала.

– Ты оставишь себе девушку на ночь, Двайану?

– Она будет спать в одной из этих комнат. Ее будут охранять. Никто не сможет пройти к ней, миновав эту мою комнату. - Я со значением посмотрел на нее. - А я сплю некрепко. Так что не бойся, что она сбежит.

– Я рада, что барабаны не потревожат твой сон, Двайану.

Она насмешливо отсалютовала мне и вышла вместе с Овадрой.

Неожиданно на меня снова обрушилась усталость. Я повернулся к Звали, которая смотрела на меня с выражением сомнения. В ее глазах определенно не было ни презрения, ни отвращения. Что ж, вот я и добился того, чего добивался всеми этими маневрами. Она наедине со мной. И я понял, что после всего, что она видела, после всего, что испытала из-за меня, слова бесполезны. Да и не мог я сказать всего, что хотел. Нет, впереди много времени… может быть, утром, когда я высплюсь… или после того, как сделаю то, что задумал… тогда она поверит…

– Спи спокойно, Эвали. Спи без страха… и поверь, что все, что было неправильно, будет исправлено. Иди с Дарой. Тебя будут хорошо охранять. Никто не сможет пройти к тебе, кроме как через эту комнату, а здесь буду я. Спи и ничего не бойся.

Я позвал Дару, объяснил ей, что нужно делать, и Эвали ушла с ней. У занавеса, закрывавшего вход в соседнюю комнату, она заколебалась, полуобернулась, будто собираясь сказать что-то, но передумала. Вскоре вернулась Дара. Она сказала:

– Она уже спит, Двайану.

– Спи и ты, друг, - ответил я. - И все, кто был сегодня со мной. Я думаю, ночью опасаться нечего. Отбери таких, кому можно полностью доверять. Пусть охраняют коридор и вход в эту комнату. Где ты ее положила? - Через комнату, Двайану.

– Будет лучше, если ты и остальные будут спать здесь. К вашим услугам с полдесятка комнат. Захватите с собой вина и хлеба, побольше.

Она рассмеялась.

– Ты ожидаешь осаду, Двайану?

– Заранее никогда нельзя знать.

– Ты не вполне доверяешь Люр, господин?

– Я совсем ей не доверяю, Дара.

Она кивнула и повернулась, чтобы идти. Повинуясь внезапному импульсу, я сказал:

– Дара, лучше ли ты будешь спать сегодня и легче ли тебе будет отбирать стражу, если я скажу тебе: пока я жив, жертвоприношений Калкру не будет?

Она вздрогнула, лицо ее посветлело, смягчилось. Она протянула мне руку:

– Двайану, мою сестру отдали Калкру. Ты на самом деле хочешь этого?

– Клянусь жизнью! Клянусь всеми богами!

– Спи спокойно, господин! - Она задыхалась. Вышла, но я успел заметить на ее глазах слезы.

Что ж, женщина имеет право плакать, даже если она солдат. Я сам сегодня плакал.

Я налил себе вина, пил его и размышлял. В основном о загадке Калкру. И для этого были причины.

Что такое Калкру?

Я снял цепь с шеи, открыл ящичек и стал рассматривать кольцо. Закрыл ящичек и поставил его на стол. Я чувствовал, что пока размышляю, лучше убрать кольцо подальше от сердца.

У Двайану были сомнения относительно этого чудовища: на самом ли деле оно Дух Пустоты? Я, Лейф Ленгдон и пассивный Двайану, теперь не сомневался, что это не так. Но я не мог и принять теорию Барра о массовом гипнозе. А мошенничество вообще вне вопроса.

Кем или чем бы ни был Калкру, он, как сказала ведьма, существовал. Или по крайней мере существовала тень, которая при помощи ритуала и кольца становилась материальной.

Я думал, что мог бы принять все происшествие в оазисе за галлюцинацию, если бы оно не повторилось здесь, в земле теней. Нет никаких сомнений в реальности жертвоприношения, которое я совершил; никакого сомнения в уничтожении - поглощении - растворении - двенадцати девушек. Нет сомнения в том, что Йодин верил в способность щупальца уничтожить меня, в том, что оно уничтожило его самого. И подумал, что если жертвы и Йодин стоят где-то в боковом крыле и смеются надо мной, как предполагал Барр, то это крыло где-то в другом мире. И к тому же глубочайший ужас малого народа, ужас большинства айжиров - и восстание в древней земле айжиров, вызванное тем же ужасом, которое уничтожило в ходе гражданской войны саму землю айжиров.

Нет, чем бы ни было это существо, как бы ни противоречило его признание науке, как бы его ни называть - атавизм, суеверие, - оно существовало. Оно не с этой земли, несомненно. Оно не сверхъестественное. Точнее сверхъестественное, если считать таким приходящее из другого измерения или из иного мира, недоступного нашим органам чувств.

И я подумал, что наука и религия действительно кровные сестры, именно поэтому они так не выносят друг друга. Ученые и богословы одинаковы в своем догматизме, в своей нетерпимости.

Но как есть в церкви люди, чей мозг не окаменел в религиозном догматизме, так же и в лабораториях можно встретить людей с неокаменевшим мозгом. Эйнштейн, который осмелился бросить вызов всем нашим представлениям о пространстве и времени в четырехмерном мире, в котором само время является измерением, который дал доказательства существования пятимерного пространства вместо четырехмерного, доступного нашим органам чувств… возможность того, что десятки миров совмещаются в пространстве вместе с нашим… энергия, которая может стать материей, если настроить ее на другую вибрацию… и все эти миры не подозревают о существовании друг друга… полностью опровергнутая старая аксиома, что два тела не могут одновременно занимать одно и то же пространство…

И я подумал: что если давным-давно один из айжиров, древний ученый, обнаружил все это? Открыл пятое измерение, помимо длины, высоты, ширины и времени? Или открыл один из тех смежных миров, чья материя проникает сквозь щели нашего мира? И, открыв этот мир, он нашел средства вызывать жителей этого мира в наш, дал им возможность проникать к нам? Звуком и жестом, кольцом и экраном создал ворота, через которые могут проходить эти существа из другого мира - или по крайней мере становиться видными. Какое оружие приобрел этот открыватель, какое оружие получили жрецы!

Если это так, то одно или множество существ ютятся в этом входе в поисках глотка жизни? Воспоминания, завещанные мне Двайану, говорили, что в земле айжиров существовали и другие храмы, помимо того, в оазисе. То же ли самое существо появлялось во всех храмах? То же ли существо, появлявшееся в экране храма оазиса, появляется и в храме земли миража? Или их много - существ из другого измерения или из другого мира, тех, что алчно отвечают на призыв? Не обязательно, чтобы в своем мире эти существа имели форму Кракена. Возможно, именно такую форму они принимают на выходе под влиянием законов природы.

Некоторое время я размышлял над этим. Мне казалось, что это объясняет появление Калкру. И если это так, то чтобы избавиться от Калкру, нужно уничтожить средства, при помощи которых он появляется в нашем мире. Именно это и хотели сделать древние жители земли айжиров.

Но почему только представители древней крови могут вызывать?…

Я услышал негромкий голос у двери. Неслышно подошел, прислушался. Открыл дверь: со стражниками говорила Люр.

– Что тебе нужно, Люр?

– Я хочу поговорить с тобой. Это займет немного времени, Двайану.

Я рассматривал ведьму. Она стояла неподвижно, в глазах ее не было вызова, не было расчетливости - только просьба. Рыжие пряди падали на белые плечи. Она была без оружия, без украшений. И выглядела моложе, чем всегда, какая-то жалкая. У меня не было желания насмехаться над ней или отказывать. Напротив, во мне шевельнулась жалость.

– Входи, Люр… и говори, что у тебя на уме.

Я закрыл за ней дверь. Она подошла к окну, выглянула в тускло светящуюся ночь. Я подошел к ней.

– Говори тише, Люр. Девушка спит в соседней комнате. Пусть спит.

Она без всякого выражения сказала:

– Я хотела бы, чтобы ты никогда не появлялся здесь, Желтоволосый.

Я подумал о Джиме и ответил:

– Я тоже хотел бы этого, ведьма. Но я здесь.

Она прислонилась ко мне, положила руку мне на сердце.

– Почему ты так меня ненавидишь?

– Я не ненавижу тебя, Люр. Во мне ни к кому нет ненависти - только к одному.

– И это?…

Я невольно взглянул на стол. Здесь горела свеча, ее пламя освещало ящичек с кольцом. Она посмотрела туда же. Сказала:

– Что ты собираешься сделать? Раскрыть Карак перед карликами? Восстановить мост Нансур? Править Караком и рррллия вместе со смуглой девушкой? Если так… что станет с Люр? Ответь мне… Я любила тебя, когда ты был Двайану… ты хорошо это знаешь…

– И убила бы меня, пока я был Двайану, - мрачно добавил я.

– Потому что я видела, как умирает Двайану, когда ты смотрел в глаза незнакомца, - ответила она. - Ты, кого победил Двайану, убивал Двайану. А я его любила. Разве я не должна было отомстить за него?

– Если ты веришь, что я больше не Двайану, значит я человек, друга которого ты заманила в ловушку и убила, человек, чью любимую ты захватила и хотела убить. И если это так, то какое право ты имеешь на меня, Люр?

Она некоторое время молчала; потом ответила:

– У меня есть оправдание. Я тебе сказала, что любила Двайану. Кое-что я о тебе знала с самого начала, Желтоволосый. Но я видела, как в тебе просыпается Двайану. И знала, что это истинно он. Я знала также, что пока живы этот твой друг и смуглая девушка, Двайану в опасности. Поэтому я задумала вызвать их в Сирк. Я пыталась убить их раньше, чем ты с ними увидишься. Тогда, думала я, все будет хорошо. Тогда не сможет вернуться того, кто был побежден Двайану. Я проиграла. Я поняла это, когда по своему капризу Люка свела вас троих вместе. Гнев и печаль охватили меня… и я сделала… то, что сделала…

– Люр, - сказал я, - ответь мне правдиво. В тот день, когда ты вернулась на озеро Призраков после охоты на двух женщин… не были ли это твои посыльные, которые должны были отнести в Сирк ложное послание? И не ждала ли ты сообщения, что мой друг и смуглая девушка в ловушке, прежде чем дать сигнал к выступлению? И не было ли у тебя мысли, что тогда - если я открою дорогу в Сирк - ты сможешь избавиться не только от них, но и от Двайану? Вспомни: ты любила Двайану, но, как сказал он тебе, власть ты любила больше. А Двайану угрожал твоей власти. Отвечай правдиво.

Вторично я увидел слезы на глазах ведьмы. Она ответила разбито:

– Да, я послала шпионов. Я ждала, пока эти двое не окажутся в ловушке. Но я никогда не хотели причинить вред Двайану.

Я не поверил ей. Но по-прежнему не испытывал ни гнева, ни ненависти. Только растущую жалость.

– Люр, теперь я скажу тебе правду. Я не собираюсь править Караком и рррллия вместе с Эвали. У меня больше нет желания власти. Оно ушло с Двайану. В мире, который я заключу с карликами, ты будешь править Караком - если пожелаешь. Смуглая девушка уйдет с ними. Она не захочет оставаться в Караке. И я не захочу…

– Ты не можешь уйти с нею, - прервала она меня. - Желтые псы никогда не будут доверять тебе. Их стрелы всегда будут нацелены на тебя.

Я кивнул: эта мысль давно пришла мне в голову.

– Все это уладится, - сказал я. - Но жертвоприношений больше не будет. Ворота Калкру закроются навсегда. Я закрою их.

Глаза ее расширились.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что навсегда закрою Калкру дорогу в Карак - разве что Калкру окажется сильнее меня.

Она беспомощно стиснула руки.

– Какая польза мне тогда от Карака… как смогу я удержать его жителей?

– И все-таки… я уничтожу ворота Калкру.

Она прошептала:

– Боги, если бы у меня было кольцо Йодина…

Я улыбнулся в ответ.

– Ведьма, ты так же хорошо, как и я, знаешь, что Калкру не приходит на зов женщины.

Колдовские огоньки загорелись в ее глазах; в них мелькнул зеленоватый отблеск.

– Существует древнее пророчество, Желтоволосый. Двайану его не знал… или забыл. В нем говорится, что когда Калкру придет на зов женщины, он - останется. Именно поэтому ни одной женщине в земле айжиров не позволено было становиться жрицей и проводить жертвоприношения.

В ответ я рассмеялся.

– Отличный любимчик - вдобавок к твоим волкам, Люр.

Она пошла к двери, остановилась.

– Что, если бы я полюбила тебя… как любила Двайану? Ты смог бы любить меня, как любил Двайану? И еще сильнее! Отправь смуглую девушку к ее народу и сними с них наказание смертью за переход на эту сторону Нанбу. Станешь ли ты править вместе со мной Караком?

Я открыл перед ней дверь.

– Я тебе уже сказал, что мне не нужна власть, Люр.

Она вышла.

Я пошел к окну, подвинул к нему кресло и сидел, размышляя. Неожиданно откуда-то поблизости от крепости послышался волчий вой. Он прозвучал три раза, потом еще трижды.

– Лейф!

Я вскочил на ноги. Рядом со мной была Эвали. Через вуаль своих волос она смотрела на меня; ее глаза светились, в них не было сомнения, ненависти, страха. Это были глаза прежней Эвали.

– Эвали!

Я обнял ее, мои губы отыскали ее губы.

– Я слышала, Лейф!

– Ты веришь, Эвали?

Она поцеловала меня, прижалась ко мне.

– Но она права, Лейф. Ты не можешь вернуться со мной в землю малого народа. Они никогда, никогда не поймут. А я не стану жить в Караке.

– Пойдешь ли ты со мной, Эвали? В мою землю? После того как я сделаю… то, что должен сделать… и если не погибну при этом?

– Я пойду с тобой, Лейф!

Она немного поплакала и потом уснула у меня на руках. Я поднял ее, отнес в соседнюю комнату, укрыл. Она не проснулась.

Я вернулся к себе. Проходя мимо стола, взял ящичек и хотел надеть на шею цепь. Потом поставил его на место. Никогда не надену больше эту цепь! Не выпуская из рук меча, я лег в кровать. И уснул.

23. В ХРАМЕ КАЛКРУ

Дважды я просыпался. Первый раз меня разбудил волчий вой. Волки выли как будто прямо под окном. Я сонно прислушался и снова заснул.

Второй раз я проснулся от беспокойного сна. Я был уверен, что меня разбудил какой-то звук в комнате. Рука моя упала на рукоять меча, лежавшего на полу рядом с кроватью. У меня было ощущение, что в комнате кто-то есть. В зеленой полутьме, наполнявшей комнату, ничего не было видно. Я негромко спросил:

– Эвали, это ты?

Ни ответа, ни звука.

Я сел, даже опустил ноги на пол, чтобы встать. Потом вспомнил, что за дверью стража, что рядом Дара и ее солдаты, и сказал себе, что проснулся только от тревожного сна. Но некоторое время я лежал прислушиваясь, сжимая меч в руке. Потом снова уснул.

Послышался стук в дверь, я проснулся. Уже давно рассвело. Я тихо подошел к двери, чтобы не разбудить Эвали. Открыл ее. Среди стражников был Шри. Маленький человек пришел в полном вооружении, с копьем, изогнутым ножом, а за плечами - маленький, но удивительно звучный барабан. Он дружески посмотрел на меня. Я потрепал его по руке и указал на занавес.

– Эвали там, Шри. Разбуди ее.

Он прошел мимо меня, я поздоровался с охраной и повернулся вслед за Шри. Он стоял у занавеса, глядя на меня, в глазах его не было дружеского выражения. Он сказал:

– Эвали здесь нет.

Я недоверчиво смотрел на него, потом оттолкнул и вбежал в комнату. Она была пуста. Я подошел к груде шелков и подушек, на которых спала Эвали, потрогал ее. Тепло не чувствуется. Вместе с Шри я пошел в следующую комнату. Здесь спали Дара и с полдюжины женщин. Я коснулся плеча Дары. Она, зевая, села.

– Дара, девушка исчезла!

– Исчезла! - она смотрела на меня так же недоверчиво, как я только что на золотого пигмея. Вскочила, вбежала в соседнюю комнату, потом вместе со мной по другим комнатам. Там спали солдаты. Эвали не было.

Я вернулся в свою комнату. Меня охватил бешеный гнев. Быстро, хрипло допросил стражу. Они никого не видели. Никто не входил, никто не выходил. Золотой пигмей слушал, не отрывая от меня взгляда.

Я пошел в комнату Эвали. Проходя мимо стола, я увидел ящичек. Моя рука опустилась на него, приподняла. Он непривычно легок… Я открыл его…

Кольца Калкру в нем не было!

Я смотрел на него - огнем жгло меня осознание того, что может означать отсутствие кольца и Эвали. Я застонал, ухватился за стол, чтобы не упасть.

– Бей в барабан, Шри! Созывай свой народ! Пусть идут быстрее! Может, еще успеем!

Золотой пигмей засвистел, глаза его превратились в бассейны желтого огня. Он не знал всего ужаса моей мысли, но прочел достаточно. Он подскочил к окну, выставил свой барабан и стал посылать один призыв за другим - категоричные, гневные, злые. И немедленно послышался ответ - сначала с Нансура, а потом со всего пространства за рекой зазвучали барабаны малого народа.

Слышит ли их Люр? Конечно, слышит. Но остановит ли ее их угроза? Она поймет, что я проснулся, что малый народ знает о ее предательстве и о судьбе Эвали.

Боже! Если она услышит… пусть задержится, даст возможность спасти Эвали!

– Сюда, господин! - Вместе с пигмеем мы заторопились на зов Дары. В комнате, где спала Эвали, на месте соединения двух камней висел кусок шелка.

– Здесь проход, Двайану. Так они ее взяли. Они торопились: кусок шелка застрял, когда камни закрывались.

Я поискал, чем бы ударить по камню. Но Дара уже нажимала тут и там. Камень отодвинулся. Шри мимо меня пробежал в темный туннель, который открывался за камнем. Я заторопился за ним, за мной Дара и остальные. Проход оказался узким и коротким. Кончался он сплошной каменной стеной. И тут Дара стала нажимать в разных местах, пока стена не открылась.

Мы вбежали в комнату верховного жреца. Глаза Кракена смотрели на меня с непостижимой злобой. Но мне показалось, что теперь в них вызов.

Вся бессмысленная ярость, весь слепой гнев покинули меня. Их место заняли холодная осмотрительность, целеустремленность, не допускавшие спешки… Слишком поздно спасти Эвали? Но никогда не поздно уничтожить тебя, мой враг!

– Дара, приведи лошадей. Собери как можно больше людей, которым можно доверять. Бери только самых сильных. Пусть ждут у выезда на дорогу к храму… Мы поедем кончать с Калкру. Скажи им об этом.

Я заговорил с золотым пигмеем.

– Не знаю, сможем ли мы помочь Эвали. Но я собираюсь положить конец Калкру. Хочешь подождать своих или пойдешь со мноЙ?

– Пойду с тобой.

Я знал, где в черной крепости находится жилище Люр, это недалеко. Я знал также, что там ее не найду, но мне нужно было быть уверенным. И к тому же она может отвезти Эвали на озеро Призраков, думал я, минуя группы молчаливых, обеспокоенных, недоумевающих и приветствующих меня солдат. Но в глубине души я знал, что это не так. В глубине души я знал, что именно Люр ночью разбудила меня, Люр, прокравшаяся в комнату, чтобы украсть кольцо Калкру. И есть только одна причина, почему она сделала это. Нет, на озере Призраков ее нет.

Однако… если она побывала в моей комнате, почему она не убила меня? Или собиралась, но я проснулся м позвал Эвали, и это ее остановило? Побоялась заходить так далеко? Или пощадила меня сознательно?

Я дошел до ее комнат. Люр здесь не было. Не было никого из ее женщин. Помещения пусты, нет даже охраны.

Я побежал. Золотой пигмей сопровождал меня, копье в левой руке, кривой нож - в правой. Мы добежали до выезда на дорогу к храму.

Здесь меня ждали три или четыре сотни солдат. Все верхом - и все женщины. Я сел на лошадь, которую подвела ко мне Дара, посадил к себе в седло Шри. Мы поскакали к замку.

Мы были уже на полпути, когда из деревьев, окаймлявших дорогу, выскочили белые волки. Как белый прибой, налетели они с двух сторон, вцеплялись в горло лошадей, бросались на всадников. Они нас задержали, неожиданная засада привела к падению нескольких лошадей, другие спотыкались об упавших. Вместе с лошадьми падали солдаты, волки набрасывались на них, прежде чем они могли подняться. Мы толпились среди них - лошади, люди, волки - в кровавом кольце.

Прямо к моему горлу прыгнул большой белый волк, предводитель стаи, его зеленые глаза горели. У меня не было времени для удара мечом. Левой рукой я схватил его за горло, поднял и перебросил через спину. Но даже и при этом его клыки оцарапали меня.

Мы миновали волков. Те, что остались в живых, поскакали за нами. Они заметно уменьшили мое войско.

Я услышал звон наковальни… тройной удар… наковальня Тубалки!

Боже! Это правда… Люр в храме… и Эвали… и Калкру!

Мы бросились к двери в храм. Я услышал древнюю мелодию. У входа толпа ощетинившихся мечами дворян, мужчин и женщин.

– Прямо на них, Дара! Затопчите их!

Мы прорвались сквозь них, как таран. Мечи против мечей, боевые топоры и молоты бьют их, лошади топчут.

Не прекращается резкая песня Шри. Его копье бьет, кривой нож рубит…

Мы ворвались в храм Калкру. Пение прекратилось. Те, что пели, встали; они ударили в нас мечами, молотами и топорами; кололи и рубили наших лошадей, стаскивали нас вниз. Амфитеатр превратился в арену смерти…

Край платформы находился передо мной. Я остановил лошадь, встал ей на спину и прыгнул на платформу. Справа от меня наковальня Тубалки, рядом с поднятым для удара молотом застыла Овадра. Я слышал рокот барабанов, пробуждающих Калкру. Над ними склонились жрецы.

Перед жрецами, высоко подняв кольцо Калкру, стояла Люр. А между нею и пузырчатым океаном желтого камня, этими воротами Калкру, прикованные цепями попарно золотые пигмеи…

А в воинском кольце - Эвали!

Ведьма не посмотрела на меня; она ни разу не оглянулась на арену смерти, бушевавшей в амфитеатре, где сражались солдаты и дворяне.

Она продолжала ритуал.

Я с криком бросился к Овадре. Вырвал из ее рук большой молот. Бросил его в желтый экран… прямо в голову Калкру. Всю свою силу до последней унции я вложил в этот бросок.

Экран треснул. Молот отлетел от него… упал.

А ведьма продолжала ритуал… голос ее не дрогнул.

По треснувшему экрану пробежала дрожь. Кракен, плывший в пузырчатом океане, казалось, то отходил назад, то приближался…

Я побежал к нему… к молоту

На мгновение остановился возле Эвали. Сунул руки за золотое кольцо вокруг ее талии, сломал его, будто деревянное. Уронил к ее ногам свой меч.

– Защищайся, Эвали! - Я подобрал молот. Поднял его. Глаза Калкру шевельнулись… они смотрели на меня… осознавали мое присутствие… щупальца дернулись. Меня охватил парализующий холод… Я боролся с ним, собрав всю силу воли.

Ударил молотом Тубалки по желтому камню… еще раз… и еще…

Щупальца Калкру протянулись ко мне!

Послышался хрустальный звон, будто поблизости ударила молния. Желтый камень экрана раскололся. Осколки обрушились на меня, как дождь со снегом, принесенные ледяным ураганом. Земля задрожала. Храм покачнулся. Мои руки упали, оцепенев. Молот Тубалки выпал из руки, которая больше не чувствовала его. Холод поднимался по мне… все выше… выше… послышался резкий ужасный крик…

На мгновение на том месте, где был экран, повисла тень Калкру. Потом она сморщилась. Ее как будто втягивало куда-то бесконечно далеко. Она исчезла.

Жизнь хлынула в меня.

Весь пол был покрыт осколками желтого камня… и среди них черные осколки каменного Кракена… Я растоптал их в пыль…

– Лейф!

Голос Эвали, пронзительный, болезненный. Я повернулся. С поднятым мечом ко мне устремилась Люр. Прежде чем я смог пошевельнуться, Эвали бросилась между нами, заслонила меня, ударила ведьму моим мечом.

Меч Люр парировал удар, меч ее взлетел… ударил… Эвали упала…

Люр повернулась ко мне… я смотрел, как она приближается, не шевелился, ничего не хотел делать… на ее мече кровь… кровь Эвали…

Что-то, как молнией, коснулось ее груди. Она остановилась, будто ее удержали сзади рукой. Медленно опустилась на колени. Упала на камень.

Через край платформы перескочил большой волк, он с воем набросился на меня. Еще одна вспышка. Волк перевернулся в прыжке - и упал.

Я увидел присевшего Шри. Одно из его копий торчало в груди Люр, другое - в горле волка. Увидел, как золотой пигмей бежит к Эвали… увидел, как она встает, зажимая рукой кровоточащее плечо…

Как автомат, я направился к Люр. Белый волк пытался встать, потом пополз на животе к ведьме. Он добрался до нее раньше меня. Положил голову ей на грудь. Повернул голову и лежал, глядя на меня, умирая.

Ведьма тоже взглянула на меня. Глаза ее стали мягче, жестокое выражение рта исчезло. В ее взгляде была нежность. Она улыбнулась мне.

– Я хотела бы, чтобы ты никогда не приходил, Желтоволосый!

А потом:

– Ай… и… ай! Мое озеро Призраков!

Рука ее шевельнулась, легла на голову умирающего волка. Люр вздохнула…

Ведьма была мертва.

Я смотрел в потрясенные лица Эвали и Дары.

– Эвали, ты ранена…

– Неглубоко, Лейф… Скоро заживет… неважно…

Дара сказала:

– Слава Двайану! Великий поступок совершил ты сегодня!

Она опустилась на колени, поцеловала мне руку. Я увидел, что те из моих солдат, что пережили эту схватку, тоже стоят на коленях. И что Овадра лежит возле наковальни Тубалки, и что Шри тоже на коленях и смотрит на меня с восхищением.

Я слышал барабаны малого народа… теперь уже не на той стороне Нанбу… на этой… в Караке… и ближе.

Дара снова заговорила:

– Вернемся в Карак, господин. Ты теперь его правитель.

Я сказал Шри:

– Бей в барабан, Шри. Расскажи, что Эвали жива. Что Люр мертва. Что ворота Калкру закрыты навсегда. Пусть не будет больше убийств.

Шри ответил:

– То, что ты сделал, прекратило вражду между моим народом и Караком. Мы будем повиноваться тебе и Эвали. Я расскажу всем, что ты сделал.

Он поднял свой барабан, собираясь ударить в него. Я остановил его.

– Подожди, Шри. Я не останусь здесь, чтобы править.

Дара воскликнула:

– Двайану, ты не покинешь нас?

– Да, Дара… Я уйду туда, откуда пришел… Я не вернусь в Карак. И не вернусь к малому народу, Шри.

Эвали - дыхание у нее перехватило - спросила:

– А что со мной, Лейф?

– Вчера вечером ты сказала, что пойдешь со мной, Эвали. Я освобождаю тебя от твоего обещания… Я думаю, ты будешь счастлива здесь, с малым народом…

Она ответила:

– Я знаю, в чем мое счастье… я не нарушу свое обещание… если только ты не хочешь меня…

– Я хочу тебя, смуглая девушка!

Она повернулась к Шри:

– Передай моему народу мой привет, Шри. Я не увижусь с ним больше.

Маленький человек бросился к ней, плакал и подвывал, пока она говорила с ним. Наконец он сел на корточки и долго смотрел на разбитые ворота Калкру. Я видел, как его коснулось тайное знание. Он подошел ко мне, протянул руки, чтобы я его поднял. Приподнял мои ресницы и заглянул в глаза. Положил руку мне на сердце, прислушался к его биению. Я опустил его, он подошел к Эвали, что-то зашептал ей.

Дара сказала:

– Воля Двайану - наша воля. Но трудно понять, почему он не может остаться с нами.

– Шри знает… больше, чем я. Не могу, Дара.

Ко мне подошла Эвали. Глаза ее блестели от невыплаканных слез.

– Шри говорит, что мы должны уходить сейчас, Лейф… быстро. Мой народ не должен видеть меня. Он расскажет им все при помощи барабана… войны больше не будет… теперь здесь наступит мир.

Золотой пигмей начал бить в свой барабан. При первых же ударах все остальные барабаны смолкли. Когда он закончил, они снова заговорили… ликующе, торжествующе… но вот в них прозвучала вопросительная нота. Он снова послал дробь… пришел ответ - гневный, категорический и - каким-то образом - недоверчивый.

Шри сказал мне:

– Торопитесь! Торопитесь!

Дара сказала:

– Мы до последней возможности будем с тобой, Двайану.

Я кивнул и взглянул на Люр. На ее руке внезапно блеснуло кольцо Калкру. Я подошел к ней, поднял мертвую руку, снял с нее кольцо. И разбил его о наковальню Тубалки, как кольцо Йодина.

Эвали сказала:

– Шри знает дорогу, которая выведет нас в твой мир, Лейф. Это у истоков Нанбу. Он отведет нас туда.

– Мы пройдем мимо озера Призраков, Эвали?

– Я спрошу его… да, дорога проходит там.

– Хорошо. Мы идем в страну, где моя одежда вряд ли будет пригодна. И нужно захватить с собой провизии.

Мы поехали из храма; Шри ехал у меня на седле, Эвали и Дара - по бокам. Барабаны звучали совсем близко. Они стали менее слышны, когда мы выехали из леса на дорогу. Мы ехали быстро. К середине дня показалось озеро Призраков. Мост был спущен. Никого не видно. Замок ведьмы опустел. Я нашел в нем свой сверток с одеждой, сбросил нарядную одежду Двайану. Прихватил боевой топор, сунул за пояс короткий меч, выбрал копья для Эвали и для себя. Они помогут нам, когда придется добывать пищу. Мы захватили продуктов из замка Люр и шкур, чтобы закутать Эвали, когда мы выйдем из миража.

Я не пошел в комнату ведьмы. Слышал шепот водопада, но не осмеливался взглянуть на него.

Весь остальной день мы ехали галопом вдоль берега белой реки. Нас сопровождали барабаны малого народа… искали… расспрашивали… звали… Э-ва-ли… Э-ва-ли… Э-ва-ли…

К ночи мы добрались до стены на дальнем конце долины. Здесь Нанбу вырывается на поверхность мощным потоком из какого-то подземного источника. Мы пробирались среди камней. Шри привел нас к ущелью, круто уходившему наверх, и тут мы остановились.

Ночью я сидел и думал о том, что встретит Эвали в том новом мире, что ждет ее за пределами миража, - в мире солнца и звезд, ветра и холода. Я думал о том, что нужно сделать, чтобы защитить ее, пока она не приспособится к этому миру. И слушал барабаны малого народа, которые призывали ее, смотрел, как она спит и улыбается во сне.

Ее нужно научить дышать. Я понимал, что как только она выйдет из атмосферы, в которой жила с детства, она немедленно прекратит дышать - лишение привычного количества двуокиси углерода, этого привычного для нее стимула, вызовет немедленную остановку дыхания. Она должна заставлять себя дышать, пока рефлексы вновь не станут автоматическими и она не должна будет думать об этом. Это особенно трудно будет ночью, когда она спит. Мне придется не спать, следить за ней.

И она должна прийти в этот новый мир с завязанными глазами слепая, пока ее нервы, привыкшие к зеленому свечению миража, не приспособятся к более яркому свету. Теплую одежду мы смастерим из шкур и мехов. Но пища - как это сказал Джим давным-давно назад? Те, кто ел пищу малого народа, умрут, если будут есть другую. Что ж, отчасти это верно. Но только отчасти - с этим мы справимся.

На рассвете я вспомнил - рюкзак, который я спрятал на берегу Нанбу, когда мы бросились в ее воды, преследуемые белыми волками. Если бы найти его, проблема одежды для Эвали была бы хоть частично разрешена. Я рассказал об этом Даре. Она и Шри отправились на поиски. Тем временем солдаты охотились, а я учил Эвали, что она должна делать, чтобы благополучно перейти опасный мост между ее миром и моим.

Они отсутствовали два дня - но они нашли рюкзак. И принесли известие о мире между айжирами и малым народом. А обо мне…

Двайану, Освободитель, пришел, как и предвещало пророчество… пришел и освободил их от древнего проклятия… и ушел туда, откуда явился в ответ на древнее пророчество… и взял с собой Эвали, что также его право. Шри распространил эту историю.

На следующее утро, когда свет показал, что солнце встало над скалами, окружающими долину миража, мы выступили - Эвали рядом со мной, как стройный мальчик.

Мы поднимались вместе, пока нас не окружил зеленый туман. Тут мы распрощались. Шри прижался к Эвали, целовал ее руки и ноги, плакал. А Дара сжала мне плечи:

– Ты вернешься к нам, Двайану? Мы будем ждать!

Как эхо голоса офицера уйгуров - давно, давно…

Я повернулся и начал подниматься, Эвали за мной. Я подумал, что так же Эвридика следовала за своим любимым из земли теней тоже давно, давно.

Фигуры Шри и женщин стали расплываться в тумане. Зеленый туман скрыл их от нас…

Я почувствовал, как жгучий холод коснулся моего лица. Поднял Эвали на руки - и продолжал подниматься - и наконец, шатаясь, остановился на освещенном солнцем склоне над глубокой пропастью.

День кончался, когда кончилась долгая, напряженная борьба за жизнь Эвали. Нелегко отпускал мираж. Мы повернулись лицом к югу и пошли.

Ай! Люр… женщина-ведьма! Я вижу, как ты лежишь, улыбаясь ставшими нежными губами. Голова белого волка у тебя на груди. И Двайану по-прежнему живет во мне!

ЛУННЫЙ БАССЕЙН

ГЛАВА 1. НЕЧТО НА ЛУННОЙ ДОРОЖКЕ

Почти два месяца я провел на островах Д'Аятркасто, собирая материал для заключительных глав моей книги, посвященной флоре вулканических островов южной части Тихого океана. За день до своего отъезда я прибыл в Порт-Морсби, желая убедиться, что мои образцы в целости и сохранности доставлены на борт "Сюзерн Куин". И вот теперь, поддавшись ностальгии, я сидел на верхней палубе и меланхолически рисовал в своем воображении долгие лиги пути, отделяющие меня от Мельбурна и еще более долгие, лежащие между мной и Нью-Йорком.

Это были как раз те утренние часы, когда окрашенная в желтые тона земля Папуа предстает перед вами в своем самом удручающем виде и самом мрачном настроении. Небо затянула охристая дымка, и казалось, что над островом витает, полный скрытой угрозы, угрюмый дух неумолимой враждебности, дожидаясь подходящего момента, чтобы спустить с цепи свои злобные силы. Можно было подумать, что это сама душа земли Папуа вылетела из ее неукротимого и зловещего сердца... зловещего даже тогда, когда она улыбается. Время от времени ветер доносил до меня дыхание девственных джунглей, напоенное непривычными ароматами, таинственными и угрожающими.

В такие вот утренние часы кажется, что Папуа вкрадчиво нашептывает вам о своем могуществе и о своей, уходящей в незапамятные времена древности, и я, как положено каждому белому человеку, изо всех сил сопротивлялся ее чарам. Предаваясь этому и занятию, я вдруг увидел высокого человека, размашистым шагом идущего по пирсу, за ним следом, покачиваясь под тяжестью нового чемодана, волочился мальчик из племени капа-капа. Что-то знакомое почудилось мне в этой высокой фигуре. Тем временем, подойдя к сходням, человек посмотрел мне прямо в лицо и, пристально вглядевшись, помахал рукой.

И тут я узнал его.

Это был доктор Д. Трокмартин. Трок - как я всегда называл его - обладал на редкость одаренным, незаурядным умом и могучим интеллектом, что не только для меня, его старинного друга и приятеля, но, насколько мне было известно, и для доброго десятка других почитателей его таланта, служило источником постоянного вдохновения.

В ту самую минуту, когда я признал своего старого друга, меня как громом поразило еще одно, неожиданное и почему-то неприятное чувство. Да, это был Трокмартин, но в то же время что-то в лице этого человека неуловимо искажало облик, который я так давно и хорошо знал.

Незадолго до того, как я отправился путешествовать по этим краям, пожалуй, и месяца не прошло с того дня - я встречался с ним на небольшой вечеринке, куда он сам же меня и пригласил. Всего несколько недель назад Трокмартин женился на дочери профессора Уильяма Фрезира - Эдит. Разница в возрасте по крайней мере лет в десять не мешала молодой женщине разделять интересы и увлечения супруга и отвечать ему такой же горячей - если это, конечно, возможно представить, - любовью.

Школа, которую Эдит прошла у своего отца, и пылкое, искреннее сердце вот два несомненных достоинства, сделавшие ее для мужа незаменимой помощницей и нежной возлюбленной. (Я пользуюсь этим словом в том смысле, который в него вкладывали в прежние времена!) Вместе с доктором Чарли Стентоном и Торой Хальвенсен - эта женщина, шведка по национальности, растила Эдит с младенческого возраста - они отправились на Каролинские острова исследовать Нан-Матал: необычайно интересную группу островных развалин, разбросанных вдоль восточного побережья Понапе, входящего в состав этих островов.

Я знал, что Трокмартин намеревался провести по крайней мере год среди этих развалин и посетить не только Понапе, но и Леле: два места, похожие друг на друга как братья-близнецы и представляющие из себя величайшую загадку человечества. Нам мало что известно об этой таинственной цивилизации, которая столетиями процветала задолго до того, как в Египте научились сеять хлеб: немного об искусстве и почти ничего о науке. Трокмартин повез с собой необычайно сложное экспедиционное снаряжение для работы, которую он собирался там выполнить и которая, как он надеялся, увековечит его имя.

Что же случилось? Что привело Трокмартина в Порт-Морсби? С чем связаны те перемены, которые я почувствовал в нем?

Поспешно спустившись на нижнюю палубу, я нашел его там, стоящим вместе с корабельным экономом. Не успел я и рта открыть, как Трокмартин обернулся, остановив меня энергичным жестом руки, и вот тут-то я и увидел, в чем заключались так взволновавшие меня изменения. Он, конечно, понял по моему внезапному молчанию и по тому, как я непроизвольно отшатнулся, какой сильный шок я испытал, увидев его вблизи. Глаза Трокмартина расширились, он резко отвернулся от эконома, поколебался... и затем торопливо пошел в свою каюту.

– Э... какой странный, так? Сэр знает он хорошо? - сказал эконом. Похоже вы его испугать.

Я промычал что-то невразумительное и неторопливо зашагал к своему месту на палубе. Усевшись в шезлонг, я напряг все свои умственные способности и попытался сформулировать, что же именно в облике Трокмартина заставило меня вздрогнуть, будто я внезапно наступил на змею.

И тут до меня дошло, в чем было дело.

Прежний Трокмартин, которому накануне его рискованного путешествия едва лишь перевалило за сорок, выглядел гибким, стройным и мускулистым человеком, энергичным и полным энтузиазма. Ярко выраженный интеллект и, я бы сказал, какое-то предвкушение исследовательского азарта определяли выражение лица Трокмартина, на котором как в зеркале отражался его вечно взыскующий и вопрошающий ум.

Но Трокмартин, которого я только что увидел, казался совсем иным. Можно было подумать, что этому человеку довелось пережить чрезвычайно сильное чувство восторга и одновременно не менее сильное чувство страха, и на вершине испытанного глубочайшего потрясения, испепелившего дотла его душу, черты лица моего друга преобразились настолько, что являли теперь собой какую-то застывшую маску, в которой неразрывно сплелись выражение экстаза и отчаяния, - как будто эти два, в сущности совершенно несовместимых состояния посетили его, держась рука об руку, словно лучшие друзья, овладели им и удалились прочь, оставив навсегда на его челе неизгладимый след своего пребывания.

Да, тут было от чего перепугаться. Ибо невозможно даже представить, как могут сочетаться ужас и восторг, Ад и Небеса, как могут они соединить свои руки... и уста.

И тем не менее именно эти чувства, слившиеся в жарком поцелуе, запечатлелись на лице Трокмартина!

Погрузившись в свои невеселые думы, я с невольной радостью следил за тем, как отступает назад береговая линия, приветствуя в душе первые порывы свежего ветра из открытого океана. Я надеялся, что увижусь с Трокмартином за ленчем, и между тем совершенно непостижимым образом все сжималось у меня внутри при этой мысли. Но он не спустился к ленчу, и я с облегчением вздохнул, испытывая, впрочем, некоторое разочарование. Время после полудня я провел, беспокойно слоняясь около каюты Трокмартина, но он так и не появился; признаться, у меня не было большого желания вызвать его самому.

Не вышел он и к обеду.

Быстро сгущались сумерки и надвигалась ночь.

Желая немного развеяться, я вышел на палубу и направился к шезлонгам. "Сюзерн Куин" покачивалась на беспокойных волнах, и я поспешил быстрее занять свое место.

Плотная завеса облаков, слегка подсвеченная движущейся за тучами луной, закрывала небо; море вокруг сильно флюоресцировало. Прямо на ходу движения парохода и по обеим его сторонам спорадически возникали те странные завихрения, которые иногда встречаются в южных широтах Тихого океана; на поверхности воды появлялись и тут же исчезали маленькие водовороты, будто бы где-то внизу дышали морские чудовища.

Внезапно дверь на палубу отворилась и в темном проеме показалась фигура Трокмартина. Он нерешительно постоял, обводя небо каким-то странным, пристальным и алчным взглядом, потом, помедлив, закрыл за собой дверь.

– Трок, - позвал я. - Идите сюда! Это я, Гудвин!

Он направился ко мне.

– Трок, - сказал я, не тратя времени напрасно на пустые разговоры. Что-то случилось? Могу я помочь вам?

Я почувствовал, как он весь напрягся.

– Я еду в Мельбурн, Гудвин, - ответил он. - Мне нужно достать там кое-какие вещи, они мне срочно понадобились. И еще мне нужны люди... белые люди.

Трокмартин внезапно замолчал; приподнявшись с шезлонга, он глядел на север пристальным взором. Я проследил его взгляд и увидел, что далеко-далеко, на очень большом расстоянии от нас, сквозь тучи пробивается луна. Почти на самом горизонте можно было различить ее слабое отражение на гладкой, словно полированной поверхности моря; издали казалось, что маленькое пятнышко света дрожит и пританцовывает. Тучи снова сошлись, и отражение пропало. Пароход полным ходом шел в южном направлении.

Трокмартин опустился в шезлонг. Он зажег дрожащими руками спичку, прикурил и затем, с внезапной решимостью, повернулся ко мне.

– Гудвин, - сказал он, - мне нужна помощь. Нет на свете такого человека, который бы нуждался в помощи больше, чем я. Гудвин, вообразите, что вы вдруг оказались в другом мире, чужом и незнакомом, который страшит и пугает вас, и нет ничего ужаснее, чем его непонятные вам радости. И вот вы, чужестранец, находитесь там, совершенно один... Вообразите себе этого человека, и тогда вы поймете, как необходима мне помощь.

Он внезапно замолчал и выпрямился, сигарета выпала у него из пальцев. Луна снова прорезалась сквозь тучи, на этот раз уже значительно ближе. Не более мили отделяло нас от неровного пятнышка света, который она отбрасывала на воду. За ним двигалась узкая полоска лунного света - выглядело это так, словно гигантская светящаяся змея неуклонно двигалась на нас, нацелившись с самого края земли.

Трокмартин, увидев ее, окаменел, словно пойнтер перед найденным выводком птенцов. Волна пульсирующего ужаса прошла от него ко мне, но ужаса, смешанного с какой-то непередаваемой, инфернальной радостью. Волна ударила в меня и пропала, а я, испытывая сладостную муку, так и продолжал дрожать.

Наклонившись вперед, Трокмартин впился глазами в лунную дорожку, казалось вся душа его сосредоточилась в этом взгляде. Дорожка придвигалась все ближе и ближе, до нее оставалось уже меньше полумили. Наш пароход летел как на крыльях, будто бы убегал от преследования, а за ним, рассекая волны потоком света, быстро и неотвратимо неслась лунная река.

– Боже милосердный! - выдохнул Трокмартин с такой страстной мольбой о помощи, какой мне еще никогда и ни от кого не приходилось слышать. А затем, впервые, я увидел... это!

Лунная дорожка, отчетливо выделяясь в темноте, протянулась до самого горизонта. Облака над нашими головами разошлись, образуя узкий проход, как если бы раскрылись занавеси или расступились воды Красного моря, чтобы пропустить сонмища израильтян. С двух сторон поток лунного света обрамляли черные тени, отбрасываемые складками более высоких слоев облаков, а между темными и непрозрачными стенами прямой, как струна, играя, искрясь и сверкая, быстро мчался сияющий поток лунного света.

Я скорее почувствовал, нежели увидел, как далеко - казалось, неизмеримо далеко, - что-то движется на поверхности сверкающего серебром потока.

Сначала в поле зрения появилось более яркое, чем сама дорожка света, как бы сильно раскаленное пятно. Оно безостановочно двигалось в нашем направлении: стремительно неслось опалесцирующее туманное облачко, казалось, что это летит, как стрела, какое-то крылатое существо. Мне смутно припомнилась дайякская легенда о птице Акла - крылатом посланнике Будды: перья ее сотканы из лунных лучей, сердце - оживший опал, а крылья в полете вторят прозрачной кристальной музыке, издаваемой белыми звездами, но страшный клюв этой птицы, говорит легенда, сделан из оледеневшего пламени, чтобы она терзала им души неверующих.

Все быстрее приближалось к нам неведомое существо, и тут я услышал настойчивое и мелодичное позвякивание, словно бы кто-то исполнял пиццикато на стеклянной скрипке: такие кристально чистые нотки издавали бы бриллианты, превращенные в звуки.

Сейчас это Нечто уже достигло самого конца светлой дорожки, вплотную приблизившись к барьеру темноты, который все еще отделял наш пароход от края лунного потока. Оно билось об этот барьер, как птица бьется о прутья клетки. Оно кружилось и вертелось в сверкающих струйках воздуха, в водоворотах кружевного света, в спиралях оживших испарений. Странные и непонятные вспышки мелькали в нем, напоминая радужные переливы перламутровых бликов. Еще я заметил, что через него медленно перемещались ослепительно яркие искры и блестки, как будто существо втягивало их в себя из омывающих его лунных лучей.

Все ближе и ближе подлетало оно, скользя по сверкающим волнам, - все тоньше становилась, сжимаясь, защищающая нас стена тени. Внутри туманности можно было отчетливо разглядеть ядро, некую сердцевину, в которой сконцентрировалось самое интенсивное свечение: пронизанное прожилками, лучезарное пятно молочно-белого цвета кипело и бурлило, как живое. А над ним, в путанице вибрирующих и кружащихся вихрей и спиралей, виднелись семь светящихся огоньков.

Невзирая на беспрестанное, но странным образом упорядоченное движение этой... этой штуки, огоньки висели над ней прочно и незыблемо. Их было семь, этих светлячков, похожих на семь маленьких лун: одна была окрашена в жемчужно-розовый цвет, другая - в нежный перламутрово-голубой, третья - в яркий шафранный цвет, у четвертой был тот изумрудный оттенок, который встречается в тропиках на отмелях около островов, еще две имели мертвенно-белый и призрачно-аметистовый цвета, а последняя отливала серебром, словно летучая рыба, когда она в лунную ночь выпрыгивает из воды.

Мелодичное позвякивание стало еще громче. Музыка вонзалась в уши ливнем крошечных наконечников острых стрел, заставляя сердце ликующе биться и замирать от отчаяния; она подступала к горлу невероятным восторгом и сжимала его рукой бесконечной скорби.

Заглушая хрустальные нотки, послышались какие-то бормочущие вскрики: отчетливо различимые, в то же время они воспринимались как нечто абсолютно чужеродное нашему миру. Человеческое ухо могло воспринимать эти выкрики только после того, как мозг с помощью сознательных усилий переводил их в земные звуки, при этом у меня возникло странное двойственное ощущение, будто все мое существо с равно непреодолимой силой жаждет впитать в себя эти звуки и в то же самое время с ужасом отстраняется от них.

Трокмартин широким шагом устремился к борту палубы, повернувшись лицом к этому невероятному видению... еще несколько ярдов отделяло его от края кормы. Крайняя степень блаженного экстаза и крайняя степень мучительной боли мирно уживались на его лице, нимало не сопротивляясь друг другу; сверхъестественным образом эти противоположные чувства слились в нечеловеческом облике, который не могло иметь ни одно из существ, созданных Богом, все глубже и глубже проникая ему в душу.

Так, должно быть, выглядел Сатана сразу после своего падения: еще не утративший святости, еще созерцая небеса, он уже видит адскую бездну.

А затем лунная дорожка мгновенно исчезла. На небо надвинулись тучи словно их свела невидимая рука. Откуда-то с юга послышался рев штормового ветра. И как только исчезла луна, так сразу же исчезло и это странное видение... пропало, как пропадает картинка на волшебном фонаре, если погасить в нем свечу. Позвякивание резко оборвалось и воцарилась гробовая тишина... такая тишина наступает после громового раската. И больше ничего только тишина и непроглядная тьма.

Дрожь сотрясла все мое тело, словно я уже стоял на самом краю бездны, и все же, по чистой случайности, избежал падения в пучину, где по преданиям жителей Луизианы прячется рыбак и ловит на удочку человеческие души.

Трокмартин, протянув руку, обнял меня.

– Так я и думал, - сказал он. В его голосе появились новые интонации; холодная уверенность пришла на смену тягостному ужасу неред неизвестностью. - Да, теперь я все понял! Пойдемте-ка ко мне в каюту, дружище. Потому что теперь, когда вы тоже это видели, я могу рассказать, он заколебался, - я смогу вам объяснить, что это было! - закончил Трокмартин.

Уходя с палубы, мы столкнулись в дверях с первым помощником капитана. Трокмартин, постаравшись придать своему лицу более или менее нормальный вид, обратился к нему: - Надвигается шторм?

– Да, - ответил тот. - Похоже, что будет штормить на всем пути до Мельбурна.

Трокмартин вскинул голову, словно его осенила внезапная мысль. Он порывисто схватил за рукав помощника капитана.

– Как вы думаете, облачная погода продержится, - он замялся, - ну, хотя бы три следующие ночи, а?

– И даже больше, - ответил моряк.

– Благодарение Господу! - вскричал Трокмартин, и я подумал, что никогда еще не слышал в человеческом голосе столько надежды и облегчения, как сейчас.

Моряк замер в удивлении.

– Благодарение Господу? - повторил он. - Благодарить? За что?

Не слушая его, Трокмартин уже шел, направляясь к своей каюте. Я последовал было за ним, но помощник капитана остановил меня.

– Ваш друг, - спросил он удивленно. - Он болен?

– Это все море, - торопливо ответил я. - Он плохо переносит плаванье. Пойду пригляжу за ним.

Недоверие и сомнение отразились в его глазах, но я поспешил уйти. Ибо теперь я знал, что Трокмартин в самом деле болен, но эту болезнь не в силах был бы исцелить ни корабельный, ни любой другой врач на свете.

ГЛАВА 2. УМЕРЛИ! ВСЕ УМЕРЛИ

Когда я вошел в каюту, Трокмартин, уткнувшись лицом в ладони, сидел на краю койки. Пиджак он снял.

– Трок, - вскричал я. - Что это было? Отчего вы сбежали? И где ваша жена... Стентон?

– Умерли, - монотонным голосом проговорил он. - Умерли! Все умерли!

Я вздрогнул.

– Все умерли, - снова заговорил он. - Эдит, Стентон, Тора... все умерли... или еще хуже. И Эдит осталась в Лунной Заводи вместе с ними... Их утащило то, что вы видели на лунной дорожке, то, что поставило клеймо на моем теле и теперь преследует меня!

Он распахнул рубашку.

– Вот, смотрите! - сказал он.

Кожа у него на груди, чуть повыше сердца, была необычайно белой, словно мел. Резко выделяясь на остальном, имеющем естественный цвет теле, белизна опоясывала грудь Трокмартина ровной лентой приблизительно около двух дюймов в ширину.

– Вот приложите сюда! - сказал он, протягивая мне зажженную сигарету.

Я отшатнулся.

Нахмурясь, Трокмартин сделал повелительный жест, и я прижал тлеющий кончик сигареты к белой полосе. Трокмартин даже не шелохнулся. Когда я убрал назад сигарету, на коже не осталось никаких следов ожога, а я не почувствовал характерного запаха паленого мяса.

– Теперь пощупайте! - снова скомандовал он.

Я приложил ладонь к этому месту - оно леденило руку... как заиндевевший на морозе мрамор.

Трокмартин снова запахнул рубашку.

– Две вещи вы видели, - сказал он, - Нечто и его знак. И теперь, после всего увиденного, вы должны поверить моему рассказу. Гудвин, я снова повторяю вам, что моя жена умерла... или хуже, нежели умерла... я не знаю., она стала добычей того, что вы видели. И то же самое произошло со Стентоном и ТоройT Как...

Слезы градом катились по его исстрадавшемуся лицу.

– Почему Господь допустил, чтобы оно завладело нами? Почему Бог позволил ему забрать мою Эдит? - вскричал Трокмартин с невыразимой горечью. - Или на свете есть вещи, которые сильнее Бога? Как вы думаете, Уолтер?

Я медлил с ответом.

– Есть? Ну скажите? - Он глядел на меня как безумный.

– Я не знаю, что вы подразумеваете под словом БОГ. - Я, наконец, сумел привести в порядок свои потрясенные чувства, чтобы ответить на его вопрос. Если вы имеете в виду жажду познания, работать ради науки.

Он нетерпеливо отмахнулся от меня.

– Наука! - сказал Трокмартин. - Что такое наша наука против этого. Или по сравнению с наукой тех дьяволов, что сумели сделать это... или смогли проложить дорогу, чтобы... это могло войти в наш мир?

Усилием воли он взял себя в рука.

– Гудвин, - сказал он. - Слыхали ли вы что-нибудь о развалинах, найденных на Каролинских островах; о гигантских мегалитических городах и гаванях Понапе и Леле, о Кусаие, Руке, Хоголу и еще о нескольких десятках подобных им островов? И самое главное, знаете ли вы что-нибудь о Нан-Матале и Металаниме?

– Про Металаним я кое-что слышал и даже видел фотографии, - сказал я. Это место называют, если я не ошибаюсь, затерянной Венецией Тихого океана.

– Взгляните на эту карту, - сказал Трокмартин, доставая лист бумаги. Вот сделанная Кристианом схема, - продолжал он, - гавани Металанима и Нан-Матала. Видите прямоугольнички, помеченные словом Нан-Танах?

– Да, - ответил я.

– Вот здесь, - продолжал он, - под этими стенами находится Лунная Заводь и семь сверкающих огней, которые вызывают из заводи ее обитателя; здесь находится алтарь и место поклонения... неведомому божеству - тому, кто обитает в заводи. И там, в Лунной Заводи, вместе с ним, теперь покоятся и Эдит, и Стёнтон, и Тора.

– Обитатель Лунной Заводи? - недоверчиво переспросил я.

– Да, то... Нечто, что вы видели, - торжественно произнес Трокмартин.

Плотная лавина дождя обрушилась на дверь каюты, и "Сюзерн Куин" закачалась на вздымающихся волнах. Трокмартин опять вздохнул, глубоко и облегченно, и, отдернув занавески, вперился взглядом в ночную тьму. Непроглядная чернота, казалось, подействовала на него благотворно, во всяком случае, когда Трокмартин снова сел, он был уже совершенно спокоен.

– Во всем мире вы не найдете более удивительных развалин, - начал он издалека. - Они занимают почти пятьдесят островов и покрывают вместе со своими пересекающимися каналами и лагунами чуть ли не двенадцать квадратных миль. Кто построил эти сооружения? Никто не знает. Когда их построили? Века разделяют те времена и память ныне живущих на земле, это уж точно. Десять тысяч, двадцать тысяч, сто тысяч лет прошло с тех пор, и последнее наиболее вероятно. Все эти острова, Уолтер, имеют правильную прямоугольную форму, а их берега хмурятся дамбами, сложенными из гигантских базальтовых блоков. Всю эту колоссальную работу проделали люди, жившие здесь в глубокой древности. Каждая внутренняя гавань встречает вас террасой, сложенной из таких же базальтовых блоков и приподнятой не меньше чем на шесть футов над извилинами мелководных каналов. За стенами, на островах, скрываются сильно пострадавшие от времени развалины крепостей, дворцов, террас, пирамид, обширнейшие внутренние дворы, заваленные обломками, - и все это такое старое, что кажется сам ветшаешь на глазах, пока глядишь на эти развалины.

Некогда в этих местах произошло сильное понижение уровня земли. Если выйти из гавани Металанима и отойти на три мили в открытый океан, то под водой, всего на расстоянии двадцати футов, можно увидеть вершины таких же монолитных сооружений и стен, как на островах.

И все вокруг - обнесенные молом и пронизанные сетью каналов островки с их таинственными, проглядывающими сквозь густые заросли ризофоры, стенами - все это мертвый-мертво: за долгие столетия эти места превратились в пустыню, и люди, живущие поблизости, остерегаются посещать без особой нужды эти острова.

Вам, как ботанику, должны быть знакомы факты, говорящие о том, что в Тихом океане когда-то находился обширный континент. Исследования, которые я проводил на Яве, Пануа и в Ландроне, навели меня на мысль, что именно здесь-то и расположена эта тихоокеанская затерянная земля, подобная легендарной Атлантиде, только в отличие от Атлантиды она погибла, не расколовшись на части от действия вулканических сил, а целиком опустившись на дно. Вы должно быть знаете, что некоторые ученые полагают, будто Азорские острова - это последнее, что еще осталось на поверхности океана от самых высоких пиков Атлантиды, и по аналогии я предположил, что Понапе и Леле и все эти обнесенные молом острова точно такие же последние участки суши медленно погружающегося в воду западного материка. Земля эта все еще тянется к солнцу, и там находятся останки разрушенных дворцов и священных храмов правителей той древней расы, у которой поднявшиеся воды Тихого океана отняли обитель их предков.

Я надеялся, что, занявшись раскопками развалин, найду факты, подтверждающие мою правоту.

Мы: моя жена и я перед тем, как пожениться, пришли к единодушному решению проделать вместе эту грандиозную работу, и, как только закончился наш медовый месяц, мы занялись подготовкой экспедиции. Стентон не меньше нас горел энтузиазмом.

Наконец, в последних числах мая, как вам известно, мы отплыли навстречу исполнению моей заветной мечты.

В Понапе мы столкнулись с неожиданными трудностями, когда стали набирать себе помощников для землекопных работ. Мне пришлось улещивать туземцев всевозможными способами, прежде чем удалось сколотить нужный отряд. У жителей Понапе удивительно мрачные поверья. Они населяют свои болота, леса, горы и побережья злобными духами: эии - так они называют их. И они боятся... боятся до дрожи в коленках этих островов, покрытых развалинами, и того, что, - как они думают, - прячется в этих развалинах. И теперь, Гудвин - я понимаю их! Как только туземцы узнавали, куда мы должны идти и сколько там пробудем, они отказывались наотрез. Некоторые все же соблазнились на наши условия, с одной, впрочем,, оговоркой (я счел тогда ее не более, чем данью предрассудкам), что им позволят уйти на три ночи во время полнолуния. Великий Боже, почему мы не послушались их и не ушли вместе с ними!

Трокмартин задумался, потом, тяжело вздохнув, продолжал: - Мы вошли в Металанимскую гавань; по левую сторону на расстоянии одной мили возвышался массивный прямоугольник острова. Вдоль каждой его стороны на сотни футов протянулись стены, высотой уж никак не меньше сорока футов. Пока мы проплывали мимо этого места, туземцы молчали, бросая украдкой в ту сторону боязливые взгляды. Я знал, что их поведение связано с находящимися за этими стенами руинами - они называют их Нан-Танах: "место хмурых стен". Наблюдая за примолкшими туземцами, я вспомнил описание Кристианом этого места: как он натолкнулся на "древние площади и четырехугольные дворы, окруженные каменной кладкой, поражающие воображение извилистые проходы и лабиринты мелководных каналов, мрачные громады каменных стен, маячившие за зелеными изгородями растений, гигантские баррикады.." и как "под их призрачной сенью моментально улетучилась веселость проводников и шумная болтовня замерла, превратившись в робкий шепот".

Трокмартин помолчал некоторое время.

– Конечно, мне хотелось бы расположиться лагерем именно там, - спокойно продолжал он рассказ. - Но я вскоре отказался от этой идеи. Туземцы ударились в панику, угрожая немедленно вернуться обратно. "Нет, - сказали они. - Слишком большой эни живет там. Мы пойдем в любое другое место, только не туда". Наконец мы выбрали для нашей базы остров под названием Ушен-Тау. он находился вблизи от облюбованного нами места и в то же время достаточно далеко, чтобы наши люди не возражали. Место было будто создано для лагерной стоянки, к тому же поблизости находился источник пресной воды. Мы разбили палатки, и через несколько дней работы уже шли полным ходом.

ГЛАВА 3. ЛУННЫЙ КАМЕНЬ

– Я не собираюсь рассказывать вам сейчас, - продолжал Трокмартин, - чем мы занимались следующие две недели, или о том, что мы там нашли. Позднее, если вы захотите, я расскажу вам все подробно. Достаточно сказать, что к концу этих двух недель я получил множество фактов, подтверждающих мою теорию.

Жизнерадостность нашей компании ничуть не пострадала от пребывания в этом заброшенном, тронутом тленом месте: и Эдит, и Стентон, и сам я чувствовали себя прекрасно. Но Тора выглядела очень несчастной. Она ведь шведка, как вы знаете, и насквозь пропитана религиозными предрассудками скандинавских поверий. Некоторые из них, как ни странно, имеют много общего с легендами этого далекого южного края. Здесь тоже верят в духов, обитающих в горах, лесах и воде, верят в оборотней, приносящих человеку несчастье.

С самого начала она проявила необыкновенную чувствительность к тому, что можно было бы назвать "духом" этого места. Она сказала, что нутром чует, как тут "пахнет" привидениями и колдунами.

Тогда я посмеялся над ней...

Время бежало незаметно, и на исходе второй недели туземцы прислали от себя доверенное лицо.

Следующей ночью луна станет совсем круглая, сказал он и напомнил о данном мною обещании. Утром они уйдут в свою деревню и вернутся через три ночи, когда луна пойдет на убыль. Туземцы настойчиво убеждали нас держаться как можно дальше от Нан-Танаха, пока они не придут назад, и надавали нам на прощанье целую кучу амулетов и прочей дребедени - для нашей "защиты" - так они сказали!

Со смешанным чувством удивления и досады я смотрел, как они удалялись.

Продолжать без них работы не имело, разумеется, никакого смысла, так что мы решили посвятить эти дни отдыху и устроить пикник на южной оконечности островной гряды. У нас было намечено еще несколько любопытных местечек для дальнейших исследований, и вот утром третьего дня мы двинулись вдоль западной части стены волнореза, огораживавшего наш лагерь на Ушен-Тау с тем, чтобы все подготовить к моменту возвращения наших рабочих. Они должны были вернуться на следующий день.

Еле держась на ногах от усталости, мы прибыли в намеченное место незадолго до наступления сумерек, и, разложив котсы, тут же завалились спать.

Было чуть больше десяти часов вечера, когда Эдит разбудила меня.

– Послушай, Дейв, что это? - сказала она. - Наклони ухо поближе к земле.

Я так и сделал, и, в самом деле, мне почудилось, что где-то далеко под землей, как бы ослабленное очень большим расстоянием, звучит церковное пение.

Оно нарастало, потом, ослабевая, замирало совсем, через некоторое время начинало набирать силу и снова растворялось в тишине.

– Должно быть, где-то волны бьются о камни, - сказал я. - Вероятно порода, из которой образован этот риф, хорошо проводит звук.

– Почему-то раньше я ничего подобного не слышала, - с сомнением покачала головой моя жена.

Мы прислушались снова.

Теперь на фоне звучащего глубоко внизу ритмичного пения появился новый звук. Слабо тренькающие волны поплыли через лагуну, разделяющую нас и Нан-Танах. Это была музыка... в некотором роде; я не в силах описать странное воздействие, которое она на меня оказала. Впрочем, вы и сами должны были это почувствовать..

– Вы имеете в виду то, что мы слышали на палубе? - спросил я.

Трокмартин кивнул.

– Я откинул полог палатки и выглянул наружу.

В это же время заколыхалась палатка Стентона, и вскоре оттуда показался и он сам. Залитый лунным светом, Стентон стоял, вглядываясь в противоположный островок и прислушиваясь. Я окликнул его.

– Что за подозрительные звуки! - сказал он, и снова прислушался. Нотки буквально кристальной чистоты! Такое тонкое звучание издает при ударе матовое полупрозрачное стекло. Чем-то напоминает перезвон хрустальных колокольчиков на систрах в Деддрахском храме Изиды, - добавил он с мечтательным выражением лица.

Мы пристально вглядывались в соседний остров.

Вдруг мы увидели, что по стене дамбы, ритмично раскачиваясь, медленно движется маленькая кучка огоньков.

Стентон рассмеялся.

– Вот мерзавцы... - воскликнул он. - Так вот почему им надо было уйти! Разве вы не видите; Дейв, что это какое-то праздничное шествие или ритуальный обряд, который они справляют в дни полнолуния. Теперь ясно, отчего они с таким пылом убеждали нас держаться подальше от этого места.

Объяснение казалось вполне правдоподобным и, хотя для этого не было никаких видимых причин, я с непонятным облегчением перевел дух...

– Махнем туда? - предложил Стентон, но я воспротивился. - Вряд ли они придут в восторг от нашего появления, - сказал я. - Если мы нарушим их религиозную церемонию, они наверняка нам этого не простят. Хуже нет, чем являться непрошеными гостями на семейную вечеринку.

– Пожалуй, вы правы, - согласился Стентон.

Непонятный хрустальный перезвон нарастал и ослабевал, нарастал и ослабевал...

– Тут что-то... что-то не в порядке, - наконец задумчиво проговорила Эдит. - Не могу понять, как им удается добиться такого эффекта. Эти звуки пугают меня до полусмерти и в тоже время наполняют предчувствием какого-то потрясающего восторга.

– Черт знает что такое! - вставил Стентон.

И только он произнес эти слова, как приподнялся полог палатки Торы и оттуда на лунный свет вышла, печатая шаг как заводная кукла, старая шведка.

Крупная женщина норманнского типа - высокая, широкоплечая, вылепленная по образу и подобию своих великих скандинавских предков, она в эту минуту напоминала древних жриц Одина. С трудом верилось, что ей уже шестьдесят лет.

Широко раскрытыми, горящими глазами Тора слепо уставилась перед собой, потом, резко вскинув голову, повернулась в сторону Нан-Танаха, глядя на колеблющиеся огни и прислушиваясь. Внезапно она подняла руки и, обращаясь к луне, сделала какой-то замысловатый жест. Глубокой древностью повеяло от этого движения, словно она извлекла его из тьмы веков., словно она что-то требовала от ночного светила.

Тора повернулась к нам.

– Идем, - сказала она, и голос ее звучал глухо, как будто она находилась не рядом с нами, а где-то очень далеко. - Идем отсюда как можно быстрее! Пока мы в силах еще это сделать! Нас зовут... - Она указала на островок. - Оно знает, что мы здесь. Оно ждет, - застонала она, всхлипывая, - и манит... манит... манит.

Тора повалилась у ног Эдит, а над лагуной опять поплыла волна хрустального звона, и в нем теперь проскальзывали ликующие, если не сказать торжествующие нотки.

Остаток ночи мы просидели подле Торы, не смыкая глаз. Звуки, доносившиеся с Нан-Танаха, смолкли приблизительно за час до захода луны.

Утром Тора проснулась как ни в чем не бывало.

Ей снились дурные сны, заявила она, но как ни старалась, не могла вспомнить ничего конкретного.

Сны предупреждали ее об опасности, вот и все, что мы услышали от нее.

Вид у старой шведки был странный и угрюмый, и все утро она то и дело обращала к соседнему острову завороженный и изумленный взгляд.

После полудня вернулись туземцы, и следующей ночью на соседнем острове царила тишина; ни огни, ни звуки, ни другие признаки жизни не нарушали наш покой.

– Вы ведь понимаете, Гудвин, как случай, о котором я рассказал, должен был разбередить мою научную любознательность. Ну разумеется, мы с ходу отвергли те объяснения, которые так или иначе допускали существование сверхъестественных сил. Наши... если можно так выразиться, симптомы без труда поддавались объяснению. Мы пришли к выводу, что вибрация воздуха создавалась особого рода музыкальными инструментами, обладающими несомненным и временами чрезвычайно сильным воздействием на нервную систему. Такое предположение легко объясняло чувства, которые мы испытали, слушая непонятные звуки. Что же касается состояния полусомнабулической истерии, в которую впала Тора, с научной точки зрения тут не было никакой загадки: все ее поведение в ночной сцене несомненно было связано с нервозностью и мрачными предчувствиями, вызванными суеверными представлениями старой женщины.

Мы пришли к выводу, что существует какой-то путь сообщения между Понапе и Нан-Танахом, который известен туземцам и используется ими для своих ритуальных целей. И еще мы решили так: когда в следующий раз наши рабочие покинут лагерь, мы сразу же, без промедления отправимся на Нан-Танах. Днем мы его обследуем, к вечеру Тора и моя жена вернутся в лагерь, а Стентон и я проведем ночь на острове, спрятавшись где-нибудь в безопасном укрытии и наблюдая за происходящим.

Луна постепенно проходила все фазы своего развития: убывала, пока на западе не остался узкий светлый серпик, потом снова начала округляться...

Приближалось полнолуние.

Перед тем как покинуть островок, наши люди чуть не плача умоляли нас уйти вместе с ними, но их назойливые просьбы лишь еще сильнее распаляли в нас страстное желание выяснить, что за странную картину мы наблюдали в прошлый раз: мы были абсолютно убеждены, что нас водят за нос. Во всяком случае Стентон и я придерживались именно такого мнения.

С Эдит все обстояло иначе: она вдруг впала в какую-то странную задумчивость, всячески уклоняясь от разговоров на эту тему.

Не успели наши люди скрыться за поворотом гавани, как мы сели в лодку и направились прямиком на Нан-Танах. Вскоре над нами нависли его могучие, облицованные камнем берега. Мы прошли между базальтовыми гранями гигантских прямоугольных призм, ограждающих проход, и причалили у полузатопленной пристани.

Прямо перед нашими глазами начинался ряд гигантских ступеней; поднявшись по ним, мы попали на широкую площадь, заваленную обломками разбитых колонн. В центре площади, позади разрушенной колоннады, возвышалась терраса, сложенная из таких же базальтовых блоков: я знал, что там внутри скрыт еще один внутренний дворик.

И теперь, Уолтер, чтобы лучше понять эту историю, и... - Трокмартин замолчал, подбирая слова, - и если ты надумаешь вернуться туда вместе со мной или, в случае, если меня заберут, пойдешь туда один по нашим следам... тогда слушай внимательно описание этого места.

Нан-Танах состоит в буквальном смысле из трех прямоугольников. Первый, самый внешний, образуют стены дамбы. Сложенные из монолитных блоков, обтесанных в форме ровных прямоугольных призм, они доходят до двадцати футов в высоту. Для того, чтобы найти проход в дамбе, двигайтесь вдоль канала (вы найдете его на карте), разделяющего Нан-Танах и островок-спутник под названием Тау. Вход в канал найти не так просто из-за густых зарослей ризофоры, но как только вы в него попадете, дальнейший путь уже не вызывает сомнений. Вы подниметесь по ступеням, ведущим прямо от причала и попадете во внутренний двор. Там вы увидите другую базальтовую стену: она представляет собой прямоугольник, с математической точностью повторяющий форму внешнего ограждения. Высота стен дамбы от тридцати до сорока футов, а первоначально, видимо, они были еще выше., теперь они частично оказались под водой. Стены, которые находятся в первом внутреннем дворе, возвышаются над дамбой футов на пятнадцать, и их высота меняется от двадцати до пятидесяти футов - здесь вследствие затопления суши стены тоже, по-видимому, постепенно опускаются под воду.

За стенами этого второго ограждения находится еще один внутренний дворик. В нем вы увидите террасу, сложенную из таких же блоков, что и базальтовые стены: высота у нее футов двадцать. Проникнуть за эти стены можно через многочисленные проломы, которые время проложило в каменной кладке.

Этот двор - сердце Нан-Танаха.

С террасой, вернее с огромным подземельем, которое под ней находится, связано имя реально существовавшей личности, дошедшее до нас из тумана далекого прошлого. Туземцы говорят, что там находилась сокровищница Хау-те-лур, могущественного короля, царствовавшего, по их выражению "давно-давно до наших отцов".

Хау - это древнее слово, и на языке туземцев Понапе оно служит одновременно для обозначения солнца и короля, поэтому Хау-те-лур, безусловно, переводится как "жилище солнечного короля". В этом названии почти наверняка отразилось воспоминание о династическом имени правителей народа, некогда обитавшего на тихоокеанском, ныне исчезнувшем, континенте: точно так же как правители династии древнего Крита носили имя миноса, а правители Египта - имя фараона, И как раз напротив этого "жилища солнечного короля" вы найдете лунный камень, за которым скрывается Лунная Заводь.

Этот камень обнаружил Стентон. Мы с ним обследовали внутренний двор, пока Эдит и Тора готовили ленч. Выйдя из-под сводов подземелья Хауте-лур, я увидел Стентона, стоящего у подножия террасы и с интересом изучавшего какую-то ее деталь.

– Что вы об этом скажете? - спросил он, и когда я подошел, указал на стену. Я перевел взгляд в это место. Стентон показывал на каменную плиту около пятнадцати футов в высоту и десяти футов в ширину. Прежде всего я отметил исключительную точность стыковки ее краев с окружающими блоками. Потом я обратил внимание на цвет плиты и отчетливо понял, что он несколько иной, чем у других камней: ее покрывал легкий матово-серый налет, неуловимо отдающий мертвечиной.

– Пожалуй, больше напоминает кальцинит, чем базальт, - сказал я.

Я дотронулся до плиты и тут же быстро отдернул руку. Легкая дрожь пробежала вдоль всей руки, как будто через меня разрядился заряженный "замерзшим электричеством" предмет. Я не могу назвать плиту холодной в том смысле, какой мы привыкли вкладывать в это слово. В нем была заключена застывшая сила, и сочетание слов, которое я использовал - "замерзшее электричество", - мне кажется как нельзя лучше соответствует тому, что я хочу выразить.

– Ага, - сказал Стентон, - и вас тряхнуло. А я уж было решил, что у меня тоже, как у Торы, начались галлюцинации. Кстати, обратите внимание, как нагрелись под солнцем соседние блоки.

Мы энергично принялись за обследование плиты.

Тонкая, как волосок, линия отделяла ее от прилегающих блоков: настолько тщательно, с ювелирной точностью были обработаны ее края. Основание плиты имело слегка округлую форму и так же плотно, как верхняя и боковые части плиты, стыковалось с огромными камнями, на которых покоилась плита. И еще мы заметили, что в нижних камнях была выдолблена ложбинка, повторяющая линию основания серого камня. От одного края камня до другого бежала постепенно понижающаяся впадина, как если бы плита стояла в центре неглубокой чаши и делила ее точно пополам.

Что-то в этой впадине показалось мне необычным, и я, наклонившись, провел по ней рукой. Вообразите, Гудвин - впадина оказалась такой гладкой, словно над ней только что поработали руки полировщика, хотя другие, образовывавшие чашу камни, имели точно такую же, как и все остальные камни в дворике, шероховатую и изъеденную временем поверхность.

– Это дверь! - воскликнул Стентон. - Она проворачивается вдоль оси в этой чаше. Вот почему ее поверхность такая гладкая.

– Возможно, ты и прав, - отвечал я. - Но как нам открыть ее?

Мы заново облазили кругом всю плиту, нажимая на нее в разных местах. Навалившись плечом на край плиты, я случайно взглянул вверх и вскрикнул от неожиданности. Над головой, на расстоянии около фута, я увидел с каждой стороны на углах перемычки, отделяющей серый камень, какие-то выпуклости, заметные лишь под тем углом, под которым мой взгляд наткнулся на них.

Мы захватили с собой неболыцую складную лестницу, и по ней я взобрался наверх. Шишечки, которые я обнаружил, представляли собой просто-напросто вырезанные в камне полусферы. Я положил машинально ладонь на одну из них, желая понять, что это такое, и тут же резко отдернул ее назад. В ладони, где-то в области большого пальца, я ощутил точно такой же удар, который испытал, прикоснувшись к плите. Я снова положил руку на шишечку: воздействие шло от пятнышка не более дюйма. Я принялся осторожно ощупывать всю выпуклость, и еще шесть раз холодная дрожь пробежала у меня вдоль руки. Всего я обнаружил семь кружочков диаметром приблизительно в дюйм, и каждое из них доставило мне описанное выше удовольствие. Точно такие же результаты я получил, обследуя выпуклость на противоположной стороне плиты.

Но как бы мы ни усердствовали, прикасаясь или надавливая на эти пятнышки - порознь или в отдельных комбинациях, - нам не удалось получить ни малейшего намека на то, что плита может двигаться.

– И тем не менее... именно с помощью этих кружков открывается дверь, категорично заявил Стентон.

– Почему вы так решили? - спросил я.

– Не знаю, - ответил он. - Какое-то внутреннее чувство подсказывает мне это... Трок, - продолжал он, то ли шутливо, то ли серьезно, я не мог понять, - во мне борются две ипостаси: чисто научная с чисто человеческой. Моя ученая половинка побуждает меня искать, нет ли какого-нибудь способа заставить плиту открыться или упасть, человеческая - с той же силой убеждает меня не делать ничего подобного и бежать отсюда куда глаза глядят как можно скорее.

Он снова рассмеялся., стыдливо отвернувшись.

– Ну что будем делать? - спросил он, и я подумал, что, судя по тону, человеческая половинка одержала верх.

– Да, пожалуй, ничего не поделаешь, придется оставить все как есть... разве что попробовать подорвать ее динамитом..

– Я бы не посмел, - ответил Стентон и, помявшись, весьма мрачно добавил: - Я не посмел бы даже подумать об этом.

Своими словами Стентон выразил то чувство, которое я испытал, предложив разнести камень на куски: что-то прошло сквозь серый камень и толкнуло меня прямо в сердце, как будто невидимая рука ударила по губам, произносящим нечестивое слово.

Мы тревожно обернулись и увидели, что в проломе стены, глядя на нас, стоит Тора.

– Мисс Эдит говорит, чтобы вы шли быстрее, - начала она и остановилась.

Взгляд ее скользнул мимо меня и уперся в серый камень. Все тело Торы напряглось и одеревенело, она сделала несколько неверных шагов, а потом побежала к камню. Бросившись на камень грудью, она заде мерла, прильнув к нему лицом, раскинув руки., мы услышали ее крик... казалось, с этим криком душа ее вылетела вон из тела, и Тора рухнула к подножию камня.

Когда мы поднимали Тору, я украдкой взглянул ей в лицо и увидел то же самое выражение, что видел на нем раньше, когда мы впервые услышали музыку хрустальных колокольчиков на Нан-Танахе: совершенно нечеловеческую смесь противоположных чувств ужаса и восторга!

ГЛАВА 4. ПЕРВЫЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

Мы отнесли Тору назад, к тому месту, где ждала нас Эдит, и подробно рассказали ей обо всем случившемся, начиная с того момента, как мы обнаружили плиту. Эдит сосредоточенно выслушала наш рассказ; когда мы закончили, Тора вздохнула и открыла глаза.

– Я бы хотела взглянуть на камень, - сказала Эдит. - А вы, Чарли, побудьте пока с Торой.

Мы в полном молчаний прошли через внешний двор и остановились перед плитой. Эдит коснулась ее рукой и, точно так же, как в свое время это произошло со мной, быстро отдернула руку, но потом решительно протянула ее снова и некоторое время держала, не отрывая от камня. Казалось, она прислушивается. Затем Эдит повернулась ко мне.

– Скажи, Дэвид, - сказала моя жена, и сердце у меня защемило от невыразимой тоски, прозвучавшей в ее голосе. - Дэвид, ты бы очень... очень огорчился, если бы мы ушли отсюда, оставив все как есть и не пытаясь понять, что это такое, а?

Уолтер, еще никогда в жизни мне ничего не хотелось так сильно, как выяснить, что же скрывается за этим камнем. И тем не менее я, постаравшись придать себе глубоко безразличный вид, небрежно ответил:

– Нет, Эдит, ни капельки. Конечно, если ты хочешь, мы уйдем отсюда.

Она все поняла по моим глазам. Эдит опять повернулась лицом к серому камню, и я увидел, как мелкая дрожь сотрясла ее тело.

– Эдит, - воскликнул я, терзаясь угрызениями совести и острой жалостью к жене, - Эдит, уйдем отсюда!

Она снова взглянула на меня.

– Наука - ревнивая особа, - процитировала она известное изречение. - А впрочем, - добавила Эдит, - возможно, у меня просто разыгралась фантазия. В любом случае, ты никуда не пойдешь! Нет! Но знай, Дэвид, что я останусь здесь с тобой.

И ничто уже не могло ее заставить изменить свое решение. Когда мы подходили к месту нашей стоянки, Эдит положила мне ладонь на руку.

– Дейв, - сказала она, - если этой ночью произойдет что-нибудь необъяснимое... что-нибудь, что покажется.,, ну, слишком опасным... ты обещаешь утром вернуться на наш остров, сразу же как это будет возможно, и там дожидаться возвращения туземцев?

Я был готов на все, лишь бы остаться здесь и посмотреть, что же произойдет ночью, и, не задумываясь, пообещал.

Мы приглядели местечко, расположенное футах в пятистах от ступеней лестницы, недалеко от входных ворот во внешний двор.

Закуток, на котором мы остановили свой выбор, служил надежным укрытием для сидящих внутри и в то же самое время оттуда были прекрасно видны ступени и входные ворота перед террасой. Незадолго до наступления сумерек мы обосновались там и стали ждать, что же произойдет. Ближе всех к гигантским ступеням находился я, рядом со мной - Эдит, затем Тора и, наконец, Стентон.

Надвигалась ночь.

Спустя какое-то время начал потихоньку светлеть восточный край неба, и мы знали, что это предвещает восход луны. Становилось все светлее и светлее; из-за моря показался краешек светлого диска, и вот к а небо выплыло во всей красе ночное светило.

Я поглядел на Эдит и Тору. Моя жена внимательно к чему-то прислушивалась. Тора с того момента, как мы здесь устроились, так и сидела, не меняя позы: положив руки на колени и спрятав лицо в ладонях.

А потом, когда все вокруг затопило серебряным светом, на нас напала жуткая сонливость. Казалось, она сочится прямо из лунных лучей и непреодолимо склеивает веки... заставляет закрывать глаза. Я почувствовал, как ослабла рука Эдит в моей ладони.

Голова Стентона свесилась ему на грудь, он качался, словно пьяный. Я попытался приподняться, испытывая сильное желание упасть на землю и уснуть.

Дремота все сильнее и сильнее сжимала меня в своих тисках, и пока, я пытался преодолеть ее, Тора приподняла голову, будто прислушиваясь, и повернулась к входным воротам. Какое-то бесконечное отчаяние и упоительный восторг были написаны на ее лице. Я снова попробовал встать, и волна глубокого сна нахлынула на меня. Уже проваливаясь в небытие, я словно через толщу воды услышал хрустальный перезвон; величайшим усилием воли приподняв веки, я открыл глаза в последний раз - Тора, омытая лунным светом, стояла на самой верхней ступеньке лестницы. Сон обхватил меня своими тесными объятиями, и я окончательно погрузился в забвение.

Когда я очнулся, уже брезжил рассвет. Вспомнив о том, что случилось ночью, я стал в панике шарить вокруг себя, пока не наткнулся на Эдит, и сердце мое подпрыгнуло от радости. Жена зашевелилась и села, протирая заспанные глаза. Стентон лежал на боку, позади нас, обхватив голову руками.

Эдит со смехом смотрела на меня.

– О небо! Все проспали! - сказала она. Память постепенно возвращалась к ней. - Что произошло? - прошептала она. - Что заставило нас так крепко уснуть?

Тут очнулся Стентон.

– Бог мой! - воскликнул он. - У вас такой ошарашенный вид, словно вы познакомились с привидением?

Эдит схватила меня за руки.

– Где Тора? - вскрикнула она.

И прежде чем я смог что-либо ответить, побежала к входным воротам, с криком: "Тора! Тора!"

– Тору забрали, - вот все, что я мог сказать Стентону.

Вместе мы подошли к Эдит. Остановившись возле громадных каменных ступеней, она со страхом глядела через входные ворота на террасу. И здесь я рассказал им все, что увидел перед тем, как сон окончательно свалил меня. Потом мы поднялись по ступеням, перешли двор и остановились около серого камня.

Не было видно ни малейших следов того, что плита открывалась; она так же плотно, как и вчера, примыкала к окружающим камням.

Никаких следов?

Не успел я так подумать, как Эдит опустилась на колени перед плитой и подняла что-то, лежащее у ее подножия. Это был крошечный лоскуток пестрого шелка. Я узнал ткань косынки, которой Тора повязывала себе голову. Эдит молча разглядывала лоскут с такими ровными краями, словно его срезали острой бритвой; несколько ниточек, выпавших из ткани, бежали к подножию плиты и исчезали под ним.

Этот серый камень был дверью! Она открылась, и Тора прошла сквозь нее!

Я думаю, что в ближайшие несколько минут мы вели себя так, словно вырвались из сумасшедшего дома. Мы орали и молотили по плите кулаками, били по ней палками и камнями. Наконец к нам вернулся здравый смысл.

Гудвин, за последующие два часа мы перепробовали все имеющиеся в нашем распоряжении средства, стараясь проделать в плите отверстие. Мы пытались ее сверлить - сверла ломались о камень. Мы пробовали подорвать плиту, обложив ее зарядами динамита, - ни одной царапины не появилось на поверхности плиты, только, сверху градом сыпались камни.

К полудню мы потеряли всякую надежду. Пока не наступила ночь, мы должны были на что-то решиться. Я считал, что нужно идти на Понапе за помощью, но Эдит настаивала, что не стоит понапрасну терять драгоценное время: вряд ли мы сможем убедить наших людей вернуться сюда этой ночью, скорее всего мы тогда вообще их никогда не увидим.

Что нам оставалось делать? Ясно, что мы могли выбрать только один из двух вариантов: либо возвращаться в свой лагерь, дожидаться возвращения туземцев и уже тогда уговаривать их пойти вместе с нами на Нан-Танах, либо... Вы же понимаете, Гудвин, что мы не могли поступить так малодушно: это означало, что мы бросаем Тору по крайней мере на два дня..

Другой путь состоял в том, чтобы оставаться здесь и дожидаться наступления ночи; как только камень начнет открываться, можно было бы попробовать проскочить внутрь и постараться вызволить Тору, пока камень снова не захлопнулся.

Без колебаний наш выбор остановился на втором решении: мы проведем эту ночь на Нан-Танахе!

Ну разумеется, мы досконально обсудили феномен одолевшей нас сонливости. По нашей теории все эти огоньки, звуки и исчезновение Торы были связаны с таинственными ритуальными обрядами туземцев, и вполне естественно было предположить, что именно они-то и наслали на нас дремоту, возможно какими-нибудь воскурениями... вы не хуже меня знаете, как искушены жители Океании в знании подобных вещей. А возможно, это была простая случайность, и сон навеяли на нас какие-нибудь газообразные вещества или запахи растений природные явления, которые совпали по времени с таинственным обрядом.

На всякий случай мы приготовили примитивные, но достаточно эффективные респираторы.

До наступления сумерек мы провели ревизию нашего арсенала. Эдит, если вы знаете, одинаково ловко управляется и с ружьем, и с пистолетом, поэтому было решено оставить ее в засаде; Стентон должен был занять позицию почти у самого верха лестницы, а я устроиться напротив него, с той же стороны, что и моя жена. От места, которое я наметил для себя, до Эдит было не больше двухсот футов: я мог бы время от времени поглядывать в закуток, где она укрывалась, чтобы увериться в ее безопасности. Стентон и я, каждый со своего места, могли контролировать поход через ворота, а позиция Стентона, кроме того, давала ему возможность заглянуть во внешний двор.

Слабое свечение возвестило восход луны. Стентон и я быстро заняли свои места. Из-за горизонта величаво выплыл круглый диск, и в одну секунду море и лежащие вокруг нас развалины залило ярким светом.

Как только взошла луна, со стороны внутренней террасы послышался странный тихий вздох. Стентон выпрямился и стал внимательно смотреть под арку, вскинув ружье.

– Стентон, - осторожно позвал я. - Что вы видите?

Он сделал знак рукой, призывая меня к молчанию.

Я повернул голову, чтобы взглянуть на свою жену, и чуть не вскрикнул. Эдит лежала на боку. Ее лицо, выглядевшее несколько карикатурно из-за респиратора, закрывавшего ей нос и рот, было обращено наверх, в сторону луны. Она снова спала глубоким сном.

Я опять повернулся, чтобы окликнуть Стентона, и, случайно скользнув взглядом по вершине лестницы, остолбенел от изумления. Лунный свет стал непрозрачным: он, казалось... как бы это выразиться... свернулся... как сворачивается молоко. Сквозь него бежали маленькие искорки и прожилки ослепительно яркого огня. Какие-то странные вялость и апатия, непохожие на сонливость предыдущей ночи, навалились на меня. Скованный по рукам и ногам, я не мог даже помыслить о том, чтобы пошевелиться. Я пытался крикнуть Стентону.. я не мог даже двинуть губами. Гудвин, я не мог даже перевести взгляд в другую точку.

По счастью, Стентон оказался в поле зрения моего неподвижного взгляда, и я видел, как он, прыгая по ступеням, направляется к входным воротам. Мне показалось, что это странное, похожее на свернувшееся молоко свечение поджидает его. Стентон вошел в сверкающий туман... и скрылся у меня из глаз.

Наступила такая тишина, что я слышал удары своего сердца. Прошло несколько секунд и словно хлынули звонкие струйки дождя, заставляя сердце радостно и учащенно биться и тут же сжимая его крохотными ледяными пальчиками... а потом... из внутреннего дворика до меня донесся, прорезав лавину тренькающих звуков, голос Стентона: дикий крик... нет - вопль, наполненный чувством безмерного блаженства и невыносимого ужаса!

И опять наступила тишина...

Я силился разорвать опутавшие меня узы и не мог... даже опустить веки; глаза, сухие и воспаленные, мучительно болели.

А потом, Гудвин, я в первый раз в жизни увидел то, что не поддается никакому описанию!

Мелодичный перезвон стал еще громче. С того места, где я сидел, была видна подворотня и базальтовые ворота над ней, разбитые и покоробленные, они возвышались над стеной футов на сорок - совершеннейшие развалины, абсолютно неприступные.

Из подворотни во все стороны брызнули лучи яркого света. Он нарастал, становясь все интенсивнее, он лился бушующим потоком... и из этого потока света вышел Стентон!

Это был Стентон. Но Боже... Что за вид!

Сильная дрожь сотрясла тело Трокмартина.

Я ждал продолжения... не в силах пошевелиться...

ГЛАВА 5. ЛУННАЯ ЗАВОДЬ

– Гудвин, - Трокмартину наконец удалось справиться со своими чувствами, - я могу описать его, разве что предложив вам вообразить себе свет как живое существо - вот в каком виде Стентон появился передо мной. Свет переполнял его и изливался через край. Сияющее облако крутилось вокруг Стентона, пронизывая его насквозь огненными вихрями, светящимися щупальцами, сверкающимися и блистающимися спиралями.

Лицо Стентона излучало такой необыкновенно сильный восторг, что его не смог бы вынести ни один живой человек, и в то же самое время непередаваемая скорбь омрачала его; я бы сказал, что его лицо вылепили, работая в мире и согласии, одной рукой Господь Бог, а другой - сам Сатана. Вы уже видели, Гудвин, такое выражение на моем лице, но вы даже не можете себе представить, в какой сильной степени лицо Стентона отражало эти нечеловеческие чувства. Широко раскрытые глаза Стентона неподвижно уставились в одну точку, будто он заглянул к себе в душу, увидел там сразу и адскую бездну и райские кущи!

В свечении, со всех сторон охватившем Стентона и наполнявшем его изнутри, виднелось нечто вроде постоянно меняющего очертания ядра, и эта, напоминавшая по форме человеческую фигуру сердцевина, то растворяясь в сияющей дымке, то концентрируясь снова, пронизывала тело Стентона крутящимися вихрями. При каждом таком проходе оно содрогалось и испускало волну пульсирующего света. Я заметил, что поверх светящейся туманности, разделяя ее беспрестанное движение, спокойно и безмятежно перемещались семь небольших шаров, окрашенных в различные цвета: они походили на семь маленьких лун, плывущих над облаками.

Потом Стентон быстро поднялся... взлетел как на крыльях на вершину неприступной стены и пошел вдоль нее. Сияние ослабло, почти слившись с лунным светом, мелодичное позвякивание стало затихать. Я снова попытался пошевелиться. Слезы, скатываясь из-под неподвижных век, заливали мне лицо, и это приносило некоторое облегчение моим измученным глазам.

Я уже сказал, что мой взгляд был прикован к одному и тому же месту. Да, так оно и было, но боковым зрением я все-таки мог видеть краешек дальней стены. Казалось, прошли столетия, и вот над ней начал разгораться свет. Вскоре в поле моего зрения вплыла человеческая фигура: это был Стентон. Медленно удаляясь, шествовал он по гигантской стене, но даже на таком большом расстоянии я мог разглядеть, с каким торжеством извивались вокруг него сияющие спирали, пронизывая тело несчастного Стентона; скорее чувствовал, чем видел его экстатически-восторженное лицо в ореоле семи разноцветных лун.

Взметнулся вихрь хрустальных звуков... и Стентон пропал. И все это время серебряный огонь, затмевая лунные лучи, изливался с лунного дворика, как будто там вдруг забил источник света. Как ни странно, у меня сложилось отчетливое впечатление, что этот огонь целиком и полностью зависит от лунного света.

Наконец луна приблизилась к горизонту; прозвучал оглушительный взрыв звонких ноток; раздался второй, и последний крик Стентона, как слабый отголосок первого... Снова мягкий вздох со стороны внутренней террасы.. И полная тишина!

Свет потускнел, луна скрылась с горизонта, и ко мне внезапно вернулись жизненные силы и способность двигаться. Я помчался по лестнице, перепрыгивал через ступени, пробежал сквозь подворотню и прямым ходом бросился к серому камню. Он был закрыт, да я и не сомневался, что он будет закрыт.

На самом ли деле я услышал, или мне показалось, но из-за камня, как будто бы с очень большого расстояния, прозвучали слабые отголоски торжествующих выкриков.

Я побежал назад к Эдит. Она очнулась, едва я прикоснулся к ней, и, приподнявшись на локте, посмотрела на меня блуждающим взглядом.

– О Дейв, - сказала она. - Я опять все проспала...

