Евдокимов Павел

Женщина и спасение мира

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Павел Николаевич Евдокимов родился 2 августа 1900 года в Санкт-Петербурге в семье военного. В 1907 году на исходе первой русской революции трагически погиб его отец, полковник, убитый солдатом во время волнений в армии. Павел учился в кадетском корпусе, но уже с детства был близок к Церкви, часто совершал вместе с матерью поездки по монастырям. В 1918 году, оказавшись с семьей в Киеве, он поступил в Духовную Академию, а спустя несколько месяцев был призван в Белую армию, в рядах которой провел около двух лет. Затем эмиграция:

Константинополь,а с 1923 года — Париж. Как и его собратья по изгнанию, Евдокимов работал на заводах Ситроен, в ресторане, мыл по ночам вагоны, но помимо этого он еще изучал в Сорбонне философию. В 1924-м Евдокимов поступил в открывшийся Православный Богословский институт преп.Сергия и в 1928 году его окончил. Наибольшее влияние на П. Н. Евдокимова оказали за этот период Николай Бердяев и О.Сергий Булгаков: "Один — свободный философ, другой — священник и профессор догматического богословия, но каждый из них по своему говорили о свободе Православия, о его профетической миссии, делая особый акцент на действии Духа Святого..." В это время Евдокимов принимает активное участие в работе Русского студенческого христианского движения, становится секретарем его парижского отделения. В 1927 году Павел Николаевич женился на Наташе Брунель, и вскоре у них родилось двое детей. Сын Михаил впоследствии стал священником. В 1942 году Евдокимов защитил докторскую диссертацию в университете Aix-en-Provence на тему "Достоевский и проблема зла". Она была издана в Лионе и там же, два года спустя, вышла другая его книга — "Брак. Таинство любви". Однако период его активной работы и влияния как писателя-богослова начался позже — в 1950-е годы. Во время войны Павел Николаевич участвовал в Сопротивлении и включился в деятельность протестантской организации CIMADE, оказывающей помощь беженцам. С этой организацией он сотрудничал и в последующие годы. В 1945-м Евдокимов потерял жену, которая скончалась от рака.

В 1948 году Павел Николаевич становится членом комитета, руководящего работой вновь созданного Экуменического института в Боссэ, где он позже преподавал. С 1953г. он — профессор нравственного богословия в Сергиевском православном институте в Париже. На II Ватиканском соборе Евдокимов представлял этот институт в качестве православного наблюдателя. С 1967г. он читал курсы по православному богословию в Высшем институте экуменических исследований факультета католического богословия в Париже. Павел Николаевич принимал активное участие в создании Синдесмоса — международной молодежной православной ассоциации, был сотрудником и постоянным автором издающегося в Париже православного богословского журнала "Контакты".

В 1954 году Павел Николаевич женился на Томоко Сакаи, дочери японского дипломата (мать ее была англичанкой). Этот брак, где заботы о материальном обеспечении семьи в основном взяла на себя супруга, позволил Павлу Николаевичу больше времени уделять богословскому творчеству. Одна задругой появляются книги, написанные по-французски, но переведенные на многие языки: "Женщина и спасение мира" (1958), фундаментальный труд "Православие" (1959; докторская степень Свято-Сергиевского института), "Гоголь и Достоевский, или Сошествие во ад" (1961), " Молитва Восточной Церкви " (1966), "Искусство иконы, Богословие красоты" (1970), — упомянуты лишь некоторые. Всего вышло 17 книг и сборников статей П. Евдокимова, а также множество отдельных публикаций в периодике и коллективных трудах, которые имели широкий резонанс в христианских кругах различных конфессий и до сих пор привлекают внимание богословов и исследователей. В 1968 году Салоникский университет присвоил Евдокимову степень доктора богословия honoris causa. Скончался П.Н.Евдокимов 16 сентября 1970 года в Париже. В некрологе, напечатанном в парижской газете "Фигаро", Евдокимов был назван самым известным и крупным русским православным мыслителем после Бердяева.

Будучи франкоязычным автором, Евдокимов-богослов пока практически неизвестен русскоязычному читателю. В этом смысле больше "повезло" другому русскому богослову на Западе — Владимиру Лос-скому. Однако знаменательно, что оба они, столь разные как мыслители, были учителями и близкими друзьями современного французского православного богослова Оливье Клемана. Он назвал их "проводниками между Востоком и Западом". Будем надеяться, что издание этой книги положит начало серии публикаций как трудов самого Павла Николаевича Евдокимова, так и посвященных ему работ других авторов.

Александр Кырлежев

ПРЕДИСЛОВИЕ

"Творческое усвоение мысли святых отцов, переплавление элементов традиции и различных наук в мощный синтез будет, вероятно, важнейшим делом XX века." (стр. 31)

Стремление к глубокому духовному обогащению в соответствии с традициями, с одной стороны, и заострение внимания на проблемах нашей эпохи, с другой, — вот характерные черты труда П.Евдокимова "Женщина и спасение мира".

Автор этой книги считает, что предназначение женщины не следует рассматривать изолированно от мужского. Между женщиной и мужчиной предполагается тесная взаимосвязь, при этом учитываются многочисленные достоинства их личностей, и это позволяет говорить о взаимодополнении их природных данных, причем последнее понятие рассматривается не в философском, а в харизматическом значении. Такой подход позволяет создать в первой части работы замечательное богословие человеческого бытия (существа), рассматриваемого в двойной перспективе Три единства и Богочеловечества.

Троичное откровение обосновывает тайну человеческой лич ности как прозрачного динамизма и общения. В человеке как об разе Божьем проявляется личность, которая стремится к беско печному самоусовершенствованию, к самоочищению путем свободной и созидающей любви. Она способна возвыситься над обыденной жизнью путем приобщения к жизни Божественной.

В то время как сущностью грехопадения является превалирование бытия биологического над духовным, в Церкви, в области Духа нам открывается: "аскетическая и мистическая жизнь — это все более и более полное осознание жизни в таинствах" (стр.74). Павел Евдокимов на страницах своей замечательной книги демонстрирует на примерах жизнеописания святых, что литургическая жизнь составляет основу святости, ее сердцевину.

В единстве Тела Христова все христиане имеют равное достоинство — царственное, священническое и пророческое, поскольку все получили помазание Духом. Все — значит, женщины в той же мере, как и мужчины.

Рассмотрев вышеперечисленные вопросы с точки зрения антропологии, Евдокимов во второй части книги переходит к проблеме назначения женщины в соответствии с Библией и с учетом исторического опыта человеческого общества.

Мужчина и женщина созданы для взаимного общения, и Бог не разделяет их. Только Сатана своим вмешательством вносит противоречия в их отношения, причем обращается он к одной лишь женщине, поскольку она является более чувствительной в религиозном аспекте. Отсюда берет начало онтологическое раз деление, и отныне противопоставляются мужское и женское начала, мужественность и женственность. Бог с состраданием говорит Адаму, уже одинокому: "Где ты?". Этот вопрос мужчина и женщина и по сей день не перестают задавать друг другу с горечью и с ностальгией по утраченному райскому блаженству.

Далее П. Евдокимов раскрывает эту борьбу мужского и женского, основываясь на примерах истории, на чередовании патриархата и матриархата.

Современная эмансипация ведет к серьезным переменам, к совершенно новой встрече мужчины и женщины. Свобода как мужчины, так и женщины нуждается в спасении.

Она требует изучения аспектов, уже долгое время существующих в христианстве. Такова цель третьей части книги "Архетипы".

Единый Бог Ветхого Завета не отвечает по настоящему Иову, но через Боговоплощение он сам становится Иовом, безвинно страдая. Он открывается в Троице, обнаруживая нежную женственность своей Премудрости; Всемогущий, Он взывает к свободной любви человека и только "да будет." Марии позволяет ему воплотиться.

Христианский ответ на проблему женщины являет собой архетип Матери Божьей ("жены, облеченной в Солнце" из Апокалипсиса), которая в своей суверенной и независимой свободе, на чем особенно настаивает Православие, "рождает Божественную форму на земле и форму человеческую в небе".

Женщина - это первое обоженное человеческое бытие, в котором исполняются призвания человеческого рода и мира.

Следовательно, Мария служит "архетипом Царственного женского священства": женщина состоится в духовном материнстве, в способности, "когда она действительно становится "новой тварью", рождать Бога в опустошенных душах" (стр.216). В браке, как в целибате, женщина выполняет призвание, именуемое диаконией, она призвана охранять и оплодотворять жизнь, устремляя ее к Свету.

Павел Евдокимов подчеркивает ту таинственную связь, которая объединяет женщину и Дух, это Дыхание, оживляющее источник жизни, нисходящее на Марию, чтобы дать свершиться Рождеству, нисходящее в Пятидесятницу на первых верующих, чтобы дать родиться Церкви, пресуществляющее в каждой епиклезе человеческие дары в Тело Христово.

В последние годы жизни П. Евдокимов наблюдал рост женской революции, этого значительного духовного события нашего времени, и понимал всю ее двусмысленность. Вот почему в многочисленных выступлениях, а особенно в лекции о "Становлении женственности по Николаю Бердяеву" он обратился с призывом к женщине христианке: "Мужчина воинственный и технократический дегуманизирует мир, а женщина молящаяся его гуманизирует как мать, которая неустанно бодрствует над своим ребенком. Но женщина исполнит свое предназначение, только последовав примеру Святых дев из притчи, у которых светильники были наполнены дарами Святого Духа, если полная благодати она последует Богородице.

Сегодня, наблюдая за трагедией Третьего мира, находясь в гуще проблем современного общества с его торжествующим материализмом, порнографией, наркотиками, очутившись лицом к лицу со всеми элементами демонического разложения, женщина, произнеся "да будет" вместе с Пресвятой Девой Марией, обязана сказать "нет", остановить мужчину на грани пропасти, указать ему его истинное призвание".

Оливье Клеман

ВСТУПЛЕНИЕ

В богослужебных текстах говорится об ангелах, удивляющихся перед лицом великих событий нашего спасения. И человек может испытывать "философское удивление", начало премудрости по Платону, чтобы постепенно проникать в тайны конечных судеб. Однако здесь никоим образом не будет идти речь о полном решении судьбы женщины. Если тайна эксплицитно раскрывает свою глубину, это значит, что она не была настоящей тайной. Но при правильном, "литургическом", подходе, всякая тайна просвещает: свет, который она проливает, позволяет прочитать книгу человеческого существования. Не знание проливает свет на тайну, а тайна проливает свет на знание — мы познаем лишь благодаря вещам, которых мы никогда не будем знать. "Горе любопытству, которое лукаво подсмотрело тайны Божий", — говорит св. Григорий Богослов[1].

В современном мире распад изначального единства — Истинного, Благого и Прекрасного — объясняет причину тупиков, в которые зашли гносеология, этика и эстетика. Они стали независимы друг от друга, образовали настоящие автаркии, и их собственные сферы стали, каждая в отдельности, непроницаемыми для других дисциплин. Реинтегрированные в соответствии с религиозным принципом и иерархией ценностей, эти отдельные части, эти раздробленные видения мира располагаются иначе и тем самым, не теряя ничего в своей сущности, приобретают направленность; сами по себе относительные, они находят то, к чему они отнесены: Абсолют. До этого они были "обезумевшими", "упраздненными", "дезориентированными", а теперь направлены к своему Востоку (к Божественному в литургическом смысле). Но следует помнить, что, как говорил Кьеркегор, если легко построить систему мысли, то совершенно невозможно установить систему для существования, потому что жизнь всегда таит в себе иррациональный остаток. Только интеграция в церковную жизнь соединяет жизнь и мышление в живом Богопознании (живом теогнозисе), потому что это живое Богопознание не является следствием лишь деятельности разума, рационального рассуждения, без конца разделяющего и обобщающего, но есть Откровение живой полноты, которая представляется в сиянии своей самоочевидности и рекапитулирует (объединяет в себе) в высшем синтезе (см. Еф. 1.10) все идеи и существа, вплоть до единства своей собственной сущности. Религиозный принцип является интегрирующим началом, потому что он одновременно над миром и внутри его, он есть "теандрический", то есть богочеловеческий принцип. Трансцендентность Абсолюта переходит в имманентность воплощенного Бога, действие "извне" становится действием "изнутри". Это Христос, Премудрость Божья, принимающая человеческое измерение и переходящая в людей:"...Мы,—говорит ап. Павел,—имеем ум Христов" (lKop.2.16) и "духовный судит о всем" (lKop.2.15). Выражая именно эту мысль о человеческом суждении, интегрированном в Божественную истину, св. Григорий Богослов назвал св. Афанасия Великого "оком вселенной", потому что благодаря его термину единосущности мир увидел троичную Истину. Здесь интеграция не является концептуальной, но действенной, экзистенциальной. Христос единосущен Отцу по Своему Божеству и единосущен людям по Своему человечеству: Он пребывает и вне мира, и внутри него. И именно потому что мы единосущны человечеству Христа, мы принимаем участие "во Христе" в общении с Богом, вплоть до того момента, когда это общение совершится вполне — "—да будет Бог все во всем" (1Кор. 15.28).

Согласно канонам соборов. Символ веры не подлежит изменению, так как содержит в себе все элементы Божественной истины, данной в Откровении; он является их символом, и элементам человеческой природы надлежит смотреть на себя "оком" Символа веры и находить свое собственное онтологическое место среди этих истин. Например, едино-сущность опровергает смертельную неподвижность закона тождества: А есть А, А есть лишь А, и останется А вечно[2]. В этом — страшное бесплодие монотеизма. В тринитаризме каждый из членов существует только в связи с остальными, каждый осуществляет свою единичность в полном единении с остальными. Это чудо любви: каждое лицо означает и двух остальных. Интегрируя человеческое в эту истину, мы имеем: finis amoris, ut duo unumfiant — цель любви состоит в том, чтобы двое стали одним; это видение себя в Боге через другого, поскольку другой во мне и я в другом, мы осуществляем благодаря общению личностей, единству человеческой природы. Это чудо единосущности членов тела, в котором они не только соединены, но составляют нечто единое, один через другого: "Единое целое голубица моя, совершенная моя" (св. Григорий Нисский). Таким образом Богопознание интегрирует данные науки, философии, искусства, заставляя их участвовать в своей собственной реальности, оно делает из них "око", которым можно смотреть на Истину.

Новизна не состоит в новом открытии основания, или, лучше, энтелехии истории; оно показывает, что история с самого начала уже является эсхатологической по существу, так что каждая отдельная эпоха и отдельный момент времени не имеют ценности в самих себе, но связаны со своей собственной эсхатологией, оцениваются "телосом" — конечной целью (lelos), находясь в непосредственном отношении к Концу и только в нем обретают все свое значение.

Мощный динамизм, вызванный конечной интеграцией, определяет постоянное возвращение к источникам: и к тем, которые впереди, и к тем, которые позади. Его широта превосходит просто историческое прошлое и будущее и находится в плоскости "вечного настоящего", которое связано с kairoi — временами благоприятными, и этим раскрывает смысл прогрессивного хода исторических событий. Можно даже парадоксально сказать, что эсхатология отсылает гораздо больше к началу, чем к концу (мы увидим дальше, в какой мере с восточной точки зрения представление о райском состоянии важно для антропологии и историософии), потому что альфа включает уже и омегу и пророчески ее определяет: "Се творю последнего как первого"[3] (ср. Откр. 21.5). Это ясно видно в праздновании церковного Нового года: церковная служба охватывает всю историю и возвращается к космогоническому акту шестидневного Сотворения мира, окунаясь в него, как в баню ("Обновляется, подобно орлу, юность твоя". — Нс. 102.5). Подобная баня, ежегодное крещение исторического отрезка времени, заставляет этот отрезок вновь приобщаться к первоначальному Божьему замыслу, чтобы внутренне обновиться и явиться мессианским временем отрады (Деян. 3.20). Однако эпектаза — напряжение, направленное к концу, — своим бесконечным динамизмом интегрирует в себя начало и идет дальше, завершая его. Она порождает спасительное нетерпение, жажду ожидания; она призывает побеждать всякую статику удобного устроения в промежуточных слоях истории и очищаться у огня свершений, у пламени "неопалимой купины", заключенной в глубине вещей.

Для св. Григория Нисского история есть одновременно дезинтеграция призрачного и интеграция существующего. Пришествие антихриста поглощает все разлагающиеся элементы, делает из них великий труп истории, кратковременно оживающий в последних судорогах, чтобы быть вверженным в огненное озеро; Парусия (Второе пришествие) Христа интегрирует то, что достойно пребывать в Царстве Божьем. Конец и начало перекликаются друг с другом через времена. Св. Григорий оставил нам это удивительное изречение: "Мы вспоминаем о том, что будет".

Мы присутствуем сегодня при быстром и глубоком изменении недавно еще общепринятых идей. Никакой тип замкнутого имманентизма и гуманизма не пользуется серьезной поддержкой. Экзистенциальный подход в стиле Кафки или Камю[4] не претендует даже на то, чтобы быть философией жизни, но в лучшем случае является воспоминанием стоического героизма, в большей или меньшей мере сохраняющем улыбку перед абсурдом существования. Хайдеггер[5] (в своей негативной части) и творчество Сартра в целом будут пользоваться шумной славой только тот отрезок времени, который им предоставляет их собственный философский принцип: их концепция будет подвергнута "самоуничтожению" ("неантизации"). Еще преп. Максим Исповедник называл всякое отрицание мира нормативных ценностей "обессмертиванием смерти"[6]. В противоположность взглядам Симоны де Бовуар истинная свобода проявляется лишь в свободном принятии объективного и нормативного порядка ценностей, причем это подчинение царственно свободно, так как и сама свобода находится среди этих ценностей. Когда освобождает не Истина, внутренний мир человеческого существа закрывается. "Нераскрытая рука — это смерть", — говорит Леон Блуа, и человек ввергается в историческую "искусственность" и становится в существенном смысле "неподлинным". "Человек бесконечно превышает человека" — это изречение Паскаля означает, что смысл человека заключается не в нем самом, как в замкнутой монаде, но что определяющим для его сущности является мир ценностей, который указывает на человека как на трансцендирующего к Другому. "Человек есть то, что он делает" — эта формула экзистенциалистов верна лишь внутри.

Читая Библию, отцы Церкви читали не тексты, а Живого Христа, и Христос с ними говорил; они принимали Слово как евхаристические хлеб и вино, и Слово открывало им глубину Христову. Их богословие являлось продолжением жизни в таинствах, выражением в соответствующих терминах пережитых ими богоявлений. В настоящее время вместо "эонической" мысли отцов, вместо пламени их видения, мы слишком часто видим работу книжников, которые добросовестно сидят над текстам и, подробно их разбирают и составляют статьи для богословских словарей, а не занимаются богословием.

Грандиозной проблематики отцов, их творческого духа и "поэзии" (св. Григорий Богослов писал поэмы, преп. Симеон Новый Богослов воспевал единение с Богом) нет в школярском, прозаическом духе современных "специалистов" по богословию. Библию надо комментировать посредством самой Библии; это значит, что ни экзегеза, ни какая-либо другая богословская дисциплина сама по себе не может решить проблему удовлетворительно. Библия в своей совокупности является необъятной Божественной философией жизни и богословием истории; в ней подразумевается собственная метафизика, имеющая отношение к ее целостности, к диалектике народов, культур и эонов. Но вот мы видим —и это трагично, — что иссякает мистический дух[7] и некоторые христианские общины очень похожи на "умму" (мусульманскую общину), собравшуюся вокруг Книги. Слово Божье живо. Оно есть Жизнь и обладает Своей собственной биографией. Своей судьбой в мире; Его воплощение предполагает реакцию воспринимающей среды, взаимопроникновение[8]. Но современный человек, замечает психолог Юнг, уклоняется от "непосредственного опыта встречи с живым духом"; он подменяет эту встречу механическим воспроизведением формул. И даже "вера", говорит он, "может стать заменой отсутствующего опыта"; она рискует резко отклониться в сторону и поглотить свой собственный предмет. В этом случае человек будет верить лишь в свое собственное верование (диалектика Ставрогина в "Бесах" Достоевского), и имманентизм замыкается сам в себе.

Даже в литургическом благочестии утрачивается непосредственность участия и присутствующие становятся зрителями или слушателями, чуждыми содержанию, жизни, присутствию Бога, святых и небесных сил, вызванного текстами богослужения. П.Захариас в одном из своих литургических исследовании останавливается на песнопении, которым заканчивается православная литургия: "Видехом свет истинный, прияхом Духа Небеснаго", — и спрашивает: "Действительно ли мы видели что-то? Действительно ли мы приняли Духа Небесного? Или же мы привыкли вести себя, как персонажи сказки Андерсена "Голый король", делая вид, что видим то, чего мы совсем не видим?".

Евреи древней синагоги видели, как храм наполнялся Славой; христиане в те времена, когда составлялись тексты литургий, видели сослужение ангелов, и каждая подробность службы была полна жизни и присутствия Бога, святых и небесных сил. Современный верующий лишь говорит об этом; он делает из этого умственные проекции, и тем самым он никогда не бывает ни убежденным, ни убедительным.

Литургический мир, икона, а также богословие святых отцов замыкаются в своих собственных знаках; они становятся зашифрованными и ждут усилия веры, о котором говорит Евангелие (Лк. 16.16), ибо только это усилие способно снять печати с Книги Жизни, чтобы Жизнь начала бить ключом.

После того как мы уточнили пределы нашей темы, следует сказать несколько слов о методе и о принципе, которыми мы будем руководствоваться. Сразу же скажем основное: очень важно с методологической точки зрения обратиться к универсальной и общей основе человеческой судьбы до того, как приступать к различению мужского и женского типов. "Нельзя изучать особенности человеческого существа, не имея общего понятия о человеке"[9]. Без метафизики, без возвращения к истокам нельзя понять человека; если к нему подходить с исторической, чисто феноменологической точки зрения, то всегда останется неуничтожимый остаток. И только потом можно будет взяться за определение архетипов (первообразов) и различия харизматических состояний мужчины и женщины. Но нельзя забывать, что даже при всех различиях их определяет общая задача и что здесь уместно сказать: "...что Бог сочетал, того человек да не разлучает" (Мф. 19.6), имея в виду мужское и женское начала, как дополняющие друг друга.

Самые глубокие и скрытые структуры эмпирического мира соответствуют законам духа. Именно дары и харизмы определяют и нормализуют психику и физиологию. Не потому женщина склонна проявлять материнское отношение, что она способна рождать детей, но от ее материнского духа происходит физиологическая способность и анатомическое соответствие. А мужчина более мужествен и силен физически, потому что в его духе есть что-то, что соответствует тому усилию, о котором говорится в Евангелии. Нужно восстановить истинную иерархию принципов и понять, что — нормативно — физиология и психика зависят от духа, служат ему и являются его выражением. Другой урок нам преподает догмат. В троичности каждое лицо указывает и на два другие; ни одно из них нельзя отделить от троичной полноты; Бог одновременно Троичен и Един. В христологии, при единстве двух природ во Христе, человеческой и Божественной, они также неотделимы друг от друга ("без смешения и без разделения") и имеют смысл - каждая из них — только по отношению ко Христу как целому, так как представляют соединение двух природ:Воплощение. Именно исходя из их первоначальной конвергенции и их расцвета в славе Парусин можно понять каждую природу в отдельности; только так они обретают свое полное христологическое значение; на это указывает икона Божьей Матери, держащей на руках Младенца Христа, которая не является иконой Пресвятой Девы, но иконой Воплощения (соединения человеческого и Божественного). Именно Воплощение определяет место и роль женщины, ставшей Thetokos - - Богоматерью, и Младенца-Спасителя. Воплощение также раскрывает другое значение этой иконы. Пресвятая Дева есть "селение" Святого Духа, а Младенец — "селение" Слова; и вместе Они являются человеческим выражением таинственного Лика Отца. Начало и Конец объясняют то, что находится между ними; различия интегрируются и обретают весь свой смысл от Высшего Единства. Наконец, на фреске св.Каллиста (II век) показан евхаристический треножник: мужчина простирает руку над хлебом; на втором плане женщина стоит, воздевая руки в молитве. Это — Епископ и Церковь, это — изображение литургии; только в этом литургическом целом каждое отдельное действующее лицо обретает свое значение. Если их отделить друг от друга, они будут представлять лишь бездейственные части; и литургии уже нет, богослужебные функции, харизматические достоинства также исчезают.

Приведенных выше примеров достаточно, чтобы показать, что харизматические особенности, которые определяют мужское и женское начала, происходят от общей реальности. Эта реальность дается вначале как источник, а затем предлагается как цель, которую надо достигнуть, переходя от различения элементов, дополняющих друг друга, к их конечной интеграции в Царствии Божьем. Это охватывающее целое видение направляет наше исследование и подсказывает применение нового метода, нового способа постановки проблемы: нужно начать с антропологии, выявить ее тесную связь с общим служением "царственного священства" и уже в этом служении обнаружить существенную эсхатологическую направленность. То есть следует рассматривать историческое существование в свете альфы и омеги.

Если женщина "онтично" связана с Духом Святым, то связь лишь тогда имеет универсальные ценность и значение, когда мужчина, со своей стороны, "онтично" связан со Христом. Оба вместе,поддерживая взаимную связь, выполняют поставленную задачу. Следовательно, призвание женщины в мире — это не какое-нибудь соединение усилии или прагматически полезное и оправданное сотрудничество, но создание вместе с мужчиной совершенно новой реальности мужского и женского начал, образование тела царственного священства. Единство супружеской жизни имеет оправдание не в самом себе — потому что оно не является единством, замкнутым на земное, — но уже есть единое целое, открытое будущему веку и выходящее за пределы условий этого мира. Именно в силу этой открытости "тайна сия велика есть", как говорит апостол Павел (Еф. 5.32). Так, для св. Иоанна Златоуста "брак не есть образ чего-либо земного, но небесного"[10], он изображает Царствие Божье, и только присутствие Царствия через предвосхищение оправдывает его. Женщина, согласно Библии, не помощница-служанка, но предстоящее лицо: лицом к лицу с сыном Бога стоит дочь Бога; они дополняют друг друга; "ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе" (1 Кор. 11.11).

Теперь можно лучше понять пресловутую покорность жены своему мужу, по апостолу Павлу, — покорность, которой так злоупотребляли в истории. Речь вовсе не идет о прямой и безусловной покорности, которую можно сформулировать так: всякая женщина как существо слабое покоряется сильному мужчине, и это фактическое положение возводится в норму. По идее апостола Павла, жена повинуется своему мужу, как Церковь повинуется Христу (см. Еф. 5.22-24), что происходит только в том случае, если муж действительно представляет Господа и готов отдать свою жизнь за свою жену, следовательно, при условии полной и взаимной отдачи себя в свете Царствия Божьего.

С другой стороны, когда отношения достигают такого церковного звучания, они теряют всякую юридическую специфику; на уровне духоносной любви[11] повиновение, как и закон, уже ничего не значит; превзойденное, оно становится "совершенно иным", как и все в Царствии Божьем, ибо "где Дух Господень, там свобода" (2 Кор. 3.17).

Самая распространенная из методологических ошибок заключается в том, что вопрос о женщине ставится эмпирически: ее определяют, исходя из ее фактического положения в мире. Это значит, что из существа, которое переживает различные уровни глубины, делают социологическую или биологическую категорию, разливают жизнь как жидкий металл в готовые формы: девушка, супруга, вдова, сотрудница учреждения социальной помощи, раскрепощенная женщина, роковая и безропотная... Этот метод вдохновил на широкие статистические исследования (типа Кинси[12]); тяжесть больших чисел перевешивает принципы; нормативные суждения отвергаются, так как считается, что они неприменимы к массе; количество становится качеством, и отдельные факты, болезнь, патология принимаются за здоровье и за норму.

Основной вопрос остается открытым: истинны ли женские типы, созданные историей, отвечают ли они метаисторической истине о женщине, нормативны ли они? Эмпирический метод не дает ответа, так как его применение ограничено историческими данными, — в лучшем случае он может исправлять отклонения, установившиеся в течение тысячелетий истории.

Но вот быстрая эволюция социальных условий вызывает глубокое изменение социальной реальности. Бытовая техника освобождает американскую женщину и ставит перед обществом важный вопрос: каким образом и на какую деятельность направить ее свободное время и те огромные резервы человеческого динамизма, которые внезапно высвободились? Совершенно в другом плане африканская женщина, раскрепощенная и образованная, переросла материальные возможности; к тому же она уже не будет делать то, что делали ее предшественницы: выполнять физическую работу в качестве служанки мужчины. Изменение так глубоко, что оно выводит мужчину из равновесия и приводит к констатации, звучащей достаточно революционно: судьба Африки находится в руках африканской женщины.

Если отношения между расами и классами общества еще сохраняют старые формы, то равноправие мужчины и женщины все больше утверждается в смысле ответственности в различных сферах и в профессиональном плане: женщина является компаньоном мужчины в политической, общественной и экономической жизни. Декларация Прав Человека выражает решение ООН обеспечить для женщины тот же общественный и экономический уровень, что и для мужчины.

Со стороны христиан наблюдается запоздание. Ведь именно Церковь обладает благой вестью об освобождении, но "освобождают" другие. Когда люди Добра отказываются от своей роли, другие силы берутся за ту же задачу, но с другим коэффициентом и с новыми доминантами, чуждыми по своей природе христианству. На Востоке женщина сбрасывает цепи рабства, но ее уста произносят не Имя Христа, а другие имена. Мир опережает христианство.

Богословы строят целую систему отношений чинозависимости, подчинения, они без конца спорят о том, является ли мужчина начальником или главой, причем эти дискуссии всегда отличаются ужасной рассудочной сухостью, и каждой женщине неизбежно приказывается молчать.

Мусульмане, видимо, более логичны в отношении повиновения; и если принять это молчание буквально, то в истории христианского просвещения язычников надо было бы осудить тех женщин, которых богослужебные тексты с благоговением называют "равноапостольными".

Классификация библейских текстов, относящихся к женщине, уже давно произведена, и их экзегеза, хорошая или плохая, выполнена. Что касается чистой экзегезы, то ее возможности быстро исчерпываются и она заходит в тупик, потому что эти немногие тексты состоят из нескольких слов, сказанных мимоходом, они никогда не были предназначены для составления "богословия женщины". Стремиться это сделать — значит осуществлять насилие над Священным Писанием.

Глупое упрощение в этом вопросе может без конца вдохновлять тем фактом, что женщина извлечена из мужчины и что женщина первая пала. Тогда только шутка может поставить вещи на место — шутка, построенная на французской игре слов: слово "cote" означает и "ребро", и "берег"; женщина была сотворена из la cote (ребра) мужчины, и на этом берегу (cote) человечество потерпело множество кораблекрушений!

При констатации различий в поведении женщин и мужчин возникает вопросе причине этого различия, то есть о смысле, о скрытом намерении, которое побуждает к действиям, о принципе, который их вдохновляет, об образе, который их питает. У женщины есть свои особенности, свой способ существования. У нее есть свойственные ей интуиция и суждения, свой мир идей и манера созидать свое существо, строить отношения с другими и с самой собой. Психологически и социологически определяемая миром, женщина также определяется тайной своего собственного существа, знаком своего покрывала (1 Кор.11). Сексуальный партнер мужчины, мать его детей, сотрудница в общественной жизни — и это все? Разве нет в мире связи абсолютно первичной и очевидной, которая свидетельствует о специфически женской тайне? Мужчина прост, а женщина? Хитрость змеи и невинность голубки, и не напрасно в мистических размышлениях женщина часто называется "престолом Премудрости".

Человек — космическое существо; космос не является для него задним планом, но есть его частью. Пульсация этой космической жизни объясняет определенный аспект его существа. Биология считает полярную противоположность, ее напряжение условием самой жизни.

Клагес [13] предлагает правильный метод, когда исходит из представления не об автономных половинках, а о полюсах, следовательно, из поляризованного целого, и представляет мужское существо как проникнутое женским, а женское — как проникнутое мужским. Но тут же романтическое направление мыслей Бахофена вызывает роковой левый уклон: так же как Луна получает весь свой блеск от Солнца, так и женщина приобретает свою ценность только от своих отношений с мужчиной.

Нужно выбирать: либо мужчина и женщина, даже в их различии обладают — в равной мере, но каждый сообразно своей собственной природе — тенью и светом, положительным и отрицательным, лицом и изнанкой и являются счастливым и необходимым дополнением друг другу (способность логического анализа, способность непосредственного интуитивного понимания и т.д.); либо речь идет о непримиримой противоположности между янь и инь, между пассивным началом и активным, между землей, ночью, хаосом, с одной стороны, и воздухом, днем и порядком, с другой. Незатруднительный метод контрастов неизбежно кончается безвыходным конфликтом противоречий (солнечное существо вечно противопоставляется земному), полной зависимостью одного от другого (женщина — лунное существо) или же автономией и полной независимостью сравниваемых сфер.

Эта автономия излагается в романе Симоны де Бовуар "Второй пол". Книга замечательна по своей искренности и наличию нескольких сильных тезисов, но в целом содержит искажение, так как женщина рассматривается в ней сама по себе, как отдельный "предмет". Автор возмущается исторической искусственностью женского существования, но она сама делает из этой искусственности образ женщины. Действительно, она категорически отбрасывает всякое метафизическое происхождение, которое мы находим, например, в мифе Платона или в еврейском Мидраше:

"первоначально мужчина и женщина имели одно тело, но два лица; Бог их разделил и дал спину каждому из них; это — символическое толкование библейского Откровения, которое также символично: Ева извлекается из Адама. Это означает, что первоначально человеческое существо представляет собой единое духовное целое — "мужчина-женщина", и эта сущность предшествует их разным существованиям. Но Симона де Бовуар решительно отрицает всякую истинную внутреннюю жизнь, когда Бог ближе к человеку, чем сам человек, отрицает всякую сущность, которая, до исторического существования, определяет и ограничивает человеческое существо. Для нее все заключено в этом мире, и человек является не чем иным — абсолютно не чем иным, — как только тем, что он делает. Тогда свобода есть лишь произвол, освобождение от всякого искусственного предопределения, исходящего от мира так называемых нормативных ценностей. Страстное отрицание этого порядка, отказ от всякого отношения к Абсолюту как метода познания и меры вещей, наконец, феноменология герметически замкнутой сферы, через которую не проходит ни один kairos, — вот в чем сущность философии Сартра и Симоны де Бовуар. Последняя в своем романе "Второй пол" восстает против того грубого факта, что мужской пол отождествляет себя с человеческим существом вообще. На фоне мужского существа без тайны появляется женщина, которая, как кажется, не имеет своей собственной судьбы и является лишь составным элементом этого мужского существа. Женщину определяют, логически исходя от мужчины, и это определение по преимуществу отрицательное. Но для Симоны де Бовуар "инаковость" женщины содержится в ее телесности, и от эротико-сексуальной разницы проистекают психологические различия. Мужчина в своем теле имеет возможность брать мир, женщина в своем рабстве его телу испытывает воздействие мира.

Симона де Бовуар отказывается видеть в женщине тайну, которую воспевали поэты, отрицает всякую священную символику покрывала и сводит женское существо к простой загадке, не совсем еще разгаданной. Такая антропология до того проста, что обезоруживает; основанная на метафизической пустоте, она заканчивается в абсурде, лишенном всякой консистенции; уничтоженное — ничто, а дальше?.. Человеческое существо не обладает ничем, что могло бы выйти за пределы эмпирического; всякая трансцендентность заключена в закрытые границы этого мира, в дурной бесконечности человеческих проектов, и невозможно никакое трансцендирование этой замкнутой тотальности — к Другому, потому что этот Другой не существует и, главное, человек не есть замысел Божий. Сущность целиком заключена в существовании; в своей чистой субъективности человек есть ничто; он лишь дефект на гладкой поверхности небытия. В подобном аду мир (как состояние — pax) может быть синонимом только скуки и сна; остаются лишь судороги отчаяния, борьбы двух "инаковостей". Единственная встреча лицом к лицу — это встреча двух сексуальных партнеров, и единственный экстаз — это экстаз "маленькой вечности наслаждения", в которой каждый утверждает себя как самый необходимый и, в результате, совершенно ненужный[14].

Феноменологический анализ, чтобы быть приемлемым, должен достаточно глубоко проникать во внутреннюю жизнь человека — до взаимодействия между человеком и нормативным порядком ценностей, до области первообразов.

Истина о женщине — это не тот или другой женский тип, даже самый замечательный по своим человеческим качествам; истина лежит в духовном плане харизм, открывающихся в первообразе женского начала, ибо этот первообраз содержит в себе и объясняет все формы женского начала. Он один трансцендирует образы верных супруг, благочестивых вдовиц и, более широко, женщин, у которых остались лишь качества, связанные с "домашним очагом", причем мерой для этого служит историческое явление: патриархат, царство самца.

В то время как имеется огромная литература о женщине, не существует ни одного подобного произведения о мужчине, то есть о мужском начале; достаточно применить тот же метод к мужчине, чтобы немедленно убедиться в его нелепости, убивающей сам принцип подобного подхода: можно ли говорить о девственном мужчине, о муже, о вдовце или о приходском деятеле? Но даже если женщина является "продуктом" мужской цивилизации, то о мужчине можно сказать то же самое; и действительно, мужское существо ставит ту же проблему. Как проницательно заметил Мерло-Понти[15], мужчина также не является "естественным видом", но — "исторической идеей".

Конечно, речь идет не о том, чтобы из женщины делать "товарища", мужеподобную амазонку; с другой стороны, нельзя также использовать женщин для церковной "семейной жизни" в более широком смысле этого слова. Еще раз повторим: речь идет о дополнительном харизматическом состоянии, о том, что женщина привносит в единую человеческую реальность в качестве конститутивного элемента.

Даже в классическом благочестии можно заметить след левого уклона. Почитание Богородицы резко возросло, из Нее сделали третье существо, сущность которого не имеет ничего общего с сущностью других женщин; Она — Дева и Мать, но не женщина. Между Пресвятой Девой и орудием диавола, искушавшим отшельников, как будто не может быть ничего среднего. В самом чуде девственного зачатия Пресвятая Дева выходит за рамки человеческого, и так появляется разрыв между онтологическими уровнями. Однако всякое упрощение дает лишь кажущуюся ясность за счет путаницы в отношении более глубоких вещей. Например, мы увидим дальше, что вопрос женского священства находит решение на уровне харизматическом, а не физиологическом. Также и "глубинная психология" указывает на ошибку .которая кроется в простом бегстве от женского начала: одиночество ничего не может изменить, так как мужчина снова встречается с женским началом в своей собственной душе ("ani-та" — женская сторона) и в своих неврозах.