Она увидела отчаянное выражение моего лица и вскочила на ноги.

– Дейв, - крикнула она. - Что произошло? Где Чарли?

Я долго не мог справиться с обуревавшими меня чувствами. Затем я все рассказал ей. Остаток ночи мы просидели возле костра, взявшись за руки, словно двое испуганных ребятишек.

Неожиданно Трокмартин простер ко мне руки, - Уолтер, дружище! воскликнул он. - Не смотрите на меня так, будто я спятил. Это все правда, чистая правда! Подождите...

Я как мог успокоил его, и через некоторое время он продолжил свой рассказ.

– Никогда, - сказал он, - ни один человек на свете не радовался солнцу так, как радовались ему мы в это утро. Как только оно взошло, мы пошли во внутренний двор. Стены, на которых я видел Стентона, были пусты и молчаливы. То же самое можно было сказать о террасе. Серый камень стоял на прежнем месте. В неглубокой впадине около его подножия ничего не было. Ничего.

И нигде на островке мы не увидели, как ни искали, никаких следов пребывания Стентона.

Что же мы теперь должны были делать?

Ровно те же самые соображения, что заставили нас остаться здесь прошлой ночью, сработали и на этот раз... с удвоенной силой. Теперь мы не могли покинуть в беде уже двоих: мы не могли уйти до тех пор, пока оставалась хоть малейшая надежда, что они живы... и все-таки я ума не приложу, почему мы не ушли, хотя бы ради любви друг к другу? До сих пор я и не подозревал, что так сильно люблю свою жену, и она отвечала мне такой же беззаветной любовью.

– Каждой ночью оно забирает только одного, - сказала Эдит. - О любимый, - молилась она, - пусть оно заберет меня.

Я плакал, Уолтер. Мы оба плакали.

– Мы встретим его вместе, - сказала Эдит.

Так мы и решили.

– Это очень смелый поступок, Трок, - заметил я.

Он бросил на меня лихорадочный взгляд.

– Вы верите мне? - воскликнул он.

– Верю, - твердо ответил я.

Трокмартин стиснул мне руку с такой силой, что чуть не сломал ее.

– Теперь, - сказал он, - я ничего не боюсь. Если меня... постигнет неудача, вы ведь придете к нам на помощь, а?

Я обещал.

– Мы все обсудили самым подробным образом, - продолжал он, - с учетом нашей способности подвергать все анализу. Используя хладнокровный склад научного мышления, мы все разложили по полочкам и проследили поминутно каждую фазу этой истории.

Хотя подземное пение начинало звучать в самый момент начала подъема луны, не меньше пяти минут проходило между полным появлением светила на небе и странным вздохом, доносившимся из внутренней террасы. Я восстановил в памяти все события прошлой ночи: по крайней мере десять минут прошло между первым вздохом-предвестником и нарастанием лунного света во внутреннем дворе, и это свечение разгоралось еще примерно столько же времени, пока первый взрыв хрустального звона не нарушил тишину. На самом деле, должно было пройти не меньше получаса по моим подсчетам от момента, когда луна появляется на горизонте, и первой атакой нежного мелодичного звона.

– Эдит! - вскрикнул я. - Кажется, я понял, в чем дело! Серый камень открывается через пять минут после восхода луны. Но эта штука - что бы она из себя ни представляла, - которая выходит оттуда, должна ждать, пока луна не поднимется еще выше, или же она должна пройти какое-то расстояние. Весь фокус в том, чтобы не дожидаться ее появления, а предвосхитить его действия, прежде чем она пройдет через дверь. Мы заранее войдем во внутренний двор. Ты с ружьем и пистолетом спрячешься в таком месте, откуда можно будет контролировать выход... если, конечно, плита откроется. В тот момент, когда это произойдет, - я проскочу внутрь. Это наш единственный шанс, Эдит.

Моя жена долго не соглашалась: она хотела идти вместе со мной. Я уговаривал ее остаться снаружи на тот случай, если мне придется силой прокладывать себе дорогу назад, - тогда она сможет прийти мне на помощь! В конце концов Эдит согласилась, что так, пожалуй, действительно будет лучше.

За полчаса до восхода луны мы пришли во внутренний дворик. Я занял свое место, встав рядом с серым камнем. Эдит примостилась у разбитой колонны футах в двадцати от меня, приклад ружья она положила поверх колонны, чтобы все время держать вход на мушке.

Минуты ползли еле-еле. Темнота рассеивалась, и сквозь разломы в террасе я видел, как постепенно светлеет небо над головой. С первым бледным проблеском света тишина вокруг внезапно приобрела какой-то гнетущий характер, постепенно делаясь все более и более зловещей: ожидание становилось невыносимым. Показался сначала краешек луны, потом четвертинка, и вот она вся огромным пузырем выплыла на небо.

Я не сводил глаз с плиты; внезапно, когда лунный свет упал на камень, над выпуклостями, которые я описывал раньше, заплясали семь маленьких светящихся кружочков. Они мерцали и переливались разноцветными огнями, становясь все ярче и... прекрасней. Гигантская плита прямо у меня на глазах разгоралась ярким светом, серебристая флюоресцирующая рябь запульсировала над ее поверхностью, и затем... с мягким звуком, напоминавшем вздох, плита легко, словно на шарнирах, повернулась вокруг своей оси.

Я сделал так, как мы условились с Эдит: проскользнул в открывшуюся дверь. Передо мной простирался длинный, подсвеченный слабым серебристым сиянием, туннель. Я быстрым шагом пошел вдоль него.

Миновав крутой поворот, я некоторое время шел, по-видимому, параллельно внешней стене дворика, а затем, постепенно понижаясь, туннель повел меня куда-то вглубь.

Туннель внезапно оборвался. Впереди я увидел высокую полукруглую арку. Казалось она открывается прямо в космос - в пространство, насыщенное сверкающим и переливающимся разноцветными огнями туманом. Он становился все ярче, пока я смотрел на него. Я прошел сквозь арку и замер, объятый благоговейным трепетом.

Прямо передо мной лежала заводь, наполненная бледно-голубой водой. Низкий, е покатыми краями бортик из мерцающего серебристого камня обегал вокруг почти идеально круглого водоема, что-то около двадцати футов в ширину. В обрамлении серебристого ободка эта заводь напоминала уставившийся вверх огромный голубой глаз.

Сверху на нее падали семь цилиндрических потоков света. Мощные струи изливались сверху вниз на голубой глаз заводи и напоминали сияющие колонны света, поднимающиеся над сапфировым полом.

Одна из колонн была нежного жемчужно-розового цвета, другая имела зеленоватый оттенок предрассветного неба; третья - мертвенно-белого цвета; четвертая - окрашена в перламутрово-голубой; и еще одна колонна бледно-янтарного цвета., струя аметиста... луч расплавленного серебра. Окрашенные в такие вот цвета, семь потоков света вливались в Лунную Заводь. Замирая от благоговения и страха, я подошел поближе. Лучи света не проникали в глубину. Они играли на поверхности и, словно бы растворяясь в воде, смешивались с ней. Заводь пила эти лучи!

Из воды начали выстреливать крохотные фосфоресцирующие искорки, похожие на раскаленные добела блестки бенгальского огня. И глубоко, глубоко внизу я уловил смутное движение: из воды медленно поднималось свечение, всплывало какое-то светящееся тело.

Я поднял голову, проследив взглядом разноцветные колонны до самого основания. Высоко вверху плавали семь светящихся шаров, из которых и струились эти лучи. По мере того как я смотрел на них, шары все больше наливались светом. Они напоминали семь маленьких лун, подвешенных под сводами пещеры. Все ярче и прекраснее делались они со временем, и одновременно возрастала величественная красота струившихся из них семи потоков света.

Я снова перевел взгляд на заводь и увидел, что цвет ее изменился на молочно-белый, опалесцирующий. По-видимому, лучи, падавшие на заводь, насытили ее до необходимого предела: заводь оживала, переливаясь вспышками, искрами и блестками. И все ярче, все сильнее становилось свечение, приближающееся из глубины.

На поверхности заводи закрутился вихрь туманной дымки. Тонкая, свивающаяся жгутом струйка медленно вплыла в середину розового луча и на какое-то мгновение зависла там неподвижно. Мне показалось, что луч, захвативший вихрь в свои объятия, посылал в него маленькие светящиеся частицы, крохотные розовые спиральки. Впитывая и накапливая полученную субстанцию, дымка, похоже, уплотнялась за счет этих частиц. Другой маленький водоворот тумана влился в янтарный луч и, прицепившись к нему, некоторое время питался его соками, пртом не спеша двинулся к первому, и они слились вместе. И сразу же то тут, то там забурлили водовороты, слишком быстро, чтобы можно было их сосчитать; они перемещались по заводи, охваченные разноцветными световыми потоками, вспыхивали и трепетали, проникая друг в друга.

Вскоре вся поверхность заводи обильно покрылась бурлящими воронками, и над ней, равномерно разрастаясь, запульсировал столб опалесцирующего тумана. Он постепенно наливался жизненной силой, впитывая ее из семи потоков света, падавших сверху, втягивая в себя сыпавшиеся из заводи раскаленные добела искры и блестки. По центру столба проходило свечение... то самое, что я заметил в глубине заводи.

И вот из этого светящегося и пульсирующего столбастали выскакивать рыскающие по сторонам щупальца и завихрения тумана.

Прямо у меня на глазах зарождалось... Нечто, - то, которое увело Стентона, забрало Тору... та тварь, за которой я сюда явился.

Я вышел из оцепенения, выхватил пистолет и стал палить без остановки в светящееся ядро, пока у меня не кончились патроны.

Пока я стрелял, эта штука тряслась и раскачивалась, но при этом не теряла своей формы. Я заслал в ствол вторую обойму патронов, и тут мне пришла в голову неожиданная мысль. Я тщательно прицелился в один из шаров, плавающий под крышей.

Оттуда, как я уже понял, текла сила, которая формировала обитателя заводи, из лучей, струящихся сверху, черпал он свою жизнь. Если бы мне удалось уничтожить разноцветные шары, я смог бы остановить его формирование.

Я стрелял снова и снова, но даже если пули и попадали в цель, то никакого вреда мои выстрелы шарам не причинили. Маленькие пылинки в берущих из них начало световых потоках беспокойно плясали в такт с искрами светящегося столба тумана... Вот и все.

Однако из самой заводи посыпались звонкие металлические нотки, словно там трезвонили маленькие колокольчики или лопались крохотные стеклянные пузыри: высота тона постепенно возрастала, они, теряя свою мелодичность, звучали рассерженно, недовольно...

А потом из этого., необъяснимого выплыла, извиваясь, сияющая спираль!

Она схватила меня, обвившись вокруг груди, чуть повыше сердца. Смешанное чувство экстаза и ужаса пронзило меня. Каждая частичка моего естества трепетала от восторга и сжималась от ужаса. В этом не было ничего отвратительного. Скорее это походило на то, что моя душа оказалась сразу во власти ледяного холода зла и жаркого пламени добра.

Пистолет выпал у меня из рук.

Так я стоял в оцепенении, а заводь искрила и мерцала; потоки света наращивали свою интенсивность, а эта светящаяся тварь - та, что держала меня, - явно становилась все крепче и сильнее. Ее сияющее ядро приняло некую форму... но форму, которую отказывались воспринимать мои глаза и мозг.

Складывалось такое впечатление, что существо из другого мира притворяется, подделываясь под человеческий облик, но ему никак не удается замаскироваться полностью, и то, что видит человеческий глаз, является всего лишь малой толикой этого существа. Я никак не мог разобрать, мужчина это или женщина: абсурдное нелепое существо обладало признаками обоего пола! Едва лишь в моем сознании складывалась определенная картина, как оно моментально меняло свою ипостась. И все это время смешанное чувство ужаса и восторга не покидало меня.

Только в самом маленьком уголке сознания оставалось еще что-то, не затронутое этим нечеловеческим чувством, - то, что давало мне способность отстраненно наблюдать за собой и происходящим, Была ли то моя душа? Я никогда не верил в ее существование... и все же...

Над головой призрачно-туманного туловища внезапно заплясали семь маленьких огоньков, и каждый из них был окрашен в цвет того луча, под которым оказался. Вот теперь, понял я, Двеллер... готов окончательно!

Послышался крик.. Эдит! Я понял, что она услышала выстрелы и теперь спешит ко мне на помощь.

Невероятным усилием воли мне удалось собраться с силами, извернуться и освободиться от сжимающего тело щупальца. Оно неохотно спряталось обратно.. Я повернулся, чтобы перехватить Эдит, но, не удержавшись на ногах, поскользнулся и упал.

Светящаяся фигура проворно выпрыгнула из заводи, и прямо в нее вбежала с протянутыми вперед руками Эдит. Боже мой, она пришла, чтобы защитить меня!

– Она влетела прямиком в самое пекло, - прошептал Трокмартин, - и эта тварь обволокла своим сиянием Эдит с головы до ног. Раздался радостный взрыв хрустального звона, свет наполнял Эдит, передвигаясь сквозь ее тело, и так же, как это было со Стентоном, я вдруг увидел лицо жены... Боже, ее взгляд!

Эдит бросилась к заводи и остановилась на серебристом бортике, на самом краю.

Пошатнулась..

И упала.. Она бросилась в Лунную Заводь, охваченная свечением со всех сторон, - сверкающие вихри по-прежнему пронизывали ее насквозь! Эдит утонула, и вместе с ней ушел под воду Двеллер, обитатель заводи!

Подтащив непослушное тело, я заглянул в заводь, свесившись через бортик. Там внизу светилось, медленно опускаясь, разноцветное облако с размытыми краями. В нем смутно проглядывало затянутое пеленой лицо Эдит, в последний раз ее глаза устремились на меня, и она исчезла.

– Эдит, - кричал я вновь и вновь, - Эдит, вернись!

А затем какое-то затмение нашло на меня. Я еще помню, как бежал обратно по светящемуся туннелю, как выскочил во дворик, и тут сознание покинуло меня. Когда оно вернулось, я находился в лодке посреди открытого океана, вдали от цивилизованного мира. На следующий день меня подобрала шхуна, на которой я и прибыл в Порт-Морсби...

– У меня сложился некий план действий, вот, послушайте, Гудвин...

Трокмартин ничком упал на койку. Я склонился над ним. Мой друг спал как убитый: сказалась, по-видимому, усталость всех последних дней и облегчение, которое он испытал, выговорившись до конца.

Всю ночь я просидел рядом, приглядывая за ним, а когда забрезжил рассвет, ушел в свою каюту, чтобы немного соснуть самому. Во сне меня преследовали кошмары.

Шторм не прекращался и весь следующий день.

Трокмартин, к которому, похоже, вернулась прежняя бодрость духа, подошел ко мне за ленчем.

– Пойдемте-ка ко мне в каюту, - сказал он.

Когда мы зашли к нему, Трокмартин распахнул на груди рубашку.

– Вот, смотрите, - сказал он, - что-то произошло. Метка уменьшилась.

В самом деле, так оно и было.

– Я удрал, - прошептал он с ликованием. - Теперь бы мне только добраться до Мельбурна, а там мы еще поглядим... кто возьмет верх. Знаете, Уолтер, в глубине души я не уверен, что Эдит мертва, в том смысле, как мы с вами понимаем смерть... и те, другие, тоже... Тут что-то находящееся за пределами нашего познания., какая-то великая тайна.

Весь день Трокмартин только и твердил мне о своих планах.

– Ну разумеется, - говорил он, - все можно трактовать самым натуральным образом. Моя теория строится на том, что лунный камень состоит из вещества, крайне чувствительного к воздействию лунных лучей. Подобным же образом элемент селен реагирует на солнечные лучи. Маленькие выпуклости на вершине камня, безусловно, служат для управления дверью. Когда на них попадают лучи лунного света, приходит в действие скрытый механизм и дверь открывается, точно так же, как можно открыть двери солнечными или электрическими лучами с помощью хитроумных приспособлений, в которых используются селеновые элементы. Очевидно, только в полнолуние силы лучей достаточно, чтобы открыть дверь и вызвать из заводи ее обитателя. Первым делом мы попробуем сконцентрировать на эти выпуклости лучи ущербной луны, и посмотрим, откроется ли дверь. Если это произойдет, у нас появится шанс исследовать заводь без всяких помех со стороны этого... этих испарений.. Вот, взгляните, на карте я отметил все подробно. Я сделал для вас копию, на тот случай, если со мной что-нибудь случится. Если я пропаду, ты придешь за нами, Гудвин, ты поможешь нам?

И снова я обещал.

Чуть погодя Трокмартин пожаловался на все возрастающую сонливость.

– Просто я переутомился, - сказал он. - Но это не похоже на ту, другую сонливость. Да восхода луны еще остается время, - он зевнул. - Разбуди меня, пожалуйста, минут черев жятнадцать.

Трокмартин прилег на койку. Задумавшись, я сидел рядом.

Я пришел в себя с внезапным ощущением вины.

Я забыл обо всем на свете, погрузившись в свои думы.

Сколько времени прошло? Я взглянул на часы и подскочил к иллюминатору. На небе сияла полная луна; она взошла по меньшей мере уже с полчаса.

Я шагнул к Трокмартииу и потряс его за плечи.

– Вставайте, быстро! - крикнул я.

Он, сонно щурясь, встал с койки. Рубашка на груди Трокмартина распахнулась, обнажив грудь; и я в немом изумлении посмотрел на белую ленту, опоясывавшую его тело. Даже при электрическом свете было заметно, как она мягко мерцает, словно усеянная маленькими светящимися крапинками.

Трокмартин, казалось, все еще никак не проснется.

Он, зевая, опустил глаза на свою грудь и, увидев светящуюся полосу, улыбнулся.

– Ну что же, - вяло сказал он. - Оно пришло., чтобы забрать меня к Эдит. Ладно, я готов!

– Трокмартин, - закричал я, - проснитесь! Надо что-то делать!

– Что-то делать. - сказал он. - Бесполезно... но помните о своем обещании.

Как слепой, он подошел к окну и раздернул занавески. Луна прочертила широкую полосу света прямо к кораблю. Под ее лучами лента, опоясывающая грудь Трокмартина, светилась все ярче и ярче, выстреливая в разные стороны маленькие лучи казалось, она шевелится, как живая.

В каюте погас свет: очевидно, это же произошло на всем пароходе: я услышал, как наверху закричали.

Трокмартин еще стоял у раскрытого окна. Я видел поверх его головы, как прямо на нас вдоль лунной дорожки движется светящийся столб. В окно каскадом струился ослепительный свет. Он вобрал в себя Трокмартина, окутав его облаком трепещущего сияния. Свет пульсировал, взад и вперед проходя через тело Трокмартина. Каюта наполнилась невнятным бормотанием.

Слабость волной накатила на меня и повлекла куда-то в темноту. Когда сознание вернулось ко мне, лампы светили в прежнюю силу... Но Трокмартин исчез бесследно!

ГЛАВА 6. СИЯЮЩИЙ ДЬЯВОЛ ЗАБРАЛ ИХ

Мои уважаемые коллеги по Ассоциации и те, кто, быть может, станет читать мое повествование! Попытаюсь вкратце (насколько это возможно) представить на ваш суд объяснение, или, если угодно, оправдание того, что я сделал и чего не сделал, когда ко мне полностью вернулось сознание.

Прежде всего я кинулся к открытому окну. Я находился, по-видимому, в бессознательном состоянии несколько часов, так как луна уже находилась на западе, почти у самого горизонта. Я побежал к двери, намереваясь поднять переполох на корабле, и неистово рванул ее на себя. Дверь, однако, не поддалась моим усилиям и не открылась. Что-то, звякнув, упало на пол... Ключ! Я сразу же вспомнил, как Трокмартин повернул его, прежде чем мы начали полуночничать. Это воспоминание окончательно убило во мне последнюю надежду - оказывается, она еще теплилась во мне - надежду на то, что Трокмартин выбежал из каюты и что я найду беглеца где-нибудь на пароходе.

И пока я, наклонившись, трясущимися руками нашаривал ключ, в голове у меня промелькнула мысль, заставившая меня похолодеть. Я обмер! Никакого переполоха на "Сьюзерн Куин", чтобы начать поиски Трокмартина, я поднять не мог!

Положение мое было самым дурацким и плачевным. Весь состав нашего корабля от капитана до самого последнего юнги, в целом и порознь, примут мое сообщение весьма настороженно, это уж точно.

Никто, как я понял, не считая меня с Трокмартином, не видел первого, неожиданного появления Двеллера.

Заметил ли кто-нибудь его второе появление? Я не знал. А в противном случае я не мог и рта раскрыть без риска, что меня сочтут либо просто сумасшедшим, либо... что более вероятно и гораздо хуже - убийцей Трокмартина. Да кто поверит моим словам, не увидев того, что видел я сам?

Щелкнув выключателем, я погасил свет в каюте; с величайшей осторожностью открыл дверь; подождал, прислушиваясь, и проскользнул, никем не замеченный, в свою комнату.

Показавшиеся мне вечностью долгие предрассветные часы я провел словно в кошмарном сне. Я долго мучился, прежде чем укрепился в своем мнении. Ну допустим, что мне бы поверили, рассуждал я. Где в этих пустынных водах спустя столько времени мы стали бы искать Трокмартина? Маловероятно, что капитан согласился бы повернуть корабль в Порт-Морсби. И даже если бы он это сделал, какой прок мне отправляться на Нан-Матал без снаряжения, которое Трокмартин счел необходимым взять с собой, если я надеюсь совладать с затаившимся там таинственным существом?

Оставался лишь один путь. Воспользоваться указаниями Трокмартина, достать, если это окажется возможным, необходимые предметы в Мельбурне или Сиднее; в противном же случае как можно быстрее плыть в Америку, приобрести их там и столь же быстро возвращаться на Понапе.

На этом я и остановился.

Хладнокровное спокойствие вернулось ко мне, как только я принял такое решение. Поднявшись на палубу, я убедился в своей правоте - никто не видел Двеллера. До сих пор только и толковали, что о взорвавшемся движке и о коротком замыкании, приводя еще с добрый десяток причин, объяснявших внезапно наступившее на корабле затемнение.

Только после полудня хватились, что Трокмартин исчез. Я признался капитану, что да, в самом деле, немного знаком с Трокмартином и встречался с ним вечером, но расстались мы довольно рано. Никому не пришло в голову усомниться в моих словах или допросить с пристрастием.

С чем это было связано?

Странность Трокмартина бросалась в глаза каждому, кто его видел, и служила предметом пересудов на корабле: его считали не вполне нормальным.

Меня слегка обескуражило такое впечатление, произведенное моим другом. И как нечто само собой разумеющееся предполагалось, что он мог упасть или выпрыгнуть с корабля прошлой ночью во время приступа.

В таком свете и представили дело полиции, когда мы прибыли в Мельбурн. Я тихонько сошел на берег; проглядывая потом прессу, я нашел в газете всего несколько строк, посвященных предполагаемой гибели Трокмартина. Мое присутствие в городе и на корабле осталось незамеченным.

По счастливой случайности я приобрел в Мельбурне почти все необходимые мне предметы, за исключением системы беккерелевеких конденсоров, но это была самая существенная, принадлежность моего оборудования. Я продолжил поиски в Сиднее, и фортуна улыбнулась мне еще разг там я нашел фирму, где все эти предметы ожидались в ближайшие две недели с партией товаров, которая должна была поступить из Штатов. В ожидании их прибытия, я поселился в Сиднее и проводил все дни в полном одиночестве.

И тут я предвижу, что меня спросят, отчего же за все время столь долгого ожидания я не связался по телеграфу с Ассоциацией и не потребовал от нее помощи. Или же не обратился к своим коллегам из университетов Мельбурна и Сиднея. И наконец, почему я не собрал, как рассчитывал Трокмартин, небольшой отряд крепких парней, чтобы отправиться вместе с ними на Нан-Матал?

На первые два вопроса отвечу откровенно: я не посмел. И каждый человек, которому дорога ото научная репутация, поймет мою сдержанность и уклончивость в этом вопросе. История, рассказанная Трокмартином, события, свидетелем которых я стал - все это аномальные, неправдоподобные явления, лежащие за гранью научного понимания. Я мысленно поеживался, предчувствуя неизбежный скептицизм, возможно, насмешку... сверх того, я расковал нарваться на более серьезные подозрения. Все эти соображения заставили меня умолчать о том, что произошло на корабле. Да я и сам с трудом верил, что это произошло на самом деле! Как же я мог надеяться убедить других?

Что же касается третьего вопроса. Посудите сами, как я мог привести людей в место, сопряженное с такой опасностью, не поставив их предварительно в известность, что они там могут встретить; а стоило бы мне об этом лишь заикнуться, то..

Я оказался загнанным в угол. Возможно, кому-то покажется, что я просто струсил, ну, что ж, читайте дальше, и вы увидите, что я искупил свою вину, если она и была. Но совесть моя абсолютно чиста.

Прошли две недели я уже подходила к концу третья, а я все ждал, когда прибудет нужный мне корабль. Все это время я, с одной стороны, терзался мучительным беспокойством за судьбу Трокмартина, с отчаянием думая о том, что каждая минута промедления может оказаться решающей для его жизни, с другой стороны, мне не терпелось выяснить, на самом ли деле я видел то жутковато-восхитительное зрелище на лунной дорожке или же это были мои галлюцинации. Я находился буквально на грани безумия.

Но вот конденсоры в моих руках! Однако же прошло еще больше недели, прежде чем я добрался до Порт-Морсби, и там я проболтался еще целую неделю, пока наконец не очутился на борту "Суварны" и мы направились на север. Это небольшое парусное суденышко с запасным двигателем в пятьдесят лошадиных сил должно было доставить меня прямиком в Понапе, а затем на Нан-Матал.

"Брунгильду" мы заметили, когда до Каролинских островов оставалось что-то около пятисот миль. Ветер стих вскоре после того, как Новая Гвинея осталась у нас за кормой, но наша посудина даже при полном безветрии безотказно выдавала свои двенадцать узлов в час. Это почти примирило меня с тем, что издаваемое "Суварной" благоухание не имело ничего общего с яванским цветком, в честь которого она получила свое название.

Капитаном "Суварны" был маленький говорливый португалец - да Коста; его помощник, выходец из Кантона, на вид казался человеком долго и успешно занимавшимся пиратским промыслом; обязанности судового механика исполнял китаец с примесью малайской крови - один Бог знает, где он нахватался познаний в судовых двигателях, мне все время представлялось, что он просто преобразовал свои религиозные порывы в фанатическую преданность механическому божеству, созданному американцами. Шесть слуг из племени Тонга - огромного роста верзилы, беспрерывно стрекочущие на своем языке, завершали команду "Суварны".

Мы пересекли пролив Финшхафен-Хуон и вошли под защиту архипелага Бисмарка. Успешно преодолев лабиринт островков, "Суварна" выбралась на тысячемильный простор открытого океана, оставив далеко позади Нью-Ганновер, и теперь держала курс прямо на Нукуор на острове Монте-Верди. Пройдя Нукуор, мы должны были, если не произойдет ничего непредвиденного, достичь Понапе менее чем за шестьдесят часов.

Солнце уже клонилось к закату, и легкий ветерок, насыщенный пряными ароматами цветущего муската и других тропических растений, ненавязчиво подгонял яхту. Наше суденышко неторопливо покачивалось на зыбкой поверхности океана, как будто мягкие ладони великана осторожно приподнимали нас, мы так же осторожно соскальзывали вниз с голубой пологой горки и снова забирались наверх. Безмятежный покой океана убаюкал даже маленького португальца: капитан тихо дремал за рулем, ритмично раскачиваясь в такт размеренным движениям то поднимающегося, то опускающегося парусника.

Эту идиллию внезапно нарушил суматошный вопль тонганца, который, лениво растянувшись на носу судна, изображал из себя вахтенного: - Парус ехать право руля!

Да Коста, встрепенувшись, уставился в ту сторону, а я поднес к глазам бинокль. От встреченного судна нас отделяло не больше мили, и оно давно уже должно было находиться в пределах видимости недремлющего ока нашего часового.

Я увидел парусный шлюп приблизительно такого же размера, что и "Суварна", но без двигателя. Все паруса, включая спинакер, были подняты, чтобы использовать малейшее дуновение слабенького ветерка.

Я попытался прочесть название яхты, но парусник круто развернулся против движения, будто рулевой вдруг выпустил колесо из рук.. а затем так же резко снова лег на прежний курс. Перед моими глазами оказалась корма. Там было написано: "Брунгильда".

Я перевел бинокль на человека, стоящего за рулем.

Ухватившись за ручки штурвала, он беспомощно повис на руле, навалившись на него всей тяжестью тела. Пока я разглядывал его, суденышко так же резко, как и в прошлый раз, крутанулось на месте.

Я видел, что рулевой поднял голову и судорожным движением рванул колесо.

Некоторое время он так и стоял, глядя прямо на нас бессмысленными, ничего не выражающими глазами, и затем, по-видимому, отключился от внешнего мира. Он походил на человека, который из последних сил борется, преодолевая страшную усталость. Я обвел биноклем палубу: никаких признаков жизни.

Обернувшись, я увидел изумленное лицо португальца, пристально разглядывающего яхту. Расстояние между нашими парусниками сократилось до полумили.

– Чего-то оченна плохо, я так думай, сайр, - произнес он на своем забавном английском. - Я знай тот человека на палубе. Он капитана и хозяина этой Бр-рю-унгильды. Его звать Олафа Халдриксон, вы называй, что он норвежец. Или он оченна больной, или оченна усталый., но я не соображай, где подевался его команда и зачем нету лодки.

Португалец подозвал к себе механика. Пока он давал ему какие-то указания, слабый ветерок окончательно стих, и паруса на "Брунгильде" безвольно поникли.

Мы шли теперь с ней почти вровень: какая-то жалкая сотня ярдов разделяла борта наших парусников. Двигатель "Суварны" смолк, и тонганцы стали спускать на воду одну из лодок.

– Эй ты, Олафа Халдриксон! - прокричал да Коста. - Что такое случилася?

Человек, стоявший за рулем, повернулся к нам.

Это был настоящий гигант с широченными плечами и могучим торсом: чудовищная сила угадывалась во всем его теле. Халдриксон возвышался над палубой, напоминая древнего викинга за рулем своей разбойничьей ладьи.

Я снова поднес к глазам бинокль и навел его на лицо норвежца. Никогда еще прежде не доводилось мне видеть такой застарелой, безысходной тоски, какую я прочел в глазах Олафа Халдриксона.

Тонганцы уже приготовили лодку и теперь ждали за веслами. Маленький капитан спускался в лодку.

– Эй, подождите! - крикнул я и побежал к себе в каюту. Прихватив сумочку, где у меня хранились медикаменты для оказания срочной помощи, я полез вниз по веревочной лестнице. Тонганцы заработали веслами, и мы очень быстро оказались рядом с парусником. Да Коста и я, схватившись за свисающие со штагов стропы, забрались на борт "Врунгильды".

Да Коста осторожно приблизился к Халдриксону.

– Что такое, Олафа? - начал он и замолчал, уставившись на штурвал. Ремни, сплетенные из крепкой тонкой веревки, прочно привязывали к спицам колеса распухшие и почерневшие руки Халдриксона.

Путы, стягивающие мускулистые запястья, с такой силой врезались в тело, что совершенно исчезли в истерзанной ране. Кровь сочилась из порезов и медленно, капля за каплей, текла к ногам Халдриксона.

Мы бросились к нему, чтобы хоть немного ослабить его узы, но не успели мы прикоснуться к ним, как Халдриксон судорожно, но очень метко пнул ногой сначала меня, а затем да Косту, да так, что португалец полетел кувырком прямо в шпигат.

– Не трожь! - крикнул Халдриксон таким тусклым и безжизненным голосом, словно его опаленные связки почти утратили способность издавать звуки. Едва шевеля сухими растрескавшимися губами и натужно ворочая почерневшим языком, он снова захрипел: - Не трожь! Оставь! Не трожь!

Пофыркивая от злости, португалец поднялся и, выхватив нож, направился было к Халдриксону, но что-то в голосе норвежца заставило его остановиться.

По лицу португальца расползлось изумление и, пока он засовывал кинжал обратно в пояс, оно смягчилось от жалости.

– Что-то оченна плехо с Олафа, - забормотал он мне на ухо. - Я думай, он свиханулся!

И тут Олаф Халдриксон начал сквернословить, поливая нас отборной бранью. Он не говорил... он ревел, изрыгая проклятья из своей пересушенной глотки. И все время, пока это продолжалось, красные глаза норвежца блуждали по морской глади, а из его рук, мертвой хваткой вцепившихся в руль, капала кровь.

– Я пойду вниз, - нервно сказал да Коста. - Его женщина, его детка..

Он кинулся к трапу, ведущему вниз, к каюте, и скрылся.

Халдриксон замолчал, и снова его обмякшее тело повисло на штурвале.

Над верхней ступенькой появилась голова да Косты.

– Там никого нету.. - он сделал паузу и снова повторил: - Никого нигде нету...

Он развел руками, изображая полнейшее недоумение

– Я не понимай.

Тут Олаф Халдрикеон раскрыл свои потрескавшиеся губы, и от того, что он сказал, меня прошиб холодный пот и замерло сердце.

– Сверкающий дьявол забрал их! - прокаркал Олаф Халдрикеон, - нх взял сверкающий дьявол!

Он взял мою Хеяьму и мою маленькую Фриду! Сверкающий дьявол сошел с луны и забрал их.

Он покачивался от горя, слезы катились у него по лицу. Да Коста опять направился к нему, и снова Халдрикеон нехорошо посмотрел в его сторону настороженными, налитыми кровью глазами.

Я вынул из саквояжа шприц и наполнил его морфием. Потом я подманил к себе да Косту.

– Отвлеки его как-нибудь, - прошептал я. - Поговори с ним.

Португалец подошел к рулевому.

– Где твои Хельма и Фрида, Олафа? - спросил он.

Халдрикcон повернул к нему голову.

– Светящийся дьявол забрал их, - снова каркнул он. - Лунный дьявол, сверкающий как...

Он заорал, не договорив, потому что я всадил ему в руку, как раз над распухшим запястьем, иглу и быстро ввел наркотик. Халдрикеон забился было в путах, стараясь высвободиться, но его повело, как пьяного, из стороны в сторону: морфий подействовал моментально. Вскоре тело норвежца обмякло, на лице появилось спокойное выражение, сузились зрачки неподвижных глаз. Несколько раз он покачнулся и затем, все еще сжимая штурвал связанными кровоточащими руками, рухнул ка палубу.

Стоило величайшего труда вызволить его из ремней, но в конце концов дело было сделано. Мы соорудили какое-то подобие подъемного крана, и тонганцы спустили огромное, безвольное тело в плоскодонку. Скоро Халдрикеон уже спал в моей койке.

Половину нашей команды под начальством кантRнца капитан отправил на "Брунгильду". Там они сжустили все паруса, так что на яхте Халдршссона oстались торчать одни голые мачты, и поставили за руль одного из слуг-тонганцев, а мы продолжили столь загадочным образом прерванный путь в сопровождении "Брунгильды", привязанной к нашей корме длинным стальным тросом.

Я обмыл и перебинтовал истерзанные руки норвежца, потом очистил ему почерневший, пересохший рот теплой водой и слабым раствором антисептика.

Внезапно я почувствовал, что рядом кто-то стоит и, повернувшись, увидел да Косту. По его встревоженному виду я догадался, что португалец мучается каким-то смутным подозрением.

– Что вы думаете об Олафа, сайр? - спросил он.

Я пожал плечами.

– Вы думай, он убил своя женщина и своя детка? - Он помолчал. - Вы думай, он свнханулся и всех убила?

– Что за бред, да Коста, - ответил я. - Ты же видел, там нет шлмпки. Скорее всего, взбунтовалась его команда и в отместку привязала Халдриксона к рулю таким мучительным способом. Подобная история произошла с Хилтоном на "Коралловой Леди"; ты должен ее помнить.

– Нет, - сказал оя. - Нет. Не команда. Там никто не был, когда связывался Олафа.

– Что? - вскрикнул я, подскочив на стуле. - С чего ты взял?

– Я взял, - сказал он медленно, - что Олафа сам себя связал.

– Подождите, - сказал он, увидев, что я скептически махнул рукой. Подождите, сейчас я показать.

Да Коста вынул руки, которые до этого держал за спиной, и теперь я увидел, что в них болтались перепачканные кровью обрывки ремней, которыми был связан Халдриксон. Каждый из них заканчивался широким кожаным концом, мастерски вплетенным в веревку.

– Вот, - сказал он, поднося к моим глазам кожаные ремешки.

Я посмотрел и увидел на них следы зубов. Выхватив у него один из ремней, я подошел к человеку, лежащему без сознания на моей койке. Бережно приоткрыв ему рот, я просунул между зубов кончик ремешка и осторожным движением закрыл челюсти.

И в самом деле, зубы Халдриксона оставили на ремешке точно такие же следы.

– Вот, - повторил да Коста, - я показывай.

Держа ремни в кулаках, он оперся руками о спинку стула. Потом быстрым движением обмотал один из ремней вокруг своей левой руки, сделал свободный узел, перекинул веревку через локоть. Левое запястье и рука еще могли свободно двигаться, и с их помощью он обмотал веревку вокруг правого запястья, оставив там такой же узел. Сейчас позиция его рук, обхвативших стул, ничем не отличалась от положения, в котором находились руки Халдриксона на "Брунгильде", только узлы и веревки свободно провисали. Да Коста, опустив голову, взял зубами кончик веревки и рывком затянул узел, так что его левая рука оказалась крепко привязанной к стулу; то же самое он проделал со своей второй рукой.

Да Коста подергал руками, демонстрируя мне прочность узлов: прямо у меня на глазах он привязал себя к стулу так, что теперь не мог освободиться без посторонней помощи. Он находился точно в таком же положении, что и Халдриксон, когда мы в первый раз увидели его.

– Теперь вы должны разрезать меня для выпускания, сайр, - сказал да Коста. - Я не могу подвигать руками. Эта фокус давно известный в здешних морях. Иногда надо, чтобы человека стой у руля много-много часов без никого, и он так делай, чтобы если он засыпай, колесо его разбудит. Вот так, сайр!

Я перевел взгляд с да Косты на человека, лежащего у меня на кровати.

– Но почему, сайр, - медленно протянул да Коста, - почему Олафа нада была завязать себе руки?

Я снова обеспокоенно посмотрел на него.

– Не знаю, - ответил я. - А ты?

Да Коста засуетился, отводя глаза, потом украдкой быстро перекрестился.

– Нет, - ответил он, - я ничего не знай. Какие-то вещи я слыхал, но здесь чего только не болтай.

Он направился к дверям, но, не дойдя до них, обернулся.

– Но про это я знай, - прошептал он. - И будь я проклятай, если той ночью не свети полная луна.

С этими словами он удалился, а я остался стоять с открытым ртом, глядя ему в спину.

Что знал португалец?

Я склонился над спящим. На его лице я не увидел того сверхъестественного сочетания противоположных чувств, которым Двеллер помечал своя жертвы.

И все-таки, что там сказал норвежец?

"Сверкающий дьявол забрал их!" Нет, он выразился еще более определенно: "Сверкающий дьявол, который спустился с луны..." Не случилось ли так, что Двеллер примчался к "Врунгильде" и утащил но лунной дорожке жену Олафа Халдеиксона и его дочку, так же как он утащил Трокмартижа?

В глубокой задумчивости я сидел в каюте, как вдруг услышал наверху крики и топот ног, и сразу же резко потемнело. На нас обрушился один из тех внезапных свирепых шквалов, что так часто случаются в этих широтах. Я привязал Халдрикcона пакрепче к койке и полез наверх.

Мирная и глубокая вкеанская зыбь сменилась беспокойными сердитыми буручиками, с верхушек кoтoрых резкие хлесткие удары ветра срывали клочья морской пены.

Прошло полчаса; шквал стих так же быстро, как и налетел. Мере успокоилось. На западе, из-под рваного края разлетающихся штормовых туч показался красный шар закатного солнца; он медленно опускался, пока не коснулся края моря.

Я посмотрел на него, протер глаза и уставился снова. Там, на огненном фоне закатного солнца двигалось что-то огромное и черное, похожее на гигантский покачивающийся палец.

Да Коета тоже увидел это. Он повернул "Суварну" и направился прямиком к опускающемуся диску и странной тени, которую он отбрасывал. Когда мы подошли поближе, то увидели плавающую на воде небольшую кучку обломков, а кивающий палец оказался не что иное, как крыло паруса, торчащее вверх и покачивающееся на волнах. На самой верхушке останков кораблекрушения сидела высокая фигура.

Это был мужчина, спокойно покуривающий сигарету.

Мы подвели "Суварну", спустили лодку и под моим руководством подгребли к останкам гидроаэроплана. Его незадачливый владелец выпустил мощный клуб дыма и, одобрительно махая рукой, прокричал нам приветствие. Но, не успел он закрыть рта, как поднялась огромная волна, захлестнув груду обломков клубящейся и бурлящей пеной, и прошла дальше. Когда, успокоив лодку, мы снова посмотрели туда, на этом месте ничего не было: ни обломков, ни человека.

Рeзкий рывок наклонил лодку набок, слева от меня две мускулистые руки ухватились за борт лодки, и между ними показалась голова с облепившими ее черными мокрыми волосами. На меня уставились два блестящих голубых глаза, в глубине которых притаилась лукавая смешинка; высокая гибкая фигура осторожно подтянулась через банку лодки и уселась, отряхиваясь, у моих ног.

– Премного обязан, - сказал появившийся из моря человек, - Я так и знал, что кто-нибудь, уж будьте уверены, появится, коли Баньши О'Кифов не дает о себе знать.

– Кто-кто? - переспросил я в полном изумлении.

– Баньши О'Кифов... Ларри О'Киф - это я. До Ирландии, конечно, далеко, но нашу баньши не смутит никакое расстояние, если уж мне пришла пора сыграть в ящик.

Я снова поглядел на своего удивительного подопечного. Он выглядел абсолютно серьезным.

– У вас не найдется сигаретки? А то мои все вышли, - сказал он, усмехнувшись, протянул за сигаретой мокрую руку и закурил.

Я увидел худое интеллигентное лицо, несколько воинственное выражение которого, придаваемое ему нижней челюстью, смягчалось печальным изгибом губ и открытым взглядом голубых смеющихся глаз с проказливой искоркой, притаившейся на самой глубине, породистый нос с легким намеком на горбинку, высокую, гибкую, но крепко сбитую фигуру, наводящую на мысль о клинке хорошо закаленной стали, форму лейтенанта воздушных сил королевского флота Великобритании.

Он засмеялся, протянул ладонь и крепко пожал мне руку.

– Вы даже не представляете, как я рад, старина, - сказал он.

Я полюбил Ларри О'Кифа с самого начала, но, я и помыслить не мог, когда сидел с ним в лодке и слуги-тонганцы везли нас на "Суварну", как эта симпатия, закаленная в испытаниях, о которых тогда не подозревали ни я, ни он, ни вы - те, кто сейчас читает эту книгу, перерастет в крепкую мужскую дружбу., нет, я и мечтать не мог.

Ларри, Ларри О'Киф, где ты сейчас со своими лепрекоунами и баньши, со своим ребячливым сердцем, смеющимися голубыми глазами и бесстрашной душой? Увижу ли я тебя когда-нибудь снова, Ларри О'Киф, которого я полюбил, как младшего брата?

Ларри!

ГЛАВА 7. ЛАРРИ О'КИФ

С трудом удерживаясь от вопросов, так и вертевшихся у меня на языке, я представился Как ни странно, выяснилось, что Ларри знает меня, вернее, знаком с моими трудами. Он приобрел только что изданный томик моих работ, посвященных изучению уникальных растений, произрастающих на специфической почве, которая образовалась в результате вулканической деятельности: смеси дробленной лавы и пепла. Я дал книжке - несколько опрометчиво, как я сейчас понял, - название "Флора кратеров". Из наивного объяснения Ларри следовало, что он купил эту книжку, думая, будто это совершенно особый сорт литературы... что-то вроде сборника новелл, наподобие "Дианы перекрестков", который ему страшно нравился.

Он как раз закончил свои объяснения, когда мы причалили к борту "Суварны", и я был вынужден сдерживать свое любопытство, пока мы не поднимемся на палубу.

– Эта хреновина, с которой вы меня сняли, - сказал он, поклонившись маленькому шкиперу в знак благодарности за свое спасение, - все, что осталось от одного из лучших маленьких гидроаэропланов Ее Величества после того, как циклон отшвырнул его, как старую рухлядь. А кстати, где мы сейчас находимся?

Да Коста объяснил ему по солнцу наше приблизительное местоположение.

О'Киф присвистнул.

– Добрые три сотни миль от того места, где я покинул "Дельфин" - часа четыре назад, - сказал он. - Этот шквал, на котором я прокатился, шустрый малый, ничего не скажешь. "Дельфин", это наш военный корабль, - продолжал он, хладнокровно освобождаясь прямо у нас на глазах от промокшей одежды. Мы направляемся в Мельбурн. Мне страшно захотелось прошвырнуться и поглазеть на местные красоты. А тут, откуда ни возьмись, шарахнул ветер, нодхватил меня под микитки и заставил нрогуляться вмеете с ним. Час назад я решил, что у меня есть шанс, сделав "свечку", избавиться от назойливого приставалы. Я развернулся, но тут - хрясь! - треснуло мое правое крыло, и я грохнулся вниз.

– Я не знаю, можем ли мы поставить в известность ваш корабль, лейтенант О'Киф, - сказал я. - У нас нет радиосвязи.

– Доктора Гудвин, - подал голос да Коста, - мы могли бы поменяй наш курс, сайр... или как?

– Ни в коем случае, - вмешался О'Киф. - Один Бог знает, где теперь "Дельфин". Воображаю, как они рыщут окрест, выглядывая меня. Во всяком случае, сейчас у них ровно столько же шансов нарваться на вас, как если бы вы отправились на их розыски. Возможно, нам как-нибудь удастся связаться с ними по радио: вот тогда я попрошу вас об этой услуге.

Он помолчал.

– Между прочим, куда вы направляетесь? - спросил О'Киф.

– На Понапе, - ответил я.

– Там нет радиосвязи, - задумался О'Киф. - Жуткая дыра. Мы заходили туда за фруктами неделю назад. Туземцы, по-моему, перепугались до смерти: то ли при виде нас, то ли еще от чего-тоКуда вы потом пойдете?

Да Коста исподтишка метнул на меня взгляд. Мне это не понравилось.

О'Киф заметил мою нерешительность.

– О, - сказал он, - прошу прощения.. Мне, повидимому, не следовало бы задавать этот вопрос.

– Это не секрет, лейтенант, - ответил я. - Мне надо провести кое-какие исследования, связанные с раскопками развалин на Нан-Матале.

Произнося название места, я быстро взглянул на португальца. Бледность расползлась у него по лицу; он опять, отвернувшись, сотворил крестное знамение, причем бросил испуганный взгляд в сторону севера.

Я подумал, что надо бы не забыть спросить у него, когда представится удобный случай, что все это значит.

Да Коста отвел взгляд от моря и обратился к О'Кифу:

– Здесь нет ничего подходящий вам, лейтенант.

– О капитан, меня устроит любая тряпка, лишь бы прикрыть наготу, сказал О'Киф, и они ушли вместе в каюту да Косты.

Уже сильно стемнело. Проводив их взглядом, я прошел к своей каюте, осторожно приоткрыл дверь...

прислушался. Халдрнксон дышал ровно и глубоко.

Я вытащил электрический фонарик и, прикрывая рукой глаза от яркого света, осмотрел норвежца.

Глубокий ступор, в котором он находился под действием наркотика, сменился уже близким к нормальному сном. Язык утратил прежнюю сухость и черноту; секреция полости рта происходила так, как положено. Вполне удовлетворенный состоянием больного, я вернулся на палубу.

О'Киф уже сидел там, задрапированный в белую простыню и похожий на привидение. На палубе разложили обеденный столик, и один из слуг-тонганцев хлопотал, накрывая на ужин. Вскоре его украсили самые аппетитные припасы из кладовой "Суварны": О'Киф, да Коста и я набросились на еду.

Ночь надвигалась все быстрее. Позади нас светились огни "Брунгильды", огонек нактоуза отбрасывал слабый отсвет на черное лицо рулевого, тускло маячившее в темноте. О'Киф неоднократно с любопытством поглядывал в ту сторону, но ничего не спрашивал.

– Вы не единственный пассажир, которого мы сегодня приобрели, обратился я к нему. - Капитана этого парусника мы обнаружили привязанным к штурвалу, чуть живого от истощения, и кроме него самого, на яхте не было ни одной живой души.

– Что вы говорите? - с удивлением спросил О'Киф. - В чем же дело?

– Мы не знаем, - ответил я. - Он не давался нам в руки, и мне пришлось ввести ему наркотик, чтобы без помехи развязать веревки и высвободить его. Он так и спит до сих пор в моей каюте. На яхте должны были находиться жена этого человека и его маленькая дочка - так сказал наш капитан - но они пропали.

– Пропали жена и ребенок! - воскликнул О'Киф.

– Если судить по тому, в каком состоянии находились язык и губы этого человека, то он, по-видимому, находился привязанным к рулю, в полном одиночестве и без воды по крайней мере два дня и две ночи, прежде чем мы нашли его, - продолжал я. - Вы понимаете, что разыскивать кого-либо в этих бескрайних просторах спустя столько времени - дело совершенно безнадежное.

– Да, это так! - сказал О'Киф. - Но его жена и малютка! Ах, бедняга!

Он замолчал, задумавшись, и потом, по моей просьбе, начал рассказывать о себе. Ему было чуть больше двадцати, когда он получил свои "крылышки" и началась война. На третьем году военных действий его серьезно ранили под Ипром, и к тому времени, как он поправился, война уже закончилась.

Вскоре умерла его мать. Одинокий и неприкаянный, он снова поступил на службу в летные войска и пребывал в этом качестве до настоящего времени.

– И хотя война давно окончилась, мне до сих пор сильно недостает этой развлекаловки, когда немецкие аэропланы выбивают мотив на своих пулеметах, а их зенитки щекочут мне подошвы ног, - вздохнул он. - Знаете, док, уж если вы что-то любите, то любите без границ; а если ненавидите, будьте в ненависти подобны дьяволу; ну а если вы уж ввязались в драку, то лезьте в самое пекло и сражайтесь там, как черт... иначе вы не умеете ни жить, ни ценить жизнь, подытожил он.

Слушая разглагольствования ирландца, я рассматривал его, чувствуя, как возрастает моя симпатия к этому человеку. Эх, с сожалением подумал я, если бы сейчас, вступая на полный неизвестности и опасности путь, я мог бы иметь рядом с собой такого человека, как он! Мы сидели, покуривая, за чашечкой крепкого кофе, отлично приготовленного португальцем.

Наконец да Коста поднялся, чтобы сменить за рулем своего помощника-кантонца. О'Киф и я подтащили свои стулья поближе к поручням. Небо было затянуто легкой дымкой, сквозь которую просвечивали самые яркие из звезд; фосфоресцирующие вспышки плясали на верхушках волн и с каким-то рассерженным шипением рассыпались ворохом сверкающих искр. О'Киф, удовлетворенно вздохнув, затянулся сигаретой. Тусклый огонек осветил на миг узкое мальчишеское лицо и голубые глаза, сейчас от колдовских чар тропической ночи казавшихся черными и сумрачными.

– Кто вы, О'Киф, американец или ирландец? - спросил я неожиданно.

– Что это вы вдруг? - удивленно засмеялся он.

– Видите ли, - ответил я, - сначала по вашему имени и по тому, где вы служите, я было решил, что вы ирландец, но усомнился, услышав, как лихо вы пользуетесь американскими оборотами речи.

Он добродушно хмыкнул.

– Я расскажу вам, как это получилось. Моя мать, Грейс из Вирджинии, была американкой, а отец, О'Киф из Колерайне - ирландцем. И эти двое так сильно любили друг друга, что сердце, которое они подарили мне, - наполовину американское, наполовину ирландское. Отец умер, когда мне было шестнадцать лет. Я обычно каждый год ездил с матерью в Штаты и проводил там по месяцу или по два. А после смерти отца мы стали ездить в Ирландию почти каждый год. Вот так случилось, что я ирландец в той же мере, как и американец. Стоит мне потерять над собой контроль - влюбиться, размечтаться или же сильно разозлиться, как у меня начинает проскакивать ирландский акцент.

В обычных же обстоятельствах речь у меня как у коренного американца; и я так же хорошо знаю Биневене Лейн, как и Бродвей, а Саунд не хуже, чем канал Св. Патрика. Я немного учился в Итоне, немного в Гарварде; денег мне хватает на все мои нужды; я много раз влюблялся, но большой радости при этом не испытывал, и, пожалуй, жил без руля и ветрил до тех пор, пока не поступил на королевскую службу и не заслужил свои "крылышки"; сейчас мне перевалило за тридцать, и все это я - Ларри О'Киф.

– Но я видел еще одного ирландского О'Кифа, который сидел, поджидая свою баньши, - рассмеялся я.

– Это так, - сказал он сумрачно, и я услышал, как бархатистые нотки акцента вкрались в его голос, а глаза снова потемнели. - Вот уже тысяча лет, как ни один О'Киф не уходил с этого света без ее предупреждения. И дважды я слыхал призывный крик баньши... в первый раз, когда умирал мой младший брат, и еще раз, когда мой отец лежал в ожидании, когда воды жизни отхлынут от него.

Он на мгновение задумался, а затем продолжил: - А однажды мне довелось увидеть Аннир Хойла, девушку зеленого народца[1], она порхала среди деревьев Канторского леса, словно отблеск зеленого огня, и однажды мне случилось задремать у Дунхрайе, на пепелище крепости Кормака МакКонхобара[2] - там, где его прах смешался с прахом Эйлид Прекрасной[3]... Они все сгорели от девяти[4] языков пламени, что вылетели из арфы Крейвтина, и я слышал, как затихают вдали звуки его арфы...

Он снова помолчал и затем мягко, с необыкновенной мелодичностью, запел высоким голосом, свойственным только ирландцам: О, белогрудая Эйлид, Златокудрая Эйлид, с губами краснее рябины!

Гце тот лебедь, чья грудь белизною и нежностью может поспорить с твоею, Или в море волна, что поспорить с тобою посмеет Красотою и плавностью бега, о Эйлид!

ГЛАВА 8. ИСТОРИЯ ОЛАФА

Некоторое время мы сидели молча. Я с любопытством поглядывал на ирландца: он был совершенно серьезен. Психология гэллов[5] всегда казалась мне крайне любопытной; я знаю, что древние поверья и легенды глубоко укоренились в сердцах этих людей.

Слушать Ларри было смешно и трогательно.

Передо мной сидел прошедший войну солдат, бесстрашно, не закрывая глаз, смотревший на все ее уродливые проявления; избравший для себя самую опасную и наисовременнейшую из всех возможных военную профессию; понявший и полюбивший Бродвей при всей его прозаичности, и все-таки, в трезвом уме и здравой памяти, он засвидетельствовал мне сейчас свою веру в баньши, в сказочный лесной народ и в призрачных арфистов. Интересно, подумал я, что бы он сказал, увидев Двеллера... и тут же меня больно кольнула мысль, что, пожалуй, с такой склонностью к суевериям он мог бы стать для него легкой добычей.

С легкой досадой ирландец встряхнул головой и провел рукой по глазам, потом, усмехаясь, повернулся ко мне.

– Вы, должно быть, решили, что у меня мозги набекрень, профессор, сказал он. - Нет, я в порядке. Но время от времени со мной такое случается: во мне вдруг начинает говорить Ирландия. Короче, хотите верьте, хотите нет, но я рассказал вам чистую правду.

Я поглядел на восток, где поднималась луна: после полнолуния не прошло еще и недели.

– Вы, конечно, не можете показать мне того, что сами видели, лейтенант, - улыбнулся я. - А как насчет услышать? Меня всегда поражало, как это бестелесные духи умудряются наделать столько шума, не имея ни голосовых связок, ни каких-либо иных природных звуковоспроизводящих механизмов. Как выглядит крик баньши?

О'Киф серьезно поглядел на меня.

– Ну ладно, - сказал он, - я покажу вам.

Сначала где-то в глубине его горла возникло тихое, не похожее ни на какие земные звуки рыдание, постепенно нарастая, оно перешло в причитание, столь невыразимо скорбное и трагическое, что у меня мурашки по коже побежала О'Киф резко выбросил руку и схватил меня за плечо. Я застыл на стуле, похолодев от ужаса... ибо позади нас, сначала отголоском эха, потом, перерастая в крик, прокатился вопль, который, казалось, вобрал в себя всю вековечную скорбь мира. О'Киф отпустил мое плечо и быстро вскочил на ноги.

– Спокойно, профессор, - сказал он. - Это за мной. Меня нашли, это пришли за мной из Ирландии.

Снова тишину нарушил душераздирающий вой. Но теперь я понял, откуда он раздается. Вопль звучал из моей каюты и мог означать только одно: проснулся Олаф Халдриксон.

– Оставьте ваши глупости, лейтенант, - произнес я, с трудом переводя дыхание, и прыжком кинулся вниз, в мою каюту.

Краем глаза я отметил несколько глуповатый взгляд, которым О'Киф, облегченно вздохнув, проводил меня; затем он присоединился ко мне. Да Коста уже что-то кричал помощнику, кантонец, живо примчавшийся на зов, перехватил у него штурвал, и маленький капитан, громко топая ногами, бежал нам навcтрeчу.

В последнее мгновение, уже положив ладонь на дверь, я остановился. Что, если там внутри Двеллер, что, если мы заблуждались, и его появление происходит независимо от того, находится ли луна в стадии полнолуния или мет - факт, который Трокмартин считал основополагающим для вовможности зарождения Двеллера в голубей заводи.

Внутри каюты вновь начал нарастать рыдающий вопль. Оттолкнув меня, О'Киф толчком раепахнул дверь и, прижимаясь к стенке, прокрался в каюту.

Я увидел, как в его руке тускло влеснуло дуло пистолета; видел, как, быстро ошираясь но сторонам, ирландец cбвел каюту пистолетом из угла в угол.

Затем он распрямился, и его лице, обращенное к койке, преисполнилось изумлением и состраданием.

Сквозь открытое окно потоком струился лунный свет. Он падал на широко раскрытые, неподвижные глаза Халдриксона, в которых медленно накапливались, стекая по щекам, крупные слезы; из раскрытого рта лилcя протяжный воющий рев. Я подбежал к окну и задернул занавески. Да Коста включил свет в каюте.

И в ту же секунду леденящий душу вопль резко оборвался. Взгляд норвежца упал на нас. Одним рывком он разорвал ремш!, которыми я обвязал его, и вскочил с кровати, повернувшись к нам лицом.

Глаза Олафа злобно сверкали; светлые волосы встали дыбом, наглядно свидетельствуя о ярости, бушевавшей у него в душе. Да Коста, стушевавшись, отступил назад. О'Киф, хладнокровно оценив обстановку, быстрым шагом пересек каюту, загородив меня от норвежца.

– Где вы меня подобрали? - прорычал Халдриксоы голосом, напоминавшим громовые раскаты. - Где моя ледка?

Я вежливо отстранил О'Кифа и предстал перед гигантом.

– Послушайте меня, Олаф Халдриксон, - сказал я. - Мы подобрали вас там, где сверкающий дьявол забрал вашу Хельму и вашу Фриду. Мы идем по следам дьявола, который спустился с луны. Вы слииште меня?

Я говорил медленно и членораздельно, прилагая все уеилия, чтобы пробиться через туман, в котором (как я отлично пoнимал!) пребывал сейчас иетещеяный переживаниями мозг гиганта. И мои слова возымели действие.

Норвежец протянул мне трясущуюся руку.

– Вы говорите, что идете по его следу? - спросил он, запинаясь. - Вы знаете, куда нада идти? Вы знаете, где тот, кто забрал мою Хельму и мою маленькую Фриду?

– Вот именно, Олаф Халдриксон, - ответил я. - Вот именно! И я ручаюсь вам своей жизнью, что знаю, куда надо идти.

Да Коcта выступил вперед.

– Он знай правда, Олафа. Ты ехай быстро-быстро на "Суварна", не на "Брю-у-унги-ильда", да-да!

Огромный северянин, все еще cжимая мою руку, посмотрел на него.

– Я знаю тебя, да Коста, - прошептал он. - Ты честный человек. Тебе можно верить. Где "Брунгильда"?

– Она ехай на большой веревка за нами, Олафа, - утешил его португалец. - Скоро ты ее поглядишь. А теперь ложись вниз и рассказывай, если способнай, почему ты вязать себя на свой штурвал и что случилася, Олафа.

– Если вы расскажете нам, как появился сверкающий дьявол, Халдриксон, то нам легче будет справиться с ним, когда мы прибудем на место, - сказал я.

На изумленное лицо О'Кифа нельзя было смотреть без смеха: он недоумевающе переводил глаза то на меня, то на норвежца. Гигант, оторвав от меня напряженный взгляд, посмотрел на ирландца, и одобрительный огонек засветился в его глазах. Он отпустил мою ладонь и пожал руку О'Кифу.

– Staerk! Ja, сильный парень, смелое сердце... Мужчина. Ja! Он пойдет с нами, он нам поможет. Ja!

– Я расскажу, - прошептал он, усаживаясь на край койки. - Это случилось четыре ночи назад. Моя Фрида.. - голос его дрогнул, - mine Yndling! Она любила смотреть на луну. Я стоял за штурвалом, а моя Фрида и моя Хельма были у меня за спиной. Сзади светила луна, и "Брунгильда" неслась, как лебедь по воде, распустив паруса, как будто ее подгонял не ветер, а лунный свет, Ja!

– Я услышал, как моя Фрида сказала: "Я вижу, что nisse идет по следу луны". И я услышал, как засмеялась ее мать - тихо-тихо, как смеется мать сонным грезам своего Yndling. Я был так счастлив... этой ночью." со своей Хельмой и со своей Фридой, и "Брунгильдой", что неслась под распущенными парусами, словно лебедь. Я услышал, как ребенок сказал: "Nisse бежит очень быстро". А потом я услышал, как закричала моя Хельма - дико и отчаяние, так кричит кобыла, когда от нее забирают жеребенка. Я быстро обернулся, Ja! Я бросил штурвал и быстро обернулся... Я увидел," - Халдриксон прикрыл глаза руками.

Португалец прижался ко мне поближе, и я услышал, как он тяжело и шумно дышит, словно перепуганная собака.

– Я увидел, что белый огонь перепрыгнул через поручни, - прошептал Олаф Халдриксон. - Он крутился волчком по кругу; и светился, как светятся звезды сквозь пылевой смерч. И тут я услышал какой-то шум. Он напоминал звон колокольчиков, Ja! Звон маленьких колокольчиков. Мелодичный звук... вроде как звенит бокал, когда по нему пробегают пальцами. У меня закружилась голова, и я почувствовал себя совсем больным, когда услышал звон этих колокольчиков. Моя Хельма стояла... - indehole - как это вы говорите? В середине белого огня. Она повернула лицо ко мне, и она повернула лицо к ребенку, и лицо моей Хельмы пронзило мне сердце. Потому что оно было полно страха и было полно счастья... glyaede. Я скажу вам, что от страха, который я увидел на лице Хелъмы, у меня появился лед здесь... - и он ударил себя в грудь сжатым кулаком... - но счастье на ее лице жгло меня, как огонь. И я не мог пошевелиться, я совсем не мог двигаться.

– Я сказал себе вот здесь, - он дотронулся до головы, - я сказал себе: "Это Локи[6] вышел из Хельведе[7]. Но он не может забрать мою Хельму, потому что в мир пришел Христос и у Локи нет силы, чтобы повредить моей Хельме или моей Фриде. Христос жив! Христос жив!" - сказал я себе. Но сверкающий дьявол не отпускал мою Хельму. Он тянул ее к поручням, и уже наполовину вытащил за борт. Я видел ее глаза, обращенные на ребенка, и немножко ей удалось вырваться и потянуться к девочке. И моя Фрида прыгнула прямо в руки к матери. Затем огонь окутал их обоих, и они ушли. Еще немного я видел, как они, кружась, уходят от "Брунгильды" по лунному следу на воде, и они исчезли!

Сверкающий дьявол забрал их! Локи вырвался на свободу, и он взял власть на миром! Я повернул "Брунгильду" и направил ее по следам Хельмы и Фриды в ту сторону, куда они ушли. Мои слуги вылезли на палубу и стали просить меня повернуть обратно. Но я не согласился. Тогда они спустили лодку и бросили меня. Я вел яхту прямо по полосе лунного света. Я привязал руки к штурвалу, чтобы во сне не выпустить его из рук. Я вел судно вперед, и вперед, и вперед.

– Где был Бог, которому я молился, когда забирали мою жену и мою дочь? - крикнул Олаф Халдриксон.

И я как будто услышал слова Трокмартина, с горечью вопрошавшего о том же самом.

– И я оставил Бога, как он оставил меня, Ja! Я теперь молюсь Тору[8] и Одину[9], которые могут обуздать Локи.

Норвежец откинулся на спину, снова закрыв глаза.

– Олаф, - сказал я, - то существо, которое вы называете сверкающим дьяволом, забрало дорогих мне людей. Я, как и вы, шел по его следу, когда мы встретили вас. Вы пойдете со мной туда, где живет этот дьявол, и мы попытаемся отобрать у него и вашу жену, и вашего ребенка и, кроме того, моих друзей. Но сейчас вам нужно снова уснуть, иначе у вас не будет сил, чтобы справиться с предстоящим делом.

Олаф Халдриксон поднял на меня глаза, и то, что я прочитал в них, должно быть, видели души усопших в глазах того, кого древние египтяне называли Исследователем сердец[10] в Судилище Озириса.

– Да, все правильно, - наконец промолвил он. - Я сделаю так, как вы сказали!

По моему требованию норвежец вытянул руку; я сделал ему еще один укол. Халдриксон лег на спину и вскоре уже спал глубоким сном. Я повернулся к да Косте. Вид у него был самый жалкий: мертвенно-бледное лицо покрывала испарина, тело била мелкая дрожь.

О'Киф, вздохнув, пошевелился

– Классно вы все это провернули, доктор Гудвин, - так классно, что я чуть было и сам не поверил вам.

– Что вы скажете по поводу его истории, мистер О'Киф? - спросил я.

Ответ прозвучал предельно кратко и нелитературно.

– Фигня! - сказал ирландец.

Признаться, я был слегка шокирован.

– Я думаю, что он чокнулся, доктор Гудвин, - быстро поправился О'Киф. А что я еще могу подумать?

Не задавая ему больше никаких вопросов, я повернулся к маленькому португальцу.

– Сегодняшней ночью у вас больше не будет причин для беспокойства, капитан, - сказал я. - Поверьте моему слову. Вам самому необходимо немного отдохнуть. Хотите, я приготовлю вам снотворное?

– Я делай то, что вы хотеть, доктор Гудвин, сайр, - ответил он с благодарностью. - Завтра, когда я лучше себя почувствовай... я бы хотеть разговаривай с вами.

Я кивнул в знак согласия. Он действительно чтото знает! Я приготовил португальцу изрядной крепости настойку опиума. Он выпил снотворное и удалился к себе в каюту.

Прикрыв дверь за капитаном, я сел рядом со спящим норвежцем и поведал О'Кифу свою историю с начала до самого конца. Пока я говорил, он почти не перебивал меня вопросами. Но потом, когда я закончил рассказ, он самым подробнейшим образом допросил меня, выуживая из моей памяти до мелочей все, что касалось изменения фаз свечения при каждом появлении Двеллера, и сравнивая их с наблюдениями Трокмартина этого же феномена в зале, где находилась Лунная Заводь.

– Ну, и что вы теперь думаете обо всем этом? - спросил я.

О'Киф молчал, разглядывая спящего Халдриксона.

– Совсем не то, что вам кажется, доктор Гудвин, - наконец серьезно ответил он. - Давайте-ка лучше спать. Во всей этой истории лишь одно не вызывает сомнений; вы, ваш друг Трокмартин и лежащий здесь человек в самом деле что-то видели. Но... - Он снова замолчал, а затем, с несколько уязвившей мое самолюбие игривостью, добавил: - Но я уже давно заметил, что, когда ученый имеет склонность к религиозным предрассудкам, о, это тяжелый случай!

– Но кое-что, пожалуй, я хотел бы вам сказать прямо сейчас, - продолжал О'Киф, пока я, открыв рот, судорожно искал подходящие слова. - Я всем сердцем молю Вога, чтобы нам не встретился ни "Дельфин", ни любое другое судно, у которого есть радиосвязь. Потому что, доктор Гудвин, мне до чертиков хочется прищучить вашего Двеллера.

– И еще одно, - сказал О'Киф. - В самом деле, док, не пора ли вам отбросить условности и называть меня просто Ларри. Знаете, профессор, пусть вы даже не вполне в своем уме, но вы мужественный человек и нравитесь мне.

– Спокойной ночи! - добавил он и, прихватив под мышку гамак, полез устраивать себе ночлег на палубе, хотя наш капитан настойчиво уговаривал Ларри воспользоваться его каютой.

Все еще не опомнившись от полученного комплимента, я проводил ирландца взглядом, выражающим довольно сложную гамму чувств. Суеверный! Это я то... всю жизнь ГОРДИВШЕЙСЯ тем, что моя научная деятельность посвящена служению фактам, и только фактам. Подумать только: суеверный... услышать такое, да от кого? От человека, который верит в баньши и слышит, как духи играют на арфе, видит лесных ирландских нимф и ничуть не сомневается в существовании лепрекоунов и прочей дребедени.

Я рассмеялся, отчасти раздосадованный, а в сущности совершенно счастливый от того, что Ларри пообещал поддержать затеянное мной рискованное предприятие. Составив вместе пару стульев и постелив на них подушки, я с наслаждением вытянул ноги, приготовившись к ночному бдению подле нашего больного.

ГЛАВА 9. ЗАТЕРЯННАЯ СТРАНИЦА ЗЕМНОЙ ИСТОРИИ

Когда я проснулся, солнце уже вовсю светило в иллюминатор каюты. Где-то рядом бодрым голосом напевали песенку. Я лежал на стульях и слушал.

Песня оказывала на меня такое же благотворное воздействие, как солнечное сияние и сильный напористый ветер, треплющий занавески.

Это Ларри щебетал, как утренняя пташка:

Жаворонок-крошка крылья расправляет,

От груди подруги в небо воспаряет.

Крылышки и перья как заря красны.

Голос его воспарил еще выше:

Песней славит солнце и приход весны...

Просыпайтесь, док! Уж хватит видеть сны!

Последняя фраза, как я хорошо понял, представляла собой вольную и не совсем почтительную импровизацию. Открыв дверь, я обнаружил за ней смеющегося Ларри.

"Суварна" с выключенными двигателями лихо неслась, подняв все паруса, а следом за ней, весело подпрыгивая на волнах, - "Брунгильда".

От ветра море покрылось барашками волн и мелкой рябью. Весь мир, насколько хватал глаз, казался голубым и белым. По обеим сторонам от нашей яхты мелькали маленькие стайки летучих рыб: прорезав серебром голубовато-зеленую воду и вспыхнув на мгновение в воздухе, они снова уходили под воду.

Над волнами, с криком ныряя в воду, носились чайки. Даже легкая тень мистического наваждения прошлой ночи не омрачала этот прекрасный и совершенно проснувшийся мир; и хотя где-то в глубине души я помнил о том, что подстерегает нас впереди, но сейчас, пусть даже на очень краткий миг, сознание мое освободилось от тягостных предчувствий.

– Ну, как наш пациент? - спросил О'Киф.

Он получил ответ от самого Халдриксона, который, должно быть, вышел из каюты сразу вслед за мною. Облаченный в пижамные штаны, блестя на солнце могучим торсом, норвежец размашистым шагом пересек палубу, представ перед нами. Все с некоторой тревогой посмотрели на него. Но беспокойство наше было напрасным: безумие оставило Олафа, и хотя в глазах у него по-прежнему стояла печаль, ничто уже в нем больше не напоминало разгневанного берсека[11].

Халдриксон обратился прямо ко мне:

– Прошлой ночью вы сказали, что идете по следу?

Кивнув, я подтвердил его слова.

– Куда? - снова спросил он.

– Мы пойдем сначала на Понапе, а потом к бухте Металанима к Нан-Маталу. Вы знаете это место?

Халдриксон наклонил голову, и я увидел, как его глаза холодно сверкнули, словно осколки льда.

– Это там? - спросил он.

– Это то место, откуда мы начнем поиски, - ответил я.

– Отлично, - сказал норвежец, - просто замечательно.

Он испытующе посмотрел на да Косту, и маленький португалец, сразу поняв, что от него требуется, ответил на невысказанный вопрос норвежца: - Мы прибывай на Понапе завтра рано утром, Олафа.

– Отлично, - повторил норвежец.

Он смотрел вдаль глазами, полными слез.

Наше веселое настроение моментально испарилось.

Замешательство, которое сейчас охватило нас, довольно часто возникает в тех случаях, когда люди, испытывая сильную симпатию или сочувствие, не знают, как выразить свои чувства. По молчаливому согласию мы обсуждали за столом только самые обыденные предметы.

Когда с едой было покончено, Халдриксон выразил желание перейти на борт "Брунгильды".

Наша яхта немного сбавила ход, чтобы да Каста и он могли спустить шлюпку. Они поднялись на палубу "Брунгильды". Я увидел, как Олаф взялся -за штурвал и двое моряков углубились в серьезный разговор.

Я поманил к себе О'Кифа, и мы растянулись на решетке носового люка в тени фок-мачты. Закурив сигарету, Ларри выпустил несколько легкомысленных колечек и выжидательно посмотрел на меня.

– Ну? - спросил я.

– Ну, - сказал О'Киф, - давайте вы будете рассказывать мне, что вы думаете, а я возьму на себя труд выявлять ваши научные ошибки.

И плутовато подмигнул.

– Ларри, - строго ответил я, не принимая шутки, - вы, наверное, не знаете, и, отбросив ложную скромность, я вам скажу, что моей научной репутации многие могут позавидовать. Прошлой ночью вы сделали мне комплимент, который я никак не могу принять. Вы более чем намекнули, что я подвержен суевериям и религиозным предрассудкам. Позвольте поставить вас в известность, Ларри О'Киф, что я считаю себя исключительно собирателем, наблюдателем, аналитиком и систематиком фактов - и только! Во всяком случае, - и я постарался, чтобы по силе сарказма мой тон не уступал словам, - во всяком случае, я не верю в духов и привидений, лепрекоунов, баныпи или призраков, играющих на арфе.

О'Киф откинулся на спину и разразился хохотом.

– Простите меня, Гудвин, - задыхаясь от смеха, проговорил он. - Но если бы вы только видели себя самого, с обалдевшим видом слушающего крик баньши, - и снова у него в глазах промелькнул лукавый огонек. - Знаете ли, вот сейчас, при ярком солнечном свете, когда мир вокруг нас распахнут настежь... - он пожал плечами, - как-то очень трудно вообразить что-нибудь в том духе, как описываете вы с Халдриксоном.

– Я понимаю, что трудно, Ларри, - ответил я. - Но напрасно вы думаете, будто я допускаю участие в этом феномене сверхъестественных сил - в том смысле, как понимают сверхъестественное спиритуалисты и любители вертеть столы. Отнюдь, я назвал бы его аномальным явлением; то есть вызванным действием неизвестных пока науке сил. И я не думаю, что его в принципе нельзя объяснить с научной точки зрения.

– Изложите мне вашу теорию, доктор Гудвин, - сказал О'Киф.

Я заколебался... Все-таки мне пока не удалось создать удовлетворяющую полностью меня самого концепцию возникновения Двеллера.

– Я полагаю, - наконец решился я заговорить, - вполне могло случиться так, что удалось уцелеть отдельным представителям расы, которая населяла в древности континент, предположительно находившийся здесь, в Тихом океане. Нам известно, что многие из этих островков буквально изрешечены пещерами и обширными подземными пустотами; можно предположить, что в отдельных местах глубоко внизу, под океанским дном, раскинулись целые неизведанные страны. Возможно, по каким-то соображениям уцелевшие жители древней расы нашли себе прибежище в этой ужасной бездне, а один выход из нее на поверхность земли находится на островке, где встретила свою кончину экспедиция Трокмартина. Что касается возможности существования в этих пещерах... Мы знаем, что жившие здесь люди обладали высокоразвитой наукой. Не исключено, что они в совершенстве овладели некоторыми универсальными формами энергии - особенно той, которую мы называем светом. Вполне вероятно, что их цивилизация и наука продвинулись вперед значительно дальше, чем наши. И то, что я называю Двеллером, скорее всего, одно из достижений их науки. Ларри". с очень большой вероятностью, можно ожидать, что эта затерявшаяся под землей раса собирается снова выйти на земную поверхность.

– И поэтому они избрали своим посланником вашего Двеллера; запульнули в нас, так сказать, научным голубком из своих зениток?

Я предпочел пропустить мимо ушей каверзный вопрос. Ларри явно подтрунивал надо мной.

– Вы что-нибудь слышали о хаматах? - спросил я.

Ларри отрицательно покачал головой.

– На Новой Гвинее, - объяснил я, - издавна и повсеместно распространена старинная легенда, будто существует "заключенная в холмы" раса титанов, которые когда-то управляли этими землями...

"Когда земля простиралась от солнца до солнца, пока лунное божество не утащило ее под воду", - я дословно процитировал фразу из легенды. Не только на Папуа, но и во всей Малазии вы услышите эту историю. И эти люди... хаматы в один прекрасный день - так повествует предание - выберутся из холмов и возьмут власть над всем миром: "сделают конец света" - так звучит дословный перевод фразы, что проходит рефреном по всему рассказу. Кажется, еще Герберт Спенсер указал на то, что в основе всех созданных человечеством мифов и легенд лежат реальные факты. И можно предположить, что для малазийских преданий фактической основой служат именно те самые пережившие наводнение люди, о которых я вам говорил. Достаточно многое убеждает меня - к примеру, лунная дверь, управление которой несомненно осуще ствляется через воздействие лунных лучей на какието неизвестные элементы или их соединения; кристаллы, проходя через которые лунный свет раскладывается на спектральные составляющие и потом только попадает в заводь - что это устройства, напоминающие земные механизмы. И поскольку они Вильям Бибе, известный американский натуралист и орнитолог, еще недавно сражавшийся во Франции в составе американских воздушных сил, привлек внимание общественности к этому удивительному поверью, опубликовав не так давно статью в "Atlantic Monthy". Еще более интересно, что он упоминает там про настойчивые слухи и кривотолки, будто бы недалек тот день, когда эта заточенная под землей раса выйдет наружу. W. J. В Pres. I. A. of. S. сработаны человеческими руками и поскольку очевиден факт, что Двеллер черпает силу для своей материализации из лунного света, прошедшего через эти устройства, то и сам Двеллер, может быть, не что иное, как продукт умственной деятельности человека или, по крайней мере, от человеческого разума зависит его появление.

– Подождите минутку, Гудвин, - прервал меня О'Киф. - Вы что, в самом деле думаете, что эта хреновина, сделана из... ну., из лунного сияния.

– Лунный свет, - отвечал я, - это, как известно, отраженный от поверхности Луны солнечный свет. Но лучи, попадающие на Землю после своего отражения, имеют уже существенно другую структуру. Спектральный анализ показывает, что в них отсутствует практически вся низкочастотная область спектра - та, которую мы называем красной и инфракрасной, в то время как высокочастотная - так называемая фиолетовая и ультрафиолетовая - содержит спектральные линии еще более высоких частот, чем солнечный свет. Многие ученые связывают этот факт с присутствием на Луне некоего неизвестного элемента, существование которого, возможно, могло бы объяснить наблюдаемые на поверхности Луны гигантские светящиеся треки: например, расходящиеся в радиальных направлениях из лунного кратера Тихо. Лунные лучи могут поглощать и распространять дальше энергию излучения этих неизвестных на земле элементов.

В любом случае, то ли из-за потери красной составляющей спектра, то ли из-за появления какогото таинственного источника энергии, но свет луны становится совершенно иным, нежели просто ослабленный солнечный свет; точно так же, добавляя в соединение или изымая из него какой-нибудь элемент, мы получаем совершенно другое вещество с совершенно иными признаками и свойствами.

К тому же эти лучи, Ларри, проходя через шары, висящие, по словам Трокмартина, над Лунной Заводью, по-видимому, приобретают еще более загадочные свойства. В результате образуется фактор, необходимый для формирования Двеллера. В таком процессе - если бы он имел место на самом деле - не было бы ничего невероятного с научной точки зрения. Известный русский физик Кубальский, занимавшийся выращиванием кристаллов, демонстрировал, подвергая определенные комбинации химических элементов действию сильно сфокусированных лучей различных цветов, некоторые свойства, которые мы считаем присущими исключительно живой природе.

Какая-то составляющая светового излучения и ничего более вызывала у них псевдовитальность. Мы еще очень далеки от полного понимания природы электромагнитных колебаний эфира, которые мы называем светом, и использования всех заложенных в нем возможностей.

– Послушайте, док, - серьезно сказал Ларри. - Я готов принять без доказательства все сказанное вами по поводу этого затерянного континента и людей, живущих там в каких-то пещерах. Но клянусь мечом Бриана Бору[12], вы никогда не убедите меня, что какой-то пучок лунных лучей может совладать с такой крупной женщиной, какой, по вашим рассказам, была нянька жены Трокмартина, ни с таким энергичным мужчиной, каким, опять же с ваших слов, я представляю себе самого Трокмартина, ни женой Халдриксона - бьюсь об заклад, что она, скорее всего, тоже принадлежала к северному типу рослых, могучих женщин. Нет, вам никогда не заставить меня поверить, что какой-то пучок, пусть даже сильно сфокусированного лунного света мог бы овладеть ими настолько, чтобы, пританцовывая от восторга, они пошли бы за ним в ритме вальса по полосе лунного света. Не-е, доктор, как ни старайтесь, но даже лунный свет Теннеси не способен такое проделать.

– Ну хорошо, О'Киф, - отвечал я, теперь уже и впрямь сильно рассерженный. - Что же это такое, по-вашему? - и я не смог удержаться, чтобы не прибавить: - Феи?

– Профессор, - усмехнулся он, - если эта хреновина - фея, она, ясное дело, из Ирландии, и когда она увидит меня, она так обрадуется, что сразу бросит валять дурака. "О Ларри, я потерялась, сбилась с пути и заблудилась, avick[13], - скажет она, - я так соскучилась по дому, по родным пенатам, я просто в отчаянии, - скажет она, - забери меня быстрей обратно, я больше никогда не буду вреднича-а-а-ть!" - скажет она мне... И это будет правда.

Я молчал, словно воды в рот набрав.

– Поймите меня правильно, док. Я верю, что вы все что-то видели. Но я думаю - это был просто какой-то газ. Вся эта местность вулканического происхождения: острова и всякие штучки-дрючки беспрерывно выпукиваются из моря, как чертики из табакерки. Да, скорее всего, это газ вулканической природы., какой-то неизвестный газ, от которого вы сходите с ума: очень многие виды газов так дейcтвуют. Он ударил по мозгам всей экспедиции Трокмартина на том островке; они, по-видимому, все время ходили слегка прибалдевшие, думая, что на самом деле видят все это, все время говорили об этом - и на тебе! - массовая галлюцинация, что-то вроде Ангелов Моны и других диковинок, случавшихся на войне. Как это бывает: некто видит нечто, и это нечто напоминает ему еще что-то. Он показывает на это стоящему рядом с ним. "Вы видите это, сэр?" - спрашивает он. "О да, конечно, я вижу это, сэр!" - отвечает тот. И вот, пожалуйста, - готова массовая галлюцинация. Когда ваши друзья нанюхались газа, они, скорее всего, просто попрыгали за борт, один за другим. Халдриксон тоже вляпался в такое же местечко, где газ ударил в голову его жене. Она схватила в охапку ребенка и сиганула за борт. Может быть, лунные лучи делают газ светящимся. Мне приходилось видеть на фронте газ при лунном свете: это выглядит так, будто тысячи шаманов вертятся в дьявольской пляске. Да-да, и вам ничего не стоит увидеть дьявольские хари в этом кружении. И если газ наполнил вам легкие, больше уже ничего не требуется, чтобы вы думали, будто видите самых настоящих чертей.

Некоторое время я хранил молчание.

– Ларри, - сказал я наконец, - правы я или вы, это неважно, в любом случае я должен пойти на Нан-Матал. Пойдете вы вместе со мной, Ларри?

– Гудвин, - ответил он, - я пойду, не сомневайтесь. Меня все это заинтриговало не меньше вас. Если нам не встретится на пути "Дельфин", я ваш, с потрохами. Я оставлю на Понапе записку, если они решат искать меня. Если они сообщат о моей смерти через некоторое время - всем это будет до лампочки. Так что все в порядке. Только вот что, старина, послушайтесь меня: не забивайте себе голову всерьез этой историей, так и свихнуться недолго, уверяю вас.

И снова радость от сознания, что со мной пойдет Ларри О'Киф, была так велика, что я позабыл рассердиться.

ГЛАВА 10. ЛУННАЯ ЗАВОДЬ

Мы заметили появившегося на "Суварне" да Косту лишь когда он, похлопав меня по руке, прервал наш разговор.

– Доктора Гудвин, - сказал он, - могу я повидать вас в моя каюта, сайр?

Ну вот, наконец-то он заговорил! Я пошел за ним следом.

– Доктора, - сказал он, когда мы вошли в его каюту, - оченна странная вещь приключилась с Олафа. Оченна странный. И туземцы на Понапе, они за недавнее время оченна много беспокоиться. Я ничего не знай, зачем они боятся, ничего.

Снова это быстрое крестное знамение.

– Но вот что я вам хотеть рассказывай. Прошлый месяц один человек, русский, пришел ко мне из Раналоа. Он доктора, такая же, как вы. Его было звать Маракинофф. Я привозить его на Понапе, и эти туземцы, они не хотеть возить его на Нан-Матал, куда он хотеть ехать... нет, не хотеть. Так я возить его. Мы покидать в его лодка оченна много всякий крепко завязанный инструмент. Я покидать его там вместе с лодка и едой. Он мне говорить, ничего не надо никому говорить, и совсем ничего мне не заплатить. Но вы друг, и Олафа вы помогать оченна сильно, так что вам я говорить, сайр.

– Ты ничего больше не знаешь, да Коста? - спросил я. - Ты ничего не слышал о другой экспедиции?

– Нет, - он лихорадочно затряс головой. - Ничего больше.

– Ты не слышал такого имени - Трокмартин, когда был на Понапе? - не отставал я.

– Нет, - отвечая, он смотрел мне прямо в глаза, но бледность опять поползла у него по лицу.

Я не вполне поверил искренности его ответа. Но если он знал больше, чем сказал, почему он боялся говорить? Мое беспокойство все усиливалось, и я попытался' отвлечься, отправившись поболтать с Ларри.

– О, эти русские, - сказал он. - Да, они могут быть чертовски милы или чертовски... совсем наоборот. Будем надеяться, что удастся познакомиться с ним прежде, чем покажется "Дельфин".

Следующим утром мы без приключений добрались до Понапе, и уже к полудню "Суварна" и "Брунгильда" встали на якорь в гавани. Я не буду описывать возбуждение и неприкрытый страх, охвативший туземцев, когда мы стали искать носильщиков и рабочих себе на подмогу. Достаточно сказать, что никакие денежные посулы не смогли склонить ни одного из них пойти на Нан-Матал. И никто не сказал, почему он отказывается.

В конце концов было решено, что "Брунгильда" останется под присмотром полукровки-китайца; оба - и да Коста, и Халдриксон - хорошо знали его как человека, которому можно доверять. Мы доверху нагрузили баркас с "Брунгильды" моими инструментами и едой, а также лагерным снаряжением.

"Суварна" доставила нас в гавань Металанима. Когда под нами в глубине воды показались верхушки древних морских дамб и сквозь мангровые заросли замаячили островные руины, "Суварна", оставив нас на расстоянии не более мили от берега, отправилась обратно.

Халдриксон взял на себя управление маленьким парусом нашего баркаса, Ларри сел за руль; обогнув чудовищной высоты стену, уходящую глубоко под воду, мы в конце концов нашли вход в канал, помеченный на карте Трокмартина как разделяющий "хмурящийся" Нан-Танах и его островок-спутник - Тау. Этот канал прямым ходом должен был вывести нас к воротам и таинственному месту, находящемуся за ними.

Как только мы попали в канал, нас со всех сторон охватила тишина; и тишина столь напряженная, столь... я бы сказал, весомая, что казалась вполне материальной: враждебная тишина, которая обволакивала и душила, и в то же время казалось, что она стоит где-то рядом, отдельно от нас - словно живое существо.

Полное безмолвие! Как будто миллионы живых людей с грохочущим топотом прошествовали к могиле и скрылись в ней, может быть, вам покажется мое сравнение парадоксальным, но я хочу подчеркнуть, что такое безмолвие наступает после того, как жизнь навсегда покидает какое-нибудь место...

Однажды мне довелось испытать нечто подобное, стоя в комнатке в глубине Великой Египетской пирамиды, но не в такой сильной степени, как сейчас.

Ларри тоже что-то почувствовал и вопросительно поглядывал на меня. Олаф, сидевший на носу баркаса, пристально вглядывался вперед, голубые глаза снова отсвечивали ледяным блеском; если он и заметил что-то необычное, то не подавал виду.

С левой стороны канала поднимались стены, сложенные из черных базальтовых блоков: циклопические сооружения возвышались над нашими головами футов на пятьдесят, если не больше. То тут, то там в стенах виднелись проломы, вызванные затоплением и оседанием их фундаментов.

Прямо перед собой мы увидели разросшиеся и заполонившие весь канал заросли ризофоры. Справа по ходу движения нашего баркаса проскользнули не такие высокие стены островка Тау. мрачные камни, отполированные и ограненные с математической точностью, вызвавшей во мне смутное ощущение благоговейного преклонения перед их создателями. Сквозь проломы в стенах я мимоходом разглядел угрюмые руины и поверженные наземь каменные глыбы - казалось, что, затаившись, они со скрытой угрозой наблюдают за нашим продвижением вдоль какала.

Где-то там, невидимые взору, находились семь шаров, наполнявшие заводь жизненной силой.

Но вот мы очутились среди мангровых зарослей и, спустив парус, вся наша троица принялась тянуть и толкать баркас, продираясь сквозь путаницу корней и ветвей ризофоры. Казалось, что шум, вызванный нашим передвижением, оскверняет эту страшную тишину, и от старинных крепостных стен шло осуждающее... и странно зловещее бормотание.

Наконец мы выбрались из зарослей на небольшое открытое пространство темной непрозрачной воды.

Прямо перед нами высились входные ворота Нан-Танаха: гигантские, наполовину обвалившиеся, невероятно старые. Глядя на сильно пострадавший от времени портал, я думал о живших на заре земной истории мужчинах и женщинах, которые когда-то проходили через него. Ворота выглядели баснословно древними - такими старыми, что казалось, будто тяжесть их лет словно свинцовый груз давит на глаза людей, которые смотрят на них... и все-таки, я отчетливо ощущал в них подспудно затаившиеся угрозу и вызов.

По ту сторону входных ворот начинался ряд чудовищной величины базальтовых плит: в самом деле, будто бы какая-то лестница для великанов, и с каждой стороны лестничный марш сопровождали высокие стены - те самые, по которым Двеллер уводил свои жертвы. Мы молчали, как воды в рот набрав, пока протаскивали по мелководью баркас к полузатопленному пирсу. А когда мы наконец заговорили, выяснилось, что переговариваемся мы почему-то шепотом.

– Что дальше? - спросил Ларри.

– Я думаю, надо сначала осмотреться, - ответил я ему таким же тихим голосом. - Давайте залезем на эту стену и посмотрим с нее. С такой высоты вся местность будет видна, как на ладони.

Халдриксон кивнул, глаза его оживленно заблестели. С величайшим трудом мы забрались наверх по разломам базальтовых блоков.

С южной и с восточной сторон, напоминая детские игрушечные кубики, разбросанные посреди сапфирового моря, лежали десятки островов, и ни один из них не занимал более двух квадратных миль морской поверхности; каждый островок представлял собой почти совершенную математическую фигуру, квадрат или прямоугольник, со всех сторон огороженный стенами, которые защищали его с моря.

И ни на одном из этих островков не было видно никаких признаков жизни. Только вдалеке с криками носились чайки, пикируя в голубые волны, да несколько больших птиц там и сям парили высоко в небе.

Мы перевели взгляды на лежащий под нами островок. По моим приблизительным оценкам он занимал около трех четвертей квадратной мили. Со всех сторон его окружали стены дамбы. Мы видели под собой громаднейший открытый куб с базальтовыми стенками, внутри которого, вложенные один в другой, располагались еще два открытых куба поменьше.

Огороженное пространство между стенками первого и второго куба было вымощено каменными плитами; то тут, то там виднелись разбитые колонны и длинные каменные скамейки. Гибискус, деревца алоэ и кучки низкорослого кустарника нашли себе здесь пристанище, но, казалось, что их присутствие еще больше усиливает впечатление заброшенности и безжизненности этого места.

– Интересно, где может быть русский? - спросил Ларри.

Я пожал плечами. Островок выглядел абсолютно пустым. Ушел Маракинов сам... или его тоже забрал Двеллер? Что бы ни произошло, ни на лежащем под нами острове, ни на каком другом - в пределах нашей видимости - не было видно никаких следов пребывания человека. Мы с трудом слезли по боковой стене подворотни. Олаф с тоской поглядел на меня.

– Мы начинаем поиски, Олаф, - сказал я. - И первым делом, Ларри, давайте поищем, нет ли тут в самом деле серого камня. Потом мы разобьем лагерь и, пока я распаковываю вещи, вы с Олафом обследуете остров. Это не займет много времени.

Ларри бросил взгляд на свой пистолет и усмехнулся.

– Веди, Макдуф! - сказал он.

Поднявшись по ступеням до самого верха, мы прошли через внутренние дворики и попали на центральную площадь. Не скрою, что к снедающему меня огню научного рвения и любознательности подмешивалась боязнь, вдруг предположения О'Кифа окажутся справедливыми.

Найдем ли мы движущуюся плиту, и, если найдем, будет ли она такова, как ее описывал Трокмартин?

Если да, тогда даже Ларри вынужден будет признать, что существует нечто, не объясняющееся присутствием газа и светящихся испарений. И тем самым эта необычайная история пройдет свой первый этап проверки.

А если нет?

Не успел я так подумать, как прямо перед собой увидел подернутую легчайшим серым налетом, несколько отличающим ее от соседних базальтовых блоков, Лунную дверь!

Ошибиться было невозможно. Вне всякого сомнения, именно про это место рассказывал мне Трокмартин, именно отсюда появлялось, восхищая своим великолепием и поражая смертельным страхом, призрачное видение, которое он называл Двеллером. У подножия плиты находилось углубление, по виду напоминавшее плоскую широкую чашу; по ее полированной поверхности (как утверждал мой пропавший друг) двигалась, проворачиваясь, открывающаяся дверь.

Что представляла собой эта дверь... более загадочная, чем пресловутый сфинкс? Куда она вела?