Падение выделило яды "несчастного сознания". Женское и мужское начала оказались в конфликтном противопоставлении, образовали дурную полярность, и этот конфликт доходит до отчаяния, до судорожного противоборства. С другой стороны, в одном аграфе (во Втором послании священномученика Климента Римского) приводятся слова Господа о последних временах: "Царствие Божие придет тогда, когда двое станут одно и когда мужское начало изменится по отношению к женскому началу". Это — время конечной интеграции и гармонии компонент: "Се, творю все новое" (Откр. 21.5). Эта мысль еще точнее выражена в другом аграфе (Послание Варнавы): "Вот, я творю последнего как первого". "Противоречия превращаются в противоположности" и поднимаются до своего "совпадения" (coincidentia opposilorum определяет Божественное, согласно Николаю Кузанскому).

Finis amoris, ut duo unumflant: в свете Конца эти слова относятся к единству, охватывающему мужское и женское начала, становятся эсхатологическим знамением человеческой судьбы, знамением приближения Царствия Божьего, Образ которого этот Конец нам показывает[16].

* *

Мы исходим из Христа-Альфы, в котором нет ни мужчины, ни женщины (это значит, что каждый находит в Нем свой образ), и мы направляемся в своем качестве мужчин и женщин к Христу-Омеге, в Котором нет ни мужчины, ни женщины, но на этот раз мы перерастаем наши различия в Теле Христовом, человеческой полноте, полностью соединенной со Христом.

В истории мы являемся мужчинами перед лицом женщин и наоборот. Однако это положение существует не для того, чтобы в нем пребывать, но чтобы его перерастать. Цель состоит не в том, чтобы стать бесполым, но, по приведенному аграфу, преобразить отношения между мужским и женским началами так, чтобы открылось "иное": в Царствии Божьем не женятся и не выходят замуж, но "пребывают, как Ангелы" (Мф. 22.30). Та же метаморфоза заложена в Законе Ветхого Завета: именно его исполнение взрывает его изнутри, именно его превосхождение приводит к обоснованному его отрицанию в новой реальности Благодати, но, чтобы достигнуть этого исполнения, нужно было пройти через Закон и исполнить его в его самом крайнем требовании.

Так, в нашем земном существовании каждый проходит через критический момент своего эроса, содержащего одновременно и смертельные яды и небесные откровения, для того, чтобы мельком увидеть преображенный Эрос Царствия. Понятно, до какой степени вопрос о продолжении в будущем веке монашеской жизни и жизни в браке является ложной проблемой. Не теряя ничего из богатства истинно пережитой любви, мы не будем мужчинами перед женщинами, но мужским и женским — двумя аспектами единой полноты Христовой.

Личность утратит свой отрицательный полюс, свою энергию отталкивания и все, что является ограничением, изоляцией, обладанием и, в связи с этим сопротивлением, непроницаемым для света; она сохранит свой положительный полюс, свою энергию притяжения и все, что является принятием, прозрачностью, проникновением — универсальным и взаимным, чтобы стать чистой радостью бесконечного бытийного возрастания. Каждая частица беспрестанно будет преумножать целое и каждого в полном общении, где "...будет Бог все во всем" (lKop.l5.28). Это уничтожает всякое отдельное существование, но один посредством другого, мужское начало через женское, и женское через мужское, все будут единым целым в совершенной Голубице.

* * *

В настоящее время конфликт обостряется. Мужское царство под знаком патриархата выводит женщину из равновесия. Еще в период рыцарства мужчина, с большой хитростью, прикрываясь почитанием Божьей Матери — Notre Dame, воспевает свою "прекрасную даму" и сажает на трон свою рабыню. Женщина отвечает той же хитростью, и рыцарь "по положению", так тонко изображенный на фреске Франческо Косса "Триумф Венеры", стоит на коленях, но в цепях. Известны блестящие шутки Шопенгауэра, для которого любовь есть лишь хитрость биологического вида, продолжение которого она обеспечивает. Ересь катаров идет дальше и объявляет брак дьявольским действием. Поэзия трубадуров воспевает платоническую любовь, но — неустойчивая по причине своего романтизма, хотя и жаждущая, но подверженная влиянию Платона и не духоносная, не способная удержаться на высотах чистоты, — она терпит поражение перед легкими насмешками либертинизма и воспевает смерть. В этом весь смысл образа Цон Кихота: "выдохшееся рыцарство", с легкостью думают классические комментаторы, успокаивая свой ум;"величественное подражание Христу", думает Унамуно, глубоко взволнованный. Его толкование гениально, ведь он раскрывает смысл символов, безмерно углубляет драму жизни, заставляет сознательно выбирать в ней свою роль и единственную судьбу. Но кто его слушает?

Феминизм, доведенный до крайности, требует эгалитаризма и производит "плоские" формы мужеподобных женщин. "Рациональная", "гигиеническая" любовь срывает "покрывало" и низводит людей до уровня самцов и самок, отнимает у них тайну. В другой крайности аскеты совсем не интересуются областью, отсутствие которой составляет правило их жизни. Более того, ожесточенная внутренняя борьба может превратить пренебрежение в ненависть к искушающему элементу, с которым ведется борьба. Некоторые формы аскетизма,предписывающие отворачиваться даже от собственной матери и даже от животных женского пола, явно свидетельствуют о нарушении психического равновесия. Это нарушение объясняет мнения некоторых учителей Церкви о супружеской любви; их мнения как будто взяты из учебников биологии, и супруги рассматриваются под углом производства и воспитания молодняка — чисто социальное понятие. Подобные мнения могут в лучшем случае служить для исследования психики их авторов, но ничего не добавляют к исследованию женщины. Вопрос о первичной цели супружеской любви остается до сего дня открытым и указывает на серьезную проблему: схоластика благоприятствует рождению потомства, но выхолащивает любовь.

* * *

История оставила свои следы в коллективном бессознательном. Всякое человеческое существо имеет свой возраст, но имеет и возраст Адама и носит в себе свое далекое происхождение. Преп. Исаак Сирин говорит, что Бог сотворил ангелов "в молчании", но создание человека не похоже ни на сотворение ангелов, ни на сотворение космоса. Поставленный на грани духовного и чувственного, человек соединяет в себе все уровни вселенной и поэтому представляет собой "единую гармонию, составленную из разных звуков"[17].

Глядя на Христа, на Божественный Первообраз, Бог сотворил человеческое существо в его целостности: "Это целое называется человек", — говорит св. Григорий Нисский. Разделение на начала мужское и женское осуществилось позже, "и это разделение не касается Божественного Первообраза",—подчеркивает св. Григорий Богослов[18]. Изначальный Первообраз — Христос — есть образ Бога Единого в Его целостности (и вот

Следуя ипостасным различиям, мужское начало находится в оптической связи со Словом, а женское начало находится в оптической связи со Святым Духом, Двуединство Сына и Духа выражает Отца.

Бог полагает в мире Свою Святость и по Своему образу созидает Свой народ, общее священство мужского и женского начал. Антропология на уровне образов ведет от всемирного Божественного Первообраза к первообразам мужского и женского начал. Эти последние первообразы являют совершенную взаимодополняемость и в своей взаимности, определяют очень точные харизмы, позволяющие в конце концов прочитать всякую конкретную и единичную судьбу.

***

Наше исследование найдет себе оправдание, если возбудит экуменический диалог, сопоставление антропологии. Параллельные исследования, каждое их которых несет на себе печать своей собственной традиции, позволяет лучше увидеть все возможные аспекты вопроса. "Ибо надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные" (1 Кор. 11.19):искусные, чуткие к полному раскрытию истины, имеют глубокие основания надеяться, что они приведут к точке конвергенции и что тогда им, быть может, будет дано пережить с удивлением то, о чем говорит св. Афанасий Великий: "Напоенные Духом Святым, мы пьем Христа".

Часть первая    Антропология

ВВЕДЕНИЕ [19]

Здесь не может быть речи о том, чтобы построить исчерпывающую антропологию. Наша цель состоит в том, чтобы представить необходимые для нашей темы элементы. Творческое усвоение мысли святых отцов, переплавление элементов традиции и различных наук в мощный синтез будет, вероятно, важнейшим делом XX века.

Чтобы лучше выявить вклад восточной мысли, нам приходится иногда либо ставить слишком сильный акцент на то, что в действительности является лишь оттенком, либо несколько упрощать перспективы, чтобы подчеркнуть малозначимые элементы.

У отцов Церкви не существует никакой антропологической системы. Однако когда они в своем богословии уточняют истины, относящиеся к Богу, то постоянно говорят о человеке, следуя принципу его соответствия "образу Божию". Только св. Григорий Нисский написал трактат "De opificio hominis "("0 сотворении человека"); у других же можно найти отдельные высказывания или утверждения, имеющие интерес для антропологии или антропологически значимые.

Помимо богословия есть еще "голос пустыни", экспериментальная наука подвижников, особенно чувствительных к безднам извращенности; это — практическая, прикладная антропология, дающая прямые сведения о "невидимой брани" за истину о человеке. Наконец, преп. Максим Исповедник, преп. Симеон Новый Богослов и другие, одаренные харизмами "поэтической" проницательности, оставили нам великие синтезы своего мистического созерцания.

* * *

Святитель Фотий, патриарх Константинопольский (у мер в 891 г.) хорошо передает вдохновение святоотеческого Предания следующими словами: "Бог в Своем предвечном Совете решил вложить в человека логос, чтобы человек в самом своем строении встретился с загадкой богословия"[20]. Уже потому, что он создан по образу Бога Триединого[21], человек является живой богословской загадкой; он становится "богословским местом" по преимуществу.

"Образ Божий" как основа познания дает возможность применить два метода — восходящий и нисходящий. Когда блаженный Августин исследует человеческую душу и от образа, который в ней запечатлен, восходит к понятию о Боге, тос. методологической точки зрения он строит антропологию Бога. Св. Григорий Нисский, опираясь на принцип подобия, исходит от Бога, от Прототипа, чтобы понять тип и определить сущность человека как образа Сущего. Из Божественного он "структурирует" человека. Так восточные отцы создают богословие человека. Но, с другой стороны, оно зависит от момента, который принимается за исходный. Можно взять человека после его падения и рассматривать его судьбу лишь в пределах истории. В этом случае Библию надо читать, начиная с третьей главы книги Бытия, и остановиться на Страшном суде. Блаженный Августин, автор учения о первородном грехе, своим пессимистическим тезисом о massa damnata ставит резкий акцент на коренной испорченности человеческой природы. Логическим следствием такого видения является учение о предопределении с его трагическим звучанием. И если епископ Иппонский в страхе останавливается перед его опасными последствиями, заботясь о пастве, то позже, во времена Реформации, другие с отчаянной смелостью дойдут до логического и беспощадного предела этого учения: до двойного предопределения[22]. Оно означает, что Христос в Своем милосердии пролил Свою Кровь только ради избранных и что Бог в сам акт творения мира включил первоначальное разделение; что Он начал творение с места для осужденных — ада — и создал определенную категорию людей, чтобы его ими заселить; так Он проявляет Свою справедливость.

Можно восхищаться мудрой осторожностью Православия, которое никогда не стремилось формулировать догмат относительно конечных судеб; эта тайна, к счастью, остается неизреченной, и всякое рассуждение о времени и о вечности, шаткое само по себе, останавливается перед выражением Св. Писания веки веков; в этом последнем до такой степени отсутствует доктринальная точность, что в лучшем случае оно означает некоторую меру времени. С другой стороны, понятие о вечном сосуществовании ада и рая увековечивает дуализм добра и зла: если он не существует извечно, то он существует навсегда. Так как грех есть извращение, всякая антропология, которая исходит от бесовского элемента в человеческой природе, находится в рамках следующих имманентных представлений: в начале — Ангел с пламенным мечом, преграждающий входа Рай, а в конце — Страшный суд с огненным озером. Рай и Царствие Божье оказались бы в разрыве онтологических уровней, совершенно трансцендентными для земной судьбы[23]. При отсутствии углубленного учения об образе Божьем, занимающего основное место в антропологии, приходится принимать мысль, что Божественный произвол в форме Воплощения и посредством Благодати (gratia irresistibilis) оказывает давление на человека и добавляется к нему, исходя от того, что ему трансцендентно, что является для него чуждым и внешним.

На Востоке за основу антропологии весьма определенно полагается Божественный элемент в природе человека — imago Dei, образ Божий. За исходную точку берется состояние человека до первородного греха. Действительно, у святых отцов всегда именно изначальное предназначение; райское состояние определяет человеческое существо даже после падения и воздействует на его земную судьбу. Эсхатология как экзистенциальный аспект времени присуща истории; она позволяет мистически понять первые и последние вещи и, таким образом, предполагает некоторую имманентность Рая и Царствия Божьего. "Рай снова стал доступным для человека"[24], — говорил св. Иоанн Златоуст. Врожденной тоске по бессмертию и раю — потерянным, но оставшимся нормативными для истинной природы и поэтому являющимися источником всякой тоски,—соответствует очень реальное присутствие Царствия; литургическое время — этоуже вечность, и пространство, литургически направленное, - -это уже Восход Царствия Божьего '.

Страшный суд принадлежит еще времени; обращенный к истории, он смотрит на прошедшее. Но антропология эсхатологически направлена к своему истинному пределу — к sacramentumfuluri (таинству будущего), к интеграции всей земной "икономии" в Царствие Небесное. Цель Православной духовной жизни — обожение (iheosis) — трансцендирует разрывы исторического времени посредством опыта богоявлений (теофаний), посредством вторжений kairo'i("благоприятных времен") и наступления условий Царствия Божьего в святости новой твари.

Речь идет не только о лирике, когда богослужебные тексты именуют Пресвятую Деву "Раем", "Вратами Царствия", "Небом"; литургический реализм дает истории в качестве оси очень конкретную реальность, выраженную этими именами. "Христианская душа — это возвращение в Рай ", согласно святы м отцам; история — это "трепет души (человечества) перед вратами Царствия Божия"[25].

Бесконечные оттенки различий в богословских учениях связаны с понятием о Боге, о природе Его отношений с человеком. Даже само Воплощение можно акцентировать в духе детерминизма и рассматривать его как декрет, который все упорядочивает — от альфы до омеги. Христос спасает, потому что он предназначен к Своей миссии Спасителя, как и Иуда — к своей роли предателя. Спасающая Благодать будет действовать на человека помимо его воли и, если нужно,против него. Это — спасение посредством одной только Благодати, при котором felix culpa является felix, потому что она пускает в ход искупление и организованную благодать Церкви.

Роль человека, его участие в деле своего спасения всегда будут оставаться антиномичными, парадоксальными. С одной стороны, "если бы Бог смотрел на заслуги, никто бы не вошел в Царствие Божие" (св. Марк Подвижник)[26]; с другой стороны, "Бог может все, кроме того, чтобы заставить человека Себя полюбить". Также в усилии смирения подвижник субъективно уничижает себя, и для самого себя он есть лишь ничто; но объективно, для мира и для ангелов, он естьновая тварь, неоценимая человеческая ценность. Всякая попытка рационализации этой тайны, попытка соизмерить ее составляющие уничтожает тайну и немедленно все искажает. "Расчет свойственен лишь наемникам", — говорит св. Иоанн Златоуст. Эта тайна очень хорошо выражена в догмате дифелизма (о согласии двух воль во Христе). Догмат утверждает полноту человеческой воли во Христе: она — "без изменения", потому что она свободно следует за "неизменяемостью" Божественной воли и отражает ее. Кажущийся детерминизм этой "неизменяемости" во внутренней диалектике любви является самым парадоксальным выражением свободы. Потому что свобода также имеет свою собственную, но единственную внутреннюю необходимость: необходимость осуществляться как свобода. Чем больше любовь освобождается от всякого определяющего ее "заинтересованного" начала, тем более внутренне она оказывается обусловленной своим собственным духом отречения от себя и жертвенности. Но то, что вдохновляется лишь стремлением всецело отдать себя другому, уже не относится к детерминизму; это уничтожение всех видов ограничений, потому что принесение себя в жертву есть сама "формула" свободы, ее критическая точка.

"И познаете истину, и истина сделает вас свободными" (Ин. 8.32). Познать истину можно только свободно, но взамен она сообщает положительное содержание всем формам свободы, наполняет ее "...в праведности и святости истины" (Еф. 4.24), направляет и тем самым действительно освобождает. Свобода только отрицательная и пустая — "свобода от" — переходит в положительную свободу — "свободу для". Свобода есть форма истины, а истина есть содержание свободы. Если сказать, что содержание свободы есть безразличие выбора, произвол (liberum afbitri-um), то она оказывается лишенной содержания, так как в этом случае содержание совпадает с формой: свободная свобода, чистый произвол. С другой стороны, положительное содержание, истина может быть лишь призывом, приглашением на свой "пир ценностей", и это приглашение подразумевает возможность отказаться от него. Tsedeqa, "праведность", не имеет юридического смысла в Библии; она симптоматична для истины нашего отношения к Богу, высшей Любви. Вера — это глубокое и тайное да, которое человек произносит источнику своего бытия; и тогда "человек оправдывается верою" (Рим. 3.28). В акте веры человек проясняет самого себя, он свободно и вполне находит свое место в своей собственной религиозной истине, и праведность свидетельствует об этом, оправдывает его. Но как только мы покидаем вершины апофатизма[27], разум накидывает сеть своих собственных измерений и заключает тайну в темницу[28]. Уже префикс ргае в словах praescientia, praedeslinatio связывает Премудрость Божью категорией времени и сводит Воплощение к одной лишь сотериологии (учение о спасении). Если ставить слишком сильный акцент на felix culpa как единственную причину, не становится ли она способом выражения того, что стоит за сомнениями представителей Реформации (supralapsisme), не решающихся признать свободу Адамадаже до падения? В этом случае, не является ли Адам универсальным первообразом Иуды, который вызывает и ускоряет действие Бога? Свобода, которая венчается успехом, кажется тогда беднее по своим последствиям, чем свобода, которая терпит неудачу, так как без culpa нет и Воплощения. Таким образом Воплощение сводилось бы к техническому средству спасения погибающих.

На Востоке свидетельство — весьма характерное — преп. Исаака Сирина (VII век) предлагает нам не только умозрительное понятие, но и опыт великого подвижника; от его слов веет суровостью пустыни, но в них еще живы следы того "пламени вещей", видеть которое ему была дано как великому прозорливцу. В земной миссии Христа он созерцает Его бесконечную жалость к людям. Любовь Человеколюбца'[29] ', Друга людей, бесконечно превосходит у него сотериологию как таковую и достигает потрясающей объемности в Воплощении, которое совершалось бы даже без падения человека[30].

Глубинной причиной Воплощения является не человек, но Бог, оно содержится в Его предвечном и неизреченном желании стать Человеком и таким образом осуществить Богоявление. Согласно Мефодию Олимпийскому, "Слово сошло в Адама прежде веков"[31]. Св. Афанасий Великий порывает с христологией "домостроительной" (Филон, Апологеты, Ориген): Слово не обусловлено миром, но одним только Богом. Великий синтез преп. Максима Исповедника[32]подчеркивает эту мысль и продолжает линию св. Иринея[33] и св. Афанасия Великого[34]: "Бог создал мир, чтобы в нем стать человеком и чтобы человек в нем Стал Богом по благодати и был причастником Божественного существования". "В Своем Совете Бог решает соединиться с человеческим существом, чтобы его обожить", что неизмеримо больше только прощения и спасения. Понимание Сотворения мира возможно лишь в Богочеловеке: мир задуман и сотворен вВоплощении. Пренебрегая возможностью падения. Бог ваял лик человека, взирая в Своей Премудрости на небесную и вечную Человечность Христа[35].

Если бы Воплощение было определено падением, это значило бы, что Сатана, зло обусловливали бы его. Протоиерей Сергий Булгаков[36] привлекает внимание к формулировке Никейского Символа веры: Христос сходит с небес и воплощается "нас ради человек и нашего ради спасения". Сжатость стиля Символа веры исключает всякую мысль о беспричинном повторении. "...Нашего ради спасения" означает Искупление, а "нас ради человек" — Обожение, причем и то и другое объясняет Воплощение. Богословие Святого Духа, Славы, Святости заставляет идти дальше отрицательного аспекта очищения от "жизни в Сатане", чтобы остановиться на положительном аспекте — "жизни во Христе". Речь идет о царственном священстве — следом за нашим Предтечею[37], — ибо Христос уже сейчас входит за завесу во святилище, чтобы осуществлять Свое литургическое служение Первосвященника. В Евхаристии небесная реальность Христа становится нашей реальностью. "Остальное же да будет почтено молчанием", — говорит св. Григорий Богослов[38]; и мы стоим перед некоей очевидностью, которая не допускает никакого анализа. Воплощение направлено на то, чтобы "все небесное и земное соединить под главою Христом" (Еф. 1.10) по премудрости Божией, тайной, сокровенной, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей (IKop. 2.7).

Икономия славы — выше всякого ангельского или человеческого выбора, выбора Люцифера или Адама. Воплощение подразумевает высшую степень общения. Воплощение уже дано в концепции обожения, которое оно предполагает и восполнением которого оно таким образом является. Падению соответствует Искупление вины и Суд. Самой сути Воплощения соответствует только Царствие Божье, потому что Оно есть Его исполнение. Вот почему мы смотрим на Церковь как на организм спасения, на путь спасения и его сакраментальные средства, но также уже и как на само спасение, наступление Царствия Божьего. Усеченная антропология в своих крайних течениях начинается с первородного греха и кончается судом с двойным предопределением, который, в таком случае, не является даже судом, ибо, имея предустановленный замысел, нечего и судить. У Божественного Первообраза, призванного все рекапитулировать, отнимается одна из его частей.

Антропология в своей эонической широте берет начало в Раю и вливается в полноту Царствия Божьего — в тайне конечного апокатастасиса, рекапитуляции[39] неба и земли.

ГЛАВА I     КОНСТИТУЦИЯ ЧЕЛОВЕКА

1. Библейское понятие о духе и теле

На терминах, которые применяются в Библии, лежит отпечаток различных эпох и различных авторов. Следовательно, "технический" лексикон страдает недостатком точности и иногда неизбежна кажущаяся путаница при переходе от одной книги к другой или от Ветхого Завета к Новому. Чтобы понять библейскую антропологию, надо прежде всего отвергнуть всякий дуализм — как классический греческий, так и современный картезианский, дуализм души и тела, двух субстанций, находящихся в состоянии противоборства: "тело есть могила" для души (s6ma-sema). Библейский конфликт находится совсем в другой перспективе: замысел Творца, Его желания противопоставляются желаниям твари; святость — греховному состоянию; норма — извращению. Плоть (евр. beeSv, греч. sarx) обозначает совокупность, некую целостность, живую плоть. Человек выходит из рук Божьих "душою живою", он не имеет душу, он есть душа, онесть тело; он есть psyche, nephesch. Если душа исчезает, то остается не тело, но прах земной, "прах возвращается к праху".

Все, что сотворено, "хорошо весьма" (Быт. 1.31). Зло таится не в состоянии тварности; источник зла чужд существу, которое с самого начала "добро зело". И зло приходит не снизу, а сверху, из духовной области. Его происхождение восходит к ангельскому миру и затем к выбору человеческого духа. Только потом зло проникает внутрь и водворяется в "трещинах" существа, целостность которого разрушена, иерархическая структура которого искажена. Эти предпосылки существенны для обоснования библейского понимания личности. Множество человеческих ипостасей происходит не от так называемого падения духовного в материю (гностическая идея), и спасение состоит не в освобождении от материи и не в возвращении к "Единому" неоплатонизма. Нормативный порядок природы постулирует достижение полноты всех аспектов и всех составных элементов человеческого существа, интегрированного в "духовном" принципе личности, в апофатической бездне сердца. Именно благодаря этому характеру целостности любое познание в библейском смысле не является автономным проявлением какой-либо отдельной способности человеческого духа, оно является результатом участия всех способностей (евреи думали сердцем), и поэтому часто сравнивается с бракосочетанием (сочетаться браком с женщиной —это прежде всего "познать" ее). Этот брачный термин указывает также на определенную взаимозависимость: человек рождается для познания посредством знания, которое есть у Бога о человеке, для познания через "бракосочетание" с Богом, и только познавая Бога, человек познает самого себя.

Pneuma, ruah, дух, Божественно только в отношении того "общения по сущности", того таинственного в нас, которое позволяет нам говорить, что "мы Его и род" (Деян. 17.28). Главная мысль апостола Иоанна Богослова — вселение'Духа Божьего — предполагает в человеке то, что Его принимает, и, следовательно. То, что Ему соответствует — человеческий дух, рпеита: "Сей Самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божий" (Рим. 8.16). Этому понятию сыновства у апостола Павла (Божественная сторона) соответствует его основополагающее утвержде-ниео причастии (человеческая сторона того жесобытия): "...Дабы вы чрез них соделались причастниками Божеского естества..." (2 Пет. 1.4). Итак, можно утверждать, что рпеита налагает на человека печать своего небесного происхождения и содержите себе начатки Царствия Божьего. Человек говорит о себе, что он странник и пришелец на земле (Евр.11.13), и стремится к Небесному Граду. Homo viator, он находится в состоянии перехода к грядущей Пасхе; более того, он сам является этой Пасхой: (pesah означает переход).

Итак, дух является той высшей точкой человеческого существа, которая общается с потусторонним и принимает участие в нем сообразно структуре человека, созданного по "образу Божию". Св. Григорий Богослов выражает это очень ярко, отрицая в человеке все независимое, существующее "по собственному образу". Являясь по существу "переходом", человек осуществляет либо свое подобие Божественному, либо — бесовскому, что отражается на космической жизни: человек склоняет к себе весь материальный мир. Итак, библейское противопоставление находится на совершенно другом уровне глубины, чем простое отношение между душой и телом; оно относится к области метафизики: между земным и небесным, между homo animalis и homo spiritualis, взятыми в их целостности. Оно открывает онтологическую пропасть между верующим и неверующим, разграничивает эти два "зона".

Для нужд проповеди святые отцы были вынуждены сопоставлять еврейский дух с греческим, делали это творчески посредством того обновления ума и его категорий, о котором говорит апостол Павел[40]. Экспликация Откровения требует соответствующей структуры мысли, ее постепенного прояснения и особенной диалектики. Язык, на котором давалось Откровение (сначала древнееврейский, затем греческий), полагает определенное истолкование его в духе этого языка[41]. Догматическое учение соборов и патристики — это прежде всего перевод библейских концепций, это творческий перевод, который максимально стремится приблизиться к Слову. Для того чтобы передать весь смысл священных текстов, недостаточно одной филологии. Для этого было необходимо гениальное святоотеческое проникновение в суть библейского богословия, эпигнозис, который Горн[42] удачно называет "чувством Бога". Это объясняет терминологическую подвижность уже в библейских текстах. У апостола Павла онтологические термины часто имеют также этический смысл: человек ветхий и новый; внешний и внутренний, душевный и духовный; nous приближается по смыслу и к духу и ксовести. Дихотомизм (тело-душа) сосуществует с трихотомизмом (тело-душа-дух). Однако можно сказать, что в Библии душа оживотворяет тело, делает из него душу живую, а дух "одухотворяет" существо человеческое в целом. Являясь религиозной категорией, дух ставит на все акцент потустороннего, он выражает себя через душевное и материальное и окрашивает их своим присутствием. Слишком широкий в своем значении, он не выступает как ипостасный центр[43]. Он является скорее одухотворением самого способа существования и, с другой стороны, способностью к принятию, открытостью к вселению Божественного. Душевное и телесное существуют одно в другом, но каждое из них управляется собственными законами; духовное не является третьей сферой, третьим этажом человеческой структуры, но принципом, который выражает себя через духовное и телесное и одухотворяет их; аскеза и есть именно это одухотворяющее проникновение духав человека во всей его целости, прозрачность тела и души для духовного. В противоположность этому человек может угасить дух (1 Фее. 5.19), иметь плотские мысли и ограничиться только плотью — плотью, вызвавшей потоп.

СОДЕРЖАНИЕ

2. Библейское понятие о сердце

Преп. Иоанн Дамаскин называет человека микрокосмом, сокращенной вселенной, потому что он содержит в себе все ее планы. Существо человека синтезирует пятидневное творение мира и являет собой шестой, завершающий день; но помимо того ему присуще особое начало, которое выделяет его среди тварей: он создан по образу Божию и как таковой он еще и микротеос. Чтобы ближе подойти к его внутреннему миру, надо ввести библейский термин сердце (евр.leb, греч. kardia)[44].

Этот термин совершенно не совпадает с эмоциональным центром психологии. Древние евреи думали сердцем, потому что в нем соединяются все способности человеческого духа; разум и интуиция не чужды выбору и симпатии сердца. Человек является открытым существом: истина обитает в нем и действует на него изнутри, из самого источника его существа. Его отношение к содержимому своего сердца — как "места вселения" — составляет его нравственную совесть, через которую говорит Слово. Человек может сделать свое сердце медлительным, чтобы веровать (Лк.24.25), закрытым, жестким, вплоть до того, что оно будет раздваиваться от сомнений (Иак. 1.8) и даже доходить до бесовского распада на многие части (Мр. 5.9). После того как вырван трансцендентный корень (по красивому определению Платона, дух подвешен своим корнем в бесконечности), наступает безумие в библейском смысле: "Сказал безумец в сердце своем: "нет Бога" (Пс. 13.1); и тогда остается лишь соединение отдельных "маленьких сердец", "маленьких вечностей наслаждения" (Кьеркегор). Этому патологическому состоянию сердца отвечает молитва: "Любовию Твоею свяжи сердце мое" [ср. Богородичен, 3-я песня канона в 3-ю неделю Великого поста: "Но любовию Божественною мя свяжи"]. Душа вырывается из соединения отдельных психических состояний; в этом же смысле ап. Павел требует простоты сердца (Кол. 3.22) и псалмопевец говорит: "...Господи, ...утверди сердце мое в страхе имени Твоего" (Пс. 85.11). [Во французском переводе: "сделай единым".]

Сердце — это центр, откуда исходят лучи, пронизывающие всего человека; но одновременно оно сокрыто в своей собственной глубине. "Познай самого себя" сказано прежде всего об этом; "войди в себя и там ты найдешь Бога, ангелов и Царствие Божие", — говорят подвижники. Эта глубина недосягаема. Действительно, у меня есть сознание самого себя; это сознание мне принадлежит, но оно не может ни достичь, ни охватить мое "я"[45]; мое "я" трансцендентно по отношению к своим собственным проявлениям[46]. Сознание ограничено своими собственными строгими пределами и никогда не сможет перешагнуть их. Мои чувства, мысли, действия, сознание мне принадлежат, они — "мои", и я это сознаю, но мое "я" — за пределами "моего". Только духовная интуиция его открывает, потому что она имеет отправным пунктом Бога и проникает в Его "образ" в человеке; это "я" обозначается символом сердца. "...Кто узнает его [сердце]"? — спрашивает пророк Иеремия и отвечает: "Я, Господь, проникаю сердце и испытываю внутренности..." (Иер. 17.9-10). Св.Григорий Нисский хорошо объясняет эту тайну: "Наша природа [духовная] существует по образу Создателя; она подобна тому, что превышает ее; в непознаваемости самого себя проявляется отпечаток недосягаемого"[47]. Апостол Петр говорит о homo cordis absconditus — о сокровенном сердца человеке (1 Пет. 3.4); это значит, что в сокровенной глубине сердца находится человеческое "я". Сокровенному Богу (Deus absconditus) соответствует сокровенный человек, апофатическому богословию — апофатическая антропология[48].

"...Где сокровище ваше. там будет и сердце ваше" (Мф. 6.21). Человек определяется содержимым его сердца, предметом его любви. Преп. Серафим называет сердце "алтарем Божиим", местом Его присутствия и органом Его восприятия. В противоположность Декарту поэт Баратынский говорил: ото ergo sum (люблю, следовательно, существую]. Сердце обладает[49] иерархическим первенством в структуре человеческого существа, именно в нем осуществляется жизнь, в нем есть врожденная направленность, как у магнитной стрелки компаса: "Для Себя Ты нас создал. Господи, и только в Тебе наше сердце найдет покой" (блаж. Августин).

СОДЕРЖАНИЕ

3. Человеческая личность

Сердце указывает на неизреченную глубину сокровенного человека, и на этом уровне находится центр, от которого исходят проявления личностного: личность. Эта глубина объясняет, почему самое сильное философское учение о личности никогда не может дать удовлетворительного определения личности. Ренувье говорил: "Делать и, делая, делать самого себя"; но Габриэль Марсель судит с правильной точки зрения: существовать для личности — это делать себя,выходя за пределы самого себя: "Ее девиз — не sum, a sursum"[50]. Метафизика соприкасается с мистикой, а сам Габриэль Марсель сомневается — есть ли между ними граница, которую можно уточнить[51].

Греческой философии хорошо известно понятие об индивидууме, но там нет понятия о личности в современном и особенно психологическом смысле. У святых отцов это понятие подвижно. Оно сначала уточняется в тринитарном богословии и только после Халкидонского собора переходит в христологию и антропологию. Отцы говорят о Божественных лицах, но отказываются от философской концептуализации. Их тезисы метаконцептуальны и, как всякая догматическая формулировка, они представляют собой знаки, в которых зашифрована Божественная трансцендентность. Так, три Ипостаси Св. Троицы не являются тремя Богами, но тремя Началами, тремя сознательными центрами единого существования; и нужно утверждать одновременно их различие и тождественность, их несводимость и единосущность. Каппадокийские отцы[52] после Никейского собора различают '"ипостась", или лицо, и oysia — природу, или сущность. Однако это различение никоим образом не соответствует различению между индивидуумом и видом, между частным и общим. Ипостась определяется через свои отношения: Отец, Сын, Дух Святой;она есть также уникальный способ усвоения каждой из них единой природы и таким образом участия в единой Божественной Жизни; но в то же время она есть все то, что в ней самой выходит за пределы этих отношений: уникальное в самом себе. Из догмата мы получаем понятие о ни к чему не сводимой и ни с чем не сравнимой единственности, которая делает из каждого индивидуума уникальное существо — личность. Она ускользает от какого бы то ни было рационального определения и может быть понята лишь непосредственно, интуитивно или через мистическое откровение. Личность — это способ существования, который пронизывает и делает личностным все существо в целом. Она является субъектом и носителем , которому принадлежит и в котором живет данное существо. Все сущее должно быть "воипостазировано"[53] в личности (так человеческая природа Христа воипостазирована в Лице Слова). Личность — это интегрирующий принцип, создающий единство всех планов,то есть сотти-nicalio idiomalum — "взаимообщение свойств", взаимопроникновение, или перихорезу (так тело одухотворяется, а душа переживает телесное).

В формулировке Халкидонского собора[54] используются два греческих термина: hypostasis и proposon. Оба обозначают личность, но с различными оттенками. Proposon —это психологическая сторона человека, его обращенность к своему собственному внутреннему миру, к самосознанию, и как таковая она претерпевает эволюцию, проходит через возрасты своего самопознания и через степени усвоения природы, носителем которой она является. Hypostasis(ипостась) — это другая сторона человеческого существа, его открытость Другому и трансцендирование к Нему. Именно эта вторая сторона имеет решающее значение для понимания богочеловеческого измерения личности, но при этом нельзя забывать, что Личность в абсолютном смысле существует только в Боге и что всякая человеческая личность является лишь Его образом.

Личность несводима к индивидууму и, с другой стороны, она не есть что-то, что добавляется к совокупности "тело-душа-дух"; но эта совокупность оказывается сосредоточенной вокруг своего субъекта, своего носителя, своего принципа жизни, и в этой связи аспект, выраженный термином "ипостась", имеет основное значение для судьбы человека. Ипостась — это перерастание самого себя как только человеческого; личность в этом смысле создает себя, выходя за пределы самой себя (Г.Марсель). Тайна личности-ипостаси заключается в ее собственном трансцендировании к Другому: "Ибо мы Им живем и движемся, и существуем" (Деян. 17.28). Человек открывает самого себя и создает свою личность через посредничество другого человеческого существа, но он достигает своей полной истины лишь тогда, когда восходит к замыслу Божьему о нем, когда касается вершины познания сообразно личностному модусу Божественного "Ты". На этой глубине самое сокровенное "я" является "личностью по благодати" (преп. Максим Исповедник); она нам не принадлежит, но мы обретаем ее как Благодатный дар.

Каждый человек обладает неким зародышем личности, психологическим интегрирующим центром, благодаря которому все вращается вокруг метафизического "я" и который образует самосознание; это и есть prosopon как естетственная данность субстанции. В противоположность этому на более глубоком уровне, даже если все званные, лишь немногие избранные достигают того, чтобы стать ипостасями. Ипостась — это высшая точка образа Божьего, орган и место общения с Богом; она обеспечивает богочеловеческую структуру по образу Христову: в будущем веке, как говорит апостол Иоанн Богослов, мы "будем подобны Ему" (1 Ин.3.2).

Это богочеловечество уже потенциально содержится в образе Божьем . От степени актуализации этого Образа зависит прорастание, расцвет prosopon и переход "просопон" — в "ипостась", переход природного существа в существо Христоподобное посредством следования по пути великого посвящения через таинства, в которых человеческая структура полностью претворяется, заново ваяется, подобно статуе, сообразно своему Первообразу, Христу. Во Христе Бог соединяется с человеческой природой, и общение — максимально и уникально, так как местом общения является Слово: Божественная Ипостась, которая воипостазировала человеческую природу. Во всяком человеке, "по образу Христову", его человеческая личность является местом общения и получает— "во Христе" —свою богочеловеческую структуру, становится ипостасью. Именно внутри самосознания человека полагается Божественное сознание и осуществляется богочеловечество: "...И мы придем к нему и обитель у него сотворим" (Ин. 14.23); "и уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал.2.20); и пастырская задача апостола Павла направлена на то, чтобы изобразился в вас Христос (Гал. 4.19).

"Человек, — говорил св. Василий Великий, — это тварь, которая получила повеление стать богом"[55], стать обоженной ипостасью. Это понимание ясно выражено у преп. Максима Исповедника[56]: чтобы стать ипостасью, личность(prosopon) призвана "соединить любовью тварную природу с нетварной... через стяжание Благодати". Ясно, что человек с помощью Благодати соединяет в своей тварной ипостаси Божественное и человеческое по образу Христа и таким образом становится "созданным богом " — богом по Благодати. Понимание ипостаси уточняется: это личность обоженного существа. Во Христе обоженная человеческая природа воипостазирована в Божественном Лице. В обоженном человеке тварная личность в самом обожении видит свою природу соединенной с обожающей Божественной энергией. Таким образом, ипостась — это личностный, единственный, неповторимый способ богочеловеческого существования всякого христианина. Здесь нужно отметить коренное, мистическое, трансэссенциальное (за пределами сущностей) разграничение между ветхим человеком и новой тварью. Но здесь всякий феноменологический анализ переходит в трансфеноменологию, — когда достигает того, что за пределами непосредственно данного: святости. Индивидуум является социологической и биологической категорией, которая полностью принадлежит природе. В природном состоянии prosopon совпадает с индивидуумом; он представляет собой личность в потенциале; реализуясь, он постулирует свой переход в ипостась. Ипостась является духовной категорией; она не есть часть, но содержит в себе все, что и объясняет ее способность к "воипостазированию".