Какую тайну скрывала за собой гладкая каменная глыба, чья леденящая сердце мертвенная бледность наводила на мысль о невероятно старых, древних туннелях, уводящих в глубь времен - туда, где открываются чуждые человеческому оку невообразимые пейзажи. Эта тайна уже стоила миру земной науки выдающегося ума Трокмартина... так же, как сам Трокмартин заплатил за нее теми, кого любил.

Эта тайна привела сюда меня в поисках Трокмартина... и тень этой же тайны легла на душу норвежца Олафа Халдриксона и тех тысяч и тысяч людей как я теперь догадывался! - которые исчезли, соприкоснувшись с ней, и унесли навсегда с собой неразгаданную загадку.

Что лежало за камнем?

Я неуверенно протянул руку и прикоснулся к плите. Легкая дрожь пробежала по пальцам и дальше - по всей руке; странно незнакомое и странно неприятное ощущение - как будто я дотронулся до наэлектризованного предмета, содержащего помимо прочего еще и субстанцию холода. Глядя на меня, О'Киф проделал то же самое. Как только ладонь его легла на камень, лицо ирландца изумленно вытянулось.

– Это та самая дверь? - спросил он.

Я кивнул.

Ларри тихонько присвистнул и показал куда-то наверх, на вершину серого камня. Проследив за движением его руки, я увидел наверху, с каждой стороны лунной двери, две плавно очерченные шишечки, возможно, около фута в диаметре.

– Ключи, открывающие лунную дверь, - сказал я.

– Хорошо бы посмотреть, как они работают, - ответил Ларри. - Если получится, конечно, - добавил он.

– До восхода луны мы все равно ничего не сможем сделать, - ответил я. И у нас совсем не так много времени, чтобы все приготовить до ее появления. Пошли!

Немного погодя мы уже возились около нашей лодки. Разгрузив ее, мы установили палатку, и, поскольку до захода солнца оставалось совсем мало времени, я велел всем оставить меня и заняться обследованием острова. Ларри и Олаф ушли вместе, а я принялся распаковывать привезенное с собой оборудование.

Прежде всего я достал приобретенные мною в Сиднее два беккерелевских лучевых конденсора. Кснденсорные линзы, как известно, способны собирать и усиливать во много раз любой свет, направленный на них. Я уже с большим успехом пользовался этой системой, занимаясь спектроскопическим анализом светящихся испарений, и знал о блестящих результатах, полученных в Йеркской Обсерватории: с помощью этих конденсоров удалось сфокусировать рассеянное излучение газовых туманностей и определить их спектральный состав.

Если я в принципе правильно представлял себе механизм действия серой плиты, то можно было не сомневаться, что сегодня, когда прошло всего несколько дней после полнолуния, мы сможем без значительных усилий получить достаточно яркий световой поток, направить его на выпуклости-ключи и открыть дверь. И поскольку потоки лучей, проходящих через семь шаров, описанных Трокмартином, были бы слишком слабы, чтобы напитать энергией заводь, то мы могли бы войти в зал, не опасаясь нечаянной встречи с ее жильцом, проделать необходимые наблюдения и удалиться, прежде чем лунный свет ослабнет настолько, что, даже будучи усиленным с помощью конденсоров, перейдет нижний порог яркости, который необходим, чтобы удерживать дверь открытой.

Я взял с собой также маленький спектроскоп и еще кое-какие приборы, необходимые для анализа некоторых световых явлений и для определения состава металлов и жидкостей. И уж, разумеется, я не забыл положить рядом мою сумочку с медикаментами на случай оказания первой помощи.

Не успел я все проверить и привести в порядок, как появились О'Киф и Халдриксон. Они рассказали, что обнаружили следы лагерной стоянки по крайней мере десятидневной давности рядом с северной стеной внешнего двора, и все никаких других признаков, что на Нан-Танахе кроме нас еще кто-то есть!

Мы приготовили ужин и поели, перекидываясь отдельными словами, преимущественно же хранили молчание. Даже жизнерадостный Ларри заметно приутих; я неоднократно видел, как он вытаскивал свой пистолет и внимательно его разглядывал. Ирландец был серьезен, как никогда на моей памяти.

Вдруг он зашел в палатку, повозился там немного и вынес еще один револьвер, который, как он сказал, ему дал да Коста, и полдесятка патронных обойм.

Ларри вручил оружие Олафу.

Наконец просветлела юго-восточная часть неба, возвестив восход луны. Я схватил свои инструменты и медицинскую сумочку; Ларри и Олаф взвалили на спины по короткой лесенке (которые я не забыл привезти). Подсвечивая себе дорогу электрическими фонарями, мы поднялись по громадным ступеням, пересекли внутренние дворики и остановились перед серым камнем.

К этому времени луна уже поднялась, и ее косые лучи полностью осветили плиту. Я увидел, как слабые фосфоресцирующие блики побежали по ее поверхности... но такие слабые, что я не мог бы поручиться за достоверность моего наблюдения.

Лесенки разместили по обеим сторонам плиты.

Олафа я отрядил стоять перед плитой и наблюдать за появлением первых признаков ее открытия., если оно произойдет, конечно. Беккерелевские системы я поместил внутри трехдюймовых треножников, на ножки которых я предварительно надел резиновые присоски, дабы они крепче держались на камне.

Забравшись по лестнице наверх, я укрепил один конденсор над шишечкой и оставил рядом Ларри в качестве наблюдателя. Затем, быстро спустившись и так же быстро взобравшись по второй лесенке, подобным же образом установил второй конденсор. Все заняли выжидательные позиции: мы с Ларри сидели, как петухи на насесте, подле конденсоров, Олаф не отрывал от плиты глаз. Так началось наше ночное бдение.

Внезапно Ларри с удивлением вскрикнул:

– Эге, над камнем засветились семь маленьких огоньков!

Но я уже и сам увидел под ставшими серебристо-глянцевыми линзами моего конденсора пляшущие огоньки. Очень быстро лучи, прошедшие через систему, начали набирать силу и яркость, и, когда они усилились в достаточной степени, то из сумрака выскочили семь маленьких кружков, сверкающих ярким, словно звездочки, светом, и окруженные причудливым... как... как свернувшееся молоко - вот лучшее определение, которое я могу подобрать, излучением, совершенно неизвестным и непонятным мне.

Внизу под ногами я услышал слабый, похожий на вздох шорох, и затем голос Халдриксона:

– Она открывается... камень поворачивается.

Я лихорадочно полез вниз по лестнице.

Снова послышался голос Олафа:

– Этот камень... он открылся.

И затем раздался дикий крик, нет - вопль, полный слепой ярости и отчаяния, жалости и гнева...

Послышался быстрый топот ног, бегущих через стену.

Я спустился на землю. Лунная дверь была широко раскрыта, и, мельком заглянув в нее, я увидел коридор, наполненный слабым, похожим на предрассветную дымку призрачно-жемчужным свечением. Но Олафа нигде не было видно. Пока я стоял, переводя дыхание, раздался резкий треск винтовочного выстрела; линза конденсора, рядом с которым сидел Ларри, разлетелась вдребезги на мелкие кусочки.

Ларри быстро соскочил на землю; один, другой раз прорезали темноту вспышки выстрела из его пистолета.

И Лунная дверь начала медленно поворачиваться, постепенно возвращаясь на прежнее место.

Я бросился к закрывающемуся камню с дикой мыслью удержать дверь открытой. Упираясь в нее руками, я услышал, как за спиной у меня раздалось рычание и посыпались проклятия. Какой-то человек, набросившись на Ларри, схватил ирландца за горло.

Зашатавшись под натиском его тела, Ларри взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие на покатом крае чашеобразной впадины у подножия плиты; подскользнувшись на полированной поверхности, он упал и полетел кувырком вместе с нападавшим, брыкаясь и отбиваясь, через сужающуюся щель прямиком в туннель.

Позабыв про все на свете, я кинулся ему на помощь. Уже в прыжке я почувствовал, как закрывающаяся дверь задела меня за бок. Я успел заметить, как Ларри замахнулся кулаком и нанес сокрушительный удар по черепу повисшего на нем человека. Тот дернулся и затих; Ларри стоял, покачиваясь, на нетвердых ногах. Содрогнувшись, я услышал зловещий шорох и резко обернулся, словно меня развернула чья-то гигантская рука.

В конце коридора больше уже не виднелась залитая лунным светом площадь Нан-Танаха и стоящие там развалины. Его перегораживала твердая глыба мерцающего камня. Лунная дверь закрылась!

Спотыкаясь, Ларри сделал несколько неверных шагов, направляясь к преграде, отрезавшей нас от внешнего мира. Мы не увидели ни малейшего признака соединения плиты со светящимися стенами - плита вошла в проем так плотно, словно была частью мозаики.

– Классно сработано, - сказал Ларри. - Но если сюда можно войти, значит, отсюда можно и выйти. Как говорится - за что боролись, на то и напоролись. В любом случае, док, тут тепло, светло и мухи не кусают - так о чем же пока беспокоиться?

Он весело улыбнулся мне. Человек, лежащий на полу, застонал; Ларри присел рядом с ним.

– Маракинов! - вскрикнул он.

При этом восклицании человек зашевелился, повернувшись таким образом, что я смог увидеть его лицо. Определенно, это был русский, и столь же определенно его значительная внешность с ярко выраженным интеллектом на лице говорила о том, что это профессор.

Широкие густые брови, чрезмерно развитые массивные надбровья, крупный породистый нос, вытянутые в ниточку губы, по которым угадывался жесткий нрав, и решительно выдвинутая нижняя челюсть с черной остроконечной бородкой - все это свидетельствовало о том, что перед нами личность далеко не ординарная.

– А кого еще тут можно встретить? - сказал Ларри, врываясь в мои мысли. - Должно быть, он все время следил за нами из подземелья Хау-те-лур.

Ларри с профессиональной ловкостью обшарил тело русского профессора, затем выпрямился, протягивая мне два внушительного вида магазина патронов и нож.

– Я попал ему в предплечье, - сказал он. - Пуля задела только мякоть руки, но это заставило его выронить ружье. Неплохой арсенальчик у нашего маленького русского профессора, а?

Я раскрыл свою медицинскую сумку. Мне тоже рана показалась довольно легкой. Ларри стоял рядом, глядя, как я перебинтовываю руку раненого.

– Вы захватили с собой еще один конденсор? - внезапно спросил он. - И как вы считаете, Олаф сможет разобраться, как им пользоваться?

– Ларри, - ответил я, - Олаф не там, где вы думаете., он где-то здесь.

У Ларри отвисла челюсть.

– Какого черта... Что. вы говорите? - прошептал он.

– Вы что, не слышали, как он истошно закричал, когда открылся камень?

– Нет, конечно же, я слышал, как он завопил, - сказал Ларри, - но я не понял, что произошло. И тут эта дикая зверюга накинулась на меня.. - Он помолчал, глаза его расширились. - Куда пошел Олаф? - быстро спросил он.

Я показал на слабо освещенный проход.

– Тут только одна дорога, - ответил я.

– Приглядывайте получше за этой птичкой, - прошипел Ларри, кивнув на Маракинова, вскочил на свои длинные ноги и, с пистолетом в руках, побежал вдоль туннеля.

Я опустил взгляд на русского. Он лежал с открытыми глазами, протягивая ко мне руку. Я помог ему подняться на ноги.

– Я все слышал, - сказал он. - Мы пойдем за ними и побыстрее. Если бы вы взяли мне руку, я все-таки... в сотрясении, йес!

Я молча обхватил его за плечи, и мы двинулись по коридору следом за O'Кифом. Маракинов тяжело дышал, навалившись на меня всем телом, изо всех сил стараясь двигаться как можно быстрее.

Пока мы шли, я торопливо разглядывал светящиеся стены туннеля. Складывалось такое впечатление, будто свет исходит не от их гладкой, словно полированной поверхности, а откуда-то из глубины, придавая стенам иллюзорную глубину и объемность; каким-то необъяснимым способом создавался стереоскопический эффект. Проход круто повернул, некоторое время мы шли прямо, потом снова повернули... Вдруг меня осенило, что туннель освещался излучением крошечных точек, спрятанных глубоко в камне: они служили источником светящейся пульсирующей волны, которая потом распространялась дальше по всей полированной поверхности.

Где-то впереди послышался крик Ларри: "Олаф!" Я половчее подхватил Маракинова, и мы прибавили шагу. До конца туннеля оставалось совсем немного: впереди виднелась высокая арка и исходящее оттуда неяркое переливчатое сияние. Мне оно показалось похожим на туманную дымку, сквозь которую просвечивает радуга.

Наконец мы дотащились до конца туннеля, и я заглянул в зал, как будто перенесенный сюда из сказочного дворца короля Джинов, что находится за волшебной горой Каф[14].

Передо мной стоял О'Киф, а шагах в десяти поодаль - Халдриксон, что-то крепко прижимая к груди. Ноги норвежца упирались в самый край покатого бортика, сделанного из сияющего серебристым светом камня, который обегал кругом голубой заводи.

На заводь, напоминающую огромный голубой глаз, уставившийся в потолок, сверху падали семь призрачно мерцающих столбов света: один из них был аметистового цвета, другой - розовый, третий - белый, четвертый - голубой, и еще три - изумрудного, серебряного и янтарного цветов. Все они опирались на лазурную поверхность заводи, и я знал, что это и есть те самые потоки излучения, внутри которых обретал свое существование Двеллер... но сейчас я видел только бледное подобие великолепной картины, какая предстала бы перед нами в дни полнолуния.

Халдриксон наклонился и положил на мерцающий серебристый бортик предмет, находившийся у него в руках. Я увидел, что это было тельце ребенка.

Бережно и осторожно положил он его на край заводи, перегнулся через бортик и сунул в воду руку.

В тот же миг он с диким воплем отдернул руку, задев при этом лежавшее перед ним маленькое тельце. В считанные доли секунды оно соскользнуло по краю заводи и упало в голубую воду.

Халдриксон, сжав кулаки, перевалился через бортик, до локтей погрузив руки в воду... и из его губ исторгся протяжный, хватающий за сердце вопль ярости и боли, в котором, казалось, не оставалось ничего человеческого.

Сразу вслед за ним прозвучал крик Маракинова.

– Держите его! - заорал русский. - Тяни его обратно! Быстро!

Он кинулся вперед, но не успел еще Маракинов преодолеть и половины расстояния, как О'Киф, опередив его прыжком, поймал норвежца за плечи и опрокинул его навзничь. Халдриксон остался лежать на полу, издавая хриплые всхлипывания и стоны.

Подбегая к заводи вслед за Маракиновым, я увидел, как Ларри наклонился над бортиком и, отшатнувшись, прикрыл глаза трясущейся рукой; увидел, как русский тоже пристально посмотрел туда, и в его холодных глазах появилась невыразимая жалость.

Заглянув в Лунную Заводь, я увидел там погружающуюся в воду маленькую девчушку, чье неподвижное мертвое лицо и застывшие, полные ужаса глаза были обращены прямо на меня... и медленно, медленно опускаясь вниз, она исчезла! И я понял, что то была Фрида, любимая Yndling Олафа.

Но где была ее мать и где Олаф нашел свое дитя?

Русский первым нарушил молчание.

– У вас там есть нитроглицерин, а? - спросил он, показывая на мою медицинскую сумочку, которую я бессознательно захватил с собой и крепко прижимал к груди, пока мы совершали свой безумный рейд по коридору.

Я утвердительно кивнул и достал лекарство.

– Шприц, - коротко скомандовал русский; я подал ему шприц. Набрав в него одну сотую грана нитроглицерина, он наклонился над Халдриксоном.

Маракинов закатал рукав норвежцу до середины предплечья. Руки моряка отливали неестественной полупрозрачной белизной - точно так же выглядела грудь Трокмартина в том месте, где ее коснулось щупальце Двеллера; ладони тоже покрывала белизна, чем-то напоминавшая редчайшей красоты жемчужину. Выше границы, отделяющей живую плоть от неестественно белого тела, Маракинов ввел иглу.

– Ему потребуется сделать все, что может его сердце, - сказал он мне.

Затем русский залез в пояс, обвязанный у него вокруг талии, и вытащил оттуда маленький плоский флакон. Мне показалось, что он сделан из свинца.

Открыв флакон, Маракинов несколько раз капнул его содержимым поочередно на обе руки норвежца.

Жидкость засверкала и моментально начала растекаться по коже, точно так же, как это происходит, если капнуть на воду маслом или бензином - только гораздо быстрее. Разлившаяся по коже жидкость покрыла мраморное тело тонкой искрящейся пленкой, слабые струйки пара поднялись над руками Халдриксона. Могучая грудь норвежца с трудом, словно в агонии, начала подниматься и опускаться.

Руки сжались в кулаки. Русский, увидев это, удовлетворенно хмыкнул и капнул еще немного жидкости, затем, внимательно приглядевшись, снова хмыкнул и распрямился.

Затрудненное дыхание Халдриксона перешло в нормальное, голова опустилась на колени Ларри, белизна постепенно уходила из рук и ладоней.

Маракинов поднялся и задумчиво, почти снисходительно поглядел на нас.

– Он будет в полном порядке за пять минут, - сказал он. - Я знаю. Я так плачу за тот выстрел от меня, и также еще потому, что мы будем нуждаться им. Йес! - Он повернулся к Ларри. - Вы имеете хороший удар, мой юный друг, совсем как мул, когда лягает, - сказал Маракинов. - Какойто раз вы отплатите мне за это тоже, а? - Он ухмыльнулся.

Выражение лица у него, впрочем, было не очень-то убежденное. Ларри насмешливо глянул на него.

– Вы, конечно, Маракинов? - сказал ирландец.

Русский кивнул, ничем не выражая удивления, что его признали.

– А вы? - спросил он.

– Лейтенант О'Киф, Королевские воздушные силы, - ответил Ларри, отдавая честь. - А этот джентльмен - доктор Уолтер Т. Гудвин.

Лицо Маракинова просияло.

– Американский ботаник? - осведомился он.

Я кивнул.

– Ах, - страстно сказал Маракинов, - но это очень удачно. Я давно мечтал, чтобы познакомиться с вами. Ваши работы для американца очень выдающиеся, я даже удивляюсь. Но вы ошибаетесь с вашей теорией развития покрытосеменных из Cycadeoidea dacotensis. Да-да, все неправильно...

Я принялся горячо возражать ему, отлично зная, что умозаключения, полученные из рассмотрения первобытных Cycadeoidea, явились моим величайшим достижением. Но тут, достаточно грубо, вмешался Ларри.

– Послушайте, - зашипел он на нас, - вы что, совсем обалдели? Не могли найти другого места и времени, чтобы устроить научную перепалку? Англосеменные[15]? воскликнул Ларри. - Черт знает что такое!

Маракинов снова обернулся к нему с тем же вызывающим раздражение снисходительным видом.

– У вас нет научного мышления, мой юный друг, - сказал он. - Удар - это да! Но так может и мул. Вам следует записать себе на лбу, что важны факты, и только факты: ни вы, ни я, ни этот человек, - он показал на Халдриксона, - с его печалями. Только факты, и ничего кроме фактов - вот то, что не подлежит никакому сомнению. Ну, что же, - обратился ко мне Маракинов, - пожалуй, в другой раз..

Халдриксон прервал его. Громадный моряк неуклюже поднялся на ноги и стоял, опираясь на плечо Ларри. Он протянул ко мне руки и заговорил:

– Я видел ее, - прошептал он. - Я увидел mine Фриду, когда повернулся камень. Она лежала там... прямо у моих ног. Я схватил ее на руки и увидел, что mine Фрида мертва. Но я надеялся... и потом я подумал, что, может быть, где-то здесь и моя Хельма. И вот я побежал с mine Yndling... прямо сюда. Голос его прервался. - Я подумал, может быть, она не совсем умерла, продолжал он. - И вот я увидел это, - он показал на Лунную Заводь, - и подумал, что я мог бы умыть ее лицо и она могла бы ожить снова. А когда я сунул в воду руки... о, жизнь покинула их, и холод, смертельный холод побежал по ним прямо в мое сердце. И mine Фрида... она упала... - он прикрыл глаза и уперся лбом в плечо О'Кифа.

Так он стоял, давясь рыданиями; и казалось, что душа его рвется на части.

ГЛАВА 11. ПРИЗРАКИ В ОРЕОЛЕ ПЛАМЕНИ

Олаф закончил рассказывать. Маракинов многозначительно наклонил голову.

– Йес, - сказал он. - Тот, который выходит отсюда, забрал их двоих - и женщину, и ребенка. Йес! Они прошли сюда, схваченные в нем, и камень закрылся за ними. Но почему выбросили ребенка, я не понимаю.

– Откуда вы все это знаете? - воскликнул я, пораженный.

– Потому что я это видел, - просто ответил Маракинов. - Я не только увидел все это, но едва нашел время, чтобы выбежать через вход, прежде чем эта штука прошла сюда, кружась и мурлыкая, и колокольчики его звучали очень радостные. Йес! Оно было - как вы это говорите? - на волосок от меня, вот!

– Погодите, - сказал я, делая Ларри знак не вмешиваться. - Из ваших слов я понял, будто вы побывали в этом месте?

Маракинов буквально озарил меня улыбкой.

– Йес, доктор Гудвин, - сказал он. - Я вошел сюда, когда тот, который выходит отсюда, - вышел!

Потеряв дар речи, я смотрел на него, едва ли не разинув рот; на воинственной физиономии Ларри отразилось нечто вроде смешанного чувства зависти и почтения; Олаф, по-прежнему сотрясаясь всем телом, молча наблюдал за нами.

– Доктор Гудвин, и вы, мой юный драчливый друг! - продолжил Маракинов, эффектно выдержав красноречивую паузу (краем сознания я отметил, что русский почему-то не включил Халдриксона в свое обращение). - Настало время сделать нам взаимопонимание. Я имею сказать вам предложение. Вот оно: мы все - как вы это говорите? - в одной лодке... йес, и сели на мель. Нам нужны все наши руки, разве нет? Давайте соберем сообща наши знания и наши головы и способности... ведь даже пинок как у мула - это способность! - Он задорно посмотрел на Ларри. - И вытянем нашу лодку снова на хорошую воду. А потом...

– Все это звучит очень трогательно, Маракинов, - перебил его Ларри, но ни в какой лодке я не буду чувствовать себя в безопасности рядом с человеком, от которого того и гляди получишь выстрел в спину.

Маракинов умоляющим жестом прижал руки к груди.

– Но это ведь так натурально, - жалобно сказал он, - так логично, йес! Здесь очень большой секрет, возможно, много секретов, полезных в моей стране..

Русский замолчал. Лицо у него вдруг сделалось как у человека, охваченного каким-то необычайно бурным чувством: вены на лбу набухли, глаза засверкали, он вдруг заговорил срывающимся гортанным голосом.

– Я не извиняюсь и не объясняюсь, - проскрежетал Маракинов, - Но я хочу кое-что сказать вам, йес! Вот моя страна покрывается кровавым потом в эксперименте, чтобы освободить весь мир. И вот другие народы, окружающие ее, как волки, и они только и поджидают прыгнуть на наши глотки при малейшей мере признаке слабости. И вот вы, лейтенант О'Киф, - из волков Англии и вы, доктор Гудвин, - из банды янки... и вот вы здесь, в том месте, что, может быть, будет способно для моей страны выиграть войну для рабочих. Что есть жизни вас двух и этого моряка ради всего этого? Меньше, чем мухи, которых я хлопаю своей рукой, меньше, чем пылинки в солнечном луче!

Он внезапно осадил себя.

– Но это сейчас не такая важная вещь, - почти холодно подвел итог русский. - Ни это, ни мое стреляние. Давайте честно глядеть ситуации в лицо. Мое предложение есть такое: что мы соединяем интересы и - как это вы говорите? - смотрим на мир одними глазами, мы поищем наш путь через это место и поизучаем его секреты, о которых я говорил, если, конечно, сумеем. И когда это будет сделано, мы пойдем по нашим дорогам в каждую свою страну, чтобы сделаться полезными для наших стран, как каждому из нас это возможно. На моей стороне я предлагаю свои знания - и это вещь очень, очень неоценимая, - не так ли, доктор Гудвин? - и еще мой опыт. Вы и лейтенант О'Киф делаете так же самое, и этот человек, который Олаф, делает, что он может своей силой, потому что я не думаю, чтобы его полезность лежала в его мозгах, - нет.

– В сущности, Гудвин, - вмешался Ларри, пока я медлил с ответом, не зная, как отреагировать на предложение русского, - позиция профессора такова: ему дико хочется разнюхать, что скрывается в этом месте, но он начинает понимать, что одному человеку такая задача не по силам, и, кроме того, ему на голову неожиданно сваливается вся наша компания. Нас трое против него одного. И мы забрали у него пушку и все остальные его побрякушки. И нам, и ему сейчас одинаково выгодно быть заодно, а не держать за спиной противника. Но это временная уступка. Как только он дорвется до той информации, которая его интересует, все становится на свои места: тогда вы, и Олаф, и я - снова для него волки, мухи и пылинки, и не пройдет и семи секунд, как душка-профессор размажет нас всех по стенке. В любом случае, нас трое против одного, и если ему удастся удрать с тем, что он узнал, - ну что ж, значит, он это заработал. Я за то, чтобы взять его в компанию, если вы не возражаете.

Маракинов едва ли не развеселился.

– Тут не совсем так, как я бы разместил слова, возможно, - сказал он, но, в своей сущности, он правильно выражается. Я никак не буду поднимать на вас руку, пока мы все еще имеем опасность. Я клянусь вам об этом своей честью.

Ларри расхохотался.

– О'кей, профессор, - успокоившись, сказал он. - Как вы понимаете, я искренне верю каждому вашему слову. Тем не менее, советую вам помнить пистолет у меня всегда под рукой.

Маракинов невозмутимо поклонился.

– А теперь, - сказал он, - я расскажу вам, о чем узнал. Я нашел секрет дверного механизма точно так же, как это сделали вы, доктор Гудвин. Но из-за неосторожности побились мои конденсоры. Я был вынужден ждать, пока я посылал за другими... и ожидать возможно было бы месяцы. Я совершил определенные предосторожности и на первую ночь этого полнолуния я запрятался изнутри подземелья Хауте-лур.

Невольно трепет восхищения перед этим человеком, отважно решившимся броситься в тьму неизвестности, охватил меня. На лице Ларри я мог видеть отражение того же чувства.

– Я запрятался в подземелье, - продолжал Маракинов, - и увидел, как тот, который выходит отсюда, - вышел. Я ждал. много часов. Наконец, когда луна опустилась уже низко, он вернулся., в полном экстазе., с мужчиной, туземцем, захвативши его в объятия. Он прошел через дверь, и скоро луна забралась еще ниже, и дверь закрылась. В следующую ночь мне было больше уверенно, йес! После того, как ушел тот, который выходит, я заглянул в его обиталище через открытую дверь. Я сказал: "Этот не вернется за три часа. Пока будет его отсутствие, почему не пойти бы мне в его дом через дверь, когда она остается открытой?" Вот так я пошел... точно сюда. Я разглядывал колонны света, и я испытывал жидкость заводи, на которую они падали. Эта жидкость, доктор Гудвин, не есть вода, и это не есть вещество, известное на земле.

Он подал мне небольшой сосуд, обвязанный за горлышко длинным ремешком.

– Вот, возьмите, - сказал он, - и посмотрите сами.

Заинтригованный, я взял бутылочку и опустил ее в заводь. Жидкость оказалось необыкновенно легкой, столь легкой и невесомой, что сосуд прошел сквозь нее, как через воздух. Вытащив бутылочку, я повернул ее к свету. Содержимое сосуда пронизывали полосы и извилины, как будто сквозь него бежали маленькие трепещущие жилки. И даже через стенки сосуда пробивался свет, который интенсивно излучала голубая жидкость.

– Радиоактивность, - сказал Маракинов. - Некоторые жидкости, как мы знаем, также сильно радиоактивны, но что это за такое, я не понимаю до конца. На кожу живого человека она действует как радий в n-й степени силы, и добавляется еще. действие какого-то элемента, совсем неизвестного. Раствор, с которым я его лечил, - он указал на Халдриксона, - я приготовил, прежде чем идти сюда, исходя из определенной информации, что я обладал. Он представляет собой в большой степени соли радия, и в основе его лежит формула Лейба для нейтрализации ожогов, сделанных радием и X-лучами. Взявшись за этого человека сразу, пока изменения не оказались по-настоящему действительными, я смог все убрать назад. Но после прошествия двух часов, я ничего не смог бы сделать.

Он немного помолчал.

– Затем я изучил природу этих светящихся стенок. Я пришел к выводу, что тот, кто их сделал, кто бы он ни был, знал секрет Всемогущего Бога производства света из самого эфира. Колоссально! Йес! Кроме того, субстанция этих блоков включает в себя атомные - как бы вы сказали? - атомные растасовки, упорядоченное расположение электронов, световую эмиссию и, возможно, бесконечно много всего другого. Эти блоки на самом деле - лампы, йес, в которых масло и фитиль... это электроны, выбивающие световые волны из самого эфира. Прометей - вот первооткрыватель этого! Я поглядел себе на часы, и этот маленький ангел-хранитель предупредил, что время для меня все вышло. Я ушел. Тот, который приходит, вернулся... в этот раз с пустыми руками. И следующей ночью я сделал такую же вещь. Захваченный в исследования, я потерял момент до самой опасной точки, и только что я разместился внутри подземелья, когда эта светящаяся тварюга побежала поверх стен, и в ее лапах держались женщина и ребенок. Потом вы пришли и все это от меня! А теперь, что знаете вы?

Очень кратко я изложил свою историю.

Время от времени в глазах Маракинова вспыхивали искорки, но он не прерывал меня.

– Большой секрет! Колоссальный секрет! - пробормотал он, когда я закончил рассказывать. - Мы не можем оставить его спрятанным.

– Первым делом надо попытаться открыть дверь, - сказал Ларри, возвращая нас к действительности.

– Это не полезно, мой юный друг, - мягко уверил его Маракинов.

– Все равно - надо попытаться! - сказал Ларри.

Мы прошли назад тем же путем по извилистому туннелю, но вскоре даже О'Киф убедился, насколько безнадежна сама мысль о том, чтобы открыть плиту изнутри. Мы вернулись в зал, где находилась Лунная Заводь. Столбы света стали гораздо бледнее, и мы поняли, что луна садится. Связь с внешним миром скоро прервется! Я начал ощущать жажду... и голубое подобие воды внутри серебристого ободка теперь мне казалось огромным глазом, который насмешливо подмигивал, когда мой взгляд останавливался на нем.

– Йес! - Маракинов словно каким-то чудом прочел мои мысли. - Йес! Мы будем сильно захотеть пить. И это станет очень плохо для того, кто потеряет свой контроль и попьет отсюда, мой друг. Йес!

Ларри распрямил плечи, словно отбрасывая от себя тягостные мысли.

– Чудное местечко, ничего не скажешь. Тут и самого развеселого ангела прошибла бы трясучка, - сказал он. - Я предлагаю осмотреться кругом и поискать, нет ли другой возможности выбраться отсюда. Держу пари, что люди, построившие это место, предусмотрели гораздо больше способов попасть сюда, чем парадный вход, действующий три дня в месяц, через который мы сюда попали. Вот что, доктор, - вы с Олафом идите вдоль левой стены, профессор и я пойдем направо.

Ларри красноречивым жестом расстегнул кобуру одного из своих пистолетов.

– Только после вас, профессор, - вежливо поклонился он русскому.

Мы разделились и отправились на разведку.

Начиная с арки, через которую мы вошли, зал плавно расширялся, по всей видимости, следуя дуге круга невероятных размеров. Мерцающие стены заметно выгибались, и по их кривизне я прикинул, что крыша, должно быть, находится футах в трехстах у нас над головой.

Пол был вымощен гладкими, со слабым желтоватым отливом блоками, плотно, как детали мозаики, подогнанными друг к другу. В отличие от блоков, из которых были сложены стены, они не испускали свет.

Излучение этих последних, как я уже заметил, обладало своеобразным свойством загустевать на расстоянии нескольких ярдов от источника - именно это-то и создавало эффект дымки, скрадывающей истинное расстояние до источника света. Пока мы шли, яркость семи столбов света, берущих начало из кристаллических шаров, что плавали высоко над нашими головами, равномерно ослабевала; свечение внутри зала постепенно теряло свою спектральную окраску и приобретало такой же тускло-серый цвет, какой дает луна, пробивающаяся сквозь тонкий слой облаков.

Вдруг перед нами, прямо из стены, выросла терраса. Она вся целиком была сделана из перламутрового камня розового цвета и украшена изящными, стройными колоннами, вытесанными из точно такого же камня. Фасад террасы, высотой около десяти футов, украшал барельеф с рисунком, представлявшим собой что-то вроде коротких побегов лозы, увенчанных пятью стебельками. Каждый стебель заканчивался цветком.

Мы двинулись вдоль крутого изгиоа террасы; вскоре я услышал приветственный оклик и увидел стоящих впереди - шагах в пятидесяти от меня, у закругленного края стены, совершенно идентичной той у которой стояли мы, Ларри и Маракинова.

Очевидно, правая сторона зала ничем не отличалась от уже исследованной нами левой части. Мы встретились. Прямо перед нами колонны террасы, отступая вглубь футов на сто, образовывали альков; в задней части ниши находилась еще одна стена из такого же розового камня, но резные лозы и цветы были на ней гораздо крупнее и массивнее.

Мы подошли поближе, и... норвежец ахнул с благоговейным восхищением, Маракинов гортанно вскрикнул.

Ибо на стене, а точнее внутри нее, прямо у нас на глазах начало просвечивать большое овальное пятно, постепенно разгораясь почти до яркости пламени. Оно сияло ровным светом, словно бы позади камня находился источник света, лучи которого пронизывали камень насквозь.

Вот внутри светло-розового овального пятна появились охваченные огненным ореолом две тени; на какой-то миг неподвижно замерли, и затем словно выплыли на поверхность камня. Тени колебались, язычки пламени, окружающие их, пульсировали, так что ярко-алые трепещущие кончики то втягивались внутрь этих фигур, то выстреливали обратно. Еще несколько раз огненные язычки быстро прошили тени и втянулись обратно. Призрачные пятна обрели резкие и отчетливые контуры, и внезапно перед нами . предстали две фигуры.

Одна из них была девушка... Да, девушка с огромными глазами золотого цвета. Глядя на них, я вспомнил легенду о сказочных лилиях Хуан-Иня[16] появившихся на свет от поцелуя солнца, подаренного янтарной богине, которую демоны изваяли для ЛаоДзы. Ее мягко очерченные губы краснели как королевский коралл, а волна золотисто-бронзовых волос спускалась до самых колен.

Вторая фигура оказалась гигантской лягушкой... причем лягушкой-женщиной. На голове у нее красовался шлем из черепахового панциря, вокруг которого обвивалась узкая полоска отливающих желтизной драгоценных камней, громадные круглые глаза голубого цвета окружала широкая кайма зеленого цвета, чудовищное полосатое, оранжевое с белым, туловище опоясывали виток за витком сверкающие желтые драгоценные камни. Она была, пожалуй, футов шести в высоту, не меньше, перепончатые пальцы одной из ее коротких, мускулистых передних лап покоились на белых плечах девушки.

Должно быть, прошло немало времени, пока мы, остолбенев от изумления, разглядывали это невероятное призрачное видение. Две фигуры, казавшиеся почти столь же реальными, как и те, что стояли рядом со мной, вовсе не походили на фантомы; скорее, можно было предположить, что это чьи-то изображения, спроецированные на стену.

Они стояли совсем рядом с нами: зологоглазая девушка и похожая на карикатуру женщина-лягушка, отчетливо различимые каждой своей черточкой и линией, и все-таки меня не оставляло ощущение, что они отделены от нас невероятно большим расстоянием, как будто - попытаюсь выразить почти невыразимое! - две фигуры, которые мы видели перед собой, завершали собой ряд бесконечного числа звеньев тянущейся издалека, вытянутой в одну линию, связанной цепочки изображений; наши глаза видели из них только ближайшее, в то время как мозг какой-то своей способностью более высокого порядка, нежели зрение, осознавал и регистрировал вереницу остальных, невидимых глазу.

Громадные глаза женщины-лягушки, не мигая, взирали на всю нашу компанию: слабые фосфоресцирующие искорки вспыхивали внутри металлической зелени, кольцом окружающей ее глаза. Она стояла, вытянувшись во весь рост на раскоряченных ногах; чудовищная, слегка приоткрытая ротовая щель обнажала ряд белых, острых и колючих, как ланцеты, зубов; огромная, лапа, покоившаяся на плече девушки, наполовину покрывала шелковистую кожу; торчавшие из пяти перепончатых пальцев длинные желтые когти блестели, резко контрастируя с нежным телом.

Но если женщина-лягушка глядела на всех нас сразу, то с девушкой из розовой стены дело обстояло иначе. Ее взгляд был прикован к одному только Ларри, она не сводила с него глаз, в которых ясно читалось не просто любопытство, а какое-то значительно более глубокое чувство. Девушка была высокой, значительно выше, чем в среднем бывают женщины, почти такого же роста, что и Ларри, лет двадцати, так мне показалось, не больше. Неожиданно она наклонилась вперед, напряженное выражение золотых глаз смягчилось, и в них появилась нежность; красные губы задвигались, словно она заговорила.

Ларри быстро шагнул вперед, и его лицо в эту минуту походило на лицо человека, который после многочисленных смертей и рождений наконец-то обрел родственную душу, потерянную века назад. Женщина-лягушка обратила глаза на девушку, ее невероятно большие губы зашевелились - я понял, что она говорит! Девушка, словно бы стараясь привлечь внимание Ларри, выставила вперед ладонь, и затем, подняв ее, положила каждый пальчик на один из пяти цветков резной лозы, находившейся поблизости.

Один, два, три раза нажала она на сердцевинки цветков, при этом я отметил, что рука у нее была необыкновенно длинная и гибкая, а пальцы с вытянутыми кончиками напоминали тонкие удлиненные пальцы, с какими художники, которых мы называем примитивистами, изображали на своих картинах деву Марию.

Трижды она нажала на цветок и затем еще раз выразительно поглядела на Ларри. Медленная сладостная улыбка изогнула малиновые губы. Она страстно протянула к нему обе руки, и неожиданно вспыхнувший румянец разлился по белой груди и нежному, как цветок, лицу.

Словно погасший экран в кинематографе, потемнел пульсирующий овал, и золотоглазая девушка с женщиной-лягушкой исчезли!

Вот так произошла первая встреча Лаклы - служительницы Молчащих Богов и Ларри, когда сердца их открылись друг другу.

Ларри стоял, не отрывая от камня восхищенных глаз.

– Эйлид, - услышал я его шепот. - Эйлид, чьи губы краснеют, подобно красным гроздьям рябины, а волосы сияют, как золотистая бронза...

– Определенно, это семейство лягушкообразных, - сказал Маракинов, развившихся в процессе эволюции первобытных лабиринтозубых, вы видели ее зубы? Йес?

– Ясное дело, лягушкообразные, - ответил я, - но из вида котелкоголовых, отряд хвостатых.

Я даже не мог представить себе, что Ларри способен на такое бурное негодование, когда он с возмущением накинулся на нас.

– Что вы мелете... о каких-то там первобытных и котелках? - заорал он. - Это была девушка - чудная девушка, самая настоящая, и она ирландка, или я не О'Киф.

– Мы говорили о женщине-лягушке, Ларри, - сказал я примирительным тоном.

Он посмотрел на нас как ненормальный.

– Послушайте, - сказал он, - если бы вы оба оказались в садах Эдема в тот момент, когда Ева срывала яблоко, вы, верно, не нашли бы свободной минутки, чтобы взглянуть на нее, занятые подсчетом чешуек на змее.

Ларри широким шагом устремился к стене. Мы последовали за ним.

Остановившись, Ларри протянул руку к цветкам, на которых лежали удлиненные пальчики золотоглазой девушки.

– Вот сюда она положила свою ручку, - пробормотал он и безмятежно нажал на резные чашечки - один, два, три раза - точно так же, как это сделала девушка.

Мягко и бесшумно стена начала расщепляться надвое: обе половинки огромного камня медленно повернулись вокруг оси, и нам открылся входной проем, и за ним - узкий коридор, подсвеченный тем же самым розоватым сиянием, которое испускали язычки пламени, окружающие тени на стене.

– Приготовь свое оружие, Олаф, - сказал Ларри. - Мы идем следом за Золотыми Глазками, - бросил он, повернувшись ко мне.

– За Золотыми Глазками? - тупо отозвался я.

– Да, следом за ней, - сказал Ларри, - Она пришла, чтобы указать нам путь. И я пойду вслед за ней даже к черту на рога.

Мы переступили порог. Впереди - О'Киф, потом мы с Маракиновым, последним шел норвежец. Ларри и Олаф держали в руках по пистолету.

С правой стороны на расстоянии нескольких футов коридорчик круто обрывался, упираясь в прямоугольный полированный камень, от которого шло слабое розоватое свечение. Крыша у нас над головой находилась меньше чем в двух футах над головой О'Кифа.

Слева от нас поднималась примерно на высоту четырех футов плавно закругленная загородка, протянувшаяся от стены до стены.... а позади нее чернела беспросветная тьма - абсолютная и ужасающая, которая, казалось, свидетельствовала о бесконечных глубинах Розовое свечение, окружающее нас со всех сторон, обрезалось этой чернотой так резко, словно она была материальна: розовый свет мерцал и колебался, будто наткнувшись на какую-то преграду.

Столь отчетливо создавалось впечатление зловещей и неестественной силы, присущей этой густой, как чернила, непрозрачной субстанции, что я отпрянул назад, и Маракинов вместе со мной. Но только не Ларри! В сопровождении Олафа он твердым шагом подошел к загородке и заглянул за нее. Потом подозвал меня.

– Посветите-ка туда вашим фонариком, - сказал он, показывая вниз, в кромешную тьму.

Маленький кружок электрического света, подрагивая, словно от страха, опустился вниз и уперся в поверхность, которая, по моим представлениям, больше всего походила на черный лед.

Я поводил фонариком в разных направлениях, обегая ее кружком света. Пол коридора был сделан из вещества настолько гладкого, настолько отполированного, что ни один человек не смог бы пройти по нему; коридор спускался под уклон с постепенно увеличивающимся углом.

– Да, без тормозов на ногах тут не удержаться, - задумчиво произнес Ларри. - Разве что съехать на заднице!

Машинально он провел ладонями по краю загородки, наклонившись над которой он стоял. Вдруг Ларри замер в нерешительности, а затем крепко сжал ее руками.

– Тут что-то странное, - воскликнул Ларри.

Правая ладонь у него лежала на плавно очерченной выпуклости, на которой располагались три маленьких закругленных выступа. - Что-то странное, повторил он... и вдавил пальцами зубчики.

И тут раздался резкий щелчок. Створки дверей, которые открылись, чтобы пропустить нас, быстро сомкнулись снова; странная быстрая вибрация сотрясла нас, поднялся ветер и засвистел над нашими головами.

Ветер все усиливался, пока не превратился в пронзительный визг, затем рев, и потом перешел в ровное мощное гудение, отзываясь на которое, наши тела мучительно содрогались, словно готовые рассыпаться на мельчайшие атомы.

Розовая стена в мгновение ока стянулась в светящуюся точку и исчезла!

Окутанные со всех сторон непроглядной, непроницаемой чернотой, мы мчались с бешеной скоростью, падали вниз, будто нас вышвырнули с ужасающей силой... но куда?

Мы неслись, сопровождаемые гудением обезумевшего ветра, с молниеносной скоростью разрезая почти осязаемую темноту. Мне вдруг пришла в голову дикая, абсурдная мысль, что, должно быть, именно так только что освободившаяся душа мчится сквозь полнейшую тьму запредельного мира, устремляясь к трону Высшего Судии, где сам Господь Бог восседает над всеми светилами Вселенной.

Я почувствовал, что Маракинов теснее прижался ко мне. Взяв себя в руки, я включил свой маленький фонарик. Он осветил Ларри, твердо стоящего на ногах, и Халдриксона, который поддерживал его, обняв за плечи сильной рукой. А затем скорость начала спадать. Я услышал голос Ларри, словно удаленный на расстояние в миллионы миль и заглушаемый шумом неземного урагана. Тонкий и эфемерный голосок едва пробивался сквозь его рев.

– Держитесь! - пищал голос. - Держитесь! Не бойтесь!

Гудение ветра спустилось до уровня рева, прошло стадию свистящего визга и постепенно снизилось до ровного шума. В наступившей относительной тишине голос Ларри обрел прежнюю силу и сочность тона.

– Вот это прокатились, а? - крикнул он. - Как на саночках с ледяной горы. Послушайте, не иначе, как они устроили тут Кони-Айленд или Хрустальный дворец: жмешь покрепче в эти дырки - скорость возрастает до предела ослабишь давление - скорость уменьшается. А изгиб этого... щитка управления устроен так, что заставляет ветер проноситься над нашими головами... как над ветровым стеклом. Что там сзади?

Я посветил фонариком назад. Устройство, на котором мы стояли, заканчивалось другой стеной, в точности подобной той, за которую держался О'Киф.

– Ну, по крайней мере, мы отсюда не свалимся, - засмеялся он. - И теперь, черт возьми, я знаю, где тормоза. Эй, берегись!

Мы с головокружительной быстротой ринулись вниз по кажущейся бесконечной наклонной плоскости, под крутым углом уходящей вниз. Мы падали... падали, будто в бездну, затем из густой черноты резко влетели в дрожащее зеленое свечение. Должно быть, О'Киф слишком сильно прижал пальцами управляющие нашим движением зубчики, потому что неслись мы почти со скоростью света. Краем глаза я мельком уловил проблеск светящегося безмерного пространства, по краю которого мы скользили. Из немыслимой глубины вспорхнули, осеняя необозримые дали, гигантские тени, словно крылья Израэля - если верить арабским легендам, они так широки, что могут накрыть собой мир, подобно гнезду., и затем снова окунулись в густую черноту.

– Что это было? - послышался голос Ларри.

Все-таки даже его взяло за живое: голос звучал почти с благоговейным ужасом.

– Трольдом! - гаркнул Олаф.

– О черт! - отозвался Маракинов. - Это же космос.

– Как вы считаете, доктор Гудвин, - продолжил он после небольшой паузы, - любопытная штучка, разве нет? Мы знаем, или, по крайней мере, девять из десяти астрономов верят, что Луну вышвырнуло вон из того самого региона, который мы называем сейчас Тихим океаном во времена, когда Земля была похожа на густую патоку: немножко расплавленная, я бы сказал. И разве не странно, что тот, который выходит из Лунной залы, требует лунных лучей, чтобы двигаться? И разве это не многозначительно, что тот камень зависит от Луны для своего открывания? Йес! И наконец - такое пространство в чреве матери-земли, какое только что замелькало перед нами, оно не могло быть выдрано ничем другим, кроме разве что при рождении чего-то гигантского., вроде луны. Йес? Я не выдвигаю вперед это утверждение, как факт... нет! Но как предположение...

Я вздрогнул: в самом деле, его слова могли многое объяснить: например, неизвестный элемент, который реагировал на лунный свет и открывал дверь; голубую заводь с ее непонятными радиоактивными свойствами; силу, что таилась в ее глубинах и активизировалась потоками лунных лучей...

Не таким уж невероятным представлялось предположение, что колоссальную бездну, которая образовалась после того, как наша планета родила своего спутника, затянула тонким слоем пленка, что материнское чрево не закрылось напрочь, когда сияющее дитя Земли вырвалось наружу... да, это вполне могло случиться. И, в конце концов, что такое наши познания о земных глубинах, если они охватывают всего лишь четыре мили., это из восьми-то тысяч!

Что там, в сердце земли? Что представляет собой неизвестное излучение какого-то элемента из кратера Тихо? Что представляет собой элемент, неизвестный у нас на Земле и наблюдаемый только в короне солнца при затмении, который мы называем корониум[17]? Как бы то ни было, Земля - это дитя Солнца, так же, как Луна - это дочь Земли. И что представляет собой тот другой неизвестный элемент, который нашли ученые, наблюдая излучение протянувшихся на необозримые пространства Вселенной туманностей и названный учеными небулиум[18]... он излучает линии зеленого цвета, так же, как светилось то, что мы только что миновали в полете.... Ведь Солнце - то дитя туманности, так же как Земля - это дитя Солнца, а Луна - это дитя Земли.

И какие еще чудеса преподнесут нам корониум и небулиум, которые достались нам в наследство, как детям Солнца и туманности? И еще... загадка лунного кратера Тихо, не связана ли она с чревом Земли?

С невероятной быстротой мы приближались к сердцу нашей планеты. И какие удивительные тайны поджидали нас там?

ГЛАВА 12. КОНЕЦ ПУТЕШЕСТВИЯ

– Послушайте, док, - прервал мои мысли голос Ларри. - Я все думаю про эту чертову лягушку.

Мне кажется, это ее ручное животное. Будь я проклят, если я вижу какую-нибудь разницу между лягушкой и змеей, а одна из самых хорошеньких женщин, которых я когда-либо встречал, держала у себя двух ручных питонов, и они ходили за ней повсюду, как котята. Если бы пришлось выбирать между этими чертовыми созданиями, я бы, пожалуй, предпочел лягушку. В любом случае, какую бы тварь ни пожелала держать при себе эта девушка, - это ее дело, будь то хоть прыгающий омар с дюжиной клешней или скорпион размером с кита. Понимаете?

Из чего я заключил, что наши замечания по поводу женщины-лягушки все еще волнуют О'Кифа.

– Он думает о дурацких пустяках, вроде этого глупого моряка, - хмыкнул Маракинов, вкладывая в свои слова максимум язвительного презрения. - Что такое их женщины, сравнивая с... этим? - Он повел рукой и, будто дождавшись сигнала, машина на мгновение замерла, а затем нырнула, можно сказать, ухнула вниз по отвесной прямой, заскользила вперед по какой-то несомненно искривленной траектории, стремительно преодолела подъем и начала быстро сбавлять свою ужасающую скорость.

Где-то далеко впереди показалась световая точка, она неумолимо надвигалась на нас, превращаясь в огромное светящееся пятно: мы оказались внутри и тут движение незаметно прекратилось. Только попытавшись встать на ноги и тут же осев назад, я понял, сколько сил и напряжения потребовало от меня это необыкновенное путешествие: мускулы ног мелко тряслись, не в силах выдержать вес тела.

Машина остановилась в расщелине, проходившей по центру полированной стены зала, пожалуй, около двадцати квадратных футов площадью. В стене, расположенной прямо напротив нас, было пробито отверстие - низкий дверной проем, от которого шел вниз ряд ступеней.

Свет струился из этого не очень большого стенного проема; его нижний порог находился от пола на расстоянии, раза в два превышающем рост самого высокого мужчины. К нему вела винтовая лестница с широкими и низкими ступенями. И сейчас снова обретя способность трезво мыслить, я понял, что с этим светом творилось что-то чрезвычайно непонятное и загадочноа Серебристое, с едва заметным нежно-голубоватым отливом свечение пронизывали искорки мертвенно-розового цвета, но этот розовый цвет отличался от цвета террасы в зале, где лежала Лунная Заводь так же, как розовый цвет опала отличается от розовеющей сердцевины жемчужины.

В нем виднелись крошечные светящиеся вкрапления, похожие на пылинки, роящиеся в солнечном луче.

Они сверкали ослепительным белым светом, подобно бриллиантовой пыли, и все время беспорядочно двигались, словно живые. И этот свет не отбрасывал тени!

Из овального отверстия дохнуло легким ветерком.

Потянуло странным незнакомым ароматом, в котором смешались запахи пряных растений и хвойных деревьев. Этот ветерок, играя с моими волосами и одеждой, оказал на меня удивительно освежающее и бодрящее действие. Сверкающие бриллиантовым блеском пылинки дрожали и словно пританцовывали от его слабых порывов.

В сопровождении русского я вышел из машины и начал подниматься по закрученным спиралью ступеням, направляясь к входному проему. Там уже стояли О'Киф и Олаф. Я заметил, как изменились их лица, когда они заглянули туда: у Олафа лицо озарилось благоговейным восхищением, у О'Кифа - вытянулось от неописуемого изумления. Я заспешил к ним.

Прежде всего я увидел пространство., пространство, насыщенное таким же лучезарным блеском, который, вспыхивая и снова угасая, пульсировал вокруг нас. Я поглядел наверх, невольно повинуясь инстинктивному побуждению всякого земного человека взглянуть на небо, чтобы обнаружить источник света.

Неба не было... по крайней мере, неба в нашем понимании... все заполнял собой искрящийся туман, поднимавшийся в необозримые дали, все равно как в ясный безоблачный день на земле вам кажется, будто лазурь до краев переполняет небесный свод.

Сквозь этот туман бежали пульсирующие волны света и вспыхивали стрелы лучей: больше всего это красочное зрелище напоминало сияющие отблески северного сияния, слабые отголоски - октавой ниже - тех бриллиантовых аккордов и арпеджио, которые играют на полюсах Земли. Мои глаза не выдержали такого великолепия. Я отвел их и посмотрел прямо перед собой.

Впереди на расстоянии нескольких миль я увидел исполинские светящиеся утесы, чьи отвесные стены ограждали со всех сторон озеро с молочно-белой опалесцирующей водой. Вне всякого сомнения именно этими, покрытыми блестящей, сверкающей россыпью искр по мерцающей поверхности утесами наводилась опалесценция озера. Они тянулись слева и справа, так далеко, насколько хватал глаз, и растворялись в лучезарном тумане высоко вверху.

– Поглядите-ка сюда! - воскликнул Ларри.

Я перевел взгляд на то место, куда он показывал.

Над озером повисла, протянувшись между колоссальных размеров колоннами, умопомрачительной красоты вуаль, переливающаяся всеми оттенками спектральных цветов. Я бы сравнил ее с многокрасочной тканью, сотканной пальцами дочерей Джина. Прямо перед этой разноцветной завесой и немного выдаваясь с каждой стороны, располагался полукруглый пирс, или, лучше сказать, площадь, сделанная из какого-то блестящего бледно-желтого материала, напоминавшего слоновую кость. На обеих концах полукруга виднелось несколько прилепившихся друг к другу строений с низкими стенами, сложенными из розового камня; каждое из них увенчивал ряд остроконечных изящных башенок.

Мы посмотрели друг на друга, - думаю, вид у нас всех в ту минуту был довольно глупый - и снова обратили взоры к выходу.

Толщина стены, в которой находилось отверстие, была не менее десяти футов, и, разумеется, мы могли видеть только то, что находилось выше овального проема выхода.

– Давайте-ка поглядим, что там внизу, - сказал Ларри.

Он выполз на уступ и уставился вниз; все остальные последовали его примеру. Под нами, не далее как в ста ярдах раскинулись обширные сады - и должно быть, так выглядели сады многоколонного Ирама[19], которые насадил легендарный царь аддитов Шаддат для своих услаждений еще за многие столетия до всемирного потопа и которые Аллах из ревности так утверждают арабские сказки - украл и спрятал от человеческих глаз в центре Сахары, не оставив людям ни малейшей надежды обрести их вновь, и сделал он это потому, что они затмевали красотой его собственные райские сады. Мы увидели внизу море цветов и рощицы ажурных, похожих на папоротники деревьев, среди которых гнездились украшенные колоннами павильоны и беседки.

Стволы деревьев были окрашены в яркие изумрудные, алые и лазурно-голубые цвета, а цветы, чье благоухание доносилось даже сюда, сверкали как драгоценные камни. Между деревьев просвечивали стройные колонны нежнейших палевых тонов. Я обратил внимание, что беседки были двойные., точнее сказать - двухэтажные, и что они как-то странно были запачканы непрозрачными для глаз кругами, квадратиками и прямоугольниками; еще я заметил, что над многими из них простиралась что-то вроде темной пленки, укрывая их подобно крыше: у меня не создалось ощущения, что эта непрозрачная субстанция материальна - больше всего она походила на легкую, непроницаемую для света тень.

Этот город садов насквозь прорезала широкая оживленная магистраль, блестевшая, как зеленое стекло, и перекрытая через равные промежутки изящными арками мостов. Дорога упиралась в широкую площадь, где на фундаменте из такого же серебристого камня, который окаймлял валиком Лунную Заводь, возвышалось исполинское сооружение, украшенное семью террасами; а вдоль дороги проносились какие-то забавные скорлупки, чем-то напоминающие по внешнему виду лодку Наутилуса. Там внутри сидели... человеческие фигуры! А по обе стороны от дороги между ровными рядами деревьев прохаживались другие люди!

Справа мы заметили отблеск еще одной магистрали с таким же изумрудным покрытием. Между этими двумя дорогами раскинулись плодородные сады, спускаясь к самой кромке опалесцирующей воды, обрамленной светящимися утесами и таинственной завесой.

Вот так случилось, что мы впервые увидели город Двеллера - проклятый и ненавистный, как ни одно место на свете: ни на земле, ни под землей, никогда не было и не будет ничего более прекрасного и ужасного, что под силу создать творцу, - или, если угодно - Всевышнему!

– О черт, - присвистнул Маракинов. - Невероятно!

– Трольдом, - прохрипел Олаф Халдриксон, - это Трольдом!

– Слушай, Олаф, - повернулся к нему Ларри. - Пошли ты свой Трольдом к чертям собачьим. Это не Трольдом и не сказочная страна. Это даже не Ирландия! Опомнитесь, профессор... - это он сказал Маракинову, - вы что, не видите, что там внизу люди - самые обыкновенные люди! И если там могут жить люди - значит, там смогу жить и я! Ясно? Нет другой возможности войти куда-то, кроме как войти туда... и нет другой возможности выйти откуда-нибудь, кроме как взять и выйти. Вот здесь для нас лестница. Яйцо это всегда яйцо, неважно, как оно приготовлено... и люди - это всегда люди, дорогие братья-путешественники, неважно, как они выглядят, - закончил он свою тираду. - Пошли!

И сопровождаемый по пятам нашей троицей Ларри решительно зашагал к выходу.

ГЛАВА 13. ЙОЛАРА, ЖРИЦА СИЯЮЩЕГО БОГА

– Вот что, док, держите-ка его лучше при себе.

О'Киф, остановившись на вершине лестничного марша, протянул мне один из пистолетов, отобранных у Маракинова.

– Я не получу пистолет тоже? - несколько встревоженно поинтересовался русский.

– Когда будет надо, вы его получите, - ответил О'Киф. - По правде говоря, профессор, вы должны еще доказать мне, что вам можно доверять оружие. Вы слишком метко стреляете, из-за угла.

Вспыхнувший было гнев в глазах русского сменился рассудочным холодком.

– Вы говорите всегда, что у вас на голове, лейтенант О'Киф, высокомерно процедил он сквозь зубы. - Да., я это буду припоминать.

Позднее мне пришлось вспомнить его туманное высказывание: Маракинов в самом деле ничего не забыл.

Построившись в цепочку - с О'Кифом во главе и Олафом, замыкающим шествие, - мы прошли через дыру в стене. Перед нами оказался уходящий вниз круглый ствол шахты, в которую едва просачивался свет из комнаты; по краю шахты закручивались спиралью ступеньки лестницы. Мы осторожно начали спускаться по ним.

Лестничный пролет уперся в круглую стену: мы обомлели - никаких признаков выхода. Круглые камни соединялись друг с другом везде одинаково герметично. Я заметил, что на одной из плиток вырезана лоза, украшенная пятью цветками, и нажал пальцами на их чашечки, точно так же, как это сделал Ларри в Лунном зале.

Горизонтальная трещина., длиной в четыре фута показалась в стене. Она медленно расширялась, и, когда постепенно утопающая в стене плита опустилась на уровень наших глаз, мы смогли заглянуть в расщелину, образовавшуюся в неожиданно проснувшейся скале. Камень неуклонно опускался, пока не принял устойчивое положение, и тогда стало видно, что этот исполинский клин, вставленный в расщелину, образовывал коридор длиной около ста футов.

Каменная плита опустилась до уровня наших ног и остановилась. В дальнем конце туннеля, пол которого, сделанный из полированного камня, минутой раньше герметично соединялся с крышей, виднелся низкий и узкий треугольник выхода. Оттуда струился свет.

– Вперед, и только вперед! - лихо усмехнулся Ларри. - И бьюсь об заклад, что Золотоглазка с нетерпением уже поджидает нас в такси!

Он сделал шаг вперед. Мы последовали за ним, словно на коньках скользя по стеклянной поверхности. Что касается меня, то я живо вообразил мрачную картину нашей дальнейшей участи в том случае, если эта чудовищная глыба поднимется раньше, чем мы выскочим наружу. Мы добрались до конца туннеля и выползли через узкий треугольник наружу.

Мы стояли на широком уступе, покрытом толстым слоем желтого мха. Я оглянулся., и невольно вцепился в руку О'Кифа. Дверь, через которую мы только что вышли, - исчезла! Я увидел лишь обрывистый склон тускло отсвечивающей скалы, к поверхности которой прилепились большущие клочья янтарножелтого мха. Вокруг подножия скалы обегал выступ, на котором мы стояли, а вершина - если вершина имела место, конечно, - скрывалась в светящейся дымке у нас над головой, так же, как у сияющих утесов, что мы видели сверху.

– Вперед, и только вперед... и надеюсь, Золотоглазка не опоздает к нам на свидание! - засмеялся О'Киф... но как-то не очень весело.

Мы прошли несколько ярдов вдоль выступа и, завернув за угол, оказались у самого конца моста - одного из тех, чьи изящные очертания мы наблюдали издалека. С этой выгодной позиции мы могли отчетливо видеть проносившиеся под нами машины странной формы: в самом деле - эти сказочно-прелестные скорлупки чем-то напоминали обтекаемую форму "Наутилуса". Водители машин сидели на высоких, выступающих вперед сиденьях, напоминавших завиток раковины. Позади, на высоких грудах подушек, возлежали женщины, полуобнаженные тела которых окутывали яркие шелковые ткани. Из садов, где мы видели беседки и павильоны, выбегали тоненькие, отблескивающие зеленым цветом ручейки и вливались в широкую дорогу, совершенно таким же образом, как это происходит на земле с автомобильными дорогами; взад и вперед по ним проносились волшебные скорлупки.

Громкий возглас раздался в одной из машин - вас заметили. Ее хозяева, размахивая руками, показывали в нашу сторону, привлекая внимание других водителей, которые останавливались и изумленно таращили на нас глаза. Одна скорлупка развернулась и поспешно рванула в обратную сторону. Очень скоро на другом конце моста появилось десятка два людей.

Они показались нам чуть ли не карликами - ни один из них не превышал ростом пяти футов, но зато были невероятно широкоплечими и, по-видимому, обладали чудовищной силой.

– Тролли! - высказался Олаф; он подошел к О'Кифу, встал рядом, поигрывая пистолетом.

Однако примерно на половине моста предводитель карликов остановился, отправив назад своих людей взмахом руки, и в одиночку пошел к нам навстречу, выставив ладони вперед в универсальном жесте, исстари свидетельствующем о мирных намерениях.

Карлик остановился, разглядывая нас с неприкрытым любопытством, и мы, в свою очередь, испытующе оглядели его. Карлик оказался на редкость светлокожим с таким же белым лицом, как у Олафа, - гораздо более белым, чем лица всех остальных из нашей компании. Резко выраженные черты благородного, почти классического лица, широко расставленные глаза необычного серо-зеленого оттенка и черные кудрявые волосы - все это делало голову карлика похожей на греческую статую.

Невзирая на малый рост, он вовсе не производил впечатления болезненного уродца. Просторная зеленая туника, сшитая из какого-то, похожего на тонкое полотно материала, ниспадала с могучих плеч.

В талии тунику подхватывал широкий пояс, усыпанный драгоценными камнями (мне показалось, что это амазонит). За поясом торчал длинный кривой кинжал, напоминающий малайский крис, икры забинтованы полосками ткани такого же зеленого цвета, что и верхнее одеяние Ступни ног обуты в сандалии.

Я снова обратил взгляд на его лицо и обнаружил в нем что-то неуловимо искажающее в целом довольно приятное впечатление, которое произвело на меня сначала это лицо, - какая-то смутная затаенная угроза угадывалась в выражении его отчасти злобного, отчасти веселого лица, глумливая усмешка свидетельствовала о жестокосердии и полном пренебрежении к страданиям и горестям других людей, и что-то в моей душе встревожилось и враждебно насторожилось.

Он заговорил... и, к своему несказанному удивлению, я услышал довольно много знакомых слов - вполне достаточно, чтобы ухватить смысл сказанного в целом. Слова были полинезийские и принадлежали к распространенной на Самоа наиболее древней форме этой языковой группы. Исключение составляли совершенно незнакомые мне слова, по-видимому, архаизмы. Позднее мне довелось узнать, что этот язык находится в такой же связи с нынешним полинезийским, как современный английский соотносится даже не с чосеровским языком[20], а с языком времен Бэды Достопочтенного[21]. Сопоставив некоторые факты, я перестал удивляться, поняв, что мы имеем дело с языком, который являлся основой для всех ныне существующих полинезийских наречий.

– Откуда вы явились, чужеземцы, и как вы нашли дорогу сюда? - спросил зеленый карлик.

Я махнул рукой в сторону утеса, находившегося у нас за спиной. Карлик недоверчиво прищурился.

Он выразительно обвел взглядом отвесный склон утеса, по которому не смог бы спуститься и горный козел, и засмеялся.

– Мы прошли через камень, - уточнил я, отвечая на его невысказанную мысль. - И мы пришли с миром, - добавил я.

– Ну что ж, пусть мир будет с вами, - сказал он и с легкой иронией добавил: - Если так пожелает Сияющий Бог.

Он снова пытливо оглядел нас.

– Покажите мне, о чужеземцы, где вы прошли через скалу, - приказал он.

Мы подошли к тому месту в скале, откуда, спустившись по лестнице, явились на свет божий.

– Вот здесь, - сказал я, ткнув пальцем в утес.

– Но я не вижу никакого выхода, - вкрадчиво возразил карлик.

– Он закрылся за нами, - ответил я; и тут впервые понял, сколь невероятно звучит подобное объяснение.

В глазах карлика вновь мелькнул насмешливый огонек. Тем не менее он с важным видом вытащил кинжал и постучал по камню.

– Вы как-то непонятно выражаетесь, - сказал он. - И ваша манера говорить такая же странная, как и смысл ваших ответов. - Он лукаво поглядел на нас. - Интересно, где вы этому научились? Ну ладно, все это вы сможете объяснить Афио Майе.

Карлик наклонил голову и широко развел руками, изображая гостеприимное приветствие.

– Соблаговолите пройти со мной, о чужеземцы, - закончил он коротко.

– С миром? - спросил я.

– С миром, - ответил он. И затем, помедлив, добавил: - Со мной, во всяком случае.

– Поспешим же, док, воспользоваться приглашением! - воскликнул Ларри. Раз уж Мы сюда попали, нельзя упускать возможности обозреть местные достопримечательности, - Aliens, mon vieux[22], - весело обратился он к карлику.

Последний, угадав если не смысл, то дух сказанного, посмотрел на Ларри с одобрением, а затем повернулся к огромному норвежцу и, восхищенно оглядев его с головы до пят, потянулся, чтобы пощупать невероятной величины бицепс.

– Уж Лугур-то вам будет рад меньше всех, - буркнул он себе под нос.

Карлик сделал шаг в сторону и вежливым движением руки пригласил нас пройти. Мы перешли через дорогу. У подножия мостового пролета нас ожидала одна из сказочных скорлупок.

Чуть поодаль сбилось в кучу еще десятка два таких экипажей: их владельцы что-то обсуждали между собой с большим воодушевлением - судя по всему, наши особы. Зеленый карлик махнул рукой, указывая нам на груды подушек, и потом взгромоздился рядом сам. Машина плавно тронулась с места и с бешеной скоростью понеслась по зеленой автостраде, направляясь к огромному сооружению, украшенному семью террасами, причем мы плыли словно по воздуху, без обычного для земных автомобилей грохота и тряски.

Пока мы летели по трассе, я пытался определить, где же находится источник движущей силы, но безрезультатно. Я не увидел никаких признаков приборов и механизмов, хотя и не сомневался, что движение скорлупки зависит от какой-то формы энергии: водитель сжимал в руке маленький рычаг, повороты которого, безусловно, оказывали влияние не только на нашу скорость, но и на направление движения.

Мы резко свернули с дороги и помчались по боковой дорожке, проходящей по одному из садов; вскоре машина плавно затормозила перед украшенным колоннами павильоном. Теперь я увидел, что павильон был значительно больше, чем мне показалось сверху.

Строение, подле которого мы остановились, занимало под собой площадь, как я прикинул, не меньше акра. По периметру прямоугольника здания через равные расстояния стояли окрашенные в разные цвета изящные колонны; стены представляли собой раздвижные ширмы - что-то вроде японских шодзи.

Зеленый карлик поспешно подвел нас к широким ступеням лестничного марша. По бокам его охраняли огромные, вытесанные из камня змеи, крылатые и чешуйчатые. Наш провожатый дважды ударил в мозаичный гонг, подвешенный между двумя колоннами, и ширма отодвинулась в сторону, открывая за собой просторный холл с разбросанными там и сям низкими диванчиками. На них, развалившись в ленивой истоме, полулежали одетые так же, как наш спутник, и такого же карликообразного вида мужчины; их было человек десять или чуть больше.

Карлики направились к нам ленивой фланирующей походкой, к удивленному интересу, написанному на их лицах, примешивалось уже подмеченное мною нечеловеческое выражение, одновременно сочетавшее в себе злобу и веселость: похоже, что такая характерная смесь чувств была свойственна всем, проживающим в этом подземном мире.

– Афио Майя ожидает их, Радор, - сказал один из карликов.

Зеленый карлик кивнул и, сделав нам знак следовать за ним, направился, пересекая длинный холл, к маленькой комнатке, чья задняя часть была закрыта чем-то темным и непрозрачным: на эти темные пятна я обратил внимание еще когда разглядывал живописную картину из нашего орлиного гнезда на утесе. Так и загоревшись жгучим любопытством, я направился к ней, намереваясь исследовать эту черноту.

Она не походила ни на ткань, ни на вещество: она вообще, по-видимому, не являлась чем-то материальным, хотя у меня отчетливо сложилось ощущение, что это какая-то преграда. В этом месте происходило полное исчезновение, абсолютное поглощение света; черная вуаль в одно и то же время производила впечатление невещественной и вместе с тем осязаемой субстанции. Я непроизвольно протянул к ней руку и почувствовал, что эта загадочная штука быстро отодвинулась.

– Вы так быстро хотите найти свой конец? - прошептал Радор. - Впрочем, я и забыл, вы ведь не знаете, что это такое, - прибавил он. - Если вы дорожите своей жизнью, ни в коем случае не прикасайтесь к ней. Это..

Он замолчал, ибо внезапно в непроницаемой для света завесе появилось изображение дверного проема, словно она возникла на экране кинематографа. Мы увидели комнатку, наполненную мягким розовым светом. Приподнявшись с кушеток, заваленных подушками, и перегнувшись через низкий, сделанный из какого-то материала, напоминающего джет[23], столик, уставленный цветами и незнакомыми мне фруктами, нас разглядывали мужчина и женщина.

В комнате (по крайней мере, в той части, которую я мог видеть) стояло несколько непривычной формы стульев, сделанных из того же материала, что и столик. Высокие серебряные треножники поддерживали три больших шара; именно от них исходил розовый свет. Рядом с женщиной стоял шар меньшего размера, по его розовой поверхности бежала рябь голубого света.

– Входи, Радор, входите и вы, чужеземцы, - произнес мелодичный голос.

Радор низко поклонился и, пропуская нас вперед, сделал шаг в сторону. Мы вошли, зеленый карлик последовал за нами; краем глаза я увидел, что дверной проем исчез так же внезапно, как и появился: плотная темная пелена затянула место, где он только что находился.

– Подойдите ближе, чужеземцы. Не бойтесь! - приказал звонкий как колокольчик голос.

Мы приблизились.

Даже у такого хладнокровного, трезвомыслящего ученого, как я, перехватило дыхание при взгляде на эту женщину. Никогда в жизни я не видел женщины прекраснее, чем была Йолара из города Двеллере, и никогда еще женская красота не казалась мне столь пугающей.

Ее волосы цвета спелых колосьев пшеницы обвивались вокруг головы, уложенные в царственную корону над широким белоснежным лбом с соболиными бровями; огромные серые глаза, цвет которых менялся от васильковой синевы до пурпурно-красного, когда она гневалась. Если глаза ее были серого или голубого цвета, то в них плясали маленькие лукавые смешинки, но если они темнели от гнева, то они уже больше не смеялись, о нет!

Яркое шелковое покрывало, небрежно накинутое на полуобнаженное тело, не скрывало от наших глаз сладостных очертаний округлых плеч и грудей, подчеркивая белизну гладкой, как слоновая кость, кожи.

Но при всей своей чудной красоте эта женщина производила необыкновенно мрачное и зловещее впечатление. Какая-то бессердечная жестокость угадывалась в ее музыкальном голосе и форме извилистых губ, и что особенно пугало жестокость бессознательная, естественным образом присущая ее натура. Вот девушка на розовой стене - та была действительно прекрасна! И красота ее казалась вполне человеческой и доступной; ее легко можно было представить с ребенком на руках, но эту женщину невозможно было вообразить в таком виде. Над всем ее восхитительно-прелестным обликом витала тень чего-то неземного и противоестественного.

Сладчайшим женским воплощением Двеллера была Йолара, его жрица, такая же прекрасная и отвратительная, как эта нечисть.

ГЛАВА 14. ПРАВОСУДИЕ ЛОРЫ

Пока я разглядывал жрицу, мужчина поднялся и, обогнув стол, направился к нам. Только сейчас я в первый раз посмотрел на Лугура. Он был на несколько дюймов повыше, чем зеленый карлик, и значительно шире его в плечах: с еще большей вероятностью можно было предположить в этом человеке страшную физическую силу, которой, по-видимому, обладали здесь мужчины.

Чудовищные плечи, достигавшие чуть ли не четырех футов в ширину, переходили, постепенно сужаясь, в мощные мускулистые бедра. Грудные мышцы рельефно выделялись под красной туникой. Надо лбом сияла диадема из ярких голубых камней, поблескивающих между густых кудрей серебристо-пепельного цвета.

Женщина заговорила снова.

– Кто вы, чужеземцы, и как вы попали сюда? - Она повернулась к Радору. - Или, может быть, они не понимают наш язык?

– Один понимает и может говорить... но очень плохо, о Йолара, - ответил зеленый карлик.

– Вот пусть он и говорит, - приказала она.

Но тут неожиданно подал голос Маракинов, и я поразился, как бегло и гладко он говорит - гораздо лучше, чем я сам.

– Мы пришли с различными намерениями. Я ищу знания одного рода, он, Маракинов показал на меня, - другого. Этот человек, - он посмотрел на Олафа, - ищет жену и ребенка.

Серо-голубые глаза со все возрастающим откровенным любопытством внимательно разглядывали О'Кифа.

– А зачем пришел ты? - спросила она Ларри. - Нет, я хочу, чтобы он сам ответил, если сможет, - властно заявила она Маракинову.

Ларри заговорил, запинаясь и останавливаясь, чтобы подобрать подходящее слово: он неважно владел этим языком.

– Я пришел, чтобы помочь этим людям, и еще потому, что меня позвало что-то непонятное мне самому, о леди, чьи глаза подобны лесным озерам в рассветный час, - ответил он с мягким ирландским акцентом, и маленькие веселые чертенята плясали в его глазах, пока он декламировал свои поэтические сравнения.

– Я могла бы найти ошибки в том, что ты сказал, но в целом все понятно, - сказала она. - Что такое лесные озера, я не знаю, и народ Лоры многие сайс лайя не видел рассвета, но я чувствую, что ты хотел сказать.

Глаза ее все наливались и наливались синевой, пока она глядела на Ларри. Она улыбнулась.

Позднее я выяснил, что ыуриане ведут счет времени, основываясь иа периодической изменении излучательной способности светящихся утесов. В тот период времени, когда на земле наступает полнолуние, их светимость очень сильно возрастает. Этот факт, по моему мнению, связан либо е усилением воздействия лунного света, льющегося из разноцветных шаров в Лунную Заводь (а она берет начало именно из светящихся утесов), либо с тем, что излучение светящихся элементов, из которых состояли эти утесы, обладало каким-то загадочным свойством реагировать на усиление лунного света непосредственно, и последнее более вероятно, потому что луна довольно часто бывает закрыта облаками, а феномен увеличения светимости утесов проявлялся всегда в одинаково равной степени.

Время, отделяющее одно такое усиление яркости утесов до следующего, называется лат. Тринадцать латов образуют лай. Десять лайя - это со. Если взять десятью десять раз по десять са - будет сайд (г. е. тысяча са).

– Там, в том мире, откуда ты пришел, многие похожи на тебя? - мягко спросила она. - Впрочем, мы скоро увидим...

Лугур, сверкнув глазами, оборвал ее почти грубо.

– Лучше давай узнаем, как они попали сюда, - проворчал он.

Жрица метнула на него быстрый взгляд, и маленькие смешинки снова заплясали в ее удивительных глазах.

– Да, верно, - сказала она. - Как вы сюда попали?

И опять начал отвечать Маракинов, не торопясь, размышляя над каждым словом.

– В том верхнем мире, - сказал он, - есть очень странные развалины городов, и нынешние обитатели этих мест не знают, кто их построил. Нас заинтересовали эти руины, и мы отправились на поиски знаний мудрецов, которые построили эти госайс. Итак, сайс лайя - это буквально означает десять тысяч лет.

Отрезок времени, соответствующий нашему земному часу, муриане называют во. Надо отметить, что вся их система отсчета времени, безусловно, сложилась из тех понятий, которыми пользовались их далекие предки, обитавшие иа земной поверхности, и тех специфических факторов, которыми определяется их существование в этих обширных подземных пустотах.

Вне всякого сомнения, существует еще одна, очень тонкая разница между временем, которым пользуемся мы, и тем временем, которое протекает в этой подземной стране - здесь его движение несколько замедленно. Этот факт находится в полном согласии с хорошо известными принципами теории относительности, из которой следует, что пространство и время не есть понятия неизменные и застывшие, а привязаны к тем условиям, в которых находится наблюдатель. Я довольно часто предпринимал попытки измерить эту разницу, но мне так и не удалось получить полностью удовлетворяющих меня результатов. Я смог только приблизительно оценить, что час нашего времени эквивалентен 16/8 часу мурманского. Пожалуй, за эту цифру я рискну поручиться. Получить более подробную информацию, касающуюся теории относительности, читатель сможет, обратившись к специальной литературе по данному вопросу. (У. Т. Г.) рода. Мы нашли какой-то коридор; дорога, ведущая вниз, привела нас к двери в том утесе, про который мы вам уже говорили, через нее мы и вышли наружу.

– Тогда вы нашли то, что искали, - сказала она. - Ибо мы и есть те, кто построил эти города. Но этот выход в скале... где он?

– После того, как мы прошли, выход закрылся за нами; и мы, как ни старались, не нашли потом никаких следов, - ответил Маракинов.

На их лицах показалось такое же недоверчивое выражение, которое мы видели на лице зеленого карлика. У Лугура лицо буквально потемнело от бешенства. Он резко повернулся к Радору.

– Я не смог обнаружить никакого выхода, господин, - быстро ответил зеленый карлик.

Глаза Лугура, когда он вновь повернулся к нам, налились такой лютой злобой, что О'Киф украдкой скользнул рукой по бедру, нащупывая пистолет.

– Лучше говорите правду, когда находитесь перед Йоларой, жрицей Сияющего, и Лугуром, его Прорицателем! - угрожающе вскричал он.

– Это чистая правда, - вмешался я. - Мы шли вдоль туннеля. Там, где он кончался, была вырезана лоза с пятью цветами, - огонь погас в глазах карлика, и я мог бы поклясться, что он побледнел. - Я нажал пальцами на цветочные головки, и дверь отворилась. Но когда мы, пройдя сквозь нее, обернулись, позади нас уже ничего не было, только незыблемая скала. Дверь исчезла.

Я сейчас подыграл Маракинову: если он выкинул из рассказа эпизод с машиной и Лунной Заводью, значит, у него были на то свои соображения, и я тоже повел себя с осторожностью. Кроме того, что-то подспудно предупреждало меня не говорить ничего о предмете, в поисках которого я сюда явился; не упоминать даже имени моего друга, как будто сам Трокмартин настоятельно и властно повелевал мне не делать этого.

– Лоза с пятью цветами? - воскликнул красный карлик. - Не была ли она похожа на эту, вот, смотрите?

Он выбросил вперед длинную руку. В широком кольце, надетом на большой палец, тускло светился голубой матовый камень, на котором был выгравирован такой же символ, что мы видели на розовой стене в Лунной Заводи и с чьей помощью нам удалось преодолеть две преграды. Но поверх лозы находились семь кружков - по одному над каждым цветком и еще два, больших размеров, которые перекрещивались с пятью более маленькими.

– Да, то же самое, - сказал я, - но вот этого не было, - я указал на кружки.

Женщина судорожно вздохнула и пристально уставилась на Лугура.

– Это знак Молчащих Богов, - тихо сказал он, почти прошептал.

Женщина первая оправилась от потрясения.

– Чужестранцы устали, Лугур, - сказала она. - Они отдохнут и покажут нам место, где открылся камень.

Я почувствовал неуловимую перемену, происшедшую в их отношении к нам; появился какой-то неожиданный интерес, а к прежнему недоверию, видневшемуся на их лицах, теперь присоединились тревога и озабоченность.

Что так напугало их?

Почему, услышав про лозу, они так переменились?

И кто... или что были Молчащие Боги?

Глаза Йолары обратились на Олафа и, посуровев, снова сделались холодного серого цвета. Подсознательно я отметил, что норвежец с самого начала смотрел только на эту пару, ни на что другое не отвлекаясь; он, можно сказать, не отводил от них глаз. Еще я заметил, что во время разговора жрица Все время незаметно бросала в его сторону быстрые взгляды.

Норвежец безбоязненно встретил ее испытующий взгляд, лишь легкое презрение отразилось в ясных глазах - он походил на ребенка, разглядывающего змею, которой он не боится, но, однако, хорошо знает, как она опасна.

Йолара беспокойно поежилась под его взглядом, несомненно угадав, что о ней думает норвежец.

– Почему ты так смотришь на меня? - крикнула она.

На лице Олафа появилось недоумевающее выражение.

– Я не понимаю, - сказал он по-английски.

Я поймал вспыхнувший и тут же погасший огонек в глазах О'Кифа. Он так же, как и я, отлично знал, что Олаф должен все понимать. А Маракинов? Догадался ли он?

Нет, видимо, он ничего не понял. Но зачем же Олафу понадобилось ломать комедию?

– Этот человек из тех краев, которые мы называем северными, - с расстановкой проговорил Ларри. - Он помешанный, так мне кажется. Он рассказывает странную историю... о каком-то холодном огне, который забрал его жену и ребенка. Мы случайно наткнулись на него, когда он блуждал по морю. А поскольку он очень сильный, мы решили взять его с собой. Вот так, о леди, чей голос слаще, чем мед диких пчел!

– Призрак холодного огня? - переспросила она.

– Да, призрак холодного огня, который крутился под луной и издавал звуки, похожие на звон маленьких колокольчиков, - ответил Ларри, внимательно наблюдая за ней.

Жрица посмотрела на Лугура и засмеялась.

– Тогда ему тоже повезло, - сказала она, - ибо он попал в такое место, где обитает призрак холодного огня" И скажите ему, что, когда придет время, он присоединится к своей жене и ребенку, это я ему обещаю.

Ни малейшего признака понимания сказанного не отразилось на лице норвежца, и в этот момент мое мнение об интеллекте Олафа круто изменилось: в самом деле, надо было обладать незаурядной силой воли, чтобы, понимая все, что говорится, сдерживать свои чувства.

– Что она сказала? - спросил он.

Ларри перевел на английский.

– Отлично! - сказал Олаф. - Просто отлично!

Он посмотрел на Йолару с хорошо разыгранным чувством благодарности. Лугур, который давно уже изучающе оглядывал его фигуру, подошел ближе и пощупал мускулы гиганта; Олаф, наклонившись, услужливо напряг бицепс.

– Но он еще встретится с Вальдором и Тахолой, прежде чем увидит свое семейство, - лицемерно усмехнулся карлик, - и если он возьмет верх над ними... то получит в награду жену и ребенка!

Судорожная дрожь пробежала по телу моряка, но он мгновенно овладел собой. Женщина величественно наклонила свою прекрасную голову.

– Эти даое, - сказала она, указывая на русского и на меня, представляются мне людьми учеными. Они могут оказаться полезными. Что касается этого человека, - она ласково улыбнулась Ларри, - я бы хотела, чтобы он объяснил мне некоторые веща Она помедлила, потом выговорила по слогам: - Что такое "ми-ед ди-ких пьче-ол"?

Ларри сказал эти слова по-английски, и она пыталась повторить их.

– Что же до этого человека, моряка, поступай с ним по своему усмотрению, Лугур, но все время помни о данном мною обещании, что он соединится со своей женой и ребенком. - Она засмеялась мелодичным и вместе с тем зловещим смехом. - А сейчас забери их, Радор, дай им еды и питья и пусть они отдыхают, пока мы снова не призовем их к себе.

Жрица протянула руку О'Кифу. Ирландец, театрально склонившись в низком поклоне, нежно прижал ее руку к губам. Лугур что-то прошипел, но Йолара, не обращая на него внимания, не отрывала от О'Кифа нежно заголубевших глаз.

– Ты мне нравишься, - прошептала она.

И лицо Лугура еще больше помрачнело.

Мы направились к выходу. Розовый шар с лазурными переливами - тот, что стоял рядом с Йоларой, внезапно потемнел. Внутри у него что-то зазвенело словно где-то в отдалении проиграли мелодию маленькие колокольчика Женщина наклонилась и прижала к нему ухо. Шар завибрировал, и по его поверхности пробежала мелкая рябь тусклого цвета, изнутри послышался невнятный шепот, такой тихий, что я не мог различить слова, если то были слова.

Йолара повернулась к красному карлику.

– Они поймали троих, осмелившихся хулить Сияющего Бога, - сказала она тихо. - Мне пришло в голову показать этим чужестранцам правосудие Лоры. Что скажешь на это, Лугур?

Красный карлик согласно кивнул головой и с каким-то злорадным предвкушением сверкнул глазами.

Женщина опять наклонилась к шару.

– Введите их сюда.

По шару быстро пробежала разноцветная рябь, он потемнел и теперь уже светился только однотонным розовым светом. Снаружи послышалось шарканье множества ног по ковровому покрытию. Йолара нажала гибкой рукой где-то внизу на подставке стоящего подле нее шара. Внезапно повсюду погас свет, и в тот же миг исчезли темные непрозрачные стены, обнаружив за собой очаровательный сад с неведомыми мне растениями, огражденный со всех сторон рядами колонн. Пространство у нас за спиной затянулось мягкими складками занавеса, скрывшего все, что находилось в комнате, а перед нами возник коридор, стены которого образовывали цветастые ширмы. Мы пошли по проходу, битком набитому зелеными карликами, теми самыми, что я раньше видел в холле.

Карлики все прибывали. Я обратил внимание, что у всех них были такие же, как у Радора, черные густые волосы. Толпа расступилась и пропустила вперед три фигуры.. Сначал вышел юноша, не более чем двадцати лет от роду, маленького роста, но с такими же широкими плечами, как у всех виденных нами мужских представителей этой расы, потом девушка лет семнадцати (так, во всяком случае, мне показалось) с белоснежным лицом, на голову выше, чем юноша, с длинными черными волосами, в беспорядке разметавшимися по плечам, и наконец, позади этих двоих показалась скрюченная и сгорбенная фигура старика. Голова, глубоко утонувшая меж огромных вздернутых плеч, и белая, до пояса, борода делали его похожим на какого-то сказочного дряхлого гнома. Глаза его яростно пылали ярким огнем. Девушка с рыданиями бросилась к ногам жрицы, юноша, вызывающе вскинув голову, смотрел на Йолару с усмешкой.

– Так ты и есть Зонгар с Нижних Вод? - беззаботно прощебетала Йолара. А это, выходит, твоя дочь и ее любовник?

Гном кивнул, и пламя в его глазах вспыхнуло еще ярче.

– До меня дошло, что вы трое посмели возводить хулу на Сияющего Бога, его жрицу и его Прорицателя, - мягко продолжала Йолара. - И еще мне стало известно, что вы обращались с призывом к Троице Молчащих Богов. Это правда?

– Твои шпионы... они все сказали, и разве ты уже не осудила нас? - с горечью проговорил старый карлик.

В глазах Йолары, которые снова приобрели холодный серый цвет, вспыхнула искра. Девушка протянула дрожащую руку к вышитому краю покрывала жрицы.

– Расскажи-ка нам, почему ты все это делал, Зонгар, - сказала жрица. Почему ты делал это, - угрожающе повторила она, - отлично зная, какая награда ожидает тебя.

Но карлик не испугался, он поднял свои высохшие руки, и глаза его гневно заблистали.

– Потому что злы ваши мысли и злы ваши дела, - крикнул он. - Твои и твоего любовника, вот, - он наставил палец на Лугура. - Потому что из Сияющего Бога вы тоже сделали зло, и все более гнусные выходки придумываете вы: ты и он, вместе с Сияющим Богом. Но я скажу тебе, что вы переоценили свои возможности: история вашего греха подходит к концу. Да.. Молчащие Боги долго терпели, но они скоро заговорят. Вот они, - карлик указал на нас, - их появление - это предупреждение тебе... шлюха! - выплюнул он последнее слово.

В глазах Йолары, потемневших до черноты, заплясали злобные пурпурные огоньки.

– Даже так, Зонгар? - ласково промурлыкала она. - Ну что ж, тогда проси Молчащих Богов помочь тебе! Хоть они и далеко, но, конечно, слышат тебя Мелодичный голос ласкал и дразнил.

– Что касается этих двоих - они будут молить Сияющего Бога о прощении., и, разумеется, он простит их и заберет в свое лоно. Ну, а ты... ты жил слишком долго, Зонгар. Молись Молчащим Богам, Зонгар, и отправляйся в ничто!

Она скользнула рукой за пазуху и выхватила оттуда какой-то отливающий тусклым серебром предмет, по внешнему виду напоминающий маленький конус. Жрица навела его на гнома, и тут же из конуса с резким щелчком выстрелил узкий пучок яркого зеленого света.

Он поразил старого карлика прямо в сердце. Свет охватил со всех сторон тело старика, покрывая его светящейся бледной пленкой. Жрица сжала в ладони конус, и свет исчез. Сунув за пазуху этот странный предмет, она наклонилась вперед, жадно впившись в старика глазами, так же поступили Лугур и остальные карлики. Девушка горько, с надрывом, запричитала; юноша упал на колени, закрыв лицо руками.

На какое-то мгновение белобородый гном застыл недвижимый, затем одеяние, покрывавшее его тело, казалось, стало постепенно расплавляться, обнажая корявое безобразное туловище. И вдруг тело гнома мелко завибрировало; частота колебаний нарастала с невероятной скоростью. Карлик дрожал и расплывался, как дрожит и расплывается отражение на водной глади, покрываясь мелкой рябью от сильного порыва ветра. Все сильнее и сильнее нарастала вибрация, пока не достигла такого сумасшедшего ритма, что глазам стало невыносимо больно следить за происходящим, и в то же время я не мог отвести их в сторону.

Фигура старика таяла, расплывалась туманной дымкой. Бесчисленное множество крошечных искорок плясало внутри нее. Вся эта картина чем-то напоминала мне эмиссию радия - если наблюдать ее под микроскопом, то хорошо видно, как хаотично двигаются частицы в светящемся потоке. Все быстрей происходило превращение человеческого тела в призрачный туман., вот еще немного постояла перед нами трепещущая, слабо светящаяся тень, сквозь которую там и сям вспыхивали крохотные искрящиеся атомы, похожие на те, что плясали вокруг нас в воздухе., и исчезла. Сверкающие атомы еще какое-то мгновение сохраняли контуры тела, а потом, брызнув во все стороны, присоединились к остальным частицам, танцующим в розовом свете.

Там, где еще несколько секунд назад стояла фигура старика, похожего на гнома, - там больше ничего не было!

О'Киф глубоко вздохнул, а у меня, признаюсь вам честно, зашевелились волосы на голове.

Йолара наклонилась к нам.

– Вы все видели, - сказала она, впившись немигающими, как у рыси, глазами в бледное лицо Олафа. - Так запомните это! - прошептала она и повернулась к человеку в зеленом, который уже беззаботно смеялся с другими карликами.

– Забирай этих двоих, Радор, и отправляйтесь! - приказала она.

– Правосудие Лоры, - торжественно произнес красный карлик. - Правосудие Лоры и Сияющего Бога под властью Танароа[24]!

Я увидел, как судорожно вздрогнул Маракинов, услышав последнее слово. Опущенной вниз рукой он сделал быстрый незаметный жест, такой мимолетный, что я не успел его хорошенько разглядеть. Красный карлик выпучил глаза, глядя на русского с неописуемым изумлением.

Так же быстро, как Маракинов, он повторил жест.

– Йолара, - заговорил красный карлик. - Я хотел бы на некоторое время взять к себе этого мудрого человека. Гиганта, пожалуй, тоже.

Женщина, очнувшись от своих мрачных дум, кивнула.

– Как хочешь, Лугур, - сказала она.

И когда, потрясенные до глубины души, мы проходили через сад, наполненный трепетным мерцанием, я подумал, неужели все эти крошечные, сверкающие как бриллиантовая пыль точки, которые беспорядочно суетились вокруг нас, тоже когда-то были людьми, такими же, как Зонгар с Нижних Вод... и душе моей стало больно, невыразимо больно.

ГЛАВА 15. РАЗГНЕВАННЫЙ ШЕПОТ ШАРА

Мы шли извилистой тропинкой между пышными куртинами источающих мягкий свет цветущих растений, между клумбами перистых папоротников, чьи пушистые султанчики украшали похожие на звездочки голубые и белые цветы. На усиках гибких ползучих лиан, обвивавших ветви деревьев, стволы которых удивили меня странной непривычной формой, покачивались огненно-красные цветы, пышным великолепием и утонченной хрупкостью напоминающие орхидеи.

Дорожку, по которой ступали наши ноги, украшало мозаичное покрытие, составленное с тонким, изысканным вкусом: пастельные розовые и зеленые цвета на нежном сером фоне. Мозаика изображала крылатых змей, из пастей которых свешивались гирлянды охваченных ореолом пламени цветов, похожих на огненные розы Розенкрейцеров[25]. Впереди показался небольшой павильончик - одноэтажный, с открытым фасадом.

Ступив на порог, Радор слегка помедлил, низко поклонился и провел нас внутрь. Комната, в которой мы оказались, была довольно большой, с двух сторон ее ограждали серого цвета ширмы, заднюю стену скрывали пестрые занавески. Около одной из боковых стен располагался низкий столик из голубого камня, покрытый тонкой белой скатертью; по бокам стояли диванчики, заваленные грудами подушек.

По левую сторону от стола находился высокий треножник, поддерживающий розовый шар, - точно такой же, как те, что мы видели в доме Йолары. Во главе стола стоял шар меньшего размера, напоминающий тот, с которым шепотом разговаривала жрица.