Индивидуум, о котором говорят, что у него сильная личность, обладает лишь особым сочетанием элементов природы с некоторыми ярко выраженными чертами и, несмотря на наличие этих последних, производит впечатление чего-то "уже виденного". Духовный же человек поражает своим лицом, единственным в мире, своим светом, всегда очень личностным: такого лица никогда раньше не видели.

СОДЕРЖАНИЕ

4. Свобода

Богочеловечество предполагает и другое — прежде всего то, что относится к воле и свободе. Христологический догмат видит в воле функцию природы. Вот почему духовный подвиг направлен прежде всего к отказу от собственной воли, к освобождению от всякой необходимости, имеющей источником мир и природу. Но именно в этом отказе от воли естества осуществляется свобода, зависящая от личности; она освобождает личность от всякой индивидуальной и природной ограниченности и делает ее "кафолической", все содержащей, бесконечно ее расширяя. В идеале свободная личность стремится к тому, чтобы содержать в себе всю человеческую природу, подражая жизни Св. Троицы, ибо христианство, по словам св. Грирогия Нисского, есть "подражание природе Божией"[57]. "Бог почтил человека, даруя ему свободу, — говорит св. Григорий Богослов, — чтобы добро принадлежало лично тому, кто его выбирает, не меньше чем тому, который положил начало добра в природе"[58]. Человек свободен, потому что он есть образ Божественной свободы; поэтому он имеет возможность выбирать. Однако преп. Максим Исповедник видит несовершенство именно в необходимости выбора, свобода воли является неизбежным следствием падения. Воля перестает быть интуитивной и становится дискурсивной; в противоположность этому совершенный человек следует добру немедленно, он — выше выбора. Интересно отметить ту же концепцию в современной мысли философа Л. Лавеля. Для него прежде всего "существование состоит в осуществлении акта свободы; если это не происходит, наше бытие сводится к состоянию вещи"[59]. Наш дух рассуждения выбирает между многими возможностями, чтобы реализовать истинную. И "почти всегда определяют свободу выбором"; однако в своей наивысшей форме она есть "деятельность, которая создает свои собственные причины, вместо того, чтобы им подчиняться"[60]. Итак, свобода поднимается до того уровня, где "самые свободные действия, которые одновременно — самые совершенные, суть те, которые уже не являются следствием выбора"[61].

Личность осуществляется в свободе. Тревога, которую может испытывать личность, происходит оттого, что она всегда стоит перед собственным произволом: она может отказаться от жизни, сказать "нет" существованию. Человек каждое мгновение выбирает между самоосуществлением и небытием, из которого он вышел; опустошить себя или наполнить — в этом великий и благородный риск всякого существования и крайнее напряжение надежды. Свобода не изобретает ценности, но эти ценности получают жизнь, воплощаются через наше личное открытие этих ценностей. Субъективно это открытие всегда является творчеством, созданием "моего" отношения к этим ценностям; творчеством, потому что это отношение никогда раньше не существовало, и в этом смысле можно сказать, что человек есть то, чем он себя делает. Премудрость Божья существует до существования человека, и всякий человек носит в себе "путеводный образ", свою собственную софию, "премудрость"; он является живым замыслом Божьим. Он должен раскрыть этот Замысел, расшифровать самого себя и свободно завоевать свой собственный смысл, построить свою судьбу. Таким образом, существование — это напряженное стремление к своей собственной истине, которую надо открыть и воплотить в жизнь: "Я знаю истину только тогда, когда она становится жизнью во мне", —говорил Кьеркегор. В жизни нет никакого завершения и никакой возможности повторения; строго говоря, нет никаких прецедентов, но всегда — начало действий, всегда единственных, никогда не дублирующихся, потому что они — "мои". Каждое утро человеческой жизни занимается как утро сотворения мира — как чистый замысел Божий, — и верность, которую я ему храню, несет меня каждое мгновение к новому будущему, абсолютно желанному и девственному.

Связь с трансцендентным ни в коем случае не есть "гетерономия", по Канту, так как в теономии не существует никакого "гетеро". Зависимость от Бога открывается во внутреннем характере этой зависимости, во вселении Слова: "Я уже не называю вас рабами....но...друзьями" (Ин. 15.15). В противоположность этому всякая автономия заключает человека, замкнутого в себе, как бы в капсулу. Преп. Антоний Великий уточняет, что при подвижнической жизни в человеке борются три воли между собой: воля Божья, спасительная, действующая изнутри, -— и тогда это теономия, к которой человек свободно присоединяется в полном синергизме, делая своей эту Божественную волю; воля человеческая, хотя и не обязательно испорченная, но неустойчивая и неуверенная — и тогда это автономия; и наконец, воля бесовская, чуждая человеку, — и тогда это гетерономия. Но, с другой стороны, если свобода является лишь чистым подчинением, которое застывает внутри Божественного действия и сводится к тому, чтобы воспроизводить, копировать, то она теряет свой смысл. Евангелие ставит этику друзей Божьих выше этики рабов и наемников. Христологическии догмат — единство двух природ во Христе — уточняется в догмате единства двух воль и постулирует свою импликацию в единстве двух свобод.

Нельзя смешивать психологический термин "воля" и метафизический термин "свобода". Свобода есть метафизическая основа воли. Воля еще связана с природой, она подчинена нуждам и ближайшим целям. Свобода же относится к духу, к личности. Когда она достигает своей вершины, то свободно желает только истины и добра. В будущей полноте по образу свободы Божьей тому, что она будет желать, будут соответствовать добро и истина. Это высший смысл парадокса Кьеркегора: "Субъективность есть истина", "сознание создает, исходя из себя, то, что истинно"; вплоть до отождествления, поражающего, как гром: "Истина есть акт свободы"[62].

Именно в том случае, если наша свобода находится в пределах opus Dei [дела Божьего], она никогда не перестает быть истинной свободой. Fiat — "да будет" Пресвятой Девы вызвано не только подчинением воли, но эта воля выражает здесь высшую свободу Ее Духа. К этому акту воли Она стремилась всю предыдущую жизнь "в храме", под сенью горячего ожидания, так хорошо изображенного иконографией Благовещения, которая показывает не существо, застигнутое врасплох и удивленное чем-то неожиданным, но Существо, исполненное трепетом перед Своей Тайной, перед тем мгновением, которое, наконец, наступило, как сверкание молнии: благовествующий Архангел и слушающая Пресвятая Дева образуют целое в единой симфонической тональности. Это сокращенная история мира, его богословие — в едином Слове; судьба мира и Самого Бога зависела от свободного исхождения этого Слова. С самого начала Пресвятая Дева желает лишь одного, наполняет Свою свободу лишь одним — тем, что сейчас свершится благодаря Ее ответу: речь идет о зачатии Бога. Даже Бог не изобретает, не "выдумывает" истину, но мыслит ее и произносит. "Да хвалят имя Господа, ибо Он повелел, и сотворилось" (Пс. 148.5). Свобода человека по образу Божьему состоит в воспроизведении этого исхождения истины.

Христос, воплотившись, дал нам возможность не подражать Его Жизни, а снова пережить ее, уподобиться Его Сущности, и именно этому учат нас таинства и богослужебный круг. "Бог — это не идея, которую доказывают; это Существо, по отношению к которому ты живешь"; "искать доказательств — это хула, и делать христианство правдоподобным... — это разрушение христианства" (Кьеркегор). Нужно выбирать между жизнью и существованием в самом сильном смысле этого второго термина, и надо связать свою судьбу с "диалектикой второго лица" — с Божественным "Ты". Вера никогда не бывает простой интеллектуальной приверженностью, но это верность личности по отношению к Личности. Я совсем не подчиняюсь, когда люблю и полностью отдаю себя. Я слушаю голос, идущий из моей собственной глубины, и все миры сходятся в ней и говорят со мной. Это уже нельзя назвать подчинением. Христос не подчиняется закону, но Он его исполняет; завершая его. Он его преображает. Это отношения брака, свадебной песни; Библия всегда к ним прибегает, когда речь идет об отношениях между Богом и человеком. В опыте великих подвижников образом Евхаристии является брачный союз. Произнося: "Да будет воля Твоя", я отождествляюсь с любимым существом. Воля Божья прорывается, как струя, из моей собственной воли, она становится моей: "И уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал.2.20). Бог требует от человека исполнения воли Отца как своей собственной воли. Таков смысл заповеди: ".. .Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный" (Мф. 5.48). Любви не учатся по книгам. Только поэзия может указать на нее, как "Песнь песней". Один арабский поэт рассказывает: "Человек стучится в дверь к Возлюбленному. Возлюбленный спрашивает у него: "Кто ты?" И человек отвечает: "Это я". Возлюбленный говорит: "Уходи, еще не пришло время тебе войти". После долгого путешествия, как бы сжигаемый огнем, несчастный возвращается и приближается к дому Возлюбленного. Он стучит. Возлюбленный спрашивает: "Кто у дверей?" Человек отвечает: "Это ты". "Тогда, — говорит Возлюбленный, — раз ты — это Я, войди ко Мне"[63].

Так же как Сын вечно рождается, так и человек, который избрал истину, рождается от нее и вечно ее избирает, и каждый раз он ее переживает снова. И единственное, чего свобода может действительно искать и желать, — это вместить невместимое, что-то абсолютно "немыслимое" ("паче смысла"), не имеющее основания в этом мире и, в силу этого — абсолютно осмысленное. Совершенно так же, абсолютно без причины, Бог первый возлюбил нас (1 Ин. 4.10) и тем самым уже дал нам некоторое предчувствие Своей Божественной свободы. В Своей Любви Бог нас любит даром, без всяких заслуг с нашей стороны; и благодаря этому Его Любовь, как Дар, вдохновляет свободу нашего собственного отклика.

Премудрость Божья в Своих изумительных изобретениях, в Своей усладе божественной игрой (Прит. 8.31) "с сынами человеческими" может Себе представить лишь существ "своего рода", богов. "Бог соединяется лишь с богами", — говорит преп. Симеон Новый Богослов. Они получают все от Бога, и даже больше; в своей личностной реальности они получают в дар что-то, что им принадлежит; что-то, что исходит из свободного сердечного движения; свободу, которая одна лишь облекает человека в брачную одежду — в одежду, достойную Божественного брака. Св. Григорий восклицает в крайнем удивлении: "Человек есть игра для Бога[64]. Это не заранее поставленная цель, но бездонная глубина свободы, которая сама создает свои собственные причины вместо того, чтобы подчиняться воздействию причин. Свобода провозглашает: "Да будет воля Твоя"[65]. И именно потому, что мы могли бы также сказать: "Да не будет воля Твоя", — мы можем сказать "да". Обе свободы согласуются:

"...Ибо все обетования Божий в Нем [в Боге] "да" и в Нем "Аминь" — в славу Божию, через нас" — по апостолу Павлу (2 Кор. 1.20); эти слова хорошо объясняют текст из Евангелия от Матфея (18.19): "...Если двое из вас согласятся...". По-настоящему соединиться можно лишь в воле Божьей. Это — преодоление всякого ограничения и явление новой реальности Тела Христова, непосредственным выражением Которого является молитва, однако не связанная какими-либо императивами. Нужно, чтобы это "да" рождалось в тайне и в истоках нашего существа, и вот почему за всех произносит его Пресвятая Дева, Мать всех людей.

Теперь понятно, почему Бог не повелевает, но приглашает, призывает: "Слушай, Израиль" (Втор. 6.4). Приказаниям тирана отвечает глухое сопротивление; приглашению Хозяина пира — радостное принятие со стороны того, "кто имеет уши". Избранный — это тот, кто принимает приглашение, кто принимает дар. "И придут они, и будут торжествовать на высотах Сиона; и стекутся к благостыне Господа, к пшенице и вину и елею...; и душа их будет как напоенный водою сад..." (Иер. 31.12); "...и хлеб небесный дал им" (Пс. 77.24). В глиняные сосуды (2. Кор 4.7) Бог вложил Свою свободу, Свой образ Творца, и приходит взирать в нем на Себя.

Человек живет во времени, и время было сотворено вместе с ним, потому что он не является законченным существом, в его сотворении предусмотрена возможность, которую он призван использовать для того, чтобы делать себя, творить себя, изобретать себя по образу Сущего, "...мы сора-ботники [synergoi] у Бога" (1 Кор. 3.9), сослужащие в одной литургии, в одной теургии. И если неудача, как и гипотеза обратного движения, возможно, содержится в творческом акте Бога, то это потому, что свобода "богов", их свободная любовь составляет сущность человеческой личности: "И обручу тебя Мне в верности, и ты познаешь Господа" (Ос.2.20); "...любовью вечною я возлюбил тебя... дева Израилева" (Иер. 31.3-4); "...плодитесь и размножайтесь" (Быт. 1.28; 9.1). Нужно услышать этот призыв и различить в нем самый глубокий смысл: появление новой твари, источников святости.

Человеческая личность — в горизонтальной плоскости — способна содержать в себе все человеческое; и именно в этой экуменичности своей структуры она и является по настоящему личностью, prosopon. Но ее ипос-тасная основа находится в вертикальной плоскости, в ее богочеловеческой структуре: "...Доколе не изобразится в вас Христос" (Гал. 4.19); и в этой всецело новой реальности человек растет в "меру полного возраста Христова" (Еф. 4.13). Субъектом свободы и всякого вида познания никогда не бывает просто человек, но человек как член Тела Христова, и это ясно показывает, что природа человеческого сознания "соборна" (collegi-ale[66]) и богочеловечна. Это последнее выражение принадлежит Псевдо-Дионисию Ареопагиту: "богочеловеческая энергия" во Христе; единство двух воль и двух свобод в одном действии, в котором ударение ставится на единстве, но без какого бы то ни было ослабления автономии каждой из них.

Если "Христос представляет Собой центр, в котором сходятся все линии"[67] (преп. Максим Исповедник) и если "из одних и других Христос составляет Свое тело"[68] (св. Иоанн Златоуст), то, наоборот, человеческие личности — множественны. Личность не должна быть растворена, идея тел должна быть дополнена идеей кафоличности (соборности) личностей. Христос "рекапитулирует" (собирает воедино) и "интегрирует" все человечество в единстве Своего Тела; Дух Святой изливается на личности и заставляет их раскрываться в харизматизме личных даров. В Пятидесятницу "разделяющиеся языки... почили по одному на каждом из них" (Деян. 2.3). В единстве тела каждый член имеет свое лицо и свое имя: "Мы как бы слиты в одно тело, но разделены, различны как личности" (св. Кирилл Александрийский)[69]. Внутри единства во Христе Дух Святой различает'. "Напоенные Духом, мы пьем Христа", — говорит св. Афанасий Великий.

Латинское слово persona, так же как и греческое prosopon, первоначально означало маску. В самом этом термине содержится глубокая философия человеческой личности. Она учит о том, что не существует совершенно автономного человеческого порядка, потому что существовать — это значит участвовать в бытии или в небытии. В этом участии человек осуществляет либо икону Бога, либо бесовскую гримасу "обезьяны Бога" — дьавола. У человека нет своего собственного, чисто человеческого лица. В Воплощении Бог уже не только Бог: Он — Богочеловек. Но этот факт имеет разнонаправленные следствия: человек уже тоже не просто человек, но существо или богочеловеческое, или бесовское. Св. Григорий Нисский ясно говорит: "Человечество состоит из людей с ангельскими ликами и из людей, носящих звериную маску"[70].

Сердце, которое несет в себе "богословскую загадку", соотношение личности и природы, короче говоря, сложное целое "человек" приводит нас к следующему центральному для антропологии понятию: образ и подобие Божье.

ГЛАВА II     ОБРАЗ БОЖИЙ И ПОДОБИЕ

1. Образ Божий

Начиная с XV века идея образа Божьего уже не играет никакой роли в философии. Нравственная совесть сохраняет еще неясное воспоминание о голосе, доносящемся издалека, но чистая воля Канта отделяет его от трансцендентного. Многие богословские словари говорят сегодня не об Образе, а об Его потере, и то только в статьях о первородном грехе. Это все равно, что, вместо того, чтобы говорить о Царствии Божьем, которое направляет ход истории, говорили бы о потерянном рае. Проповедь теряет свою остроту, нейтрализованная скрытым пессимизмом — "износом" истории. С другой стороны, современный персонализм испытывает очень большие трудности, сталкиваясь со следующей основной проблемой: как согласовать единство сознания, его метафизическую универсальность с множественностью личностных центров, которые его одинаково выражают. Либо единая реальность сознания проходит через людей, либо каждый человек имеет свое собственное сознание. Без инстанции, интегрирующей оба положения, невозможно принять одно, не уничтожив другое. Вместе с тем все антропологи счастливо сходятся в одном и том же определении человека: существо, которое стремится превзойти себя самого; существо, влекомое к тому, что больше него, к тому, что "совсем иное" по сравнению с ним; дитя богатства и бедности: "бедность" в человеке направлена к его "богатству". Нужен новый апостол Павел, который обратился бы к антропологам, чтобы растолковать им новый"...жертвенник... неведомому Богу"(Деян. 17.23) и чтобы дать имя этому основному влечению, в котором человеку приходится выражать наиболее глубинное в себе: "образ Божий". Антропологическое возвещение (kerygma) святых отцов говорит, что этот "образ" не является упорядочивающей или инструментальной идеей, но конститутивным принципом человеческого существа[71].

* * *

Сохранение чистоты апостольской веры всегда было предметом самой живой заботы Церкви. Якорь спасения, кристалл слова Божьего — догмат- имеет акцентированное сотериологическое значение: это вопрос жизни или смерти. К примеру, одно слово omoousios (единосущный) властно исправляет еретические построения: только единосущность Сына Отцу обосновывает Божество Христа, и с этим тесно связано наше спасение— через нашу единосущность человечеству Христа. Св. Афанасий Великий[72] развивает утверждение св. Иринея: "Бог становится человеком, чтобы человек стал богом"[73]. Это золотое правило восточной патристики полностью определяет ее антропологию. По определению апостола Иоанна Богослова (1 Ин. 3.4-6), грех есть беззаконие (anomia), преступление конститутивных, нормативных пределов человека. Грех обнаруживается законом: функция закона состоит в том, чтобы провести четкую границу между тем, что есть kata taxin (сообразно порядку), и тем, что есть беспорядок, хаос, глубокое смешение онтологических слоев в человеке. Патология предполагает и требует терапевтического воздействие, способного проникнуть до корня извращенности и осуществить исцеление природы через восстановление ее структуры. Этический катарсис, очищение от страстей и желаний, завершается в онтологическом катарсисе: metano и всей икономии человека. Следовательно, по существу, это есть восстановление первичной формы, возрождение Первообраза, образа Божьего.

В своей абсолютной чистоте этот Образ есть Христос, которого святые отцы называют Богочеловеческим Первообразом. В момент Воплощения Христос, "образ Бога невидимого" (Кол. 1.15), не ищет какой-либо иной формы, ангельской или астральной; Он не то, что приспосабливается к человеческой форме, но, согласно святым отцам. Бог, создавая человека, мысленно взирал на Христа как на Первообраз[74]. Христос— "печать Отца" и Христос - Ессе homo ("Се человек!"): Он соединяет в Себе образ Бога и образ человека. Положению "человек подобен Богу" соответствует его оправдание: "Бог подобен человеку'[75]. Таким образом Бог воплощается в Свою живую икону: Бог ей не чужд, так как человек есть человеческий лик Бога[76].

Образ Божий выражает сродство, сходство, соответствие и показывает человека в Божественном и Бога в человеческом настолько, что можно опровергнуть наиболее общепринятую формулировку: "Воплощение обусловлено падением", — и сказать: первоначально, в начале, в самом своем принципе, сотворение человека "по образу Божьему" имело место в предвидении Воплощения - - обожения, и, следовательно, по существу оно было "вдохновлено" богочеловечеством.

Юнг, выступая как психолог, дает нам очень важное уточнение в богословском плане. Если рассматривать человеческую сторону, то образ Божий не ограничен только функцией связи между образцом и его воспроизведением, неодновременно является тем органом, который подготовляет человека к наступлению проявленной полноты; он выполняет пророческую функцию Предтечи, который ожидает и призывает Воплощение. Он призывает то, ради чего он существует, и то, к чему он устремлен, и тем самым, в известной мере, приближает это событие. С Божественной стороны, образ Божий, вложенный в человека, выявляет желание Бога стать человеком. "Божественный Эрос,—говорит преп. Макарий Египетский, — побудил Бога снизойти на землю"[77], побудил Его "покинуть горнее молчание". Оба стремления. Божественное и человеческое, достигает высшей точки в историческом Христе, в Котором, как в зеркале, Бог и человек узнают друг друга.

* * *

У святых отцов нет полного единогласия относительно образа Божьего. Его содержание настолько богато, что его можно увидеть в различных способностях нашего духа и все же не исчерпать до конца. Св. Афанасий Великий, говоря о функции Образа, настаивает на Его онтологическом характере причастия к Божественному. Именно потому, что hat 'eikona (по образу) не является только моральным воспроизведением, его действие выражается в озарении человеческого nous[78], которое сообщает ему способность Богопознания. Св. Василий Великий также говорит о свете разума: "Как в микрокосмосе, ты увидишь в себе печать Божественной Премудрости"[79]. Однако это совсем не интеллекту алистская концепция, потому что ум берется не в своей самодостаточности, но в своей направленности, стремлении к Богу. Здесь мы встречаемся с классической концепцией Восточного богословия как практического пути познания —общения. Стремление к общению с Богом присуще человеку: "По самой своей природе у нас есть горячее желание прекрасного... все стремится к Богу"[80].

Св. Григории Богослов развивает другую сторону: "Как земной я привязан к здешней жизни, но будучи также Божественной частицей, я ношу в моей груди желание будущей жизни"[81]. Следовательно, "быть по образу Божьему" означает первоначальное харизматическое состояние; Образ предполагает неразрушимое присутствие Благодати в человеческой природе. "Струя невидимого Божества", которую Бог вдохнула душу, предрасполагает ее к участию в Божественном Бытии. Человек не только морально упорядочен, неким повелением настроен на Божественное, но он принадлежит к Божественному роду; образ Божий предопределяет его к обожению.

Для св. Григория Нисского, создание "по образу Божьему" поднимает человека на вершину его достоинства — как друга Божьего, живущего в условиях Божественной жизни. Его ум, его мудрость, его слово, его любовь отображают те же силы в Боге. Но образ Божий идет еще глубже ввоспроизведении неизреченной Тайны Св. Троицы — до той глубины, на которой человек является загадкой для самого себя: "Легче познать небо, чем самого себя". Выражая Непознаваемого в тварном, человек открывает самого себя сокровенного (absconditus) в самом процессе этого выражения. Св. Григорий Нисский останавливается на изумительной возможности свободного самоопределения[82], исхождении всякого выбора и всякого решения из самого себя: aulexousia. Но это именно и значит: определять самого себя, исходя из своего создания по образу Божьему. Аксиологическая функция оценки и рассуждения делает из человека владыку, господствующего над своей собственной природой и всей тварью, и таким образом являет его в его достоинстве космического слова. Разница между Богом и обоженным человеком Царствия Божьего состоит в следующем: "Божественная природа нетварна, в то время как человек существует благодаря тому, что сотворен"[83]. В связи с образом Божьим христианство определяется как "подражание природе Божией"[84]; отражением троичного бытия является множество человеческих ипостасей, соединенных в одной и той же единой человеческой природе.

Трансцендентный характер этого достоинства человека побуждает св. Феофила Антиохийского к следующему высказыванию: "Покажи мне твоего человека, и я тебе покажу моего Бога"[85]. Бог "обитает в неприступном свете" (1 Тим. 6.16), и образ Божий покрывает человека тем же облаком. Вслед за преп. Иоанном Дамаскиным и позднее св. Григорием Па-ламой можно определить человека в соответствии с его сознанием существования по образу Того, Кто есть.Сущего, и таким образом коснуться неизреченной области Его Тайны.

* *

Глубокая культура духовного внимания, которая находится в центре аскетических усилий, делает из этого внимания настоящее искусство видеть каждого человека именно в качестве образа Божьего. "Совершенный монах, — говорит преп. Нил Синайский, — будет почитать после Бога всех людей, как Самого Бога"[86]. Это объясняет тот кажущийся парадокс, что предание великих подвижников поражает своей радостной настроенностью и весьма высокой оценкой человека. Действительно, если монашество является проявлением эсхатологического максимализма (с последним монашествующим человеком земная жизнь останавливается и переходит в Царствие), оно также являет прозорливый максимализм тройного человеческого достоинства, трех функций образа Божьего: пророческой, царской и священнической[87].

Великая духовная преемственность, идущая от таких отцов, как преп. Макарий Египетский[88], преп. Исаак Сирии и другие, оставила нам в наследство не доктрину, а экспериментальную науку. Те, кто подобно практикам-терапевтам видели глубокое дно человеческой души, не нуждаются в дополнительных знаниях о степени ее извращенности (св. Андрей Критский определяет эту извращенность, как сотворение кумира из себя самого)[89], но то же самое проникновение в глубины дает им и совсем другое, столь же непосредственное познание: они видят новую тварь, облеченную в Божественную форму. "Между Богом и человеком существует самое близкое родство" (преп. Макарий Египетский)[90]. Таким образом, в этой антропологической лаборатории пустыни удивительным образом разрабатывается тема человеческого призвания: подобно неверному управителю в притче, человек широко использует сокровище Божественной Любви, чтобы "собрать Добро в сокровищницу" и "поставить Царствие Божие" (преп. Максим Исповедник). Художник работает над веществом этого мира, подвижник же порождает себя самого, ваяет свой собственный лик и заново ткет свое существо из Божественного Света.

Положение человека в мире исключительно: он находится между духовностью ангелов и материальностью природы; в своей структуре он соединяет оба этих аспекта, что привлекало особое внимание св. Григория Паламы. От ангеловчеловека отличает то, что он сотворен по образу Воплощения; его чисто "духовное" воплощается и пронизывает всю природу своими "животворящими энергиями". Ангел является "вторым светом", чистым отражением, он — Посланец и служитель духовных ценностей. Человеку же, образу Творца, дана возможность исторгать эти ценности из вещества этого мира, возможность создавать святость и быть ее источником. Человек не отражает, но сам становится светом[91], становится духовной ценностью, и поэтому ангелы служат ему. Первоначальная заповедь "возделывать" Рай открывает грандиозные перспективы для "возделывания" культуры. Это возделывание, в своих анагогических изменениях, выходит за свои собственные пределы и приходит к культу, к кос-мическойлитургии,кнескончаемой песни "всякого дыхания": "Пою Богу моему дондеже есмь" ["Буду—петь Богу моему, доколе есмь"] (Пс. 103.33), к песни, которая поется от человеческой полноты: это прелюдия — уже здесь, на земле — Небесной литургии. Как прекрасно выражается св. Григорий Нисский, человек соткан из музыки, он есть чудесно составленная хвалебная песнь Всемогущей силе[92]. Возвышаясь над нисходящей кривой, которую обусловил грех, первоначальная судьба человека влияет на историческую его судьбу и определяет ее, по словам св. Василия Великого, следующим образом: "Человек — это тварь, которая получила повеление стать богом".

* *

Обнимая взором широкий круг святоотеческой мысли, бесконечно богатой и обладающей многими оттенками, можно заметить, что она избегает систематизации и тем самым сохраняет свою удивительную гибкость. Она позволяет, однако, сделать несколько основополагающих выводов. Прежде всего надо отвергнуть всякое субстанциалистское понятие образа Божьего. Он не вложен в нас как часть нашего существа, а весь человек в целом создан, изваян "по образу Божьему". Первое выражение образа Божьего состоит в иерархической структуре человека, в центре которой — духовная жизнь. Именно это центральное положение, это главенство жизни духа обуславливает врожденное влечение к духовному, к Абсолюту. "Это динамический порыв всего нашего существа к его Божественному Первообразу", — говорит Ориген; "Это непреодолимое влечение нашего духа к Богу", — говорит св. Василий Великий; "Это человеческий Эрос, направленный к Божественному Эросу", — говорит св. Григорий Палама. Короче говоря, это неутолимая жажда, всенапол-няющая сила желания соединиться с Богом, по изумительному выражению св. Григория Богослова: "Для Тебя я живу, для Тебя я говорю, для Тебя я пою"[93].

Подводя итог, можно сказать, что каждая способность человеческого духа отражает образ Божий, но этот Образ состоит в том, что совокупность человеческого существа сосредоточена вокруг духовного начала и что человеку свойственно превосходить, перерастать себя, чтобы ввергнуться в бесконечный океан Божественной природы и там найти успокоение для своей тоски. Это — напряженное влечение иконы к своему Подлиннику, образа к своему агс/гё, своему Первообразу. "Посредством вложенного образа Божия, — говорит преп. Макарий Египетский, — истина заставляет человека устремиться на поиски Ее".

2. Разница между образом и подобием

Человек создан betsalmenukidemoutenu—"по образу Божиему и подобию". Для духа древнееврейского языка, всегда очень конкретного, tse-lem (образ) имеет очень сильный смысл. Запрещение создавать себе высеченные образы объясняется динамическим значением образа. Он вызывает реальное присутствие того, кого он изображает. Demouth (подобие, сходство) побуждает к тому, чтобы считать себя кем-то другим. Образ является цельным, монолитным и не может подвергаться никакому изменению, никакому искажению. Но его можно принудить к молчанию, подавить и лишить действенности через изменение онтологических условий.

Нужно еще упомянуть библейский термин tsemach — семя, зародыш. Сотворение мира, динамизм и цветение жизни, положительность библейского времени есть tsemach, зародыш, который изменяется, развивается, проходит через оплодотворение и превращает время износа и старения во время возпроизводства, время родов. Круговорот космического, циклического времени становится поступательным движением, ростом; это благая устремленность к свершениям. В этом импульсе и в этом поступательном движении нет повторного сотворения, но все определяет зародыш — то, что было в начале, первое предназначение. Святые отцы настойчиво подчеркивают, что Христос восстанавливает то, что из-за падения пошло по ложному пути. Царствие Божье — это расцвет райского зародыша, остановленного в своем росте патологией падения, которую Христос пришел исцелить (образ исцеления очень часто встречается в Евангелии; он нормативен: воскресение есть исцеление от смерти).

Сотворение мира в библейском смысле подобно зерну, которое непрестанно приносит сто к одному: "Отец Мой доныне делает, и Я делаю" (И н. 5.17). Оно есть та альфа, которая направляется к омеге и уже содержит ее, и именно это придает каждому мгновению времени эсхатологический характер, открывает перспективу его конечного исполнения и тем самым его судит. Мессию называют tsemach, и само понятие messiah происходит от полноты: Сотворение мира требует Воплощения, а Воплощение достигает своего исполнения в Парусии и в Царствии Божием. Мир сотворен вместе со временем. Это означает, что он "не закончен", пребывает "в зародыше" для того, чтобы продолжалось и развивалось соработничество (синергия) Божественного делания и человеческого делания вплоть до дня Господня, когда то, что было зародышем, достигнет своей конечной зрелости. "Цель будет достигнута только, если в конце будет то, что теоретически должно было существовать в начале, — богочеловечес-тво"[94]. Эта мысль Бергсона постулирует отсутствие какого бы то ни было онтологического разрыва: "Се творю последнего, как первого"[95] (ср. Отк. 21.5). Аксиома библейского Откровения учит о конечном совпадении того, что было в начале (en arche, in principle) первоначального намерения, со своей конечной целью, своим исполнением (telos). Началу, первоначальному выражению "сыны Всевышнего" (Пс.81.6) соответствует конечное выражение "вы боги" (Ин. 10.34). От древа жизни, через Евхаристию, мы направляемся к "престолу без завесы" Царствия Божьего. От первоначального несознательного совершенства мы идем к сознательному совершенству по образу совершенства Небесного Отца. Онтология существ, созданных "по образу Божию", тот факт, что они сотворены в соответствии с "родом Божиим", открывает перспективу для движения к цели: стать действительно святым, совершенным, богом по Благодати, соучастником в условиях Божественной жизни; бессмертным и целостным, "целомудренным". Образ Божий, объективное основание, благодаря своей динамической структуре призывает к субъективному, личному подобию Богу. Зародыш — "создание по образу Божию" — ведет к расцвету: к своему осуществлению, к "существованию по образу Божию".

У всех святых отцов мы находим четкое различение "образа" и "подобия", и преп. Иоанн Дамаскин кратко выражает ее так: "По подобию Божию значит: по подобию в добродетели"[96]. Предание говорит ясно и твердо: после падения "образ Божий" не изменился, но, принужденный к онтологическому молчанию, недействительный из-за уничтожения всякой способности к "подобию Божию", он стал совершенно недоступен для естественных сил человека. Св. Григорий Палама уточняет: "В нашем существе, созданном по образу Божию, человек выше ангелов, но в том, что касается подобия Божия, он ниже, так как неустойчив". "После падения мы отвергли подобие Божие, но мы не перестаем быть существами, созданными по образу Божию"[97]. Христос возвращает возможность действии[98], восстанавливает подобие Божье, что освобождает образ Божий, и сияние этого Образа становится видимым у святых и у детей. Св. Григорий Нисский оставил нам свое антропологическое возвещение: данное существо является человеком лишь тогда, когда оно движимо Св.Духом, когда оно является "образом Божием, подобным Богу". Образ Божий конститутивен и нормативен, его никак нельзя ни потерять, ни уничтожить. В своей функции сообразности, богообразности он делает реальными слова: "Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный" (Мф. 5.48). Когда "Бог будет все во всем" (1 Кор. 15.28), храмы будут сообразны Тому, Кто присутствует в них, наполняет их и дает им жизнь. Библейское "сыновство" отклоняет какую бы то ни было идею о юридическом усыновлении: христология хорошо показывает, что во Христе сыновья действительно подобны Отцу. Если Бог несравним, то сердце человеческое, в глубину которого может проникнуть лишь Бог, содержит в себе нечто уникальное и сравнимое, по прекрасному выражению св. Григория Нисского: что-то, что роднит его с Богом, потому что для того, чтобы быть причастным Богу, человек должен иметь в своем существе что-то, что соответствует тому, в чем он участвует[99]. Положению "Бог есть любовь" соответствует человеческое Amo, ergo sum (Люблю, следовательно, существую).

ГЛАВА III      НАЧАЛО И КОНЕЦ ВЕЩЕЙ

1. Сотворение мира

Генезис твари трансцендентен для всякого естественного познания; Бог один может нам открыть, почему и как Он сотворил мир. Творя мир из ничего. Бог полагает около Себя абсолютно другое бытие, отличающееся от Него "не по месту, но по природе"' (преп. Иоанн Дамаскин)[100]. "Бог созерцал все вещи до их существования, представляя их Себе в мысли, и каждое существо получает свое существование в определенный момент, согласно вечной мысли, воле Божией,которая является предопределением, образом и образцом"[101] (преп. Иоанн Дамаскин). Выражение "мыслеволение" обозначает направленный согласно вложенному намерению и нормативный динамизм, что исключает всякий статический детерминизм. Эти мысли, logo'i, истины вещей не находятся в вещах, но суть их lelos 'ы, их цели в форме призыва, и каждое существо имеет возможность, в силу своей свободы, принять или отвергнуть этот призыв.

Прежде всего Бог создал идеальную сферу мира, "эоническую тварную вечность" (преп. Максим Исповедник), его живое единство, которое можно назвать тварной Софией, natura nalurans, обуславливающей всякую конкретную единицу, входящую в natura nalurala[102]. На глубине, под внешним феноменальным видом, подвижным и изменчивым, находится его устойчивое основание, связывающее множественное в единый космос, в единое живое целое. Это совокупность принципов, на которых построено единство мира, имеющего множество аспектов: космический, логический, этический, эстетический, антропологический. Всякое истинное познание относится к Абсолюту, от эмпирических вещей восходит к их идеальной структуре, через оболочку мира созерцает икону.

Подобное видение, которое можно назвать софиологическим, утверждает существование органической связи между идеальной и эмпирической сторонами мира и констатирует наличие извращений, вызванных тем, что тварь имеет свободу и может нарушать свои собственные нормы. Глубокое смешение отношений создает и объясняет то, что софиологи называют темным ликом тварной Софии[103]. Она создана "по образу" Небесной Софии, Премудрости Божьей, которая содержит идеи Бога о мире. Земная София, идеальный корень мира, должна уподобиться Небесной, но свобода человеческого духа ниспровергла ее иерархию, извратила соотношение софийных принципов. Зло проскальзывает в "трещины" бытия. Оно является своеобразной питательной средой паразитического мира, неких наростов, которые составляют пародию на Софию, "ночной аспект твари"[104], ее бесовскую маску.

Только софиология[105], слава современного Православного богословия, ставит грандиозную космическую проблему. Она противостоит всякому агностическому, идеалистическому акосмизму, всякому эволюционному натурализму и воспринимает космос с литургической точки зрения. Космизм, присущий богослужению, истолковывает Сотворение мира Богом. Он показывает заранее установленную сообразность между элементами мира и их идеальной нормой: Божественной мыслью. Это та красота мира, которую человек будет узнавать в меру своего причастия Святому Духу. Св.Григорий Нисский говорит о "врожденном движении души, которое влечет ее к духовной красоте"[106]; св. Василий Великий — о "врожденном горячем желании прекрасного"[107]. Святой человек непосредственно и интуитивно ощущает эту красоту и воспринимает себе мир, даже в настоящем его состоянии, как духоносный: "Небо и земля полны славы" (ср. Ис. 6.3). Красота как сообразность обуславливает онтологическую способность вмещать Бога: "Тот, Которого не могут вместить небеса, входит, однако, в человека" (св. Иоанн Златоуст). Внутреннее природы открыто к бесконечному и влечет ее к такому единству, в котором части, согласно св. Василию Великому, связаны между собой симпатией; также и преп. Максим Исповедник в своих "Сотницах" поэтически

описывает, как Божественный Эрос заставляет появляться космос из хаоса.

В аспекте космической литургии, мир направляется к Богу, и Бог направляется к миру. Но царская свобода этой встречи предполагает первоначальное состояние неустойчивого совершенства.

2. Природа до падения

Согласно Православному богословию, в тварной природе присутствует Благодать от самого Ее источника, так как эта Благодать подразумевается в самом акте творения. Отсутствие Благодати просто немыслимо, это было бы извращением, уничтожающим природу, равным смерти второй, предсказанной в Апокалипсисе (Откр.20.14). Истина природы в том, что она есть сверхприрода, и это "сверх" означает: богообразна и богоносна. Именно в своей сущности человек отчеканен по образу Божьему, и именно эта онтологическая богообразность объясняет то, что Благодать "естественна" для природы, так же как природа сообразна Благодати. Они дополняют друг друга и взаимно проникают друг в друга; в своей сопричастности они существуют друг в друге, "одно в другом в совершенной голубице"[108] (св. Григорий Нисский). Однако райское блаженство было лишь зародышем, стремящимся к своей цели, — состоянию обожения. Свободно осуществленный разрыв в общении приводит к иссяканию Благодати. Боговоплощение восстанавливает утраченный порядок и являет нормативный принцип единства Божественной и человеческой природ "без разделения и без смешения". И это позволяет преп. Максиму Исповеднику определить цель жизни следующим образом:

"Соединить любовию тварную природу с нетварной, являя их единство и тождество через стяжание Благодати"[109].