Радор нажал что-то на его подставке, и еще две ширмы скользнули на место, закрывая вход в комнату.

Карлик хлопнул в ладоши; занавески раздвинулись, и оттуда выбежали две девушка Они были высокие и гибкие, как ивовые ветви; отливающие синевой черные волосы спадали локонами на белые плечи; ясные глаза, голубые, как неаабудки; кожа необычайно нежная и чистая, короче, исключительно привлекательные особы. Наряд каждой состоял из пышной юбочки, едва прикрывающей хорошенькие коленки, и шелкового голубого корсажа, достаточно многое открывающего нашим взглядам.

– Еды и питья, - приказал Радор.

Они опять скрылись за портьерами.

– Они вам нравятся? - спросил нас карлик.

– Какие цыпочки! - причмокнув, мгновенно отозвался Ларри и перевел Радору с английского: - Они услаждают наши взоры!

То, что затем сказал зеленый карлик, заставило меня поперхнуться.

– Они - ваши! - объявил он.

Прежде чем я успел попросить его расшифровать свое потрясающее заявление, девушки вернулись, неся большой поднос с маленькими булочками, незнакомыми нам фруктами и тремя внушительного вида хрустальными графинами: два из них наполняла слабо искрящаяся жидкость, а третий - напиток пурпурного цвета. Я неожиданно остро ощутил, что у меня уже много часов не было ни крошки во рту.

Желтые графины поставили передо мной и Ларри, пурпурный - возле Радора.

Девушки по его знаку снова удалились. Я поднес к губам свой бокал и сделал глубокий глоток: вкус был незнакомый, но приятный.

Почти мгновенно с меня как рукой сняло всю усталость, разум прояснился, появилось необычайно приподнятое настроение и, показавшееся мне, как ни странно, удивительно приятным безответственное чувство освобождения от всех забот и тревог. Ларри немедленно опять принялся за свои старые шуточки.

Зеленый карлик, насмешливо прищурившись, поглядывал на нас, постепенно осушая свой графинчик из горного хрусталя.

– Мне не терпится побольше узнать о том мире, откуда вы пришли, сказал он, наконец. И ехидно добавил: - Пройдя сквозь скалу.

– И нам тоже не терпится побольше узнать о вашем мире, о Радор, ответил я.

Стоит ли мне расспрашивать его о Двеллере; выяснять, не знает ли он чего-нибудь о Трокмартине?

Снова отчетливое, как веско произнесенное слово, пришло приказание воздержаться и ждать. И снова я повиновался.

– Так давайте же учиться друг у друга, - смеялся карлик. - Прежде всего, скажите: вы все там наверху такие, с приветом? - Он выразительно покрутил рукой у виска. - И сколько вас там?

– Нас- - Я заколебался, не зная, как выразиться, и, наконец, как это делают полинезийцы, говоря об очень больших числах, воспользовался аллегорией: - Нас столько, сколько капель воды в этом озере, которое мы видели с утеса, когда вышли к вам.. - Потом добавил:. - И сколько листьев на деревьях, растущих в садах вокруг озера. И мы похожи друг на друга, с некоторыми различиями.

Насколько я мог заметить, карлик довольно скептически воспринял мое сообщение относительно численности нашего народа.

– В Мурии, - сказал он, помолчав, - все мужчины похожи или на меня, или на Лугура. Наши женщины, как ты уже понял, похожи или на Йолару, или на этих двух, что прислуживают вам. - Он заколебался, потом добавил. - Есть еще третья, но она только одна!

Ларри страстно наклонился вперед.

– Каштановые волосы с рыжевато-бронзовым отливом, золотые глаза, длинные узкие руки, и вся она восхитительна, как сладкий сон.

– Где ты видел ее? - оборвал его карлик, вскакивая на ноги.

– Видел ее? - Ларри опомнился. - Что ты, Радор, где я мог ее видеть, я просто размечтался, вообразив себе такую женщину.

– Смотри же, не проговорись о своей мечте Иоларе, - мрачно сказал карлик. - Ибо та, о которой я подумал и которую ты так подробно описал, это Лакла, служительница Молчащих Богов; ни Йолара, ни Лугур, ни сам Сияющий Бог не очень-то жалуют ее, чужестранец.

– А где она живет? - равнодушным голосом спросил Ларри.

Карлик заколебался, с беспокойством оглядывая его.

– Не надо, - ответил он, - больше ничего о ней спрашивать.

– Помалкивай-ка, пока, Ларри о Золотоглазой девушке, - сказал я по-английски. - Подожди до тех пор, пока не станет ясно, почему о ней нельзя говорить.

Карлик, немного помолчав, спросил:

– И чем же вы, которых столько, сколько листьев на дереве и капель воды в озере, чем вы занимаетесь там, в вашем мире? - сказал он с явным намерением переменить тему разговора.

– Любим и воюем, достигаем успеха, надрывая пупок, и умираем, терпим неудачу и тоже умираем, - ответил Ларри, быстрым кивком подтвердив, что он принял к сведению мое предупреждение.

– Ну, в таком случае ваш мир мало чем отличается от нашего, - сказал карлик.

– Как велик ваш мир, Радор? - спросил я.

Он не спешил отвечать, разглядывая меня.

– Насколько он велик, я точно не знаю, - откровенно ответил наконец карлик. - Та земля, где мы обитаем вместе с Сияющим Богом, простирается вдоль белых вод до.. - тут он употребил выражение, в котором я ровным счетом ничего не понял. - За этим городом Сияющего Бога на близлежащем побережье белых вод живут майя ладала - простолюдины. - Радор сделал глубокий глоток и подлил себе еще из графина. - Наше общество состоит, во-первых, из тех, у кого белокурые волосы - это потомки древних правителей. Во-вторых, продолжал он, - это мы, воины, и последние, майя ладала: те, кто сеет и пашет, выделывает ткани и вообще занят тяжелым трудом. Они дают господам и нам, воинам, своих дочерей, и еще, они танцуют с Сияющим Богом.

– А кто управляет вами? - спросил я.

– Нами правят белокурые под руководством Совета Девяти, подвластного Иол аре - жрице, и Лугуру - Прорицателю, - ответил он. - В свою очередь, те подчиняются Сияющему Богу.

Едкая горечь прозвучала в его голосе при упоминании последнего имени.

– А кто были те трое, которых судили? - задал вопрос Ларри.

– Они были из майя ладала, - ответил Радор, - вроде этих двух красоток, которых я отдаю вам. Эти трое стали слишком беспокойны. Им не нравится, видите ли, танцевать с Сияющим Богом, этим охальникам.

Он внезапно рассмеялся резким коротким смешком.

Из его слов у меня в голове мгновенно сложилась картина жизни этой расы: старинная, привыкшая купаться в роскоши вырождающаяся олигархия, объединенная вокруг некоего таинственного божества; класс воинов, на который они опираются, а в самом низу - задавленные и бессловесные толпы тружеников.

– И это все? - спросил Ларри.

– Нет, - ответил тот. - Есть еще Винноцветное Море...

Неожиданно гневно и требовательно затренькал шар, стоящий у нас на столе. С побледневшим лицом Радор повернулся к нему. Из шара, как злобно шипящие насекомые, медленно выползали едва слышные звуки.

– Слушаю, - гаркнул, вцепившись руками в стол, Радор. - Повинуюсь.

Он повернулся к нам лицом, моментально утратившим всю свою злобную веселость.

– Не задавайте мне больше никаких вопросов, чужестранцы, - сказал он. Пойдемте. Я покажу вам, где вы сможете помыться и лечь спать, когда пожелаете.

Он резко поднялся из-за стола. Мы последовали его примеру. Раздвинув занавески, мы пошли по коридору и попали в маленькую комнатку, у которой вместо стен стояли ширмы темно-серого цвета. Потолка не было. В комнате находились две кушетки с грудами подушек, а через обрамленный портьерами дверной проем виднелся открытый дворик, где посреди широкого бассейна били струи фонтана.

– Ваша ванная, - показал туда Радор, Он опустил портьеру и вернулся к нам, дотронувшись мимоходом до резного цветка на стене. Тихий шорох раздался у нас над головой, и в тот же миг верхнюю часть комнаты затянула черная вуаль, непроницаемая для света, но не для воздуха, ибо через нее просачивались струйки ветерка, напоенного ароматами сада. В спальню спустились прохладные сумерки; я почувствовал, как улетучивается моя усталость и в то же время меня неудержимо потянуло в сон. Зеленый карлик показал на кушетки.

– Спите! - сказал он. - Спите и ничего не бойтесь. Мои люди охраняют вас снаружи.

Он подошел поближе, и прежний веселый и издевательский огонек засверкал у него в глазах.

– Но кое-что я вам скажу, - быстро прошептал он. - Уж не знаю, то ли потому, что Афио Майя опасается их язычков, то ли... - и он хохотнул, метнув на Ларри многозначительный взляд, - но служанки больше не ваши.

Продолжая хихикать, он скрылся за занавеской в дворике с фонтаном, прежде чем я успел выяснить, почему мы получили столь необычный подарок, почему его отобрали назад и что означало его крайне загадочное последнее замечание.

– Давным-давно, в старые добрые времена, - прервал мои мысли мечтательный голос Ларри, - в Ирландии жил Кайрилл Маккайрилл по прозванию Кайрилл Быстрое Копье. И вот этот Кайрилл чем-то крепко насолил Кивену из Эмайн Абла[26], принадлежащего к роду Энгуса, славного и великого народа, когда тот спал, приняв вид бледного тростника. Тогда Кивен наложил на Кайрилла эпитимью: в течение года Кайрилл должен был носить тело Кивена и жить в Эмайн Абла, которая есть не что иное, как Волшебное Царство, а Кивен весь этот год будет носить тело Кайрилла. Так оно и было.

В этот год Кайриля встретил Имар-Птицу, одну из тех птиц, которые меняют свой цвет то на белый, то на красный, то на черный, и они полюбили друг друга, и от этой любви у них родился сын, Айлиль.

И вот, едва родившись, Айлиль взял тростниковую флейту и заиграл на ней. Сначала его игра навеяла на Кайрилла дремоту, потом он наиграл Кайриллу старость, так что он стал весь белый и высохший, а Айлиль все играл и играл, и Кайрилл превратился в тень... а потом в тень от тени, потом от него осталось одно только дыхание, и это дыхание унес ветер. - Ларри содрогнулся. - Как произошло с тем старым гномом, - прошептал он, - которого они называли Зонгар с Нижних Вод.

Ирландец встряхнул головой, словно отгоняя одолевавшие его мысли. Затем, весь подобравшись, продолжал уже совсем другим голосом:

– Но то случилось в Ирландии, много лет назад. А то, что мы видели здесь, - это совсем другое дело, док, - он засмеялся. - Я ничуточки не напугался, дружище! Эта хорошенькая ведьмочка промахнулась. Знаете ли, док, когда подле вас стоит ваш приятель и, полный жизни, веселья, силы и энергии, рассказывает вам, как он собирается перевернуть весь мир вверх тормашками, когда выберется из этой кровавой заварушки, а бодрость и жизнерадостность так и брызжут из него, док.. да, а в следующую минуту кусок проклятой гранаты сносит ему полголовы вместе с радостью, энергией и всем таким прочим... - лицо Ларри исказилось, - знаете ли, старина, по сравнению вот с этим сцена таинственного исчезновения, которую нам демонстрировала эта ведьма, ровным счетом ничего не значит. Для меня, во всяком случае. Но клянусь башмаками Бриана Бору... если бы у нас была такая хреновина на войне, о, тогда дела бы там пошли совсем иначе, да, дружище!

Он замолчал, очевидно, с огромным удовольствием размышляя над этой мыслью. А у меня в этот момент развеялись последние сомнения относительно личности Ларри О'Кифа: я видел, что он верит, причем искренне верит во всех своих баньши, лепрекоунов и во все эти старинные гэлльские выдумки - но только в пределах Ирландии!

Где-то у него в голове, в отдельном ящичке хранились все его суеверия и весь его мистицизм, и проявлялись только тогда, когда Ларри позволял себе расслабиться. Но, стоило ему оказаться перед лицом опасности или трудной проблемы, как ящичек в тот же миг задвигался на место, а Ларри вновь становился обладателем бесстрашного, недоверчивого и крайне изобретательного ума, очищенным метлой скепсиса от всей этой мистической паутины до самого дальнего уголка сознания.

– Потрясающая штука! - глубочайшее восхищение звучало у него в голосе. - Эх, если бы что-то вроде этого было у нас, когда шла война... воображаю, как человек пять-шесть наших чешет прямо через вражеские батареи, а пулеметчики падают как подкошенные, начиная трястись и разваливаться на кусочки. Ура - и победа за нами! - восторженно заорал он.

– Это все довольно просто объясняется, Ларри, - сказал я. - Эффект связан... я, конечно, не знаю, что собой представляет зеленый луч, но абсолютно ясно, как он действует: суть в том, что он усиливает колебания атомов до такой степени, что разрываются связи между частицами материи; в итоге тело разлетается на мелкие части, точно так же, как это происходит с маховым колесом в том случае, когда скорость его вращения превысит некий предел, и тогда его составные части не могут уже удерживаться вместе.

– И тогда оно разлетается на куски! - воскликнул Ларри.

– Совершенно верно, - кивнул я. - Все во Вселенной участвует в колебательном движении. Вся материя., будь то человек или животное, камень, металл или растение - все состоит из колеблющихся молекул, которые складываются из колеблющихся атомов, а те, в свою очередь, - из поистине бесконечно малых частиц электричества, которые называются электронами. Электроны, эта первооснова всей материи, сами, возможно, представляют собой колебания таинственного эфира. Если можно было бы взять увеличительное стекло достаточного размера и оптической силы и поместить под него кого-нибудь из нас, то вместо тела мы увидели бы нечто вроде сита с ячейками, нашу так называемую пространственную решетку. И для того, чтобы разрушить эту решетку и отправить нас в небытие, только что и надо, как подействовать на нее неким фактором, который заставит атомы нашего тела колебаться с такой силой, что они наконец сорвутся с невидимых веревочек, связывающих их вместе, и разлетятся куда попало. Зеленый луч Йолары и есть такой фактор. Именно он вызвал в теле карлика тот сумасшедший ритм колебаний, который мы наблюдали, что и заставило его рассыпаться даже не на атомы- а, скорее, на электроны.

– На Восточном Фронте у нас была пушка - семидесятипятимиллиметровка, сказал О'Киф, - у каждого, кто стрелял из неа, лопались барабанные перепонки, как бы они ни старались защитить свои уши. Она выглядела как все другие семидесятипятимиллиметровки но что-то там происходило со звуком, что вызывало такой эффект. Пришлось отдать ее в переплавку.

– Да, это практически то же самое, - ответил.-Из-за какого-то дефекта собственные частоты этой пушки были другими, что отражалось на барабанных перепонках артиллеристов. Низкий голос тонущей "Лузитании", как известно, сотряс до основания все здание Зингеровского небоскреба, в то время как "Олимпик" оказал такое же действие не на Зингеровский небоскреб, а на Вульвортовский. В каждом из этих случаев были спровоцированы атомные колебания отдельного здания.

Я замолчал, внезапно ощутив сильную сонливость.

О'Киф, зевая во весь рот, наклонился, чтобы расстегнуть свои краги.

– Бог ты мой! - воскликнул он. - Я засыпаю. Не понимаю, в чем дело.. То, что вы говорите, так интересно... - Он снова зевнул, и резко выпрямился, с чего это вдруг красный воспылал такой любовью к русскому? - спросил он.

– Танароа, - ответил я, с трудом удерживая глаза открытыми.

– Что?

– Когда Лугур произнес это имя, я увидел, что Маракинов подал ему сигнал. Танароа, как я предполагаю, это первоначальная форма имени Тангароа - могущественнейшего божества полинезийцев. На островах распространен посвященный ему тайный культ. Маракинов, возможно, тоже принадлежит к нему, во всяком случае, осведомлен о нем. Лугур понял поданный русским знак и, несмотря на удивление, ответил тем же.

– Выходит, он ответил на пароль русского, так? - задумался Ларри. - Как могло случиться, что они оба знают его?

– Культ очень древний, Ларри. Несомненно, он возник еще задолго до того, как этот народ переселился сюда, в далекие, малоизвестные нашей истории времена, - ответил я. - Это звено... одно из немногих звеньев цепочки, соединяющей нынешние времена и затерянные в прошлом.

– Что за черт, - пробормотал Ларри, - проклятое зелье! Я чую запах. Эй, док, это естественная сонливость, как вы думаете? Интересно, где мой... проти... во... газ.. - добавил он почти бессвязно.

Но я сам отчаянно сопротивлялся одурманивающей мозги дремоте.

– Лакла! - послышался шепот О'Кифа. - Лакла, девушка с золотыми глазами... а не фея... Эйлид! - он сделал невероятное усилие, чтобы приподняться, и усмехнулся.

– Я решил, что нахожусь в раю, когда увидел ее, док, - вздохнул он. Теперь-то я знаю, что лучшее на земле место для медового месяца - здесь, в стране этих нелюдей! Они, они овладели нами, док, - Ларри упал на спину. Всего наилучшего, дружище, где бы вы ни оказались, не забывайте... меня!.. он вяло покачал рукой. - Рад,, был... познакомиться., надеюсь увидеть... вас... снова...

Голос Ларри растворился в тишине. Сопротивляясь изо всех сил каждым нервом, каждой клеточкой мозга надвигающемуся на меня сну, я чувствовал, что он неодолимо овладевает мною. Но прежде чем я погрузился целиком в забвение, мне почудилось, будто на стене из серой ширмы, рядом с ирландцем, начал разгораться розовый овал; наблюдая до тех пор, пока мои неумолимо слипающиеся веки не закрылись окончательно, я успел увидеть, как появилась колеблющаяся тень, охваченная язычками пламени: она сфокусировалась и четко обрисовалась на стене... и вот уже, глядя сверху вниз на лежащего Ларри похожими на золотые звезды глазами, в которых боролись сильнейшее любопытство и застенчивая нежность, слегка изогнув губы в сладостной улыбке, стояла девушка по имени Лакла (как ее называл зеленый карлик) - видение, которое призывал Ларри, прежде чем неумолимый сон заставил его замолчать.

Ближе... все ближе подходила она, устремив на нас глаза! И тут я окончательно провалился в небытие!

ГЛАВА 16. ЙОЛАРА ИЗ МУРИИ ПРОТИВ ЛАРРИ О'КИФА

Я проснулся от хорошо знакомого, привычного чувства, будто в темной комнате, где я спал, подняли на окне штору. Угольно-черная вуаль, которая вчера затягивала верхнюю часть спальни, исчезла, и вся комната была залита ярким серебристым светом. С огромным наслаждением я потянулся, разминая тело; от вчерашней усталости не осталось ни малейшего следа, и я чувствовал себя бодрым как никогда, физически и морально. Из дворика, где вчера нам показали бассейн с фонтаном, доносились мощные взрывы смеха и плеск воды. Я прыжком подскочил к двери и отдернул портьеры. О'Киф и Радор как сумасшедшие гонялись друг за другом в бассейне; Радор плавал легко и свободно, словно выдра, выделывая в воде всевозможные фортели.

Так что же, выходит, вчерашний непреодолимый сон был не что иное, как естественная реакция утомленного мозга и до предела вымотанных нервов? Мне пришлось признаться самому себе, что все мои тщетные потуги сохранить бодрость и не заснуть были спровоцированы страхом... да-да, я просто испугался, что меня одолевает та аномальная сонливость, которая в рассказах Трокмартина предвещала появление Двеллера, после чего он забирал свои жертвы.

А то видение, что явилось мне напоследок: золотоглазая девушка, склонившаяся над Ларри? Не было ли это тоже галлюцинацией переутомленного мозга? Ну может так оно и было, я уже ни за что не мог поручиться с уверенностью. В любом случае, решил я, надо бы рассказать об этом видении О'Кифу, как только мы останемся одни.

А затем, отбросив в сторону все мысли и ощутив мощный прилив жизненных сил, я завопил как мальчишка, скинул с себя одежду и бултыхнулся в бассейн, присоединившись к резвящейся парочке. Вода была теплая; я обратил внимание на какое-то необычное покалывание и пощипывание, из-за чего кровь быстрее побежала у меня по жилам: вода будто массировала кожу, так что в каждой клеточке моего организма забурлила жизнь и энергия. Наконец, всласть наплававшись и наигравшись, мы вылезли из бассейна.

Зеленый карлик быстро накинул тунику и стал ждать, пока Ларри неторопливо облачался в свою форму.

– Афио Майя вызывает нас, док, - сказал Ларри. - Мы должны... ну полагаю, что нас зовут позавтракать с ней. После чего, как сказал мне Радор, мы должны провести сессию Совета Девяти. Сдается мне, что Йолара, как вы уже могли убедиться, любопытна так же, как и всякая женщина из... ну, из верхнего мира. Не стоит заставлять ее ждать. - добавил он.

Ларри стряхнул с себя невидимую пылинку, запрятал пистолет поглубже в рукав и беззаботно свистнул.

– Только после вас, мой дорогой альфонс, - сказал он, отвесив Радору низкий поклон. Карлик хохотнул и, передразнивая Ларри, ответил ему такой же картинной позой. Мы пошли к дому жрицы.

Дав Радору отойти на несколько шагов вперед, я, придержав Ларри, прошептал ему на ухо:

– Ларри, перед тем, как уснуть вчера, ты не заметил ничего необычного?

– О чем вы, док, что я мог видеть? - усмехнулся он. - Да меня будто шарахнуло по башке немецкой гранатой. Я подумал, что на нас напустили какой-то газ. Я уж было собрался устроить сцену трогательного прощания навеки. Если не ошибаюсь, я, кажется, даже приступил к исполнению?

Я молча кивнул.

– Хотя., подождите, - замедлил шаг Ларри, - вообще-то мне снился какой-то странный сон, удивительный сон...

– Какой? - нетерпеливо спросил я.

– Ну, - протянул он. - Я подумал, что мне приснился этот сон, потому что я все время думал... про Золотоглазку. Мне снилось, что она прошла сквозь стену и склонилась надо мной, положив мне на голову свою нежную белую ручку. Я никак не мог поднять веки... но каким-то непостижимым образом все время видел ее. Такое иногда бывает, когда засыпаешь. Почему вы спрашиваете?

Радор повернулся и двинулся нам навстречу.

– Позже, - ответил я. - Не сейчас. Когда мы будем одни.

Но я уже уверился в своем предположении. Чем бы ни являлся тот лабиринт, через который мы попали сюда, что бы ни представляла из себя эта затаившаяся и угрожающая нам нечисть, но Золотая девушка несомненно следит за нами, следит с помощью каких-то неизвестных нам сил, которыми она умеет управлять.

Мы подошли к фасаду, украшенному колоннадой, прошли по длинному, устланному ковром коридору и остановились перед дверью, вырезанной (так мне показалось) из цельного куска бледно-зеленого нефрита: высокая, узкая панель была вставлена в стену из молочного-белого опала.

Радор дважды стукнул и раздался тот же божественный мелодичный звук, похожий на перезвон серебряных колокольчиков, что мы слышали вчера, - уже не в первый раз я позволил себе так выразиться, хотя в этом мире вечного, непреходящего дня слово "вчера" не имело никакого смысла.

Мы вошли в небольшую уютную комнатку. С трех сторон ее ограждали опаловые стены, вместо четвертой стены висела непрозрачная вуаль, в ней виднелось отверстие, ведущее в маленький, обнесенный стеной прелестнейший садик, весь наполненный хрупкими светящимися цветами и окрашенными в нежные тона фруктами. Перед входом в сад стоял маленький столик из красного дерева, и, приподнявшись с подушек, без которых, кажется, не мыслили свое существование здешние жители, нас приветствовала Йолара.

Ларри, вылупив на нее глаза, непроизвольно приоткрыл рот от восторга и низко поклонился. Видимо, на моем лице было написано не менее искреннее восхищение, так что жрица осталась довольна произведенным эффектом.

Сквозь тонкую, как паутинка, ткань бледно-голубого цвета просвечивала белая кожа. Шелковистые, пшеничного цвета волосы были убраны в золотую сеточку с крупными петлями, в которой вспыхивали искорками крохотные драгоценные камни, то ли сапфиры, то ли алмазы. Бирюзовые глаза жрицы блестели так же ярко, как эти камни, и когда они останавливались на гибкой, ладно скроенной фигуре ирландца и на его узком, точеном лице, я каждый раз замечал в них огонек неприкрытого страстного томления. Маленькие изящные ступни были обуты в мягкие сандалии, с тонкими ремешками, которые охватывали крест-накрест стройные, изящно выточенные ножки жрицы почти до самых круглых с ямочками коленок.

– Сногсшибательная красотка, - воскликнул Ларри и закатил глаза, прижимая ладонь к сердцу. - Поместите ее на крышу нью-йоркского небоскреба, и она опустошит весь Бродвей, - добавил он, скосив на меня глаа - Дарю вам это сравнение, док.

Он повернулся к Йоларе, на чьем лице сейчас появилось выражение растерянного недоумения.

– Я сказал, о леди, чьи блестящие волосы опутали сетью мое сердце, что в нашем мире твоя красота ослепляла бы мужчин, словно солнце, превратившееся в женщину, - в цветистых оборотах, которые так и слетали с его языка, высказался Ларри.

Легкий румянец окрасил полупрозрачную кожу.

Голубые глаза смягчились, жрица повела рукой, приглашая нас прилечь на подушки.

Черноволосые служанки, неслышные и неприметные, как тени, поставили перед нами фрукты, маленькие булочки и какой-то напиток, от которого поднимались струйки пара, цветом и запахом напоминающий шоколад. Я почувствовал нестерпимый голод.

– Как вас зовут, чужестранцы? - спросила Йолара.

– Этого человека зовут Гудвин, - сказал О'Киф, - а меня можно называть просто Ларри.

– Нет ничего лучше, как сразу встать на короткую ногу при первом знакомстве, - сказал он мне, не отрывая от жрицы восторженных глаз, как будто отвесил ей очередной комплимент.

Видно, она так и решила.

– Ты должен научить меня своему языку, - проворковала она.

– В таком случае у меня будет в два раза больше слов, чтобы говорить о твоей красоте, - любезничал напропалую Ларри.

– Это потребует некоторого времени, - сказал он мне. - Раз уж мы тут оказались, почему бы не устроить этим шутникам Римские каникулы[27], док, а? Годится?

– Ла-арри, - задумчиво протянула Йолара. - Мне нравится, как звучит твое имя. Очень мелодично...

И в самом деле, она словно пропела имя ирландца.

– Как называется твоя страна, Ларри, - продолжала расспрашивать жрица, - а Гудвина?

Она отлично справлялась с английским произношением.

– У меня, о прелестная госпожа, две страны - Ирландия и Америка. У Гудвина только одна - Америка.

Она медленно стала повторять оба названия, одно за другим. Мы воспользовались предоставившейся возможностью и с жадностью накинулись на еду, Йолара снова заговорила, и мы замерли с виноватым видом.

– О, да вы же голодны! - вскричала Йолара. - Ешьте, ешьте, не стесняйтесь.

Она оперлась подбородком на руки и принялась внимательно разглядывать нас; по глазам жрицы было видно, что вся она, словно чаша фонтана, переполнена вопросами. Наконец, не в силах больше справиться с любопытством, она вновь заговорила:

– Как же так получилось, Лаарри, что у тебя две страны, а у Гудвина только одна?

– Я родился в Ирландии, он в Америке. Но я долгое время жил в его стране и полюбил ее от всей души, - ответил Ларри с набитым ртом.

Она понимающе кивнула головой.

– И что, в Ирландии все мужчины похожи на тебя, Лаарри? Так же, как у нас все мужчины похожи или на Лугура или на Радора? Мне нравится смотреть на тебя, - сказала она с наивной откровенностью. - И мне уже до смерти надоели наши мужчины, такие как Лугур и Радор. Но они очень сильные, - с живостью добавила она. - Двумя руками Лугур может справиться с десятью, и удержать шестерых, правда, только одной рукой.

Это было нам не очень понятно, и она подняла вверх белые пальчики, иллюстрируя сказанное.

– Мужчин из Ирландии этим не удивишь, о моя прекрасная госпожа, отпарировал Ларри. - Представляешь, я видел одного нашего парня, который шутя справлялся с десять раз по десять этих наших... как вы называете ту быстроходную штуковину, на которой Радор привез нас сюда?

– Кориал, - ответила она.

– Короче, он справлялся с взятыми десять раз по двадцать нашими кориалами...

– Кориа, - сказала она.

– Да, и все это он проделывал только двумя пальцами. А еще я видел другого парня, так тот мог одним движением руки устроить вокруг себя настоящий ад. Вот так!

– Я не вру, - прошептал он мне. - И обоих я видел на перекрестке сорок второй и пятой авеню, Нью-Йорк, Соединенные Штаты.

Йолара размышляла с явно выраженным сомнением на лице.

– Ад? - спросила она наконец. - Я не знаю такого слова.

– Ну, - ответил небрежно Ларри, - тогда скажи - Мурия. Я пришел к выводу, о услада моего сердца, что это примерно одно и тоже.

Сомнения в голубых глазах не убавилось. Она встряхнула головой.

– На это не способен никто из наших мужчин, - проговорила она после непродолжительного молчания. - И я не думаю, что ты можешь совершать такие подвиги, Jiaappu.

– Нет, конечно, - непринужденно отвечал О'Киф. - Я никогда и не стремился стать таким сильным. Я летаю, - добавил он небрежно.

Жрица, выпрямившись, поднялась во весь рост, с изумлением уставясь на него.

– Летаешь? - повторила она недоверчиво. - Словно вития! Как птица?

Ларри кивнул головой и, поняв по ее глазам, что она вот-вот взорвется от гнева, поспешно добавил: - Но не на своих крыльях, Йолара. Я летаю в кориале, который движется в этом, ну, в воздушном пространстве, ну, док... как это назвать...

Он сделал замысловатый жест, обведя рукой туманную дымку у нас над головами. Потом Ларри вытащил карандаш и бегло набросал эскиз аэроплана на белой скатерти.

– Вот видишь, - сказал он, - так выглядит мой корнал..

Жрица внимательно разглядывала набросок, потом вынула откуда-то из-за пояса маленький узкий кинжал. Этим кинжалом она вырезала из скатерти рисунок Ларри и бережно отложила его в сторону.

– Вот это я могу понять, - сказала она.

– Исключительно интеллигентная молодая женщина, - пробурчал ирландец, ей бы работать у нас в разведке... глядите-ка, док, как она меня расколола.

– А какие женщины у вас там, наверху, Лаарри! - прошептала она. - Они похожи на меня? И многих из них ты любил?

– Ни в Ирландии, ни в Америке нет ни одной женщины хоть немного похожей на тебя, Йолара, - ответил ирландец. - Думаю, тебе это понравится, - тихо добавил он по-английски.

Как и следовало ожидать, жрица приняла слова Ларри с нескрываемым удовлетворением.

– У вас есть богини? - продолжала она.

– Каждая женщина в Ирландии и Америке - это богиня, - незамедлительно последовал ответ Ларри.

– А вот этому я ни за что не поверю, - гнев и насмешка засверкали в ее глазах. - Я знаю женщин, Лаарри, и если верно то, что ты сказал, то в вашем мире люди не будут знать покоя.

– Так оно и есть, - ответил Ларри.

Гнев погас в ее глазах, и жрица понимающе рассмеялась переливчатым голоском, - А какой богине ты поклоняешься, Лаарри?

– Тебе, - не задумываясь, дерзко ответил ирландец.

– Ларри, Ларри, - прошептал я. - Осторожней., не играй с огнем.

Но жрица млела от удовольствия, заливаясь трелями мелодичного смеха, словно позванивали серебряные колокольчики.

– Ты ведешь себя дерзко, Лаарри, - игриво сказала она, - предлагая мне свое поклонение. Но мне нравится твоя дерзость... Однако Лугур очень силен, а ты не из тех, кто... ну, про которых ты рассказывал. И здесь нет твоих крыльев, Лаарри. - Она снова залилась смехом.

Ирландец вспыхнул, как спичка; видно было, что слова жрицы задели его за живое.

– Не бойся за меня, - мрачно сказал он. - Лучше бойся за Лутура.

Она перестала смеяться, изучающе оглядела ирландца, легкая загадочная улыбка показалась у нее на губах... такая сладкая, и такая жестокая.

– Ну. там видно будет, - пробормотала она. - Ты сказал, Лаарри, что вы воюете между собой, там, в вашем мире. Чем же? .

– О, чем попало, - легкомысленно ответил Ларри, - что подвернется под руку, тем и лупим. У нас есть.

– У вас есть кез?. Я хочу сказать то, чем я отправила Зонгара в ничто? - быстро спросила она.

– Нет, вы только подумайте, что интересует эту дамочку? - так же быстро отреагировал Ларри. - Нет уж, дудки! Тут я ее запросто обведу вокруг пальца!

– Я сказал ему, о госпожа, - он повернулся к жрице, - что твой голос звучит как серебряный огонь, а твой разум по силе не уступает твоей красоте и влечет к себе души мужчин так же, как твоя миловидность притягивает их сердца. А теперь слушай внимательно, Йолара, ибо то, что я сейчас скажу, истинная правда.

Отсутствующее выражение появилось в глазах О'Кифа, а в голосе - мягкий ирландский выговор.

– На моей родине, в Ирландии, давным-давно, это было столько лет назад, сколько бы ты прожила на свете, - вот смотри, - он поднял растопыренные пятерни обеих рук, сжимая и разжимая кулаки раз двадцать. - Так вот, еще тогда могущественные люди моего народа - Туа Де Даннен[28] умели отправлять людей в ничто точно так же, как это делаешь ты своим кезом. И знаешь, Йолара, как они делали это? Они просто играли на арфах и говорили слова... и эти слова обладали властью над телами и душами людей, и еще они играли на волынках, которые издавали такие волшебные звуки, что люди умирали, услышав эту музыку.

В те времена жил некто Крейвтин, и стоило ему лишь заиграть на своей арфе, как из нее тут же начинали вылетать языки пламени. Они лизали руки слушателей и заставляли их отступать прочь. А еще там был Далуя, родом с Хай Бразиль[29], который своей игрой на волынке умел выманивать у людей и животных и вообще у всех живых существ их тени, и постепенно, пока он играл, сами они тоже превращались в тени, так что куда бы Далуя ни шел, его повсюду сопровождали эти тени... они кружились и тихо шелестели, словно ворох сухих опавших листьев. Вот так! А еще у нас был такой Белл Арфист, который мог расплавить своей игрой женские сердца, так что они делались мягкими, как воск, и испепелить дотла сердца мужчин, и еще от его игры на арфе сотрясались могучие утесы, а огромные деревья гнулись до самой земли.

Глаза Ларри мечтательно блестели; жрица слегка отодвинулась от него, и легкая бледность разлилась по ее изумительной коже.

– Я скажу тебе, Йолара, что это все было в Ирландии, было и есть, голос Ларри окреп и возвысился. - И еще мне приходилось видеть множество людей., если взять всех тех, кто сейчас находится в твоем большом холле вот столько раз, - он снова сжимал и разжимал кулаки, может, раз десять или больше, показывая, сколько их было, - так вот, все они разлетались на кусочки, превращаясь в ничто, прежде чем твой кез успел бы дотронуться до них... И скалы, могучие, как тот утес, сквозь который мы прошли, взлетали на воздух в мгновение ока, быстрее, чем ты моргнула бы своими голубыми глазками. И все это правда, Йолара... чистая правда! Погоди., эта маленькая штучка, которую ты называешь кез и которой ты уничтожила Зонгара - она при тебе?

Йолара кивнула, завороженно глядя на ирландца: испуг и недоверчивое удивление смешались в ее взгляде.

– Вот, испробуй-ка его на этой вазе.

Ирландец снял со стола хрустальную вазу и поставил ее на пороге двери, ведущей в сад.

– Покажи, как действует твой кез, а потом я покажу тебе, что могу я.

– Лучше я испробую его на одном из ладала... - горячо начала она.

На Ларри словно вылили ушат холодной воды: повернувшись, он с ужасом посмотрел на жрицу.

Йолара опустила глаза.

– Ну, ладно, пусть будет по-твоему, - торопливо проговорила она.

Из-за пазухи она вытянула тускло отсвечивающий конус, навела его на вазу. Зеленый луч вылетел из узкого конца конуса и ударил в хрустальную вазу, но прежде чем на ней сказалось его действие, в руке ирландца мелькнула вспышка света и раздался хлопок пистолетного выстрела: ваза, покачнувшись, разлетелась на мелкие кусочки. Спрятав пистолет так же молниеносно, как и достал его, Ларри стоял перед жрицей с пустыми руками, сурово глядя на нее.

В примыкающем к комнате холле послышались крики и топот ног.

Йолара, сильно побледнев, смотрела на него оцепеневшим взглядом, но голос ее, когда она обратилась к переполошившейся охране, звучал по-прежнему спокойно и мелодично.

– Ничего не случилось.. Идите к себе на место...

Когда затихли звуки шагов удаляющихся стражников, она с тем же напряженным лицом повернулась к Ларри... потом поглядела на разбитую вазу.

– Ты сказал правду, - вскрикнула она, - но посмотри, мой кез... он действует.

Я проследил взглядом за ее пальцем. Каждый отбитый кусочек хрусталя мелко вибрировал, разбрызгивая в окружающее пространство мельчайшие светящиеся частицы. Разумеется, ваза была разбита пулей Ларри, но это не избавило ее от разрушительного действия зеленого луча. На лице жрицы появилось торжествующее выражение.

– Скажи-ка мне, о сияющий сосуд красоты, не все ли равно, что произойдет с осколками, после того как ваза уже разбита? - важно и назидательно спросил Ларри.

Выражение триумфа исчезло у нее с лица, и некоторое время Йолара молчала, мрачно о чем-то раздумывая.

– Ага, сработало, - прошептал мне на ухо Ларри. - Думает, чем бы нас еще удивить, держите теперь, док, ухо востро и смотрите, что будет дальше.

Нам не пришлось долго ждать. Сверкая глазами, в которых явственно читались гаев и уязвленная гордость, Йолара хлопнула в ладоши, и что-то прошепнула прибежавшим на зов слугам. Затем, злобно поглядывая на вас, она уселась на место.

– Вы показали мне свою силу, но не думайте, что уже победили, - вы ответили только на мой кез. А теперь ответьте на это! - выпалила она, показывая на садик.

Я увидел, как пригнулись цветущие ветви деревьев, и услышал треск, как будто бы чья-то сильная рука ломала их., но никакой руки не было! Все новые и новые деревья трещали, пригибаясь к земле, некоторые маленькие деревца падали, вырванные с корнем; все ближе и ближе подбиралась к нам полоса искореженных деревьев, а между тем я ничего не видел в серебристом свете, заливавшем садик.

Вдруг большой кувшин, стоявший рядом с колонной, взлетел на воздух и, брошенный на пол, с грохотом закрутился у моих ног. Подушки, лежащие подле нас, разлетелись во все стороны, словно их разметало ураганом.

Чьи-то невидимые могучие объятия стиснули меня так, что я не мог пошевелить плотно прижатыми к телу руками, а другая невидимая рука ухватила меня за горло; я почувствовал, что острый как игла кинжал проколол мою рубашку и уже коснулся тела, как раз у самого сердца.

– Ларри! - отчаянно вскрикнул я. Вывернув голову, я увидел, что ирландец тоже оказался в плену невидимых объятий. Но вид у него был абсолютно невозмутимый, отчасти, даже восхищенный.

– Не суетитесь, док, - сказал он сквозь зубы. - И помните - она очень хочет выучить наш язык.

Йолара зашлась в приступе издевательского смеха. Она сделала знак, и невидимые руки разжались, кинжал отняли от моего сердца. С неожиданной противной дрожью и слабостью во всем теле я почувствовал, что свободен.

– Ну так как, Jlaappul Такое тоже есть у вас в Ирландии? - воскликнула жрица и еще больше затряслась от смеха.

– Неплохо сработано, Йолара. - Голос у ирландца был такой же невозмутимый, как и лицо. - Но знаешь, такое делали в Ирландии еще до того, как Далуя дал сигнал к отбытию своей первой человеческой тени. А вот в стране Гудвина, там делают корабли., это такие кориа, которые плавают по воде, и ты можешь плыть на таком корабле и видеть кругом одно лишь небо и море, так вот эти водяные кориа... каждый из них во много раз больше, чем весь твой дворец.

Но жрица только хохотала.

– Похоже, тут мы вляпались, - прошептал Ларри. - На этот раз пролетели мимо цели. Нет, но какова штучка! Эх, если бы нам удалось разгадать секрет и завладеть ею!

– Нет уж, Лаарри, - проговорила, задыхаясь от смеха Йолара. - Нет, не старайся! Крик Гудвина выдал вас.

Мгновенно к ней вернулось прежнее веселое настроение: сейчас она напоминала шаловливого ребенка, радующегося особенно удачной выходке, и, как ребенок, она закричала и захлопала в ладоши: "Сейчас вы поймете, в чем дело".

Снова вызвали слуг. Через некоторое время они быстро вернулись и поставили перед жрицей какойто длинный металлический ларец. Вынув из-за пояса какой-то предмет, по виду напоминающий маленький карандашик, Йолара сжала его в руке и в тот же миг оттуда вылетел тонкий пучок света, абсолютно ничем не отличающийся от луча электрического света. Она направила его на замок ларчика. Крышка плавно поднялась. Жрица достала из ларца три плоских, овальной формы кристалла слабого розоватого оттенка. Один она вручила О'Кифу, а другой мне.

– Смотрите! - приказала жрица и поднесла третий кристалл к своим глазам.

Последовав ее примеру, я поглядел через стеклышко и, к вящему моему изумлению, у меня перед глазами оказались, словно материализовавшись из воздуха, шесть ухмыляющихся карликов. От макушки до самых пят каждый из них был закутан в такую легкую и воздушную ткань, что через нее полностью просвечивало все тело. Казалось, что эта газообразная ткань дрожит, как живая, нити, из которых она была соткана, непрерывно сбегались и разбегались, словно ртутные шарики. Я убрал от глаз кристалл - в комнате, кроме нас троих, никого не было. Вернул его на место... и снова увидел шестерых карликов, насмешливо скалящих зубы.

Йолара сделала знак рукой, и они пропали совсем, даже глядя через стекло, я никого не видел в комнате.

– Это все из-за их одежды, Лаарри, - снисходительно объяснила Йолара. То, что вы видели, досталось нам от., ну, от Древних Богов. Но, к сожалению, этой одежды у нас слишком мало, - вздохнула она.

– Знаешь, Йолара, такая штука при всей ее ценности может оказаться палкой о двух концах, - задумчиво сказал Ларри. - Откуда ты можешь знать, не крадется ли кто-нибудь из них к тебе, чтобы нанести удар исподтишка?

– Это не опасно, - равнодушно ответила Йолара. - Я их владычица.

Еще какое-то время она сидела, задумавшись, потом резко сменила тему разговора.

– Ну, довольно развлекаться. В назначенное время вы должны будете предстать перед Советом, но ничего не бойтесь. Ты, Гудвин, поезжай пока с Радором, осматривай наш город и увеличивай свою мудрость. А ты, Лаарри, жди меня здесь в саду.. - Она обворожительно и, вместе с тем, угрожающе улыбнулась ирландцу. - Надо же дать человеку, устоявшему против целого сонма богинь, время, чтобы приготовиться к поклонению, когда он находит свою единственную и неповторимую?

Она искренне, от души рассмеялась, и ушла. Надо сказать, что в этот момент Йолара была мне очень симпатична, ни в прошлом, ни - увы! - в будущем, она не нравилась мне так, как сейчас.

Заметив стоящего снаружи, за открытой нефритовой дверью, Радора, я уже было собрался выйти к нему, как O'Киф схватил меня за руку.

– Постойте минуту, док, - настойчиво зашептал он. - Вы что-то хотели сказать мне о, ну, о Золотоглазке. У меня это не выходило из головы все время, пока мы тут пикировались с этой красоткой.

Я рассказал ему о возникшем перед моими смыкающимися глазами видении. Он внимательно выслушал меня и рассмеялся.

– Тьфу ты пропасть, - усмехнулся он. - Ну никакого уважения к личной жизни в этом проклятом месте! Одни дамы умеют проходить сквозь стены, у других есть шапка-невидимка, позволяющая им вытворять, что вздумается. Да ладно, не стоит из-за этого слишком переживать. Не забывайте, док, - он многозначительно поднял палец, - всему есть естественное объяснение. Эта их тряпка - отличный маскировочный халат. Ах, Бог ты мой, если бы нам удалось свистнуть хоть лоскуток.

– Просто эта ткань пропускает через себя световые волны всей видимой области спектра, или же искривляет их траекторию, все равно как непрозрачные для света предметы поглощают световые волны, - ответил я, - Известно ведь, что человек частично невидим, если рассматривать его в Х-лучах, ну а эта ткань делает его полностью невидимым. Он находится за кадром изображения, как сказали бы киношники.

– Камуфляж! - сделал вывод Ларри. - А что касается этого Сияющего Бога.. Ха! - фыркнул он. - Хотел бы я поглядеть, как он схлестнется с баньши О'Кифов. Держу пари, что старое шустрое привидение даст сто очков вперед этой светящейся хреновине, да моя баньши вытрясет из него всю душу, прежде чем он поймет, с кем имеет дело. Бах! Ура! Молодец, малыш!

Я еще слышал, как ирландец, дав волю воображению, весело хихикает, представляя себе картину драки между двумя призраками, когда шел вдоль опаловой стены вместе с зеленым карликом.

Скорлупка уже ждала нас. Я не сразу сел в нее, задержавшись, чтобы обследовать полированные покрытия подъездной дорожки и главной магистрали.

Это был обсидиан - вулканическое стекло нежноизумрудного цвета. Полупрозрачная поверхность без малейшего изъяна иди трещинки выглядела совершенно монолитной, без каких-либо признаков соединительных швов или линий. Потом я перенес свое внимание на скорлупку.

– Бак она движется? - спросил я у Радора.

По его приказанию водитель дотронулся до потайной пружинки, внизу под рычагом управления, о котором я уже упоминал в предыдущей главе, появилось отверстие. Там внутри находился маленький кубик из черного кристалла, сквозь стенки которого смутно просвечивал вращающийся е бешеной скоростью огненный шарик, не более двух дюймов в диаметра Под кубиком располагалась причудливо изогнутая цилиндрическая палочка, вертевшаяся в нижней части корпуса скорлупки.

– Смотри внимательно! - сказал Радор.

Он пригласил меня сесть в машину и занял место рядом со мной. Водитель тронул рычаг, из шарика по направлению к цилиндру вылетела струя сверкающего света. Скорлупка плавно тронулась с места; тонкий пучок светящихся частиц стал шире и тут же возросла скорость нашего движения - Кориал не касается дороги, - пояснил Радор. - Он поднят над поверхностью вот на столько, Радор сложил щепотью большой и указательный пальцы, оставив между ними щелочку примерно в одну шестнадцатую дюйма.

Мне кажется, что сейчас наступил самый подходящий момент, чтобы разъяснить устройство этих скорлупок, или, как их называют в Мурии, кориа.

Движущей силой для них служила атомная энергия.

Вылетая из вращающегося шарика, ионизированные частицы пронизывали цилиндр и потом попадали на две полоски специального металла, приклеенного к нижней части корпуса, что-то вроде полозьев саней.

За счет ударов ионов об эти полозья, возникала сила, частично компенсирующая силу притяжения и легко приподнимающая скорлупку, а заодно создавалась мощная реактивная тяга из-за выброса струи частиц, которую можно было направлять назад, вперед, или в любую другую сторону, по желанию водителя. Создание такого источника энергии и механизм его использования вкратце можно описать следующим образом: (Ясное и чрезвычайно доступное описание доктором Гудвином действия этого необычайного устройства было изъято из книги Исполнительным Комитетом Международной Ассоциации Ученых из соображений государственной безопасности, дабы не дать наводящие соображения ученым военно-промышленного комплекса Центральной Европы, с которой мы еще недавно находились в состоянии войны. Тем не менее, нет необходимости делать тайну из того факта, что наблюдения доктора Гудвина поступили в распоряжение экспертов нашей страны; к сожалению, у них возникли трудности в дальнейшем исследовании не только из-за дефицита радиоактивных элементов, известных земной науке, но и в связи с тем, что отсутствует элемент (или несколько элементов), входящих в состав огненного шарика, расположенного внутри кубика из черного хрусталя. В любом случае, принцип действия этого механизма настолько прозрачен, что нет никаких сомнений в том, что со временем все трудности будут окончательно преодолены. - Дж. Б. К. Президент Международной Ассоциации Ученых.) Широкая блестящая дорога пестрела разноцветными скорлупками. Они сновали взад и вперед, пулями выскакивая из садов. В машинах, раскинувшись на вездесущих подушках, возлежали белокурые женщины редкостной красоты, словно закутанные в роскошные нарядные ткани принцессы из волшебной сказки, отдыхающие на чашечках цветов. В некоторых кориалах мы видели карликообразных мужчин со светлыми, льняными волосами, похожих на Лугура, в других торчали черноволосые головы офицерской братии Радора; довольно часто попадались девушки с черными, блестящими как вороново крыло, распущенными волосами; и время от времени нам навстречу шли красотки из низшего сословия в сопровождении какого-нибудь белокурого карлика.

Мы сейчас мчались вдоль крутого изгиба дороги, напоминающего в этом месте сделанную из драгоценного камня чудовищную подкову. Очень быстро с правой стороны дороги к нам стали приближаться сияющие утесы, через один из которых мы вышли, завершив тем самым свое путешествие из Лунной Заводи. Уже были видны облепившие их клочья мха.

Эти утесы образовывали собой сплошную преграду, исполинский скалистый рельеф. Впереди, в самом центре выделялся, выступая острым ребром, утес, из которого мы появились; а по обе стороны от него слабо светились провалы, отступающие назад и пропадающие вдалеке Изящные грациозные арки мостов, под которыми мы скользили, упирались своими концами в протянувшиеся вдаль и ввысь стены буйно зеленеющей растительности. Каждый проем в стене зелени, где заканчивался конец моста, охраняла небольшая кучка солдат. Через некоторые из них протекали узкие ручейки зеленой обсидиановой дороги. Это были дорожки, ведущие в глубь страны, туда, где жили "ладала", - так объяснил мне Радор, - и добавил, что никто из простолюдинов не имеет права войти в город с павильонами и садами, без специального разрешения или если его не вызвали по делу.

Преодолев резкий поворот, мы вылетели на ту самую отдаленную дорогу, изумрудную ленту которой мы видели, высунувшись из овального отверстия в скале. Перед вами выросли светящиеся утесы и озеро.

На расстоянии полумили от них или около того находился последний из вереницы мостов. Этот мост казался гораздо более массивным, нежели остальные, и весь он был словно овеян дыханием старины; чего я не мог сказать об остальных ажурных конструкциях. Кроме того, гарнизон солдат у этого моста был более многочисленным, а прямолинейный участок дороги у самого его подножия охранялся двумя внушительного вида сооружениями (они являлись, повидимому, чем-то вроде сторожевых будок), стоявшими по обе стороны от дороги. Что-то в этом зрелище возбудило во мне сильнейшее любопытство.

– Куда ведет эта дорога, Радор? - спросил я.

– В такое место, о котором я ничего не должен тебе говорить, Гудвин, откровенно заявил карлик.

Любопытство мое сделалось еще более жгучим.

Наша скорлупка плавно сбросила скорость, и мы выехали на огромную пристань. Вдалеке, по левую сторону от нас, между двумя исполинскими столбами повисла переливающаяся всеми цветами радуги таинственная завеса. На молочно-белых водах озера плавали другие изящные скорлупки: точные копии сказочных колесниц эльфов, но только приспособленные для движения по воде. Ни одна из них не подплывала к удивительной завесе ближе, чем на некоторое определенное расстояние.

– Радор.. что это? -воскликнул я.

– Это Вуаль Сияющего Бога, - помедлив, ответил он.

Был ли Сияющий Бог тем существом, которое мы окрестили Двеллером?

– А что такое Сияющий Бог? - с нетерпением продолжал расспрашивать я.

На этот раз карлик ничего не ответил. И не открывал рта до тех пор, пока мы не повернули на дорогу, ведущую обратно, к дому Йолары.

Но странное дело, несмотря на живой интерес, пробудивший во мне любознательность ученого, я внезапно почувствовал глубочайшую депрессию и подавленность. Прекрасно, поистине прекрасно было это место, и все-таки к испытываемому мною восхищению примешивалось ощущение какой-то острой пронзительной тревоги, смутной угрозы и невыразимой нечеловеческой скорби: чувство, охватившее меня, могла бы, наверное, испытывать душа, обитающая в недоступных райских кущах, которая вдруг почувствовала на себе взгляд притаившегося в засаде духа зла, - каким-то образом он пробрался в святилище и теперь только выжидает подходящий момент, чтобы наброситься исподтишка.

ГЛАВА 17. ЛЕПРЕКОУН

Скорлупка доставила нас обратно, прямо к дому Йолары. Ларри уже поджидал меня. Мы снова стояли перед мрачной теневой завесой - там, где впервые увидели жрицу и прорицателя Сияющего Бога.

Мы стояли и ждали, пока, как и в прошлый раз, с обескураживающей быстротой в стене не появился дверной проем.

На этот раз сцена выглядела иначе. Мы увидели людей, сидящих в ряд за столиком из черного янтаря, среди них - Йолару и Лугура. За исключением единственной женщины, сидевшей по левую руку от жрицы, все остальные были мужчины, и все с белокурыми волосами. Рядом с Йоларой сидела совершенно дряхлая старуха, настолько старая, что я даже примерно не мог определить, сколько ей лет, По чертам сморщенного лица можно было предположить, что в молодости она, должно быть, была невероятной красавицей. Наверное, она не уступала тогда красотой Йоларе, но сейчас эта старая развалина производила поистине устрашающее впечатление: жутковатая злобная радость весело сверкала в запавших глазницах, делая ее похожей на расшалившийся труп.

Нам стали задавать вопросы, - для чего, собственно говоря, все и собрались. И чем дольше продолжался допрос, тем сильнее я поражался происходившей с Ларри переменой. Куда только подевалась вся его ветреность и легкомыслие; редко, очень редко в его ответах давало себя знать присущее ему от природы чувство юмора. Он напоминал мне сейчас опытного фехтовальщика; то нападая, то прикрываясь, Ларри будто осторожно прощупывал своего противника; или еще точнее, его можно было сравнить с шахматистом, хладнокровно обдумывающим сложную комбинацию на несколько десятков ходов вперед. Он вел себя настороженно, сдержанно, вдумчиво. Все время подчеркивал, насколько велика сила народов, живущих на поверхности земли, их возможности, их солидарность.

Вопросов была тьма-тьмущая! Чем мы занимаемся? Наши способы управления обществом? Какую часть поверхности земли занимает вода? Суша? Особенно интересовало их все, связанное с Мировой Войной; они дотошно вникали в причины ее возникновения, в способы ведения. С жадностью расспрашивали, каким оружием мы обладаем. С чрезвычайным пристрастием выпытывали все, что имело отношение к островным развалинам: чем они пробудили интерес у наших исследователей, где расположены и что их окружает, и еще, не может ли случиться так, что кто-нибудь другой найдет это место и проникнет сюда вслед за нами.

Тут я метнул быстрый взгляд на Лугура. Вид у него был не слишком заинтересованный. Интересно, подумал я, рассказал ли ему русский о девушке на розовой стене, которую мы видели в зале, где находится Лунная Заводь, и об истинных причинах нашего здесь появления.

Затем я стал отвечать, как можно более сжато, опуская все, что так или иначе затрагивало упомянутые мной предметы. Красный карлик уставился на меня с не оставляющим никаких сомнений изумлением, и я понял, что русский обо всем доложил ему. Точно так же мне было абсолютно ясно, что Лугур утаил полученную информацию от членов Совета, даже от Йолары, а она, в свою очередь, ни словечком не обмолвилась про тот случай, когда выстрел Ларри разнес на кусочки вазу, пораженную кезом. В полнейшем замешательстве, не в силах разобраться во всей этой неразберихе, я уж не знал, что и думать.

Не меньше двух часов подряд мы отвечали на вопросы, затем жрица кликнула Радора и позволила нам уйти.

Всю обратную дорогу Ларри шел мрачнее тучи.

Придя в нашу комнату, он беспокойно заметался из угла в угол.

– Эти дьяволы явно что-то замышляют, - наконец проговорил он, остановившись передо мной. - Эта мысль сидит во мне, как заноза в пальце, никак не могу от нее избавиться. Нам следует готовиться к отчаянной битве это ясно как день. Чего бы мне сейчас хотелось, так это срочно отыскать Золотоглазку, док. Вы больше не видели ее на стене? - осведомился он с надеждой в голосе.

Я покачал головой.

– Можете смеяться надо мной, сколько влезет, - продолжал Ларри. - Но эта девушка - наша беспроигрышная карта! Если бы намечалось состязание между ней и баньши О'Кифов, я, не задумываясь, ухлопал бы на нее все денежки. Немного помолчав, он добавил: - После того, как вы ушли, док, со мной приключилась странная история, пока я сидел тут, в саду.

Ирландец торжественно возвысил голос:

– Приходилось ли вам, док, видеть когда-нибудь лепрекоуна?

Я с таким же торжественным видом отрицательно помотал головой.

– Это такой маленький человечек в зеленом, - пояснил Ларри. - Ну не выше вашего колена. Я однажды видел его в Карнторских лесах. Короче, пока я сидел в саду Йолары, и уже почти засыпал, из кустов вышел, помахивая дубинкой, гномик, как две капли воды похожий на того, которого я видел раньше.

– Ничего не скажешь, в скверную историю ты влип, Ларри, avick, - сказал он, - но не надо падать духом, парень, - Да я вообще-то ничего, держусь, ответил я, - но уж слишком далеко отсюда до Ирландии, - сказал я, или мне померещилось, что я это сказал.

– У тебя там много друзей, - продолжал он. - Слушайся своего сердца, Ларри, и беги со всех ног туда, куда оно тебя зовет. Да, не могу сказать, чтобы мне хотелось жить в этом месте, - добавил он.

– Я-то знаю, куда тянет меня мое сердце, - сказал я ему. - Оно принадлежит девушке с золотыми глазами и каштановыми волосами, с лебединой шеей и белой грудью, как у Эйлид Прекрасной, но мои ноги не знают куда надо бежать, - так я сказал ему.

– Вот что я пришел тебе сказать, - сказал он. - Смотри, не попадись на удочку к Ван-Нивр, этой гадюке с голубыми глазами, она - дочь Айвора, парень, помни это, и не натвори часом чего-нибудь такого, чтобы девушке с каштановыми волосами не пришлось краснеть за тебя, Ларри О'Киф. Я знал твоего прапрапрадедушку и знал еще их прадедушку, и хочу тебе сказать, агооп[30], что у всех у вас - О'Кифов, один недостаток: вы думаете, будто сердце у вас так велико, что может вместить в себя всех женщин мира. Сердце, avick, устроено так, что в нем может постоянно жить только одна, - сказал он, - и я скажу тебе, что никакая хорошенькая девушка не захочет пойти жить в такое место, где уже похозяйничали до нее другие, занимаясь стиркой, уборкой, штопкой и стряпней и всем остальным, чем обычно занимаются в доме женщины. Сдается мне, что та, голубоглазая, не очень-то рвется заняться штопкой и стряпней, - добавил он.

– Незачем было проделывать столь долгий путь, чтобы сообщить мне это, ответил я ему.

– Да, в общем это я так, к слову, - сказал он мне. - Ты еще набьешь себе шишек в этом местечке, Ларри. Можно сказать, все вы попали в лапы к самому черту. Но не забывай, парень, что ты теперь главный в роду О'Кифов, сказал он мне. - Хоть вся твоя родня готова прийти тебе на помощь, avick, ты должен сам справиться со своей работой.

– Я надеюсь, - сказал я ему, - что баньши О'Кифов сможет найти сюда дорогу, если понадобится., хотя было бы лучше, конечно, чтобы ей не пришлось этого делать.

– Об этом не беспокойся, - сказал он мне. - Не то что бы ей хотелось сорваться со старого обжитого места, Ларри. Но все души твоих предков сейчас только о тебе и думают, агооа Я чуть не забыл сказать тебе, парень, что твоя баньши уже привела весь ваш клан в полную боевую готовность, и коли уж она сюда залвится и приведет с собой всю эту ораву, то они поддадут жару этим чертям, прежде чем отбыть обратно. Они такого натворят, что им ураган покажется летним ветерком, гуляющим по Лок Лейн, вот так, парень. Ну вот и все, Ларри! Мы думаем, что голос с Зеленого острова подбодрил тебя, avick. И заруби себе на носу, что ты теперь главный в роду О'Кифов, и я опять повторю тебе, что вся твоя родня только о тебе и думает. Смотри не ударь в грязь лицом, парень, чтобы им не пришлось за тебя краснеть! - сказал он в юркнул в кусты.

– Я посмотрел ему вслед, но там только колыхались ветви.

Выслушав Ларри, я даже не улыбнулся, а если в глубине души и появилось что-то похожее на улыбку, то, поверьте, с большой долей нежности и любви.

– Ну я пошел спать, - резко сказал он, - не сводите глаз со стены, доктор Гудвин!

В промежутках между последующими семью ночами мы с Ларри едва виделись друг с другом.

Йолара вцепилась в него мертвой хваткой. Трижды нас вызывали предстать перед Советом, а один раз нам довелось присутствовать на большом празднестве, и я никогда не забуду это грандиозное, потрясающее воображение зрелище. Большей же частью я проводил время в компании Радора. Дважды мы посетили с ним, миновав зеленые заграждения, места проживания "л ад ал а".

Казалось, что эти люди ни в чем не нуждаются.

Но повсюду, где бы мы ни появлялись, нас встречала какая-то гнетущая, насквозь пропитанная ненавистью, атмосфера. Что-то в этом было иррациональное, не связанное ни с какими объективными причинами.

И все-таки это чувство, носившееся в воздухе, было таким сильным, что казалось чем-то осязаемым и материальным.

– Им не нравится танцевать с Сияющим Богом, - постоянно твердил Радор, отметая все мои попытки доискаться истинной причины.

Как-то раз мне пришлось воочию убедиться в справедливости моих предположений. Случайно оглянувшись назад, я увидел белое, искаженное мстительной радостью лицо, выглядывающее из-за ствола дерева, поднятую руку и блеск дротика, летящего прямо в спину Радору. Не задумываясь, я отшвырнул его в сторону. Радор злобно кинулся на меня, но я молча указал вниз, там, еще продолжая вибрировать, лежал на земле маленький метательный снаряд.

– Теперь я у тебя в долгу, - сказал карлик.

Я поднял дротик и внимательно оглядел его. Наконечник его был вымазан какой-то блестящей, студнеобразной пастой, Радор сорвал с дерева, под которым мы стояли, похожий на яблоко плод.

– Гляди-ка! - сказал он.

Радор насадил плод на кончик дротика и в считанные доли секунды, прямо у меня на глазах, плод разложился в гниющую массу.

– Вот что стало бы с Радором, если бы не ты, друг, - промолвил зеленый карлик.

Мне представляется уместным, прежде чем приступить к повествованию второй части этой драматической истории, высказать сейчас несколько отрывочных, не связанных между собой наблюдений.

Прежде всего - несколько слов о природе этих непрозрачных до угольной черноты полотен, блокирующих проходы между колоннами павильонов или укрывающих их сверху, подобно крыше. Как я понял, это было просто идеально поглощающее свет электромагнитное поле, полностью гасящее волны излучения на всех частотах в видимой области сдектра: можно сказать, что экранирующее действие электромагнитных сил было такой же непроходимой преградой для света, как стальная заслонка.

Попутно они обладали способностью создавать видимость ночи там, где не могло быть никакой ночи.

Но воздух или звук проходили сквозь них без всякой помехи. Принцип действия электромагнитных экранов был исключительно прост, и не более загадочен, чем, к примеру, действие стекла, которое, напротив, беспрепятственно пропускает световые волны, но частично задерживает колебания, распространяющиеся в более грубой среде (той, что принято называть воздухом), которые воздействуют на наш слуховой аппарат и которые мы называем звуком.

Вот краткое описание механизма действия этих экранов.

(По тем же самым причинам, по которым было изъято из книги описание действия атомных автомобилей, Исполнительным Комитетом было решено убрать объяснение устройства поглощающих свет экранов. - Дж. Б. К. Президент Международной Ассоциации Ученых.) В среде "ладала" существовало два привилегированных класса - воины и мечтатели. Эти мечтатели представляли собой, как мне кажется, наиболее интересный социальный феномен из всего увиденного мною там. Лишенные возможности расширять свои познания путем изучения внешнего мира из-за специфики своей среды обитания (уже описанной мною раньше), муриане довели до совершенства удивительную систему ухода от действительности с помощью воображения.

Надо отметить, что все они отличались необыкновенной музыкальностью. Излюбленными инструментами у них были двойные флейты, огромные, построенные из великого множества труб органы, всевозможные арфы, большие и маленькие. Еще я впервые там увидел удивительный инструмент; составленный из шестнадцати - расположенных в две октавы! - маленьких барабанчиков, чье ритмичное постукивание оказывало сильное возбуждающее действие на нервную систему.

Именно их любовь к музыке и послужила причиной нескольких забавных эпизодов, скрасивших наше подземное существование. Как-то раз (как я припоминаю, это случилось после четвертой нашей ночевки) Ларри заявился ко мне с необычайным предложением.

– Пойдемте на концерт, - сказал он.

Мы подкатили к одному из гарнизонов солдат, охраняющих мост. Выстроив десятка четыре стражников в два ряда, Радор призвал всех к вниманию и, к моему величайшему потрясению, повергшему меня в состояние, близкое к прострации, вся эта компания под предводительством О'Кифа грянула лужеными глотками английский гимн: "Боже, Храни Короля!" Если учесть, что все действо происходило на глубине в несколько десятков миль под уровнем Англии, то, пожалуй, исполнение звучало вполне прилично. "Пошли ему победу! Счастья и веселья!" - ревели они.

Ларри затрясся от сдерживаемого смеха, поглядев на мое ошарашенное лицо.

– Хорош подарочек для Маракинова, а? - сквозь смех прохрипел Ларри. Подождите, их еще услышит красный. Он просто лопнет от злости.

– Скоро, док, вы услышите, как сюсюкает наша красотка, когда я научу ее петь одну очаровательную вещичку, - пообещал мне Ларри, пока мы ехали домой, вернее, в то место, которое мы называли своим домом. Озорные искорки так и плясали у него в глазах.

И я услышал. Прошло не так уж много времени, и жрица соблаговолила призвать меня вместе с Ларри пред свои ясные очи.

– Покажи-ка Гудвину, как ты научилась нашему языку, о леди, чьи губы сладкие как мед и горячие как огонь, - ворковал Ларри.

Йолара заколебалась, потом кокетливо улыбнулась Ларри, и тут я услышал, как из этого очаровательного ротика, из прелестного трепещущего горлышка полилась хорошо знакомая мне мелодия. Нежнейшим голоском, словно вызванивая на маленьких серебряных колокольчиках, уснащая пение трелями и фиоритурами, Йолара старательно выводила:

Она лишь птичка в клетке позолоченной [31]

Прекраснейшее зрелище, друзья...

И так далее, до самого конца.

– Она думает, что это любовная песня, - сказал Ларри, когда мы шли обратно. - Это далеко не весь репертуар, которому я обучил ее. Честно говоря, док, для меня это единственный способ хоть как-то шевелить мозгами, когда я рядом с ней, - продолжал он, сразу став серьезным. - Она ведьма, дьяволица из ада, вне всякого сомнения. Когда же я начал учить ее песенкам вроде той, что вы сейчас слышали, или "Забери назад свои паршивые деньги", или же некоторым другим старинным балладам, я опять почувствовал себя прежним: ап! - и я снова на коне!

Поп-музыка смела начисто всю мистику. "Вот черт! - сказал я себе. - Она же просто женщина".

ГЛАВА 18. ДЖЕТОВЫЙ АМФИТЕАТР

Уже несколько часов подряд я наблюдал за тем, как черноволосые "ладала", потоками струившиеся через мосты, наполняли пешеходную часть дороги, стекаясь ручейками к грандиозному, украшенному семью террасами храму. До сих пор мне еще ни разу не довелось побывать там внутри, да и снаружи это сооружение, превосходящее размерами все остальные, мне приходилось видеть только издали: ненавязчиво, но достаточно твердо, меня все время держали от него подальше, пресекая все мои поползновения рассмотреть его подробнее. Несмотря ни на что, мне все же удалось оценить его размеры - эта монументальная постройка возвышалась никак не меньше, чем на тысячу футов над своим серебристым фундаментом и приблизительно такого же размера был диаметр его круглого основания.

Хорошо бы узнать, думал я, что привлекло в Лору такое несметное множество "ладала" и куда они идут. У всех без исключения головы были украшены венками, сплетенными из самых красивых, мерцающих блестками цветов; и все они: старые и молодые, гибкие, стройные девушки с дразнящим, лукавым взглядом, карликообразные юноши, матери с младенцами на руках, похожие на гномов старики - все они лились нескончаемым потоком, по большей части в полном молчании, с мрачным и угрюмым видом.

Едкая горечь светилась в их глазах, что-то еще показалось мне необычным в характерном выражении полузлобного, полувеселого коварства на их лицах.. Я пригляделся и стал замечать в толпе то вызывающе вскинутую голову, то брошенный украдкой угрожающий взгляд.

Вдоль всего пути, по которому они следовали, выстроилось множество солдат, одетых в зеленую форму, а гарнизон того единственного моста, который находился в поле моего зрения, показался мне усиленным по крайней мере вдвое.

Все еще недоумевая, я оторвался от своих наблюдений и направился назад, к нашему павильону, в надежде, что Ларри уже вернулся от Йолары - он находился у нее уже больше двух часов.

Едва лишь я ступил на порог нашего дома, как появился запыхавшийся Радор и в своей обычной экзальтированной и немного смешной манере напустился на меня, но сейчас я почувствовал, что карлик на самом деле нервничает.

– Пошли быстрей, - велел он мне, прежде чем я успел что-то сказать. Совет принял решение, и Лаарри уже ждет тебя.

– Какое еще такое решение? - задыхаясь, спросил я; мы уже торопливо шли по мозаичной тропе, ведущей к дому Йолары. - И почему Ларри ждет меня?

Услышав ответ Радора, я почувствовал, как лихорадочно забилось сердце у меня в груди, а по телу пробежала холодная дрожь панического ужаса и страстного нетерпения.

– Танцует Сияющий Бог, - вот что сказал зеленый карлик! - И вы будете участвовать в богослужении.

Неужели мы наконец-то увидим танцы этого неведомого существа, о которых столько наслышаны?

У Ларри, похоже, начисто отсутствовали мучившие меня дурные предчувствия.

– Вот повезло! - крикнул он, когда мы встретились в большой приемной зале, где сейчас на было ни одной живой души. - Думаю, это стоящее зрелище, док, и скучать нам не придется, хотя после всего, что я видел на фронте, меня трудно удивить, - добавил он, подмигнув мне.

И тут я, вздрогнув, как ужаленный, припомнил, что Ларри не знает о Двеллере ничего, кроме моего невыразительного отчета об этом явлении: ибо нет в человеческом языке слов, способных описать то невероятное сплетение радости и ужаса, которое я испытал" Интересно, подумал я, как повел бы себя Ларри О'Киф, если бы ему пришлось столкнуться с этой тварью, и какими словечками из своего лексикона он бы ее описывал.

Радор начал проявлять нетерпение.

– Пошли, пошли, - подгонял он нас. - Надо еще многое успеть, а времени все меньше!

Радор привел нас в крохотную комнату с фонтанчиком; в миниатюрной чаше бассейна скопилась молочно-белая вода, похожая на огромную жемчужину, оправленную в серебристое кольцо.

– Все моются! - приказал он, и подал нам пример, быстро разоблачившись и плюхнувшись в бассейн. Всего лишь минуту-другую позволил поплескаться нам карлик. Когда мы вылезли и уже было собрались одеваться, он остановил нас.

В этот момент, повергнув меня в состояние крайнего замешательства, впорхнули, без всякого предупреждения, две черноволосые девушки, держа перед собой на вытянутых руках какие-то странные одеяния, отливающие тускло-голубым цветом. Увидев, как мы заметались, прикрываясь чем попало, Радор разразился хохотом. Он забрал от девушек одежду и, все еще посмеиваясь, выпроводил их из комнаты, потом набросил одно из одеяний на меня. Ткань оказалась на удивление мягкой, хотя явно имела какую-то металлическую структуру: она походила на паутину, сплетенную из тончайших, металлических нитей. Платье плотно застегивалось на горле. Подхваченное в талии широким поясом, оно ниспадало складками до самого пола, причем складки скреплялись между собой полдюжиной свитых петлями шнуров, а на плечах свободно лежал капюшон, напоминающий монашеский куколь.

Радор набросил мне его на голову, так что капюшон полностью закрыл мое лицо, но ткань была такая прозрачная, что я мог все видеть сквозь нее, хотя и несколько расплывчато. Под конец он надел мне на руки длинные перчатки, сделанные из такого же материала, и высокие чулки, носок которых разделялся на пять пальцев, так же как у перчаток.

Увидев наше нескрываемое удивление, Радор снова принялся смеяться.

– Кажется, жрица Сияющего Бога не очень-то доверяет Прорицателю Сияющего Бога, - насмеявшись вволю, сказал Радор. - Эта одежда будет вас охранять от всяких непредвиденных., скажем так, случайностей. Ничего не бойся, Гудвин, - продолжал он доброжелательно, - даже самому Сияющему Богу не позволит Йолара хоть чем-то повредить своему Лаарри, и тебе тоже, раз ты его друг. Но я бы не поручился за того белобрысого верзилу с такой же уверенностью. Да, я беспокоюсь за него, ибо он мне тоже полюбился.

– Он будет с нами? - нетерпеливо спросил Ларри.

– Он будет там, куда мы идем, - с мрачным видом отвечал карлик.

Ларри, сразу посуровев, протянул руку и вытащил из кармана своей формы пистолет; запасную обойму патронов он засунул в кармашек, образованный складками пояса, а пистолет пристроил у себя под мышкой.

Зеленый карлик с любопытством следил за манипуляциями Ларри.

– Эта штука, - сказал Ларри, похлопав карлика по плечу, - убивает гораздо быстрее, чем ваш кез. Я возьму ее с собой, чтобы оградить от непредвиденных... случайностей голубоглазого парня, которого зовут Олаф. Если увидишь у меня в руках эту штуку, Радор, то держись от меня подальше, добавил он выразительно.

Карлик, блеснув глазами, кивнул головой. Он пожал нам обоим руки.

– Что-то должно произойти, - сказал он. - Не знаю, что и как, но что-то случится. Помните твердо - Радор вам друг, и в большей степени, чем вы сами думаете. А теперь - пошли!

Радор повел нас, но не к выходу, а по какому-то идущему с легким наклоном вниз коридору, пока мы не уперлись в глухую стенку, на которой был вырезан какой-то странный знак. Карлик дотронулся до него и точно так же, как это произошло в зале, где находилась Лунная Заводь, стена раскрылась. В конце коридорчика находилась низкая закругленная перегородка, напоминающая панель машины, на которой мы отправились в наше необыкновенное путешествие под землю, но значительно меньших размеров.

Заглянув за эту перегородку, я увидел уходящий вниз ствол шахты, но на этот раз слабо светящейся, а не черной, словно обитель леденящей душу тьмы.

Радор склонился над перегородкой. Механизм щелкнул и включился; сначала сомкнулись входные двери, потом скользнули на место створки машины, и мы быстро понеслись вдоль туннеля: ветер как сумасшедший засвистел у нас над головами.

Ее прошло и нескольких минут, как машина начала замедлять движение. Она остановилась в маленькой комнатушке, немного больше той, из которой мы начали свой путь.

Достав из-за пояса кинжал, Радор дважды стукнул в стенку рукояткой. В тот же миг панель стены отодвинулась в сторону, открывая пространство, наполненное голубоватой светящейся дымкой. По обеим сторонам открывшегося входа стояло двое карликообразных мужчин. Это были седоголовые старцы, облаченные в мягко спадающие до самого пола одежды белого цвета. Карлики тут же наставили на нас короткие серебряные жезлы.

Радор вынул из-за пояса кольцо и протянул его первому карлику. Тот внимательно изучил кольцо и передал стоявшему рядом с ним; до тех пор пока каждый самым тщательным образом не обследовал поданное кольцо, они не опустили свое необычное оружие. Я решил, что в этих жезлах заключалась та самая, наводящая ужас смертоносная сила, которую здесь называли кезом, позднее оказалось, что я не ошибся.

Нас впустили, и двери сомкнулись за нашими спинами. Место, где мы очутились, имело достаточно необычный вид. Все вокруг, и стены и пол, было облицовано зеленовато-голубым, напоминающим ляпис-лазурь, камнем. Вдоль стен размещались высокие пьедесталы со стоящими на них изваяниями из такого же голубоватого камня. Я насчитал что-то около двух десятков статуй, но в призрачном тумане не мог отчетливо различить их контуры. Заунывный монотонный шум ударил нам в уши, наполняя гулом всю пещеру.

– Это море, - неожиданно сказал Ларри. - Я нутром чую.

Гул перешел в рокочущий грохот, и прямо у наших ног вдруг образовалась трещина. Она прорезала пол пещеры футов на двадцать в длину и тянулась в обе стороны, пропадая в голубоватом, легком мареве. Через расщелину была перекинута одна-единственная узкая каменная плита шириной не более двух ярдов, ничем не защищенная с боков, - не было даже перил.

Четверо жрецов, возглавляя наше шествие, медленно пошли по ней, один за другим. Мы последовали за ними. На середине мостика они преклонили колени. Я тоже остановился и посмотрел вниз. В глубине, на расстоянии десяти футов, с невообразимой скоростью мчался между полированными стенами пропасти поток голубой морской воды. Казалось, что это бездонная пучина. Вода с шумом и ревом проносилась под нами и исчезала в низком сводчатом отверстии, видневшемся далеко справа. Поверхность стремительно несущейся воды блестела, точно клинок из полированной голубой стали. До боли знакомый, наш земной, благословенный запах моря донесся до меня оттуда. Он вдохнул в меня свежие силы и бодрость, и в то же время с щемящей сердце грустью я понял, как стосковался по земле.

Откуда могла попасть сюда океанская вода, изумился я, забыв на мгновение, как мы сами очутились здесь. Неужели мы были ближе к земле, чем мне казалось, или же этот могучий водяной вал извергался из огромной дыры в океанском дне. Один Господь Бог знает, сколько миль отделяет нас, затерявшихся на дне глубочайшей бездны, от поверхности земли. Я положил себе непременно доискаться до истины, и выяснить, как глубоко мы находимая...

должен сказать вам, что я получил ответ, но никогда еще правда не доставалась человеку столь ужасным образом.

Рев воды постепенно затихал, голубоватая дымка рассеялась. Прямо перед собой мы увидели широкие ступени ведущей вверх лестницы, такие же громадные, как те, что привели нас к разрушенной арке и внутреннему дворику Нан-Танаха. Мы стали подниматься по ступеням, лестница постепенно становилась все уже, и стало видно, что она ведет в небольшое отверстие, из которого струился слабый свет.

Мы с Ларри по очереди выбрались через него наружу.

Оказалось, что мы стоим на огромной площадке, сделанной из какого-то блестящего, гладкого вещества, напоминающего слоновую кость. Площадь простиралась перед нами на добрую сотню ярдов или даже больше и нотой незаметно уходила в белую воду. Мы оказались лицом к лицу, и очень близко (не более мили) с той великолепной, словно сотканной из разноцветных лучей радуги, завесой, которую Радор называл Вуалью Сияющего Бога. Она явилась нашим глазам во всем своем неземном величии, повиснув между исполинскими колоннами - словно гора, протянув к небу могучие руки, подняла ввысь волшебный стяг, символизирующий наступление утренней зари. Под этой завесой, как кривая турецкая сабля, круто изгибалась полоса пирса, на которой сгрудились кучки слабо отсвечивающих храмовых построек.

Но едва окинув взором эту завораживающую своим величием картину, я почувствовал какое-то странное стеснение в груди и упадок духа, невыносимая тоска легла мне на душу, словно что-то огромное, навалившись на меня, сжимало сердце тисками, душило за горло. Я повернулся., и Ларри едва успел подхватить меня, когда я пошатнулся.

– Держитесь, старина! Держитесь, - прошептал он.

Первое, что ухватило мое уплывающее сознание, - это была взметнувшаяся на невообразимую головокружительную высоту стена, при виде которой желудок подкатил у меня к горлу, словно я заглянул вниз, в бездонную пропасть; затем в моем мозгу отпечатались размытые пятна неразличимых белых лиц и еще блеск, нестерпимый блеск сотен и тысяч горящих глаз. Гигантский, невероятных размеров, колоссальный амфитеатр, построенный из черного джета навис надо мной уходящими в поднебесье ярусами, охватывая огромным полукругом площадку из слоновой кости, на которой мы стояли.

Ряды амфитеатра поднимались вверх почти перпендикулярно на многие сотни футов и пропадали в сверкающей дымке, заменяющей здесь небо; с каждой стороны их поддерживали, словно лапы чудовищного зверя, угольной черноты подпоры.

Сейчас, когда первоначальная оторопь от вида этой умопомрачительной громады отпустила меня, я увидел, что это и в самом деле амфитеатр, ярусы которого почти нависают друг над другом, сдвигаясь назад под едва заметным углом; а белые пятна лиц, резко выделяющихся на черном фоне, и бесчисленное множество ярко блестевших глаз принадлежат мириадам людей. Они сидели до ужаса тихо и неподвижно, украшенные гирляндами светящихся цветов, сосредоточив свои взоры на переливающейся всеми цветами радуги завесе, взгляды их скользили надо мной, словно поток воды; мне стало страшно, напряжение их взглядов было столь велико, что казалось чем-то материальным.

На расстоянии пятисот футов от нас поднималась гладкая глухая стена амфитеатра, поддерживая выступающую вперед террасу, с сиденьями, а над ней, отделяя ярусы для другой части амфитеатра, я увидел что-то вроде панно: на мертвенно-черной поверхности панели слабо светился голубоватым светом гигантский диск, со всех сторон его симметрично окружало огромное количество собранных в гроздья кружков, значительно меньших размером.

Площадку, на которой я стоял, с двух сторон обрамляли маленькие, украшенные колоннами ниши, - я насчитал что-то около двух десятков - низкая каменная ограда протянулась вдоль них по всему фасаду; каждую нишу наглухо закрывала (если не считать смотрового отверстия) изящная, украшенная прямоугольным орнаментом решетка: эта картина напомнила мне чем-то исповедальни в старинных римских соборах, куда приходили преклонить колена рыцари средневековья и сейчас приходят люди моего народа, живущие на нашей благословенной земле. А внутри я увидел, что эти зарешеченные ниши битком набиты представителями господствующей в Мурии белокурой расы: сказочно красивыми женщинами и похожими на карликов мужчинами.

Справа от меня, на расстоянии нескольких футов от дыры, через которую мы сюда попали, между украшенными лепным орнаментом нишами, шел проход; а на полпути между нами и массивным основанием амфитеатра находилось какое-то возвышение.

От площадки к этому возвышению вел широкий, пологий пандус. Вдоль этого помоста, на возвышении и через центр блестящей площадки вниз, туда, где ее отлогий край целовали белые воды, вела широкая полоса рассыпанных, испускающих слабое свечение цветов, подобно роскошному ковру из восточной сказки.

На одном краю этого усыпанного цветами возвышения стояла Йолара в одеянии из легкой шелковистой ткани, которая не скрывала ни одной линии, ни одного изгиба ее великолепно сложенного тела, сквозь складки тонкой материи просвечивала нежная белая кожа; на противоположном краю, увенчанный диадемой из голубых камней, сверкающей на серебристых кудрях, с обнаженным могучим торсом стоял Лугур!

Ирландец судорожно вздохнул. Радор тихонько тронул меня за руку, и все еще находясь в каком-то оцепенении, я позволил провести себя между рядами, и дальше, по коридору, расположенному позади огороженных лож. Около одной из них зеленый карлик остановился, открыл находившуюся в задней стене дверь и пригласил нас с Ларри пройти внутрь.

Мы вошли и огляделись вокруг, я обнаружил, что наша ложа располагается как раз напротив того места, где пологий помост взбегал на возвышение, и Йолару отделяет от нас не больше пятидесяти шагов.

Она бросила на О'Кифа быстрый взгляд и ласково улыбнулась ему. В глазах жрицы вспыхивали крохотные огненно-красные искорки, она всем телом трепетала и содрогалась от возбуждения, под полупрозрачной кожей пробегала сладостная дрожь радостного ожидания.

Ларри присвистнул.

– Глядите-ка, док! Маракинов! - воскликнул он.

Я посмотрел в ту сторону, куда он показывал.

Напротив нас сидел русский точно в такой же экипировке, как и мы с Ларри; наклонившись вперед, он с жадностью разглядывал все вокруг блестящими от любопытства глазами. Если Маракинов и заметил нас, то ничем этого не показал.

– А вон там - Ояаф! - сказал О'Киф.

Под резной загородкой ложи, в которой сидел русский, находился открытый вход, и там я увидел Халдриксона. Не защищенный ни колоннами, ни решеткой выход из его ложи открывался прямо на площадку из слоновой кости, совсем рядом тянулся след цветочной дорожки, бегущей на возвышение, на котором стояли в окружении других жриц и жрецов Йолара и Лугур. Олаф сидел один, и сердце мое дрогнуло при виде его печального лица.

Ларри смотрел на норвежца мягко и задумчиво.

– Приведи его сюда, - попросил он Радора.

Зеленый карлик, как и мы, смотрел на северянина, легкая тень жалости смягчила выражение его как обычно насмешливого лица. Радор покачал головой.

– Нет, - ответил он, - сидите и ждите. Вы ничего уже не сможете изменить., да может ничего особенного и не случится, - прибавил он, но я мог бы поклясться, что он сам слабо верит в то, что говорит.

ГЛАВА 19. БЕЗУМИЕ ОЛАФА

Йолара вскинула вверх белые руки. На всех ярусах амфитеатра, от подножия, где сидели мы, до самой вершины раздался дружный вздох; по рядам пробежало волнение. И в тот же миг, не успела еще Йолара опустить воздетые руки, окружающий воздух наполнился глубоким могучим гудением: казалось, что все органы мира, собранные воедино, с космической торжественностью зазвучали в унисон на самой низкой, какую еще воспринимает человеческое ухо, ноте величественно, требовательно, призывно! И если боги играют в те же игры, что и люди, то, пожалуй, так мог бы закричать от радости один из них, забросивший солнце в звездную сетку.

Грохот небесных сфер, катящихся в бесконечность!

Песнь рождения, возвещающая появление светила из чрева космического пространства! Эхо божественного аккорда, сопровождающего сотворение мира! От этого громоподобного звука содрогнулось все тело, как будто отзываясь на удар сердца Вселенной., ударило и замерло навсегда...

Но, подхватив этот умирающий звук, на смену ему взревели трубы и фанфары, словно все завоеватели мира со времен первого египетского фараона повели на приступ сонмища войск - победоносно и торжествующе! Громко орущие толпы Александра Македонского; надрывающие луженые глотки волчьи стаи легионеров Цезаря Великого; трубный рев слонов Чингисхана и его Золотой Орды; бряцанье и лязг оружия сборщиков дани Тамерлана; пронзительный визг флейт и барабанный бой наполеоновских армий: воинственные клики всех когда-либо существовавших на земле войск-завоевателей! Грянул мощный аккорд и... растаял вдали..

И не успело еще растаять в воздухе эхо последнего замирающего звука, как пробежало по струнам арф нежное трепещущее арпеджио, сочно и мягко отозвались миллионы деревянных рожков, задушевно и мелодично пропели флейты высокими голосами, призывно и маняще вскрикнули свирели Пана - пробуждая воспоминания о том, как шумит вдалеке невидимый водопад, как журчат стремительно бегущие ручьи, как шелестит листва лесных дубрав под внезапным порывом налетевшего ветра.- Музыка - если то была музыка - звала и томила, убаюкивала и манила, просачиваясь в оцепеневшую душу медоточивой квинтэссенцией звуков.

Вдруг наступила резкая тишина... Тишина, о которую, казалось, разбилось даже воспоминание об этой музыке, но в каждой трепещущей жилке тела еще слабо дрожали ее отголоски.

Весь мой страх, все мои дурные предчувствия как рукой сняло. Не осталось ничего, кроме радостного трепета ожидания, божественного освобождения от всех забот, и даже малейшая тень тревоги не омрачала сейчас внутреннего ликования души. Теперь мне ни до чего не было дела: что там Олаф с его навечно застывшей ненавистью в глазах; или Трокмартин с его роковой судьбой... не было больше ни муки, ни боли, ни малейшего желания с чем-то бороться и чему-то сопротивляться, все это осталось в том прежнем, отошедшем на задний план мире, который казался мне теперь только беспокойным сновидением.

Снова, как в первый раз, прогудел могучий колокол! И опять звук его растаял вдали... тут же следом, словно дождавшись сигнала, из голубых кружков, гроздьями облепивших гигантский диск на панно между ярусами, брызнули яркие, многоцветные, как стеклышки калейдоскопа, лучи света. Они упали стрелами на молочно-белую воду, протянувшись до радужной вуали. И едва лучи коснулись ее поверхности, как вуаль заискрилась, полыхнула огнем, заходила ходуном, и разноцветный сноп лучей ударил из нее.

Свет, падающий на вуаль, разгорался все ярче и ярче, и по мере того, как он усиливался, постепенно сгущались сумерки в серебристом воздухе. Померкла мозаика белых лиц в венках из светящихся цветов, контрастно выступающих на черным фоне джетового амфитеатра; спустились тени на протянувшиеся в неизмеримую высь ряды амфитеатра, окутав их пеленой савана. А края защищенных решетками лож, в которых сидели мы и белокурые правители, вспыхнули яркими, переливчато-радужными бриллиантовыми огнями.

Я почувствовал, как бешено заколотилось сердце в груди, дикое возбуждение охватило меня с головы до самых ног. У меня появилось такое ощущение, что я воспарил над землей и медленно приближаюсь к престолу ВсевышнегоT сейчас, вот сейчас в меня хлынут его сила и мощь!

Я нечаянно взглянул на Ларри. Глаза у него были обезумевшие!

Я перевел взгляд на Олафа, но на его лице не было ничего похожего на испытываемые мною чувства, только ненависть, ненависть, и еще раз ненавистьT Словно развернувшийся павлиний хвост, прокатились по белой воде переливающиеся волны, протянулась, рассекая темноту, разноцветная триумфальная дорога. И в тот же миг вспыхнула Вуаль, как если бы внутри нее загорелись в одночасье все радуги мира.

Снова прогудел могучий колокол..

В центре вуали появилось, постепенно разгораясь до нестерпимой яркости, светящееся пятно, взметнулся вихрь хрустальных ноток, и сопровождаемый сумятицей трезвона серебряных колокольчиков из-за вуали выбежал Сияющий Бог.

Устремившись по образовавшейся световой дорожке, Сияющий Бог бежал прямо на нас; мерцали взлетевшие вверх султаны из огненных перьев, крутились его сверкающие спирали, над раскаленной добела сердцевиной повисли семь маленьких разноцветных лун. Словно рассыпавшиеся мелкие бриллианты, на нас обрушился ураган радостных, ликующих звуков.

Я почувствовал, как О'Киф схватил меня за руку.

Йолара в приветственном жесте протянула вперед белые руки; с ярусов амфитеатра раздался восторженный вздох, но мне показалось, что я слышу в нем приглушенный вопль смертельной муки.. Скользя над водой, едва касаясь световой дорожки, подлетало к пирсу из слоновой кости Сияющее Нечто! Сквозь сопровождающее его пиццикато стеклянных скрипок пробивалось невнятное бормотание - сладостное до жути, - от которого сердце то проваливалось куда-то вниз, то начинало неистово колотиться в груди.

На мгновенье оно остановилось, замерло., точно в нерешительности, и затем в беспрерывном вращении кругами двинулось по цветочной дорожке к своим священнослужителям, постепенно замедляя бег. Повиснув в воздухе между женщиной и карликом, оно как будто разглядывало их; повернулось к жрице сквозь затихающий шторм хрустального звона его мурлыканье звучало бесконечно ласково и нежно.

Изогнувшись к нему всем телом, Йолара, казалось, вбирала в себя пульсирующие волны энергии - она была ужасна в эту минуту, воплощая в себе торжествующую, за пределами человеческого сознания дьявольскую злобу и такую же торжествующую, запредельную ангельскую доброту!

Афродита и Дева Мария! Танит[32] из Карфагена и Святая Бриджвт с Зеленого Острова[33]. Княгиня тьмы и царица света!

Только на одно мгновенье задержалось около нее неведомое существо, которое мы называли Двеллером и имя которому было - Сияющий Бог! Он взлетел по пандусу на возвышение, остановился, медленно поворачиваясь из стороны в сторону, трепеща и пульсируя, распуская и втягивая в себя султаны и спирали. Сейчас его сердцевина начала принимать устойчивую форму, контуры которой чем-то напоминали человеческий облик, и в то же время - совершенно нечеловеческий - ни мужской, ни женский, ни божественный, ни дьявольский - с неуловимой примесью того и другого. Но я уже ничуть не сомневался, что это Нечто, заключенное внутри сияющего ядра - чем бы оно ни являлось чувствовало, испытывало желания и стремления, и каким-то жутким, сверхъестественным образом обладало способностью мыслить!

Снова вострубили фанфары, - словно раскрылась небесная твердь, - и с протяжным воплем беспредельной душевной муки что-то смутное и неразличимое двинулось вдоль реки света: сначала медленно, потом все быстрее и быстрее плыли по ней неясные тени.

Их было человек десять: девушек и юношей, мужчин и женщин. Сияющий Бог медлил в нерешительности, разглядывая их. Люди были уже так близко, что в их глазах, на их лицах я мог разглядеть зародыш того ужасного слияния противоположных чувств: радости и горя, экстаза и ужаса, которое, распустившись на лице Трокмартина пышным цветком, поразило меня до глубины души.

Снова эта тварь принялась за свое неразборчивое бормотание, и теперь оно, лаская слух бесконечной нежностью, размягчало душу, как пение сирены из какого-то неведомого заколдованного мира. Снова настойчиво и призывно зазвенели колокольчики: они влекли и манили, влекли и манили. Я увидел, как Олаф подался вперед, привстав со своего места, полубессознательно отметив, что по сигналу Лугура трое карликов осторожно подкрались к норвежцу и незаметно сели позади него.

Вот уже первая фигура стремительно взлетела на возвышение и остановилась как вкопанная. Это была та самая девушка, которую я видел на судилище, когда Йолара отправила в небытие, развеяла по воздуху гнома по имени Зонгар! С быстротой молнии Сияющий Бог выбросил вперед одну из своих спиралей, и она обвилась вокруг девушки.