Человек создан как причастник природы Бога ("дыхание жизни" — Быт. 2.7), а Бог в Воплощении причастен человеческой природе. Богосообразности человека соответствует человечество Бога. Образ Божий в человеке — это тот третий, постоянно присутствующий момент, который объективно обуславливает Боговоплощение, онтологическую возможность общения между двумя мирами. Христос является совершенным человеком лишь потому, что его человеческая природа "естественно" находится в общении с Божественной природой, с совершенным Богом. Само собой разумеется, что "естественно" не означает "натурализма"; Божественное не естественно человеческому, между ними зияние, непроходимая пропасть, и лишь участие Божественного в качестве дара может ее преодолеть. Это — харизмы Бога, но харизматичность присуща человеческой природе: "Если ты чист, то в тебе небо; внутри себя ты увидишь ангелов и Господа ангелов"[110]. В глубине самого себя человек видит присутствие Божье в Его образе, более близком человеку, чем человек — сам по себе; парадоксальным образом Божественное более человечно, чем чисто человеческое, так как это последнее является лишь абстракцией. Богообразная структура делает всякое автономное решение человеческой судьбы невозможным. Душа является местом присутствия и встреч, она имеет "супружескую" природу: обручение или прелюбодеяние — это общение со своим "другим". Выбор лежит не между ангельским состоянием и звероподобным, но между Богом и бесовским началом.

Боговоплощение — это ответ Бога на Свою собственную предпосылку в человеческой природе. Свой образ. Вот почему относительно Искупления для человеческой природы речь идет не столько о заглаживании своей вины, сколько об исцелении себя. Бог-Слово прерывает Свое "тихое молчание" для обоживаюшего общения. Он воплощается в первоначальную природу — первородную (чудесное Рождество) и окончательно завершает ее: в Нем Рай уже приобретает полноту Царствия: "...Приблизилось к вам Царствие Божие" (Лк. 10.11). И всякое существо, обновленное, воссозданное во Христе, восстанавливается и направляется к status naturae integrae. Вот почему на Востоке самые представительные течения мысли говорят об Искуплении скорее в физико-онтологических, чем в этико-юридических терминах. Целью является не "выкуп" и даже не "спасение" (в "салютистском", индивидуальном смысле), но апокатастасис, всемирное восстановление и исцеление[111]. Боговоплощение и обожение (теозис) дополняют друг друга, и потому можно рассматривать первоначальную праведность не как дарованное преимущество, но как корень существа, которое отвечает на желание Бога вновь обрести Себя в человеке. Именно для этой Божественной цели человек в своей сущности отчеканен по образу Божьему.

3. Падение и домостроительство спасения

Падение подавляет образ Божий, но не извращает Его. Зато сходство, возможность подобия органически затронуты. В западной концепции homo animalis сохраняет после падения основные человеческие начала, но человек-животное лишен Благодати. Для греков, хотя образ Божий и не потускнел, извращение первоначальных отношений между человеком и Благодатью так глубоко, что только чудо Искупления восстанавливает человека в его истине. После падения человек оказывается лишенным не чего-то добавочного, а своей истинной природы; тогда становится понятным утверждение святых отцов о том, что христианская душа по сути есть "возвращение в рай", стремление к нормативному состоянию своей природы.

Для западных богословов человеческая природа охватывает и интеллектуальную и животную жизнь, в то время как духовная жизнь (сверхъестественная сторона) добавляется и в известной мере накладывается на чисто человеческую икономию. Для восточных богословов выражение "человек, созданный по образу Божию" точно определяет то, чем человек является по природе. Образ Божий охватывает интеллектуальную и духовную жизнь, он объединяет nous и рпеита, а добавляется животная жизнь[112]. До падения эта животная связь была внешней для человека;

обращенная к нему, она ждала своего собственного одухотворения. Падение в чувственность" ускоряет события и добавляет животную жизнь к человеку. Библейский рассказ о запретном плоде указывает на евхаристическое значение плодов двух деревьев, так как речь идет об их потреблении. В "бесовской евхаристии" потребления запретного плода космический элемент (плод) и бесовский элемент (нарушение заповеди) вводятся в человеческую природу; таинство Крещения ясно это показывает в обряде заклинания (экзорцизма). "Сбросив с себя мертвую и безобразную одежду, сделанную из звериных шкур — я понимаю под этими шкурами образ животной жизни, в которую мы были облечены вследствие нашего общения с чувственной жизнью, — мы отбрасываем с нею все, что нам было добавлено вследствие облечения в эту звериную шкуру"[113] (св. Григорий Нисский). Белые одежды, получаемые при Крещении, обозначают возвращение к "телу духовному". Биологическое животное начало, символизируемое одеждами из звериных шкур, чуждо истинной природе человека, потому что преждевременно[114], введено до своего одухотворения, до того как человек (призванный к возделыванию космической природы) достиг власти и господства духовного над материальным. Благая сама по себе, животная природа, по причине нарушения иерархии ценностей, ныне представляет собой деградацию человека. "Не желание, а определенное желание (похоть) является дурным"[115] (Дидим Слепец). Поражена аксиологическая способность оценки, дух рассуждения (преп. Максим Исповедник); "Вне Бога разум становится подобным животному и бесам, и, удаляясь от своей природы, он желает того, что ему чуждо"[116](св. Григорий Палама).

Великий смысл духовного подвига заключается в стремлении к истинной природе; борьба идет не против плоти, но против отклонений от нормы и против принципа, лежащего в основе этих отклонений. В связи с этим имеется в виду не столько прощение и возвращение Благодати, сколько преображение и полное исцеление. Аскетическое состояние "страсти бесстрастной" предваряет будущий век, и покорность диких зверей святым с силою свидетельствует об ином зоне.

Отравлен сам источник, так как онтологическая норма нарушена духом. Для св. Григория Паламы страсти, которые происходят от природы, наименее тяжки, они выражают лишь тяжесть материи, вызванную тем, что ее одухотворение не осуществилось. Источник зла лежит в раздвоенности сердца, в котором зло и добро странно совмещаются, как в "мастерской правды и нечестия"[117](преп. Макарий Египетский). Благодаря образу Божию человек всегда ищет Абсолюта, но "подобие" вне Христа остается бессильным, грех искажает намерения души, и она ищет Абсолют в кумирах, пытается утолить жажду миражами, не имея возможности подняться до Начала. Благодать, сведенная к потенциальному состоянию[118], может дойти до человека только сверхъестественным путем — сверхъестественным не по отношению к его природе, а по отношению к его греховному состоянию. Истина человека предшествует его раздвоению, и она берет верх, как только человек обращается ко Христу. Видение "снизу" должно быть дополнено видением "сверху", которое доказывает, что грех вторичен, как всякое отрицание. Никакое зло никогда не сможет устранить первоначальную тайну человека, так как не существует ничего, что могло бы уничтожить в нем неизгладимую печать Бога.

По апостолу Павлу, благодаря закону грех становится реальным, и именно потому, что закон обнаруживает имманентность нормы во Христе, то есть святость. Таким же образом, слова "вы будете как боги" (Быт.3.5) не являются чистой иллюзией, так как искушение берет истину за исходную точку: "...Все вы — боги, и сыны Всевышнего — все вы" (Пс.81.6). И исходная праведность, хотя потерянная, но не уничтоженная , обуславливает угрызения совести и постулирует покаяние. Чин отпевания ясно это показывает: можно по-настоящему понять убожество человек, ставшего трупом, только если вознестись к славе его первичного назначения. Карикатура становится бесовской лишь при онтологическом сравнении с ее противоположным полюсом — иконой.

Теперь становится легче понять роль первичного назначения человека в греческой патристике: "Христом целостность нашей природы восстанавливается", потому что "Он представляет Собой образ (архетип) того, чем мы являемся"[119]; и наоборот, мы становимся подобными Ему. Таинства воссоздают первичную природу человека, потому что Дух Святой, который был дан первому человеку "с жизнью", нам возвращается в освящении через Крещение и Миропомазание. Покаяние есть по существу метод лечения, а Евхаристия вводит закваску нетления, pharmakon anasthasias. Святостью и чудесами отмечается для человека возвращение к первоначальной власти, которая есть харизма и норма в одно и то же время. Христос-Первообраз снова ваяет человека, как статую, по Своему образу. Богослужебный круг пасхальной мистерией не только предваряет, но уже вводит в status naturae integrae.

4. Антропология обожения

Катафатическое (положительное) богословие преломляет неизреченную тайну Бога через призму мысли, но даже ангелы, которые пребывают во свете "трисолнечном", не имеют доступа к Ней. Рука Яхве закрывает лицо, которое ни один "человек не может увидеть ...и остаться в живых" (Исх. 33.20). Увидеть Бога сзади (Исх. 33.23) означает созерцать Его действия, Его энергии, но не Его сущность. Различие в Боге сущности и энергии — основное различие уже для св. Василия Великого[120] и затем для св. Дионисия Ареопагита[121], преп. Иоанна Дамаскина[122], св. Григория Пала-мы[123] — никоим образом не нарушает простоту Божью; однако эта простота для восточных богословов не является концептом, подчиняющимся законам логики. Бог Сам в Себе превыше всякого концепта бытия, и атрибуты, которые логически Ему присущи, не обязательно применимы и не могут Его объективировать.

Для западных богословов сущность и существование в Боге тождественны. Бог есть то, что Он имеет. Это логически вытекает из абсолютной простоты принципа и тем самым запрещает отделять сущность от энергий. В этой перспективе целью христианской жизни может быть только visio Deiper essentiam (видение Бога по сущности). Так как взаимопроникновение Божественной сущности и человеческой во всяком случае исключается, то lertium non datur (третьего не дано), то есть обожение оказывается невозможным. Человек предрасположен к блаженству, он стремится к Благодати (visio beata) блаженного видения. Антропология существенным образом моральна. Сосредоточенная вокруг высшего Добра, она предлагает получить его делами, дающими блаженство, в рамках тех действий воинствующей Церкви, которые направлены на завоевание мира[124].

На Востоке теозис — обоженное состояние человека, его одухотворение Божественными энергиями — отвечает природе этих энергий, которые проявляют себя в месте, сообразном их присутствию, и преобразуют его своим присутствием. Таким образом православная антропология не моралистична, но онтологична: она есть онтология обожения. Она соотносится не с завоеванием мира, а с "восхищением Царствия Божия" (ср. Лк. 16.16), то есть внутренним преобразованием мира в Царствие Божье, его постепенным насыщением Божественными энергиями. Тогда Церковь является местом, где совершается это преображение через таинства и богослужения, и она открывается по существу как Евхаристия[125], как Божественная жизнь в человеке, как Богоявление и как икона небесной действительности. В этом смысле, как Ecclesia orans (Церковь молящаяся) Церковь больше освящает, чем учит.

С этой точки зрения церковного реализма святые отцы углубляют понятие "сыновства", по апостолу Павлу, толкованием апостола Иоанна Богослова: сыном является тот, в ком Бог сотворил Свою обитель; это — "вселение" Божье. Святой Дух нас приводит к Отцу во Христе Иисусе, делая нас сотелесными (Еф. 3.6), и этот Образ явно возникает из Евхаристии. Св. Кирилл Иерусалимский активно настаивает на том, что причащающиеся в Евхаристии "Телу Божию", "закваске и хлебу бессмертия", становятся сотелесными и сокровными Христу. Молитва св. Симеона Метафраста, читаемая после святого Причащения, также это подчеркивает: "Давый пищу мне Плоть Твою волею, огнь сый и опаляяй недостой-ныя, да не опалиши мене, Содетелю мой: паче же пройди во уды мои, во вся составы, во утробу, в сердце. Попали терние всех моих прегрешений: душу очисти, освяти помышления, составы утверди с костьми вкупе; чувств просвети простую пятерицу; всего мя спригвозди страху Твоему".

Человек "христотворится"; "персть.... получает царское достоинство... и прелагается в субстанцию царя" (Николай Кавасила)[126].

Существует некое прямое соответствие между последовательностью таинств и жизнью души во Христе[127]. Вступление в Церковь, осуществляемое тремя великими таинствами, в Евхаристии завершается и совпадает с вершиной мистического восхождения — с обожением. Евхаристия и теозис проливают свет друг на друга: они представляют одно и то же событие, мистически тождественное. Здесь реализуется золотое правило всей святоотеческой мысли: "Бог стал человеком, чтобы человек стал богом", и мы подходим к основе православной духовной жизни: человек становится по Благодати тем, чем Бог является по природе. Подвижническая жизнь приводит к теозису путем постепенного восхождения по ступеням "райской лестницы" (преп. Иоанн Лествичник). Напротив, жизнь в таинствах дарует свою Благодать мгновенно. Слово св. Иоанна Златоуста, читаемое на пасхальной заутрене, хорошо выражает это безмерное изобилие: "Тем же убо внидите вси в радость Господа своего: и первии, и втории, мзду приимите. Богатии и убозии, друг со другом ликуйте. Воздержницы и ленивии,день почтите. Постившийся и непостив-шиися, возвеселитеся днесь. Трапеза исполнена, насладитеся вси". Св. Иоанн Златоуст говорит также (Проповедь на 1 Кор.), что в Евхаристии Христос "растворяет в нас действительность Своей Плоти", вливает Ее в нас; и все духовные авторы настаивают на "огне", который мы потребляем в святом Причащении. Слова Христа "Огонь пришел Я низвесть на землю" (Лк. 12.49) говорят именно об этом евхаристическом пламени. По образу хлеба и вина, человек становится частицей обоженной природы Христа. Закваска бессмертия, сила воскресения соединяются с нашей природой, и Божественные энергии полностью пронизывают ее[128]. Можно сказать, что аскетическая и мистическая жизнь — это все более и более полное осознание жизни в таинствах. Обозначение той и другой одним и тем же образом мистического брака указывает на их одинаковую природу.

5. Литургическая, или доксологическая, антропология

Православная концепция не знает разрывов; существует множество планов и эонов, но всегда между ними — таинственная непрерывность и тесное соответствие. Даже в истории она видит религиозное явление, потому что в богослужебных текстах язычество называется "неплодящей, бесплодной церковью", но все же церковью. Образ, очень часто встречающийся у святых отцов, когда они говорят о падении, — это целое, "разбитое на осколки грехом"[129]. Однако в своем бесконечном терпении, Бог снова и снова начинает сначала, "склеивая" разрозненные частицы для того, чтобы воссоздать первоначальное единство. Это наводит святых отцов на мысль, которая богата выводами для истории религий и миссиологии. Они говорят о "посещениях" Словом — еще до Воплощения — религиозных миров, чуждых христианскому Откровению; так Слово проявляется более кенотическим, более скрытым образом в церкви невидимой, церкви языческой.

Непрерывность различных планов сближает ангельский мир с человеческим, и эта непосредственная близость небесных сил вдохновляет движение от робких духовных попыток к совершенному, от пустоты — к харизматической полноте, к полноте Благодати; и обуславливает агио-фаническую антропологию в аспектах, связанных с богослужением и доксологией (литургическим славословием, прославлением).

"Малому" и "великому входу" в православной литургии сопутствуют чины ангельские. Человек присоединяется к их песнопению сначала в Трисвятом: "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный": Отец, Источник Святости, Святой; Сын, Крепкий, Тот, Кто побеждает смерть; Дух Святой, Животворящий, Дыхание Жизни. А второе песнопение "Свят, свят, свят" резюмирует Анафору, троическое евхаристическое поклонение; человеческие и ангельские служители вновь соединяются в одном порыве поклонения: "Свят, свят, свят, Господь Саваоф, исполнь небо и земля славы Твоея" (ср. Ис. 6.3). "Будьте святы, будьте совершенны" обозначает ту же полноту; положительное содержание будущего века начинается уже здесь на земле. Святой человек — это не сверхчеловек, но тот, который находит свою истину и живет этой истиной как литургическое существо. Антропологическое определение находит свое самое точное и самое полное выражение в литургическом поклонении: человеческое существо — это человек, поющий Трисвятие и "Свят, свят, свят". "Буду петь Богу моему, доколе есмь" (Пс. 103.33). Именно для этого "действия" человек "обособлен" (сделан святым). Воспевать своего Бога — это его единственная забота, его единственная "работа". "И все Ангелы стояли вокруг престола и старцев и четырех животных, и пали пред престолом на лица свои, и поклонились Богу, говоря: Аминь!"— "И голос от престола исшел, говорящий: хвалите Бога нашего, все рабы Его!.."(Откр. 7.11-12; 19.5). В катакомбах чаще всего изображаются молящиеся женщины, "оранты"; это изображение представляет единственное истинное состояние человеческой души. Недостаточно иметь молитву, надо стать, быть молитвой, строить себя по образу молитвы, преображать мир в храм поклонения, в космическую литургию[130]. Это излюбленный сюжет иконографии; он синтезирует евангельское Благовестие в одном слове: "Радуйтесь" ; A ve — радуйтесь и поклоняйтесь, "все дышащее да хвалит Господа" (Пс. 150.6). Это чудесное освобождение от всемирной тяжести, от земного тяготения самого человека: "Царь бо царствующих... Христос грядет"; и это — "единое на потребу". "Иже херувимы тайно образующе и Животворящей Троице трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение, яко да Царя всех подымем, ангельскими невидимо дориносима чинми. Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя". Как в возгласе "аминь, аминь, аминь" во время эпиклезы[131], это — троическая печать, и мы ее снова слышим в словах "царство, сила и слава" молитвы Господней. Это царство не только должно прийти (мы вспоминаем о том, что будет), но литургическое время уже является его наступлением, его присутствием, Парусией; и именно для того, чтобы выполнить свое призвание как существа литургического, человек и является благодатным, духоносным: "...Вы... запечатлены обетованным Святым Духом, который есть залог наследия нашего, для искупления удела Его, в похвалу славы Его" (см. Еф. 1.13-14). Нельзя выразить точнее литургическое назначение человека. "Я иду вперед, воспевая Тебя", — восклицает преп. Иоанн Лествичник, и он великолепно рисует эту радость, которая также чувствуется во вдохновенных словах св. Григория Богослова: "Твоя слава, о Христе, — это человек, которого Ты поставил наподобие ангела и певца Твоего сияния... Для Тебя я живу, говорю и пою... Это единственный дар, который у меня остается от всего моего богатства"[132]. А вот слова св. Григория Паламы: "Просвещенный светом, человек достигает вечных вершин... и уже здесь на земле становится всецело чудом. И даже не будучи на небе, он соревнуется с небесными силами в непрестанном песнопении; пребывая на земле как ангел, он приводит к Богу всякую тварь"[133]. Церковь есть в глубочайшем смысле мисталогия; она "даром" вводит в литургию измерение времени и пространства; их единством обусловлено богослужение, которое воспроизводит все события жизни Господа Иисуса Христа и позволяет верным участвовать в них. Чудо Церкви состоит в том, что ее опыт предлагается всем: "Когда мы находимся в Твоем храме, мы видим себя в свете Твоей славы", — поет Церковь и тотчас же объясняет: "Образ есмь неизреченныя Твоея славы, аще и язвы ношу прегрешений" [Чин погребения].

ГЛАВА IV            АСКЕЗА, МИСТИЧЕСКИЙ ОПЫТ И ВИДЕНИЕ БОГА В СВЯТОСТИ

1. Аскеза и психология

Уточнив конститутивные элементы человеческого существа, обратимся теперь к науке о жизни, к тем законам, которыми она управляется, чтобы лучше понять судьбу и призвание человека.