Едва лишь спираль прикоснулась к девушке, как та дико, невообразимо содрогнувшись, скорчилась и кинулась прямо в светящуюся сердцевину Бога. В одно мгновение девушку окутало светящимися вихрями, раздался мощный взрыв хрустального звона, и сквозь тело девушки, словно сосуд с водой, наполненное светом, заходило взад и вперед пульсирующее излучение.

Начались те самые, полные бесконечного ужаса и бесконечного блаженства, ритмичные движения, которые здесь назывались танцами Сияющего Бога. Вот уже девушка вся целиком скрылась из наших глаз, затянутая в водоворот сверкающего тумана, а в объятия этой твари продолжали вплывать все новые и новые фигуры, пока все возвышение не превратилось в какое-то невообразимое буйство света и звуков.

О, безумная звезда колдовского праздника Саббат!

Белые лица и тела, брошенные на ее жертвенник, просвечивали в животрепещущем пламени, глаза светились невыносимым блаженством и диким ужасом, все дальше протягивались светящиеся султаны и спирали, все расширялось и разрасталось ядро, сердцевина Сияющего Бога, как будто оно вскармливало себя жизненной силой, высосанной им из своих жертв.

Так кружились они, переплетаясь руками, ногами, телами с Сияющим Богом, жизнь кипела, бурлила и била в них ключом, как будто все их естество переполняли, изливаясь через край, жизнь и энергия.

Смутно я понимал, что вижу сейчас не что иное, как картину страшного, немыслимого вампиризма!

На ярусах амфитеатра затянули тягучими голосами что-то похожее на церковный гимн. Один за другим накатывали громовые раскаты колоколов!

Вакханалия полубогов!

Потом водоворотом светящихся вихрей, рассыпаясь звоном серебряных колокольчиков, Сияющий Бог медленно потянулся с возвышения, проплыл вдоль помоста, по-прежнему не разжимая объятий, попрежнему переплетясь щупальцами и спиралями с телами тех, кто сам отдался ему на заклание. Человеческие фигуры уплывали вместе с ним, кружась в каком-то кошмарном танце, на белых лицах застыла - навечно! - нечеловеческая маска: облик существа, в котором слились божественное и сатанинское начало..

Я закрыл глаза!

Не могу сказать вам, сколько прошло времени, но вдруг я услышал хриплое проклятие О'Кифа. Открыв глаза, я поглядел на Ларри. Напряженно вытянувшись, весь подавшись вперед, он смотрел куда-то, голубые глаза сверкали трезво и холодно. Поглядев вслед за ним, я увидел, как Олаф высунулся из своего укрытия, и тут же карлики, сидящие рядом с ним, то ли с заранее намеченным умыслом, то ли предугадав непроизвольное движение самого Олафа, быстро швырнули его навстречу Двеллеру. Эта тварь остановилась, перестав вертеться, казалось, что она разглядывает Олафа. Лицо норвежца побагровело, глаза дико засверкали. Он отступил назад, с вызывающим криком ухватил одного из карликов поперек туловища и мощным броском отправил его прямо в Сияющее Нечто! Судорожно дрыгая руками и ногами, карлик летел кувырком по воздуху... вдруг в середине полета, словно пойманный чьей-то гигантской невидимой рукой, он остановился и рухнул на площадку не более чем в ярде от Сияющего Бога.

Похожий на раздавленного паука, он слабо дернулся несколько раз. Из Двеллера выстрелило сверкающее щупальце, дотронулось до него, и моментально спряталось обратно. Перезвон хрустальных колокольчиков сменялся сердитым, недовольным позвякиваннем.

Весь огромный амфитеатр - и сидящие в привилегированных ложах господа и простолюдины, до самой верхотуры заполнявшие джетовую гору, - вздохнул с ужасом и ожиданием. Лугур прыгнул вперед. И в ту же секунду, перескочив через низкий барьерчик между колоннами, Ларри бросился к норвежцу. Пока они бежали к Олафу с двух сторон, тот, с тем же диким, вызывающим воплем, рванулся вперед, явно намереваясь вцепиться прямо в глотку Двеллера!

Но еще до того, как он прикоснулся к Сияющему Богу, сейчас совершенно молчаливому и неподвижному, - и невозможно вообразить себе ничего отвратительнее и ужаснее этой твари, подобно человеку опешившей от неожиданности, - Ларри отбросил Олафа в сторону.

Я кинулся было следом, но Радор удержал меня.

Он весь дрожал, но вовсе не от страха: на лице светилась невероятная надежда, страстное нетерпение.

– Подожди! - сказал он мне. - Подожди.

Сияющий Бог неуверенно вытянул вперед сверкающую спираль... и я скажу вам, что не всякий храбрец решился бы сделать то, что я потом увидел.. Не задумываясь ни на миг, О'Киф, вытащив пистолет, кинулся между этой тварью и норвежцем. Щупальце коснулось Ларри, и его тускло-голубое одеяние вспыхнуло ослепительно ярким лазурным светом.

Подняв пистолет рукой, затянутой в перчатку, Ларри разрядил его в Двеллера. Сияющее Нечто отпрянуло назад; перезвон колокольчиков нарастал и убывал, нарастал и убывал.

Лугур остановился, резко выбросив вперед руку, в ней тускло блеснул серебристый конус кеза. Но прежде чем карлик успел ударить из него по норвежцу, Ларри распахнул свое одеяние, накинул полу плаща на Олафа и, придерживая его одной рукой, чтобы тот не бросился на Сияющего Бога, наставил пистолет, который он держал в другой руке, на живот Лугура. Губы ирландца задвигались, но я не слышал, что он сказал. Видимо, Лугур понял, потому что опустил руку с кезом.

Там уже была Йолара.. все происшедшее не заняло и пяти секунд. Она бросилась между тремя мужчинами и Сияющим Богом. Женщина что-то прошептала ему, и раздраженное жужжание затихло, снова раздался взрыв хрустального звона. Эта Тварь что-то ответила жрице неразборчивым бормотанием, и начала опять кружиться... все быстрее и быстрее, двинулась по пирсу из слоновой кости, спустилась на воду и побежала, унося с собой свои жертвы, опутанные светящимися вихрями и спиралями. Так неслась она, сопровождаемая торжествующим перезвоном, и все вертелась, вертелась вместе со своей страшной добычей, пока не скрылась за радужной Вуалью.

В тот же миг с резким щелчком исчезла многоцветная дорожка. Со всех сторон лился серебристый свет. На ярусах амфитеатра поднялась невообразимая суматоха, крики и шум. Маракинов, блестя очками, высунулся из своей ложи, он внимательно прислушивался к происходящему. Радор ослабил свои железные объятия, я перескочил через барьер и помчался к своим ребятам. Но прежде я успел услышать, как зеленый карлик пробормотал:

– Выходит, есть кое-что, над чем не властен Сияющий Бог! Да, две вещи сильней него, смелое сердце и и ненависть...

Весь дрожа и задыхаясь, Олаф с горящими глазами кинулся ко иве и схватил меня за руку.

– Это тот дьявол, который забрал мою Хельму! - услышал я его возбужденный шепот. - Это Сияющий Дьявол!

– Оба эти человека, - Лугур был вне себя от бешенства, - оба они будут танцевать с Сияющим Богом. И этот тоже, - он свирепо ткнул в меня пальцем.

– Этот человек - мой! - произнесла жрица угрожающим тоном. Она положила руку на плечо Ларри. - Он танцевать не будет. Ни он, ни его друг. А с этим, - она показала на Олафа, - я уже говорила тебе - можешь делать что пожелаешь.

– Никому из них, Йолара, - твердо сказал О'Киф, - не причинят никакого вреда. Запомни мое слово.

– Да будет так, как ты сказал, - покорно ответила жрица и добавила: Мой господин.

Я заметил, что Маракинов с каким-то странным выражением лица уставился на Ларри, словно ему в голову пришла неожиданная мысль. Лугур, дико вращая глазами, взмахнул рукой, будто собирался ударить жрицу. Пистолет Ларри, уткнувшийся в грудь карлика, мигом охладил его пыл.

– Эй, парнишка, не надо хамить даме, - сказал О'Киф по-английски.

Все еще дрожа от ярости, красный карлик повернулся, выхватил свою одежду из рук стоящего рядом жреца и, что-то злобно прошипев сквозь зубы, набросил ее на себя. "Ладала" с криками и бранью дралась с солдатами, на ярусах амфитеатра творилось настоящее столпотворение.

– Пойдем, - сказала Йолара, не отрывая от Ларри восхищенных глаз. Сердце твое и в самом деле велико, мой господин, - прошептала она голосом сладким, словно мед. - Пойдем.

– Этот человек пойдет вместе с нами, Йолара, - сказал О'Киф, показывая на Олафа.

– Бери его с собой, - сказала жрица. - Бери, но только скажи ему, чтобы он больше не смотрел на меня такими глазами, как прежде, - грозно добавила она.

Все вместе мы прошли следом за жрицей вдоль ряда лож, мимо сидевших в молчании и задумчивости белокурых господ, вид у них был недоумевающий.

Олаф молча шагал рядом со мной. Радор куда-то подевался. Спустившись по лестничному маршу, мы прошли через зал, наполненный голубоватым маревом, перебрались по мостику над бушующим потоком морской воды и остановились перед стеной, сквозь которую попали сюда. Людей в белых одеждах уже не было.

Йолара на что-то нажала рукой; проход открылся.

Все зашли в машину, жрица встала перед панелью управления, и мы помчались по слабо светящемуся коридору прямо к ее дому.

В одном я теперь уверился окончательно: с щемящей болью в сердце я знал теперь, что мне ужа больше не нужно искать Трокмартина. Там, за радужной вуалью, в логове Двеллера, и мертвые и живые одновременно, как те люди, что окутанные сияющим шлейфом проплыли мимо нас, - там теперь находились и Трокмартин со своей Эдит, и Стентон с Торой, и жена Олафа Халдриксона...

Машина остановилась, раздвинулись входные двери, и мы вышли наружу. Йолара, легко выпрыгнув из машины, сделала нам знак следовать за ней и птичкой порхнула по коридору. Остановившись перед угольно-черной ширмой, она прикоснулась к ней, и ширма исчезла, обнаружив за собой маленькую комнатушку, пронизанную насквозь голубыми лучами, словно вся она была вырезана из цельного куска огромного сапфира. Комната была совершенно пуста, если не считать, что в самом центре, на низком постаменте, стояла огромная полупрозрачная глыба горного хрусталя в форме гигантского шара. На его поверхности прослеживались смутные очертания морей и континентов, но если это и вправду было что-то вроде глобуса, то либо какого-то иного, неизвестного нам мира, либо это была наша Земля, но в очень далеком прошлом, ибо никоим образом он не походил на привычную глазу карту нашей планеты.

Взявшись за руки и прижавшись друг к другу губами, на шаре, слабо покачиваясь, стояли, устремившись телами в небо две фигуры - мужчины и женщины. На какое-то мгновение я подумал, что они живые, не заметив, что они тоже выточены из хрусталя: столь тонко искусная рука мастера поработала над ними. А перед этой святыней - ибо ничем иным, как я сразу догадался, и не могло быть это место - возвышались три остроконечных конуса: один - из чистейшего яркого огня, другой - из молочно-белой воды, а третий... третий состоял из лунного света.

Ошибиться было невозможно, но каким образом вода, пламя и свет сохраняли устойчивую остроконечную форму (ведь высота каждого из них равнялась человеческому росту) - я не мог объяснить.

Йолара трижды низко поклонилась. Потом, не удостаивая всех остальных ни словом, ни взглядом, она повернулась к О'Кифу. Ставшие бездонными голубые глаза жрицы расширились, она подошла к ирландцу вплотную и, положив ему на плечи белые руки, поглядела в глаза проникновенным взглядом.

– О мой господин, - прошептала она, - слушай меня внимательно, ибо я, Йолара, дарю тебе три вещи: себя, Сияющего Бога и силу, которой обладает Сияющий Бог. И еще одну вещь я дам тебе в придачу к этим трем - власть над всем тем миром, из которого ты пришел! Все это ты получишь от меня, мой господин! Я клянусь тебе в этом, - она повернулась к алтарю и вскинула вверх руки, - клянусь Сийей и Сийаной, клянусь огнем, водой и светом[34].

В глазах жрицы сгустилась пурпурная тьма.

– Никто не посмеет забрать тебя у меня! - грозно прошептала она. - И сам ты не уйдешь от меня, даже если захочешь!

Потом быстрым движением, по-прежнему игнорируя наше присутствие, она обвила руками шею О'Кифа, прижавшись к его груди всем своим великолепным телом. Ларри крепко схватил жрицу в объятия.

Опустил голову,- нашел ее губы: они слились в страстном поцелуе!

Олаф глубоко, судорожно вздохнул, почти простонал. Но я... даже в глубине сердца я не мог осудить ирландца...

Наконец жрица, открыв ставшие дымчато-голубыми глаза, отстранилась от Ларри и пристально поглядела на него. О'Киф, смертельно-бледный, поднял к лицу трясущуюся руку.

– Вот этим я скрепила свою клятву, о мой господин! - прошептала она.

И кажется только сейчас впервые заметила наше присутствие. Скользнув по мне с Олафом пустым равнодушным взглядом, она снова повернулась к О'Кифу.

– А теперь - идите! - сказала она. - Скоро за вами придет Радор. И потом... потом пусть случится все, что должно случиться.

Она еще раз улыбнулась ирландцу, все той же сладостной улыбкой, и, повернувшись к фигурам, парящим над огромным шаром, опустилась на колени.

Тихонько мы вышли из комнаты и, не произнеся ни одного слова, направились к нашему павильону. По дороге мы слышали какой-то непонятный шум на зеленой автостраде: крики мужчин время от временя прорезал пронзительный женский визг. Сквозь щель в садовой ограде я мельком разглядел суматоху в толпе, образовавшейся на одном из мостов; зеленые карлики сражались с "ладала", оттуда, как из развороченного гигантского улья, доносилось громкое монотонное гудение.

Едва лишь мы вошли в нашу комнату, как Ларри, закрыв лицо руками, повалился на один из диванчиков. Олаф с немым упреком смотрел на него. Ларри опустил руки и поглядел ему в лицо, потом перевел взгляд на меня.

– Я ничего не мог с собой поделать! - чуть ли не с вызовом сказал он. Боже, что за женщина! Я не мог ничего сделать!

– Ларри, - осторожно спросил я, - почему бы тебе не сказать ей, что ты не любишь ее? Почему?

Он изумленно уставился на меня и, как прежде, озорные смешинки запрыгали в голубых глазах.

– Вас, ученых, ничем не прошибешь! - воскликнул он. - Если вам на голову свалится огненный ангел и потащит вас за собой, воображаю, док, с каким достойным видом вы приметесь объяснять ему, что вовсе не хотите гореть в пламени. Ради всего святого, Гудвин, не городите ерунду! - закончил он почти раздраженно.

– Нечистая сила! Нечистая сила! - монотонно бубнил норвежец, произнося эти слова, как заклинание. - Все здесь порождение зла: Трольдом и Хельведе вот что это такое. Ja! И эта djavelsk красоты, она просто шлюха этого Сияющего дьявола, которому они все тут поклоняются. Я, Олаф Халдриксон, я знаю, что она имела в виду, когда обещала тебе, Ларри, власть над всем миром! Ja... можно подумать, что в нашем мире и сейчас мало всякой нечисти.

– Что? - одновременно вскричали мы с Ларри.

Олаф предостерегающим жестом прижал палец к губам и снова замолчал с угрюмым видом. Снаружи послышались шаги по мозаичной дорожке, и перед нами возник Радор.. до неузнаваемости переменившийся. На необычайно торжественном лице не осталось и следа от обычной его глумливой ухмылочки.

Он отдал честь О'Кифу и Олафу, приветствуя их тем же образом, каким (я видел это раньше) он обращался только к Йоларе или Лугуру. За стеной вспыхнул шум драки и замер в отдалении.

– "Ладала" разбушевалась! - сказал он. - Вот что могут натворить двое храбрых мужчин! - Он помолчал в задумчивости. - Кости и прах не станут драться друг с другом за место у кладбищенской стены, - загадочно изрек Радор, - но если кости и прах вдруг обнаружат, что они еще живьц.

Он резко оборвал себя, обратившись глазами к внезапно пробудившемуся шару, из которого послышалось неразборчивое бормотание.

– Афио Майя прислала меня приглядеть за вами, пока она не призовет вас к себе, - громко и четко объявил он. - Там будет пиршество! Ты, Ларри, и ты, Гудвин, - пойдете туда. Я останусь здесь, с Олафом.

– Смотри, чтобы с ним не случилось ничего плохого! - вырвалось у Ларри.

Радор прикоснулся руками к глазам, приложил их к груди.

– Я клянусь тебе в этом Древними Богами, моей любовью к вам и тем, что вы совершили перед лицом Сияющего Бога, - прошептал он.

Радор хлопнул в ладоши. Вошел солдат, держа в руках длинный плоский ларец из полированного дерева. Взяв его в руки, зеленый карлик отпустил солдата, и только потом приподнял крышку.

– Здесь твое платье для праздника, Ларри, - сказал он, поднося ирландцу ларец.

Заглянув внутрь, Ларри запустил в ящик руку и вытащил оттуда отливающую мягким металлическим блеском белую тунику с длинными рукавами, широкий серебряный пояс, полосы ткани из такого же серебристого материала для оборачивания ног по здешней моде и, под конец, достал сандалии, будто вырезанные целиком из серебра. Повертев все это в руках, Ларри с раздражением бросил одежду обратно в ящик.

– Нет, Ларри, нет, - прошептал карлик. - Надень это, я прошу тебя, я умоляю тебя- не спрашивай, зачем это надо, - быстро добавил он, снова поглядев на шар.

О'Киф, так же как и я, был сражен его страстной просьбой. Карлик смешно и трогательно сложил руки в умоляющем жесте. Ларри, сплюнув в сторону, резко схватил одежду и вышел в соседнюю комнату, с фонтаном.

– Что, снова будет танцевать Сияющий Бог? - спросил я.

– Нет, - ответил Радор, - это обычное пиршество, которым отмечают... таинство! Лугур и этот двуличный, что пришел с вами, тоже будут там.

– Лугур? - поперхнулся я от изумления. - После всего, что случилось? Он придет туда?

– Может быть именно из-за того, что случилось, он обязательно придет туда, Гудвин, друг мой, - ответил Радор, глаза его снова коварно заблестели. - Там будут еще другие-, друзья Йолары и друзья Лугура, и очень может случиться, что там будет еще одна - голос его понизился до почти неслышимого шепота, - та, которую они не ждут.

Радор замолчал, бросив на шар боязливый взгляд; прижал многозначительно палец к губам и развалился на одном из диванчиков.

– Оркестр - туш! - раздался голос Ларри. - К вам идет герой!

О'Киф решительным шагом вошел в комнату и встал, подбоченясь. Мы все невольно ахнули; даже Олаф не смог скрыть своего восхищения, не говоря уже о нас с Радором.

– Сын Сийаны, - прошептал ошеломленный Радор.

Встав на одно колено, он достал из поясного кармашка что-то обернутое в носовой платок, развернул сверток и, не поднимаясь с колен, протянул О'Кифу узкий кинжал из блестящего белого металла; рукоятку кинжала украшали драгоценные камни голубого цвета. Заткнув кинжал за пояс О'Кифу, Радор проворно вскочил на ноги и, повторяя тот же самый своеобразный жест, которым он приветствовал его, снова отдал ему честь.

– Пошли, - скомандовал Радор и привел нашу компанию к мозаичной тропинке.

– Ну что же, - угрюмо пробурчал он, - пусть теперь Молчащие Боги покажут свою силу... если она у них есть, конечно!

И напутствовав нас таким странным образом, удалился назад, в дом.

– Ради всего святого, Ларри, - заволновался я, когда мы подошли к дому жрицы, - прошу тебя, будь осторожен.

Он послушно кивнул головой, но я заметил, что какое-то растерянное недоумение промелькнуло у него в глазах, и от недоброго предчувствия у меня заныло сердце.

Когда мы поднялись по лестнице и пошли к фигурам крылатых змей, стоящих у входа, из дверей дома появился Маракинов. Он небрежно махнул рукой солдатам, охраняющим вход, и те, не задавая никаких вопросов, быстро скрылись. Удивительно, до чего быстро русский стал здесь влиятельной персоной, с неприязнью подумал я. .

Маракинов озарил меня любезной улыбкой.

– Вы нашли уже своих друзей здесь? - заговорил он, и я содрогнулся - до того зловещим показался мне его голос. - Нет? Ай-яй-яй, какая жалость. Ну что ж, не будем ронять надежду! - И повернулся к О'Кифу.

– Лейтенант, мне хотелось бы разговаривать с вами наедине.

– У меня нет секретов от Гудвина, - холодно ответил Ларри.

– Вот как? - вопросительно вскинул брови русский и, наклонившись, что-то прошептал на ухо Ларри.

Ирландец вздрогнул, поглядел на него с недоумением, затем повернулся ко мне.

– Семь секунд, док, - сказал он, незаметно подмигнув мне.

Они отошли в сторонку, так чтобы мне не было слышно, и тихо заговорили. Вернее, говорил русский, и очень быстро. Ларри внимательно слушал. Маракинов говорил, все более оживляясь; О'Киф время от времени прерывал его вопросами. В какой-то момент русский, повернув голову, бросил на меня взгляд, и когда он отвел глаза от Ларри, я увидел в глазах последнего неподдельные отвращение и ненависть.

Наконец ирландец о чем-то глубоко задумался, потом, словно придя к определенному решению, кивнул, и Маракинов пожал ему руку.

И должно быть только я заметил, как непроизвольно скривился Ларри, на какой-то миг заколебавшись, прежде чем он принял протянутую руку, и как инстинктивно, словно прикоснулся к чему-то нечистому, он отряхнул руку, когда рукопожатие закончилось.

Не уделив мне на прощание ни слова, ни взгляда, Маракинов повернулся и быстро вошел в дом. Стража заняла свое место. Я вопросительно посмотрел на Ларри.

– Не спрашивайте меня сейчас ни о чем, док, - сквозь зубы процедил он. - Подождите, пока мы не вернемся домой. Но то, что нам нужно чертовски торопиться., это я могу сказать вам прямо сейчас.

ГЛАВА 20. ИСКУШЕНИЕ ЛАРРИ

Мы остановились перед плотными портьерами, изза которых пробивался неразборчивый шум множества голосов. Портьеры раздвинулись, и к нам вышли двое: я так полагаю, что они выполняли роль привратников, встречающих гостей. Карлики были одеты в короткие юбочки и латы: я впервые видел здесь такое военное облачение, чем-то напоминающее кольчугу. Они приподняли занавеси, приглашая нас войти.

Комната, на пороге которой мы стояли, значительно превышала по размеру холл для аудиенции или приемную залу, которые мы видели в доме Йолары.

Она протянулась футов на триста в длину, не меньше, и занимала около половины этого расстояния в ширину. На всю ее длину, из конца в конец, тянулись два изогнутых дугой стола, симметрично расположенные друг другу; столы разделял широкий проход.

Всевозможные незнакомые мне яства, огромные букеты цветов и груды фруктов, сверкающие хрустальные графины, кубки и бокалы, окрашенные в самые разнообразные цвета и оттенки, - великолепная картина ослепила мой взор! Повсюду были расставлены светильники: испускающие розоватое излучение шары, уже знакомые мне.

На заваленных пестрыми яркими подушками низких диванах, расположенных вдоль столов, полулежали, развалившись в томных, ленивых позах десятки, если не сотни белокурых представителей правящего класса Мурии. Наше появление вызвало среди них легкий переполох: к восторженному шепоту примешивались слабые возгласы испуганного изумления - все взоры были устремлены на Ларри в его великолепном серебристо-белом платье Облаченные в латы карлики повели нас через проход между столами. Внутри образованного ими полукруга стоял, сверкая блестящей поверхностью, еще один, овальной формы стол. Все сидящие за ним молча уставились на нас, но мои глаза видели только одну - Йолару! Она помахала рукой, приветствуя Ларри.

Господи, как она была хороша. Словно одна из тех дев с нежной лилейной кожей, которые своей красотой, (как рассказывает Хуанг-Ку), превратили Гоби сначала в рай, а позднее своей похотливостью - в выжженную бесплодную пустыню. Она протянула к Ларри руки, и на ее лице появилось бесстыдное, нескрываемое вожделение.

Это была Цирцея! И Цирцея - победительница!

Тончайшая белая ткань плотно облегала тело, просвечивающее сквозь нее, словно лепесток розы. Шелковистые, пшеничного цвета волосы охватывала диадема из ярко сверкающих сапфиров, но они меркли рядом с глазами Йолары. O'Киф, наклонившись к ней, поцеловал белоснежные ручки, и что-то большее, нежели простое восхищение, показалось на лице ирландца. Она посмотрела ему в глаза долгим взглядом и, улыбнувшись, усадила рядом с собой.

И только сейчас я заметил, что из всех присутствующих лишь эти двое Йолара и О'Киф - были в белом. Не успел я как следует поразмыслить над этим обстоятельством, как вошел Лугур - и все мои мысли как ветром сдуло, - я сжался и оцепенел. Одетый в ярко-алую тунику, Лугур размашистым шагом пересек мгновенно притихший зал..

Наступила резкая напряженная тишина. Красный карлик, пристально поглядев на Йолару, перевел взгляд на О'Кифа, и внезапно лицо его стало ужасно, - нет другого слова, чтобы точнее выразить выражение его лица. Маракинов, сидевший за тем же столом, что и я, наклонившись вперед, схватил Лугура за руку и что-то прошептал ему на ухо. С видимым усилием карлик овладел собой: с легкой насмешкой (так, во всяком случае, мне показалось) он приветствовал жрицу и занял место на дальнем конце овального стола. И тут я заметил, что сидевшие между ним и Йоларой фигуры представляли собой Совет Девяти, который возглавляли жрица Сияющего Бога и его Прорицатель.

Напряжение немного спало, но атмосфера в зале по-прежнему казалась зловещей: так бывает, когда гроза, обойдя стороной, все еще пугает издалека нависшей на краю горизонта темной тучей.

Я обернулся и посмотрел назад. Дальний конец зала был задрапирован роскошными, затканными изысканными узорами и украшенными великолепными цветочными гирляндами занавесями. Между этими портьерами и столом, за которым сидел Ларри с девятью важными персонами, располагалось круглое возвышение, на несколько футов приподнятое над полом, что-то около десяти ярдов в диаметре; вся его блестящая поверхность была засыпана чудной красоты нежными лепестками цветов.

Со всех сторон помост окружали стоявшие внизу низкие, с изогнутыми спинками стульчика Занавеси раздвинулись, и оттуда плавным, неслышным шагом вышли девушки. Они держали в руках разнообразные музыкальные инструменты: флейты, арфы и эти необычные, возбуждающие чувственность двухоктавные барабанчики. Девушки уселись на стульчики, тронули инструменты, и розовый воздух завибрировал в такт странной тягучей мелодии.

Сцена была готова. Какую же пьесу собирались на ней сыграть?

Появились другие темноволосые девушки, одетые в короткие, приподнятые над коленями юбочки, в низко вырезанных корсажах белели полуобнаженные груди. Девушки прошли вдоль длинных столов, наливая вина пирующим.

Я поискал глазами О'Кифа. Что же такое сказал ему Маракинов? По лицу Ларри было видно, что его мысли витают где-то далеко, потому что даже прекрасные женщины, сидевшие в зале, не привлекали его внимания. В глазах ирландца застыло холодное, суровое раздумье, и, когда, время от времени, он поглядывал на Маракинова, в них появлялось какое-то странное выражение. Йолара, хмурясь, наблюдала за О'Кифом. Вдруг она что-то тихо приказала стоявшей за ее спиной прислужнице.

Девушка быстро ушла и вскоре вернулась, держа в руках светло-желтый, словно вырезанный из куска янтаря, кувшин. Жрица налила из него в бокал Ларри прозрачную жидкость, сразу же засверкавшую крохотными искорками. Прикоснувшись к бокалу губами, она передала его в руки Ларри. Рассеянно улыбаясь, Ларри взял бокал, с отрешенным видом дотронулся губами до того места, где его целовали губы Йолары, и выпил до дна. Кивок Йолары - и девушка вновь наполнила бокал.

И в тот же миг ирландца словно подменили. Куда только подевалась вся его рассеянность, мрачная задумчивость - глаза засверкали и заискрились. Он ласково склонился к Йоларе, что-то нашептывая ей на ушко. Голубые глаза торжествующе вспыхнули, мелодичный смех звенел, не умолкая. Она подняла вверх свой бокал, но его наполнял совсем не тот напиток, что наливали в кубок Ларри. И снова, едва лишь ирландец осушил свой бокал, ему незамедлительно налили из желтого кувшина. Ларри поймал брошенный на него Лугуром недобрый взгляд, дерзко усмехнулся в ответ. Йолара придвинулась ближе, соблазнительная как никогда.

Ларри вскочил на ноги, в лице мелькнула бесшабашная удаль, он был похож на расшалившегося мальчишку.

– Тост! - крикнул он по-английски. - За Сияющего Бога! Чтоб ему скорей провалиться в тартарары к своим чертям!

Ларри произнес имя Двеллера так, как его называли здесь, в Мурии, но на своем родном языке и со своим своеобразным произношением, так что, к счастью, никто, кроме нас, ничего не понял. Но издевательская подоплека сказанного им не вызывала никаких сомнений - наступила мертвая, путающая тишина. У Лугура, вспыхивая малиновыми искорками, яростно полыхали зеленые глаза. Жрица, протянув руку, пыталась усадить Ларри. Он поймал мягкую ручку, погладил ее, устремив куда-то вдаль сумрачный взгляд.

– Сияющий Бог.. - Ирландец говорил медленно, раздельно. - Я и сейчас будто наяву вижу лица тех, кто танцевал вместе с ним. Это Огни Моры пришли сюда., один Бог знает как... пришли из Ирландии... Огни Моры!

Он задумчиво разглядывал примолкших гостей; а затем с его губ полилась одна из самых странных и самых таинственных лирических легенд Эрин[35]: "Заклятие Моры":

Он в ночи огнями Моры беспощадно опален.

Он о прошлом не жалеет и любви не жаждет он.

Для спаленных пламенами грусть и радость - только сок.

Йолара опять потянула его вниз, пытаясь усадить рядом с собой, и он снова схватил ее за руку. Глаза его оцепенели... он тихо запел:

И бредет он вслед напеву в мире спящей тишины по дороге, испещренной серебром ночной луны.

Постоял немного, покачиваясь, и затем, рассмеявшись, позволил жрице осуществить свое намерение.

Сел и осушил бокал.

Я помертвел от ужаса, и последняя надежда покинула меня, ибо Ларри был пьян, дико, безумно пьян.

Все задвигались, заговорили. Прекрасные, как феи из волшебной сказки, женщины и карлики тайком переглядывались между собой. Но вот встала Йолара, вызывающе вскинув голову, сверкая холодным блеском серых глаз.

– Слушайте меня все! Вы - члены Совета, ты - Лугур, и все остальные, кто находится здесь! - крикнула она. - Ибо я, жрица Сияющего Бога, по праву, которое мне дано, беру себе супруга. Вот он! - Она показала рукой вниз, на Ларри.

Он посмотрел на нее снизу вверх.

– Что ты такое говоришь, ничего не понимаю, - невнятно пробормотал он. - Но сказать нечего - ты хороша., я полюбил твой голос..

У меня оборвалось сердце. Рука Йолары незаметно опустилась на голову ирландца, ласково погладила волосы.

– Ты знаешь закон, Йолара, - Лугур говорил тусклым, безжизненным голосом. - Ты не можешь взять себе в мужья человека не из нашего рода. А этот человек - чужестранец, варвар, пища для Сияющего Бога, - он буквально выплюнул последнюю фразу.

– Да, он не нашего рода, Лугур. Он выше нас! - спокойно отвечала Йолара. - Он сын Сийа и Сийаны! Вот!

– Ложь! - заревел красный карлик. - Ложь!

– Сияющий Бог открыл мне это! - мягко сказала Йолара. - А если ты не веришь, Лугур, ну что ж... поди сам спроси у Сияющего Бога.

Невыразимая угроза прозвучала в последних словах, - видно, их скрытый смысл дошел до Лугура и подействовал убедительно.

Он стоял, сраженный наповал, со смертельно побледневшим лицом. Маракинов снова наклонился к нему, что-то зашептал. Красный карлик поклонился, совершенно недвусмысленно ухмыльнувшись, и, вернувшись на свое место, опять надолго замолчал. И снова я с похолодевшим сердцем подумал, как же должна быть велика власть русского, если он вертит Лутуром, как послушной куклой.

– Что скажет Совет? - решительно потребовала Йолара, обводя стол взглядом.

Некоторое время сидевшие за овальным столом совещались. Потом заговорила женщина - та, у которой лицо было словно разрушенный алтарь красоте.

– Желание жрицы - закон для Совета, - объявила она.

Лицо Йолары потеряло свое вызывающее выражение; она ласково взглянула на Ларри. Ирландец сидел, покачиваясь, что-то мурлыкал себе под нос.

– Позовите жрецов! - приказала она, затем повернулась к притихшим пирующим. - По всем правилам церемониала Сийа и Сийаны, Йолара возьмет себе в мужья их сына.

И снова, со змеиной мягкостью, ее рука скользнула вниз, потрепав пьяную голову О'Кифа.

Занавеси распахнулись настежь. Из-за них, разделившись попарно, вышли двенадцать фигур, облаченных в длинные, ниспадающие складками одеяния светло-зеленого цвета: такого нежнейшего цвета облачком маячит в отдалении березовая рощица в самом начале весны, когда только раскрываются первые почки. Лица вошедших скрывали глухие капюшоны. В каждой паре один прижимал к груди шар из дымчатого хрусталя, похожий на тот, что мы видели в сапфировой комнате-молельне, другой держал небольшую арфу, необычная форма которой напоминала древние кларзахи[36] друидов.

Вот так, пара за парой, они поднялись на приподнятую над полом площадку, опустили на нее осторожно свои шары, и каждая пара припала лицом к полу позади своего шара. Они образовали что-то вроде шестиконечной звезды на засыпанном лепестками возвышении. Вдруг они выпрямились и как по команде откинули назад капюшоны, открывая свои лица.

Я даже привстал.. Это были белокурые юноши и девушки правящего класса Мурии, и прекраснее их лиц мне еще не приходилось видеть на свете, ибо лишь самую чуточку они были тронуты той глумливой гримасой, о которой я уже неоднократно упоминал, - такое сильное впечатление она производила на меня.

Пепельно-золотистые волосы девушек-жриц, уложенные в высокую прическу, украшали их головы, как короны. Светлые локоны юношей охватывал венец из полупрозрачных, светящихся матовым светом гемм, похожих на лунный камень. Сменяя друг друга, то опускаясь на колени перед хрустальными шарами, то трогая струны арфы, юноши и девушки запели песню.

Что это была за песня, я не знал, даже не представлял себе. Архаичный, допотопный строй мелодии песни не укладывался ни в какие человеческие представления о времени, казалось, она пришла сюда из тех веков, чей прах уже давным-давно развеял ветер. Скорее всего она родилась на заре человеческой истории, в золотой век земли, когда окропляемые лучами новорожденного светила дети земли мурлыкали свои любовные песенки; она звучала, как хор молодых звезд, обручавшихся в космическом пространстве; как апрельское бормотание языческих богов и богинь.

Странная истома овладела мною. Розоватый свет, испускаемый стоящими на треножниках шарами, начал постепенно меркнуть, и по мере того, как они угасали, все ярче разгорались хрустальные шары на возвышении. Йолара встала, протянула Ларри руку и провела его в центр круга, образованного шестью поющими парами.

Розовый свет погас; вся огромная зала погрузилась в темноту, если не считать круга, освещаемого хрустальными шарами. Все сильнее и сильнее разгоралось молочно-белое свечение. Песня, спустившись до шепота, замерла. Трепещущее арпеджио пробежало по струнам арф, и, словно пробужденные к жизни вибрирующими нотками, из шаров выпрыгнули язычки лунного света в форме маленьких конусов, похожие на тот, что я видел около алтаря Йолары. Неодолимо притягательное, ласкающее слух неземное звучание арф снова задрожало в воздухе, вновь и вновь повторяя построенную на тех же ладах архаичную мелодию, которую я уловил в пении. А остроконечные верхушки конусов лунного света росли, поднимаясь все выше и выше!

Йолара подняла вверх руки, крепко захватив в них ладони О'Кифа. Так, вскинув над головой руки, она медленно, бесконечно медленно, увлекала его за собой кружащимся, грациозным шагом, в десятки раз более плавным, чем струится воздух, закручиваясь тягучими водоворотами в мареве теплого тихого вечера. Они кружились и покачивались, а волнующее арпеджио становилось все громче. Раскачиваясь в такт музыке, остроконечные верхушки лунного огня наклонились и растеклись по полу, образуя вокруг танцующей пары светящееся кольцо... потом начали расти все выше и выше, превращаясь в призрачный, мерцающий каким-то колдовским светом, барьер.

Медленно, неторопливо поднимался он вверх, постепенно скрывая за собой мужчину и женщину.

Быстрым движением Йолара сорвала с себя венец из матовых синих сапфиров, встряхнула головой, высвобождая волнистые шелковистые волосы. Хлынул, заструился, завораживая взгляд, водопад волос, до пояса закрыв их обоих, жрицу и О'Кифа; светящиеся змейки лунного пламени уже подползли к их коленям, и, свиваясь спиралями, поднимались все выше и выше.

Отчаяние сдавило мне грудь!

Что такое? Я вскочил на ноги и услышал, как в окружающей меня темноте зашептались и зашевелились. Снаружи раздался рев труб, послышался топот бегущих ног, громкие неразборчивые крики. Суматоха постепенно приближалась. Я разобрал отдельные выкрики: "Лакла! Лакла!" Сейчас они звучали уже у самого порога, и шум переполоха время от времени заглушали какие-то странные удары: очень низкий, гулкий звук раздавался будто из бездонной бочки, воздух сотрясался и вибрировал, словно от раскатов грома.

Внезапно смолкли звуки арф: язычки лунного пламени задрожали, опали и стали быстро заползать назад, в хрустальные шары. Покачивающееся тело Йолары оцепенело, казалось, она каждой клеточкой прислушивается к чему-то. Жрица отбросила назад свисающие пряди волос, и я увидел ее лицо. При свете последних, издыхающих змеек пламени, оно показалось мне застывшей маской из древней греческой трагедии.

Прелестные губки, в которых при всей их привлекательности всегда присутствовала некая утонченная жестокость, теперь напрочь утратили всю свою миловидность, ощерившись резко очерченным прямоугольником рта, - в нем не осталось ничего человеческого. Это было лицо мифической Медузы Горгоны: глаза горели, словно у попавшей в западню волчицы, казалось, что волосы у нее на голове корчатся, свиваясь клубками, все равно как змеи на голове у этой страшной женщины, чей рот жрица позаимствовала на время. И вся ее красота мгновенно превратилась в нечто отвратительное, невыразимо гадкое нечеловеческое и разрушительное. Если предположить, что сейчас на лице Йолары проявилась ее истинная душа, то, пожалуй, только сам Господь Бог помог нам спастись от нее.

Я с трудом оторвал от нее глаза и перевел их на О'Кифа. Он уже снова стал самим собой. Трезвый, как стеклышко, Ларри стоял, уставившись на жрицу с невыразимым отвращением и ужасом. Так они стояли, не шевелясь... и вдруг где-то вспыхнул свет.

Еще какую-то долю секунды держалась темнота в зале, а потом с молниеносной быстротой исчезла угольно-черная тень, заменявшая собой стену зала, и через входной проем, открывшийся между серыми ширмами, хлынул поток серебристых сверкающих лучей.

Через этот проход, четко печатая шаг, вошли, построившись в две колонны, какие-то невероятные, каких не увидишь и в кошмарном сне, существа. Это были фигуры лягушек, причем несомненно мужского пола, очень высокого роста, - чуть ли не на ярд выше, чем даже наш ирландец. Чудовищные, огромные, как блюдца, глаза были обведены широкой красной каймой, усеянной зелеными крапинками, которые вспыхивали фосфоресцирующими блестками.

Вытянутые, длинные морды с полуоткрытыми губами скалились в звериной ухмылке, обнажая ряд блестящих, узких и острых, как ланцеты, клыков. Низко надвинутые почти на самые ослепительно сверкающие глаза рогатые каски, черепаховые панцири из черных и оранжевых плиток, с торчащими из них заостренными на концах рогами, длиной чуть ли не в фут, завершали их облик.

Словно солдаты, исполняющие приказ, они выстроились вдоль обеих сторон широкого прохода между столами. Теперь я смог увидеть, что рогатые панцири защищали им плечи и спину, а на груди переходили в шишковатые латы; на запястьях и возле пяток торчали чудовищные кривые наросты, острые, как шпоры. Перепончатые руки и ноги (если можно так выразиться!) заканчивались желтыми, широкими, как лопата, когтями.

Они держали в лапах огромные копья, не меньше десяти футов в длину, и на верхней заостренной части копий поблескивало то самое желатиновое покрытие, от быстродействующего, разлагающего действия которого я в свое время так удачно избавил Радора.

Воины-лягушки выглядели до невозможности карикатурно, ничего смешнее мне еще не приходилось видеть в жизни, - да я бы и представить себе такое не смог, - и все же они были ужасны!

А потом, между рядами выстроившихся монстров, тихо и спокойно, прошла девушка! Сзади ее сопровождал воин-лягушка, угрожающе раздувая громадную, как мешок, складку кожи у горла, зажав в одной лапе страшенную, размером со ствол небольшого деревца, сплошь утыканную острыми шипами булаву, - гораздо выше ростом, чем все остальные стражи. Но я лишь скользнул по нему мимолетным взглядом, потому что все мое внимание сейчас было приковано к девушке.

Ибо это была она... та самая, что указала нам дорогу сюда, когда мы попали в безвыходное положение в логове Двеллера на Нан-Танахе. И сейчас, снова глядя на нее, я поражался тому, как это я мог подумать хоть на единый миг, что жрица превосходила ее красотой. Глаза О'Кифа вспыхнули от радости, стыда и унижения.

Со всех сторон слышался шум и резкий злобный шепот, недоверчивое бормотание, сдобренное изрядной порцией страха:

– Лакла!

– Лакла!

– Лакла! Служительница!

Она остановилась недалеко от меня. Начиная с маленького, твердо очерченного подбородка до самых пят, изящных, обутых во что-то напоминающее котурны ножек, девушка была закутана в мягкое, тускло отливающее медным блеском одеяние. Левая рука полностью укрыта, правая - свободна. Вокруг этой, затянутой в перчатку руки, плотно обвивалась лоза, напоминающая те, что мы видели на барельефе розовой стены и на кольце с печаткой, которое показывал нам Лугур. Пять мощных, сочно-зеленых отростков бежали у нее между пальцами, протягивая вперед сверкающие цветочные головки, словно вырезанные из огромного светящегося рубина.

Девушка стояла, молча разглядывая Йолару. И вдруг, возможно потому что я так пристально разглядывал ее, она опустила на меня взгляд. Полупрозрачные, с крохотными вкраплениями янтаря в золотистой радужной оболочке, глаза девушки сияли как червонное золото, и душа, светившаяся в них, была так же далека от души жрицы Йолары, как зенит от надира.

Теперь я смог подробно разглядеть ее: широкий, низкий лоб, благородной формы маленький носик, нежно вылепленные губы, и мягкое, теплое, словно солнечный свет, сияние, которое, казалось, исходило от тонкой кожи.

Внезапно у нее на лице появилась улыбка, ласковая, приветливая, немного шаловливая, и до того человечная и близкая, что я невольно вздохнул. Сердце мое радостно забилось, словно освободившись от тягостных пут, как у человека, которого засасывает в трясину и, вдруг к своему несказанному облегчению, он нащупывает почву под ногами... так бывает иногда в ночном кошмарном сне - вдруг сопротивляющееся сознание уловит мельком знакомое лицо, и поймет, что все, с чем оно мучительно боролось, не более чем сон. И непроизвольно я улыбнулся ей в ответ.

Девушка подняла голову и снова посмотрела на Йолару, с легким презрением и, пожалуй, с каким-то недоумением, потом - на О'Кифа.. в глубине ее смягчившихся глаз быстро промелькнула легкая тень печали; она с любопытством оглядела его с головы до ног, и наивное простодушное удивление, такое же по-человечески близкое и понятное, как ее улыбка, отразилось у ней на лице.

Она заговорила. Низкий и глубокий голос лился, словно расплавленная золотая струя, олицетворяющая всю ее сияющую красоту. И невольно я сравнил его с серебряным голосом Йолары.

– Молчащие Боги послали меня к тебе, о Йолара, - сказала девушка. Вот, что они велели передать тебе: чтобы ты беспрепятственно отпустила со мной троих из этих чужестранцев, нашедших сюда дорогу. Что же касается четвертого, того, который замышляет заговор вместе с Лугуром, - она указала на Маракинова, - в нем Молчащие Боги не нуждаются.

Я увидел, как вздрогнула Йолара.

– Молчащие Боги заглянули ему в сердце и сказали, что и Лугур, и ты, Йолара, можете оставить его себе, - продолжала девушка.

Последние слова прозвучали как подслащенная пилюля.

Йолара уже овладела собой, разве что легкая дрожь голоса выдавала обуревавшую ее ярость, когда она начала отвечать.

– С каких это пор у Молчащих Богов появилось право приказывать мне, шойя!

Это последнее словечко имело очень грубый, вульгарный оттенок. Однажды я слышал, как Радор употребил его, разгневавшись на одну из служанок, и смысл, вложенный в него, был примерно следующий: "замарашка", "кухонная девка". Лакла вздрогнула от оскорбления и унижения, кровь бросилась ей в лицо, окрасив румянцем нежную, цвета слоновой кости, кожу.

– Йолара, - голос ее звучал тихо и спокойно, - спрашивать меня об этом бесполезно. Я всего лишь посланница Молчащих Богов. Мне велено только спросить, отпустишь ли ты со мной трех чужестранцев.

Лугур вскочил на ноги. Он весь дрожал от страстного нетерпения, какое-то злорадное предвкушение предстоящей развязки было написано на его лице.

Маракинов, как мне показалось, испытывал те же чувства: втянув голову в плечи, он, не замечая того, судорожно грыз ногти, уставившись на Золотую девушку.

– Нет! - выплюнула Йолара. - Нет! Клянусь Танароа и Сияющим Богом, нет! - Глаза жрицы полыхали огнем, ноздри раздувались, на прекрасной шее злобно билась маленькая жилка. - Вот что Лакла... Это ты передашь мое послание Молчащим Богам. Скажи им, что я оставляю себе этого человека, - она показала на Ларри, - потому что он - мой! Скажи им, что я оставляю у себя светловолосого и вот его, - она показала на меня, - потому что они нравятся мне. Передай им, что я плюю на их слова и плюю в их лица, вот так, - с отвратительным змеиным шипением она плюнула на пол и растерла плевок ногой. - И последнее... ты, прислужница, передай им, что если они осмелятся еще раз послать тебя к Йоларе, то ты станешь пищей для Сияющего Бога! А теперь - вон отсюда!

Лицо служительницы побелело.

– Для Молчащих Богов нет ничего непредвиденного, Йолара, - отпарировала она. - Ты сказала именно то, что и должна была ответить на мои слова. Вот что еще я должна передать тебе.

Голос ее стал еще ниже.

– Три тала[37] дается тебе на раздумье, Йолара. По истечении этого срока ты должна решить, сделаешь ли ты следующее: во-первых - отпустишь ли ты чужестранцев к Молчащим Богам, во-вторых - принесете ли повинную, ты, Лутур, и все те, кто подобно тебе мечтает завоевать верхний мир. И наконец - вы должны предать проклятию Сияющего Бога! И если ты не выполнишь хотя бы одно из этих трех условий - тогда тебя не станет. Разобьется кубок твоей жизни, Йолара, и прольется наземь вино твоего существования. Да, Йолара, ибо и ты, и Сияющий Бог, и Лугур, и Совет, и все присутствующие здесь, и их дети окончат свои дни! Вот что сказали Молчащие Боги: "Все они уйдут в небытие и не останется от них и следа на этой земле!"

У всех сидящих в зале вырвался хриплый стон ярости и страха, но жрица, откинув назад голову, весело залилась громким смехом. К его мелодичным трелям и переливам добавился гулкий хохот Лугур а, и спустя некоторое время все присутствующие подхватили его, уже вся зала задрожала от их неудержимого хохота. О'Киф, сжав губы, направился было к служительнице, но она остановила его едва заметным, но не допускающим возражений, жестом.

– О, это сильно сказано, нет, в самом деле, это сильно сказано, шойя, пронзительно выкрикнула Йолара, насмеявшись всласть.

И снова Лакла вздрогнула, услышав это слово, словно ее хлестнули плетью.

– Слушай же, что я скажу тебе, - продолжала жрица. - Уже не одна лайя сменилась другой лайей, как Сияющий Бог вышел из повиновения Молчащим Богам, и уже лайя за лайей они живут беспомощные и никому не нужные. И теперь я спрашиваю тебя - откуда они возьмут силу, чтобы заставить меня исполнять их условия, и откуда они возьмут силу, чтобы сражаться с Сияющим Богом и теми, кого любит Сияющий Бог!

Она снова рассмеялась, и опять Лугур и все присутствующие подхватили ее смех.

Лакла растерялась, и я увидел, что тень сомнения закралась в ее глаза, словно она и сама не очень-то верила в то, что говорила.

Лакла молчала, обратив на О'Кифа взгляд, который, казалось, молил его о помощи и поддержке! И Йолара, видно, тоже перехватила этот взгляд, ибо она вся вспыхнула от торжества, уставив на служительницу палец.

– Смотрите, - кричала она. - Смотрите! О чем еще можно говорить, если даже она не верит. - В голосе Йолары, беспощадном, жестоком, зазвенел металл. - Вот что я сейчас решила: пусть Молчащие Боги получат от меня другой ответ. Но не через тебя, Лакла, а от этих, - она показала на воинов-лягушек.

Со змеиным проворством рука жрицы скользнула за пазуху, вытаскивая оттуда маленький блестящий конус, сеющий смерть.

Но прежде чем жрица успела навести его, золотоглазая девушка, высвободив левую, укрытую до этих пор руку, опустила на лицо отливающую металлическим блеском складку ткани. Еще быстрее, чем Йолара, она подняла руку, вокруг которой обвивалась лоза, и тут я увидел, что это было не просто украшение или безделушка.

Лоза была живая!

Она по-змеиному заструилась по руке девушки, а пять ее цветочных головок, сияющих рубиновым светом, вытянулись, нацелившись на жрицу: они подрагивали, сердито вибрируя, и, казалось, ждут только приказания служительницы, чтобы сорваться с привязи.

Страшилище, охраняющее ее сзади, гулко, раскатисто зарычало, раздувая мешок, висевший у него под горлом. Оно развернулось кругом, подняв свои похожие на ланцеты когти, и наставило их на шумящую толпу. Около налившихся ярким рубиновым светом цветочных головок быстро накапливалась слабая красноватая дымка.

Серебристый конус выпал из окаменевших рук Йолары; глаза ее остекленели, и вся ее чудная неземная красота бесследно улетучилась. Йолара стояла, бессильно шевеля побледневшими губами.

Служительница убрала с лица защитную металлическую . сетку. Теперь уже пришел ее черед смеяться.

– Ну что, Йолара, кажется, у Молчащих Богов все же есть кое-что, чем можно тебя напугать, - весело сказала она. - В таком случае я обещаю тебе поцелуй Йекты в обмен на объятия Сияющего Бога.

Лакла посмотрела на Ларри долгим испытующим взглядом, и неожиданно улыбнулась ему. Улыбка озарила ее лицо, словно яркий солнечный луч, прорвавшийся сквозь тучи. Она с облегчением встряхнула головой, посмотрела на меня сверху вниз, маленькие веселые искорки заплясали у нее в глазах. И она помахала мне рукой.

Девушка что-то сказала гигантской лягушке-воину и повернулась к выходу. Прежде чем последовать за своей владычицей, эта зверюга, оказавшаяся теперь лицом к лицу со жрицей, замахнулась на нее дубинкой, угрожающе оскалив клыки. Шеренга солдат даже не шелохнулась, они стояли, неподвижно держа высокие копья. Лакла стала уходить, не торопясь, очень медленно, - я бы даже сказал, нарочито медленно. Когда она уже почти достигла выхода, Ларри, стряхнув оцепенение, спрыгнул с возвышения.

– Alanna![38] - крикнул он. - Ты не оставишь меня... теперь, когда я наконец нашел тебя.

В возбуждении он заговорил на своем родном языке, с заметным бархатным акцентом. Лакла повернулась, разглядывая О'Кифа. Она колебалась, и видно было, как она борется с одолевающим ее искушением, неотразимо привлекательная, словно ребенок, прикидывающий в уме, стоит ли рисковать и протягивать руку за лакомым кусочком, который ему предлагают.

– Я иду с тобой, - заявил О'Киф, на этот раз уже на местном языке. Пойдемте, док, - он протянул мне руку.

Но тут заговорила Йолара. Жизнь и прежняя красота снова вернулись к ней, но в пурпуровых глазах горел дьявольский, демонический огонь.

– Ты что, забыл, что я обещала тебе перед Сийей и Сийаной? Неужели ты думаешь, что сможешь так просто оставить меня, как будто я., шойя.. как она, - жрица показала на Лаклу. - Неужели ты...

– Э, послушай, Йолара, - почти взмолился Ларри. - Разве я давал тебе какие-нибудь обещания... почему же ты держишь меня? - Он бессознательно перешел на английский язык. - Мы неплохо повеселились, Йолара, - настаивал он, - но у тебя чертовски вспыльчивый характер, ты сама это знаешь, да и я еще та штучка. Нам будет страшно неуютно друг с другом. Лучше тебе вовремя избавиться от такого норовистого конька, как я. Будь здорова!

Йолара, изумленно хлопая глазами, уставилась на Ларри. Маракинов, перегнувшись через стол, переводил Лугуру то, что сказал Ларри. Злобно фыркнув, красный карлик улыбнулся, подошел к жрице и зашептал ей на ухо, несомненно используя самые беспардонные выражения, чтобы передать смысл сказанного Ларри.

У Йолары перекосился рот.

– Эй ты, Лакла, слушай меня, - крикнула жрица. - Никогда я не позволю тебе забрать у меня этого человека, даже если мне придется десять тысяч лайя корчиться в муках от поцелуя Йекты. Я клянусь тебе в этом... клянусь именем Танароа, моим собственным сердцем и всей моей силой. И пусть оскудеет моя сила, пусть сгниет сердце у меня в груди, и пусть отступится от меня Танароа, если я не выполню свою клятву.

– Послушай, Йолара, - снова начал было О'Киф.

– Ну ты... замолчи, - чуть не взвизгнула жрица.

И снова ее рука метнулась к груди, нащупывая наполненный смертоносной силой конус.

Лугур схватил ее за руку, что-то зашептал на ухо. Жрица, успокоившись, засмеялась, коварно блеснув глазами.

– Молчащие Боги, как ты сказала, Лакла, отпустили мне на раздумье три тала, - вкрадчиво сказала она. - Иди с миром, Лакла, и скажи им, что Йолара все выслушала, и когда пройдет отпущенный ей срок, она примет решение.

Служительница медлила.

– Да, так сказали Молчащие Боги, - ответила она наконец. - Оставайтесь здесь, чужеземцы Длинные ресницы опустились в ответ на пылкий взгляд О'Кифа, легкий румянец окрасил щеки.

– Оставайтесь здесь, чужеземцы, пока не истечет срок. Но смотри, Йолара, чтобы с ними ничего не случилось, иначе сбудется все, чем ты клялась: и на твою силу и на твое сердце в самом деле ляжет возмездие, которое ты призывала,и это обещаю тебе я - Лакла.

Они стояли, не отводя друг от друга глаз: встретились черное пламя Абадонны и золотое сияние Парадиза.

– Помни же это! - промолвила Лакла и вышла из залы.

Гигантская лягушка-воин, оглушительно рявкнув, подала знак своим подчиненным. Все гротескные фигуры повернулись и медленно последовали за своей госпожой; завершая шествие, позади всех удалялось страшилище, подняв угрожающе свою дубину.

ГЛАВА 21. ЛАРРИ БРОСАЕТ ВЫЗОВ

В зале поднялся невообразимый галдеж; Йолара сделала знак рукой - и шум утих. Она стояла молча, разглядывая Ларри с каким-то странным выражением лица: слепая ярость уступила место то ли раскаянию, то ли сожалению.

Но ирландец уже потерял над собой власть.

– Йолара, - сказал он дрожащим от гнева голосом, отбросив всякую осторожность. - Теперь ты слушай меня. Я пойду туда, куда хочу, и тогда, когда захочу. Мы останемся здесь ровно на тот срок, который назвала Лакла. А потом мы пойдем вместе с ней - нравится тебе это или нет. И если кто-нибудь вздумает помешать нам., расскажи-ка им о пламени, которое разрушило вазу, угрюмо добавил он.

Задумчивое выражение исчезло с лица жрицы; серыми холодными глазами смотрела она на Ларри.

И ничего не ответила ему.

– Совету надо собраться и обсудить то, что сказала служительница, немедленно. - Жрица повернулась лицом к высокорожденным. - Пусть сейчас мои друзья и друзья Лугура помирятся, ибо нет у нас времени для раздора. - Она бросила на красного карлика быстрый взгляд. - "Ладала" волнуется, и Молчащие Боги угрожают. Хотя чего нам бояться? Разве мы не сильны под властью Сияющего Бога? А теперь оставьте нас.

Она положила на стол руки и, видимо, незаметно дала сигнал, потому что в зал вошло человек десять, если не больше, зеленых карликов.

– Проводите к себе этих двоих, - приказала она, показывая на меня и Ларри.

Зеленые карлики окружили нас толпой. Даже не поглядев на прощанье в сторону жрицы, Ларри вышел из зала. Он задумчиво шагал рядом со мной, и только когда мы дошли до украшенного колоннадой выхода из дома, Ларри заговорил.

– Терпеть не могу говорить подобные вещи женщине, док, - сказал он. - И хорошенькой женщине, к тому же. Но мало того, что она играла со мной крапленными картами и общипала, как дохлую курицу, эта дамочка в конце концов чуть не выпалила в меня из своей пушки. Что за черт! Да она чуть было не женила меня на себе!!!

Ларри помолчал.

– Понятия не имею, какой отравой она опоила меня, но будь у меня рецепт этого зелья, я бы горя не знал, торгуя им на углу сорок пятой авеню и Бродвея по тысяче долларов за глоток, - и брали бы нарасхват, будьте уверены. Один стаканчик этого пойла - и вы забудете все треволнения мира, еще три стаканчика, и сам мир покажется вам величиной с пуговицу. Я не стану размазывать сопли перед вами, док, и каяться в том, что натворил; мне безразлично, что думаете по этому поводу вы или Лакла. В том, что случилось, - нет моей вины...

– Признаться, меня несколько беспокоят ее угрозы, - сказал я, игнорируя вышесказанный монолог.

Он встал как вкопанный.

– Вы что - боитесь?

– Еще как, - сухо ответил я. - У меня нет ни малейшего желания танцевать с Сияющим Богом.

– Послушайте меня, Гудвин. - Ларри нетерпеливо зашагал вперед. - Я люблю вас и восхищаюсь вами, как никем другим на свете, но должен сказать, что нервишки у вас теперь ни к черту не годятся. Возьмите себя в руки, док! Некто Ларри О'Ккф - выходец из Ирландии и этих задрипанных Соединенных Штатов берет все на себя. К черту всю эту мистическую дребедень, к черту суеверия! Я им тут устрою красивую жизнь! Понятно?

– Да, мне все понятно, - неожиданно вспылил я. - Но я бы попросил вас оставить эти постоянные намеки на мою склонность к суевериям.

– Почему же это? - Ларри тоже не на шутку разозлился. - Вот вы, ученые люди, построили целую философию на вещах, которых никогда не видели, а между тем только и знаете, что высмеивать тех, кто верит в другие вещи, которые как вы полагаете - они никогда не видели... только потому, что они не укладываются в рамки вашего научного мировоззрения. Вы так любите рассуждать о какихто там парадоксах... Я скажу, что ваш брат, ученый, думающий, что он самое материалистическое, самое скептическое скопление атомов, которое когда-либо собиралось в математически точно вычисленном центре штата Миссури еще более слепо, чем тунгусский шаман, верит во всякую чепуху и более склонен к мистике, чем окосевший от виски бродяга, поддающий с привидением на деревенском кладбище безлунной ночью.

– Ларри! - ошеломленно воскликнул я.

– Олаф ничуть не лучше. Но он моряк, его еще можно как-то простить. Но не вас, сэр!

Он остановился и покачал у меня перед носом пальцем.

– Чего этой экспедиции не хватает - так это человека без предрассудков! Зарубите это себе на носу! Лепрекоун обещал, что меня предупредят заранее в случае опасности. И когда мы будем уходить отсюда, вы еще увидите, как целая орава духов под руководством моей баньши расчистит перед нами дорогу, по которой мы пройдем, озаренные лучами славы! Не забывайте про это! Я все беру в свои руки!

К этому моменту мы уже подошли к нашему павильону и, боюсь, оба находились в самом скверном расположении духа. Радор и десятка два его солдат уже поджидали нас.

– Никому не велено входить сюда без специального разрешения и никому не велено выходить отсюда без моего сопровождения, - грубым голосом заявил он. - Вызовите одну из самых быстроходных кориа, и пусть она ждет наготове, - добавил он, словно ему только что пришло это в голову.

Но едва лишь мы вошли в комнату и ширмы сдвинулись у нас за спиной, как Радор, мигом преобразившись, с нетерпением принялся расспрашивать нас.

Мы рассказали вкратце о том, что произошло на празднестве, о появлении Лаклы, .прервавшем едва не случившуюся драму, о том, что последовало дальше.

– Три тала, - сказал он задумчиво, - три тала дали на размышление Йоларе.. и она согласилась.

Радор опустился на диван, молчаливый и задумчивый.

– Ja! - теперь уже заговорил Олаф. - Ja! Я скажу вам, что эта хозяйка Сияющего Дьявола - сущая ведьма! Я вернусь к той истории, что рассказывал вам, пока не пришел он. - Олаф показал на Радора, поглощенного своими мыслями. - И ни в коем случае не говорите ему ничего, даже если он станет расспрашивать. Потому что я не доверяю никому в этом Трольдоме, одной только Jomfrau - Светлой Деве! После того, как старика adsprede (Олаф опять употребил выразительное норвежское словечко, имея в виду уничтожение Зонгара), я понял, что настал момент действовать по-хитрому. Я сказал себе так: "Если они будут думать, что у меня нет ушей, чтобы слушать, они станут говорить при мне и, может быть, я тогда смогу найти способ, чтобы спасти мою Хельму и заодно друзей доктора Гудвина". Ja! И они говорили... Красный тролль спросил русского, как получилось, что он стал поклоняться Танароа.

Я не смог удержаться, чтобы не бросить на Ларри быстрый торжествующий взгляд.

– А русский, - громыхнул Олаф, - ответил, что все люди у него дома поклоняются Танароа и воюют с другими народами, которые не признают этого бога. Потом мы пошли в дворец Лугура. Они отвели меня в комнату, и туда пришли люди, которые меня ощупали и осмотрели, и они массировали мои мышцы и натерли меня маслом. На другой день я боролся с большим карликом, которого они называли Вальдор. Он был очень здоровый, и мы долго сражались, но в конце концов я побил его. Лугур остался очень довольный, так что я сидел с ним за обедом, и русский был там тоже. И опять, не зная, что я понимаю их, они разговаривали.

– У русского планы - ого-го! Они договорились, что Лугур станет императором всей Европы, а Маракинов будет под ним. Они говорили о зеленом огне, который вытряс душу из старика, и Лугур сказал, что секрет производства такого огня унесли с собой Древние Боги, а у Совета таких штук не очень много. Но русский сказал, что среди его народа много мудрых голов, и они смогут наделать много таких штуковин, когда изучат его секрет.

На следующий день я боролся с большим карликом по имени Тахола, еще здоровее, чем Вальдор. С ним я бился очень, очень долго, и его я тоже поборол.

И Лугур снова был довольный. И снова мы сели за стол; он, русский и я. В этот раз они говорили о какой-то такой штуке, что откроет Svaelc - бездну, и все, что находится внутри нее, взлетит в небо!

– Что? - воскликнул я.

– Я знал об этом, - сказал Ларри. - Слушайте дальше, док!

– Лугур крепко выпил, - продолжал Олаф, - и начал хвастаться. Русский все приставал к нему, чтобы тот показал, как действует эта штука. Через некоторое время красный тролль вышел и вернулся с маленькой золотой коробочкой. Он и русский пошли в сад. Я за ними. Там, в саду, была насыпь из камней, на которой росли цветы и деревья.

Лугур нажал на коробочку, и оттуда выскочила искра... такая маленькая, как песчинка, и упала рядом с камнями. Лугур нажал снова, голубой свет выстрелил из коробочки и упал на искру. Эта искорка, которая была не больше чем одна-единственная песчинка, стала расти, и росла все время, пока голубой луч освещал ее. А потом как будто что-то вздохнуло, ударил ветер, и камни, и цветы, и деревья... пропали. Они forsvinde.. исчезли!

Тогда Лугур, который до того все время смеялся, быстро протрезвел и потянул русского назад., далеко назад. И скоро в садик врассыпную повалились камни и деревья, но все разбитые и поломанные, как будто они свалились с очень большой высоты. И Лугур сказал, что вот этой штуки у них очень много, потому что секрет ее производства придумали их собственные отцы и деды, а не Древние Боги.

Они побаиваются запускать эту игрушку, сказал Лутур, потому что искра, в три раза большая, чем та, которую он использовал сейчас, могла бы поднять в воздух весь этот садик и могла бы открыть путь наружу, прежде чем... и он сказал так: прежде чем ми будем готовы выйти отсюда. Русский еще много задавал вопросов, но Лугур совсем развеселился, сделался очень пьяный и стал угрожать русскому, и тот замолчал от страха. И потом, я еще подслушивал, когда мог, и немножко еще кой-чего узнал, но очень мало. Ja! Лугур рвется воевать, и Йолара тоже, и весь их Совет. Им надоело жить здесь, а Молчащие Боги уже не имеют над ними силы, да они просто смеются над этими Богами. И вот что они собираются сделать: они хотят завоевать наш мир с помощью их Сияющего Дьявола!

Норвежец ненадолго замолчал; потом снова заговорил низким дронсащим голосом: - Трольдом проснулся, и Хельведе, завывая, подбирается к земным вратам, чтобы напустить на нас своих дьяволов. А нас тут всего лишь трое!

Я почувствовал, как кровь бросилась мне в голову. У Ларри на лице появилось выражение, в котором, казалось, отразился воинственный пыл всех его предков за последнюю тысячу лет. Радор мельком поглядел на него, встал, зашел за портьеры и быстро вернулся, держа в руках военную форму ирландца.

– Одевайся! - резко сказал он, и снова впал в задумчивое молчание.

О'Киф что-то пытался ему сказать, но Радор, ничего не слушая, веселым и диковатым гиканьем заглушал его слова. Потом он сгреб в кучу сверкающую металлическим блеском тунику Ларри и ножные помочи.

– Ричард снова с вами! - весело выкрикнул Ларри.

Пока ирландец облачался в свою старую одежду, лицо его постепенно приобретало прежнее выражение бесшабашной уверенности. Застегнув последний крючок, он встал перед нами, театрально вытянув руку.

– Ну вы, презренное отродье - на колени! Все падают ниц и выражают свое глубочайшее почтение Ларри Первому, Императору Великобритании, диктатору и повелителю всей Ирландии, Шотландии, Англии и Уэльса, а также прилегающих морей и островов! На колени, жалкие трусы, на колени!

– Ларри, - ошарашенно вскричал я. - Да ты сошел с ума!

– Ну вот еще! Я именно то, что вы слышали, и даже больше, если камрад Маракинов не подведет. Ий-я! Сначала выносят королевские драгоценности и украшенную новыми золотыми струнами арфу Тары[39] потом все дружно посылают сассенахов[40] к чертовой бабушке! Ий-а!

Он исполнил какой-то дикий танец.

– О Господи, до чего же хорошо в своей старой одежде, - улыбнулся Ларри. - У меня сразу мозги встали на место, стоило мне переодеться. Но что касается моей империи, ребята, - это без дураков, - сразу сделавшись серьезным, добавил Ларри. - Все более чем правда. О многом из того, что рассказал нам Олаф, я догадался по намекам, которые иногда роняла Йолара. Но полностью все прояснил мне красный, когда он остановил меня перед... - Ларри покраснел... - ну, перед тем как я нарезался как свинья. Может, он получил указание, или же просто подумал, что я знаю больше, чем на самом деле. Скорей всего, он решил, что мы с Йоларой - парочка нежно воркующих голубков. И еще он отлично понимал, что в этом их поганом... фейерверке Йолара играет гораздо более значительную роль, чем Лугур. Тем более, она женщина - значит, ею будет легче управлять. Ну коли так - какой вывод ему оставалось сделать? Вы мне подходите, Стив! К чертям собачьим Лугура, и заключаем союз с Ларри. Не моргнув глазом, он вызвался пустить Лугура под откос, если я возьму на себя Йолару. Моей наградой от России, сказал он, будет императорство! Нет, вы только подумайте! Обалдеть можно!

Ларри разразился громовым хохотом. Но мне было не до смеха: в свете того, что происходило в России, на что оказалась способна эта страна - все рассказанное Ларри совсем не казалось абсурдным; более того - я почувствовал угрозу надвигающейся колоссальной катастрофы.

– И все же, - слегка успокоившись, сказал Ларри, - мне немного не по себе. У них есть кез-лучи и эти обладающие громадной разрушительной силой гравитационные бомбы.

– Гравитационные бомбы! - ахнул я.

– Ну да, - сказал Ларри. - Та самая очаровательная фея, которая отправила к черту на кулички камни и деревья из сада Лугура. Маракинов облизывается, как кот на сметану, на эти бомбы. Они устраняют гравитационные силы точно так же, как эти теневые экраны уничтожают свет, и, как следствие, все, что попадает в поле действия этих бомб, можно запульнуть чуть ли не на луну...

– Эти бомбы меня доконали, что там говорить, - продолжал Ларри. - Имея их и еще кез в придачу, да этих бесшумных невидимок, которые мигом отвинтят вам башку, пока вы будете хлопать глазами., по сравнению с этим всем самые крутые большевики - это жалкие сопливые младенцы, док! Что, не так?

Я пожал плечами.

– Сияющий Бог меня слабо волнует, - сказал О'Киф. - Стоит лишь попрыскать на него из брандспойта самой захудалой пожарной команде Н-Йорка только вы его и видели. Но все остальное - это да! Вы уж поверьте!

Но вот этой-то уверенности Ларри я как раз не разделял. Он слишком легкомысленно, с моей точки зрения, относился к этой страшной таинственной силе - Двеллеру! Кошмарное зрелище возникло у меня перед глазами: апокалиптические видения, которые и не снились Иоанну Богослову.

Я увидел, как по нашей земле огненным крутящимся смерчем проходит Сияющий Бог - чудовищная триумфальная колонна, олицетворяющая вечное, непреходящее Зло, людей, побывавших в его светящихся лапах и превратившихся в отвратительных сверхъестественных существ - в живых мертвецов, таких же, как те несчастные, которых я уже видел воочию., целые армии, рассыпающиеся на крохотные, как бриллиантовые пылинки, танцующие в воздухе атомы... огромные города, взлетающие вверх на крыльях той самой демонической силы, действие которой и видел Олаф.. ничего не подозревающих мирных жителей, среди которых, сея смерть и панический ужас, крадутся невидимые убийцы приспешники Двеллера... увидел, как тянутся к этой твари самые мрачные и зловещие человеческие души, и как льнут к ней слабые и недалекие, падкие на мистику и подвластные животным инстинктам люди.. Я отлично понимал, что ни один народ не сможет надолго удержать в узде это дьявольское отродье: что однажды выпущенный на свободу, Двеллер как чума со страшной скоростью распространится по всему миру.

А потом наша земля превратится в колоссальную клоаку жестокости и насилия, вертеп страстей, ненависти и мук, хаос ужаса, черпая из которого свою силу, Двеллер будет расцветать пышным цветом, а призрачные орды тех, у кого он отнял душу, будут все прибывать и прибывать, исполняя его кровожадные прихоти. И наконец, разоренная планета, космическая гнойная язва, вращающаяся в содрогающихся от ужаса небесах; ее бесполезные стенания и плач; ее шелестящие леса, ее поля и горы, по которым слоняются лишь бесчисленные толпы живых мертвецов, без разума и сердца, их светящиеся инфернальным счастьем, подаренным Двеллером, человеческие оболочки. А над всей, истощенной этим оголтелым вампиризмом землей неистово полыхает факел, зажженный в таких бесконечных глубинах ада, куда еще никогда не заглядывало человеческое воображение - Двеллер!

Радор неожиданно вскочил с диванчика, словно его осенила внезапная мысль, быстро подошел к говорящему шару. Склонившись над ним, он поковырялся немного во встроенном в подставку механизме, потом подманил нас к себе. Шар быстро закружился, мне еще ни разу не приходилось видеть, чтобы он вращался с такой бешеной скоростью. Возникшее при этом низкое глухое жужжание сменилось невнятным бормотанием, в котором вдруг отчетливо прорезался голос Лугура.

– Ну что - быть войне?

Раздался одобрительный гул голосов - членов Совета, я так полагаю.

– Я заберу этого высокого человека по имени Лаарри, - прозвучал голос Йолары. - Когда пройдут три тала, ты сможешь взять его себе, Лугур, и делай тогда с ним, что захочешь!

– Нет, - снова раздался голос Лугура, хриплый от злобы. - Все должны умереть!

– Он умрет, - это опять говорила жрица. - Но я хочу, чтобы он сначала увидел смерть Лаклы, и чтобы она, умирая, знала, что его ждет та же участь!

– Нет.

Я так и подскочил, это был голос Маракинова.

– Сейчас не время для твоих капризов и прихотей, Йолара. Это мой совет! Лакла явится за ответом, когда пройдут три тала. Ваши люди будут поджидать ее в засаде и быстро справятся с ней и ее сопровождением. Но этих трех чужеземцев надо убрать раньше, и как можно быстрей. После смерти Лаклы мы отправимся к Молчащим Богам, и я обещаю тебе, Йолара, что найду на них управу.

– Очень хорошо! - голос Лугура.

– Это в самом деле хорошо, Йолара.

Сейчас говорил женский голос, и я понял, что он принадлежит безобразной старухе - той самой, о чьи ослепительной некогда красоте сейчас можно было только гадать.

– Выкинь из головы все, что касается этого чужеземца. Либо любовь либо ненависть! Совет целиком на стороне Лугура и этого мудрейшего человека!

Наступила тишина. Снова зазвучал голос Йолары, сердитый... но сломленный.

– Да будет так!

– Пускай этих троих заберут сейчас же от Радора и передадут верховному жрецу Сатору, - сказал Лугур, - а мы тем временем решим, как убрать их.

Радор нажал на подставку шара, и тот резко остановился. Словно собираясь что-то сказать, Радор повернулся к нам, но едва лишь он открыл рот, как шар повелительно звякнул, и по его поверхности, как обычно, начала растекаться разноцветная пленка.

– Я слушаю, - прошептал зеленый карлик. - Хорошо, их сейчас отправят отсюда.

Шар замолчал.

Радор подошел к нам.

– Вы все слышали, - начал он.

– Напрасно стараешься, Радор, - сказал Ларри. - Фокус не выйдет.

И затем, переходя на местное наречие, продолжил:

– Мы идем за Лаклой, Радор. И ты покажешь нам дорогу. - Ларри выхватил пистолет и приставил его к ребрам зеленого карлика.

Радор даже не шелохнулся.

– Что толку, Лаарри! - спокойно сказал он. - Ты можешь убить меня, но все равно вас схватят. В Мурии жизнь ничего не стоит, мои люди - те, что стоят на страже, или те, что мигом прибегут им на помощь, не позволят вам уйти, даже если вы почти всех перебьете. В конце концов они вас одолеют.

На лице Ларри появились признаки нерешительности.

– И еще, - добавил Радор, - если я позволю вам уйти... я буду танцевать с Сияющим Богом, если не хуже.

Ларри убрал пистолет.

– Ты славный малый, Радор. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы ты пострадал из-за нас, - сказал он. - Отправляй нас в храм. Скажи, когда мы там окажемся, твои полномочия кончатся?. Ну, ты уже не будешь отвечать за нас? Так?

Зеленый карлик кивнул, и на его лице появилось какое-то странное выражение.- то ли облегчения, то ли какого-то другого, более сильного чувства!

Он резко повернулся.

– Идите за мной, - сказал Радор.

Мы вышли из славного маленького павильончика, долгое время служившего нам домом в этом чужом, враждебном месте. Стража взяла на караул.

– Вот что, Сатойя, отправляйся к шару, - приказал Радор одному из них. - Если Афио Майя будет спрашивать меня, скажи, что я повез чужеземцев, исполняя ее приказание.

Сквозь строй солдат мы прошли к огромному кориалу. Словно гигантская морская раковина, он стоял в начале дорожки, что вела к зеленой автостраде.

– Жди меня здесь, - коротко приказал водителю Радор.

Зеленый карлик влез на сиденье, взялся за ручку управления. Мы понеслись вперед и скоро оказались у блестящего обсидианового покрытия главной дороги. Только тут Радор, засмеявшись, повернулся к нам.

– Лаарри, - крикнул он. - Я полюбил тебя за твой характер! Как ты мог подумать, что Радор может отправить в храмовую тюрьму человека, готового пойти на муки, лишь бы не перекладывать их на чужие плечи. Или тебя, Гудвин, который спас меня от страшной смерти разложения заживо, И зачем же, по-вашему, я взял этот кориал, или стал подслушивать, как не для того, чтобы узнать, не грозит ли опасность вашим жизням.

Он повернул кориал налево, в противоположную от храма сторону.

– Я порываю с Лугуром, и с Йоларой, и с Сияющим Богом! Мое сердце и руки принадлежат вам троим, Лакле и тем, кому она служит.

Скорлупка рванула вперед - казалось: она летит, как птица.

ГЛАВА 22. ПРОРЫВ СКВОЗЬ ТЕНЕВОЙ БАРЬЕР

Мы уже подъезжали к тому самому последнему мосту, который, будучи овеян каким-то дыханием старины, резко выделялся среди всех остальных, парящих в воздухе ажурных конструкций.

Скорлупка сбавила скорость, мы явно прибыли на место.

– Приехали? - спросил О'Киф.

Кивнув, зеленый карлик показал направо, туда, где у конца моста стояла на двух гигантских опорных тумбах широкая платформа; между опорами бежала ответвляющаяся от блестящей автострады узкая дорожка. Платформа и сам мост кишмя кишели вооруженными людьми; они столпились у парапета, разглядывая нас с любопытством, но без признаков враждебности. Радор с глубоким облегчением перевел дыхание.

– Вполне могли бы рвануть напрямик. - разочарованно фыркнул ирландец.

– Бесполезно, Лааррп, - Улыбнувшись, Радор остановил кориал как раз под аркой моста и рядом с одной из опор, на которых покоилась платформа.

– Теперь слушайте меня внимательно! Они ничего не подозревают. Йолара пока еще думает, что мы находимся на пути к храму. То, что вы видите, - это проход, ведущий к Порталу, и сейчас этот проход закрыт Теневой Завесой. Как-то мне пришлось командовать здесь гарнизоном, и я знаю все здешние правила. Сейчас я попытаюсь сделать одно из двух: либо хитростью склонить Серку - начальника караула - поднять Теневую Завесу, либо сделать это самому. Это будет не просто, и, возможно, что нам придется заплатить своими жизнями за эту попытку. И все же - лучше умереть сражаясь, чем танцевать с Сияющим Богом.

Радор направил скорлупку в объезд тумбы моста.

Перед нами открылась широкая площадь, покрытая вулканическим стеклом черного цвета, очень похожая на ту поверхность, по которой мы скатились в этот подземный мир из Лунной Заводи. Она блестела, словно зеркальная гладь маленького озерца из черного янтаря; по обе стороны от нас поднимались показавшиеся мне на первый взгляд крепостными стены, сделанные из такого же угольно-черного обсидиана; приглядевшись, я решил, что эти постройки являются жилищем для людей: в полированных стенах были пробиты узкие и высокие оконца.

Вдоль всего фасада стены шла лестница, пролеты которой разделялись площадками с выходящими на них дверями. Ступени лестниц выводили на широкий выступ сероватого камня, окаймляющего покатой губой пруд средней величины, и еще, там же, на этом выступе заканчивались два ряда широких ступеней, ведущих с обоих концов платформы. Около всех четырех лестниц беспрестанно курсировали охраняющие их стражи, там и сям, у края губы стояли скорлупки картина болтающихся на приколе лодчонок как-то умиротворяюще подействовала на меня, напомнив мне прежнюю, земную жизнь.

Мрачные стены высоко поднимались над нашими головами; плавно закругляясь по бокам, они заканчивались двумя похожими на обелиски колоннами, между которыми, подобно какой-то огромной занавеске, простирался устрашающий своим видом барьер мрака. Теперь уже я знал, что хотя он легок и невесом, как тень, но преодолеть его невозможно, как невозможно перейти невредимым границу между жизнью и смертью. Внутри этой мрачной черноты, непохожей ни на что, с чем мне приходилось иметь дело в нашем мире, я чувствовал какое-то движение; постоянные ритмические толчки, невидимые глазом, но все-таки, при помощи какого-то шестого чувства фиксируемые сознанием, как будто там внутри быстро билось ее сердце.

Зеленый карлик, подогнав кориал к правому краю Теневой Завесы, осторожно проехал вперед - туда, где, не более чем в ста футах от барьера, виднелась широкая и низкая дверь, - выход из форта. У порога стояли охраняющие форт два стражника, вооруженные громадными двуручными палашами, на широком, загибающемся полумесяцем конце лезвия виднелись устрашающие зазубрины правильной треугольной формы. Стражники подняли их, отдавая нам честь. Из дверей широким шагом вышел карлик такого же высокого роста, как Радор, и одетый точно так же, как он. Из оружия при нем был только кинжал, который служил официальным признаком его капитанского звания.

Зеленый карлик подогнал скорлупку точно к самому краю губы; выпрыгнул из кориала.

– Приветствую тебя, Серку, - сказал он. - Чтото я не вижу здесь кориала Лаклы.

– Лаклы? - воскликнул Серку. - Да ведь служительница уже ва назад проехала здесь вместе со своими Акка.

– Как это проехала? - Лицо зеленого карлика выразило столь неподдельное изумление, что я сам чуть было не поверил ему. - И ты позволил ей проехать?

– Ну конечно, позволил. - самоуверенно начал Серку.

Но суровый взгляд зеленого карлика несколько поубавил воинственный пыл ревностного служаки.

– А почему это я не должен был дать ей проехать? - уже с тревогой в голосе спросил он.

– Да потому, что Йолара-то приказала совсем другое, - холодно ответил Радор.

– Я не получал такого распоряжения. - Маленькие капельки пота выступили на лбу Серку.

– Вот что, Серку, - перебил его зеленый карлик. - Ты рвешь мне сердце на части своими словами. Все это очень важно для Йолары, и для Лугура, да что там... для самого Сияющего Бога. Сообщение было.. Может быть, сейчас жизнь и смерть всей Мурии зависят от твоего усердия, Серку, от того, удастся или нет вернуть Лаклу вместе с этими чужеземцами на суд Совета. Ты разрываешь мне сердце на части, ибо меньше всего мне хотелось бы видеть тебя танцующим с Сияющим Богом, Серку, - мягко добавил он.

Смертельная бледность разлилась по тупому лицу вояки, все его мощное тело затряслось от страха.

– Пойдем со мной, Радор.. поговори с Йоларой, - попросил он. - Скажи ей, что я не получал никакого сообщения.

– Погоди, Серку, - глаза Радора вдохновенно сверкнули. - Мой кориал очень быстрый! Лакла движется гораздо медленнее. Раз она проехала тут всего лишь час назад, мы сможем догнать ее, прежде чем она пройдет Портал. Убери Теневой Барьер и мы вернем ее назад, это самое лучшее, что я могу для тебя сделать, Серку.

Серку задумался, панический ужас на его лице сменился недоверчивым раздумьем.

– Почему бы тебе, Радор, не поехать одному, и не оставить здесь, со мной, чужеземцев, - задал он, с моей точки зрения, довольно разумный вопрос.

– Ничего не выйдет, Серку, - стоял на своем зеленый карлик. - Лакла не вернется, если я не покажу ей этих людей в качестве доказательства наших добрых намерений. Пошли скажем обо всем Йоларе, пусть она решает...

Он шагнул было вперед, но Серку схватил его за руку.

– Нет, Радор, нет, - зашептал он, снова ударившись в панику. Поезжай., делай, как ты сказал. Только верни ее скорей назад. Быстрей,.Радор. - Он бросился к дверям форта. - Я уберу Теневой Барьер.

На довольном лице зеленого карлика появилось какое-то настороженное выражение, - он будто прислушивался. Потом прыжком догнал Серку.

– Я пойду с тобой, - услышал я голос Радора. - Мне надо еще кое-что сказать тебе.

Они ушли.

– Ювелирная работа! - пробормотал Ларри. - Когда мы выберемся отсюда, то назначим почетным гражданином Ирландии некого Радора из...

Тень задрожала... и растаяла в воздухе. Между обелисками сторожевой заставы, на которых она держалась, теперь стала видна лента уходящей вдаль автострады. С обеих сторон ее окружали высокие пышные купы деревьев, переходящие в зеленую дымку на горизонте.

Прервав мои наблюдения, из входных ворот форта раздался пронзительный визг и предсмертный хрип.

Как звенящая стрела, он прорезал тишину этой мрачной угольно-черной ямы. Не успел еще крик растаять в воздухе, как вниз по лестничным маршам хлынули толпы солдат. Те двое, что охраняли вход, подняли мечи остриями вверх и уставились внутрь. Вдруг между ними показался Радор. Один из солдат выронил меч из рук и схватил Радора. Блеснул кинжал зеленого карлика., и вонзился ему прямо в глотку. Тут же над головой Радора взлетело лезвие второго ужасного меча. Вспыхнуло пламя в руке О'Кифа - и меч выпал из рук его хозяина; еще одна вспышка, и солдат, как пустой мешок, рухнул наземь.

Радор бросился к нам, взлетел на высокое сиденье, и мы помчались прямо между колоннами, носителями страшной Тени. Послышалось сухое потрескивание, и тьма - точно птица на легких крыльях - быстро накрыла нас. Скорлупка вильнула в сторону, как будто схваченная гигантской рукой; нас болезненно тряхнуло, раздался треск расщепляющегося металла, машина вздрогнула и рванулась вперед. Чувствуя тошноту и головокружение, я приподнялся и поглядел назад.

Теневой Барьер опустился., но слишком поздно, на какую-то малую толику времени позже, чем следовало бы. Он морщился и сжимался в том месте, где мы проскочили, и казалось, что он все еще силится ухватить нас, словно какой-то закованный в кандалы Ифрит из Иблиса, напрягая все подвластные ему злые силы, содрогаясь от ярости, пытается разорвать свои путы и броситься за нами в погоню.

Прошло немного времени, и мы догадались, что то было делом рук умирающего Серку: видно, очнувшись на миг перед смертью, он успел набросить на нас Тень, как птицелов на улетающую птицу.

– Чистая работа, Радор! - заговорил Ларри. - Но боюсь, что нашей птичке изрядно подрезали хвост.

Добрая четверть задней части раковины была снесена напрочь, словно срезанная ножом. Радор обеспокоенно поглядел назад.

– Да уж, хорошего мало, - сказал он. - Но, может, еще все обойдется. Все зависит от того, насколько мы опередили Лугура и его шайку.

Радор, отдавая честь Ларри, поднял руку.

– На этот раз я обязан жизнью тебе, Лаарри. Ведь даже кез не смог бы защитить меня с такой быстротой, как это сделал твой смертоносный огонь, друг!

Ирландец беспечно отмахнулся.

– Серку, - зеленый карлик вытащил из-за пояса, показывая нам, окровавленный кинжал. - Серку я был вынужден убить. Едва лишь он поднял Теневой барьер, как шар подал сигнал тревоги. Лугур бросился в погоню за нами с дважды десять раз по десять своих головорезов. - Радор помолчал. Хоть нам и удалось удрать от Тени, мы заплатили ей пошлину быстроходностью нашего кориала. Нам надо успеть добраться до Портала, прежде чем он закроется за Лаклой, но если мы опоздаем!. - Он снова замолчал. - Вообще-то я знаю еще один путь, но, честно говоря, мне не очень-то хочется туда соваться.

Щелкнув крышкой, Радор открыл отверстие, где внутри темного кристалла вращался огненный шарик. Беспокойно заглянул туда. Я между тем полез к изуродованному заднему концу нашей скорлупки.

Края трескались, крошились, рассыпаясь под моими пальцами, словно пыль. Озадаченный, я полез обратно.

Ларри сидел, сияя счастливой улыбкой и насвистывая бодрую мелодию, полировал свой пистолет.

Вдруг случайно взгляд его упал на угрюмое, печальное лицо Олафа. Ларри наклонился и бережно потрепал его по плечу.

– Не вешай нос, Олаф! У нас есть шанс устроить неплохую драчку. Держу пари, что мы найдем твою жену, как только свяжемся с Лаклой и ее компанией, даже не сомневайся. Твоя малышка... - Ларри осекся, неловко замолчал. Норвежец, блеснув глазами, положил руку О'Кифу на плечо.

– Yndling - она уже попала в de Dode, - тихо прошептал он. - Ее взяла благословенная смерть. За нее я не боюсь, и за нее я буду мстить. Ja! Но моя Хельма... она теперь живой мертвец, совсем как те, которые, кружась как сухие листья, плыли в лучах Сияющего Дьявола, .и я бы хотел, чтобы она тоже была в de Dode.. и успокоилась. Но я не знаю, как побороть Сияющего Дьявола... нет!

В голосе его зазвучало горькое отчаяние.

– Олаф, - мягко и спокойно заговорил Ларри. - Мы одолеем их... я знаю это! Запомни то, что я скажу тебе: все это дерьмо, что кажется нам таким непонятным и... ну, скажем так, сверхъестественным - это только фокусы, которыми нам морочат голову. Попробуй-ка, Олаф, представить себе, что туземец с островов Фиджи, в то время, когда в Европе шла война, неожиданно оказался бы в Лондоне. Сирены воют дикими голосами, носятся как угорелые машины, ухают зенитки, с неба десятки вражеских аэропланов сыплют бомбы, а лучи прожекторов шарят по небу, туда-сюда... туда-сюда, - Ларри помахал руками, - и ты думаешь, что этот туземец не решит, будто тридцать три дюжины чертей уволокли его на предпоследний круг ада? Будь уверен, Олаф, - он именно так и решит. И тем не менее, ничего сверхъестественного в том, что он видит, - нет! Все материально, как и то, что мы видим здесь, надо только понять, в чем тут дело. Мы, ясное дело, не туземцы с островов Фиджи, но принцип тот же самый.

После продолжительного молчания норвежец торжественно кивнул.

– Ja! - сказал он наконец. - По крайней мере можно драться. Именно поэтому я снова обратился к Тору, богу войны! И единственная, на кого я надеюсь, - это Светлая Дева. Только она может помочь моей Хельме! С той поры, как я обратился к старым богам, мне стало ясно, что я должен убить Лугура и что эта Heks - злая ведьма Йолара - тоже должна умереть. Мне надо поговорить со светлой девушкой.

– Отлично, Олаф, - сказал Ларри, - главное - не надо бояться того, чего ты не понимаешь. Там есть кое-что другое, - он замялся, судорожно дернув плечом, - чего ты, пожалуй, можешь испугаться, когда дело дойдет до встречи с Лаклой. Это... ее лягушки!

– Вроде той женщины-лягушки, что мы видели на стене? - спросил Олаф.

– Да, - быстро отозвался Ларри. - Они всегда рядом с ней. Я так представляю, что лягушки здесь растут гораздо быстрее, чем у нас, и, вообще, они немножко другие. У Лаклы целая прорва таких лягушек, и все дрессированные. Она научила их таскать в руках колья и дубины, и прочим фокусам... все равно, как это делают дрессированные тюлени и обезьяны и всякие животные в цирке. Наверно, у них тут такой обычай. В этом нет ничего из ряда вон выходящего, Олаф. У нас тоже люди держат самых разных домашних животных: и крокодилов, и змей, и кроликов, кенгуру, например, или слонов и тигров..

Интересно знать, подумал я, памятуя, какое сильное впечатление произвела с самого начала женщина-лягушка на воображение нашего Ларри - не в большей ли степени ирландец убеждает сейчас самого себя, чем Олафа.

– Ха, - продолжал он, - я припоминаю одну хорошенькую девушку из Парижа, так у нее было сразу четыре ручных питона..

Но я уже не слушал дальше, уверившись в своем предположении.

Дорога начала петлять между высокими, остроконечными грудами камней, обегая выходы на поверхность обнаженной скальной породы с прилепившимися к ним клочьями янтарно-желтого мха.

Деревья куда-то пропали; над расстелившейся огромным ковром мха равниной лишь кое-где торчали кусты какого-то растения с гибкими, как у ивы, ветвями, на которых повисли белые вощеные цветы, собранные в гроздья наподобие виноградных. Освещение тоже изменилось: исчезли сверкающие, танцующие в воздухе искорки, и серебристый свет, потускнев, приобрел мягкий, пепельно-серый оттенок.

Мы двигались к видневшейся впереди гряде утесов. Отливающие медью склоны гор резко уходили вверх, точно так же, как у тех утесов, что мы уже видели раньше, и терялись в безбрежном тумане.

Какая-то подсознательная мысль, назойливо свербившая у меня в голове, наконец-то вылилась в отчетливую формулировку, скорость нашей скорлупки снизилась!

Отверстие, в котором находился ионизационный механизм, все еще было открыто - я заглянул внутрь! Вращающийся огненный шарик оставался столь же ярким, как прежде, но сверкающая струя, вылетавшая из него, уже не попадала на цилиндр.

Она закручивалась воронкообразным туманным вихрем и отклонялась назад, словно пыталась вернуться к своему источнику.

Радор угрюмо кивнул.

– Мы заплатили пошлину Теневому Барьеру, - сказал он.

Дорога пошла в гору... и вдруг Ларри схватил меня за руку.

– Глядите, док! - крикнул он, показывая назад.

Далеко-далеко у нас за спиной, так далеко, что дорога оттуда казалась просто тонкой блестящей ниточкой, быстро двигалось несколько десятков сверкающих точек.

– Лугур и его люди, - сказал Радор.

– Слушай, нельзя ли как-нибудь поднажать? - нетерпеливо спросил Ларри.

– Поднажать? - удивленно переспросил зеленый карлик. - Как это?

– Ну, чтобы она быстрей ехала - дать ей пинка под зад, - объяснил О'Киф.

Радор, задумчиво поглядев на Ларри, ничего не ответил. Гряда медных утесов была уже близко, не дальше.чем на расстоянии трех наших земных миль; равнина неуклонно поднималась вверх, превращаясь в пологий склон холма. Подъем по нему явился для нашего кориала серьезным испытанием; он с ужасающей быстротой терял скорость. Сзади слышались слабые крики, и мы поняли, что Лугур уже близко.

И нигде никаких признаков ни Лаклы, ни ее лягушек.

Мы уже были на полпути к вершине холма; скорлупка еле-еле ползла, откуда-то Снизу доносилось слабое шуршание, машина тряслась мелкой дрожью.

Я понял, что ее днище уже не приподнято над дорогой, а лежит на стеклянной поверхности.

– Последний шанс! - крикнул Радор.

Сильно рванув на себя управляющую движением рукоятку, он выдернул ее из гнезда, и в ту же секунду огненный шарик увеличился в размерах, закрутившись с умопомрачительной скоростью; из него прямо на цилиндр посыпался каскад сверкающих частиц. Скорлупка буквально взлетела в воздух, рванувшись вперед; темный кристалл раскололся на части, волшебный шарик, потускнев, погас окончательно, но в последнем стремительном броске мы уже достигли вершины. Машина на какую-то долю секунды замерла на гребне, и я мельком разглядел, что дорога спускается по склону огромной, покрытой мхом чащеобразной впадины. Круто изогнутый склон внезапно обрывался у подножия высоченной стены.

Абсолютно беспомощные, не в силах хоть как-то повлиять на движение нашей скорлупки, мы, быстро набирая скорость, ринулись прямо в несокрушимую великанскую грудь скалы.

Мы непременно расшиблись бы об нее в лепешку, если бы не профессиональный опыт Ларри, - только быстрая реакция летчика спасла нам жизни. Когда мы уже почти вплотную приблизились к преграде, Ларри, навалившись всем телом на Радора, швырнул себя вместе с ним на борт летящей раковины. От сильного удара тонко сбалансированное равновесие машины нарушилось, и она изменила траекторию движения. Мягко стукнувшись о низкий бортик дороги, машина высоко подпрыгнула в воздух, и приземлилась прямо на толстый слой мха., закрутилась, как сумасшедшая, и упала на бок. Вылетев из нее, мы кубарем покатились в разные стороны, но упругий мох смягчил падение, так что до переломов костей или каких-нибудь других серьезных увечий дело не дошло.

– Быстрей! - закричал зеленый карлик.

Схватил меня за руку и рывком поставил на йоги.

Мы побежали к подножию утеса, до которого оставалось не более ста футов. Сзади мчались О'Киф и Олаф. С левой стороны показалась черная дорога.

Она резко обрывалась, упираясь в полированную плиту темно-красного цвета, приблизительно футов в сто высотой и, наверное, столько же - в ширину, встроенную в медную поверхность скалистого утеса. По обеим сторонам плиты стояли сделанные из точно такого же камня колонны, - огромные, почти столь же высокие, как и те, что поддерживали радужную вуаль Двеллера. Краем глаза я заметил, что поверхность плиты покрыта замысловатым узором каких-то непонятных символов, но, к сожалению, не сумел подробно разглядеть его за неимением времени.

Зеленый карлик снова схватил меня за руку.

– Быстрей, - заорал он. - Служительница уже прошла.

С правой стороны от Портала бежала низкая каменная насыпь. Мы как зайцы перемахнули через нее. По другую сторону оказалась узкая тропинка.

Низко наклонившись, мы побежали по ней, прижимаясь к стене. Радор впереди. Триста, четыреста футов мы успели пробежать, и внезапно тропинка закончилась в cul de sac[41]. В ушах звенело от яростных криков.

Вылетев на край гигантской чаши, первая из преследующих нас скорлупок задержалась там на мгновение, так же как и наша, а затем начала осторожно спускаться. Я увидел сидевшего в машине Лугура; он осматривался по сторонам.

– Еще немного - и я сниму его! - яростно прошептал Ларрк. Он поднял пистолет.

– Не надо, - прохрипел зеленый карлик, схватив его за руку.

Он надавил плечом на одну из огромных каменных глыб, образовывающих в стене выемку. Камень отошел в сторону; открылась щель.

– Туда! - приказал Радор, с трудом удерживая камень весом своего могучего туловища. О'Киф протиснулся внутрь, Олаф сразу за ним, потом - я.

Молниеносным прыжком зеленый карлик присоединился к нам, и тут же, пропустив его, гигантский камень повернулся, встав на место. Мы очутились в такой непроглядной тьме, какая, верно, царила еще до сотворения мира. Я сунул руку в карман за электрическим фонариком и тут, с досадой, вспомнил, что оставил его вместе с моей медицинской сумочкой, когда мы покинули наш павильончик.

Но Радор, похоже, вовсе не нуждался в свете.

– Возьмитесь за руки! - приказал он.

Построившись цепочкой и схватившись за руки как дети, мы осторожно продвигались в темноте.

Наконец, зеленый карлик остановился.

– Ждите меня здесь! - прошептал он. - Не двигайтесь. И ради спасения ваших жизней - не раскрывайте рта! - сказал он и ушел.

ГЛАВА 23. ДРАКОНООБРАЗНЫЙ ЧЕРВЬ И СМЕРТОНОСНЫЙ МОХ

Сохраняя полное молчание, мы ждали уже целую вечность (так, во всяком случае, мне казалось), пока не появился зеленый карлик.

– Все в порядке, - сказал он, с явным облегчением в голосе. - Беритесь снова за руки - и вперед.

– Подожди-ка, Радор, - заговорил Ларри, - Скажи, Лугур знает об этой дороге? Может быть, нам с Олафом лучше вернуться назад к выходу, и прикончить всю эту шайку, когда они сунутся вслед за нами? Мы сможем долго продержаться, а тем временем ты с Гудвином доберешься до Лаклы и вернешься с подмогой.

– Лугуру известен секрет Портала, хотя я сомневаюсь, решится ли он воспользоваться им, - ответил зеленый карлик, почему-то уклоняясь от прямого ответа. - Правда сейчас, после того как они пошли наперекор воле Молчащих Богов, я думаю, что он... он осмелится! Как только он увидит следы наших ног, он сразу догадается, куда мы скрылись.

– Так в чем дело, Боже правый!. - воскликнул в полном недоумении О'Киф. - Я как последний дурак ничего не понимаю: если он знает обо всем этом, и ты знаешь, что он это знает, - так почему ты не позволил мне пристукнуть его, когда был подходящий момент.

– Лaрри! - с каким-то необычным смирением в голосе ответил зеленый карлик. - Поначалу мне тоже показалось, что так будет лучше, но затем я услыхал приказ... мне приказали остановить тебя, потому что Лугуру нельзя было тогда умереть, иначе не сможет свершиться страшная месть.

– Приказ? От кого? - Голос ирландца звучал так растерянно, что я точно увидел в темноте его ошарашенное лицо.

– Я так полагаю, - зашептал Радор, - я так полагаю, что от Молчащих Богов.

– О! - в крайнем раздражении взвыл О'Киф. - Вы что - сговорились! И тут предрассудки!

Природное чувство юмора все-таки пришло Ларри на выручку.

– Да ладно, Радор, не бери в голову. В любом случае теперь уже поздно об этом говорить. Ну так куда же мы идем отсюда? - примирительно спросил он.

– На этой дороге мы можем повстречать кое-кого. - сказал Радор. - Мне бы этого сильно не хотелось, но если встреча все же произойдет, то ты, Ларри, прицелься своей смертоносной трубкой в тусклый щит, который прикрывает ему глотку, и пошли огонь прямо в цветок холодного пламени, тот, что сияет в центре щита, только старайся не смотреть ему в глаза!

Мы с Ларри дружно поперхнулись.

– Все это слишком сложно для меня, - сдавленно просипел Ларри. - Вы что-нибудь поняли, док?

– Нет, - коротко ответил я. - За исключением того, что Радор кого-то боится, и вкратце описал нам его!

– Да, - ответил Ларри, - но в таких выражениях, что я ровным счетом ничего не понял.

Я мог бы поклясться, что Ларри усмехнулся в темноте.

– Все ясно, Радор, - бьем точно в цветок холодного пламени, и я не стану смотреть ему в глаза, - и бодро добавил: - Ну что, шагаем дальше?

– Пошли, - ответил карлик-солдат, и снова, держась за руки, как слепые, мы осторожно тронулись в путь.

Ирландец бубнил себе Под нос:

– Цветок холодного огня! Не смотреть в его глаза! Все свихнулись! Кругом одни чертовы предрассудки!

Затем он тихо замурлыкал.

Холодную розу, матушка, укрепи ты в кудрях моих.

Ведь два лягушонка влюбились в меня и каждый твердит: "Я - жених".

Закрой ты глаза мне, матушка, чтоб я не видела их!

– Тс! - шикнул на него Радор, и зашептал: - Уже половину ва мы идем по дороге смерти. Впереди нас ждут другие опасности, от которых я постараюсь уберечь вас. Но часть нашего пути будет видна с дороги, и может случиться так, что Лутур заметит нас. Если это произойдет, мы будем биться насмерть. Если обе опасности благополучно минуют нас, то путь к Винноцветному Морю свободен, и нам больше не надо будет бояться ни Лугура, ни кого другого... Да вот еще - Лугур не знает об этом, но когда откроется Портал, Молчащие Боги услышат это, и Лакла вместе со своими Акка быстро прибудет навстречу незваному гостю.

– Радор, - удивленно спросил я. - А ты откуда все это знаешь?

– Служительница - дочь моей сестры, - скромно ответил он.

О'Киф чуть не задохнулся от смеха.

– Дядюшка, - фыркнув, заговорил он по-английски. - Познакомьтесь с человеком, который мечтает стать вашим племянником.

И в последующем Ларри уже обращался к зеленому карлику не иначе как величая его этим родственным титулом, на что Радор, которому не меньше Ларри доставляло удовольствие валять дурака, реагировал с видом человека, принимающего знаки почтительной привязанности. А для меня все встало на свои места. И самое главное прояснилось, почему Радор предвидел появление Лаклы на празднике, когда Ларри чуть было не поддался чарам Йолары; стала ясна главная причина, побудившая его связать свою судьбу с нашей, и, невзирая на его загадочные рассуждения о каких-то там таинственных опасностях, я, приободрившись духом, весело устремил взор в будущее.

Мои размышления на тему о новоявленном дядюшке и его золотоглазой племяннице, а также о странном различии в их внешности прервались в ту минуту, когда я вдруг осознал, что окружающая нас непроглядная тьма сменилась тусклым полумраком.

Оказалось, что мы идем по невероятно широкому туннелю, и откуда-то, довольно близко, слабо просачивался бледно-желтый свет, точно луч солнца, пробивающийся через осеннюю листву тополя. Когда мы подошли ближе к источнику света, я увидел, что и в самом деле туннель перегораживает сплетенная из желтых листьев циновка.

Осторожно отодвинув ее в сторону, Радор сделал нам знак следовать за ним. Оказалось, что мы находимся в туннеле, проложенном в мягкой зеленой почве. Основанием туннеля служила ровная дорожка, примерно в ярд шириной; от нее отходили закругленные стены правильной цилиндрической формы с необыкновенно ровной и гладкой поверхностью. В самом широком месте расстояние между стенами было около тридцати футов, затем они сходились без малейших признаков нарушения симметрии, но не смыкались окончательно. На самом верху змеилась широкая трещина с рваными краями и вливавшийся через нее бледно-желтый цвет, казалось, исходил из сердцевины куска янтаря; нежное как цыплячий пух свечение наполняло туннель странными блуждающими бронзовыми тенями.

– Пошевеливайтесь! - беспокойно скомандовал Радор и нетерпеливо зашагал вперед.

Теперь, когда глаза мои уже освоились в странном освещении, я разглядел, что стены туннеля состояли из утрамбованного мха. Я различал в них бахромчатые пластинки и кудрявые завитки листиков; огромные спрессованные пласты полых шаров (Physcomitrium) и гигантских зубчиков (perlstome), обширнейшие пятна чего-то, что показалось мне кроваво-красными гребешками Cladonia, - ажурные узоры огромных моховых полотен были обсыпаны яркими цветными спорами: белыми и коричневыми, шафрановыми, цвета слоновой кости, ярко-алыми и небесно-лазурными. Спрессованное какой-то неведомой силой, все это складывалось в чудную, восхитительную для глаз мозаичную картину.

– Поторопитесь, док! - донесся оклик Радора.

Я, оказывается, сильно отстал от всех.

Радор шел очень быстро, почти бежал. Задыхаясь, мы преодолевали крутой подъем. Янтарный свет стал ярче, трещина у нас над головами - шире. Туннель сделал крутой поворот и, на левой стороне, в стене, показалась расщелина. Зеленый карлик, подскочив к ней, молча затолкал нас в трещину, и мы полезли по крутому неустойчивому разлому, очень узкому, почти как дымовая труба. Так мы карабкались вверх, а Радор подгонял и поторапливал нас, пока мне не отказались служить запаленные легкие, и я уже было решил, что сейчас упаду, не в силах сделать больше ни шагу, как расщелина кончилась.

Выбравшись наружу на четвереньках, мы как попало повалились наземь, и сам Радор растянулся на маленьком, покрытом листвой пятачке, окруженном кружевными папоротниковидными деревьями.

Вытянув мучительно ноющие ноги, жадно хватая воздух пересохшими ртами, мы лежали, распластавшись на земле, отдыхая и набирая свежие силы.

Радор поднялся первым.

Трижды он низко поклонился, точно в знак благодарности, затем сказал: Благодарите Молчащих Богов... только их покровительство спасло нас.

Признаться, я не обратил особого внимания на его слова.

Что-то в листве папоротника, на котором сейчас покоился мой взгляд, заставило меня подняться. Я вскочил на ноги и подбежал к стволу дерева. Это был не папоротник! Это был папоротниковидный мох!

Самые большие экземпляры этого вида, которые мне доводилось встречать в тропических джунглях, не превышали высотой двух дюймов, а этот... был высотой в двадцать футов!

Во мне с новой силой всколыхнулся огонь научной любознательности, пробудившейся еще когда мы шли по туннелю. Я раздвинул лапчатые ветви, выглянул наружу..

Моему взору открылся протянувшийся на много миль вперед пейзаж., и какой пейзаж!

Фата-Моргана мира растений! Невиданный волшебный цветник!

Мхи высотой с настоящее дерево стояли густой как в лесу стеной, усыпанные блестящими цветами самых невообразимых форм и расцветок струящихся водопадами и собранных в гроздья, ниспадающих снежной лавиной и тонкой сетью наброшенных на ветви. Цветы пастельных, тускло-металлических, роскошных огненно-красных оттенков; иные из них фосфоресцировали, сияя, словно живые драгоценные камни, иные вспыхивали разноцветными искрами, точно припорошенные опаловой, сапфировой, рубиновой, изумрудной пыльцой. Из зарослей вьюнков торчали исполинские венчики, словно трубы семи слугвестников Мары[42], властителя иллюзий, с помощью которых он мастерил свои высочайшие небеса.

Мшистые покрывала свисали с ветвей подобно знаменам марширующих сенмищ Титанов, как стяги и хоругви, вывешенные вечерней зарей; словно флаги короля Джиннов; как одеяния сказочных фей; как орифламмы[43] заколдованного царства!

Пробившись вверх сквозь половодье красочных расцветок, торчали мириады стебельков - узких и прямых, как пики; закрученных спиралями, изящно изогнутых волной, словно белые змейки Танит из садов Карфагена, - увенчанных причудливыми, фантастических форм семенными коробочками. Тут можно было увидеть башенки и минареты, куполы, шпили и конусы, фригийские колпаки, епископские митры - формы гротескные и ни на что не похожие, формы изящные и привлекательные.

Они торчали на высоких стебельках, кивая и раскачиваясь...

Сверху все это великолепие заливал яркий янтарный свет, постепенно тускнеющий на горизонте, и там, вдали, словно развевающийся плащ урагана, ходили гигантские скопления мрачной тьмы.

А здесь, пронизывая светящийся воздух искрометным дождем драгоценных каменьев, то пикируя вниз, то взмывая вверх, носились мириады и мириады птиц и порхали громадные переливчато-радужные бабочки в таком же невообразимом количестве.

Откуда-то издалека к нам донесся слабый протяжный звук. Сначала похожий на шуршание первой волны начинающегося прилива, он, переходя в тихий глубокий вздох., становился все громче, сильнее... и вот уже от этого траурного шепота задрожало все вокруг.. Ударная волна мягко толкнула меня и затем - словно мимо нас прошло невидимое живое существо - растаяла в отдалении.

– Это Портал, - сказал Радор. - Лугур прошел через него..

Сейчас он, как и я, раздвинув перистые листья, пристально всматривался назад, - туда, откуда мы пришли. Все остальные, присоединившись к нам, тоже стали глядеть на дорогу. Скалистая преграда, о которую мы чуть не расшиблись, находилась сейчас на расстоянии миль трех или даже больше от нас; и оттуда к нам тянулся туннель, словно полоса взрыхленной кротом земли. То и дело на вершине туннеля мелькала прорезывающая его трещина, мне показалось, что далеко-далеко в ней виден блеск копий и мечей.

– Они идут! - прошептал Радор. - Быстро! Они не должны застать нас тут... А потом..

– О Господи, Святая Бриджет! - прохрипел Ларри.

Из раcщелины, тянувшейся вдоль всего туннеля, на расстоянии около мили от того места, где мы выбрались наружу, показалась голова, увенчанная короной рогов... или возможно щупалец! Настороженно и бдительно поводя из стороны в сторону испещренными золотыми и малиновыми пятнами отростками, она приподнялась над щелью, так что на этой чудовищной, алого цвета голове стали видны два огромных продолговатых глаза, из глубины которых накатывали волны пурпурной фосфоресценции. Голова поднялась еще выше... безносая морда, лишенная ушей и подбородка, разинула синеватобагровую пасть, откуда (будто полыхнуло пламенем!) выпрыгнул длинный, узкий алый язык! Червь неторопливо приподнимался... вот стала видна его толстая шея, одетая в панцирь золотой и алой чешуи, на полированной поверхности которых моментально заплясали огненные блики отраженного янтарного света. А еще ниже, закрывая часть шеи, мерцало что-то, напоминающее своим тусклым блеском серебряный щит. Эта страшная голова не переставала тянуться вверх и скоро стал виден весь щит целиком: в центре его (должно быть полных десять футов в поперечнике) засветилась, затрепетала, испуская слабое мерцание, словно дохнула на нас морозом, роза из белого пламени, или, как точно выразился Радор - "цветок холодного огня".

Теперь эта тварь быстро взметнулась вверх и огромной чешуйчатой башней возвышалась над расщелиной футов на сто, не меньше, следя своими жуткими глазищами за тем, что происходило в глубине ее логова. С громким шипением увенчанная рогами голова опустилась, выстреливая во все стороны извивающиеся как у осьминога щупальца; башнеподобное туловище заструилось вниз.

– Быстрей! - взревел Радор и, помчавшись по тропинке, ведущей через заросли папоротникового мха, мы скатились вдоль крутого склона вниз, на другую сторону туннеля Где-то сзади раздался шум, словно хлынул поток воды, затем, далеко-далеко, слабый предсмертный визг... и все стихло.

– Теперь можно не бояться тех, кто шел следом за нами, - остановившись, прошептал зеленый карлик.

– Благослови нас Св. Патрик[44]! - О'Киф задумчиво уставился на свой пистолет. - Так он, выходит, хотел, чтобы я вот этим убил вон того? Знаете, как сказал Фергус О'Коннор, когда его послали на верную смерть сражаться с диким быком и дали только кухонный нож: "Вы никогда не поймете, как я признателен вам за веру в мои возможности!" - Что это было, док? - спросил он.

– Дракон-червь! - ответил Радор.

– Это был Орм из Хельведе... адский червяк, - каркнул Олаф.

– Опять ты за свое... - вспылил было Ларри, но зеленый карлик уже торопливо шагал вдоль тропы, и мы поспешили следом; позади меня, ворча и тихо переругиваясь, шли Олаф с О'Кифом.

Зеленый карлик сделал нам знак соблюдать осторожность. Он показал на просвет между огромными как сосны и напоминающими их по внешнему виду мхами, высотой не меньше пятидесяти футов - оказывается, тут проходила совсем рядом обсидиановая дорога! Тщательно оглядевшись, мы не увидели никаких признаков Лугура с его компанией и решили, что, по-видимому, он убежал назад, наткнувшись на этого чудовищного червя.

Мы быстро зашагали прочь, удаляясь от пути следования кориа. Мох становился тоньше и ниже, постепенно делаясь высотой с низкий кустарник, который едва ли смог бы служить нам укрытием при необходимости. Внезапно еще одна полоса паиоротниковидного мха преградила нам путь. Радор медленно направился к ней и остановился в нерешительности.

Странная, гнетущая картина открылась нашим взорам; неизвестно почему я вдруг испытал дикий, сверхъестественный ужас. Я не смог бы объяснить, в чем тут дело, но чувство было столь сильным, что заставило меня отшатнуться. Потом, собравшись с мыслями, я подумал, не связано ли это с жутковатым видом разбросанных повсюду нагромождений странной моховой плесени, чем-то напоминающих животных, птиц... да пожалуй что и людей - и это было страшнее всего.

Наша дорога пролегала между некоторыми из них. С левой стороны стояли кучки покрупнее. Зеленая, почти с металлическим отливом плесень покрывала их, точно какие-то предметы антиквариата. В самом деле, они странным образом походили на искаженные изображения собак, диких оленей, птиц... карликов, то тут, то там попадались подобия гигантских лягушек. Семенные коробочки, желтовато-зеленые, огромные, как епископские митры, и отчетливо повторяющие их форму, торчали из этих моховых груд. Меня чуть не стошнило от омерзения.

Радор повернул к нам лицо: сейчас оно было белее, чем в тот раз, когда мы увидели червя-дракона.

– Ради спасения ваших жизней, - прошептал он, - двигайтесь здесь как можно осторожнее, и вообще не раскрывайте пока рта!

Медленно, с крайней осторожностью Радор на цыпочках двинулся вперед. Повторяя его движения, мы шли след в след. Кучки мха стояли возле самой тропинки, проходя мимо них я почувствовал, как мурашки побежали у меня по телу, - все сжалось у меня внутри. Я видел, что и другие тоже испытывали невыразимое отвращение. Не останавливаясь, зеленый карлик шел вперед и вперед, пока не достиг края отлогого холмика, протянувшегося на сотню ярдов вперед. И он... - этот холмик - он весь дрожал и колыхался.

– Теперь прикажешь лезть на него? - недовольно заворчал Ларри.

Зеленый карлик протянул руку и оцепенел; он с ужасом глядел поверх наших голов туда, где слева от нас находился другой, более низкий холмик на его широкой вершине стояла целая куча моховых статуй. Они столпились у края холма, шапки, набитые спорами, свесились вниз, придавая этим фигурам такой смешной вид, точно они следили за тем, что делается внизу. Под холмом проходила блестящая автострада... оттуда донесся яростный крик.

Я увидел наполненные лугуровскими людьми кориалы, числом не менее десяти, - ив одном из них сидел, злобно посмеиваясь, сам Лугур! Десятка два солдат выскочили из машин и помчались вверх по низкому холмику по направлению к нам.

– Бежим! - заорал Радор.

– Ни за что, - рявкнул О'Киф и быстро вскинул руку, прицелившись в Лугура. Прозвучал пистолетный выстрел, и эхом ему отозвался выстрел Олафа.

Обе пули пролетели мимо. Лугур, все еще смеясь, бросился под защиту своего кориала. Но вслед за выстрелами из огромной кучи мха, находившейся на верхушке холма, послышалась серия приглушенных хлопков. От сотрясения, вызванного пистолетными выстрелами, взорвались шапки семенных коробочек и оттуда вылетел рой белых блестящих спор, накрыв сверху бегущих солдат: точно так же, как из созревшего гриба-дождевика, если по нему ударить, вылетает облачко пыли, но, конечно, гораздо меньших размеров. Сквозь облако спор я мельком увидел лица солдат, искаженные мучительной болью.

Некоторые их них кинулись было обратно, но не сделав и двух шагов окаменели.

Белое облачко клубилось над ними, расплываясь, споры сыпались градом солдатам на головы и полуобнаженные торсы, покрывая толстым слоем их одежду. Солдаты быстро преображались. Стали неразличимыми черты лица, словно по ним провели резинкой. Блестящие споры быстро меняли белый цвет на светло-желтый, потом зеленый.. Вот блеснули напоследок глаза одного из солдат и погасли, припорошенные толстым слоем спор. Там, где еще несколько секунд назад были люди, - там стояли какие-то гротескные фигуры, быстро приобретая округлые формы лежащих вокруг могильных курганов и уже начиная покрываться такой же прозеленью, что придавала им вид предметов старины.

Ирландец больно вцепился мне в руку, и это привело меня в чувство.

– Олаф прав! - прохрипел он. - Это ад! Я сейчас сблюю.

Он так и сделал, откровенно и не сдерживаясь.

Лугур и вся остальная его компания, стряхнув оторопь от кошмарного видения, опомнились, бросились к своим кориалам, развернулись и с криками укатили врочь.

– Все! - хрипло сказал Радор. - Обе опасности мы миновали - Молчащие Боги уберегли нас.

Скоро мы опять зашагали между знакомыми и незнакомыми мне гигантскими мхами. То, что мы сейчас видели, было мне понятно, и уж на сей раз Ларри не мог упрекнуть меня в склонности к суевериям. В джунглях Борнео я изучал подобные виды быетроразвивающихся грибов. Их используют жители некоторых племен, обитающих на холмах, когда хотят отомстить похитителям их женщин. Цепляясь за кожу микроскопическими крючками, грибы быстро внедряются в тело, выпуская крошечные корешки в кровеносную систему, и сосут жизненные соки своей жертвы, расцветая сами пышным цветом, и так, вцепившись в живую плоть, они не переставая мучают человека, пока он не превратится в иссохший труп.

Здесь мы встретились с несколько иной разновидностью таких грибов, у которых в невероятной степени ускорено развитие. Кое-что из моих познаний я пытался изложить О'Кифу, пока мы шли, чтобы успокоить его.

– Но они превратились в мох прямо у меня на глазах! - воскликнул он.

Я снова терпеливо принялся объяснять. Но, похоже, из всего сказанного Ларри усвоил только то, что феномен имеет естественную природу, и, отвлекаясь от его ужасающего действия, представляет особенный интерес для ботаника.

– Понятно, - только это и вымолвил он. Потом добавил: - Подумать только, вдруг одна из этих хреновин взорвалась бы, когда мы проходили рядом... Боже милосердный!

Я немедленно принялся размышлять над тем, какие меры предосторожности можно было бы принять, чтобы заняться изучением этих грибов, как вдруг Радор остановился - прямо перед нами снова заблестела лента дороги.

– Теперь нам нечего бояться, - сказал он. - Путь открыт.. Лугур бежал..

На дороге что-то ярко сверкнуло. Мимо меня пролетел свернутый петлей луч света. Ударив Ларри точно между глаз, петля охватила ему все лицо и втянулась внутрь головы.

– Ложись! - заорал Радор и швырнул меня на землю.

Я сильно стукнулся головой и почувствовал, что теряю сознание. Олаф упал рядом. Зеленый карлик потащил вниз безвольно обмякшее тело ирландца. Я увидел неподвижно застывшее лицо О'Кифа, его широко раскрытые, уставившиеся в одну точку глаза.

С дороги ринулась с яростными воплями толпа лугуровских солдат; я различил рев самого Лугура.

Торопливо прошуршали маленькие ножки... легкая ткань защекотала мне лицо... я смутно увидел склонившуюся над ирландцем Лаклу...

Вдруг она выпрямилась и стремительно вскинула руку с обвивавшейся вокруг нее лозой. Головки рубиновых цветов вместе с усиками, на которых они держались, сорвались с лозы и точно раскаленные, пышущие жаром угли метнулись навстречу окружающим Лаклу солдатам. Цветы вонзались им в глотки, кусали, кололи, сворачивались кольцом и били снова.

С невероятной скоростью, то свиваясь в спираль, то распрямляясь, они летали в толпе солдат, выбирая незащищенные места на горле, на лице, на груди нападавших, словно пружины, наделенные сознанием, волей и ненавистью. Пораженные их ударами оставались стоять неподвижно с лицами, превратившимися в маску нечеловеческого страха и муки, те, кто еще уцелел, в панике уносили ноги.

Снова раздался звук шагов... нет, топот множества ног, и на лугуровское войско хлынули лягушкообразные люди - во главе с рычащим гигантом. Они яростно кинулись в бой, терзая противников острыми, как ланцет, зубами, раздирая на части когтями и клыками, протыкая насквозь шпорами на ногах.

Против такой бешеной атаки карлики уже не могли устоять. Они быстро побежали к своим кориалам. Я слышал, как что-то злобно проорал Лутур, и ему в ответ раздался голос Лаклы, прозвучавший, как золотая труба ангела гнева:

– Беги, Лугур! - кричала она. - Беги, чтобы ты, и Йолара, и Сияющий Бог могли умереть вместе! Смерть тебе, Лугур, смерть вам всем... Запомни, Лугур, - смерть!

В голове у меня дико шумело, но все равно... неважно., главное - Лакла была здесь, Лакла пришла, но слишком поздно, Лугур перехитрил нас, ни смертоносный мох, ни дракон-червь не испугали его... он подкрался и поймал нас в западню.. Лакла пришла слишком позно... Ларри был мертв.

Ларри!

Странно.. Почему-то я не слышал причитаний баныпи, хотя Ларри сказал, что он не может умереть без предупреждения.. и все же Ларри мертв! Поток бессвязных мыслей бурлил у меня в голове.

Грубые шероховатые ладони подняли меня, два огромных, как блюдца, необыкновенно добрых глаза уставились мне в лицо... голова моя упала, и, уже теряя сознание, я увидел стоявшую на коленях около О'Кифа Золотую девушку.

Шум в голове сделался невынвсимым и, спасаясь от этого грохота, я провалился в мягкую, глухую темноту.

ГЛАВА 24. ВИННОЦВЕТНОЕ МОРЕ

Я медленно раскачивался, подвешенный на ниточке в центре огромной розовой жемчужины., нет, я находился в розовом утреннем облачке, медленно вращавшемся в пространстве. Сознание вернулось ко мне: на самом деле я, точно младенец, лежал на руках у одной из человекообразных лягушек, и мы двигались по какому-то месту, заполненному ровным свечением, достаточно похожим на сердцевину жемчужины или рассветное облачко, чтобы оправдать причудливые фантазии моего пробуждающегося сознания.

Впереди шла Лакла, о чем-то серьезно беседуя с Радором, так что у меня было достаточно времени, чтобы хорошенько разглядеть ее. Девушка сняла свою металлическую робу. Толстые косы золотисто-каштановых волос, уложенные в высокую корону нрически, затягивала шелковая зеленая сеточка, волнистые прядки выбивались из нее и щекотали робкими поцелуями горделивую белую шею и затылок. Просторное платье переливчатого зеленого цвета, иодпоясанное широким золотым кушаком, свободно спадало с плеч, оставляя обнаженными прекрасные руки, короткая юбка в складку едва закрывала колени.

Котурны она тоже сняла, и изящные, с высоким подъемом ступни были обуты в сандалии. В прорезях разлетающихся складок юбки мелькали точно выточенные из слоновой кости нежно-округлые бедра, такие же совершенные но форме, как и та часть стройных ножек, что открывалась моему взору из-под нижней кромки юбки.

Что-то настойчиво стучало в дверь моего сознания, какая-то трагическая мысль. Что это было?

Ларри! Где Ларри?

Я все вспомнил.. Резко приподняв голову, я увидел рядом другую человекообразную лягушку, несущую О'Кифа, и рядом с ними размеренно шагал, опустив голову, Олаф, сейчас похожий на преданного пса, тоскующего о любимом, потерянном хозяине. Стоило мне пошевелиться, как монстр, у которого я лежал на руках, бросив на меня любопытный взгляд, издал низкий гулкий звук с легким вопросительным оттенком.

Лакла обернулась; ясные золотые глаза глядели печально, уголки нежного рта опустились, но ее прелестное, миловидное лицо, в котором, казалось, неуловимо отразилась вся доброта ее души, излучало такое спокойствие и благожелательность, что паника, охватившая было меня, мигом улеглась.

– Выпей это, - велела она, поднося к моим губам маленький хрустальный флакон.

Содержимое флакона оказалось ароматным и незнакомым на вкус, но поразительно эффективным, ибо как только оно попало мне в рот, как я тут же обрел прежние физические силы и необыкновенную ясность сознания.

– Ларри! - крикнул я. - Он умер?

Лакла покачала головой; глаза у нее были тревожные.

– Нет, - сказала она, - он словно мертвый, но он жив.

– Спусти меня вниз, - потребовал я у своего носильщика.

Вылупив на Золотую девушку круглые глаза, он крепко держал меня, не отпуская. Она издала несколько протяжных, вибрирующих звуков, похожих ка односложные слова, - и меня опустили на землю.

Я кинулся к ирландцу. Он напугал меня видом своего безвольно обмякшего тела, ненормально податливего, словно у него полностью атрофировались мышцы - полная противоположность rigor mortus[45].

Мне еще никогда не приходилось сталкиваться с таким глубоким обморочным состоянием, похожим на смерть: тело холодное, как камень, пульс едва прощупывается, редкий и слабый, дыхание почти не заметно, зрачки глаз ненормально расширились - короче, полное впечатление, что жизнь уже покинула это тело.

– На дороге вспыхнул свет. Вспышка ударила ему в лицо и словно бы проникла внутрь головы, - сказал я.

– Я видел, - ответил Радор, - но не знаю, что это такое, а я-то считал, что знаю все виды оружия наших правителей. - Он как-то странно поглядел на меня. - Поговаривают, что чужеземец, что пришел вместе с вами, этот Двойной язык, сделал Лугуру новое смертельное оружие.

Маракинов! Русский уже не покладая рук трудится, изобретая новое страшное оружие для своих опустошительных замыслов. Апокалиптические видения вновь поплыли перед моими глазами...

– Он не умер, - резко сказала Лакла. - Он жив, а Трое Богов умеют творить чудеса. Они поставят его на ноги, если захотят... а они захотят... захотят. - На мгновение она замолчала. - Пусть Лугур и Йолара молят о помощи своих богов, - прошептала она, - ибо, если Молчащие Боги будут слишком суровы или слишком слабы, и он умрет - то, будь что будет, но я нападу на этих двоих и убью их, - пусть даже ценой своей жизни.

– Йолара и Лугур должны умереть. - У Олафа мрачно горели глаза. - Но Лугура убью я сам.

Слепая ярость в глазах Лаклы сменилась острой жалостью, когда она посмотрела на норвежца. Она поспешно отвернулась, словно боялась встретиться с ним глазами.

– Пошли с нами, - сказала мне Лакла, - если ты не слишком ослаб.

Я отрицательно покачал головой, бросив последний взгляд на О'Кифа (я ничем сейчас не мог ему помочь!), и зашагал рядом с девушкой. Заботливо протянув белую, изящно выточенную руку, она положила мне на запястье тонкие, с удлиненными кончиками пальцы.

Сердце у меня так и подпрыгнуло.

– У тебя чудодейственное лекарство, служительница, - не удержался я. Но даже если бы я и не выпил его, одно прикосновение твоей ручки поставило бы меня на ноги, - галантно добавил я в лучших традициях Ларри.

Она беспокойно заморгала, отводя глаза.

– Прекрасно сказано, особенно для такого умудренного познаниями человека, каким я представляла тебя по рассказам Радора, - засмеялась она.

Я вздрогнул, как ужаленный. Можно подумать, что если человек служит науке, так он уже не может сделать даме комплимент, чтобы не показаться при этом фокусником, извлекающим алую розу из ящика с ископаемыми окаменелостями.

Ну и наплевать, подумал я, и улыбнулся ей в ответ. Снова я отметил широкий, классической формы лоб с выбившимися из прически легкими завитками золотисто-бронзовых волос, изящный изгиб тонких каштановых бровей, придававший ее прелестному как цветок лицу вид простодушного лукавства, которое его ничуть не портило, напротив, легкая шаловливость взгляда только неуловимо подчеркивала скрытые благородство и непорочность души, как у проказливого, но милого и чистого ребенка; я увидел длинные черные изогнутые ресницы... нежную округлость левой обнаженной груди..

– Ты мне сразу понравился, - с открытой улыбкой сказала она. - Еще тогда, в первый раз, когда я увидела вас там, где Сияющий Бог выходит в ваш мир. Мне очень приятно, что ты оценил мое лекарство. Оно не хуже, чем те, что ты носил в черной сумочке - той, которую ты оставил в доме Радора, быстро добавила она.

– Откуда ты об этом знаешь, Лакла? - изумился я.

– Я часто приходила к нему., и к тебе, когда вы спала Как его зовут? спросила она, показав глазами на Ларри.

– Ларри, - ответил я - Ларри, - повторила она задумчиво. - А тебя?

– Гудвин, - вмешался Радор.

Я с достоинством поклонился, словно меня представляли очаровательной юной леди в той старой прежней жизни, которая отсюда казалась чем-то вроде другой геологической эры.

– Вот так.. Гудвин, - сказала она. - Я очень часто приходила к вам. Иногда мне казалось, что вы видите меня. А ови, он никогда не думал обо мне? - застенчиво спросила она.

– Думал, - ответил я. - Думал и ждал тебя... Но как же ты приходила? с изумлением воскликнул я.

– О... это очень странный путь.. Я приходила, чтобы посмотреть, все ли в порядке с ним... и заглянуть в его сердце, ибо я боялась Йолары и ее красоты. Но я видела, что ее нет в его сердце. - Она залилась ярким румянцем, так что даже маленькая обнаженная грудь превратилась в розу. - Это удивительная дорога, - продолжала рассказывать девушка. - Много, много раз я ходила по ней и смотрела, как Сияющий Бог уносит свои жертвы в Голубую заводь; видела женщину, которую он ищет, - Лакла быстрым, незаметным жестом показала на Олафа, - и ребенка, которого мать в последнюю минуту с мукой оторвала от груди и выброеила из объятий Сияющего Бога; видела другую женщину, которая сама кинулась в эти объятия, чтобы спасти любимого человека., и я ничем не могла помочь им! - тихо добавила она дрожащим голосом.. - И твоего друга, из-за которого, как я понимаю, ты ведь и пришел сюда, Гудвин.

Замолчав, Лакла шла, погрузившись в свои думы, словно видела и слышала сейчас то, что было недоступно нам. Радор сделал предупреждающий жест, и мне пришлось отложить на другой раз все терзавшие меня вопросы.

Я огляделся вокруг. Сейчас мы двигались но плотно утрамбованной полосе песка, напоминающей вылизанный постоянными приливами и отливами отлогий берег океана. Странный это был песок: словно мелке дробленный гранат, - и каждая песчинка, окраменная в темно-красный цвет, вспыхивала и искрилась. Ровный плоский берег, лишенный какой бы то ни было растительности, тянулся в вбе стороны беспредельной дали, пропадая в розовой дымке на горизонте, точно такой же, как та, что окружала нас сверху.

С обеих сторон от наших носилок и сзади маршировали гигантские батракианы[46], их было не меньше пяти десятков - целая толпа! Глянцевая поверхность черных и малиновых пластинок их панцирей тускло поблескивала в розоватом освещении; вокруг огромных, как блюдца, глаз светились фосфоресцирующим блеском зеленые, красные, пурпурные круги; шпоры пощелкивали, когда они шли своей необыкновенно смешной, но очень внушительной походкой.

Впереди розовая дымка сгущалась, превращаясь в красноватое зарево, в нем наметилась длинная темная линия - вход в какую-то пещеру, подумал я, в которую нас ведут. Зев пещеры все приближался, поднимался у нас над головой...

Мы стояли, омытые потоками яркого рубинового света, а впереди раскинулось море., винноцветное море. Мне тут же припомнилась восточная легенда о том, как Фу-Ши построил беседку около моря для украденной им у Солнца девушки и покрасил ее ярким чистым лаком, который сам же и создал (но секрет его изобретения с тех пор утрачен навсегда) из кораллов и огненной крови дракона, чтобы она, подходя к беседке, думала, будто это само солнце встает над летним морем.

Оно лежало спокойное и неподвижное, даже легкая рябь не волновала гладкую, словно у бездонного лесного омута в тихую лунную ночь, поверхность.

Огромная чаша, наполненная огненно-красной, похожей на расплавленный металл жидкостью, - точно чья-то рука, достаточно большая, чтобы объять земной шар, выжала сюда пылающие краски пожарищ всех осенних рассветов и закатов.

Вдруг из моря выпрыгнула огромная, как акула, рыба, с плоской головой, острым хребтом, бронзовые искры вспыхивали на зубчатых пластинках покрывающего ее тело панциря. Взлетев высоко вверх, она стряхнула с себя сверкающие рубиновые капли и с шумом упала назад в воду, подняв при этом целый столб сказочно-прекрасных, как драгоценные камни, брызг.

Я повернул голову и в поле моего зрения вплыло, медленно и величественно двигаясь над морем, светящееся, полупрозрачное полушарие. Его радужная поверхность все время меняла окраску, переходя от ярко-бирюзового к аметистовому и оранжевому цветам, вот оно уже алое с розовой поволокой, потом кроваво-красное, дымчато-серое и снова вернулось к первоначальному переливчато-радужному цвету. Позади него плыли еще четыре других полушария, и самое маленькое из них было около десяти футов в диаметре, а самое большое - никак не меньше тридцати. Они медленно дрейфовали, проплывая мимо нас, подобно мыльным пузырям, что выдул из взбитой в пену радуги какой-то исполинский ребенок. Затем одно из них выпустило из днища массу спутанных, сверкающих нитей; длинные, гибкие, извивающиеся прутья быстро обшарили поверхность воды, и эти загадочные существа погрузились в море.

Я ахнул, ведь рыба была ганоид, - та древняя панцирная рыба, что, возможно, являлась самой разумной из всех обитателей нашей планеты в девонианскую эру, постепенно вымирая в течение многих столетий, и которую мы представляем только по оставшимся от нее окаменелым отпечаткам, по контурам этого удивительного создания, заключенного в объятия камня, который когда-то служил для него мягкой подушкой дна. А полушария были - Medusae - медузы... но совершенно невиданных размеров и расцветок, и к тому же светящиеся.

Прервав мои размышления, в эту минуту Лакла, приложив ко рту сложенные чашечкой розовые ладошки, громко и призывно закричала. Берег, на котором мы стояли, тянулся вперед еще несколько сотен футов, а затем резко обрывался, но высота его над Винноцветным Морем была не слишком высока; справа и слева от нас он загибался длинным полумесяцем. Повернувшись направо, туда, куда Лакла послала свой клич, я увидел поднимающуюся над морем, на расстоянии мили от нас или больше подернутую легкой дымкой радугу, гигантскую спектральную дугу, впрочем, довольно плоскую, я подумал, что форма ее связана с особенностями этой странной атмосферы. Дуга начиналась от красной кромки берега и, размахнувшись над винноцветными водами, опускалась тремя милями дальше на обрывистый, скалистый утес, мрачно чернеющий над лакированной морской гладью.

А за этим каменистым утесом, возвышаясь над его остроконечными зубцами, виднелся гигантский купол тускло-золотистого цвета - циклопическое сооружение, поражающее чем-то чужеродным, полностью обескураживая человеческий разум и зрение, как будто через бескрайние просторы космического пространства, с какой-то отдаленной звезды, дошли до меня связные образы, совершенно разборчивые, безусловно осмысленные и чем-то смутно знакомые, и которые абсолютно невозможно выразить символами или мысленными образами, привычными обитателям нашей планеты.

Это море, покрытое винноцветным лаком с плывущими над ним светящимися разноцветными лунами., эта каменная дуга, окрашенная во все цвета спектра, перекрывшая море - от берега до какого-то странного острова, увенчанного аномальным позолоченным., шишковидным наростом... получеловеческие батракианы, сказочная земля, по которой мы сюда пришли, со всеми ее таинственными ужасами и чудесами, я почувствовал, как заколебался фундамент моего столь заботливо выпестованного научного мировоззрения.

А вдруг это всего лишь сон? Может быть, тело мое лежит где-то, сражаясь со смертью в горячечном бреду, а то, что я вижу, всего лишь образы, проплывающие в отмирающих клетках моего мозга?

Колени мои подогнулись, я непроизвольно застонал.

Обернувшись ко мне, Лакла с обеспокоенным видом мягко обняла меня за плечи и поддерживала до тех пор, пока не прошло головокружение.

– Потерпи! - сказала она. - Носильщики уже идут. Скоро ты отдохнешь.

Она кивнула в сторону радуги, и я увидел, как оттуда спрыгивают и бегут к нам еще десятка два других лягушкообразных людей. Некоторые из них держали высокие носилки, снабженные ручками: чтото вроде паланкинов.

– Асгард![47] - впившись горящими глазами в арку моста, рядом со мной стоял Олаф. - Бифрост Бридж... острый как лезвие ножа, по которому души идут в Вальхаллу[48]. А она... она Валькирия[49]... девушка с мечом! Ja!

Я сжал пылающую жаром ладонь норвежца, и острое чувство жалости охватило меня. Ееяи даже я был так потрясен этим местом, представляю, что должен чувствовать Олаф. С превеликим облегчением я увидел, как он, повинуясь мягкому приказанию Лаклы, опустился на одни из носилок и лег там на спину, закрыв глаза. Двое монстров, подняв его, положили перекладины на свои чешуйчатые плечи. Надо ли говорить, что без малейших колебаний я сам лег на мягкие бархатные подушки других носилок.

Кавалькада тронулась в путь. По приказу Лаклы О'Кифа поместили в ее носилки; скрестив колени на восточный манер, она сидела, склонившись над его бледным лицом; ласково перебирая белыми удлиненными пальчиками волосы на голове ирландца.

Вдруг она подняла руку, размотала уложенные высокой короной косы, встряхнула головой, освобождая волосы, так что они заструились вниз неудержимым потоком и закрыли их обоих.

Голова ее склонилась еще ниже, я услышал мягкий звук поцелуя и отвернулся, чувствуя себя одиноким и никому не нужным - Бег знает почему!

ГЛАВА 25. ТРОЕ МОЛЧАЩИХ БОГОВ

Мы подходили к удивительной арке, и на какое-то время, охваченный благоговейным восторгом, я позабыл про Ларри и про все на свете. Ибо это была не радуга, не вещь, сотворенная из света и тумана, не мифический Бифрост Бридж - нет! Самый настоящий каменный мост, без единой опоры, парил в воздухе как на крыльях, окрашенный сверкающими пятнами ярчайших алых и пурпурных цветов, всеми оттенками голубого - от нежнейшей лазури ясного майского неба до глубокой синевы, которой выделяется в океане лента течения Гольфстрим, с вкраплениями желтого и зеленого цветов... точно сказочная палитра какого-то великана-художника.. В сто, нет, в тысячу раз этот колдовской, волшебной красоты мост был больше, чем мост в Юта, который индейцы племени Навахо называют Ноннегоцци, поклоняясь ему, как божеству, и который, в сущности, есть не что иное, как воплощенная навечно в камень радуга.

Беря начало у самой кромки берега, мост одной плавной дутой невероятных размеров перекрывал винноцветную гладь моря. Я тут же представил себе картину, как земля на заре своего существования извергла из расплавленного чрева мощную струю магмы, застывшую потом величественной аркой моста и навечно сохранившую жаркие краски породившей его огненной стихии.

Пока я в немом восхищении любовался мостом, мы уже почти вплотную приблизились к нему; вoт уже первые носильщики вступили на него, устремившись вперед быстрым шагом.

Гладкая, как городская магистраль, лента уходила вдаль. Ровное пространство шириной около пятисот футов по бокам ограждал низкий бортик, загнутые внутрь края которого образовывали столь плавный и совершенный по форме завиток, словно были вылеплены из податливой глины, а не вырезаны из камня.

Мы все шли и шли по нескончаемому мостовому пролету, медленно приближаясь к высоким, обрывистым стенам мрачного утеса, на которых покоился дальний конец моста; угрожающей громадой надвигался загадочный, сияющий тусклой позолотой купол. Вот мы уже достигли конца моста и вышли на ровную широкую площадь, наглухо закрытую со всех сторон зубчатыми верхушками черных скал, если не считать узкой расщелины, видневшейся прямо перед нама Из этой расщелины начинался другой мост, что-то около полумили длиной; в центральной своей части он расширялся в круглую площадь и тянулся дальше, упираясь прямо в массивные створки входных ворот. Покрытые такой же тусклой позолотой, что и видневшийся за ними высоченный купол, ворота были вделаны прямо в стену другого черного утеса.

Этот второй - гораздо меньший по размеру, чем первый, мост перекрывал собой огромную дыру - пропасть, которую плотной стеной окружали другие обрывистые скалы, удерживая собой натиск винноцветиых вод.

Мы быстро приближались к этому месту, и вот уже вышли на широкую площадь в центре второго моста, мои носильщики двигались достаточно близко от его края, так что я не мог справиться с искушением высунуть голову и поглядеть вниз.

Я наклонился- и все поплыло у меня перед глазами. Головокружительная глубина открылась моему взгляду - в самом деле, - это была бездна, бездонная бездна, а если у нее и было дно, то оно должно быть лежало в самом центре земли, в таком месте, где по верованиям древних вавилонян корчится в судорогах Талаат[50] - змеиная праматерь Хаоса.

Узкая штольня, казалось, протыкала насквозь центр земли; на невообразимом, не сравнимом ни с каким другим расстоянии что-то виднелось, что-то там было... Внизу полыхало зеленое пламя, словно роскошный цветок самой жизни. Что-то мне показалось знакомым в этой картине. Я вспомнил! Точно так же выглядит солнечная корона при затмении, когда луна закрывает наше светило, и на фоне черного неба медленно расцветает огненное свечение, точно распускается бутон дивного великолепного цветка.

Странное, очень странное чувство охватило меня, такое же, как я испытывал при появлении Двеллера, глядя, как он бежит в блеске своей неземной, поражающей воображение красоты, вращая извивающимися щупальцами и спиралями, сопровождаемый вихрем звона хрустальных колокольчиков!

Мы остановились перед Золотыми Воротами, бездна осталась позади, створки раскрылись, и мы прошли внутрь. Там оказался широкий коридор, заполненный мягким светом, и на его пороге стояла, сверкая желтыми драгоценными каменьями, экзотическая фигура женщины-лягушки, которую мы видели на розовой стене в зале Лунной Заводи. Огромная морда расплылась в улыбке, что довольно очевидно свидетельствовало о том, что наше появление встречено с радостью.

Лакла приподняла голову, откинула назад водопад шелковистых волос и посмотрела на меня затуманенными от слез глазами. Жешцина-лягушка осторожно подошла к ней; пристально поглядела на Ларри, и заговорила - (заговорила!) обрушив на Золотую девушку быстрый поток протяжных, вибрирующих звуков, похожих на односложные слова. И Лакла отвечала ей тем же образом. Перепончатые лапы ощупали лицо О'Кифа, легли ему на сердце, она покачала головой и пошла впереди нас по коридору.

Все еще покачиваясь в носилках, мы двигались следом, поднимаясь вверх по виткам закрученного спиралью коридора, пока, наконец, нас не опустили на покрытый мягкой и хрупкой тростниковой подстилкой пол в огромном зале. Снаружи через высокие, узкие прорези в стенах проникал темно-красный свет.

Я вскочил на ноги и бросился к Ларри. Состояние его не изменилось: все та же ужасающая вялость, слабый, с перебоями, пульс. Радор с Олафом (похоже, что он уже оправился от своего лихорадочного жара) подошли и молча встали подле меня.

– Я иду к Трем Молчащим Богам, - сказала Лакла. - Ждите меня здесь.

Она стремительно раздвинула занавеси, висевшие на одной из стен, и вышла. Довольно скоро ее голова вновь показалась из складок занавесок. Заплетая на ходу косы и укладывая их вокруг головы золотистым венчиком, Лакла подошла к нам.

– Радор, - сказала она. - Бери Ларри - Молчащие Боги будут смотреть в его сердце. И ничего не бойся, - добавила она, увидев, как засуетился, испуганно вздрогнув, зеленый карлик.

Радор наклонился над Ларри, но Олаф отстранил его.

– Нет, - сказал норвежец. - Я сам понесу его.

Он взял Ларри на руки, прижимая его к груди, как ребенка. Зеленый карлик метнул на Лаклу быстрый взгляд; она кивнула.

– Пошли, - скомандовала девушка и раздвинула складки портьер.

Я мало что запомнил из этого путешествия. Сохранились отрывочные воспоминания о бесчисленных коридорах, вереницах громадных залов и небольших комнатушек, в некоторых из них полы покрывал хрупкий тростник, в других лежали пушистые ковры, и ноги тонули в них, как в мягкой луговой траве; мы проходили через комнаты, залитые ярким рубиновым светом, и комнаты, едва освещенные слабым колеблющимся огоньком свечи.

Мы остановились перед каменной плитой винного цвета, очень похожей на ту, что зеленый карлик называл Порталом, и на ее полированной поверхности я увидел сплетение тех же самых таинственных символов. Золотая девушка нажала на край плиты, она мягко отошла в сторону. Поток опалесцирующего света хлынул из образовавшегося входного проема... и, как во сне, я переступил порог.

Я понимал, что сейчас мы по всей видимости находились как раз под самым куполом, но некоторое время, ослепленный ярким потоком света, я ничего не видел - точно меня поместили внутрь горящего на свету огромного опала. Я непроизвольно зажмурился, защищая глаза от этого вспыхивающего алмазным блеском яркого света, потом осторожно приоткрыл их и огляделся: оказывается, освещение создавалось каскадом сверкающих лучей, отраженных от вогнутой поверхности высоченных круглых стен.

Прямо у меня перед глазами оказалась длинная узкая щель, через которую виднелся в отдалении край колдовского моста и обрывистый берег моря перед устьем пещеры, черев которую мы попали сюда; опаловое свечение комнаты наталкивалось на темно-красный свет, струившийся снаружи, и, не смешиваясь с ним, останавливалось, точно обрезавшее ножом.

Я почувствовал прикосновение Лаклы и обернулся. В сотне шагов от меня находилось какое-то возвышение, приподнятое над полом примерно на ярд.

От самого края полукруглой рампы поднималась вверх густая, мерцающая блестками опалесцирующая дымка, пронизанная трепещущими жилками, такими же, что я заметил в сияющем ядре Двеллера, призрачные, молочного цвета тени беспрестанно двигались внутри тумана, делая его похожим на свернувшийся лунный свет.

Я поднял голову, чтобы посмотреть, где кончается плотная стена тумана, и вдруг увидел, что сверху на меня глядят, выступая прямо из опаловой дымки, три лица: два - безусловно мужские, а одно - женское. Сначала я решил, что это какие-то изваяния, но затем, приглядевшись к их глазам, понял, что ошибаюсь, - ибо глаза были до ужаса живые, я бы сказал, если мне позволят употребить это слово, - сверхъестественно живые.

Эти глаза по размеру раза в три превышали обычные человеческие, а по форме представляли собой равносторонний треугольник, обращенный вершиной вверх. Черные, как уголь, совсем без зрачков, и в них все время вспыхивали крохотные красные искорки.

То, что находилось над глазами, по-видимому, являлось лбом, но он не имел ничего общего с человеческим. Высокие и широкие лбы выдавались вперед козырьком, так что вытянутые вперед виски соединялись посредине вертикальным гребнем, образуя симметричный широкий клин, что-то вроде выступающего козырьком нароста на голове у некоторых видов больших ящериц, а сами головы, вытянутые, сужающиеся к затылку, в два с лишним раза превышали размером человеческие!

На головах у них были шапки, высокие, опушенные густым слоем желтых, мелких, как цехины, чешуек... но с какой-то путающей уверенностью я знал почему-то, что это вовсе не шапки.. Острые, изогнутые носы, напоминающие клювы гигантских кондоров, тонкие, аскетически сжатые губы: вытянутые, мощные заостренные подбородки; живая плоть лиц поражала мраморной белизной... Вокруг лиц, полностью скрывая их тела, поднималась клубящимся облаком мерцающая опаловая дымка.

Олаф стоял в остолбенении, сердце у меня было готово выпрыгнуть из груди. Что это, что это были за существа?

Я заставил себя посмотреть на них снова, и точно окунулся в море спокойствия и доброжелательности... нет, меня как будто приподняло волной огромной духовной силы. Я чувствовал, что в этих существах нет ни капли злобы или жестокосердия, нет ничего нечеловеческого, если не считать их странной внешности - совсем напротив, каким-то безошибочным чутьем я понял, что они добры и милосердны... но чем-то опечалены, да, глубокая печаль коснулась моего сердца!

Я выпрямился и снова посмотрел на них, на этот раз смело и безбоязненно. С глубоким вздохом Олаф тоже пристально посмотрел на лица, тяжелое, безысходное отчаяние постепенно сходило с его лица.

Лакла подошла ближе к возвышению. Три пары глаз следили за ней, причем женщина глядела с какой-то особенной невыразимой нежностью. Мне показалось, что какое-то сообщение прошло от Трех Молчащих к Золотой девушке. Она поклонилась и повернулась к норвежцу.

– Положи Ларри там, - мягко сказала она. - Туда, к ногам Молчащих Богов!' И указала на светящуюся дымку. Олаф вздрогнул и, заколебавшись, перевел глаза на Трех Молчащих, некоторое время он испытующе вглядывался, и что-то похожее на улыбку промелькнуло на их лицах. Взяв Ларри на руки, Олаф прошел вперед и положил его прямо в светящийся туман. Он заколебался, сверху прокатилась волна, закрутилась вокруг лежащего тела. Через некоторое время все успокоилось, но там, где лежал Ларри, уже ничего не было!

Снова задрожала, заходила ходуном опаловая дымка, забираясь все выше, скрывая постепенно подбородки, изогнутые носы, наконец, удивительные лбы этих существ, но прежде чем туман скрыл их окончательно, я успел заметить как наклонились желтые пушистые головы, по сверкающему покрову пробежала вверх волна, словно за ним поднимали какой-то предмет.

Туман опустился - и снова сверху глядели на нас загадочные глаза.

Вытянув вперед руки, как будто пробираясь на ощупь в темноте, из тумана появился Ларри; задержался на миг на краю возвышения и спрыгнул к нам. Полный жизни и энергии, Ларри смеялся, щуря глаза, как бывает, когда человек из темноты попадает на яркий солнечный свет. Он заметил Лаклу, подскочил к ней, схватил в объятия.

– Лакла! - крикнул он. - Mavourneen[51]!

Она, зардевшись, выскользнула из его рук, бросив на Троицу смущенный, чуть испуганный взгляд. И снова я заметил, как промелькнула нежность в угольно-черных, вспыхивающих красными огоньками очах женского существа; да и у других тоже ласково смягчились лица, словно они смотрели на свое любимое дитя.

– Смерть держала тебя в руках, Ларри, - сказала Лакла. - И Молчащие Боги забрали тебя у нее. Благодари же, Ларри, Молчащих Богов, ибо они сильны и могущественны.

Она положила ему на затылок удлиненную белую ладонь, и повернула голову так, что он увидел лица Троих. Долго глядел на них Ларри, потрясенный не меньше меня и Олафа и, по-видимому, охваченный той же исходящей от них силой и - каким словом мне выразить это? - святости.., А потом я в первый раз увидел, как на лице ирландца появилось самое настоящее благоговение.

Не отрывая взгляда от Молчащих Богов, Ларри опустился на одно колено и низко наклонил голову, словно преклоняясь перед почитаемой им святыней.

И - я не стыжусь признаться в этом - я сам присоединился к нему, и вместе с нами встали на колени Лакла, Олаф и Радор.

Волшебная опалесцирующая дымка заклубилась вокруг лиц Молчащих Богов и скрыла их от наших глаз.

Глубоко и радостно вздохнув, Лакла взяла Ларри за руки, подняла его на ноги и повела из залы. В глубоком молчании мы покинули следом за ними это удивительное место.

Но почему-то, пока мы шли, меня не оставляла мысль, что сидящие на троне Молчащие Боги все время должны видеть разверстую пасть ямы у порога своей обители. И все время глядя в бездну, они видят внизу, на непостижимой для человека глубине этот загадочный цветок - колоссальное, наводящее страх зеленое пламя, которое показалось мне прообразом самой жизни.

ГЛАВА 26. СВАТОВСТВО ЛАКЛЫ

Я спал крепко и глубоко, без сновидений. Я пробудился совершенно отдохнувшим в большой комнате, куда Радор отвел нас с О'Кифом после того, как завершился наш визит к Трем Богам - кульминационный момент, венчающий цепочку событий последних, потребовавших колоссального напряжения всех наших физических и душевных сил часов.

А сейчас, я, бессмысленно разглядывая высокий сводчатый потолок, лежал и слушал голос Ларри:

– Они похожи на птиц...

Несомненно, Ларри имел в виду Трех Богов. Последовало непродолжительное молчание... потом снова; - Да, они похожи на птиц... и еще они похожи - что вовсе не означает пренебрежительного моего к ним отношения - они похожи на ящериц...

Опять молчание.

– ..и еще они похожи на каких-то идолов, и, клянусь рукояткой меча Бриана Бору, они, ко всему прочему - похожи на людей! А поскольку они не могут быть и одним, и другим, и третьим сразу - так что же... во имя Святой Бриджет, что же они такое?

Снова короткое молчание - и затем, торжественным и абсолютно безапелляционным тоном:

– Все ясно! Они... лопни мои глаза., если это не так.

Он оглушительно гикнул; подушка, отправленная мощным броском в воздух, угодила мне прямо в голову.

– Подъем! - заорал Ларри. - Эй, вы, бурлящий котелок ископаемых предрассудков, вставайте! Чучело дремучего невежества и путало для привидений - подъем!

Огорошенный ударом подушкой и градом оскорблений, я вскочил на ноги, в первый момент не на шутку разозлившись. Увидев мое перекошенное лицо, Ларри повалился на спину, разразившись диким хохотом, и вся моя злость моментально испарилась.

– Док, - сказал он, отсмеявшись, абсолютно серьезным голосом. - Я знаю, кто такие Трое Богов!

– Да-а? - протянул я с ядовитым сарказмом.

– Да? - передразнил меня Ларри. - Да-да-да! А вы, вы... - он втянул голову в плечи под моим грозным взглядом и хихикнул. - Ну, ладно, - сменил он быстро предмет обсуждения. - Я знаю, кто они! Они - Туа Де, Древние Люди, великий народ Ирландии - вот кто они!

Конечно, я знал об Туа Де Данией, Племенах Богини Дану, полулегендарном, полуисторическом клане, нашедшем себе пристанище в Ирландии почти четыре тысячелетия до нашей христианской эры и оставившим чрезвычайно глубокий след в сознании кельтов и их легендах.

– Да-да! - сказал Ларри. - Туа де - Древние Боги! Они обладали такой магической силой, что подчинили себе Маннанана - духа всех морских просторов и Кейзора - божества всего, что зеленеет на земле, и даже Езуса - этого невидимого Бога, который управляет жизнью и существованием всей небесной тверди - да... и еще они взяли власть над Орхилл, которая сидит под землей и с помощью челнока мистерии, переплетая три нити рождения, жизни и смерти, ткет человеческую судьбу, - даже Орхилл они указывали, что она должна ткать.

Ларри опять ненадолго замолчал.

– Эти боги, они точно из этих., могущественных племен., а иначе, чего бы это мне взбрело в голову становиться перед ними на колени, будто я встретился с духом моей покойной матери? И с чего бы это тогда Лакла, у которой такие же золотистобронзовые волосы, как у Эйлид Прекрасной, такие же нежные губки, как у Дейрдре[52], и душа которой добралась до меня через века странствий по зеленым миртовым рощам Эрин, с чего бы тогда она стала служить им? - прошептал он, мечтательно уставившись в потолок.

– Ну, и каким же образом они тут оказались? - задал я вполне резонный вопрос.

– Я об этом еще не думал, - с неудовольствием ответил Ларри. - Но если хотите, о мой мудрейший из мудрых, вот вам несколько соображений, что с ходу пришли мне в голову. Одно из них заключается в том, что эта милая компашка могла притормозить здесь, когда остальные отправились дальше, в Ирландию; и какие-то свои особые причины заставили их осесть в этом месте; другой вариант - они пришли сюда уже из Ирландии, когда стало ясно, что эти козлы все равно их оттуда выживут, и они решили обосноваться здесь до тех пор, пока не наступит подходящий момент освободить Ирландию от всей этой шушеры... ну и весь остальной мир тоже, конечно, - добавил он великодушно, но Ирландию - прежде всего. Ну что, убедил я вас, док?

Я покачал головой.

– Хорошо, - скучным голосом сказал он. - А сами-то вы что думаете по этому поводу?

– Я думаю, - осторожно начал я, - что мы встретились с высокоразвитыми разумными существами, которые в процессе эволюции выделились в отдельную ветвь, хотя возможно, источник разумной жизни для них тот же, что и у нас. Эти их высокоразвитые, получеловеческие батракианы, которых они называют Акка, подтверждают, что эволюция в этих подземных пещерах определенно пошла по другому пути, нежели земная. Англичанин Уэллс, тот, что пишет фантастические и довольно любопытные романы, в которых описывает вторжение марсиан на Землю, изображает свои персонажи в виде чудовищной разновидности мыслящих осьминогов. Это его право, и в принципе в этом нет ничего невероятного. Человек оказался на вершине животного мира исключительно в силу целого ряда совершенно непредсказуемых событий, случись звеньям этой цепочки сложиться иначе, и вполне могло бы статься, что на Земле господствующей расой сделались бы пауки, или муравьи, или, может быть, даже слоны.

– Я думаю, - продолжил я еще более осторожно, - что эта раса, к которой принадлежат Трое Богов, никогда не появлялась на поверхности Земли; все ее развитие шло здесь, внизу, непрерывным процессом, пока наверху одна геологическая эра сменяла другую. И если мои предположения верны, то структура их мозга и, следовательно, логика их поступков, должны очень сильно отличаться от наших. Таким образом, их знания и то, как они используют свои знания, для нас загадка, и, более того, встает вопрос, не имеют ли они совершенно другое, чуждое земному уму, представление о справедливости и нравственных ценностях... - и это самое ужасное, подытожил я.

Теперь Ларри с сомнением покачал головой.

– Ваши аргументы, док, писаны вилами по воде, - сказал он. - У них оказалось досточно развитым чувство сострадания, чтобы помочь мне выкарабкаться... и уж точно, они знают, что такое любовь, - потому что я видел, как они глядели на Лаклу, и они знают, что такое печаль, - невозможно ошибиться, глядя на их лица.

– Нет, нет, - продолжал он, - как хотите, но я остаюсь при своем мнении. Это Древние Люди Ирландии. Мой лепрекоунчик как-то нашел сюда дорогу, и я держу пари, что это они послали ему весточку. И если баньши О'Кифов заскочит сюда на минутку - не приведи Господи! - я ручаюсь, что она выкроит время, чтобы нанести им официальный визит, прежде чем займется делом вместе со своей оравой привидений. Да она будет себя чувствовать тут как рыба в воде, голову даю на отсечение, - эта моя старая добрая фея. Нет, нет, - закончил он. - Я прав! Все это слишком славно выглядит, чтобы быть неправильным.

Я предпринял последнюю отчаянную попытку.

– Можно подумать, что в Ирландии есть какие-то указания на то, что Туа Де были похожи на этих троих, - сказал я и снова попал пальцем в небо.

– Что? - крикнул Ларри. - Что? Клянусь юбкой Кормака Маккормака - это так, и я рад, что вы напомнили мне об этом. Меня и самого это мучило! Да, у нас был Дагда, который надевал на себя голову огромного кабана и тело гигантской рыбы и в таком виде бороздил моря, и разрывал на клочки доспехи любого, кто шел войной на Эрин; и еще был такой Ринн...

Уж не знаю, сколько времени мне пришлось бы выслушивать рассказы о метаморфозах древних людей, но тут раздвинулись занавеси и появился Радор.

– Вы хорошо отдохнули, - улыбнулся он, - как я погляжу. Служительница послала меня за вами. Вас зовут откушать вместе с ней в ее саду.

Мы проследовали за ним вниз бесконечными коридорами; вышли на террасу с разбитым там восхитительным садиком - ничуть не хуже, чем те, что мы видели в городе Йолары. Засаженная благоухающими цветущими растениями терраса нависала над утесами на одном уровне с куполом, где обитали Молчащие Боги. На краю террасы стоял маленький столик из молочно-опалового нефрита, но Золотой девушки нигде не было видно. Узкая тропинка, окаймленная пышными зелеными кустами, обегая террасу, уходила куда-то вверх. Я проследил за тем, куда она вела, с нескрываемым любопытством. Поймав мой взгляд, Радор правильно истолковал его и повел меня по тропе.

Мы поднялись по крутым каменистым уступам, пролезли через какую-то расщелину и выбрались наверх. Мы стояли над террасой, и пышная растительность не заслоняла открывавшегося как на ладони вида окрестностей. Внизу протянулся удивительный мост, по которому взад и вперед суетливо сновали лягушкообразные люди. Остроконечный выступ, торчащий рядом, не давал мне возможности заглянуть в так заинтриговавшую меня бездну, и я ограничился тем, что стал разглядывать окрестности.

От устья пещеры тянулся обрывистый берег, не очень высокий и совершенно голый, а вдали, на концах изогнутого полумесяцем берега от самой кромки винноцветных вод начинались густые лесные чащи, тянущиеся в обе стороны до самого горизонта. В листве преобладали коричневые, красные и желтые краски, словно в осеннем лесу, и, кое-где на них накладывались неровные пятна темно-зеленого цвета, как у хвойных пород деревьев. Миль пять в каждую сторону тянулись леса и пропадали из глаз, скрытые туманной розовой дымкой.

Я повернулся и оказался стоящим лицом перед безбрежным морским простором.

Дул легкий бриз - первый настоящий ветерок, который я ощутил в этой закрытой со всех сторон подземной пещере. От ветра поверхность моря, казавшаяся растаявшей глазурью, сморщилась, покрывшись рябью, и теперь стало видно, что винноцветные воды оказались самым что ни на есть настоящим морем, если такое можно себе представить. Ветер срывал брызги с верхушек волн, и они рассыпались дождем розовых жемчужин и ярко-красных рубинов.

Медленно и величественно проплывали гигантские светящиеся медузы: они непрерывно меняли окраску, подобно разноцветным стеклышкам калейдоскопа волшебные, сказочные шары!

Я опустил глаза вниз и стал разглядывать подножие возвышающегося, словно башня, утеса. Там росло неимоверное количество цветов, и все они светились и вспыхивали искрами, как ограненные бриллианты; блестки алого и кроваво-красного цветов отбрасывали розовато-лиловые и странные красновато-голубые тени. На общем фоне зеленой растительности они казались маленькими лужицами сверкающих драгоценных каменьев. Я заметил, как заколебались потревоженные кем-то ветви деревьев.

Радор прервал мои раздумья.

– Лакла идет! - сказал он. - Пошли вниз.

И в самом деле, в конце тропинки показалась Лакла, нерешительно замерла на мгновение, и пошла навстречу нам. Густо покраснев, она протянула к Ларри белые руки. Ирландец бережно взял их, прижал к сердцу и поцеловал с такой невыразимой нежностью, которой не было и в помине, когда он, расточая жрице пылкие комплименты, изображал из себя страстного поклонника ее красоты. Лакла еще пуще покраснела, отняла у него удлиненные тонкие пальчики и прижала их к своему сердцу.

– Мне нравится прикосновение твоих губ, Ларри, - прошептала она. - От этого мне становится горячо вот здесь, - она положила ладонь на сердце, - и когда ты трогаешь губами мои руки, теплые волны так и бегут у меня по всему телу. Почему бы это?

Она недоуменно приподняла изогнутые бровки, придававшие ее нежному как цветок лицу какое-то особенное, неповторимое выражение простодушного лукавства, и стала еще прелестнее.

– Вот как? - жарко зашептал Ларри. - Тебе и вправду нравится..

Он медленно наклонился к девушке. Лакла быстро взглянула на смеющееся лицо Радора, и, отстранившись от Ларри, с надменным видом повернулась к зеленому карлику.

– Радор, - сказала она, - не пора ли тебе и этому сильному человеку, Олафу, отправиться по делам.

– Да, конечно, служительница, - ответил Радор со смиренным почтением в голосе, но все-таки было похоже, что он едва удерживается, чтобы не расхохотаться. - Но, если помнишь, этот силач, Олаф, хотел бы сначала повидаться со своими друзьями, прежде чем мы уйдем, да вот, кстати, он уже идет, - добавил Радор, бросив взгляд на тропинку, вдоль которой размашисто шагал норвежец.

Когда Олаф подошел поближе, я увидел, какая разительная перемена произошла в его облике. Исчезло жалкое искательное выражение глаз, и в них теперь светилась робкая смутная надежда. Мягко и ласково посмотрев на Золотую девушку, он склонился перед ней в глубоком поклоне. Потом выпрямился и пожал руки О'Кифу и мне.

– Будет битва, - сказал он. - Я иду вместе с Радором собирать армию из этих лягушачьих людей. Что касается меня... Лакла мне все сказала. Нет никакой надежды для меня... вернуть Хельму к жизни, но есть зато надежда, что мы уничтожим Сияющего Дьявола И моя Хельма обретет покой. И этим я полностью доволен. Ja! Это меня устраивает! - он снова сжал нам руки. - Мы будем сражаться! - грозно выкрикнул он. - Ja! Я буду мстить, страшно мстить.

Лицо его на мгновение исказилось, но он быстро успокоился и, отдав Лакле честь, они с Радором ушли.

Две крупные слезы скатились из золотых глаз Лаклы.

– Даже Молчащие Боги не в силах исцелить тех, кого забрал Сияющий Бог, - сказала она. - Он спрашивал меня об этом... и я не могла сказать ему ничего утешительного. Трое Богов ничего не могут поделать... это сущее наказание для них., вы скоро узнаете всю эту историю, - торопливо добавила она. - А сейчас не спрашивайте меня ничего о Молчащих Богах. Я думаю, что Олафу лучше всего заняться делом, чтобы освободить ум от тягостных и печальных раздумий, поэтому я и послала его помогать Радору.

На тропинке появились пять женщин-лягушек, несущих подносы с едой и кувшины. Браслеты, украшенные драгоценными камнями, мелодично позвякивали у них на руках и ногах; середину туловища (от того места, где у женщин предполагается талия!) прикрывали короткие полотняные юбочки, украшенные орнаментом из блестящих нитей.

В этом месте позвольте мне выразить свое сожаление, если с моих слов у вас создалось впечатление, будто Акка[53]- это просто очень большие лягушки.

Я еще раз хочу подчеркнуть, что это были лягушкообразные существа, и они так же отличались от обычных лягушек, как человек отличается, к примеру, от шимпанзе. Я беру на себя смелость утверждать, что Акка происходили от стегоцефала - прародителя современных лягушек; и подземные батракианы, по-видимому, являлись другой ветвью этого вида, достигшей высокого развития в процессе эволюции, точно так же, как это произошло с человеком, далеко обогнавшим своих четвероногих собратьев.

Большие выпученные глаза, очертания морды напоминали лягушачьи, но форма головы была существенно другой, нежели у упомянутых животных из-за высокоразвитого мозга, находившегося в черепной коробке. Лоб, например, имел отчетливо выраженную дугообразную форму, а не был низким, плоским и скошенным назад. Голова, в известном смысле, обладала приятной для глаз формой, причем покрывавший ее большой костяной щиток (точно какой-то фантастический шлем!) у женских особей отличался по внешнему виду от снабженного острыми шипами панциря на голове у мужских особей, что придавало им поистине устрашающий вид; мужчины к тому же отличались от женщин по цвету. Прямой мощный торс опирался на несколько кривые ноги, полусогнутые в коленях, необыкновенно смешная косолапая походка, но, впрочем, я отвлекся.. Наиболее любознательные читатели, не удовлетворенные краткими сведениями, которые они найдут в моей книге - ибо у меня было недостаточно времени, чтобы доучить интереснейшие обычаи и порядки этих существ, - смогут получить подробную информацию и огромное удовольствие, прочитав книгу "Brutpfleige der Schwanzlosen Batrachier", p. 395 и Lilian V. Sampson "Unusial Modes of Breeding among Anura", Amer. Nat. XXXIV, 1900. (У. Т. Г.) Женщины-лягушки опустили на стол свою ношу.

Ларри с любопытством поглядел на них.

– Ты прекрасно выдрессировала своих зверюшек, Лакла, - сказал он.

– Зверюшек! - служительница поднялась, негодующе сверкая глазами. - Ты назвал моих Акка - зверюшками?!

– М-гм, - слегка обескураженно промычал Ларри, - а как я должен их называть?

– Мои Акка - люди, - отрезала она. - Такие же люди, как твой народ или мой. Они добры и послушны, они умеют разговаривать, и им известно, что такое искусство; и они убивают только тогда, когда им нужна пища или требуется защитить себя. И мне они кажутся очень красивыми! Слышишь, Ларри - они прекрасны? - Она, выпрямившись, посмотрела на него сверху вниз. - А ты назвал их зверями!

Прекрасны! Это они-то? Признаться, ничего, кроме удивления, эти смехотворные создания у меня не вызывали. Но Лакле, окруженной ими с младенческих лет, они, конечно, не казались странными. Так почему бы ей не считать их красивыми?

Видно, та же мысль пришла в голову и О'Кифу.

Он пристыженно покраснел.

– Да, я тоже считаю, что они красивы, Лакла, - сказал он примирительно. - Просто я недостаточно хорошо знаю ваш язык, поэтому ты неправильно поняла меня. Я и в самом деле считаю, что они просто очаровашки, - если бы я мог разговаривать по-ихнему, я бы так им сам и сказал.

Лакла засмеялась, - причем у нее на щеках появились очаровательные ямочки - и обратилась к прислуге на том странном наречии, что вне всякого сомнения являлся языком этих созданий. Они засмущались, поглядывая на Ларри с каким-то уморительным кокетством, закудахтали и заухали, что-то обсуждая между собой.

– Они говорят, Ларри, что ты им нравишься гораздо больше, чем мужчины Мурии, - со смехом перевела Лакла.

– Вот уж никогда бы не подумал, что мне придется обмениваться комплиментами с леди-лягушками, - прошептал он мне на ухо. - Не отвлекайся, Ларри, - строго приказал он сам себе, - и не своди глаз с пленной ирландской принцессы.

– Радор пошел на встречу с одним из "ладала", он проник сюда, чтобы принести нам какие-то сведения, - сказала Золотая девушка, когда мы переключили свое внимание на еду, - а потом он вместе с Олафом и Наком пойдет собирать Акка, потому что скоро будет сражение, и мы должны подготовиться. Нак, - добавила она, - это тот, что охранял меня, когда ты, Ларри, танцевал вместе с Йоларой. - Она бросила на ирландца быстрый, озорной взгляд. - Он самый главный у Акка.

– И сколько же сил мы сможем выставить против них, милая? - сказал Ларри.

– Милай-я? - Золотая девушка уловила ласковый оттенок этого слова. Что это значит?

– Это такое маленькое словечко, которое означает - Лакла, - ответил Ларри. - Если его говорю я. Если его говоришь ты, оно означает - Ларри.

– Мне нравится это слово, - задумчиво протянула Лакла.

– Ну тогда так и говори мне - Ларри, милый, - предложил Ларри.

– Ларри, мила-ай! - сказала Лакла. - Когда они явятся, мы сначала пустим на них моих Акка...

– А они, что, умеют сражаться, mavourneen? - прервал ее Ларри.

– Умеют ли они сражаться? Мои Акка?

Лакла снова гневно засверкала глазами.

– Они будут биться до последнего издыхания, пока хоть один из них останется в живых: у них есть копья, от удара которых человек быстро превращается в гниль, если это копье смазано студнем Saddu - вон этих... она показала в просвет между кронами деревьев, где сейчас над поверхностью моря величаво проплывал один радужный пузырь...

Теперь-то я понял, почему Радор предостерегал Ларри, чтобы тот не вздумал поплескаться в винноцветных водах.

– У них есть эти копья и дубины, и еще зубы, когти и шпоры на ногах, которыми они отчаянно дерутся, и вообще они сильные и храбрые люди, Ларри... милый, и даже когда по ним ударяет кез, они все равно дерутся, потому что он действует не сразу, и продолжают убивать до тех пор, пока не превратятся в ничто.

– А у нас разве нет кеза? - спросил Ларри.

– Нет, - покачала Лакла головой, - у нас нет такого оружия, которым они владеют, хотя, именно Древние Боги сделали это оружие.

– Но разве Трое Молчащих из Древних Богов? - вскрикнул я. - Тогда они смогут объяснить...

– Нет, - медленно проговорила Лакла. - Нет... есть кое-что, о чем вы скоро узнаете. Когда Молчащие Боги будут с вами разговаривать, вы все поймете. Особенно ты, Гудвин, тот, кто служит мудрости.

– Ну ладно, - сказал Ларри, - значит, у нас есть Акка, и у нас есть четверо бравых молодцов - это мы, и у этих молодцов три пушки и около сотни патронных обойм к ним и еще у нас есть сила Трех Богов, а как насчет Сияющего Бога, Лакла, что делать с этим поганым фейерверком?

– Я не знаю.

Снова в ее глазах появилась нерешительность, точно так же, как в тот раз, когда Йолара надсмехалась над силой Молчащих Богов.

– Сияющий Бог очень силен. И у него много рабов...

– Ну тогда нам лучше тоже заняться делом и побыстрее, - прозвучал бодрый голос Ларри.

Но у Лаклы, видимо, было другое мнение на этот счет, потому что она быстро сменила тему.

– Ларри, милый... - прошептала она. - Мне нравится прикосновение твоих губ...

– Вот как? - прошептал он, и видно было, что все, кроме прелестного, соблазнительного лица, приблизившегося к нему, мигом вылетело у Ларри из головы. - Тогда, acushla[54], тебе надо познакомиться с ними поближе. Отверните-ка голову, док! - сказал он мне.

И я отвернулся.

Наступила долгая тишина, нарушаемая только тихими взрывами мягких ухающих звуков, которые заинтересованно издавали служанки-лягушки. Я украдкой бросил взгляд назад. Голова Лаклы лежала на плече у ирландца, и золотые глаза, похожие на подернутые туманом заводи солнечного света, глядели на него с любовью и обожанием; а сам О'Киф, чье лицо с резкими и четкими чертами приобрело сейчас какое-то новое, подчеркнуто мужественное и волевое выражение, глядел в них, не отрываясь, тем взглядом, что может родиться толь,ко из сердца, познавшего в первый раз истинную, всепоглощающую пульс, биение. Здесь любовь, любовь, которая наполняет Вселенную биением жизни, - той самой музыкой сфер, о которой грезил философ Платон; любовь, на которой держится весь наш подлунный мир; любовь, вечную, как бессмертные боги; любовь, побеждающую смерть и одухотворяющую собой ту великую мистическую тайну, что зовется жизнью.

Подняв руки, Лакла обхватила ладонями голову О'Кифа, поцеловала ему лоб, глаза, и с легким, дрожащим смешком высвободилась из его объятий.

– Вот, Гудвин, познакомьтесь - будущая миссис Ларри О'Киф! - сказал мне Ларри нетвердым голосом.

Я взял их руки в свои.... и Лакла поцеловала меня!

Девушка повернулась к гулко ухающим, улыбающимся служанкам-лягушкам, и, видимо, что-то приказала им, потому что те сразу же, сбившись в кучку, зашлепали по тропинке прочь от нас. Внезапно я ощутил себя... ну скажем так, - несколько лишним в оставшейся компании.

– Если вы ничего не имеете против, - буркнул я в сторону, - я бы хотел прогуляться и осмотреть окрестности.

Но они были так поглощены друг другом, что, кажется, далее не услышали меня... и я удалился восвояси, направляясь к той амбразуре в утесе, куда Радор уже водил меня. Сейчас на мосту не было видно двигающихся взад и вперед батракианов, только в дальнем конце я смутно разглядел сбившихся в толпу гарнизонных солдат. Мои мысли вернулись к Лакле и Ларри.

Что их ждет впереди?

Если мы победим, если нам удастся выбраться из этого подземного мира, сможет ли она жить наверху?

Проведя всю свою жизнь в этих пещерах с их специфическими освещением и атмосферой, которая каким-то неуловимым образом служила здесь для тела дополнительным источником питания, как будет она реагировать на непривычные ей пищу, воздух и свет нашего наружного мира? Более того, насколько мне удалось заметить, здесь совсем не было никаких болезнетворных бактерий, и как, спрашивается, смогла бы жить на земле Лакла, не имея вовсе никакого иммунитета, если в течение многих поколений болезни уносили бесчисленное множество жизней, чтобы человечество сейчас хоть чуточку могло им противостоять. Подавленный этими грустными мыслями, я побрел назад по тропинке - пожалуй, они уже довольно долго оставались наедине.

Издали я услышал голос Ларри,

– Это зеленая страна, mavourneen. Вечно изменчивое море омывает ее со всех сторон и волны набегают на берег, - голубые как небо и зеленые как сам остров, а порой они как взмыленные кони, взметнув белыми гривами, обрушиваются на землю, и сильные, чистые ветры дуют над ней, и солнце, похожее на твои чудные глаза, глядит на нее с голубых небес, acushla...

– А ты король Ирландии, Ларри, милый?

Это голос Лаклы.

Но довольно!

Наконец мы собрались уходить с террасы, и на повороте тропинки я снова заметил, как блеснуло то, что я раньше определил для себя как бриллиантовую лужицу.

– Какие прелестные цветы, Лакла, - обратился я к ней. - Я никогда не видел ничего подобного в том мире, откуда мы пришли.

Она посмотрела туда, куда я показывал., и рассмеялась.

– Пошли, - сказала она. - Я покажу вам, что это такое.

Она побежала вниз, пересекая сад наискосок, мы поспешили следом и вышли на небольшой выступ, совсем близко от края обрыва, футах в трех, я так полагаю, или около того. Золотая девушка высоким пронзительным голосом издала вибрирующий, переливчатый клич. Бриллиантовая лужица заколыхалась, точно тронутая легким ветерком; заволновалась, задрожала и начала быстро двигаться - прямо на нас бежала искрящаяся река светящихся цветов! Девушка крикнула снова, и движение стало еще быстрее; поток цветов, сверкающих бриллиантовым блеском, подбегал все ближе и ближе, - извилистая лента, колыхаясь и дрожа, поднималась по стенке обрыва... и вот уже оказалась у самых наших ног.

Над цветами повисла слабо светящаяся дымка.

Золотая девушка наклонилась и что-то мягко сказала, будто позвала, и тут же из искрометной груды сверкающих цветов выстрелила зеленая лоза, увенчанная пятью пылающими ярким рубиновым светом цветочными головками, потянулась вверх, доверчиво легла на протянутую ладонь девушки и обвилась кольцами вдоль белой руки; квинтет цветочных головок повернулся к нам, словно они разглядывали нас лучистыми глазками.

Это была та самая вещь, которой Лакла угрожала жрице, пообещав ей поцелуй Йекты. И с этим растением, таившем в себе смертельную опасность (в чем мы имели возможность убедиться своими глазами), - Золотая девушка обращалась как с простой розой.

Ларри чертыхнулся, а я внимательнее пригляделся к загадочному цветку. Это был гидроид - странное существо, принадлежавшее одновременно и к животному, и к растительному мирам, только его более развитая и совершенная форма. В океанских глубинах можно встретить колышущиеся грозди мелких цветков (иногда совершенно микроскопических размеров), которые парализуют свои жертвы загадочной, плохо изученной силой, таящейся в их цветущих головках.

– Пусть они идут обратно, Лакла.

В голосе Ларри звучала глубокая тревога. Лакла беззаботно рассмеялась, уловив настоящий страх в его глазах, раскрыла ладонь, снова что-то тихо промолвила., и лоза скользнула обратно, к своим собратьям.

– Ну, что ты, Ларри, - укоризненно сказала девушка, - она не причинит мне вреда. Они ведь меня знают.

– Пусть идут обратно, - хрипло повторил ирландец.

Лакла с сожалением вздохнула, издав другой протяжный, мелодичный звук. Лужица самоцветов - Йекта из Винноцветного Моря представляет собой столь же необыкновенно развившуюся разновидность гидроидных полипов, как и гигантские медузы, с которыми они, разумеется, имеют не слишком отдаленные родственные связи. Ближайшее сходство с ними среди обитателей надземных морей и океанов можно найти у Gymnoblastic Hydroids, особенно Clavetella prolifera. Это чрезвычайно любопытное существо, передвигающееся с помощью шести щупалец.

Почти каждый, кому довелось купаться в южных морях (да и в северных тоже!), знаком с болезненным ощущением, которое доставляет прикосновение определенных видов медуз. Это их свойство, развившееся до невероятной, почти чудовищной силы, и является отличительной особенностью Йекты. Секрет ее действия заключается в пяти цветочных головках, источающих яд, который обладает чрезвычайно быстрым действием и который, как я предполагаю (ибо у меня не было возможности проверить мою теорию) - разрушает полностью нервную систему жертвы, что сопровождается поистине инфернальными муками агонии; и в то же самое время создается иллюзия, что мучения растягиваются на бесконечно долгое время. Известно, что эфир и окись азота также дают в большинстве случаев ощущение протяженности времени, разумеется, без этих болезненных симптомов. То, рубинов и аметистов, переливаясь розовато-лиловыми и красно-голубыми тенями, заколыхалась и затрепетала, как в первый раз, и быстро потекла обратно, в то место, откуда Лакла вызвала их.

Мы пошли назад, на террасу, направляясь к куполообразной обители Молчащих Богов; Ларри и Лакла шли впереди меня, белая рука девушки лежала на его загорелой шее; О'Киф что-то тихо выговаривал служительнице, она весело смеялась...

Глянув случайно в просвет между утесами, я увидел дальний конец моста и заметил какую-то непонятную толкотню и давку в толпе, охраняющих мост воинов-лягушек; увидев вспышки зеленого огня, похожие на блуждающие болотные огоньки, я вяло подивился тому, что это могло бы значить... но затем эту случайную мысль вытеснили у меня из головы совсем другие.

Я молча следовал, опустив голову, за Лаклой и Ларри и думал об этой паре, которая в месте, олицетворяющем для Олафа преисподнюю, нашла для себя истинный рай, что Лакла называла "поцелуем Йекты", по моим представлениям, лучше всего соответствует ортодоксальной идее Ада.

Я не имел возможности заняться изучением загадочной способности Лаклы контролировать поведение этих существ в буре событий, которые вскоре последовали. Она рассказала мне, что знание ужасного действия, которое их прикосновение оказывало на человека, стало известно от тех немногих, кому "достался легкий поцелуй" - так она выразилась - и которые сумели выжить. Несомненно, что ничего другого, даже самого Сияющего Бога, не боялись муриане так сильно, как прикосновения Йекты.

ГЛАВА 27. ПРИХОД ЙОЛАРЫ

– Никогда бы не подумал, что на свете может быть такая девушка.

Это полусонно бормотал Ларри. Закинув руки за голову, он уютно устроился на одном из просторных диванов. Лакла, оставив нас отдыхать в этой комнатке, сама отправилась выполнять свои обязанности перед Молчащими Богами.

– Клянусь честью и славой рода О'Кифов, и душой моей покойной матери, я буду вечно благодарить Бога за то, что он соединил меня с ней.

Ларри надолго замолчал, устремив в потолок мечтательный взор.

Я стал прохаживаться по комнате, внимательно все изучая: в первый раз мне выпала возможность без помех рассмотреть одну из комнат в обители Трех Богов, и я, конечно, не мог ее упустить. Комната представляла из себя восьмигранник - я измерил ее шагами по диагонали - получилось пятьдесят ярдов. На полу лежал толстый мохнатый ковер, который, как мне показалось, был соткан из нитей, имеющих структуру какого-то минерала, но при этом мягких, как шерсть, - ткань слабо мерцала бледно-голубым светом. Сводчатый потолок то ли целиком сделанный из нежно-розового металла, то ли это было металлическое покрытие, служил источником рассеянного освещения комнаты: он собирал свет, падающий из высоких стрельчатых окон, и распространял его дальше равномерно по всей комнате.

Невысокая галерея (приподнятая над полом не больше чем на два фута) с балюстрадой из тесно поставленных, изящной формы столбиков огибала кругом всю комнату. Я заметил, что в каждой стене, расположенные прямо напротив друг друга, находились зашторенные двери. Тяжелые, отливающие тусклым золотом занавеси, закрывавшие их, создавали такое же впечатление металлической или каменистой структуры вещества, что и лежащие на полу ковры. Каждую стену, чуть повыше балюстрады, украшала колоссальных размеров плита из ляпис-лазури, расписанная изысканными, но абсолютно непонятными узорами ярко-алых и сапфировых цветов.

В комнате стоял тот громадный диван, на котором с задумчивым видом возлежал Ларри, и еще два, поменьше, с полдюжины низких кресел и стульев, вырезанных, по-видимому, из слоновой кости и отделанных инкрустациями из тусклой позолоты.

Особое любопытство у меня вызвали треножники, расставленные по всей комнате. Мощные словно пики ножки из золотистого металла высотой в четыре фута поддерживали небольшие круглые диски из ляпис-лазури, с выгравированными на них странными символами, чем-то напоминающими китайские иероглифы.

Во всей комнате - ни пылинки, вообще, сколько мы ни прожили в этих подземных пустотах, мне ни разу не пришлось встретить этого постоянного попутчика нашей земной жизни.

Вдруг мое внимание привлек какой-то блеск в дальнем углу, и я направился туда. На одном из низких кресел лежал прозрачный, слегка выпуклый кристалл овальной формы, по внешнему виду очень похожий на линзу. Прихватив его с собой, я поднялся на балкон. Я обнаружил, что если встать на цыпочки, то можно достать подбородком до нижнего края окна, и через узкую прорезь открывается прекрасный вид на мост. Тщательно его оглядев, я почему-то не увидел ни одного солдата из гарнизона, охранявшего мост, и никаких зеленых вспышек тоже теперь не было. Я поднес к глазам кристалл, и с ошеломляющей четкостью устье пещеры оказалось у меня прямо перед глазами, точно я стоял около него на расстоянии сотни футов - решительно этот кристалл представлял из себя чрезвычайно мощную линзу.. Но где же охрана? Я пригляделся внимательнее.

Никого!

Но сейчас, разглядывая мост через линзу, я заметил множество крохотных, танцующих искорок в том месте, где обычно стоял гарнизон. Оптический эффект, решил было я, и повернул кристалл в другом направлении. Ничего подобного нигде больше не было видно. Наведя кристалл на прежнее место, я снова увидел искорки. Что-то они мне напоминали.. И тут меня как обухом по голове ударило - точно такие же светящиеся мельчайшие частицы, еще некоторое время собранные воедино, плясали на том месте, где стоял Зонгар из Нижних Вод, прежде чем он окончательно растворился в пустоте. А зеленые вспышки, те, что я видел раньше, - это пламя кеза!

Вскрикнув, я обернулся к Ларри. и крик замер у меня на устах, когда я увидел, что справа от меня тяжелые драпировки заколыхались, раздвинулись, как будто через них проскользнуло чье-то тело, снова задрожали, и снова раздвинулись, и так много, много раз, наводя на страшное предположение, что через них проходят чьи-то невидимые тела.

– Ларри! - обрел я дар речи. - Ко мне! Быстро!

Он вскочил на ноги, дико озираясь по сторонам, и... пропал. Да., исчез с глаз долой, как будто задули пламя свечи или чья-то рука схватила его и с быстротой света утащила прочь!

Затем на диване поднялась шумная возня, послышалось напряженное пыхтенье, кто-то хрипло выругался голосом Ларри. Я перепрыгнул через балюстраду, на ходу вытаскивая пистолет... и тут меня поймала пара могучих рук; мне крутили локти, заводя их за спину до тех пор, пока я не уткнулся лицом в чью-то широкую, волосатую грудь., и через это препятствие бесформенное, бесцветное и прозрачное, как окружающий воздух., я все еще мог видеть диван, на котором шумно возились невидимые фигуры.

Раздался резкий щелчок пистолетного выстрела, и шум на диване стих. Из точки, находившейся примерно в футе над диваном, просачиваясь как будто из воздуха, начала капать кровь, все быстрее и быстрее; тоненькая струйка, вытекающая прямо из пустоты.

А в стороне, на расстоянии дюжины футов, опятьтаки прямо из пустоты, выскочило лицо Ларри, перекошенное от ярости. Покачиваясь на высоте шести футов, оно плыло по воздуху - сверхъестественное, до ужаса невероятное зрелище. Он размахивал ладонями., одними ладонями, без рук. Они мелькали, то появляясь, то исчезая, точно Ларри судорожно отдирал кого-то от себя. И затем на этом месте, с той же головокружительной быстротой, что сопровождала его исчезновение, возник сам О'Киф. Набычившись, он стоял, широко расставив видимые только до лодыжек ноги, с дымящимся пистолетом в руках.

Красная струйка продолжала литься из пустоты, растекаясь по дивану лужицей, медленно капала на пол. Я сделал мощное усилие, чтобы освободиться... бесполезно, меня стиснули еще сильнее. Около Ларри, совсем рядом с его лицом, с той же пугающей стремительностью, что сопровождало появление ирландца, вынырнула голова Йолары. Дьявольская ухмылка, какую мне еще никогда в жизни не доводилось видеть, озаряла бессердечное, жестокое лицо, подобно бледному серному пламени преисподней... но как оно было прекрасно!

– Не двигаться! Не трогать его, пока я не прикажу, - обернувшись, прокричала она кому-то позади себя, по-видимому, адресуя эти слова сопровождающим ее невидимкам. Я отчетливо ощущал, как постепенно наполнялась комната.

Прекрасная, плавающая в воздухе голова, увенчанная короной шелковистых пшеничного цвета волос резко приблизилась к ирландцу. Он быстро сделал шаг назад. Потемневшие глаза жрицы стали темно-пурпурового цвета, загорелись злобой.

– Вот так! - сказала она. - Вот так, Лаарри. Ты что же - думал так просто уйти от меня! - она рассмеялась. - В руке, - той, что невидима для тебя, я держу кез, - ласково промурлыкала она, - и прежде чем ты успеешь поднять свою смертоносную трубку, я ударю по тебе... и будь, что будет. И вот учти, Лаарри, если появится служительница, если придет шойя, я могу исчезнуть - вот так, - ухмыляющееся лицо исчезло, и снова внезапно вынырнуло из пустоты, - и убить ее кезом... или, еще лучше, приказать моим людям схватить ее и бросить в объятия Сияющего Бога.

Крошечные капельки пота выступили на лбу О'Кифа; я знал, что он сейчас думает не о себе - о Лакле.

– Что ты хочешь от меня, Йолара? - охрипшим голосом спросил он.

– Нет, - в голосе жрицы звучала издевка. - Я для тебя не Йолара, Лаарри... назови меня теми нежными именами, что ты придумал для меня. Ми-ед диких пьче-ол, пленительница сердец... - снова зазвенел ее смех.

– Что ты хочешь от меня, Йолара? - напряженно спросил ирландец, еле шевеля одеревеневшими губами.

– А... так ты боишься, Лаарри...

Дьявольское ликование прозвучало в этих словах.

– Что же я еще могу хотеть, как не вернуть тебя? Разве бы иначе я стала ползти через нору дракона-червя и идти той дорогой, где меня подстерегает смерть? Только чтобы увести тебя, могла я все это сделать. Шойя плохо охраняет тебя, Лаарри, - она снова рассмеялась. - Мы подошли ко входу в пещеру, и там стояли ее Акка. Они могут видеть нас... как тени. Но мне так хотелось сделать тебе сюрприз и появиться без предупреждения, - голос звучал мягко и вкрадчиво, - и я испугалась, вдруг они сами поспешат сообщить тебе эту приятную весть, и я не увижу, как ты обрадуешься. И вот поэтому, Лаарри, мне пришлось пустить в ход кез.. и подарить им мир и отдохновение от суеты этого мира, отправив их в ничто... А вход внизу уже поджидал нас открытым добро пожаловать!

И снова раздался злобный смех, словно задребезжали серебряные колокольчики.

– Что ты хочешь от меня?

Ирландец уже еле сдерживался, лицо его исказилось от исступленной ярости.

– Чего я хочу? - прошипел серебристый голосок, холодно и ядовито. - Или ты думаешь, Сийя и Сийана не огорчились, когда прервали на середине обряд, посвященный им? И ты думаешь, они не хотят, чтобы его довели до конца? Или я не прекрасна? Не так хороша, как твоя шойя?

Глаза ее, горящие демоническим огнем, вдруг нежно заголубели, мягко освещая прекрасное лицо. Покрывало, делающее ее тело невидимым, медленно сползало у нее с шеи... плеч, наполовину обнажив восхитительную грудь. И невозможно выразить словами, как дико, противоестественно выглядел этот плавающий в воздухе бюст и дивная, чудной красоты голова жрицы., и так же невозможно передать всю притягательность ее зловещей красоты. Мне невольно пришло на ум, что, наверное, так же хороша была Лилит, первая женщина на земле, в ту минуту, когда она коварно соблазняла Адама.

– Не знаю, почему мне так хочется этого, - томно протянула она. Возможно, потому что я тебя ненавижу, возможно - потому что люблю, а может быть, чтобы сделать приятное Лугуру или Сияющему Богу.

– Что будет, если я пойду с тобой? - спокойно спросил О'Киф.

– Тогда, быть может, я смилуюсь над служительницей - и кто знает? отведу назад свои войска, что уже собраны около входа в пещеру, и оставлю с миром Молчащих Богов в их обители... ибо что они могут сделать мне? прибавила она ядовито.

– Ты клянешься в этом, Йолара? Клянешься, что не причинишь никакого вреда служительнице? - нетерпеливо спросил Ларри.

Глаза жрицы загорелись сатанинским коварством.

Задыхаясь и отплевываясь, я вывернул голову, избавившись на миг от омерзительного соседства с волосатым телом.

– Не верь ей, Ларри! - крикнул я, и меня снова стиснули так, чтобы я не мог пошевелиться.

– Этот дьявол впереди или сзади вас, дружище? - спокойно произнес ирландец, не отводя глаз от жрицы. - Если он впереди, я попробую пристрелить его, тогда вы сможете убежать и предупредить Лаклу.

Но я уже не мог произнести ни слова; к тому же, Йолара наверняка не дала бы мне уйти, подумал я, вспомнив про ее кез.

– Решай быстрей!

Голос жрицы звучал холодно и грозно.

Портьеры, к которым О'Киф медленно и незаметно передвигался мелкими шажками, распахнулись настежь. В дверях стояла служительница! И тотчас лицо Йолары обрело тот жуткий, похожий на маску Горгоны облик, которой мне уже довелось видеть раньше на празднестве в ту минуту, когда она неожиданно увидела Золотую девушку. Йолара, потеряв голову от бешенства, забыла набросить на себя покрывало, делающее ее невидимкой. Из пустоты, точно распрямившаяся в смертельном прыжке змея, вылетела рука, и в ней подрагивал маленький серебряный конус, наведенный на Лаклу. Но не успела она как следует прицелиться, не успела жрица привести в действие свое оружие, как служительница бросилась на нее.

Одним молниеносным прыжком, точно загнанная в угол гибкая сильная волчица, Лакла преодолела разделявшее их расстояние и, вцепившись одной узкой белой рукой в горло жрице, другой обхватила запястье руки, грозящей ей смертельным оружием. Я видел, как белые руки и ноги девушки переплелись с невидимым телом, как наклонилась золотая головка; как, судорожно дернувшись, взметнулась вверх рука, сжимающая кез; видел, как Лакла зубами впилась в запястье... Вместе с потоком хлынувшей крови раздался пронзительный визг...

Конус выпал из руки жрицы и покатился в мою сторону; напрягшись изо всех сил, я высвободил руку, в которой все еще держал пистолет, и, слепо ткнув его прямо в навалившуюся на меня грудь, выстрелил.

Руки, сжимающие меня, ослабили хватку; на моей одежде стали пятнами расплываться красные капли; маленькая струйка крови забила фонтанчиком у моих ног., из пустоты вынырнула ладонь, судорожно хватая воздух, и снова исчезла.

Повалив Йолару наземь, Лакла старалась прижать к полу извивающееся в корчах невидимое тело.

Дралась она отчаянно, словно обезумевшая мать, защищающая от ядовитой змеи своих детей. Нависнув над сцепившимися в клубок телами женщин, стоял О'Киф, зажав в руке как пику ножку одного из огромных треножников: увертываясь и нападая, он размахивал ей, отражая сыпавшиеся на него со всех сторон удары, защищаясь от зажатых в невидимых кулаках кинжалов, которые, внезапно выскакивая из пустоты, угрожали его жизни. Ирландец с бешеной скоростью вертелся, как заведенный, из стороны в сторону, все время перепрыгивая с места на место, так, чтобы, наклонившись, он мог прикрывать Лаклу своим телом.

Совершенно дикая сцена из первобытных времен, - словно пещерный человек сражался вместе со своей супругой, защищая свои жизни.

Удар страшной кувалды ирландца - и на полу оказалась половинка туловища карлика, то появлялись, то исчезали сведенные предсмертной судорогой руки и ноги. Рядом с карликом валялся разбитый треножник, ножку которого Ларри использовал в качестве оружия. Ринувшись к треножнику, я лихорадочно стал разламывать его, высвобождая одну из оставшихся ножек, с намерением вооружиться таким же образом. Неожиданно в центр подставки вонзился кинжал, с невероятной силой брошенный в меня одним из невидимок. Удар пришелся очень кстати - лазуритовый диск раскололся, и в моем кулаке остался зажатым огромный золоченый штык. Я прыгнул к Ларри и, прикрывая ему спину, принялся размахивать своей железякой.. Раз или два мне почудился отвратительный хруст и треск ломающихся костей.

Из-за дверей послышался гулкий рев - и в комнату ворвалось десятка полтора человекообразных лягушек. Часть из них тут же заняла все имеющиеся в комнате входы и выходы, а другие бросились прямо к нашей компании. Образовав вокруг нас защитный крут, они отбивались шпорами и когтями от нападавших невидимок. С визгом и с дикими воплями те вскоре обратились в бегство. Но у дверей их встречали такие же отчаянные бойцы. То тут, то там на голубом ковровом покрытии стали появляться огромные кровяные пятна, головы карликов, оторванные конечности, растерзанные тела - и что самое омерзительное - лишь частями и отдельными кусками открытое нашим глазам.

Наконец и жрица, обессилев, перестала сопротивляться. Она лежала, не двигаясь, белое тело просвечивало неровными пятнами - жуткое зрелище! сквозь ее разорванные защитные одежды. Наклонившись, О'Киф оторвал от нее Лаклу. Йояара, поднявшись на ноги, стояла теперь покачиваясь, не в силах сдерживать бьющую ее дрожь.

Служительница, все еще пылая яростью, подошла к ней.

– Йолара, - сказала она, стараясь говорить ровно и спокойно. - Ты надругалась над Молчащими Богами, ты осквернила их обитель, ты хотела убить этих людей, которые воспользовались гостеприимством Молчащих Богов, и меня, ту, которая служит им... Почему ты все это сделала?

– Я пришла за ним, - хрипло отозвалась жрица, указывая на О'Кифа.

– Почему? - спросила Лакла.

– Потому, что он мой! - злобно выплюнула жрица, снова принимая свое обличье дьяволицы. - Потому что он обещан мне! Потому что он обручен со мной.

– Ложь!

Голос служительницы дрожал от гнева.

– Это ложь! Сейчас, здесь, пусть он сделает свой выбор, Йолара! И если он выберет тебя, тогда вы, ты и он, уйдете отсюда беспрепятственно... потому что, Йолара, его счастье мне дороже всего на свете, и коли его счастье - это ты, то я отпущу тебя вместе с ним. А теперь, Ларри, - выбирай!

Она быстро встала рядом с жрицей; резким движением сдернув с нее последние лохмотья невидимых одежд. Так они стояли, глядя в упор на ирландца.

Йолара - на которой не было ничего, кроме тончайшей ткани, легким облачком окутывающей ее дивную фигуру, белое тело блестело, как мраморное... женщина-искусительница, прекраснее которой не мог вообразить себе даже Фидий, и демонические огоньки вспыхивали в ее пурпурных глазах.

И рядом стояла Лакла, - похожая на Валькирию, как верно заметил Олаф, словно одна из тех воинственных дев, что бок о бок отважно сражались вместе с мужчинами, защищая свои дома и своих детей. Блестящее и гладкое тело цвета слоновой кости просвечивало в прорехах ее изорванных одежд; большие золотые глаза гневно сверкали, но не тем демоническим огнем, что излучали глаза жрицы, а справедливым гневом, с каким должно быть глядят из рая чистые души праведников на грешные делния земли.

– Лакла, о каком выборе ты говоришь?

О'Кифу было явно не по себе.

– Я люблю тебя, и только тебя... с той самой минуты, как увидел в первый раз... Фу черт, до чего же трудно это говорить... Господи, Гудвин, бросил он мне. - Я чувствую себя последним идиотом.

– Ни о каком выборе и речи быть не может, Лакла, - твердо закончил он, глядя служительнице в глаза.

Лицо жрицы помертвело.

– Что вы сделаете со мной? - безжизненным голосом спросила она.

– Возьмем ее заложницей, - внес я предложение.

О'Киф ничего не сказал, но Золотая девушка отрицательно покачала головой.

– Мне бы тоже этого хотелось, - медленно произнесла она. - Но Молчащие Боги сказали - нет, они велели мне отпустить тебя восвояси, Йолара.

– Молчащие Боги, - рассмеялась жрица. - Это ты сама придумала, Лакла! Просто ты боишься держать меня здесь, рядом с собой.

Глаза у служительницы грозно засверкали, но она сдержалась.

– Нет, - ответила она. - Молчащие Боги приказали мне так сделать, значит, у них есть свои причины. Я так думаю, Йолара, что недолго еще тебе кормить свою злобу... скажи об этом Лугуру... и своему Сияющему Богу, неторопливо добавила она.

Жрица приосанилась, нагло и недоверчиво поглядывая на нас.

– Я пойду назад одна., тем путем, что и пришла? - спросила она.

– Нет, Йолара, нет, тебя будут сопровождать, - сказала Лакла. - И те, кто пойдет с тобой, будут тебя не только охранять, но и хорошенько присматривать за тобой. Они сейчас придут.

Портьеры раздвинулись, и в комнату вошли Олаф и Радор.

Жрица, натолкнувшись на полный неукротимой ненависти и презрения взгляд норвежца, на какой-то момент растеряла свою наглость.

– Не посылай его со мной, - севшим голосом пробормотала она., между тем, как глаза ее лихорадочно шарили по полу.

– Он пойдет с тобой, - сказала Лакла и накинула на Йолару кусок ткани, укрыв соблазнительное дивной красоты тело. - И ты пойдешь через Портал, а не будешь ползти через нору червя.

Лакла наклонилась к Радору и что-то зашептала ему на ухо. Карлик кивнул. Видимо, она сообщила ему тайну открытия Портала, так я подумал.

– Пошли, - сказал он.

Понурив голову, Йолара, сопровождаемая сзади гигантом с ледяными глазами, пошла к выходу, направляясь к тем самым портьерам, через которые еще не так давно, невидимая и торжествующая, она проскользнула в комнату.

Когда они ушли, Лакла подошла к О'Кифу, стоящему с несчастным видом, и, положив ему на плечи руки, посмотрела в глаза долгим проникновенным взглядом.

– Ты в самом деле сватался к ней? - спросила она.

– Да нет же, - ответил он. - Просто я старался понравиться ей, я думал, что это поможет мне быстрее добраться до тебя, милая!

Она недоверчиво посмотрела на него..

– Мне кажется, что ты ей понравился., и дало слишком, - вот только это и сказала она, и наклонившись, поцеловала ирландца прямо в губы, Исключительно непосредственная девушка, подумал я, уже не в первый раз замечая, с каким беспредельным презрением относится она ко всякого рода условностям, и в этот момент я решил, что она, пожалуй, гораздо мудрее, чем можно было бы ожидать от такой хорошенькой девушки.

Ларри сделал шаг к ней и споткнулся. Поглядев вниз на свои невидимые ступни, он наклонился и схватил что-то рукой - тотчас кисть руки Ларри будто растворилась в воздухе.

– Один из этих невидимых плащей, - сказал он мне. - Здесь должно быть навалом этого добра. Я не сомневаюсь, что Йолара привела сюда в полном составе весь штат своих головорезов. Конечно, это драное тряпье уже утратило товарный вид, но, в любом случае, лучше пусть уж они будут в наших руках, чем в ее. А потом, кто знает - может быть они нам еще пригодятся?

Я чуть не вскрикнул от неожиданности - из пустоты, прямо у моих ног показалась половинка головы карлика, приподнялась и со страшным треском дважды стукнулась об пол в предсмертных судорогах, - и снова все исчезло.

Лакла содрогнулась.

По ее приказанию человекообразные лягушки начали обшаривать комнаты, тщательно прочесывая каждый квадратный метр; cни снимали невидимые покровы, открывая один за другим нашим взорам застывшие в искаженных позах трупы карликов. Да, Лакла сказала правду: ее Акка и в самом деле превосходные бойцы.

Лакла сделала знак рукой, и к ней подошла женщина-лягушка, та самая, что была ее постоянной спутницей. Служительница заговорила с ней, показывая на батракианов, которые стояли, протянув вперед передние, словно обрубленные лапы.

Женщина забрала у них собранные невидимые покровы и пошла к выходу. Надо сказать, выглядела она еще более комично, чем обычно, разбитая на части полосами пустоты, в которых время от времени мелькали блестящая чешуя и желтые драгоценные камни, когда лохмотья невидимых полотен реяли вокруг нее, развеваясь по воздуху.

Человекообразные лягушки, собрав всех мертвых карликов и взвалив их себе на плечи, с победоносным уханьем строем двинулись вон из комнаты.

Тут-то я и вспомнил про конус кеза, выскользнувший из руки Йолары, так вот что исступленно искали на полу ее глаза. Но как мы ни старались, осмотрев тщательнейшим образом каждый укромный закуток комнаты, куда мог бы закатиться кез, - найти его не удалось.

Может быть, он находится в кулаке какого-нибудь мертвеца из числа тех, что унесли Акка? Эта мысль одновременно пришла в голову нам с Ларри.

Припустив бегом вслед за чешуйчатыми воинами, мы догнали их, остановили и обыскали каждое мертвое тело. Ничего!

Ну, что поделаешь, наверно жрица все-таки нашла кез и быстро спрятала его у себя на теле, так что мы ничего не заметили. В любом случае было ясно - конус исчез! А жаль - нам бы совсем не помешало, если бы в предстоящей битве один из нас стал бы его счастливым обладателем.

ГЛАВА 28. В ЛОГОВЕ ДВЕЛЛЕРА

С изрядной долей нерешительности я приступаю к этой главе, потому что в ней мне придется иметь дело с такими вещами, которые, противореча всем доселе известным законам физики, покажутся вам совершенно немыслимыми. До сих пор, если не касаться мистической природы этого загадочного существа Двеллера, мне еще не приходилось сталкиваться ни с чем, что нельзя было бы истолковать вполне натуралистическим образом: короче говоря, не было такого явления, про которое я мог бы сказать, что оно выходит за рамки научного мировоззрения, и о котором я не мог бы без колебаний доложить своим коллегам по Международной Ассоциации Ученых. Какими бы удивительными и необычными (я бы даже сказал - прогрессивными) ни показались нам эти явления, все-таки они не выходили за рамки наших представлений о возможном и невозможном, хотя, справедливости ради, надо подчеркнуть, что все они находились в тех областях познания, чья девственная почва еще не потревожена разумом человека, но которые безусловно лежат на пути неуклонно развивающейся научной мысли.

Но что касается того, о чем я собираюсь говорить...

Должен признаться, что некое объяснение этого феномена, трактующее его с натуралистических позиций, у меня, разумется, имеется, но все мои старания связно и доступно изложить эту столь сложную для понимания теорию, основанную на концепциях, которых и самые подготовленные и продвинутые ученые умы находят чрезвычайно трудными для восприятия - да к тому же будучи во всех отношениях связанным тесными рамками настоящего повествования... Словом, каждый раз эти попытки приводили к такому плачевному результату, что я, отчаявшись, оставил их.

Я могу только рассказать, как это все произошло на самом деле, и постараться описать все, что я видел и пережил как можно точнее.

Тем не менее я чувствую потребность, сделав уступку самому себе, облегчить переход к изложению самой сути повергающего меня в такую нерешительность явления несколькими предварительными замечаниями. И прежде всего я хочу, чтобы вы ясно представляли себе, что наш мир (каким бы он ни был!) определенно не такой, каким он представляется нашему сознанию. В подтверждение я сошлюсь на лекцию выдающегося английского физика, доктора А. С. Эддингтона "Гравитация и принципы относительности", которую он прочитал в Королевском Институте и на которой я имел удовольствие присутствовать.

Я, разумеется, понимаю, что логика утверждения: "Мир совсем не такой, каким он нам представляется, поэтому все, что мы считаем невозможным, на самом деле может происходить" - совсем не безупречна.

Даже если мир действительно другой, он все равно подчиняется законам природы. По-настоящему невозможно лишь то, что выходит за рамки этих законов, но попробуйте, положа руку на сердце, сказать, что какое-то явление лежит за гранью законов природы, а не вашего представления об этих законах, и вы согласитесь, что в мире ничего невозможного просто не существует.

Суть в том, что вещи, которые по нашему разумению относятся к области невозможного, подчиняются законам природы, лежащим за пределами нашего знания, и основная трудность заключается лишь в том, насколько мы готовы признать этот факт.

Я надеюсь, что вы простите мне это несколько заумное философское отступление, без которого я не смог обойтись, но, по крайней мере, мне оно принесло некоторое облегченна А теперь - вернемся к прерванному рассказу.

Ларри и я стояли, наблюдая за тем, как лягушкообразные люди кидают в винноцветные воды изувеченные тела карликов. К плавающим на воде мертвецам, словно стервятники, привлеченные запахом падали, со всех сторон стремительно собирались десятки светящихся радужных пузырей. Выпустив из нижней части тела множество гибких, разноцветных щупалец, гигантские полушария карабкались поверх трупов, которые тотчас же, от первого же прикосновения, стали быстро разлагаться, превращаясь в гниющее месиво костей и мяса.

Нечто подобное я уже наблюдал в тот раз, когда спас Радора от удара отравленным дротиком и он продемонстрировал мне мгновенное разлагающее действие яда на каком-то фрукте. Медузы пожирали эту тошнотворную массу, все время меняя изумительные, разгорающиеся все ярче и ярче цвета. Сейчас мне и впрямь почудилось, что эти сказочные луны не что иное, как вечные спутники смерти, вскармливающие свою лучезарную красоту ее соками: они казались какими-то жуткими перегонными устройствами, в которых отвратительная жижа превращалась в восхитительное многокрасочное зрелище, включающее в себя все мыслимые и немыслимые цвета и оттенки.

Я отвернулся, чувствуя тошноту.. О'Киф стоял с побелевшим лицом: не говоря ни слова друг другу, мы вернулись назад тем же путем, которым вышли на край обрыва, чтобы посмотреть, что сделают с мертвыми телами. Навстречу нам спешила Лакла. Не успела она заговорить с нами, как окружающий воздух слабо затрепетал, как будто что-то невидимое и огромное тихо вздохнуло вдали. Нарастая, легкая вибрация сменилась едва различимым шорохом... и затем, точно какое-то живое существо, прошелестело мимо, заставив задрожать наши тела, и исчезло гдето вдали.

– Открылся Портал, - сказала служительница.

Легчайшее дуновение воздуха, отзываясь эхом на первый вздох, печально прошуршало в воздухе.

– Йолара ушла, - сказала Лакла. - Портал закрылся. Теперь нам нужно торопиться... Трое Богов велели, чтобы ты, Гудвин, и ты, Ларри, вместе со мной отправились по той странной дороге, о которой я вам говорила. Но Олафа нам нельзя взять с собой, если мы не хотим разбить ему сердце. Нам надо вернуться, прежде чем он с Радором перейдет мост.

Ее рука нашла руку Ларри.

– Пойдем, - сказала Лакла.

Мы шли за ней, все время спускаясь вниз, переходя из одной комнаты в другую, бесчисленные пролеты бесчисленных лестниц сменяли друг друга. Наконец, по-видимому, мы оказались в самом низу куполообразного дворца, и Лакла остановилась перед огромной каменной глыбой винного цвета. Своей плавно закругленной гладкой поверхностью камень перегораживал коридор. Девушка нажала на край плиты, и он повернулся; мы вошли, и камень снова встал на место.

Стены комнаты (меня она невольно навела на мысль о каком-то гигантском дупле в стволе дерева) имели ограненную как у алмаза поверхность, и вся она сверкала, точно отшлифованный бриллиант, только пожалуй, не так ярко. По форме комната представляла собой вытянутый книзу овал, и ступеньки, по которым мы начали спускаться, вели на круглую полированную площадку, примерно около двух ярдов в диаметре, находившуюся в самом низу. Оглянувшись, я не увидел нигде никаких следов двери, через которую мы вошли, только по ступенькам в стене можно было предположить, где она находится, да и они, пока я задумчиво созерцал стену, - исчезли.

Отрезанные от внешнего мира, мы стояли на небольшом пятачке, окруженном со всех сторон только фасеточными стенами, и на каждой блестящей плоскости можно было видеть тусклые отражения наших лиц. У меня сложилось такое впечатление, будто мы находимся внутри бриллиантового яйца, но только ограненного не снаружи, а изнутри.

Почти совершенная овальная форма комнаты нарушалась лишь плоским экраном, располагавшимся справа от меня и тянувшимся от места, где мы стояли, до самой верхней точки комнаты. По слабо выпуклой поверхности пробегали мимолетные, быстро угасающие световые вспышки, и вся она, расчерченная крест-накрест бесчисленным множеством тонких линий, напоминала фотопластинку для спектроскопа, но с существенным отличием - внутри каждой линии я ощущал присутствие многочисленных, утончающихся до бесконечности микроскопических тонких линий, нанесенных при помощи какого-то крайне чувствительного прибора, по сравнению с которым все наши самые точные инструменты выглядели кувалдой рядом с иглой микрометра.

На расстоянии фута или двух от экрана стояло нечто вроде подставки с укрепленным на ней компасом. Она поддерживала свободно покачивающийся круглый прибор, под прозрачной крышкой которого бегали концентрические кольца заполняющих его светящихся паров слабого голубоватого цвета. С одного края от шкалы отходила небольшая хрустальная полочка - клавиатура, и в ней виднелось восемь маленьких углублений.

Вот в эти чашечки служительница и вложила свои удлиненные пальчики. Она опустила глаза на шкалу, вдавила пальцы одной руки, и экран позади нас бесшумно повернулся под другим углом.

– Обними меня за талию, Ларри, милый, и стань поближе, - тихо сказала она. - А ты, Гудвин, вставай сзади и положи мне руки на плечи.

Несколько удивленный, я выполнил ее просьбу.

Лакла нажала на выемки полочки пальцами другой руки, пары ярко вспыхнули на кольцевых дорожках внутри прибора и забегали друг относительно друга; засветился экран, стоявший у нас за спиной, причем излучение, как я чувствовал, содержало не только весь спектр частот, расположенный в видимой области, но и в той, что не воспринимается человеческим зрением. Ослепительный блеск экрана становился все ярче и ярче, заполняя собой все окружающее пространство, он струился сквозь меня, как струится поток яркого солнечного света через оконную раму.

Ограненная поверхность стен резко вспыхнула нестерпимым блеском, и в каждой сверкающей плоскости я видел искаженные и дрожащие, подобно треплющимся на сильном ветру флагам, наши изображения. Я хотел было оглянуться, но меня остановил резкий приказ служительницы: "Не поворачивайся... если хочешь жить!" Льющееся с экрана излучение становилось все сильнее, сзади нас омывало бушующее море света, в котором я казался сам себе слабой призрачной тенью.

Я слышал - но не обычным слухом, а непосредственно самим мозгом, как нарастая, заполняет помещение мерное гудение: казалось, что эта упорядоченная звуковая стихия движется на нас откуда-то с дальних рубежей космического пространства; все ближе и ближе надвигался чудовищный ураган, несущийся, словно из самого центра Вселенной... Вот он обрушился, подхватив нас своими могучими ладонями. И все более яркий, невыносимо яркий свет струился через наши тела, изливаясь с экрана.

Многочисленные грани стен вдруг разом потускнели, стена передо мной стала плавиться и опадать, словно желатиновая масса под действием пламени, постепенно растворяясь и делаясь прозрачной, и в это образовавшееся отверстие, подхваченный потоком струящего света и немыслимым, оглушительно ревущим ураганом, я начал двигаться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

Чем громче становился рев урагана, чем ярче сверкал поток омывающего нас света - тем быстрее двигались мы. На неизвестно откуда взявшейся стене появилось мое, усеченное в длину, продолжение, быстро сокращаясь по вертикали, стена стянулась в линию и пропала; перед моими глазами быстро промелькнули сказочные сады - они вращались, сплющиваясь в тончайший цветной лист, который вошел в меня составной частью. Еще одна каменная стена сжалась в узкий клин, через который я пролетел, и он тут же, словно карта, присоединившаяся к остальной колоде, занял внутри меня свое место.

Яркое алое пламя охватило меня со всех сторон трепещущим огненным ореолом; я видел, что то же самое произошло с О'Кифом и Лаклой. И все это время, с пугающей методичностью, мы продолжали неуклонно двигаться вперед. Еще одна каменная преграда, проблеск белых вод, присоединившихся ко мне, вернее к моему я, растянувшемуся в пространстве, в котором уже разместились цветущие мшистые равнины, сплюснутые каменные стены, потом последовала еще одна скалистая преграда, как и все предыдущие сузившаяся в горизонтальную тонкую линию. И тут наш полет остановился; мы, казалось, парили в пространстве, затем медленно, осторожно раскачиваясь, двинулись вперед.

Передо мной колыхалась пелена тумана. Легкая дымка постепенно становилась все тоньше. Мы стояли, покачиваясь... Туман рассеивался...

Я видел перед собой полупрозрачную зеленоватую даль, пронизанную мимолетными разноцветными вспышками, озаренную неверным колеблющимся светом, словно я смотрел сквозь толщу зеленых тропических вод на яркое полуденное солнце. Пораженный великолепием открывшейся картины, я всматривался в искрящуюся вуаль сверкающих точек, безостановочно танцующих в туманных глубинах.

Я видел, что и Лакла, и О'Киф, и я сам обрисованы тенями на гладкой поверхности огромного камня, приподнятого футов на двадцать или больше над местом, которое я описал выше.. Через расползающуюся фосфоресцирующую вуаль, похожую на легкое дымящееся облачко в лучах лунного света, стало видно, что все пространство этого загадочного места усыпано тусклыми блестками крошечных белых цветов.

Мы были тенями... и все-таки я несомненно обладал материальной субстанцией, мы намертво срослись с камнем, стали частью его - и все-таки мы были из живой плоти и крови; мы растянулись - я не могу выразиться иначе мы растянулись на многие мили в пространстве, причем размеры наших тел исказились каким-то необъяснимым образом так, что в одно и то же время произошло неограниченное удлинение в горизонтальном направлении и такое же неограниченное сжатие по вертикали: у наших тел не было никакой высоты, никакого пространственного измерения в вертикальной плоскости. Мы стояли здесь - на поверхности камня, и тем не менее, мы продолжали оставаться там внутри ограненной овальной комнаты перед излучающим экраном.

– Осторожнее!

Это был голос Лаклы, но прозвучал он не здесь, около меня, а там, перед экраном.

– Осторожнее, Гудвин! Теперь - смотри!

Сверкающее марево развеялось. Огромные невообразимые просторы открылись передо мной. Безбрежное мерцающее море зеленой растительности, произрастающей в какой-то более плотной, чем воздух, среде, заполняло собой все, что мог охватить глаз. Я видел деревья, сгибающиеся под тяжестью плодов и мертвенно-бледных цветов, маленькие беседки, сплетенные из цветущих растений, напомнивших мне мифологические плоды забвения: виноградники Леты, прилепившиеся к омываемым течением стенам пещер Гебридов.

И повсюду, проплывая между деревьями и цветущими беседками, двигались, увлекаемые медленными водоворотами, огромные толпы людей... большие, чем те, с которыми Тамерлан напал на Рим, неизмеримо большие, чем те, что вел Чингисхан на завоевание калифов.. Толпы мужчин, и женщин, и детей, одетых в какие-то немыслимые жалкие лохмотья, полуголых и совершенно обнаженных: там были узкоглазые китайцы, малайцы с продолговатыми как маслины глазами, островитяне с черной, коричневой и желтой кожей, воины Соломона в фантастических ярких и пестрых одеждах со свирепыми лицами, обрамленными локонами пепельно-седых париков, папуасцы; покошачьи грациозные явайцы, дайаки, обитающие на холмах и на побережье; носатые финикийцы, римляне; классически правильные профили греческих лиц, викинги всех времен и народов, десятки и сотни черноволосых жителей Мурии, мелькали белые европейские лица наших современников.

Мужчины, женщины, дети проплывали перед нами, увлекаемые медленными водоворотами, и на каждом из лиц застыла нечеловеческая маска экстаза, смешанного с невыразимым страданием, противоестественного сочетания восторга и ужаса... лица, отмеченные Богом и Дьяволом, соединившимися в дружеском объятии, лица, отмеченные печатью Сияющего Бога... живые мертвецы, погибшие безвозвратно!

Страшная добыча Двеллера!

Я смотрел, не отрываясь, сердце у меня сжималось невыносимой болью. Слепо глядя вперед, они плыли к нам, поднимая вверх свои жуткие лица, подплывали и останавливались; сзади на них накатывали все новые и новые волны лиц и тоже останавливались, образуя нечто вроде отмели в круговороте медленно кружащихся тел. И вот уже так далеко, насколько хватал глаз, я видел нарастающую, подобно обвалу снежной лавины, живую стену белых лиц; они стояли внизу, подняв к нам пустые глаза, и глядели, глядели..

Где-то далеко-далеко я заметил легкое движение, ярко светящееся пятно; живые мертвецы, тихо покачиваясь, медленно расступались, образуя длинную аллею. С жадным нетерпением они скапливались по краям аллеи, словно притянутые невидимым магнитом. Сначала я увидел вдали светящееся облако, оно приближалось к нам, превращаясь в столб непрерывно вращающихся световых вихрей.

Шел Сияющий Бог!

Он шел, и следом за ним, кружась, как опавшие листья, гонимые ветром, плыли живые мертвецы.

Двеллер бежал вдоль аллеи, мимоходом задевая своими щупальцами и спиралями толпящихся по краям, они тянули к нему белые лица, озаряемые изнутри слабым неземным светом, подобные алебастровым сосудам, внутрь которых поставили зажженную свечу.

Сияющий Бог пробежал дальше, и они енова, как прежде сбившись в тесную кучу, стояли, обратив к нам слепые лица.

Двеллер остановился под нами!

От толпы, медленно дрейфующей внизу, отделилось тело Трокмартина! Трокмартин, друг мой, чтобы найти тебя, я открыл мертвенно-бледную лунную дверь, пусть не сразу, но я пришел к тебе, как обещал. И на его лице тоже запечатлелась ужасная печать Двеллера; бескровные губы, широко раскрытые, прозрачные как стекло глаза, в глубине которых светился слабый фосфоресцирующий огонь, глаза пустые и бездушные...

Не мигая, он уставился прямо на меня ничего не выражающим взглядом. Рядом, прижимаясь к нему бок о бок, находилась молодая женщина, милая и прелестная, - прелестная, невзирая даже на страшную маску, искажавшую ее лицо. В глазах, таких же, как у Трокмартина, пустых и широко раскрытых страшный тлеющий огонь. Они тесно прижимались друг к другу, и хотя в толпе все время происходило непрерывное перемещение тел, эти двое не отрывались друг от друга, словно связанные невидимыми узами. В этой женщине я узнал Эдит, жену Трокмартина, ту, что в тщетной попытке спасти любимого сама бросилась в объятия Двеллера.

– Трокмартин, - крикнул я. - Трок! Я здесь!

Слышал ли он меня? Теперь-то я, конечно, знаю, что он не мог меня слышать. Но тогда я ждал... безнадежно, как в кошмарном сне, пытаясь пробиться сквозь ледяную стену отчаяния.

Они не отрывали от меня широко раскрытых глаз.

Толпа заколыхалась, оттесняя их в сторону, сзади напирали новые тела. Медленно кружась и покачиваясь, Трокмартин и Эдит смешались с толпой, и постепенно, не отводя от меня слепых лиц, затерялись в круговороте тел.

Напрасно я напрягал глаза, пытаясь найти их снова, разглядеть на их лицах хоть слабый проблеск того, что мы называем жизнью. Но они исчезли. Как я ни старался, больше мне не удалось увидеть их... ни их, ни Стентона, ни старую шведку, по имени Тора, ту, что стала первой добычей Двеллера в их столь трагически завершившейся экспедиции.

– Трокмартин! - отчаянно кричал я. Слезы душили меня.

Я почувствовал легкое прикосновение Лаклы.

– Осторожнее, Гудвин, - с нескрываемой жалостью в голосе проговорила она. - Осторожнее, ты ничем не можешь помочь им., пока! Будь осторожен и просто смотри!

Под нами во всей своей инфернальной неописуемой красоте стоял Сияющий Бог - кружась и пульсируя, свивая и развивая щупальца и спирали. Он стоял и разглядывал нас. Теперь я мог отчетливо различить в нем ядро - более плотную часть, пронизанную вспыхивающими лучезарными жилками, постоянно меняющую форму и ярко светящуюся сердцевину, окутанную словно легким саваном мерцающими султанами перьев, трепещущим кружевом опалесцирующей дымки, окрашенными в призрачные радужные цвета спиралями и щупальцами.

Семь маленьких разноцветных лун неподвижно застыли над ним аметистовая, шафранная, изумрудная, лазурная, серебристая, одна - теплого розового цвета и еще одна - ослепительно белая, как снег в лунном свете. Спокойно и безмятежно, с какой-то умиротворяющей неподвижностью висели они над головой Двеллера, подобно роскошной диадеме.

Пронзая султаны перьев и завихрения спиралей, от них к сердцу Двеллера протянулись многочисленные узкие лучи, еле различимые глазом, тоньше, пожалуй, чем самая тончайшая нить, которую может спрясть паук для своей паутины; мне казалось, что от семи лун к Двеллеру по блестящим волоскам бежит ток - и вся картина в миниатюре очень сильно напоминала то, что мы видели в зале Лунной Заводи: семь потоков лунного света, изливавшихся из семи висевших под крышей кристаллических шаров.

Выплыло из блистающего тумана... лицо!

Оно казалось сразу и мужским и женским, подобно некоему древнему двуполому идолу, найденному в развалинах этрусского храма, и все-таки оно не было ни мужским, ни женским, его нельзя было назвать человеческим или нечеловеческим, просветленным или зловещим, благостным или коварным.

Эти понятия нельзя было применить к нему, как невозможно применить их ни к огню, что и согревает и сжигает, ни к ветру, что ласково треплет листву деревьев и ломает их стволы, ни к волне, что ласкает и губит. Стихия прекрасна - вот и все!

Как-то неуловимо, непередаваемо оно принадлежало и нашему миру, и какому-то иному. То оно казалось лицом существа с какой-то другой планеты, то вдруг принимало быстротечные, привычные человеческому глазу очертания, и так же мгновенно возвращало себе прежнее обличье - аморфное, невыразимое, как облик какого-то неизвестного, невиданного божества, прорвавшегося сюда из глубины межзвездного пространства, и в то же самое время казалось до невозможности земным, как будто сама душа нашей планеты глядела оттуда, заключенная в этом существе и каким-то омерзительным образом, оскверненная и поруганная.

На лице были глаза, показавшиеся мне сначала лишь тенями - темными пятнами на его лучезарном фоне. Эти глаза стали постепенно меняться - как будто с них спадала невидимая вуаль, и под спадающей вуалью открывались окна, ведущие в неведомые дали, они становились все глубже, превращаясь в тускло отсвечивающие голубые озера - голубые, как сама Лунная Заводь, потом вдруг ярко вспыхнули (и в этот миг лицо приобрело почти человеческий облик!), превратившись в две большие звезды, почти такие же большие, как луны, составлявшие его корону, сохраняя все то же, ошеломляющее мое сознание впечатление, будто это две дыры, два смотровых отверстия, ведущие в какой-то неизведанный мир, чуждый и полный опасностей.

Мне стало не по себе, я невольно отшатнулся.

– Осторожнее! - донесся до меня голос Лаклы, она взяла меня за руку. Овладев своими чувствами и мыслями, я продолжал разглядывать Сияющего Бога. И я увидел, что тела - по крайней мере, тела в нашем понимании - у него не было. Не было ничего, кроме трепещущей и пульсирующей сердцевины, пронизанной молниеносно вспыхивающими и угасающими разноцветными прожилками и находящейся в безостановочном кружении оболочки, роскошной вуали, порождающей его одновременно ангельскую и дьявольскую, но ослепительную красоту.

Двеллер стоял... и разглядывал нас.

Потом по направлению к нам неуверенно поплыла рыскающая спираль!

Плечи Лаклы задрожали у меня под руками, исчезли живые мертвецы вместе со своим хозяином., я плясал, словно пылинка в солнечном луче, заключенный внутри камня, чувствуя, как быстро сжимаясь, удаляюсь туда, откуда пришел. Сменяя друг друга в обратном порядке, из меня веером выскальзывали сплющенные тончайшими пластами серебристые утесы, каменные стены, белые воды, сказочные сады; с невероятной скоростью они скользили друг за другом, поворачивались, выравнивались, обретая первоначальные размеры, когда я проходил через них, а они выходили из меня.

Задыхаясь и дрожа, я стоял на слабых, подгибающихся ногах внутри овальной комнаты с фасеточными стенами, по-прежнему держа руки на белых плечах служительницы. Ларри одной рукой вцепился в ее пояс. Постепенно смолк немыслимый рев космического урагана, отступающего на свои отдаленные рубежи, - и стало тихо; уменьшалась яркость омывающего наши тела потока излучения - экран погас.

– Ну вот, вы и посмотрели, что это такое, - сказала Лакла. - Прошли сами по этой странной дороге. А теперь я расскажу вам, выполняя волю Молчащих Богов, что такое Сияющий Бог., и как он появился на свет.

В стене появились ступеньки, открылся выход из комнаты. В полном молчании Ларри и я поднялись наверх и вышли наружу вслед за служительницей.

ГЛАВА 29. СОТВОРЕНИЕ СИЯЮЩЕГО БОГА

Мы пришли в комнату, которая, как я знал, служила Лакле - если мне позволено будет так выразиться - будуаром. Она была меньше всех остальных комнат в куполообразном дворце, которые мы до сих пор видели; интимность обстановки подчеркивал не только нежный и тонкий аромат, наполнявший комнату, но и высокие зеркала из полированного серебра и всякие разные, искусно сделанные штучки женского обихода, которые повсюду попадались на глаза. Позднее я узнал, что все они были изготовлены мастерами Акка - и надо признать, на достаточно высоком уровне. Одно из высоких стрельчатых окон начиналось почти от самого пола и около него стоял просторный, удобно обустроенный подушками диван, с него открывался широкий обзор моста, вплоть до самого выхода из пещеры. Подойдя к этому дивану, служительница села и подозвала нас к себе.

Взяв Ларри за руку, она усадила его подле себя и сделала мне знак садиться рядом.

– А сейчас, - сказала она, - послушайте, что Молчащие Боги велели мне рассказать вам обоим. Это все затем, чтобы ты, Ларри, - сказала она, - когда все узнаешь и взвесишь в уме то, что я расскажу, смог бы ответить так, как подсказывает твое сердце, на вопрос, который зададут тебе Трое Богов... и что это такое - я не знаю, - прошептала она, - и я тоже, сказали они, должна буду ответить, и это, это пугает меня.

Огромные золотые глаза девушки расширились и потемнели от страха. Она судорожно вздохнула и встряхнула головой, словно отгоняя дурные мысли.

– Они непохожи на нас, - тихо начала ока, словно сама удивлялась тому, что говорила. - К никогда не были похожи на нас - так сказали Молчащие Боги. И никогда те, от которых они произошли, не были похожи на тех, от кого произошли мы. Древней, такой древней, что и представить невозможно, является раса Таиту - народа Молчащих Богов. Глубоко-глубоко внизу, под тем местом, где мы сейчас сидим, совсем рядом с сердцем земли зародились они, и там они обитали в течение долгого времени, пока одна лайя сменялась другой, вместе с другими, не похожими на них самих, - одни из которых постепенно исчезали, пока текло время, другие все еще живут там... внизу, в их колыбели.

– Очень трудно, - она заколебалась. - Очень трудно рассказывать обо всем этом... оно проходит мимо моего разумения... я слишком мало знаю, и даже когда Трое рассказывали мне все это, оно проходило мимо меня, потому что у меня в голове не хватает места, чтобы все это разместить как следует, - закончила она, обворожительно улыбнувшись. - Что-то они говорили о том времени, когда и земля и солнце были всего лишь холодным туманом в... в небесах, и еще о том, как этот туман собирался вместе, крутился, крутился, все быстрее и быстрее... и когда он вращался, к нему присоединялось все больше и больше другого тумана.. Так он разрастался и расширялся, становясь все теплее, пока наконец не образовался шар, такой, как сейчас, и еще получились другие шары, вращающиеся вокруг солнца... Что-то они говорили о таких областях внутри этого шара, - она показала вниз, - где заключенный в них огонь бушевал и вырывался наружу, коверкая и разрывая молодое небесное светило, и при одном из таких взрывов наружу выбросило то, что вы называете Луной, - и она теперь летает в небесах, сопровождая нас, - и осталось после всего это место, в котором мы сейчас обитаем... Еще они говорили о частицах жизни, рассеянных внизу, из которых выросла раса Молчащих Богов, и те, другие - но не Акка... они сказали, что Акка пришли сверху, так же, как вы, - и все это я не понимаю.. А ты, Гудвин? - обратилась она ко мне.

Я кивнул.

Все, что она так бессвязно рассказывала, в сущности, представляло из себя отдельные фрагменты теории Шамберлена-Мильтона, объясняющей, как образовалась Солнечная система: постепенно объединялись газовые туманности, и потом, сжимаясь, превратились в Солнце и окружающие его планеты.

Совпадение с этой теорией было просто удивительным. Еще удивительнее звучало упоминание о частицах жизни - идеи, высказанной Аррениусом, этим великим шведом, о том, что жизнь на земле произошла от попавших на нее микроскопических жизненных спор, переносимых через космическое пространство движущей силой света. Они нашли для себя подходящую среду обитания на Земле и развивались здесь в течение огромного промежутка времени, явившись источником существования для всех живых существ, известных ныне, и человека в том числе[55].

Совершенно невероятным казалось, что древняя туманность - та, что явилась материнской средой для нашей Солнечной системы, смогла поймать в ловушку однородные, или, скорее всего, неоднородные частицы, содержащие в себе ту неуловимую субстанцию, что мы называем жизнью, и, устояв против всех происходивших при образовании планет катаклизмов, как они устояли против губительного воздействия температуры абсолютного нуля космоса, эти частицы нашли для себя подходящую питательную среду в этих подземных пустотах, чтобы развиться в расу Молчащих Богов... и неизвестно еще в какие другие существа - одни только Молчащие Боги могли бы рассказать нам про это!

– Они сказали, - голос служительницы зазвучал увереннее. - Они сказали, что они росли в своей... колыбели, возле самого сердца земли, их покой не тревожили беспорядок и хаос, бушевавшие на исковерканной поверхности планеты. И они сказали, что в месте, где они росли, они получали силу от света, исходившего из сердца земли... силу, гораздо большую, чем та, которая исходит от солнца, та, что питает вас и питала тех, от кого вы произошли. Наконец, давным-давно - так давно, что и представить невозможно, так снова сказали они, настало время, когда они стали... понимать, ну... осознавать самих себя. И очень быстро к ним пришла мудрость. Они вышли из своей колыбели, потому что они уже не хотели жить в ней вместе с теми... другими... они поднялись вверх и нашли это место.

Когда все лицо земли было покрыто водами, в которых жили только крошечные, вечно голодные твари, и эти твари не знали ничего, кроме чувства голода и его удовлетворения, они достигли уже такой мудрости, которая дала им возможность создавать такие пути, как, например, тот, откуда мы только что вернулись, и они могли выходить наружу и разглядывать эти воды. И так проходили лайи за лайями, текло время, а они все ходили по этим дорогам и смотрели, как убывают затопившие планету воды. Они видели, как появились большие голые проплешины курящегося испарениями ила, и там ползали и копошились твари уже немного побольше тех крошечных голодных существ, от которых зародились эти твари; они наблюдали, как эти проплешины поднимались из воды все выше и выше, и зеленая жизнь начала одевать их; они видели, как возникали горы и как исчезали эти горы.

Зеленая жизнь все прибывала, и все больше становилось тварей, что ползали и пресмыкались по земле, они делались все крупнее, принимая самые разнообразные формы, и так продолжалось до тех пор, пока не просветлел курившийся над землей туман, и тогда твари, что вначале были меньше, чем эти прожорливые крошки, выросли в громадных чудовищ, и так эти чудовища были огромны, что самые высокие из моих Акка не могли бы достать до колена самого маленького из них Но ни у кого из них, ни у кого не было... понимания себя, так сказали Трое Богов; ничего не было, кроме голода, что управлял ими и заставлял двигаться, и они двигались, чтобы заглушить вопящий в них голод.

Так шло и шло время, и раса Молчащих Богов перестала ходить по этим дорогам, отбросив в сторону даже слабую мысль о том, чтобы проложить себе путь на поверхность земли, как до этого они проложили себе путь из сердца земли. Они целиком cбратились к поискам мудрости, и после того, как прошло еще очень много времени, они достигли того, что уничтожило даже самую слабую тень той слабой мысли. Ибо они проникли глубоко внутрь тайны жизни и тайны смерти, они овладели представлением о пространстве, они приподняли завесу с тайны созидания и с ее двойника - тайны разрушения, и они обнажили покров с пылающего алмаза истины, чтобы проникнуть в его тайну, но когда они сделали это - и они просили меня сказать это специально для тебя, Гудвин, - то они обнаружили, что завеса других тайн преграждает им дорогу; и с какой бы стороны они не снимали покров с алмаза истины, они все время находили новые закрытые грани, и тогда они поняли, что это драгоценный камень с бесконечным числом граней, и поэтому .невозможно прочитать его целиком, пока не наступит конец вечности. И этому они были рады... рады, потому что теперь, пока не кончится вечность, могли они и те, кто последуют за ними, нескончаемо идти по дороге познания.

Они подчинили себе свет... свет, который зарождался из ничего по их повелению, и который давал жизнь всем другим вещам, и в котором все вещи были, есть и будут. Свет, который, проходя через их тела, очищал их от всякой скверны и грязи; свет, который служил и пищей, и питьем; свет, который переносил их взоры далеко-далеко или порождал для них изображения внешнего мира, открывая множество окон, через которые они рассматривали жизнь, протекающую на тысячах и тысячах носившихся в пространстве миров; свет, который был огнем самой жизни, и они купались в нем, восстанавливая свои собственные жизни. Они установили внутри камней светящиеся лампы; а из черного света они соткали тени, служившие укрытием, и другие тени - те, что убивают все живое.

Вот из этого народа и выросли Трое - Молчащие Боги. Они опередили всех остальных в мудрости, и от этого в Трех возросла,., гордыня. И Трое построили для себя это место, в котором мы сейчас сидим, и сделали Портал для этого места и, оторвавшись от своего рода, ушли, чтобы в одиночестве исследовать тайны и в одиночестве обнажать грани Алмаза Истины.

Затем вниз пришли предки Акка, но тогда они были не такие, как сейчас, в них светилась, но очень, очень слабо, искра... самосознания. И Таиту, увидев в них эту искру, не стали убивать их. Но они пошли своей древней, давно нехоженной дорогой и выглянули наружу, чтобы еще раз посмотреть на лицо земли. И вот что они увидели - вся земля была покрыта бесконечными обширными лесами и повсюду бушевала зеленая жизнь. На побережьях дрались и пожирали друг друга чешуйчатые и зубастые твари, а в хаосе зеленой жизни двигались тела, большие и маленькие - те, которые убивали, и те, которые убегали от тех, что могут убивать.

Тогда они обследовали проход, через который пришли Акка, и закрыли его. Потом Трое забрали их и привели сюда; и они научили их многому, и раздували в них искру до тех пор, пока она не разгорелась огнем, и вот, со временем, они стали такими, какими вы видите их сейчас - моими Акка.

После этого Трое собрались на совет и сказали: "Мы усилили жизнь в этих созданиях до такой степени, что она стала осмысленной - почему бы нам не создать самим жизнь?" Снова Лакла замолчала, и у нее в глазах появилось восторженное мечтательное выражение.

– Трое заговорили, - прошептала она. - Они берут мой язык.

И в самом деле - она вдруг заговорила с такой быстротой и легкостью, как будто была только голосом, с помощью которого чей-то мозг, гораздо более гибкий и мощный, чем ее собственный, излагал свои мысли.

– Да, - гулко завибрировал золотой голос. - Мы решили создать то, что воплотит собой дух самой жизни, будет говорить с нами языком отдаленнейших звезд, языком их ветров и языком их вод, и всего, что находится снаружи и внутри них. Мы работали с тем, что вы называете эфиром - этой универсальной первоосновой материи, этой прародительницей всего сущего. Не надо думать, что ее удивительная плодовитость ограничена.тем, что вы видите сейчас на земле, или тем, что существовало на земле со дня ее сотворения. Бесконечны, поистине бесконечны виды материи, которые рождаются из ее материнского начала, и бесчисленны формы энергии, которыми она обладает. С помощью нашей мудрости мы проделали наружу множество окон из нашей обители, и через них мы смогли видеть лица бесчисленного множества миров, и вот знайте, что на всех них были дети эфира, точно так же, как и сами миры были его детьми. Наблюдая, мы учились, и научившись многому, мы сделали то, что вы называете Двеллером, а те, которые живут снаружи, - Сияющим Богом. Внутри Матери Всего Мира создали мы его, чтобы он был голосом, рассказывающим нам о ее загадках, светочем, освещающим нам дорогу к будущим тайнам. Из эфира мы сотворили его и наделили его душой света, - вы до сих пор не знаете, что это такое, и, возможно, никогда и не узнаете - и вложили в него сущность жизни - той самой, что цветет на дне глубочайшей бездны, которую вы уже видели, той жизни, что заставляет биться сердце земли. И мы трудились, отдаваясь всей душой своей работе, снедаемые нетерпением и опаляемые гордыней, и вот в величайших муках и страданиях появилось на свет наше дитя - Сияющий Бог!

Существует некая энергия, которая превыше самого эфира, обладающая способностью чувствовать и целеустремленно действовать - сила, которая словно океан охватывает всю Вселенную до самых дальних ее уголков, которая пронизывает все, рожденное эфиром, которая дает всем нам возможность видеть, говорить и чувствовать, сила, что присуща и животным, и птицам, и рептилиям, она есть и в деревьях, и в траве, и во всех когда-либо живших на свете существах, которые -теперь покоятся в земле и в камне, которая наделяет искрометным языком драгоценные камни, звезды и всех обитателей небесного свода. И эту силу вы называете сознанием!

Мы увенчали Сияющего Бога короной из семи шаров света. Шары - это каналы между ним и той чувствующей энергией, которую мы пытаемся распознать и изучить: входные ворота, через которые вливаются потоки этой энергии, и вливаясь, обретают способность к звучанию и осмыслению, побывав внутри нашего дитяти.

Но когда мы создавали его, гордыня, обуявшая нас, превзошла все пределы и, наделяя его волей, мы позволили ему, если он сочтет нужным, пользоваться своей силой и для добрых и для злых дел, говорить или хранить молчание, рассказывать нам о том, что мы хотели бы знать, - о тех сведениях, что вливались в него через семь шаров света, или утаивать от нас эти знания, и еще, употребив для его создания все когда-либо существовавшие виды энергии, мы наделили наше дитя безразличным отношением к действительности, сделали его способным воспринимать и отзываться на весь спектр эмоций, от одного полюса запредельной радости до другого полюса запредельной скорби через всю соединяющую их гамму чувств, дали ему способность вместить в себе экстатические восторги всех бесчисленных планет и светил и все их скорби и печали: все то, что символизирует для вас Бога, и все то, что символизирует для вас Дьявола, - но не противопоставляя при этом одно другому (ибо мы не наделили его способностью различать добро и зло) - нет, напротив, соединяя их в себе, удерживая между ними равновесие и замыкая собой друг на друга, как разноименные полюса.

Вот оно что, подумал я, - теперь понятно, чем объяснялась та ужасающая перемена, что произошла с лицом Трокмартина и со всеми лицами рабов Двеллера, на которых запечатлелись одновременно два противоположных чувства - безграничного счастья и такого же безграничного ужаса.

Снова ярко и живо заблестели глаза служительницы, задумчивость покинула ее лицо, золотой голос, звучавший только что низко и глубоко, обрел прежнюю, привычную высоту тембра.

– Я слушала, пока Трое говорили с вами, - сказала она. - Долго, очень долго и с большим трудом шло создание Сияющего Бога, и время текло во внешнем мире, сменяясь одной лайей за другой.

Какое-то время Сияющий Бог обитал здесь, в этом месте, питаясь светом, о котором они говорили; открывая им одну тайну за другой и читая для них одну грань алмаза истины за другой. Но случилось так, что потоки сознания, вливающиеся в него, отхлынув, оставляли после себя отголоски и отсветы того, что в них содержалось, - и Сияющий Бог становился все сильнее, постоянно усиливая сам себя.

Его воля тоже все время крепла и уже не всегда совпадала с волей Трех; гордыня, которую заложили в него при создании, все прибывала, и наоборот, любовь к своим творцам, которая жила в нем сначала, ослабевала.

Таиту не остались равнодушными к работе Трех.

Сначала таких, что мечтали овладеть Сияющим Богом и требовали от Трех поделиться с ними знаниями, которые они получили от него, было немного.

Потом все больше и больше. Но Молчащие Боги в своей гордыне, отказывались иметь с ними дело. Потом настало время, когда воля Сияющего Бога сделалась целиком его собственной, и тогда он взбунтовался, обратив все помыслы на широкие просторы, лежащие за Порталом. Разорвав связь с Тремя, отвергнув их покровительство и бросив их обитель, он предложил себя тем, другим, которые желали служить ему.

Сейчас Сияющий Бог не всемогущ, так же, как и мы. Он может проходить над водой, через воздух и через огонь, но проходить через камень или металл - он не может. Так вот, он послал сообщение - каким образом, я не знаю - тем Таиту, которые страстно желали обладать им, и раскрыл им секрет Портала.

Когда настало подходящее время, Таиту открыли Портал и Сияющий Бог, пройдя через него, ушел к ним. Как ни требовали Трое, чтобы он вернулся, Сияющий Бог не послушался их. Заставляя его сделать это, Трое обнаружили, что он накопил и утаил от них некоторые знания, так что теперь они не могли управлять им.

Все-таки, пользуясь своим искусством, Трое могли бы разрушить семь сияющих шаров, но они не стали делать этого, потому что они любили свое дитя!

Те, к которым он ушел, построили для него то место, что я показывала вам, и они поклонялись ему и черпали из него мудрость. И с тех пор они все больше и больше отворачивались от путей, по которым шли Таиту.. потому что оказалось, что в том, что приходило к Сияющему Богу из семи шаров, содержалось все меньше и меньше добра и все больше и больше той силы, что вы зовете злом. Да, он давал им знание и понимание этого знания, но это было уже не то знание, что ясно и безмятежно озаряет путь к настоящей мудрости, скорее оно походило на факел, освещающий темную дорогу, которая ведет к... беспредельному злу!

Далеко не все из расы Трех следовали советам Сияющего Бога. Было очень, очень много тех, кто не хотел ни его, ни силы, что он давал. Так произошло, что Таиту разделились, и в это место, чего никогда не случалось раньше, пришли ненависть, страх и подозрительность. Те, кто придерживался древних путей, пришли к Трем и умоляли их разрушить свое творение... но они не стали этого делать, ибо все еще любили его.

Все сильнее становился Двеллер и все меньше и меньше приносил он своим почитателям - ибо сейчас они стали только служить ему - плодов познаний, добытых им; он становился все неугомоннее... обращая свои помыслы к поверхности планеты, точно так же, как перед этим отвернувшись от Трех, он обратился к своим Таиту. Он нашептывал Таиту, чтобы они пошли снова по тем дорогам, что вели наружу, и посмотрели на верхний мир.

О! Подумать только, над ними оказалась огромная плодородная земля, на которой обитала неизвестная раса, преуспевшая в ремеслах, стремящаяся к мудрости и обретающая ее - человечество! Умелыми строителями оказались они, обширны были их города и огромны их каменные храмы.

Они называли свои земли Мурия, и они поклонялись богу Танароа, которого они представляли себе, как создателя всего сущего, всего окружающего мира.

Еще они поклонялись богам, более близким и понятным - Солнцу и Луне, но довольно равнодушно, только возносили им молитвы, чтобы эти боги не гневались на них. Два короля правило у них, каждый со своим советом и со своим двором. Один король был верховным жрецом Луны, другой - верховным жрецом Солнца.

В основном эти люди были с черными волосами, но у солнечного короля и его приближенных волосы имели рыжеватый цвет, как у меня, а у лунного короля и его сторонников волосы были такие, как у Йолары или Лугура. И это, Гудвин, сказали Трое, произошло из-за того, что в течение очень долгого времени действовал закон, по которому рыжеволосые или серебристокудрые дети, рождавшиеся иногда у черноволосых, посвящались сразу же либо солнечному, либо лунному богу, и потом они могли вступать в брак только друг с другом и дети от них рождались такие же, как они сами. В конце концов, правда, светловолосые перестали рождаться у черноволосых, но рыжие, потому что они были сильнее, все еще возникали в среде черноволосых.

ГЛАВА 30. ПОЯВЛЕНИЕ ЛУННОЙ ЗАВОДИ

Лакла сделала паузу, задумчиво перебирая длинными пальчиками свои вспыхивающие бронзовыми бликами локоны.

Все правильно, подумал я, типичная методика выведения новой породы, древнейший эксперимент с наследственностью, в результате которого тенденция к отклонению от свойств, лежащих в основе нового вида, со временем полностью сходит на нет; ну и, как следствие, разумеется, получаются три устойчивые разновидности черноволосых, рыжеволосых и светловолосых людей, и тут меня как громом поразило - это ведь абсолютно точное разделение народа Мурии на основную массу смуглолицых и черноволосых ладала, их белокурых правителей и Лаклу с ее золотисто-бронзовыми косами.

Как?.. Вопросы были готовы посыпаться у меня с языка, но служительница заговорила, и я промолчал.

– Там наверху, высоко-высоко над жилищем Сияющего Бога, - сказала она, - находился самый большой храм этих людей, куда они ходили поклоняться святыням обоих богов - Солнца и Луны.

Вокруг него стояли другие храмы, укрытые за мощными стенами правильной прямоугольной формы, так что каждый из этих храмов имел свой собственный внутренний дворик и каждый храм стоял посреди неглубокого озера. Это был священный город, город богов этой страны.

Судя по ее описанию - Нан-Матал, подумал я,

– И вот эти Таиту, которые теперь всего лишь прислуживали Сияющему Богу, так же как в свое время он сам был глазами и ушами Трех Богов, увидели все это, - продолжала она. - По возвращении они рассказали обо всем Сияющему Богу, и он обещал им владычество над всем, что они там видели, с тем, что сам Сияющий Бог сделается владыкой всей земли и, возможно, позже завладеет и другими мирами тоже. Вот так!

Сияющий Бог становился все хитрей и коварней, стремясь заполучить новые знания, о которых он мечтал. И поэтому он стал убеждать своих Таиту - может быть, он говорил им правду, - что настало для них время двигаться вперед, но выходить во внешний мир им следует очень медленно, ибо они зародились около центра земли и поэтому им будет не хватать той силы, что питает их здесь, внизу, чтобы жить и двигаться самостоятельно. Потом он научил их, что надо сделать. Следуя его советам, они построили громадную залу - ту, в которой я впервые увидела вас, - проложив туда дорогу и для себя - тот самый путь, по которому вы спустились сюда.

Сияющий Бог открыл им, что сила, заключенная внутри лунного огня, сродни той силе, что заключена в нем самом, ибо то место, в котором родился он, было в то же время и местом рождения луны, и одни и те же тончайшие соки и энергии питали его и рожденное землей дитя. И еще он научил их, как сделать это самое вещество, что наполняет место, которое вы называете Лунной Заводью и выход из которого находится как раз за Вуалью, висящей между светящимися утесами.

Когда все это было сделано, он научил их, как изготовить и разместить семь фонарей, через которые лунное пламя вливается в Лунную Заводь. Эти семь огней сродни тем семи шарам, что висят у него над головой, точно так же, как свечение, исходящее от него, сродни свечению, что исходит от Луны. И тем самым приготовить для него дорогу, по которой он смог бы подняться в эту залу. И Таиту сделали все как надо, работая так скрытно и незаметно, что никто из их расы, из тех, что отвернули свои лица от Сияющего Бога, или из тех людей, что суетились наверху, ни о чем не догадывались и ничего не узнали раньше времени.

Когда все было готово, они прошли по дороге, которую построили для себя, и собрались внутри залы, в которой расположена Лунная Заводь. Вливаясь в заводь, из семи шаров потоками струилось лунное пламя. Они видели, как над поверхностью поднимаются туманные струйки, объединяясь в единое целое с лунным пламенем... и затем, снизу вверх, из Лунной Заводи, формируясь в светящихся струйках тумана, кружащимся световым столбом поднялся Сияющий Бог.

Свободный и почти всемогущий вышел он в мир, в который так стремился.

Снова он давал им указания и советы, и они проложили тот коридор (вы первые нашли вход в него), установили фонари в его каменные стены, и открылись лунному королю и его жрецам, сказав им все то, чему их научил Сияющий Бог.

Когда лунный король увидел Таиту, окутанных саваном светящегося тумана, и услышал их слова, он весь задрожал от страха. И все-таки, будучи хитрым и коварным, он подумал о той силе, которую получит от них, если поведет себя правильно, и о том, как быстро тогда сила солнечного короля пойдет на убыль. Вот таким образом он, и все, кто был с ним, заключили союз с посланниками Сияющего Бога.

Когда в следующий раз луна сделалась круглой и пролила свое пламя на Лунную Заводь, Таиту снова собрались около нее, наблюдая за тем, как зародилось внутри световых столбов дитя Трех Богов, быстро устремилось прочь - и вышло наружу. Они услышали страшный крик и суматоху, в которой раздавались вопли ужаса, восторга и благоговения...

Потом наступила тишина... протяжный вздох огромной толпы., они ждали, окутанные светящимся туманом, потому что они боялись выйти следом за ним, а рядом не было тех дорог, что давали им возможность увидеть, что же происходит снаружа Снова шум переполоха., и Сияющий Бог вернулся обратно, великолепный и отвратительный, торжествующе пульсируя, он радостно бормотал, крепко удерживая своими туманными объятиями мужчину и женщину - рыжеволосых, золотоглавых, на чьих лицах отражались восторг и ужас, слитые воедино.

И все еще сжимая их в объятиях, он, танцуя, взлетел над Лунной Заводью и... утянул их вниз, за собой.

– Теперь я вкратце расскажу, что случилось потом. Лат за латом Сияющий Бог выходил наружу и возвращался со своей добычей. И с каждым разом он становился все сильнее, все веселее и безжалостнее. И каждый раз, когда он бежал к заводи с очередной жертвой, Таиту, наблюдавшие за ним, чувствовали сильную пьянящую волну, и какое-то исходившее от него упоение охватывало их. Сияющий Бог забыл, что он обещал им владычество, да и сами они, наслаждаясь новым злом, позабыли про это.

Теперь эту землю, что была наверху, раздирали ненависть и постоянные ссоры ее обитателей. Пользуясь покровительством злых Таиту и милостью Сияющего Бога, лунный король и его род становились все могущественнее, а власть солнечного короля и его рода все ничтожнее. И жрецы Лунного Бога проповедовали, что дитя Трех это и есть сам Лунный Бог, пришедший жить к ним.

В это же время начала обильно прибывать вода, и когда прилив отступал назад, то каждый раз уносил с собой большие куски их страны. И сама земля понемногу опускалась под воду. И тогда лунный король сказал, что это луна, разгневавшись на тех, кто поклоняется не ей, а другому богу, разбудила океан, чтобы он уничтожил их землю. Люди поверили ему, и произошло великое кровопролитие.

Когда оно закончилось, в живых не осталось ни солнечного короля, ни его жрецов, и не осталось никого из рыжеволосого рода - все они были убиты, убили даже младенцев, что сосали еще грудь матери.

Но все равно приливы становились все сильнее, а земля все равно продолжала уменьшаться!

Когда земля сделалась совсем маленькая, огромные толпы, спасаясь бегством, прошли через залу Лунной Заводи и спустились сюда. Это и были те, кого сейчас называют ладала, и они получили тут место для жизни и возможность трудиться, дела их пошли на лад, и все были довольны. Пришло также много светловолосых, и они тоже получили здесь приют. Они сидели рядом со злыми Таиту, и смотрели, как танцует Сияющий Бог, и от этого становились как пьяные. Потом они овладели их искусством - не всем, а только очень малой толикой, но и этого для них было достаточно. И никогда еще Сияющий Бог не танцевал так весело, как у них, в том черном амфитеатре, и никогда еще не возрастала так быстро его сила, и никогда еще толпы его рабов, позади радужной Вуали, не пополнялись так быстро.

Как ни пытались прекратить все это те Таиту, что оставались верными своим старым обычаям, - они ничего не могли поделать. А тут еще затопление земли там, наверху, стало грозить их собственной обители. Всю свою силу и всю свою мудрость они направили на то, чтобы спасти эту землю от погибели, и делали все сами, не получая никакой помощи от тех, других, потерявших разум и ослепленных Сияющим Богом, да и не было у них времени разбираться ни с ними, ни с этим земным народом, с которым так сдружились злые Таиту.

И вот, в конце концов, началось страшное небывалое наводнение. Волны подступали к самому основанию стен, ограждающих остров, где находился город богов этих людей; и туда собрались все, кто еще оставался от моего народа на поверхности земли.

– Я из этих людей, - сказала она, горделиво взглянув на меня. - Я одна из дочерей солнечного короля, чье семя все еще дает потомство в среде ладала.

Ларри открыл было рот, чтобы сказать что-то, но она, призывая его к молчанию, сделала знак рукой.

– Воды этого прилива уже не отошли назад, - продолжала она. - Переждав некоторое время, лунный король повел всех вниз, присоединившись к тем, кто раньше сбежал сюда. После этого уже скалы не рушились, землетрясения прекратились, и Древние Боги смогли отдохнуть от своих неустанных трудов.

Гнев и ярость охватили их, когда они увидели, что натворили их злые собратья. Снова они отправились к Трем Богам - и теперь-то Трое наконец поняли, что они сделали, и гордость их сильно поубавилась.

Сами они не хотели убивать Сияющего Бога, потому что они все еще любили его, но они объяснили тем, другим, как разрушить их творение, и еще рассказали, как можно уничтожить злых Таиту, при необходимости.

Вооружившись мудрыми советами Трех, Таиту вышли из своей обители... но теперь Сияющий Бог был силен и могуч. И они не смогли его убить.

Более того, Сияющий Бог знал обо всем и подготовился, они не смогли ни пройти за его Вуаль, ни запечатать выход из его жилища. Ах, сильным, очень сильным, с могучей волей, преисполненным хитрости и коварства стал теперь Сияющий Бог. Тогда они обратили гнев на своих сбившихся с пути родичей и перебили их всех, так, что никого из них не осталось в живых. Сияющий Бог не пришел на помощь своим служителям, хотя они звали его. Потому что в нем созрела мысль, что они уже не нужны ему больше, разве что придержать их на время, чтобы потом танцевать с ними. Вот как мало мудрости и силы осталось у этих Таиту, что он уже совсем с ними не считался. И пока происходило все это смертоубийство, черноволосые и светловолосые, разбежавшись кто куда, попрятались, и были они тогда не больше чем трясущиеся сосуды, наполненные ужасом.

Древние Боги собрались на совет. И вот что они решили: они уйдут навсегда из садов, окружающих Серебряные Воды, а Сияющего Бога, раз уж они не смогли его убить, оставят здесь, с его поклонниками.

Они запечатали выход из туннеля, ведущего в залу Лунной Заводи, и так изменили внешний вид утеса, что теперь уже никто не мог сказать, где находился раньше этот выход. По сам туннель они сохранили действующим - я так думаю, что они заранее знали, что в далеком будущем он еще пригодится, возможно, они предвидели, что ты, милый Ларри, вместе с Гудвином совершишь это путешествие - поистине, я уверена в этом. И потом они уничтожили все свои дороги, за исключением той, по которой мы втроем ходили в обитель Двеллера.

И снова, в самый последний раз пришли они к Трем Богам - чтобы вынести им приговор. И вот в чем он заключался: они должны оставаться здесь в одиночестве, в обществе одних только прислуживающих им Акка, до тех пор, пока не наступит время, когда они сами захотят уничтожить то зло, что они создала- и даже теперь все еще любили; и все их попытки найти свою смерть или последовать за своими судьями будут бесполезны, пока они не исполнят их требование. Вот такой приговор вынесли они Трем за то, что, потакая своей гордыне, они породили кровожадное и неукротимое в своей злобе дитя и усилили его своим искусством так, что теперь его нельзя одолеть.

А потом они ушли- ушли в далекую страну, избранную ими потому, что Сияющий Бог не мог туда добраться., в зеленую страну, лежащую за Черной пропастью Доула..

– Ирландия! - с удовлетворением констатировал Ларри. - Я так и знал!

– С тех пор прошло много времени, - продолжала она, не обращая внимания на комментарий Ларри. - Эти люди назвали место, где мы живем, Мурией - в честь своей затонувшей земли, и очень скоро они и думать позабыли о туннеле, запечатанном Таиту. Лунный король сделался Прорицателем Сияющего Бога и всегда вместе с прорицателем находилась женщина из рода лунного короля жрица Сияющего Бога. И много-много раз выходил прогуляться Сияющий Бог через Лунную Заводь на поверхность земли и каждый раз возвращался оттуда с новыми жертвами, опутанными его щупальцами. А теперь он снова сделался беспокойным, терзаясь желанием подчинить себе еще больше пространства.

Он говорил с Йоларой и Лугуром, точно так же, как он раньше говорил с мертвыми Таиту, и тоже пообещал им владычество над миром. А ведь теперь он сделался таким сильным, что может бежать по лунной дорожке, куда его душа пожелает. Поэтому он и сумел утащить твоего друга, Гудвин, и забрать у Олафа жену с ребенком., и еще многих и многих других. Йолара и Лугур собираются открыть ему выход на земную поверхность, уйти отсюда вместе со своим окружением и под предводительством Сияющего Бога завоевать весь верхний мир. Всю эту историю от начала до конца Молчащие Боги просили меня рассказать вам, и вот она кончилась.

Затаив дыхание, слушал я это величественное эпическое сказание о давно потерянном мире. Лишь теперь я обрел дар речи, чтобы задать ей давно мучивший меня вопрос - спросить про то, о чем сердце мое болело не меньше, чем о счастье и благоденствии Ларри, моего вновь приобретенного друга, про то, из-за чего я пришел сюда: о роковой судьбе Трокмартина и всех тех, кто пропал вместе с ним в логове Двеллера, ну и, разумеется, о судьбе жены Олафа.

– Лакла, - сказал я, - мой друг, тот, что привел меня сюда, и все те, кого; он любил, кто еще до него попали к Двеллеру.. мы можем спасти их?

– Трое сказали - нет, Гудвин.

Снова в ее глазах показалась острая жалость, как бывало всякий раз, когда она смотрела на Олафа.

– Сияющий Бог... выпил... все пламя их жизни, поместив на это место свой собственный огонь и свою собственную волю. Его рабы - это всего лишь пустые оболочки, в которых светится его отражение. Смерть, сказали Трое, вот самое лучшее, что можно дать им, и она будет для них поистине великим благодеянием.

– Но у них есть души, mavourneen, - вмешался Ларри. - И они все еще живы., каким-то образом. Нет, как бы там ни было - душа у них все-таки осталась.

Его слова вселили в меня некоторую надежду (хотя, надо сказать, что я с изрядной долей скептицизма отношусь ко всему, что нельзя достоверно подтвердить лабораторными опытами, и к существованию души, в том числе) ибо при этих словах Ларри я вспомнил, что в логове Двеллера Трокмартин и Эдит неразлучно находились рядом.

– Как же так, Лакла, ведь прошло столько дней с той поры, как Двеллер забрал жену Трокмартина, и до того злосчастного дня, когда он сам попал ему в лапы, - вскричал я, - так каким же образом, если они лишены жизни и воли, как же тогда они смогли найти друг друга среди огромных полчищ рабов Двеллера? Как им удалось соединиться в его логове?

– Этого я не знаю, - медленно ответила Лакла. - Ты говоришь, они любили... может быть и правда, что любовь сильнее смерти!

– Одного я никак не пойму, - опять заговорил Ларри, - как это получается, что девушки, похожие на тебя, Лакла, продолжают появляться среди черноволосых ладала так часто и, если можно так выразиться, так регулярно, а? Здесь ведь нет никаких рыжеволосых парней? Интересно, что бы с ними стало, если бы они вдруг появились?

– На этот вопрос я ничего не могу ответить, Ларри, - откровенно сказала девушка. - Единственное, что мне известно, - то, что существует некий договор, а какой и между кем он заключен, я не знаю. Но очень долгое время муриане боялись, что вернутся Таиту, и особенно сильно они боялись Трех Богов. Даже сам Сияющий Бог боялся тех, кто создал его-, некоторое время, да и сейчас он не очень-то жаждет предстать перед ними - вот это я знаю твердо. И Йолара с Лугуром тоже это твердо знают. Возможно, так приказали Молчащие Боги, но как они это сделали и зачем, я не знаю. Я только знаю, что это все правда... потому что я существую, а иначе, откуда же мне взяться?

– Из Ирландии, - мгновенно отозвался Ларри. - Именно оттуда ты и взялась. Да разве такая девушка, как ты, могла появиться и вырасти в этой дыре, вместе со всеми этими лягушачьими людьми, и с этим чертовым богом, который на три четверти просто дьявол, и с этими красными водами, нет - одна лишь Ирландия подходит тебе и твоим Молчащим Богам, да будут благословенны их сердца. Это совсем неподходящее место для тебя, и клянусь духом Св. Патрика, нам надо уносить побыстрее ноги отсюда.

Ларри, Ларри! Если бы только это оказалось правдой, и я мог бы видеть Лаклу и тебя сейчас, рядом с собой!

ГЛАВА 31. ЛАРРИ И АККА

Долго и неторопливо вела Лакла свое повествование, и, возможно, оно показалось вам несколько затянутым в моем изложении, но в свое оправдание могу только заметить, что далеко не каждый день выпадает возможность наблюдать, как рассеивается туман, окутывающий тайну, при одной мысли о которой захватывает дух и кружится голова - тайну зарождения жизни на Земле. Я оставил здесь все как есть, ничего не добавляя и ничего не убирая, ну разве что несколько вольно переложив ее речь на наш язык - правда, все время стараясь как можно точнее отразить сам дух повествования и в то же время как можно понятнее и доступнее передать идеи и обороты речи, которыми она пользовалась. И к этой цели - хочу подчеркнуть еще раз - я стремился на протяжении всего моего рассказа, всякий раз, когда возникала необходимость в пересказе разговоров муриан.

С трудом поднявшись на ноги и потянувшись, я почувствовал, как болезненно одеревенели и затекли все мускулы, словно я и в самом деле отмахал пешком много миль. Ларри, повторяя мои телодвижения, непроизвольно закряхтел.

– Послушай, mavourneen, - обратился он к Лакле, в задумчивости заговорив по-английски, - гуляя по твоим дорогам, башмаков, конечно, не стопчешь, но без ног останешься, это уж точно!

Лакла хоть и не поняла его слов, но по нашему виду тут же догадалась о плачевном состоянии, в котором мы находились, и, с легким возгласом сожаления и раскаяния, заставила нас снова опуститься на подушки.

– О, я так виновата, - чуть не плача, вскричала Лакла, склоняясь над нами, - я совсем забыла.как утомительна эта дорога для тех, кто идет по ней в первый раз...

Она подбежала к выходу из комнаты и, высунув голову в коридор, засвистела, издав чистый и пронзительный звук. В комнату вошли, раздвинув занавески, два лягушкообразных человека. Она что-то быстро проговорила им. Эти двое, подобострастно согнувшись, направились к нам с каким-то тайным намерением, о чем свидетельствовала сморщившая их рожи дружелюбная ухмылка, обнажившая сверкающий ряд острых как иглы зубов. И пока я разглядывал их с тем непреходящим изумлением, что они всякий раз вызывали во мне, эти чудища хладнокровно подняли нас на руки, словно младенцев, подхватив одной рукой под колени, и так же хладнокровно зашагали прочь из комнаты.

– Отпусти меня! Отпусти меня, я говорю!

О'Киф орал гневно и яростно. Искоса поглядев в его сторону, я увидел, как он неистово сражается с монстром за право встать на ноги. Но Акка, добродушно ухая, только крепче прижимал его к груди, вопросительно уставясь в налитое кровью лицо ирландца.

– Но, Ларри.. милый!

В удивленном голосе Лаклы прозвучали какие-то, чуть ли не материнские нотки.

– Ты устал и плохо себя чувствуешь, а Кра может нести тебя без труда.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы меня несли, - брызгая слюной, прошипел О'Киф. - Будь я проклят, Гудвин, но я не потерплю таких порядков, при которых каждая собака, вроде этих тварей, живущих здесь, будет хватать лейтенанта Королевских Воздушных Сил под мышку, точно узел тряпья, и волочить его за собой. Отпусти меня, ты, omadhaun[56], или л так двину тебе в рожу, что не обрадуешься! заорал он на своего носильщика, Тот, по-прежнему вежливо ухая, уставился на служительницу, явно ожидая от нее дальнейших распоряжений.

– Но, послушай, Ларри-. дорогой, - в голосе Лаклы звучало неподдельное страдание, - тебе вредно идти пешком, а я не хочу, чтобы ты делал то, что тебе вредно, милый!

– Клянусь духом самого Св. Патрика, - взвыл Ларри, снова делая могучее, но бесполезное усилие, чтобы вырваться из тисков охвативших его рук человекообразной лягушки. С яростным стоном он сдался и сник.

– Послушай, alanna, - замогильным голосом начал он, - когда мы придем в Ирландию, ты и я, нас никто не будет хватать и тащить на себе всякий раз, когда мы немножко устанем. А этот обычай, что вы завели здесь, он мне совсем не нравится!

– Да, Ларри, да, милый, - вскричала служительница, - там у вас все станет по-другому, потому что много, очень много моих Акка пойдет вместе с нами.

– Скажи... скажи этому., болвану, чтобы он отпустил меня, проскрежетал сквозь зубы О'Киф, выпрямляясь из последних сил.

Я не смог удержаться от смеха. Ирландец метнул на меня разъяренный взгляд.

– Бо-олва-ну? - удивленно протянула Лакла.

– Да, да, этому бол-ва-ну! - рявкнул О'Киф. - Имей в виду, Лакла, что у меня сейчас совсем неподходящее настроение, чтобы в приличных выражениях объяснять тебе это слово, о свет моей души!

Служительница тяжело вздохнула. С крайне удрученным видом она что-то сказала Акка, и тот осторожно опустил Ларри на пол.

– Ничего не понимаю, - беспомощно сказала она, - но, если ты так хочешь идти сам, ну, что ж, конечно, ты волен поступать по-своему, Ларри.

Она повернулась ко мне.

– А ты, Гудвин? - спросила она.

– А я - нет, - не колеблясь, ответил я.

– Ну, хорошо, Ларри - растерянно пробормотала она, - тогда иди вместе с Гудвином, с Кра и Гулком, и пусть они прислуживают вам. А потом - немного поспите, потому что Радор и Олаф еще не скоро вернутся. И еще - я хочу почувствовать твои губы, прежде чем ты уйдешь, Ларри, милый!

Она ласково прикрыла ему глаза своими мягкими ладошками... потом отстранила его от себя.

– А теперь - идите, - сказала Лакла, - и отдыхайте!

Без тени смущения я прильнул к груди Гулка, устраиваясь поудобнее между торчащими из нее рогами, и, посмеиваясь про себя, стал смотреть, как Ларри, подхваченный за талию огромной лапой, покрытой черной блестящей чешуей, перебирает ногами, почти повиснув в воздухе. Невзирая на скандал, который он закатил за право идти самому, ирландец не счел ниже своего достоинства воспользоваться поддержкой могучей руки Кра.

Акка привели нас в какую-то комнату и осторожно опустили на пол рядом с маленьким бассейном.

Скоро он засверкал чистой водой, которую они натаскали туда для нас в широких тазиках. Потом они принялись раздевать нас, и тут О'Киф снова взвился.

– Всякий раз, как им что-нибудь втемяшится в голову, - мы уже не можем их остановить, док, - взревел он, - и при этом мне кажется, что я уже не человек, а какая-то плюгавая пуговица от штанов, и я, я не ручаюсь, не ручаюсь за свой язык.

Тем не менее нас методично раздели донага и бережно уложили в освежающую воду. Но долго плескаться в неглубокой чаше бассейна нам не позволили. Через некоторое время Акка извлекли нас оттуда и принялись, поливая из кувшинов ароматными маслами, ловко растирать наши измученные тела.

Мне кажется, что во всей той сумятице смешного и трагического, ошеломляющего, необычного и опасного, что происходило с нами в этом подземном мире, самое причудливое и комичное зрелище представляли собой эти прислуживающие нам чудовища. Я расхохотался что было мочи, Ларри вторил мне, и затем наше веселье поддержала гулкая какофония ухающих и квакающих звуков, издаваемых Кра и Гулком.

Потом, облачив нас обратно в одежду и все еще продолжая весело кудахтать, эта парочка, подхватив под руки, привела нас в комнату, где около полукруглых стен стояли мягкие диваны. Улыбаясь своим мыслям, я повалился на один из них и тут же погрузился в сон.

Сколько времени я проспал - даже не представляю. Меня разбудил доносившийся снаружи грохот.

Низкие, размеренные звуки ударов, напоминающих громовые раскаты, вливались в узкие оконные щели и отражались от стен комнаты. Зевая, Ларри проворно вскочил на ноги.

– Можно подумать, док, что все джазовые оркестры Нью-Йорка собрались здесь, чтобы исполнить для нас серенаду на своих басовых барабанах, витиевато высказался он по поводу разбудивших нас звуков. Не сговариваясь, мы кинулись к окну и высунулись наружу.

Оказалось, что мы находимся почти на уровне моста, чуть-чуть повыше, и он во всю длину простирается перед нами. Тысячи и тысячи Акка заполняли гигантскую арку от края до края, а вдали, около выхода из пещеры, и дальше вдоль всего изогнутого полумесяцем побережья, словно густой лес блестели копья других отрядов человекообразных чудовищ. Малиновый свет играл на черной и оранжевой чешуе, мерцая и переливаясь крошечными блестками.

На небольшой площадке - той, от которой начинался другой, меньший размером мост, перекинутый через бездну, стояли Лакла, Олаф и Радор; служительница, судя по всему, выполняла роль переводчика между ними и гигантом по имени Нак - королем лягушкообразного народа.

– Эй, подождите нас, - крикнул Ларри.

Бегом проскочив через открытые ворота, мы перебежали мост, под которым находилось Сердце Мира, и прямым ходом врезались в их компанию.

– Ой! - вскрикнула Лакла, - я совсем не хотела, чтобы ты проснулся так быстро, Ларри... милый!

– Послушай-ка, mavourneen!

Голос ирландца дрожал от негодования.

– Неужели ты думаешь, что я буду в полной безопасности, как спеленутый младенец, лежать в колыбельке и пускать сопли, пока идет сражение? Почему ты не позвала меня?

– Потому что тебе надо отдохнуть! - отвечала ему служительница с непреклонной решимостью в голосе; вековечная материнская тревога засветилась в глазах девушки. - Вы оба устали и переволновались! Вам не надо было вставать!

– Какой к черту может быть отдых? - застонал Ларри. - Послушай, Лакла, за кого вообще ты меня принимаешь?

– Ты - это все, что у меня есть, - твердо ответила девушка, - и я не могу не заботиться о тебе, Ларри, милый! Дело только в этом, и ни в чем другом.

– Ну хорошо, радость моего сердца, может быть все-таки, ты скажешь ну, ясное дело, чтобы ни в коем случае не повредить моему драгоценному здоровью и с учетом повышенной чувствительности моей тонкой натуры, может быть ты все-таки скажешь, что происходит? - спросил он.

– Ничего особенного, Ларри, - безмятежно отвечала служительница. Просто Йолара прошла через Портал. Она очень, очень злая.

– Эта баба сейчас похожа на самого черта, - громыхнул Олаф.

– Радор встретился с посыльным ладала, - спокойно продолжала говорить Золотая девушка. - Они готовы подняться, как только Йолара и Лугур поведут свои войска на нас. Они ударят им в спину. А тем временем мы разместим по местам моих Акка и приготовимся к встрече с людьми Йолары. Всем нам - тебе, Ларри, и Радору, и Олафу, и Гудвину, и Наку - властителю Акка - надо собраться и решить, как правильно расставить наши силы..

– Посыльный высказал какие-нибудь соображения насчет того, когда Йолара собирается устроить нам взбучку? - спросил Ларри.

– Да, ответила она, - у них все готово, и мы можем ждать их через.. она назвала цифру, соответствующую приблизительно тридцати часам вашего времени.

– Но, Лакла, - сказал я, стараясь, чтобы одолевавшее меня сомнение не прозвучало в моем голосе, - с ними придет Сияющий Бог... вместе со своими рабами.. Хватит ли сил у Троих Богов, чтобы справиться с ними?

Беспокойство и сомнение отразились в ее глазах.

– Я не знаю, - наконец откровенно ответила она. - Вы же слышали всю их историю. Единственное, что они обещали, - так это свою помощь и поддержку. Я ничего не знаю., я знаю не больше, чем ты, Гудвин!

Я поднял глаза на купол. Там, как мне было известно, сидела страшная Троица и неотрывно глядела вперед; и сейчас они тоже смотрели на нас. И, невзирая на весь благоговейный трепет, что охватил меня в тот раз, когда я предстал перед ними, на все мое уважение к ним, я тоже усомнился.

– Ну, ладно, - проворчал Ларри, - давайте-ка лучше займемся делом. Вам, дядюшка, - он повернулся к Радору, - мне и Олафу надо распределить роли и решить, кто из нас и на каких позициях возглавит битву.

– Возглавит битву? - в ужасе вскрикнула служительница. - Ты собираешься возглавить битву, Ларри? Разве ты не останешься здесь, вместе со мной и Гудвином? Мы отсюда все будем видеть.

– Возлюбленная моего сердца, - О'Киф даже в лице переменился. - Тысячу раз мне приходилось встречаться со смертью лицом к лицу и смотреть ей прямо в глаза. И десятки тысяч футов отделяли меня от земли, а между тем осколки гранат не переставая лупили по стенкам ящика, в котором я летел. А ты думаешь, что я теперь буду сидеть как король на именинах и ждать, пока нас всех разнесут по кочкам? Ты плохо знаешь своего будущего мужа, восторг моей души.

С этим мы и отправились к золоченым воротам.

Мимо нас, чеканя шаг, проходили отряды человекообразных лягушек и исчезали в монументальном строении. Нигде больше не задерживаясь, мы прошли в беседку служительницы. Там мы уселись и приготовились к разговору.

– Так вот, - начал Ларри, - две вещи мне надо знать. Первое - сколько людей Йолара сможет собрать против нас, и второе - сколько этих Акка мы можем выставить против них?

Радор назвал цифру, приблизительно соответствующую восьми тысячам людей, - столько могла набрать Йолара, даже если ей пришлось бы оставить без защиты свой город. Со своей же стороны, как я понял, мы смогли бы насчитать, грубо говоря, свыше двухсот тысяч этих Акка.

– И они все превосходные бойцы, - воскликнул Ларри. - Вот черт, о чем же нам беспокоиться, имея такие неравные шансы? Все будет кончено, едва начавшись!

– Не так все просто, Ларри, ты забываешь, что у высокорожденных будет кез... и всякие другие штуки, и то, что ее солдаты уже раньше сражались с Акка, и поэтому они будут хорошо защищены от их копий и дубин... а кинжалы и дротики этих солдат легко протыкают чешую воинов Акка... У них есть еще много других..

– Э, дядюшка, не надо себя заводить раньше времени, - прервал его Ларри, - все это чепуха. Нас же больше, чем в два раза. А что касается меня лично...

Никто не предполагал внезапного наступления трагедии!

ГЛАВА 32. ВАША ЛЮБОВЬ, ВАШИ ЖИЗНИ, ВАШИ ДУШИ!

С того момента, как мы пришли в разбитый на террасе садик Лаклы, она не принимала участия в разговоре. Девушка молча сидела рядом с О'Кифом.

Случайно взглянув на нее, я заметил на ее лице тот же отпечаток глубокой отрешенности, который появлялся у нее всякий раз, когда она вступала в эту загадочную связь с Тремя Богами: она словно бы к чему-то прислушивалась. Но вот лицо ее приняло обычное выражение, она быстро встала, бесцеремонно оборвав излияния Ларри.

– Ларри, милый, - сказала служительница, - Молчащие Боги зовут нас к себе.

– Когда мы должны идти? - спросил я.

У О'Кифа с живым интересом заблестели глаза.

– Прямо сейчас, - ответила девушка- и, поколебавшись, добавила: Ларри, милый, обними меня покрепче на минутку, - запинаясь, проговорила Лакла, - ты знаешь, что-то холодное прикоснулось к моему сердцу., я боюсь. Со слабым дрожащим смешком девушка прижалась к ирландцу, а Ларри, как вы понимаете, не пришлось уговаривать дважды.

– Наверно это потому, что я так сильно люблю тебя, - сказала она ему, раньше я никогда ничего не боялась.

Не говоря ни слова, он наклонился и поцеловал ее. В полном молчании мы пошли по коридору. Ирландец шел впереди, все еще обнимая Лаклу за талию, золотая головка покоилась у него на плече.

Вскоре мы остановились перед каменной плитой винного цвета, за которой скрывался вход в святилище Молчащих Богоа Лакла немного помедлила, остановившись перед ней, потом, вызывающе откинув назад горделиво посаженную головку так, что вспыхивающие бронзовыми бликами локоны разлетелись во все стороны, она нажала на камень. Дверь отошла в сторону, и, как в прошлый раз, оттуда, омывая наши фигуры, хлынул мощный поток опалесцирующего свечения.

Ослепленный льющими от высоких изогнутых стен каскадами лучезарного света, я неверными шагами прошел вперед, дождался, пока глаза мои не обрели снова способность видеть, и посмотрел наверх - прямо в лица Трех Богов. Взгляды треугольных глаз сосредоточились сейчас на служительнице, и так же, как в первый раз, когда мы стояли пред ними, я отметил, с какой нежностью угольно-черные очи Богов смотрели на нее.

Девушка, улыбнувшись, глядела вверх Казалось, она прислушивается.

– Подойдите ближе, - скомандовала она, - вставайте сюда - к ногам Молчащих Богов.

Мы послушно двинулись вперед, остановившись у самого края возвышения. Сверкающая пелена тумана в этот раз была тоньше, и сквозь вуаль смутно просвечивали огромные, как колонны, шеи, с чудовищных плеч свободно ниспадала складками какаято странная ткань бледно-голубого цвета, легкая и светящаяся, как холодный огонь. Огромные головы слегка наклонились в нашу сторону.

Лакла внезапно заговорила, и это вывело меня из состояния созерцательной задумчивости. Девушка явно отвечала на какие-то, слышимые лишь ей одной слова, причем отвечала вслух исключительно ради нас - в какой бы форме ни осуществлялось общение между ней и теми, кому она служила, оно не нуждалось в словах - это было совершенно ясно.

– Ему все рассказали, - говорила Лакла, - все сделано, как вы приказывали.

В самом ли деле легкая тень промелькнула в мерцающих красными точками глазах Богов, омрачив их на мгновение, или мне померещилось? Недоумевая, я перевел взгляд на лицо Лаклы и заметил на нем какое-то замешательство и настороженность, словно она почуяла что-то недоброе. Еще некоторое время лицо ее хранило это прислушивающееся выражение, потом Трое отвели от нее пристальные взоры и сосредоточились на О'Кифе.

– Это говорят вам Молчащие Боги... через Лаклу, свою служительницу, - в золотом голосе девушки зазвучали низкие, трубные ноты. - На пороге гибели стоит сейчас ваш верхний мир. Да, Гудвин, он стоит на пороге той самой гибели, что привиделась тебе однажды, и тень этого видения разглядели в твоем сознании Трое - так они сказали. Потому что нет и никогда не будет на земле силы, способной уничтожить Сияющего Бога.

Она снова прислушалась.T и недоброе предчувствие, написанное на ее лице, перешло в самый неприкрытый страх.

– Они говорят... Молчащие Боги говорят, - продолжала она срывающимся голосом, - что они не знают, хватит ли у них власти, чтобы уничтожить Сияющего Бога. Самые разные формы энергии, о которых мы не имеем ни малейшего представления, были использованы для создания Сияющего Бога и стали теперь его частью, и потом еще он сам вобрал в себя много других форм энергии, - она помолчала, прислушиваясь, и продолжала с легким изумлением в голосе. - И еще, они сказали, он собрал в себе энергию таких сил, которые вам известны и которые вы называете определенными именами: ненависть, например, или гордость, или вожделение, и существует еще множество других понятий, обладающих реальной силой, такой же реальной, как та сила, что скрыта в кезе, сказали Трое, и среди них - страх, который ослабляет силы всех остальных энергий. - Снова она помолчала.

– Но внутри Сияющего Бога совсем нет той силы, что могущественнее всех остальных, которая делает бессильным зло, заключенное в других силах, и которую мы называем., любовью, - тихо закончила она.

– Я бы много отдал за то, чтобы припугнуть хоть немного эту гадину, мрачно скривившись, прошептал мне Ларри по-английски.

Три пугающие своим необычным видом головы наклонились, как будто кивнули ему в ответ... Я чуть не вскрикнул, да и Ларри, надо сказать, слегка побледнел.

– Они говорят, Ларри, - подтвердила Лакла, - что ты коснулся сейчас самого главного., ибо как раз через дорогу страха Молчащие Боги надеются ударить по всей жизни Сияющего Бога.

Физиономия Ларри, повернутая ко мне, являлась олицетворением безграничного изумления, и моя, похоже, как в зеркале отражала то же чувство. Да что же такое представляли из себя эти Молчащие Боги, если они с такой легкостью, словно открытую книгу, могли читать наши мысли? Недолго пришлось нам теряться в догадках: голос Лаклы нарушил непродолжительное молчание:

– Вот что, сказали они, скоро произойдет. Сначала на нас пойдут Йолара и Лугур со своими войсками. Сияющий Бог спрячется у них за спиной, в своем логове - потому что он боится. Да, несмотря ни на что, Трое на самом деле страшат Двеллера, а больше он ничего не боится. Прорицатель и жрица Сияющего Бога вместе со своими войсками будут биться до последнего, чтобы одержать победу. И если случится, что они одолеют, то у них хватит силы, чтобы уничтожить и всех нас. Потому что, если они захватят обитель Молчащих Богов, то Двеллер избавится от своего страха, и тогда прозвучит сигнал, означающий кончину Трех Богов. А потом Сияющий Бог станет как вольная птица, уже ничего не страшась, он выйдет в ваш мир и будет делать там все, что пожелает. Но если они не смогут одолеть нас - тогда Сияющий Бог не придет им на помощь, он бросит их на произвол судьбы, как уже бросил раньше своих Таиту... и тогда Трое освободятся до некоторой степени от наложенного на них наказания, и они пойдут тогда через Портал, отыщут Сияющего Бога за его Вуалью и, пронзив его через открытое отверстие страха, - разрушат его.

– Это как раз понятно, - прошептал мне на ухо О'Киф, - ослабнет моральный настрой - значит, дело швах. Да я такое сто раз видел на войне. Пока нервишки у них в порядке - нет ничего, что им было бы не по зубам, стоит им подействовать на нервы, и пожалуйста - берите их тепленькими. И что интересно, в обоих случаях, это одни и те же люди.

Лакла снова прислушивалась. Вдруг она, вскинув руки, повернулась к Ларри, с безумной надеждой в глазах, но какая-то тень то ли смущения, то ли стыда легла при этом на ее лицо.

– Они говорят, - вскричала она, - они говорят, что дают нам право выбора. Помня о том, что весь наш мир висит на волоске, находясь на пороге гибели, сказали они, мы должны сейчас решить выбрать, остаемся ли мы сражаться против Йолары и ее армий, и они сказали, что предвидят, каким нелегким окажется сражений. Или же мы имеем право уйти, и если вы, сказали они, выберете последнее, тогда они покажут вам другой путь, который тоже ведет в ваш мир.

Пока она говорила, лицо О'Кифа медленно покрывалось краской. Он взял девушку за руки и долго вглядывался в ее золотые глаза. Подняв вверх голову, я увидел, что Троица наблюдает за ними - спокойно и невозмутимо.

– Что скажешь, mavourneen? - ласково спросил Ларри.

Девушка молчала, понурив голову и дрожа всем телом.

– Твои слова будут и моими, о единственный, кого я люблю! - наконец прошептала она. - Уйдешь ты или останешься - я буду с тобой.

– Ваше слово, Гудвин?

Ирландец повернулся ко мне. Я пожал плечами: в конце концов, один я ничего не решаю.

– Я тут мелкая сошка, Ларри, - заметил я, непроизвольно прибегая к его манере выражаться.

Сам О'Киф выпрямился, расправив плечи, и пристально посмотрел прямо в полыхающие огнем черные очи Богов.

– Заметано, - сказал он, - мы остаемся.

К стыду своему, я припоминаю, что в тот момент эта привычка Ларри вставлять повсюду свои словечки показалась мне не только неуместной, но, пожалуй, отдающей дурным вкусом. Я рад сказать, что был единственным, кому пришла в голову такая мысль. Ибо лицо Лаклы, когда она подняла его на Ларри, прямо светилось от любви и счастья, и, хотя робкая надежда исчезла у нее из глаз, зато сейчас они лучились обожанием и гордостью за своего избранника. Холодные, мраморные лица Троицы смягчились, в черных глубоких глазах уже не играло красное пламя.

– Подождите, -сказала Лакла, - есть еще одна вещь, сказали они, на которую мы должны дать ответ, прежде чем они возьмут с нас обещание, подожди .

Она прислушалась и, внезапно, все лицо ее побелело, как мел, став таким же белым, как лица Троих Богов, радостно сиявшие глаза расширились, и наполнились диким ужасом; нежное гибкое тело затрепетало, словно тростник под порывом ветра.

– Нет, - только не это, - крикнула она Троим Богам. - О, только не это. Только не Ларри.. я сделаю все, что вы захотите., но только не он! - она порывисто протянула руки к женскому существу Троицы. - О Мать, позволь мне пойти одной, - молила она. - Мне одной!.. Мать!

Трое наклонили головы вперед, глядя на Лаклу исполненными жалости глазами, и по лицу женщины покатились., слезы! Ларри рванулся к Лакле.

– Mavourneen! - крикнул он. - Сердечко мое сладкое, что они сказали тебе?

Он впился глазами в лица Молчащих Богов, правая рука метнулась туда, где у него всегда висел в кобуре пистолет.

Но служительница удержала его. Обвив белые руки вокруг шеи Ларри, она положила голову ему на грудь и безудержно зарыдала.

– Они сказали.. Молчащие Боги сказали.. - всхлипнула она, собрав все свое мужество. - О Ларри, сердце мое, - жарко зашептала она, обхватив мягкими белыми ладошками его обеспокоенное лицо и глубоко заглядывая ему в глаза. - Они сказаличто может случиться так, что Сияющий Бог преодолеет свой страх и придет на подмогу Йоларе и Лугуру- и тогда- если это произойдеттогда остается один-единственный способ уничтожить его- и спасти ваш мир.

Лакла покачнулась. Ларри крепче сжал ее в объятиях.

– Только один путь остается тогда, ты и я должны вместе пойти в его объятия! Да, Ларри, мы должны войти в него - мы - любящие друг друга, любящие мир, полностью отдавая себе отчет в том, что мы жертвы и жертвуем всем, что имеем: нашей любовью, нашими жизнями, и, возможно, тем, что вы называете душой.. О единственная моя любовь, мы должны сами отдаться Сияющему Богу - добровольно и с радостью, неся в себе высокий огонь нашей взаимной любви... и только это снимет заклятье. Ибо если мы сделаем это, торжественно пообещали Трое, тогда случится так, что сила нашей любви, которую мы внесем в Сияющего Бога, ослабит на время все то зло, которым владеет Сияющий Бог, - и в этот момент Трое смогут ударить по нему и убить его.

Кровь бросилась мне в голову. Рассудок мой отчаянно протестовал против такого решения... такого объяснения активной деятельности Двеллера - не забывайте, что я ведь ученый, и, как всякому ученому, мне присуще рациональное мышление. Не было ли это, промелькнула у меня тайная мысль, некоего рода жертвоприношением в угоду собственной слабости. Подумав так, я поднял вверх взгляд, наткнулся на их глаза, полные печали, и понял, что они прочли мои мысли. Потом в бурлящем водовороте моего сознания стали всплывать отчетливо оформленные образы, напоминающие мне, как менялась земная история под воздействием силы ненависти, честолюбия, вожделения и конечно же, прежде всего - любви!

Может быть и вправду эти понятия обладают динамической энергией., вспомнил я о Сыне Человеческом, искупившем своей позорной смертью на кресте грехи всего мира.

– Радость моя, - спокойно сказал O'Киф, - и что же подсказывает тебе твое сердечко?

– Ларри, - тихо ответила она, - мое сердце принадлежит тебе, но я так хочу пойти вместе с тобой, чтобы любить тебя, чтобы, чтобы родить тебе детей, Ларри, я так хочу увидеть солнце. - Слезы навернулись мне на глаза, через их расплывающуюся пелену, я видел, что О'Киф пристально смотрит на меня.

– Если весь наш мир будет вздернут на дыбе, - тогда, конечно, ничего другого нам не остается. Видит Бог, я никогда ничего не боялся, пока я воевал там, наверху, и много людей, куда лучше меня, отправились на тот свет под пулями и гранатами ради той же идеи, но эта хреновина даст сто очков вперед пулям и гранатам... и потом, теперь у меня есть ты - Лакла и - вот проклятье! - сомнение одолевает меня.

Он повернулся к Троице..

Уж не знаю, насколько мои чувства отвечали действительности, но в напряженности их поз мне почудилась какая-то отчужденность, словно они отстранились, оберегая свою божественную сущность от нападок человеческого существа.

– Вот что скажите мне, вы, Молчащие Боги, - крикнул Ларри. - Если мы сделаем то, что вы хотите, - я и Лакла, - ручаетесь ли вы, что сможете убить эту... гадину и спасти мой мир? Уверены ли вы в своих силах?

В первый и последний раз мне довелось услышать голос Молчащих Богов. И прозвучал он совершенно как голос человека, не сомневающегося в своей правоте.

– Мы уверены!

Словно огромный орган, зазвучавший на своей самой низкой ноте, прогремели раскатистые, вибрирующие звуки. Они сотрясали и ошеломляли слух точно так же, как лица Богов, когда я впервые увидел их, поразили мое зрение. Еще какое-то время О'Киф пристально смотрел на них, потом, опять расправив плечи, приподнял подбородок Лаклы и ласково улыбнулся, глядя ей в глаза.

– Заметано, - снова сказал он, кивнув Трем Богам.

И тут мраморные, наводящие благоговейный ужас и трепет лица Трех Богов осветились вдруг невыразимой добротой и нежностью, погасли крохотные огоньки, тревожно вспыхивающие в глубине черных как ночь очей, преисполнившихся теперь безмятежным спокойствием, уверенностью и каким-то беспредельным ликованием. Женщина выпрямилась, устремив ласковый взгляд на мужчину и девушку. Бе громадные плечи приподнялись, как будто она развела в стороны руки и притянула к себе тех других, сидящих рядом. На какой-то быстротечный миг головы их соединились; и снова они сидели как прежде. Женщина наклонилась вперед - и когда она сделала это, Лакла и Ларри, словно влекомые какой-то невидимой силой, медленно двинулись к возвышению.

Из сверкающего тумана вытянулись две ладони - чудовищно длинные, огромные, шестипалые, лишенные большого пальца, тыльная часть ладони поражала мраморной белизной, а сверху они были покрыты тончайшим узором золотых чешуек. Они пугали своим нечеловеческим видом и все-таки, каким-то странным, необъяснимым образом привлекали своей красотой, силой, исходящей от них и необыкновенной женственностью.

Руки вытянулись вперед. Опустившись на склоненные головы Лаклы и О'Кифа, они мягко и ласково притянули их друг к другу. С безграничной любовью погладив их по волосам, они застыли на миг в извечном жесте благословляющей своих детей матери.

И скрылись назад!

Как прежде, заклубилась сверкающая дымка, поднялась вверх и скрыла лица Молчащих Богов. В таком же торжественном молчании, с каким мы пришли сюда, мы покинули светящуюся обитель, винноцветный камень закрылся за нами. Мы вернулись в покои служительницы.

Только один раз за все время, пока мы шли, Ларри заговорил.

– Выше нос, малышка, - сказал он Лакле, - у нас еще куча времени. Конец еще не скоро. Ты в самом деле думаешь, что Йолара с Лугуром приволокут сюда эту чертову куклу? А?

Ничего не ответив, служительница только выразительно посмотрела на него полными любви и скорби глазами.

– Они сделают это, - убежденно сказал Ларри. - Уж они-то сделают! Черт бы их подрал!

ГЛАВА 33. ВСТРЕЧА ТИТАНОВ

В мои намерения не входит расписать ad seriatum[57] все события, произошедшие в последующие двенадцать часов - впрочем, даже если бы такое желание у меня возникло, вряд ли это возможно. Но несколько слов посвятить им, пожалуй, придется.

К О'Кифу снова вернулось хорошее настроение.

– Ну что, док, - весело сказал он мне, - зато нам предстоит славная потасовка. Какие бы страсти господни нам ни грозили, помните, что лепрекоун нас предупредит. У меня возникла было мысль рассказать Туа Де про налет баньши, который он мне пообещал, но, честно говоря, я все время только и думал, как бы нам оттуда поскорей смыться. Наша добрая старушка со всем кланом О'Кифов рванут сюда по первому сигналу, сказал зеленый человечек, и я бьюсь об заклад, что Троица будет страшно рада получить от меня такой подарочек.

Сияющая Лакла осторожно прервала его.

– Мне надо еще тебе кое-что сказать, Ларри, милый, и боюсь, что это тебе не слишком понравится. Молчащие Боги сказали, что ты не должен сам принимать участие в битве: Ты должен остаться здесь, вместе со мной и Гудвином, потому что, если... если придет Сияющий Бог, мы должны будем встретить его здесь. А ты не сможешь сделать это, Ларри, если ты пойдешь сражаться, - сказала она, метнув на него быстрый взгляд из-под длинных ресниц.

У О'Кифа отвисла челюсть.

– Да-а, - протянул он. - Это просто удар ниже пояса. Делать нечего... их точку зрения понять нетрудно: ягненочек, предназначенный для заклания на алтаре, не должен шляться где попало, чтобы не угодить ненароком волку в зубы, - мрачно прибавил он. - Не беспокойся, радость моя, - сказал он Лакле. - Раз уж я ввязался в эту историю, то буду играть по всем правилам.

Олаф радовался предстоящей битве и не скрывал этого.

– Скоро Норны[58] закончат плести свою паутину, - громыхнул он, увидев нас. - И нити жизни Лугура и этой чертовой ведьмы Йолары уже рвутся у них под пальцами. Тор не оставит меня, я знаю, и сам я стану подобен молоту, чтобы выковать славу Тору!

Он держал в руке чудовищную дубину из черного металла, добрых пяти футов длиной, увенчанную массивным металлическим набалдашником соответствующего размера.

Я перехожу теперь вплотную к описанию заключительных событий.

В самом конце дороги для кориа, - там, где земля гигантских мхов граничила с кромкой рубинового песка, устилающего пол в пещере, затаились в засаде тысячи воинов Акка. Вооруженные копьями, наконечники которых были смазаны студнем, вызывающим мгновенное разложение живого тела, и страшными дубинами с металлическими головками, утыканными острыми как иглы шипами, они должны были броситься в атаку, как только карлики вылезут из кориалов на открытую местность. Особых надежд на эту группу мы не возлагали - разве что немного проредить с их помощью йоларовские войска, потому что в этом месте капитанам солдат Йолары и Лугура сам Бог велел пустить в ход кез и другие сверхъестественные виды оружия. И мы нисколько не сомневались, что все ремесленники и мастеровые в Мурии неустанно трудясь под руководством Маракинова, изготовили доспехи, которым ничего не стоило выдержать удары примитивных орудий боя, которыми располагали человекообразные лягушки. Ларри и я единодушно отдавали должное изобретательности русского.

Во всяком случае численность нападающих должна была бы несколько поубавиться.

Далее, при общем руководстве короля Акка, и под непосредственным присмотром надсмотрщиков ополченцы наспех соорудили множество каменных преград вдоль всего предполагаемого пути следования муриан внутри пещеры. Эти стены прекрасно защищали Акка, так что они могли из-за их прикрытия метать копья и дротики, не вступая в рукопашный бой. Довольно интересно, что такое оружие, как лук, или любые его разновидности они не использовали.

Сам вход в пещеру перекрывала особенно сильно укрепленная баррикада, она протянулась в обе стороны почти до самого конца серповидного побережья почти, подчеркиваю я, потому что времени оказалось недостаточно, чтобы перегородить полностью зев пещеры.

Весь мост, все это грандиозное сооружение из конца в конец, начиная от того места, где он опирался на побережье Винноцветного моря, и не доходя каких-нибудь ста футов до Золотых Ворот обители, загромождали следующие один за другим оборонительные валы.

За высокой стеной, возведенной перед входом в пещеру, нападающих поджидали тысячи и тысячи многочисленных отрядов Акка. Особенно густо они располагались около краев незаконченной баррикады, и также вдоль всего изогнутого полумесяцем побережья; и в правую, и левую сторону, вплоть до того места, где начинались густые леса, затаились бесчисленные легионы солдат, готовые при первой же необходимости кинуться на подмогу защитникам баррикады.

Шеренги солдат одна за другой занимали свои места позади барьеров, перегораживающих мост; лягушкообразные кишмя кишели на остроконечных выступах и в неглубоких впадинах неровной поверхности каменистой гряды, окружающей остров; куполообразный замок сейчас походил на живой муравейник, - если вас не смутит моя метафора, - а скалы и сады, раскинувшиеся вокруг обители Молчащих Богов, блестели, начиненные чешуйчатыми телами Акка.

– Ну вот, - сказала служительница, - больше уже ничего нельзя сделать... остается только ждать.

Она повела нас за собой - через свою беседку, повисшую над скалами, и дальше - по узкой тропинке, ведущей наверх, к пролому в скале.

Воцарившееся затишье нарушил звук слабого вздоха, легкий траурный шепот прошелестел мимо нас, и растаял вдалеке..

– Они идут! - крикнула Лакла, воинственно засверкав глазами.

Ларри притянул ее к себе, приподнял, подхватив под локти, и крепко поцеловал.

– Вот это женщина! - воскликнул О'Киф. - Настоящая женщина - и она моя!

Через некоторое время после того, как Портал возвестил о приходе непрошеных гостей, в рядах Акка, столпившихся у входа в пещеру, началась толкотня и давка: замелькали копья, заблестели металлические набалдашники их страшных дубин, треск шпор и рогов смешивался с боевыми воплями дерущихся.

Мы стояли и ждали... Ждали, казалось, уже целую вечность, напряженно вглядываясь в то, что происходит около низкого вала, перекрывающего устье пещеры. Внезапно я вспомнил про кристалл - тот самый, в который я глядел, пока исподтишка подбирались невидимые убийцы Йолары. Я напомнил о нем Лакле. С легким возгласом досады она отдала распоряжение своей прислужнице, и вскоре эта столь же добросовестная, сколь и необычная леди не замедлила появиться, держа в руках лоточек с волшебными стеклышками. Поднеся к глазам один из них, я увидел, как в схватку втягиваются все более отдаленные шеренги солдат Акка. Бряцая шпорами, бойцы один за другим прыгали на баррикаду и пропадали за ней. Вспышки яркого зеленого света, перемежающиеся странными молниеносными проблесками огня, похожего на сильно сфокусированные лунные лучи, возникали время от времени позади баррикады... Резкие удары яркого света озаряли все чаще и чаще воздух, загораясь огнем на чешуйчатой броне батракианов.

– Они идут! - шептала Лакла.

На дальних концах серповидного побережья началась дикая свалка. Здесь были сосредоточены главные силы Акка. Очень слабо, потому что расстояние было чрезвычайно велико, я все же мог видеть, как все новые отряды бросаются в бой, занимая место погибших.

Поверх обоих концов баррикады и вдоль всей линии обороны постепенно нарастало легкое марево сверкающей алмазным блеском дымки, крохотные пылинки, ослепительно вспыхивая, носились в воздухе в стремительном танце.

Вот и все, что осталось от бойцов Лаклы, охраняющих нас, подумал я: танцующие в пустоте мельчайшие атомы!

– О Господи, до чего же тяжко стоять здесь и смотреть на все это, простонал О'Киф.

Олаф стоял, оскалив зубы, с перекошенным воинственной усмешкой лицом должно быть так выглядели его древние предки, берсекй, бороздившие моря на своих пиратских ладьях. Лицо Радора покрылось от ярости смертельной бледностью. У служительницы подрагивали, раздуваясь, ноздри, яростно сверкающие глаза выдавали все, что творилось сейчас в ее душе.

Внезапно, прямо у нас на глазах, каменная стена, которую Акка выстроили у входа в пещеру, исчезла!

Пропала начисто, словно невидимая, невероятных размеров гигантская рука с молниеносной быстротой стерла ее с лица земли. И вместе с ней исчезли длинные шеренги огромных батракианов, стоявших поблизости.

Через некоторое время сверху посыпался град камней, смешанных с изуродованными фигурами Акка, с разрозненными кусками тел - чешуйчатая броня ярко вспыхивала, когда они летели сверху, подобно падающим метеоритам разрезая воздух. Они падали на край обрыва, в Винноцветное море, поднимая фонтаны рубиновых брызг, разбиваясь вдребезги о каменный мост.

– Та самая штука, от которой все взлетает вверх, - прошипел Олаф, - та самая, которую я видел в саду Лугура.

Вот он, этот злой дух, обладающий страшной разрушительной силой, которым Маракинов соблазнял Ларри! Та самая сила, что, уничтожая гравитацию, заставляет все предметы, находящиеся в пределах ее действия, с головокружительной скоростью взлетать вверх.

И вот над грудами обломков, сплошь заваливших обрывистый берег, появились, размахивая длинными мечами и острыми кинжалами, солдаты Сияющего Бога. Во главе построенных ровным каре нападающих, шли капитаны отрядов. То тут, то там вспыхивали зеленые лучи. Все дальше и дальше оттесняли они воинов Нака на самый край обрыва. Акка сражались как черти, сминая карликов своими огромными телами, они обрушивали на них удары копий и булав, терзали их зубами и шпорами. Уже расплываясь дрожащей дымкой, Акка прыгали на карликов, повалив их наземь, и убивали., убивали.

Одна-единственная линия человекообразных лягушек осталась на самом краю обрыва. И все гуще становились сверкающие алмазным блеском облака танцующих атомов, повисших над побережьем.

И эта последняя тонкая линия солдат Акка таяла на глазах. Но они боролись до последнего вздоха, и даже срываясь с крутого обрыва, каждый из них, захватив сколько мог закованных в доспехи муриан, увлекал их за собой в воду.

Я опустил взгляд к подножию обрывистого берега.

Вдоль него по всей длине протянулась, мерцая и пульсируя, широкая лента поразительной красоты: там скопилось великое множество переливающихся всеми цветами радуги светящихся лун. Разгораясь все ярче и ярче, становясь все более прекрасными, гигантские полушария медуз пировали, не делая различия между карликами и человекообразными лягушками.

Винноцветные воды огласились торжествующим, победным воплем сторонников Йолары и Лугура!

Но что это? Ярко-красный свет, царивший над этой местностью, как будто ослабевал, становился бледнее, переходя в слабое розовое освещение. Ларри громко вскрикнул, мускулы его окаменевшего лица расслабились, в глазах засветилась смутная надежда. Он показывал на позолоченный купол, в котором сидели Трое... Тут и я увидел!

Из купола шел мощный поток молочно-белого, опалесцирующего излучения, он струился через длинную поперечную щель - ту самую, откуда Молчащие Боги вели наблюдение, откуда им открывался вид на пещеру, мост и страшную бездну под ним. Вытекая наружу могучим водопадом, каскады света быстро распространялись повсюду клубящимся облаком.

В нем отчетливо можно было проследить маленькие завихрения и водовороты, свивающиеся жгутом тоненькие струйки мерцающего тумана, похожего на свернувшееся молоко. Опалесцирующий туман окутывал остров густой вуалью, проникая во все укромные уголки, истребляя малиновый свет, как будто какаято непроницаемая субстанция вытесняла его прочь... но что интересно, при этом нисколько не мешал нам видеть окружающий ландшафт.

– Великий Боже! - шумно выдохнул Ларри. - Вы только поглядите!

Блистающий туман шел... размеренно двигался вдоль колоссального моста. Он распространялся очень быстро и каким-то непередаваемым образом движение его казалось упорядоченным и осмысленным. По ходу продвижения туман окутывал Акка опалесцирующим саваном и двигался дальше, все ближе и ближе подбираясь к тому месту, где засели люди Йолары.

Шеренги солдат Сияющего Бога почти непрерывно озарялись вспышками зеленого огня, нацеленными на жилище Богов. Но едва лишь достигнув стены опалесцирующего тумана, зеленый луч бледнел, пропадал из глаз. Все это выглядело так, будто, вобрав в себя луч, мерцающая дымка растворяла напрочь смертоносный огонь.

Лакла глубоко вздохнула.

– Да простят мне Молчащие Боги, что я усомнилась в них, - тихо прошептала она.

И робкая надежда, так же как это произошло недавно с Ларри, расцвела на ее лице.

Лягушкообразные одерживали победу. Защищенные туманом, как доспехами, они уже оттеснили назад захватчиков, обосновавшихся в самом начале моста. Снова началось столпотворение на концах изогнутого полумесяцем берега моря, туда подбегали, вытесняя карликов, свежие силы отрядов Нака. А на подмогу тем, кто удерживал позиции на огромном пролете моста, спешили лягушкообразные, сидевшие до поры до времени в садах под нами. Они стекались сейчас обратно в замок и оттуда, через открытые золотые ворота, с гулким уханьем бежали по мосту.

– Ага, всыпали вам, - орал Ларри. - Получили?

Я и не заметил, как в руках у него оказался пистолет - так быстро это произошло... Один за другим затрещали выстрелы. Радор стремительным прыжком бросился к узкой тропинке, ведущей к месту, где мы находились, и, обнажив меч, встал там.

Олаф с дикими воплями бросился за ним, вращая над головой своей страшенной дубиной. Я тоже быстренько достал свое оружие.

По тропинке бежало десятка два лугуровских приспешников, а внизу раздавался рев самого Лугура:

– Быстрей! Служительницу и ее любовника взять живьем! Тащите их сюда. Быстрей! Остальным - никакой пощады!

Служительница, побежав было к Ларри, остановилась и пронзительно свистнула - раз, другой... У Ларри кончилась обойма, но когда толпа карликов навалилась на него, мне удалось уложить парочку из своего пистолета. Ах, черт - осечка! Что-то заело курок, я не мог больше стрелять. Я бросился на помощь Ларри. Радор барахтался на земле, погребенный под грудой навалившихся на него карликов.

Олаф - викинг древних времен! - крутил без остановки свою палицу, нанося сокрушительные удары куда попало, трещали кости, латы...

Ларри упал. Лакла, словно птица, бросилась к нему. Но наш северянин, истекая кровью, струившейся из многочисленных ран, заметив мельком ее движение, протянул свою могучую руку и рывком отправил ее назад, так что Лакла даже завертелась на месте, и затем принялся дубасить по черепам карликов, пытавшихся утянуть Ларри вниз по тропинке, раскалывая их как орехи своей жуткой кувалдой.

Лакла громко закричала... карлики, схватив ее, подняли на руки, не взирая на то, что она отчаянно сопротивлялась, и понесли вниз. Одного из них мне удалось примочить рукояткой своего бесполезного пистолета, но кто-то сзади набросился на меня, и я рухнул наземь.

Сквозь шум и суматоху драки я услышал приближающееся громкое уханье Акка - звуки раздавались все ближе и ближе; где-то, совсем рядом, дико ревел Лугур. Я сделал попытку освободиться, напрягаясь из последних сил, вытащил одну руку и вцепился в горло пытавшегося убить меня солдата. Внезапно я нащупал его кинжал и, повернув острие, глубоко вонзил его в горло врага. Пошатываясь, встал на ноги.

О'Киф, прикрывая Лаклу, один отбивался длинным мечом от полудюжины лугуровских головорезов. Кинувшись ему на помощь, я споткнулся обо что-то и, не удержавшись на ногах, кувырком полетел на землю, сильно ударившись головой. Все поплыло у меня перед глазами. Справившись с головокружением, я приподнялся, опираясь на локоть, и замер в остолбенении...

Вокруг лежали вповалку одни мертвые тела карликов. Над ними, так же как и я, изумленно вытаращив глаза, возвышался Ларри, крепко прижимая к себе Лаклу. В начале тропинки стояли, громко ухая, Акка, послушно явившиеся - как я понял, на призыв Лаклы.

Поистине необыкновенное зрелище, приковавшее к себе наши взгляды, являли собой сейчас Олаф - весь залитый алой кровью, и Лугур, в своих кроваво-красных доспехах Обхватив друг друга мускулистыми руками, так, что казалось, вот-вот лопнут толстые как веревки вены, с налитыми кровью, вылезающими из орбит глазами, они медленно кружились, покачиваясь, на маленьком пятачке перед амбразурой в скале.

Я пополз на четвереньках к О'Кифу. Он поднял пистолет... опустил с досадой его снова.

– Ничего не выйдет, - прошептал он. - Этого гада нельзя прихлопнуть, не задев Олафа.

Лакла сделала знак своим Акка. Они медленно двинулись, направляясь к борющейся паре. Но Олаф, заметив их действия, разорвал кольцо лугуровских рук, и с такой силой швырнул его на землю, что тот волчком завертелся у ног гиганта.

– Нет! - взревел норвежец, льдинки светло-голубых глаз сверкали, как замерзшее пламя; кровь струилась у него по лицу и капала с рук на землю. Нет! Лугур мой! Только я могу убить его! Эй, ты - Лугур... - и он стал поносить последними словами и Лугура, и Йолару, и самого Сияющего Бога... я не решаюсь осквернить ваш слух этими ругательствами.

Лугур как ошпаренный вскочил на ноги. Лицо у него сделалось таким же обезумевшим, как у Олафа.

Рыча от ярости, красный, карлик прыгнул на норвежца. Олаф нанес ему удар, от которого обычный человек свалился бы замертво, но Лугур только крякнул, пошатнулся и обхватил Олафа за талию. Одна мускулистая рука осторожно поползла к горлу Олафа.

– Берегись, Олаф! - крикнул О'Киф - но Олаф будто не слышал. Он спокойно выждал, пока рука красного карлика не оказалась у него на уровне плеч, и затем... невероятно быстрым движением - нечто подобное мне довелось как-то видеть, наблюдая борьбу между двумя папуасцами, - он скрутил Лугура пополам. Он скрутил его так, что правая рука Олафа легла поперек широченной груди карлика, а левая - позади его шеи. Левой ногой Олаф точно тисками сдавил закованное в броню бедро соперника, прижав его к правому колену, в то время как поясница красного карлика оказалась лежащей на этом колене.

Секунду или две северянин смотрел сверху вниз в глаза своего противника - красный карлик не мог пошевелить ни рукой ни ногой. А затем... не торопясь, он стал ломать ему спину. Слабо вскрикнув, Лакла дернулась в их сторону, но О'Киф удержал ее, прижав голову девушки к своей груди, так, чтобы она ничего не видела. Сам же Ларри с побелевшим лицом стоял как вкопанный, не отрывая от них сурового взгляда.

Медленно, очень медленно проделывал все это Олаф. Дважды Лугур застонал. А в самом конце он закричал... страшно закричал. Раздался сухой треск, как будто переломилась палка.

Какое-то время Олаф стоял молча. Потом подобрал с земли обмякшее тело прорицателя Сияющего Бога, еще живого, потому что глаза у него вращались, а губы шевелились, точно он пытался что-то сказать, - поднял его вверх над головой, подошел к парапету, размахнулся дважды и бросил тело в красные воды.

ГЛАВА 34. ПРИХОД СИЯЮЩЕГО БОГА

Норвежец обернулся к нам. Мир и покой снизошли на него. Никаких следов безумия на просветленном лице - только в глазах светилась бесконечная скорбь и усталость.

– Хельма, - шептал он, - немного осталось нам быть в разлуке. Скоро ты придешь ко мне и Yndling... она так давно ждет тебя. Хельма, mine liebe!

Кровь хлынула у него изо рта, он покачнулся.

Упал. И умер Олаф Халдриксон.

Мы стояли, глядя на бездыханное тело. Ни Лакла, ни Ларри, ни я сам не пытались скрыть своих слез.

И пока мы стояли над телом нашего друга, Акка принесли нам другого отважного бойца - Радора.

Но жизнь еще теплилась в нем и мы, стараясь сделать все, что можно, захлопотали около него.

Неожиданно заговорила Лакла.

– Лучше давайте отнесем Радора в замок. Там мы сможем устроить его поудобнее, - сказала она. - Потому что... Вот, послушайте! Войска Йолары разбиты наголову, они бежали, и Нак идет по мосту, чтобы сообщить нам это радостное известие.

Перегнувшись через парапет, мы посмотрели вниз.

Так все и было, как она сказала. Ни на дальнем побережье, ни на самом мосту не было видно ни одного живого мурианина, - одни лишь горы трупов лежали повсюду... да густая искрящаяся пелена повисла в воздухе, закрывая устье пещеры. Там все еще плясали, вспыхивая, рассыпавшиеся на мельчайшие частицы тела погибших от зеленых лучей.

– Кончено! - хрипло сказал Ларри, не веря своим глазам. - А мы живы, сердечко мое!

– Молчащие Боги отзывают назад свою вуаль, - сказала Лакла, указывая на купол замка.

Опалесцирующий туман струился в узкую оконную щель, отступая обратно. Он стягивался отовсюду, собираясь с моря и острова, двигаясь тем же странным образом, что и раньше - упорядочение и осмысленно - назад по мосту. Сзади его поджимала стена красного света, словно густая толпа лучников следовала по пятам за отступающей армией.

– И все же, - запинаясь, начала Лакла, когда мы вошли в ее комнату, и легкое сомнение засветилось в ее чудных глазах, когда она обернулась к Ларри.

– Да, что-то и мне слабо верится, - сказал он, - что они не припасли нам еще какого-нибудь подарочка.

Что это за странный звук раздался в комнате, такой слабый, что ухо едва улавливало его?

Сердце у меня в груди громко стукнуло и замерло., казалось, навсегда. Что это за звуки... раздаются все громче и громче? Вот уже и Лакла с О'Кифом улышали их, они стояли, онемев, с побелевшими лицами, с обескровленными губами.

Ближе... все ближе звучала музыка. Казалось, это перезваниваются мириады крошечных хрустальных колокольчиков. Они звенели, звенела, и вот уже настоящая буря острых отрывистых звуков, как будто кто-то мастерски исполнял пиццикато на стеклянной скрипке, обрушилась на нас! Ближе, все ближе., звучал перезвон колокольчиков, но не было в нем ни манящей сладости, ни томительного влечения, нет, яростно, гневно и так зловеще, что невозможно выразить словами, звучали они, стремительно надвигаясь на нас... все ближе и ближе...

Двеллер! Сияющий Бог!

Мы бросились к узкой оконной щели, выглянули наружу и замерли, пораженные ужасом. Звон колокольчиков охватил нас со всех сторон, словно ураганный ветер. Изогнутый полумесяц дальнего берега моря снова пришел в движение. Акка летели, отброшенные назад, как будто какая-то огромная метла чистила берег; пытаясь удержаться на ногах, они некоторое время стояли, покачиваясь, на краю обрыва, и падали в воду. Очень быстро с ними все было кончено, и место, где они только что одержали победу, заполнили кружившиеся неторопливыми хороводами страшные фигуры, одетые в жалкие лохмотья или совершенно голые. Покачиваясь, они замедленными шагами двигались вперед, судорожно дергая руками. Марионетки Сатаны! Живые мертвецы! Рабы Двеллера!

Покачиваясь и подергиваясь, они медленно заполняли побережье, и вдруг словно вода, прорвавшая плотину, толпа неудержимо хлынула на мост. Снова и снова они накатывали на оборонительные валы, перегораживающие начало моста, подобно высоким приливным волнам, захлестывая каменные насыпи.

Лягушкообразные пытались сдержать их натиск, колотя дубинами, пронзая пиками, терзая острыми зубами. Но даже самые страшные удары, казалось, не причиняли им никакого вреда. Они отступали назад и снова бросались на барьер, неуклонно продвигаясь вперед., живой таран из плоти и костей.

Они врезались в толпу Акка, рассекая ее на части, прижимали лягушкообразных к краю моста и сбрасывали их в воду. Сметая все на своем пути, живые мертвецы загоняли Акка в открытые ворота, ибо не было им другого пути и не было никакой возможности противостоять этой неумолимо надвигающейся лавине тел.

Те Акка, что еще оставались на мосту, повернулись спиной и побежали. Мы услышали, как громко щелкнули золотые створки ворот, и довольно скоро послышался ритмичный звук, напоминающий биение волн о скалистый берег, - в них ударились первые ряды страшных орд Двеллера.

Начиная от самого края пещеры и во всю длину огромного моста все пространство заполняли одни только живые мертвецы: мужчины и женщины, смуглолицые, черноволосые ладала, малайцы с продолговатыми как маслины глазами, раскосые китайцы, люди всех рас и народов, которые когда-либо выходили в море... сбившись в кучу, они беспорядочно кружились, покачиваясь и поворачиваясь, словно опавшие листья, медленно увлекаемые дуновением ветра.

Нотки перезванивающихся колокольчиков звучали все острее, все настойчивее. У самого устья пещеры начало разгораться слабое свечение Крохотные искринки бриллиантовой пыли заметались в лучезарном блеске, словно пытались спастись бегством. По мере того как разгоралось сияние и все ближе подступала буря хрустального звона, в один и тот же миг все головы в этой вызывающей ужас и отвращение толпе начали медленно, с натугой, как будто открывалась заржавленная дверь, поворачиваться направо, обращаясь лицами к дальнему концу моста.

Каждая пара глаз как прикованная смотрела туда, на каждом лице застыла нечеловеческая маска ужаса и восторга.

По толпе пробежало волнение. Стоявшие в центре стали сначала потихоньку, потом все быстрее и бы4вз стрее отступать назад и, сгрудившись по краям, замирали неподвижно. Толпа отхлынула назад, так что от самых Золотых Ворот до устья пещеры протянулась широкая аллея, обрамленная с обеих сторон плотной стеной живых мертвецов.

Рассеянное свечение становилось все ярче, стягиваясь у дальнего конца страшной аллеи. Оно искрилось и пульсировало, резко вспыхивая многоцветными огнями. Звон хрустальных колокольчиков, впиваясь в уши бессчетным количеством крошечных иголочек, сделался невыносимым, все ярче становился ослепительный свет.

Из пещеры в вихре света и звона явился Сияющий Бог!

Двеллер остановился. Казалось, он в какой-то нерешительности обозревает остров Молчащих Богов.

Затем медленно и неуклонно он поплыл по мосту. Он приближался к нам. Следом за ним, крадучись, шествовала Йолара во главе целой своры своих карликов, и рядом с ней находилась та старая карга из Совета, чье лицо казалось мне иссохшим, обезображенным отражением лица жрицы Сияющего Бога.

Чем ближе подплывал к нам Двеллер, тем медленнее он двигался В самом ли деле я чувствовал в нем неуверенность? Казалось, что сомнение, одолевающее его, отразилось на невидимых музыкантах, сопровождающих Двеллера, чья хрустальная музыка служила для него языком: звуки становились все неуверенней, все менее настойчивыми - более того, в них явственно появился оттенок тревоги и настороженности.

И все-таки Сияющий Бог по-прежнему шел вперед, пока не остановился прямо под нами, рыская по сторонам своими глазищами - огромными дырами, через которые он вбирал в себя все увиденное им в других незнакомых нам мирах. Он разглядывал Золотые Ворота, поверхность утесов, округлую громаду замка... и внимательно, очень внимательно глядел Двеллер на купол, в котором сидели Трое.

Живые мертвецы, стоявшие за ним, повернули вслед ему свои лица. А у тех, кто оказались рядом, тела трепетали, словно флаги на ветру, мерцая отраженным от этой твари светом.

Йолара подошла поближе к Двеллеру - только-только, чтобы не попасть в пределы досягаемости его спиралей. Она что-то тихо промурлыкала., и Двеллер склонился к ней: семь маленьких лун неподвижно застыли в его сияющей дымчатой вуали, как будто он прислушивался. Он снова выпрямился, продолжая с тем же сомневающимся видом испытующе оглядывать остров.

У Йолары потемнело лицо. Резко обернувшись, она что-то сказала капитану своих стражников. Карлик бегом бросился назад между выстроившимися вдоль аллеи живыми мертвецами.

– Эй вы, Трое! Ваша песенка спета! - закричала что было мочи жрица.

Голос ее прозвучал словно сигнал серебряного рожка.

– Сияющий Бог стоит у ваших дверей и требует, чтобы его впустили. Ваши уроды все перебиты, и сила ваша кончилась. Кто вы такие, говорит Сияющий Бог, чтобы отказывать ему в праве войти в это место, где он родился?

– А, молчите, - снова закричала она, - не отвечаете! Же мы знаем, что вы все слышите! Сияющий Бог предлагает вам сделку: вышлите вперед вашу служительницу и этого лживого чужестранца, которого она похитила... и тогда, может быть, вы останетесь в живых. Но если вы не выдадите их нам - тогда вы умрете, и очень скоро!

Мы молча ждали. Йолара тоже... и снова от Трех Богов не последовало никакого ответа.

Жрица злобно рассмеялась. Засверкали голубые глаза.

– Пора кончать! - крикнула она. - Не хотите открывать - не надо. Мы это сделаем за вас.

По мосту с топотом двинулась длинная колонна карликов, построенных в два ряда. Они несли гладко обструганный и снабженный ручками ствол дерева, передний конец которого завершался огромных размеров металлическим шаром. Они пронесли бревно мимо жрицы, мимо Сияющего Бога, направляясь к воротам. С каждой стороны таран поддерживало не меньше пятидесяти человек; и позади всех шагал... Маракинов!

Ларри очнулся, - Слава те Господи! - хрипло вздохнул он. - Ну наконец-то я доберусь до этого дьявола!

Он вытащил пистолет, тщательно прицелился. В тот самый миг, когда он нажал на курок, чудовищный грохот прокатился по замку, сотрясая его до самого основания. О'Киф промахнулся. Русский, должно быть, услышал звук выстрела, а может быть, пуля пролетела ближе, чем мы думали. Во всяком случае, он быстро скакнул за спины карликов и больше уж не показывался нам на глаза.

Еще раз грохот треска и лязг металла разнеслись по замку.

Лакла выпрямилась; сейчас на ее лице появилось знакомое мне выражение отчужденности, она прислушивалась к чему-то. Она торжественно наклонила голову.

– Пришло наше время, о моя любовь! - Она повернулась к О'Кифу.

– Молчащие Боги говорят, что путь страха закрыт, но зато открыта дорога любви. Они призывают нас сдержать свое обещание.

Сердце билось у меня в груди, отсчитывая секунды, пока они стояли, прильнув друг к другу, прижавшись телами... слившись в поцелуе. Внизу все сильнее становился грохот и лязг, огромный ствол дерева в нарастающем темпе колотил по металлическим воротам. Наконец Лакяа мягко освободилась от рук О'Кифа, и еще одно мгновение, показавшееся мне вечностью, они смотрели друг другу в глаза, а казалось, что - в самую душу.

Служительница улыбнулась дрожащими губами.

– Мне бы очень хотелось, чтобы все сложилось иначе, Ларри, милый, прошептала она. - Но ничего не поделаешь.. Самое главное - я ведь пойду вместе с тобой, с тем, кто мне всего дороже!

Она подбежала к окну.

– Йолара! - мелодично пропел золотой голосок.

Бряцанье стихло.

– Убери своих людей. Мы сами откроем ворота и выйдем к тебе и Сияющему Богу - Ларри и я.

Переливчато прозвенел серебряный смех жрицы... жестоко, с издевкой.

– Идите же, да побыстрей! - глумясь, воскликнула она притворно ласковым голосом. - Вы даже не представляете, с каким нетерпением вас тут ждет Сияющий Бог, да и я сама.

Опять задребезжал ее смех, так и брызжущий ядовитой злобой.

– О, не заставляйте нас долго томиться, - насмехалась жрица.

Ларри, глубоко вздохнув, протянул мне обе руки.

– Ну что, док, - сказал он напряженным голосом, - похоже, мы больше не увидимся. Прощайте и будьте счастливы, дружище. Если вам удастся выбраться отсюда и у вас будет желание сделать что-то для меня - дайте знать на эту старою калошу "Дельфин", куда я подевался. Ну, держитесь, приятель... не забывайте никогда вашего О'Кифа, и знайте, что он полюбил вас как брата!

Охваченный несказанным горем, я в отчаянии сжал его руку. И тут вдруг... одна неожиданная мысль пришла мне в голову, пролив бальзам на мое израненное сердце.

– Подожди прощаться, Ларри, - воскликнул я. - Может, еще не все потеряно. Баньши-то не кричала!

Робкая неуверенная надежда вспыхнула у него на лице, и Ларри вдруг засиял своей бесшабашной улыбкой.

– И верно, - сказал он. - Видит Бог, так оно и есть!

Вдруг Лакла наклонилась ко мне и во второй раз я почувствовал на щеке прикосновение ее губ.

– Пойдем, - сказала она Ларри.

Рука об руку они двинулись по коридору, ведущему к наружным воротам, туда, где их поджидали Сияющий Бог со своей жрицей.

Я потихоньку крался за ними следом, до глубины души преклоняясь перед их любовью и готовностью принести себя в жертву. Они не видели меня. Еще раньше я твердо положил себе, что уж коли суждено будет моим новым друзьям отправиться в объятия Двеллера - они не пойдут туда одни.

Ларри и Лакла остановились перед Золотыми Воротами; служительница подняла рычаг, запирающий дверь, и массивные золотые створки откатились назад.

Гордо и безмятежно неся высоко поднятые головы, они вышли за ворота и остановились в начале моста.

Я последовал за ними.

Со всех сторон нас окружали рабы Двеллера, повернувшие неподвижные лица к своему хозяину. А в каких-нибудь ста футах от нас стоял сам Сияющий Бог, вертясь и пульсируя, во всем дьявольском великолепии своих сверкающих султанов и спиралей.

Не медля и не колеблясь, не потеряв ни на миг своего безмятежного спокойствия, взявшись за руки как маленькие дети, Ларри и Лакла пошли к этой страшной фигуре. Я не мог видеть их лиц, но зато я прекрасно видел, как на лицах наблюдающих за тем, как они шли, карликов появился страх, а в горящие глаза Йолары закрались неуверенность и сомнение. Все ближе и ближе подходили они к Двеллеру, и все ближе подходил к нему я, двигаясь за ними по пятам. Сияющий Бог перестал вертеться... звяканье колокольчиков стало слабее, почти смолкло.

С каким-то беспокойством и опаской, казалось, он наблюдает за ними.

Внезапно наступила тишина... невыразимо зловещая, мрачная и гнетущая Сейчас эти двое стояли лицом к лицу с дитятей Трех Богов... они подошли так близко, что он мог без труда ухватить их своими призрачными щупальцами.

Но Сияющий Бог отступил назад!

Да-да! Он отступил назад... и вместе с ним отступила Йолара, и сомнение в ее глазах сделалось еще сильнее. Неторопливо, шаг за шагом ступали служительница и О'Киф, и шаг за шагом пятился назад Двеллер; они подходили, а он отступал назад, снова затрезвонили его колокольчики, но теперь звучали они удивленно, вопрошающе... и, пожалуй - боязливо.

Так пятился и пятился он назад до тех пор, пока не оказался в самом центре того, похожего на небольшую площадь помоста, перекрывавшего ужасную бездну, в глубине которой полыхало пульсирующее зеленое пламя земного сердца. И здесь Йолара опомнилась и закричала. Вся дьявольская злоба, питавшая ее душу, выплеснулась наружу в этом крике.

Она дико завизжала, безобразно искривив губы.

Сияющий Бог, словно получив сигнал, запылал ярким пламенем, с бешеной скоростью завертелись его спирали и закрутились мерцающие вихри евета; пульсирующее ядро вспыхнуло нестерпимым блеском.

Десятка два сверкающих щупалец разом устремились вперед, нацелившись на идущую к нему пару. Мужчина и девушка стояли, без малейшего трепета или сопротивления ожидая, когда он схватит их в свои объятия. И я, затаившись позади них, тоже ждал прикосновения Двеллера.

Мощная волна экзальтации обрушилась на меня.

Ну вот и все, подумал я, приготовившись принять ужасный конец.

Что-то поволокло нас назад, с невероятной быстротой, и в то же время необыкновенно мягко и ласково, словно летний ветерок, уносящий пушинки одуванчика. Какая-то неведомая сила, когда туманные руки Двеллера были уже на волосок от наших тел, потащила нас назад. Я слышал, как яростно запротестовали его колокольчики, взорвавшись гневной бурей; слышал визг Йолары.

Что же случилось?

Между нами и Двеллером образовалось кольцо клубящегося лунного огня. Взвихрившись вокруг Сияющего Бога и его жрицы, он сжимал их в своих тисках, окутывал своим туманом.

И внутри этого тумана я мельком разглядел лица Троицы: скорбные, непреклонные, преисполненные сверхъестественной силой и мощью.

Искры и вспышки белого пламени, как молнии, вылетали из туманного кольца, пронзая насквозь блистающую оболочку Двеллера, ударяли в его пульсирующее ядро, впивались в семь увенчивающих его голову шаров.

И вот постепенно начало тускнеть яркое свечение Сияющего Бога, угасали семь его лун, тончайшие сверкающие нити, что бежали от них к телу Двеллера, лопались и исчезали? Окутанное клубами сражающихся туманностей выплыло лицо Йолары - искаженное ужасом, отвратительное и нечеловеческое!

Оцепеневшие тела рабов Двеллера зашевелились, живые мертвецы тряслись и извивались в корчах, как будто каждый из них разделял мучения этой Твари, овладевшей их телами и душами. Свечение тумана, который исполнял волю Троих Богов, становилось все более насыщенным и интенсивным, туман густел, казалось, что он неудержимо распространяется во все стороны. Внезапно внутри него замелькали десятки пылающих как угли треугольников: множество глаз, как две капли воды похожих на глаза самих Молчащих Богов, А семь маленьких разноцветных лун Сияющего Бога: янтарная, серебряная, голубая и аметистовая, зеленая и розовая и еще одна - белая, все они вдруг стали покрываться трещинами, раскалываясь на мелкие кусочки, и скоро не осталось от них даже следа! Резко смолк отчаянный звон словно вопящих о нестерпимой боли хрустальных колокольчиков.

Меркла на глазах ошеломляющая красота умирающего существа: покрывалась грязными пятнами и тускнела, становясь похожей на рубище нищего, его сверкающая вуаль, поникли, увядая, огненные султаны перьев, отваливались и расползались танцующие щупальца и спирали... То, что еще осталось от Сияющего Бога, обвилось вокруг Йолары и втянуло ее внутрь себя. Корчась и покачиваясь, оно стояло на краю моста и вдруг бросилось, само кинулось вниз... прямо в зеленый огонь, бушующий на дне невообразимой бездны, упало и утащило вниз вместе с собой запутавшуюся в его кольцах и петлях жрицу.

Карлики, до этого оцепенело следившие за жутким зрелищем, дико завизжали, охваченные паническим страхом. Они повернулись и пустились наутек, с бешеной скоростью устремившись через мост к выходу из пещеры.

Тряслись и раскачивались тесные ряды живых мертвецов. Постепенно разглаживались и прояснялись их лица, искаженные ужасным выражением страха, смешанного с восторгом. Мир и покой пришли к ним.

И так же постепенно, напоминая поле пшеницы под порывом внезапно налетевшего ветра, один за другим стали валиться на землю ряды рабов Двеллера. Живых мертвецов больше не существовало - смерть приняла их в свои благословенные объятия, избавив от страшного рабства и тела и души несчастных.

Внезапно скопище треугольных глаз, роившихся в сверкающей дымке, пропало. Одни только головы Молчащих Богов смутно маячили в клубах густого тумана. И вдруг они надвинулись на нас, странные удивительные лица оказались совсем близко прямо перед нами. Черные, как ночь, очи уже не пылали как раньше огнем, - нет, погасли вспыхивающие огни, залитые огромными каплями слез, струившимися по белым мраморным лицам. Склонив над нами головы, Молчащие Боги окутали нас блистающим туманом. Свет померк у меня в глазах, Я ничего не мог разглядеть. Я лишь почувствовал, как чья-то рука нежно легла мне на голову... и весь панический страх, леденящий ужас пережитого кошмара слетел с меня, точно дурной сон.

Затем и они ушли.

У Ларри на груди безудержно рыдала служительница, рыдала так, словно сердце у нее разрывалось на части... И все же это были слезы радости - лишь тот, кому довелось пережить подобное - от самого порога преисподней вдруг воспарить к райским высотам, - способен понять, эти слезы.

ГЛАВА 35. ЛАРРИ, ПРОЩАЙ!

– Ларри, счастье мое.. - журчал золотой голосок. - Сердце у меня словно птица, что вылетела на волю из гнезда скорби...

Мы прошагали уже весь мост почти до самого конца, одни гвардейцы Акка шагали рядом с нами, другие следовали сзади в сопровождении "ладала", которые примчались нам на помощь; впереди мягко покачивался в носилках Радор, забинтованный с ног до головы; рядом с ним, в других носилках, лежал Нак - король лягушкообразных, мало чем напоминающий того грозного исполина, которым он был в начале битвы, но тем не менее живой.

Прошло уже немало часов после всех описанных мною ужасных событий. Сейчас ближайшей моей задачей было разыскать Трокмартина и его жену среди огромного множества тел, густым слоем, словно осенние опавшие листья, устилавших всю каменную арку, парящую над морем, весь обрывистый берег, выход из пещеры и дальше, - так далеко, насколько хватал глаз, простирался ковер из мертвых тел.

Наконец с помощью Ларри и Лаклы я отыскал их. Трокмартин и Эдит лежали почти у самого конца моста, неразлучные, как и прежде. Они крепко держались за руки, обратив друг к другу бледные лица, волосы женщины струились по груди мужчины!

Можно было подумать, что когда ушла сверхъестественная жизнь, которую Двеллер вдохнул в них, на одно краткое, на одно быстротечное мгновение вернулась их настоящая жизнь, и они узнали друг друга... узнали и соединили руки, прежде чем милосердная смерть взяла их к себе.

– Любовь сильнее всего на свете..

Служительница тихо роняла слезы, склонившись над ними.

– Любовь никогда не оставляла их. Любовь сильнее Сияющего Бога. Вся злобная сила этого Бога ушла навсегда, а любовь не оставила их, и не оставит никогда, куда бы ни пошли их души.

Стентона же и Тору найти не удалось, да по правде говоря, после того, как мы нашли моего друга и его жену, я уже не хотел больше никого искать.

Они умерли - и они стали свободны.

Мы похоронили Трокмартина и Эдит рядом с Олафом в садике Лаклы, разбитом на террасе. Но прежде чем тело моего старого друга приняла в себя могила, с печалью в сердце я тщательно обследовал его. Кожа была необыкновенно гладкая и упругая, но очень холодная, и это не был холод смерти, нет - руки мои задрожали от какого-то странного озноба, и когда я прикоснулся к телу Трокмартина, я почувствовал неприятное покалывание в пальцах. Тело казалось совершенно обескровленным: расположение вен и артерий едва можно было угадать по слабо намеченным белым прожилкам, как будто стенки сосудов давно слиплись. Губы, рот, даже язык - все было белым, как бумага. И я не заметил ни малейших следов разложения, известных нам - ни одного темного пятнышка на белом, как мрамор, теле. Что бы ни представляла из себя та животворящая сила, которая исходила от Двеллера или наполняла его жилище, заряжал энергией живых мертвецов, она заодно предохраняла тела от разложения - это было совершенно очевидно.

Но для действия яда гигантских медуз она не являлась препятствием, ибо, как только мы покончили со своим грустным делом, посмотрев вниз, на винноцветные воды, я увидел, как бледные тела бывших рабов Двеллера, плавающих там, исчезают, претворяясь в постоянно меняющее цвета великолепие разноцветных лун, на всех парах спешащих сюда со всего огромного пространства Винноцветного Моря.

В то время как все человекообразные лягушки, собравшиеся здесь от самых отдаленных лесных уголков, очищали мост и обрывистый берег пещеры, вынося покойников на носилках и сбрасывая их в воду, мы слушали вожака "ладала".

Они восстали, как и обещал их посланник Радору.

"Ладала" сражались, не щадя ни себя, ни противника, с тем гарнизоном, который Йолара и Лугур оставили для охраны своего города-сада у Серебряных вод. Произошла кровавая .бойня, в результате которой вырезали почти всех светловолосых Вот такие страшные плоды принесла та ненависть, которую взращивали так долго высокорожденные господа. Не без некоторого сожаления я подумал о том, что эта же участь постигла и всех сказочно прекрасных, веселых и коварных красавиц, живших в города- ну что ж, как говорится, что посеешь, то и пожнешь.

Древний город Лоры превратился в морг. Из всех правителей города едва ли двум десяткам удалось спастись бегством, да и те спрятались в таких опасных и неприспособленных для жизни местах, что называть их убежищем было бы просто насмешкой.

Но и "ладала" тоже дорого заплатили за победу. Из всех мужчин и женщин города - ибо женщины наравне с мужчинами приняли участие во внезапно вспыхнувшей войне - едва ли десятая часть осталась в живых.

А светящиеся пылинки, танцующие в воздухе, стали еще гуще, еще плотнее, грустно шептали "ладала"!

Они рассказали нам о том, как вырвался из-за своей Вуали, словно комета, Сияющий Бог, и как неистово устремились следом за ним его войска, ряды живых мертвецов шли один за другим, и казалось, что им не будет конца.

Рассказывали они и о том, как перерезали всех жрецов и жриц, обитавших в храме с семью террасами, и о том, как вспыхнули сигнальные огни, зажженные невидимыми руками, и вслед за этим разодралась на клочки радужная завеса, а потом страшное землетрясение сотрясло светящиеся скалы. Еще они рассказали о том, как исчез под завалом обломков вход в потайное место, в котором томились в рабстве орды Сияющего Бога., и запечатал наглухо вход в его логово.

Затем, когда они утолили свою ненависть, и бурлящая Лора немного успокоилась, окрыленные победой "ладала", захватив в свои руки оружие тех, кого они убили, подняли Теневую Завесу, прошли через Портал и встретили бегущие остатки йоларовских войск... тут-то и встретили они свою кончину.

Но Маракинова они нигде не видели! Неужели русскому удалось улизнуть, недоумевал я, или же он остался лежать среди мертвых на поле брани?

Сейчас "ладала" пришли звать к себе Лаклу, уговаривая ее взять на себя управление их народом.

– Ларри, милый, я не хочу, - сказала она ирландцу. - Я хочу уйти отсюда и пойти с тобой в Ирландию. Но, может быть, на некоторое время нам надо задержаться - мне кажется, что Трое Богов хотели бы того, - сказала Лакла, и навести порядок здесь.

Но Ларри сейчас волновала не проблема управления Мурией, а нечто совсем другое.

– С ума сойти, они перебили всех своих жрецов! Кто же тогда поженит нас, сердечко мое? - терзался он. - Нужен ведь какой-то обряд, хотя бы тот, что устраивают в честь Сийя и Сийаны, - необдуманно ляпнул он.

– Пожениться! - не веря своим ушам воскликнула служительница. Пожениться нам? Но, Ларри, ведь мы уже женаты!

У О'Кифа сделался такой вид, словно его вот-вот хватит удар: глаза вылезли на лоб, челюсть отвисла.

– Как? - просипел он, заикаясь. - Когда?

Вид у него был преглупый.

– Ну как же, когда Мать призвала нас к себе, и мы вместе стояли перед ней, когда она положила нам руки на головы... после того, как мы дали обещание. Ты разве ничего не понял? - с неописуемым изумлением спросила служительница.

Ларри пристально посмотрел ей в глаза, в чистые ясные золотые глаза, в ее чистую ясную душу, что отражалась сейчас в них. Ларри сник. Любовь и нежность преобразили его суровое энергичное лицо.

– И тебе этого достаточно, mavourneen? - смиренным голосом прошептал он.

– Достаточно? - изумлению служительницы не было предела, она ничего не понимала. - Ну, конечно, достаточно. Ларри, милый, что же больше мы могли просить у нее?

Глубоко вздохнув, он прижал ее к себе.

– Поцелуйте новобрачную, док! - крикнул О'Киф.

И вот в третий и - ах, с какой болью в душе я говорю это! - в последний раз Лакла, вспыхнув румянцем и играя ямочками на щеках, наклонилась ко мне. И сердце забилось у меня в груди, как птица, от прикосновения ее мягких сладостных губок.

Скоро все приготовления к нашему отбытию были завершены. Радор к этому времени окончательно оправился от ран, могучее здоровье карлика помогло ему быстро встать на ноги. Он намеревался возглавить наш поход. Когда все было готово, Лакла, Ларри и я отправились к винноцветному камню - двери, ведущей в обитель Трех Богоа Мы, разумеется, прекрасно понимали, что они уже ушли отсюда, несомненно, последовав за своими сородичами - за теми, чьи глаза я разглядел в клубящемся тумане, за теми, кто, появившись из какого-то таинственного места, служившего им домом, пришел на помощь Трем Богам, чтобы соединенными усилиями победить Сияющего Бога.

И мы не ошиблись. Когда громадная плита отошла в сторону, нас уже не встретил, как раньше, мощный поток опалесцирующего сияния. Обширное помещение купола казалось пустым и необитаемым. От изогнутых стен исходил рассеянный свет, но очень слабый, возвышение опустело, исчезла закрывающая его стена сверкающего лунного пламени, Некоторое время мы стояли, склонив головы в благоговейном молчании с переполненными благодарностью и любовью сердцами... и еще пожалуй - грустью и сожалением, размышляя об этой удивительной Троице, странной и чуждой нам, и все-таки такой близкой и родной, - ведь они, как и мы, хотя и непохожие на нас, были тоже детьми нашей общей Матери-Земли.

Меня, в основном, занимала мысль о том загадочном обещании, которого они добивались от служительницы и Ларри. Странно, думал я, откуда же тогда (если все, что они говорили, было правдой!), откуда же тогда взяли они силу, чтобы предотвратить жертвоприношение на самом пороге его свершения.

"Любовь сильнее всего на свете!" Так сказала Лакла.

Неужто все, в чем они нуждались, все, что им требовалось, заключалось именно в той силе, которой обладает любовь, в силе, которая присуща воле человека, приносящего себя в жертву, и с помощью этой силы их собственная мощь возросла настолько, что они сумели разрушить это злобное создание, эту великолепную тварь, прежде надежно укрытую щитом их же любви? Может быть сама мысль о самопожертвовании, само намерение добровольно отказаться от всего самого дорогого, что есть у человека, оказалась такой же сильной, как если бы Ларри и Лакла твердо и непоколебимо, отбросив от себя даже слабую тень надежды на спасение, уже совершили все, что обещали, и стали тем ключом, с помощью которого Трое Богов намеревались отпереть наглухо запертую дверь, охраняющую Двеллера, и ударить по его существованию.

Здесь была тайна., великая тайна! Лакла осторожно прикрыла за нами камень винного цвета.

Тайна же появления красного карлика объяснилась очень просто, когда мы обнаружили около полдюжины водяных кориа, пришвартованных к берегу маленькой бухточки недалеко от того места, Где Йекта - живые цветы - поблескивали своими рубиновыми головками. Карлики, очевидно, привезли эти шлюпки с собой, и откуда-то из-за дальнего края обрывистого берега, спустив их на воду, они добрались до нас незамеченными, причалили к противоположному краю острова и, рискуя своей жизнью, нанесли нам решительный удар. Что и говорить, при всем зловредном и коварном нраве Лугура, в храбрости ему нельзя было отказать!

Вся пещера была сплошь устлана телами живых мертвецов, Акка сотнями сгребали их, выносили на носилках и сбрасывали в красные воды. По аллее, вдоль которой двигался Двеллер, мы быстро - насколько это было возможно прошли к тому месту, где нас ожидали кориа. Прошло немного времени и мы, проехав мимо ворот, между которыми раньше висела Теневая Завеса, проследовали дальше, к сияющим Серебряным Водам.

По настоянию Лаклы мы остановились во дворце Лугура, уж не знаю почему, но она наотрез отказалась идти в жилище Йолары. И там, в одной из комнат, украшенной колоннами и более похожей на праздничную залу, нам прислуживали девушки черноволосого народа. Лица их весело сияли, и больше не было ни тени страха или печали в их озорных глазках.

Вдруг меня одолело нестерпимое желание своими глазами посмотреть на разрушительные изменения, постигшие логово Двеллера, о которых нам рассказали "ладала". Мне хотелось убедиться, нет ли хоть какой-нибудь возможности отыскать вход туда, чтобы исследовать его тайны.

Я неуверенно высказал свои пожелания служительнице и О'Кифу. К моему удивлению, они поспешно согласились составить мне компанию, почему-то смущенно переглядываясь между собой.

– Конечно, пошли прогуляемся, - вскричал Ларри, - до наступления ночи у нас еще куча времени.

Хлопнув себя по лбу, он бросил украдкой взгляд на Лаклу.

– Ах ты, черт... я и забыл, что тут не бывает ночи, - пробормотал он.

– О чем ты, Ларри? - удивленно спросила она.

– Я сказал, что больше всего мне хотелось бы, чтобы мы сейчас сидели в нашем доме в Ирландии и смотрели, как садится солнце, - пылко зашептал он ей на ухо.

Мимоходом я заметил, что Лакла почему-то вдруг залилась румянцем.

Впрочем, надо было поторапливаться. Мы прошли к храму. К счастью, его уже очистили от ужасающего беспорядка, оставшегося после той кровавой резни, о которой нам рассказали. Пройдя через подземную пещеру, наполненную призрачным голубоватым туманом, мы пересекли узкий мосток, переброшенный через бушующую внизу морскую пучину, и, поднявшись по лестнице, вышли как и в первый раз на помост из слоновой кости, у самого подножья хмурой громады джетового амфитеатра.

Оглядев Серебряные Воды, я не увидел никаких признаков ни волшебной паутины, сплетенной, казалось, из множества радуг, ни колоссальных столбов, на которых она висела, ни того странного покатого валика, изогнутого полукругом, - я заметил его под Вуалью, в тот момент когда из-за нее, кружась, выбежал Сияющий Бог, чтобы приветствовать свою жрицу и прорицателя, и потом, когда он, танцуя со своими жертвами, скрылся за своей завесой. Не было ничего, кроме разбитых и растрескавшихся кусков лучезарных утесов, заваливших озеро беспорядочной грудой.

Долго-долго глядел я туда., и отвернулся, опечаленный. Даже теперь, когда я знал уже о том, что скрывалось за радужной завесой, на душе у меня было так тяжело, как будто навеки утрачен некий предмет необыкновенной красоты и ценности, и никогда его теперь не вернуть, никогда ему уже не придется пленять наше зрение - творение могущественнейших богов было разрушено до основания.

– Пошли назад, - резко сказал Ларри.

Я немного приотстал от них, якобы заинтересовавшись каким-то обломком с остатками резьбы: в конце концов, они не очень нуждались в моем присутствии. Я смотрел, как они медленно шли, обнявшись, черные волосы перепутались с золотисто-бронзовыми локонами. Затем я двинулся следом. Ларри и Лакла переходили мосток и уже были на половине пути, когда в оглушительном реве несущегося в пропасти потока воды мне померещилось свое имя.

– Гудвин! Доктор Гудвин!

Я обернулся, недоумевая. Из-за пьедестала, на котором стояла какая-то группа изваяний, крадучись, выбрался... Маракинов! Вот оно что - выходит, я угадал: каким-то образом ему удалось улизнуть от разъяренных "ладала" и затаиться здесь. Высоко подняв вверх руки, он с опаской шел ко мне.

– Я закончился, - шептал он. - Сдаюсь! Я не знаю, что они будут делать со мной...

Маракинов кивком указал на служительницу и Ларри, сейчас уже достигших конца мостков. Занятые друг другом, они, не оглядываясь на меня, пошли дальше. Маракинов подошел ближе. Мутные, словно у пьяного, глаза горели безумным огнем; на изможденном лице, как будто над ним поработала рука резчика, резко выделялись рельефные складки и морщины.

Я сделал шаг назад.

Злобная ухмылка, напоминающая звериный оскал, перекосила физиономию русского. Набросившись на меня, он молча вцепился руками мне в горло.

– Ларри! - отчаянно завопил я и кубарем покатился по полу, сбитый с ног яростным натиском русского. Краем глаза я заметил, как те двое повернулись, остановились как вкопанные, и потом быстро побежали ко мне.

– Вам ничего не выйдет вынести отсюда, - визжал Маракинов. - Ничего!

Моя нога внезапно потеряла опору и провалилась в пустоту. Страшный рев мчавшегося внизу потока воды оглушил меня. Я почувствовал на лице мелкую изморось, рванулся вперед...

Я падал... падал вниз... вместе с русским, пытавшимся задушить меня. Я ударился об воду, стал тонуть, руки, сжимающие мое горло на мгновение ослабили хватку. Судорожно извиваясь, я попытался освободиться, сознавая, что меня как неодушевленный предмет со страшной скоростью швыряет и тащит за собой - в этом не было никакого сомнения - быстро мчавшийся поток, падающий из какой-то расщелины в дне океана... но куда?

Еще немного, пока хватало дыхания, я боролся с этим дьяволом, вцепившимся в меня мертвой хваткой.

Затем с пронзительным визгливым свистом, как будто все ветры мира разом вырвались на свободу, обрушилась кромешная тьма.

Сознание возвращалось медленно, урывками.

– Ларри, - стонал я. - Лакла!

Ослепительный свет проникал мне в глаза даже через сомкнутые веки. Глаза нестерпимо болели. Я приоткрыл их и тут же судорожно зажмурился сверкающие ножи и иголки впились мне в глаза, доставляя невыносимую муку. Я снова, крайне осторожно, приоткрыл веки! Это было солнце!

Пошатываясь, я встал на ноги. Позади находилась полуразрушенная стена, сложенная из базальтовых монолитных блоков, гладко обтесанных, прямоугольной формы. Передо мной тихо колыхалась голубая гладь Тихого океана - казалось, он улыбается мне.

А немного в стороне, так же, как и я выброшенный волной на океанский берег, лежал - Маракинов!

Израненное тело лежало в такой позе, что можно было не сомневаться - он мертв! Но даже бурные воды той бешеной реки, что вынесла нас сюда, да что там - даже сама смерть не смогла смыть с его лица торжествующей усмешки. Напрягаясь из последних сил, я проволок тело по песчаному берегу и столкнул его в воду. Легкая волна набежала на труп, захлестнула его с головой и понесла прочь от берега.

Кружась и ныряя, он покачивался на воде, и все новые и новые волны, играя мертвым телом, относили его от берега. Так он навсегда исчез из моей жизни... вернее то, что еще оставалось от Маракинова со всеми его кровожадными планами превращения нашего прекрасного мира в преисподнюю, какая и не снилась человеку.

Силы снова покинули меня. Я забрался в какие-то заросли и уснул. Проспал я должно быть довольно долго, ибо, когда я проснулся, на востоке уже занималась заря. Я не стану описывать вам подробно всех моих страданий: достаточно сказать, что мне удалось найти источник пресной воды и какие-то фрукты, и незадолго до наступления сумерек с превеликим трудом, стеная и корчась от боли, я взобрался на вершину базальтовой стены и огляделся, чтобы понять, где я нахожусь.

Это оказался один из островков на самой окраине Нан-Матала. На севере я разглядел отчетливо выделяющуюся на фоне закатного неба черную тень развалин Нан-Танаха - там находилась лунная дверь...

Да, там была лунная дверь, и любым путем, во что бы то ни стало я должен был добраться до нее - и как можно быстрее!

На рассвете следующего дня я собрал плавающие в воде обломки деревьев и, связав их вместе обрывками лиан, соорудил что-то похожее на примитивный плот. Затем, помогая себе каким-то нелепым приспособлением в форме весла, я добрался до Нан-Танаха.

Медленно, с щемящим и замирающим сердцем приближался я к нему. Солнце уже перевалило за полдень, когда я причалил свое разваливающееся корыто у небольшой отмели между полуразрушенными морскими воротами и, с трудом забравшись по гигантским ступеням, направился во внутренний дворик.

Едва зайдя в него, я остановился, и слезы градом покатились у меня по щекам. Я рыдал навзрыд от горя, разочарования и усталости, никого не стесняясь, да и кто мог здесь услышать меня!

Огромная стена, в которую была вставлена лунная дверь - та дверь, перешагнув порог которой мы попали в страну Сияющего Бога, - теперь лежала разбитая и разломанная на куски. Бесформенная груда базальтовых блоков, оставшаяся от развалившейся стены, поблескивала в лучах заходящего солнца, наполовину скрытая под слоем воды.

Не было никакой лунной двери!

Ничего не соображая от горя и слез, я брел вперед, карабкаясь и оступаясь, по выступающим из воды обломкам, пока не добрался до самого последнего. Я видел впереди один только океан. Здесь произошло сильное понижение суши, вероятно, в результате подземного толчка, и весь этот край острова ушел под воду... не было никаких сомнений, что эхо катаклизма, взорвавшего логово Двеллера, донеслось и сюда.

Маленький квадратный островок под названием Тау, под которым скрывались семь шаров, исчез полностью. Сколько я ни старался, я не увидел от него никаких следов.

Лунной двери больше не существовало; проход к Лунной Заводи был для меня закрыт... и залой, где она находилась, безраздельно завладело море!

Не было дороги к Ларри.. и к Лаклв!

Жизнь больше не имела для меня никакого смысла.

1

Зеленый народец - другое название для сказочных людей (fairy), населяющих леса и холмы Ирландиа

2

Кормак МакКонхобар - Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара, короля уладов. О смерти Кормака рассказывается в ирландской саге "Разрушение Дома Да Хока". Факты, о которых упоминает Ларри, не совпадают с описываемыми в этой саге событиями. Возможно, существует другая версия, связанная с именем Кормака МакКонхобара, тем более что многие исследователи отмечают ряд противоречий в указанной саге. Известный ирландский ученый О'Рахилли считает, что сам герой Кормак Конд Лоннас - фигура, созданная искусственно, чтобы связать несколько саг в единый цикл. (См. O'Rahilly Т. P. Early Irish History and Mythology. Dublin, 1953.) В частности, Крейвтин (или Крейптине), чья игра на арфе и в самом деле обладала магическими свойствами, желая погубить Кормака, просто играл перед ним на арфе и тем самым заставил Кормака нарушить свой гейс (табу) "не слушать прорезную арфу Крейптине". Погиб же Кормак в битве с воинами Коннахта (одно из королевств древней Ирландии) - заклятыми врагами уладов.

3

Э-йлид - это, по-видимому, фея-сида Этайн, в какой-то период своей земной жизни бывшая женой Кормака. История ее чудесного рождения рассказывается в саге "Сватовство к Этайн". Став земной женщиной, она сохранила свою волшебную красоту и способность вызывать к себе необычайно сильную любовь.

4

Девять - часто встречающееся в ирландских сагах число, символизирующее силу.

5

Гэллы - потомки древних кельтов, проживающие на территориях Ирландии и Шотландии. (Прим. пер.)

6

Локи - тоже принадлежит к богам-асам, но часто вступает с ними во враждебные отношения, проявляя при этом причудливо-злокозненный характер, хитрость и коварство

7

Хелъ - в скандинавской мифологии царство мертвых, хозяйкой которого является чудовище, рожденное великаншей Ангрбордой от Локи. Специфически скандинавским является противопоставление Хельведе как подземного царства для мертвых небесному царству для избранных - Вальхалле. Перед концом мира корабль мертвецов, ведомый Локи, плывет к месту последней битвы, в которой мертвецы из Хельведе выступают на стороне хтонических сил, а павшие воины - эйнхерии из Вальхаллы - на стороне богов.

8

Тор в германо-скандинавской мифологии бог-громовержец, богатырь, защищающий богов и людей от великанов и страшных чудовищ.

9

Один - в скандинавской мифологии верховный бог, дарователь побед и поражений, покровитель героев, сеятель военных раздоров

10

Исследователь сердец - имеется в виду божество, которое взвешивало сердца и грехи умерших египтян, чтобы определить их место в загробной жизни. Первоначально эти функции исполнял Анубис, постепенно они переходили к другим богам.

11

Берcек древнескандинавский воин. (Прим. пер.)

12

Бриан Бору - (926-1014) - король Ирландии, известен своими военными победами.

13

Avick (ирл.) - сынок.

14

Гора Каф (или Кох), по арабским легендам, находится у крайнего предела земли, за ней начинается царство сказочных духов-джиннов

15

Здесь непереводимая игра слов: в английском языке покрытосеменные звучит почти как англосеменные (Angiospermae).

16

Хуань-Инь - провинция в Китае, где растут удивительной красоты золотистые лилии

17

Корониум - так первоначально был назван элемент гелий, открытый в спектре излучения солнечной короны

18

Небулиум - (от лат. nebula туманность) - мифический элемент, которому приписывались линии зеленого цвета в спектрах туманностей. Позже было обнаружено, что это линии излучения высокоионизированного кислорода. Название "небулярные линии" до сих пор сохранилось в астрономии.

19

"Многоколонный Ирам" в мусульманской мифологии древнее сооружение, возведенное из драгоценных металлов и камней (Коран 89:6). Комментаторы связывают Ирам с городом, построенным в подражание мусульманскому раю царем народа ад - Шаддатом. Согласно преданию, город, находившийся где-то в Южной Аравии, был уничтожен Аллахом, но иногда чудесным образом является в пустыне.

20

Чосер Chaucer (?1340-1400) - знаменитый английский поэт. (Прим. пер.)

21

Бэда Достопочтенный - Bede (?672-735) - монах, английский историк и теолог. (Прим, пер.)

22

Allons, mon vieux (фр.) Вперед, старики.

23

Джет - черный янтарь. (Прим, пер.)

24

Танароа - бог Тангароа в полинезийской мифологии, считается создателем мира. У некоторых полинезийских племен ему противопоставляется бог Ронго, его брат-близнец. Мир разделен между ними таким образом, что Тангароа принадлежит все "красное", а Ронго - все остальное; темноволосые люди считаются потомками Ронго, а светловолосые - потомками Тангароа.

25

Розы Розенкрейцеров - имеется в виду символ ордена рыцарей "Розы и крест", основанного Христианом Розенкрейцером.

26

Эмайн Абла - в современном ирландском произношении Эвен Аулок, что означает "Эмайн Яблоневая". Название волшебной страны (образованное в подражание земной Эмайн - столице уладского королевства), куда ушел жить бог Маннанан после того, как Племена Богини Дану потерпели поражение в битве с сыновьями Мила. Упоминается во многих кельтских сказаниях как страна блаженства. Интересно, что остров Авалон, куда фея Моргана уносит для исцеления тяжело раненного короля Артура, означает "Остров яблок". Остальные имена, которые упоминаются в рассказе Ларри, - неизвестны

27

Римские каникулы - распространенное выражение в английском языке. Устроить кому-либо римские каникулы означает повеселиться за чужой счет. (Прим. aвтoр.)

28

Туа Де Данией - в псевдоисторической компиляции XII в. "Книге захватов Ирландии" упоминаются как раса завоевателей, пришедших с северных островов и победивших племена Фир Волг, с которыми связано установление в Ирландии королевской власти и традиционного разделения на пять провинций (королевств). Постепенно произошло характерное для Ирландии смешение вымысла и реальности, и многие из Племен Богини Дану вошли в пантеон ирландских божеств. Например, упоминание в рассказе Ларри Дагда ("добрый бог"), принесшего в Ирландию неиссякаемый котел, в котором не переводится свинина - излюбленное мясо кельтов, и Маннанана, сына бога Лера, повелителя морской стихии, который часто представлялся едущим на колеснице по морю.

29

Хай Бразилъ - таинственный остров, время от времени появляющийся как мираж у западных берегов Ирландии, в средние века был даже нанесен на карту. Известна баллада Дж. Гриффина "Ну Brasil - Isle of the Blest", что в переводе означает "Хай Бразиль - Остров Блаженных".

30

Агооп (ирл.) - адесь: между прочим

31

"Птичка в золоченной клетке" и "Забирай-ка свое золото обратно" - популярные в начале XX века кафе-шантанные песенки. {Прим. С. Троицкого.)

32

Тапит - богиня Луны у древних карфагенян

33

Св. Бриджет Зеленого Острова - имеется в виду одна из наиболее почитаемых в Ирландии святых - Св. Бригитта. По преданию, она сплела из трилистника крест, который сейчас является эмблемой ирландского телевидения

34

У меня нет здесь возможности обрисовать вам подробно ни эсхатологические представления этих людей, ни составить каталог пантеона их богов. Сийа и Сийана символизируют мировую любовь. Ритуал поклонения этим богам, однако, совершенно свободен от унизительных обрядов, которыми обычно изобилуют любовные культы. Жрицы и жрецы этих богов проживают в том огромном храме с семью террасами, сторона которого, обращенная к воде, представляет собой джетовый амфитеатр. Священным изображением Сийа и Сийаны служат хрустальный глобус и две устремившиеся ввысь фигуры на нем. Они символизируют собой человеческую любовь, ибо ноги их прикованы к земле, а глаза устремлены к звездам. Я никогда не слышал, чтобы в Мурии упоминали рай и ад, или же какие-нибудь другие, эквивалентные им понятия - если не считать, что владения Сияющего Бога служат собирательным образом сразу и того и другого. Над этими богами находится Танароа. Этот очень далекий и уже почти позабытый бог по-прежнему считается создателем и властителем всего сущего, персонифицируя собой первопричину создания мира - божество, которое сотворив мир, потом устранилось от управления им, передав эти функции другим богам. Кажется, бог Танароа являлся одним из ключевых пунктов в вероучении солдат Мурии - наш Радор с его почитанием Древних Богов был исключением. Как бы то ни было, но это далекое верховное божество вызывало у иуриан при упоминании его имени всплеск неподдельного религиозного восторга. Я нахожу сей факт исключительно интересным, ибо он прекрасно иллюстрирует мою теорию, которую я сформулирую в излюбленном для меня виде математической формулы: сила притяжения между богами и человеком возрастает равномерно и пропорциональна квадрату расстояния, разделяющего их. (У. Т. Г)

35

Эрии элльское название Ирландии. Согласно легенде, остров был назван так поэтом, друидом Амаргином, когда к нему приплыли сыновья Мила - предки исторических ирландцев, в честь богини Эриу

36

Кларзах - кельтская арфа, священный инструмент друидов. Друиды, - маги, жрецы и прорицатели в лзыческой Ирландии

37

Тал в Мурии эквивалентен тридцати часам земного времени. (У. Т. Г.)

38

Alanna (ирл.) - a leannan - любимая.

39

Тара - в старом произношении Теыра - столица древней Ирландии.

40

Сассенах - прозвище англичан в Ирландии. (Прим. пер.)

41

Cul de sac (фр.) - тупик.

42

Мара - в индийской мифологии бог смерти, обмана и зла. У Мары есть целое войско злых божеств, которые под его руководством чинят препятствия бодхисатвам, стремящимся к просветлению

43

Орифламма - священное знамя французских королей - ткань алого цвета, расшитая золотом

44

Св. Патрик - один из наиболее почитаемых в Ирландии святых. Основал в первой половине V в. христианскую церковь в прежде языческой стране. По легенде, он был захвачен в Британии разбойниками и увезен в Улад (северное королевство в Ирландии), где несколько лет пас стада. Однажды он сподобился откровения, что ему надо бежать и спрятаться на корабле, плывущем в Галлию. Там Патрик стал христианином, а позднее снова получил откровение вернуться в Ирландию и обратить в христианство ее жителей. Удивительно, что миссионерская деятельность Св. Патрика не встретила никакого сопротивления, хотя в стране издавна существовала влиятельная и хорошо организованная каста жрецов-друидов. Еще интереснее, что при этом древние языческие боги не были преданы забвению и поруганию, как это происходило в других странах. Так, например, одна из самых почитаемых святых Ирландии - Св. Бриджет (или Св. Бригитта), это языческая богиня-прародительница, из Племен Богини Дану, считавшаяся покровительницей поэзии. На месте языческого святилища, связанного с культом богини, был позднее построен монастырь, где священный неугасимый огонь, как в древности, поддерживали монахини. И это случай далеко не единичный.

45

Rigor mortus (лат.) - трупное окоченение.

46

Батракиан - в переводе с греческого означает "лягушка". (.Прим, пер)

47

Асгард - в скандинавской мифологии название небесного селения, в котором обитают боги - асы.

48

Валъхалла - находящееся на небе жилище эйнхериев - храбрых воинов, павших в бою.

49

Валькирии - воинственные девы, подчиненные Одину, которые находят на поле брани павших воинов, уносят их в Вальхаллу и там прислуживают им за пиршественным столом

50

Талаат (или Тиамат) - в аккадской мифологии персонификация первозданной стихии, воплощение мирового хаоса. В космической битве между поколением старших богов под ее предводительством и поколением младших была убита богом Мардуком. Разрубив тело Тиамат на части, он сотворил из одной половины небо, а из второй - землю.

51

Mavourneen (.иск. ирл.) - muimin возлюбленная

52

Дейрдре - в совр. произношении Дирдра, что означает "трепетная". Известная героиня ирландского эпоса, невеста короля уладов Конхобара, бежавшая от него со своим возлюбленным Найси (сага "Изгнание сыновей Успеха"), считается одним из основных сюжетных источников легенды о Тристане и Изольде.

53

Акка - живородящие. Женщины производят потомство регулярно через каждые пять лет и никогда не производят на свет больше двух детенышей одновременно. Они моногамны, подобно определенным видам наших Ranidae - лягушек.(Прим. пер.)

54

Acushla (иск. ирл) - a cuisle сердечко мое ласковое обращение.

55

Профессор Сванте Август Аррениус в своей труде "Worlds in the Making" высказал концепцию, что жизнь рассеяна повсюду во Вселенной, эмитируя с обитаемых планет в форме мельчайших спор, которые путешествуют в космическом пространстве многие и многие столетия. Большая часть этих спер убивается высокоэнергетическим излучением взрывающихся звезд, но некоторым все же удается найти подходящее для развития место на отдельных планетах, которые впоследствии становятся обитаемыми. (У. Т. Г.)

56

Omadhaun (иск. ирл. amadan) - дурак.

57

Ad eeriatum (лат.) последовательно, по пунктам.

58

Нории - в скандинавской мифологии низшие женские божества, определяющие судьбу людей при рождении. По своей основной функции аналогичны мойрам (паркам) из античной мифологии, имеют параллели и в мифологии других народов.

Content

Абрахам Меррит
Обитатели миража

ОБИТАТЕЛИ МИРАЖА

КНИГА КАЛКРУ 1. ЗВУКИ В НОЧИ

2. КОЛЬЦО КРАКЕНА

3. РИТУАЛ КАЛКРУ

4. ЩУПАЛЬЦЕ КАЛКРУ

КНИГА МИРАЖА

5. МИРАЖ

6. ЗЕМЛЯ ТЕНЕЙ

7. МАЛЫЙ НАРОД

8. ЭВАЛИ

КНИГА ЭВАЛИ

9. ОБИТАТЕЛИ МИРАЖА

10. ЕСЛИ БЫ ЧЕЛОВЕК МОГ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ВЕСЬ СВОЙ РАЗУМ

11. БАРАБАНЫ МАЛОГО НАРОДА

12. НА МОСТУ НАНСУР

КНИГА ВЕДЬМЫ

13. КАРАК

14. В ЧЕРНОЙ КРЕПОСТИ

15. ОЗЕРО ПРИЗРАКОВ

16. ПОЦЕЛУИ ЛЮР

КНИГА ДВАЙАНУ

17. ИСПЫТАНИЕ КАЛКРУ

18. ВОЛКИ ЛЮР

19. ВЗЯТИЕ СИРКА

20. "ТСАНТАВУ, ПРОЩАЙ!"

КНИГА ЛЕЙФА

21. ВОЗВРАЩЕНИЕ В КАРАК

22. ВОРОТА КАЛКРУ

23. В ХРАМЕ КАЛКРУ

ЛУННЫЙ БАССЕЙН

ГЛАВА 1. НЕЧТО НА ЛУННОЙ ДОРОЖКЕ

ГЛАВА 2. УМЕРЛИ! ВСЕ УМЕРЛИ

ГЛАВА 3. ЛУННЫЙ КАМЕНЬ

ГЛАВА 4. ПЕРВЫЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

ГЛАВА 5. ЛУННАЯ ЗАВОДЬ

ГЛАВА 6. СИЯЮЩИЙ ДЬЯВОЛ ЗАБРАЛ ИХ

ГЛАВА 7. ЛАРРИ О'КИФ

ГЛАВА 8. ИСТОРИЯ ОЛАФА

ГЛАВА 9. ЗАТЕРЯННАЯ СТРАНИЦА ЗЕМНОЙ ИСТОРИИ

ГЛАВА 10. ЛУННАЯ ЗАВОДЬ

ГЛАВА 11. ПРИЗРАКИ В ОРЕОЛЕ ПЛАМЕНИ

ГЛАВА 12. КОНЕЦ ПУТЕШЕСТВИЯ

ГЛАВА 13. ЙОЛАРА, ЖРИЦА СИЯЮЩЕГО БОГА

ГЛАВА 14. ПРАВОСУДИЕ ЛОРЫ

ГЛАВА 15. РАЗГНЕВАННЫЙ ШЕПОТ ШАРА

ГЛАВА 16. ЙОЛАРА ИЗ МУРИИ ПРОТИВ ЛАРРИ О'КИФА

ГЛАВА 17. ЛЕПРЕКОУН

ГЛАВА 18. ДЖЕТОВЫЙ АМФИТЕАТР

ГЛАВА 19. БЕЗУМИЕ ОЛАФА

ГЛАВА 20. ИСКУШЕНИЕ ЛАРРИ

ГЛАВА 21. ЛАРРИ БРОСАЕТ ВЫЗОВ

ГЛАВА 22. ПРОРЫВ СКВОЗЬ ТЕНЕВОЙ БАРЬЕР

ГЛАВА 23. ДРАКОНООБРАЗНЫЙ ЧЕРВЬ И СМЕРТОНОСНЫЙ МОХ

ГЛАВА 24. ВИННОЦВЕТНОЕ МОРЕ

ГЛАВА 25. ТРОЕ МОЛЧАЩИХ БОГОВ

ГЛАВА 26. СВАТОВСТВО ЛАКЛЫ

ГЛАВА 27. ПРИХОД ЙОЛАРЫ

ГЛАВА 28. В ЛОГОВЕ ДВЕЛЛЕРА

ГЛАВА 29. СОТВОРЕНИЕ СИЯЮЩЕГО БОГА

ГЛАВА 30. ПОЯВЛЕНИЕ ЛУННОЙ ЗАВОДИ

ГЛАВА 31. ЛАРРИ И АККА

ГЛАВА 32. ВАША ЛЮБОВЬ, ВАШИ ЖИЗНИ, ВАШИ ДУШИ!

ГЛАВА 33. ВСТРЕЧА ТИТАНОВ

ГЛАВА 34. ПРИХОД СИЯЮЩЕГО БОГА

ГЛАВА 35. ЛАРРИ, ПРОЩАЙ!

1