Развитие и быстрое умножение количества разделов современной психологии привели к глубокому перевороту в знании о человеческой душе — psyche. Психология, прежде абстрактная наука, описывающая функции и ассоциации, стремится теперь стать наукой о человеке в целом. В своем терапевтическом аспекте она ставит жгучий вопрос о психическом равновесии современного человека. Психиатры ищут для своих больных здоровья и нормы, но однако не могут их точно определить. Так, Карл Ясперс в своем знаменитом трактате о патологии отказывается сформулировать критерий и провести границу между здоровьем и безумием. Человек живет в состоянии глубокого замешательства и ничего не знает о принципах, которыми управляется его внутренняя "экономия". Когда его оставляют одного, он увязает в неврозах, и в моменты одиночества никакой общественный строй не защищает его и не разрешает глубокие конфликты, накопившиеся в глубине человеческой души. Видимо, поэтому Фрейд пришел к выводу, что душевные болезни являются "диверсией", выходом для внутренних диссонансов, ставших невыносимыми.

Незнание более глубоких законов, чему способствуют оккультные учения, приводит к упрощениям, в которых зло сводится к несовершенству, а духовный подвиг — к гигиене. Интересная книга — ив высшей степени симптоматичная в этом отношении — под названием "Мораль без греха"' свидетельствует об этом; однако "грех есть болезнь души", провозглашает VI Вселенский Собор[134]. Теперь известно, что "безумие есть потеря функции реального". Апостол Павел, молясь о духе рассуждения (Фл. 1.10) - аксиологической функции оценки, — имеет в виду сам принцип функции реального и посредством этого, духовную профилактику. Самые проницательные психиатры улавливают под покровом психических болезней духовный беспорядок, отсутствие шкалы ценностей, неспособность различать и делать решительный выбор. Но упрощение всегда будет привлекать - как система без тайн, а поэтому замкнутая сама в себе. Однако человек, хочет он этого или нет, существует лишь в своем отношении к Абсолюту, если он не принимает трансцендентное, он возводит имманентность в Абсолют или самого себя считает Абсолютом. Deus поп est, Deus est (Бога нет — Бог есть). Всякий анализ человеческой души рано или поздно обнаруживает некоторое содержимое, не сводимое к эмпирическому или чисто психическому.

Апостол Павел констатирует: "...Не понимаю, что делаю" (Рим. 7.15), он вскрывает внутренний закон, "противоборствующий закону ума " (Рим. 7.23), и формирует, таким образом, закон иррационального сопротивления. Психоанализ также хорошо его знает и ищет окольные пути, чтобы воздействовать на подсознание. Сторонники психоанализа считают, что психическая жизнь питается образами, которые выражают основную тенденцию: libido. Эти образы овладевают аффективной стороной, которую можно оторвать от них и связать с другой серией представлений, — это классический метод лечения. Нельзя действовать на подсознание императивами; воля противится всякому прямому приказу, но в подсознание можно проникнуть через воображение, и тогда раскрывается великая сила образов. Но самый трудный вопрос, от которого зависит выздоровление, состоит именно в оценке природы и источника этой силы. Сублимация предполагает Того, Кто превышает все, аналогическое движение к высшему, или ко Всевышнему; предполагает утешение. Утешителя. Нужно выбирать между некоей служебной идеей, умственным построением, полезным, но всегда, в конечном счете, неэффективным, и Принципом, который обладает всякой властью: "...Никогда человек не говорил так, как Этот Человек" (Ин.7.46). Если для Фрейда евангельский закон неосуществим, то это потому, что он его рассматривает без Благодати и, как следствие, видит непримиримое противоречие между индивидуумом и обществом, между eros и ananke, любовью и необходимостью: и его пансексуализм неизбежно впадает в пессимизм и горечь.

Фрейдовское libido Адлер заменяет волей к власти и желанием компенсации. Его нью-йоркская школа ищет метод для того, чтобы направить человека, страдающего неврозами, к постепенному обратному завоеванию чувства собственной ценности. Эта собственная ценность соответствует аскетическому определению смирения: ".. .Находиться точно на своем месте". Юнг[135] выдвигает на первое место фундаментальную психическую энергию. Его "глубинная психология" обнаруживает, наряду с индивидуальным подсознанием, коллективное бессознательное. Индицирующие архетипы, следы всех мифологий живут в psychew. вызывают аналогичные ассоциации. Здесь важно также и то, что он видит в структуре человека экстравертивные и интравертивные тенденции, а также двойную сексуальность, в которой animus представляет стремление женской души к мужчине, a anima — стремление мужской души к женщине. Прийти к норме — значит найти равновесие между этими различными тенденциями с помощью психической энергии, причем поддающиеся управлению сила и направленность этой энергии находятся в тесной корреляции. Д-р Франк в Вене старается выйти за пределы психического для того, чтобы коснуться духовного и добраться до личности в духовном предсознании[136], — в сфере отношений между человеческим "Я" и Божественным "Ты". Д-р Карузо[137] работает в том же направлении; для него неврозом является ошибка человека в определении своей судьбы в ходе •поисков своего призвания. Эту ошибку Вильфред Дайм[138] видит в ложных подменах Абсолюта; лечение должно произвести переоценку(Umwer-tung) ценностей, помочь открыть относительность бесчисленных кумиров по отношению к пришествию истинного Абсолюта.

Уже этот краткий обзор показывает, до какой степени современная психология сближается с христианской аскетикой в своей озабоченности духовным здоровьем. Обе они делают акцент на усилии — "невидимой брани", направленной на то, чтобы осветить мрак "подполья" подсознания и привести к "метаморфозе" или к metanoia и преображению. Если психиатры ищут "прекрасный образ", то для подвижников это есть восстановление Первоначального Образа — образа Божьего, стремящегося к Богу. Но самая трудная задача для психиатров — понять, как возвратить веру в жизнь, в свою собственную судьбу и в чем состоит конкретный смысл каждой индивидуальной жизни[139]. Это великая евангельская Тайна личного креста.

Д-р Нодэ[140], принадлежащий к школе Фрейда, ищет ту "психологическую этику", которая подразумевается в психоанализе. Здоровье предполагает элементы этики и даже "определенную систему ценностей, непременно связанную с определенной этикой и метафизикой". Эта констатация доказывает, что для лечения требуется имманентная метафизика. Нодэ подразумевает тут этическую норму, которая обязывает и самого врача, и состоит в бескорыстной любви к другому, в привязанности к добру ради самого добра, в чувстве собственной неповторимой ценности и, наконец, в признании объективной истины. Несмотря на огромную ценность этого признания, трагично то, что речь идет о постулатах и никакая имманентность никогда не сможет им соответствовать. Сам Фрейд замыкается в безропотную покорность, удостоверившись в иллюзорности своих собственных мечтаний о счастьи людей[141]. Психиатрия сама по себе есть лишь техника:и метод. Становится очевидной необходимость метафизики для того, чтобы можно было обосновать этику.

Откуда пришел человек и куда он идет? Этот основной вопрос сопутствует человеку во все времена. Если человек не ответит на этот вопрос, он не сможет обрести веру в жизнь. Его достоинство никогда не смирится с маленькими нормами, маленькими вечностями, имманентными и преходящими. Только Евангелие со держит точный ответ: "Я исшел от Отца... и иду к Отцу" (Ин. 16.28). И перед лицом своего страшного одиночества человек призывает Святого Духа, Ходатая и Утешителя (Ин. 14.16). Когда человек обращается к Богу, он в нем узнает Того, Кого ищет. Кого он искал испокон веков: это естественный "гелиотропизм". Библия достаточно оптимистична; человек любит то, что хорошо, он стремится к свету, к знанию, к обогащению бытия, он может жить и находить радость лишь в экзистенциальных условиях, определяемых апостолом Павлом: В Боге есть лишь да (см. 2 Кор. 1.20) —лишь утверждение, цельность, неуклонное возрастание. Где сокровище ваше, там сердце ваше (Мф.6.1), но сердце в своей неутолимой жажде стремится лишь к Тому абсолютно желаемому, о Котором говоритАпокалипсис.

Психоанализ старается обнаружить и изъять из больной души "плохие образы" и насадить в нее "прекрасные". Это искусство требует глубокого знания природы воображения. Синесий, епископ Птолемаидский, определяет место воображения и его образов между временем и вечностью; благодаря этим образам и памяти, которая их сохраняет, мы способны к познанию. Но, добавляет он, бесы также пользуются этими образами и питаются за счет нашего воображения. Юнг, со своей стороны, в своих "Психологических типах"[142] отмечает, что "комплексы очень похожи на бесов".

Человек представляет себе мир, свою собственную реальность, самого себя[143]. Важность воображения ставит основную проблему о действенном образе. Можно уважать закон, но нельзя его любить. Нельзя иметь личных отношений с идеей. "Знание третьего рода" Спинозы (III часть "Этики") является исключением очень индивидуальным. Вот почему всякая религия строится вокруг лживого лица. Только это лицо может сказать: "...Встань и ходи" (Мф. 9.5). Человек ищет Спасителя, чтобы быть спасенным, и он ждет Утешителя, чтобы вновь обрести веру в жизнь. В этом все значение почитания святых. Когда-то толпы приходили в пустыню посмотреть на столпников, чтобы в их память врезалось это зрелище власти духа над материей и над неустойчивостью жизни; люди уносили с собой неумелые рисунки, прототипы икон, чтобы постоянно напоминать себе величие, доступное человеку, образ самой реальной победы над злом. Аскеза сильно поражает воображение, контрастируя с самодовольством обыденной, посредственной жизни. Поэтому в Апокалипсисе говорится о женщине, облеченной в солнце (Откр. 12.1), и богослужение питает душу величественными видениями духовного мира. Этика голых принципов — без образов, без присутствия живых существ — также, как и эстетизм без метафизических корней, никогда не смогут разрешить конфликты существования , не смогут творить чудеса и приводить ко "второму рождению" в радости. Юнг утверждает: "Только религиозный символ приводит к полной сублимации"; и мы скажем, что речь идет о Символе веры, который провозглашается во время богослужения, потому что он вводит нас в присутствие призываемых Лиц Святой Троицы, и этим нас действительно потрясает.

Крайняя трезвенность восточной аскетики, даже запрещение питать образами свою молитвенную жизнь, "хранение ума" — все это представляет собой весьма тонкую культуру работы с воображением. Действительно, прежде всего следует очистить саму силу образа через чистоту сердца. Авва Филимон говорит: "Чистое сердце, как в зеркале, зрит Бога, потому что его ум открыт к высокому"[144]; здесь заложена целая культура воспитания сердца, его направленности: "С помощью воображения смотри в глубину своего сердца".

Такие уроки дает богослужение, в котором обряды, догматы и искусство тесно связаны. Его визуальные образы являются символами, взгляд на них не останавливается, но, отправляясь от них, возвышается до уровня невидимого. Если Византийское богослужение представляет икону всех библейских событий, то для того, чтобы в них увидеть образ Небесной литургии. Церковь отвергает всякое воображение, связанное с видениями, не доверяя чувствам, но окружает себя иконами, потому что именно икона принципиально исключает все эмпирическое и чувственное и возводит взор к чисто Духовному. Она обозначает Присутствие, не "овеществляя" Его. По словам преп. Иоанна Дамаскина, икона не является изображением, но Апокалипсисом — откровением сокровенного. Ее сила максимальна потому, что она есть окно в трансцендентное без чувственного образа[145]. "Тот, кто может сказать: у меня есть религиозный опыт, — является самым счастливым человеком, и никто не может отрицать реальность этого опыта, так как этот опыт полностью изменил жизнь", — говорит Юнг. Идет ли речь о простом внушении? Если символ представляет собой лишь служебную идею, полезную с точки зрения психологического прагматизма, если он лишь esse in anima (существует в душе), то он теряет всю свою силу. Религиозная сторона жизни не есть имманент ная проекция содержимого души, но воспитание духовного слуха. "Наученные Богом" (по преп. Макарию Египетскому[146]) получают самое сильное внушение, так как внушает Сам Бог. Но если опиум насилует, Божественное внушение приглашает к выбору: "Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло" — выбирай! (Втор. 30.15). Переоценка (Umwerlurg), по Дайму, представляет собой очень важную идею, так как она ведет к очевидности, которая снимает покров с настоящих кумиров, настоящего опиума.

Достоевский в эпизоде, посвященном кошмару Ивана Карамазова, рассказывает историю профессора с прогрессивными идеями, который ни во что не верил и был "научно" убежден (научный опиум), что после смерти его ждет разложение. Но вот, в момент его преставления, будущая жизнь наступает, и наш профессор восклицает с негодованием: "Это противоречит моим убеждениям, я этого не принимаю". Ему выносится приговор пройти квадрильон километров пешком во мраке: образ ада, свойственный всякому внушению (гипнозу). Беззаконие может привести к окончательному окаменению в гордости отчаяния[147] "невинновиновато-го" или же быть опознанным с помощью духовной категории "грешника". "Великий грешник" (Достоевский) взывает из глубины, зовет и привлекает к себе спасение. Существует проблема, связанная с переносом чувств больного на врача. Психоаналитики стараются избегать того, что может превратить врача в жертву. Но врач вместе с больным могут направить свои взоры на Восток и в мистическом Агнце увидеть тайну Божественного "переноса".

2. Аскетизм

Чудо во время свадьбы в Кане Галилейской, претворение воды в вино предлагает классический образец преобразования человеческой природы, к которому направлены все усилия подвижнической жизни. Это — metanoia, потрясение всей "экономии" человека, или второе рождение в мире Духа. Обряд заклинания при Крещении разрывает связь с властью князя века сего; обряд пострижения показывает, что весь человек стал другим, отличающимся от прежнего по обновленной своей природе. Следовательно, это радикальный разрыв с прошлым, самая реальная смерть и появление — не менее реальное — новой твари: "Теперь все новое" (ср. Откр. 21.5). Как говорит Николай Кавасила об обряде обнажения: "Мы идем к истинному свету и ничего не берем с собой... Мы совлекаемся кожных одежд для того, чтобы вернуться назад к царскому облачению... Вода крещения уничтожает одну жизнь и создает другую"[148]. Аскеза строго следует по пути, обозначенному таинствами. В этом шествии всякая остановка — это обратный ход: "...Никто..., озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия" (Лк. 9.62). Динамизм этой новой жизни стремится к предельному, к невозможному, к безумию в хорошем смысле этого слова.

Природа христианского аскетизма отличается от природы морализма. Морализм упорядочивает поведение, подчиняя его нравственным императивам. Но всякая постройка, основанная лишь на естественных силах, хрупка, и этически привлекательный фасад может скрывать фарисейство — "гордость смиренных". Но "добродетель" в понимании подвижников — человеческий динамизм, приведенный в движение присутствием Божьим. По поводу потерянной драхмы Кавасила отмечает: "Сам Учитель нагнулся к земле и нашел Свой образ". Но Благодать предполагает свободу воли. Человеческая свобода и Благодать в совершенной синергии оплодотворяют друг друга: "труды и пот"[149] аскетических усилий (Николай Кавасила) принадлежат нам и ничем не умаляют предупредительный и безвозмездный харизматический дар и его приоритетность. "Делание" в духовной традиции христианского Востока не означает нравственных действий (в смысле протестантского противопоставления веры и дел), но богочеловеческую энергию, человеческую деятельность в рамках Божественной деятельности.

С отрицательной стороны, если смотреть снизу, подвижничество является "невидимой бранью" — непрестанной, без передышки; с положительной стороны, если смотреть сверху, оно является просвещением, стяжанием даров, харизматизмом. По объяснению преп. Серафима Саров-ского[150], неразумные девы евангельской притчи были преисполнены добродетелями — потому что, хотя и неразумные, они были "девами", но у них не было даров Духа Святого. Вот почему в молитве, возносимой Святому Духу, мы просим: "Очисти ны от всякия скверны" и "Прииди и вселися в ны". Подвижник начинает с видения своей собственной человеческой действительности: "Познай самого себя"; потому что "никто не может познать Бога, если у него нет познания самого себя"[151] (преп. Антоний Великий). "Тот, кто увидел свой грех, больше того, кто воскрешает мертвых"; и "тот, кто увидел самого себя, больше того, кто видел ангелов" (преп. Исаак Сирин)[152]. Можно понять величие такого видения, так как самый большой парадокс зла, по мнению св. Григория Нисского, в том, что оно погрузило бытие в не-бытие. Атеистический экзистенциализм делает из этого философию абсурда: "Бытие без смысла, без причины, без необходимости"[153]. "Всякий существующий рождается бессмысленно, продлевает себя из слабости, умирает случайно"[154]. Здесь мы узнаем те три преграды греха (о которых говорит Николай Кавасила), которые были сняты Христом: естественная немощь, извращенная воля и, наконец, смерть. Без Христа остается неэкзистенциальный бунт (Камю, Батай) против абсурдности, безрезультатный, так как в конце концов его ждет уничтожение через ничто. Состояние тревоги и ужаса превращается в бред "мучительной радости", проявляющейся диким и нечеловеческим смехом[155] (пророчески показанном на образе Кириллова в "Бесах" Достоевского). В противоположность этому канон св. Андрея Критского (читаемый во время Великого поста) и канон преп. Иоанна Дамаскина (из чина отпевания) вводят в совершенную науку о человеческой душе и представляют собой что-то вроде "аскетического скафандра" для погружения в душу и исследования ее глубин.

После мгновенного взгляда в собственную бездну, обогащенная этим страшным видением, душа действительно устремляется к Божественному милосердию ("В бездные греховней валяяся, неисследную милосердия Твоего призываю бездну"); но восхождение происходит постепенно, и оно имеет образ лестницы. "Райская лестница" преп. Иоанна Лествични-ка указывает на анагогическое движение по ступеням, и лишь последняя ступень — это любовь. Таким образом, мудрость подвижников предупреждает об опасности какой-либо легкомысленной игры в любовь, об опасности ошибки при ее преждевременном опознавании. Истинная любовь всегда является плодом духовной зрелости.

Атмосфера смирения, постоянно углубляемого и культивируемого, сопровождает аскета на всем протяжении подвижнической жизни. Преп. Антоний Великий в момент смерти — весь сияющий от света — сказал: "Я даже не начал покаяния"[156]. Покаяние представляет собой единственную силу, которая коренным образом уничтожает всякий дух злопамятства, ропота и эгоцентризма. "Чем пустее человек, тем он больше наполнен собой", — говорил Пушкин.

Смирение является самой мощной силой, потому что оно перемещает ось жизни от человека к Богу; человек уже не заставляет вселенную крутиться вокруг своего "я", но сам становится в Священный центр — вблизи Бога — и находится таким образом точно на своем месте.

В "невидимой брани" внимание обращено на духовный источник зла. Грех приходит сверху, он совершается в духе и только потом выражается посредством душевного и плотского.

Аскеза, таким образом, приводит к установлению правильно организованной онтологической структуры — через господство духовного над материальным. При этом происходит аскетическая реабилитация материи. И материя, и "страсти хороши в руках опытных делателей духовной жизни". У преп. Максима Исповедника даже epithumia (вожделение) может стать горячим желанием Божественного.

Аскетизм изменяет направленность страстей, должным образом ориентирует их через очищение сердца и "хранение" ума. По словам Оригена, Христос, вселяясь в сердце, преобразует его по Своему образу. Духовность великих подвижников внушает душам чувство своего природного благородства, изумительного достоинства чад Божьих (преп. Макарий Египетский). Это понятие восходит к сообразности Первообразу — Человеколюбцу, Который возвращает эту сообразность всему роду Адамову.

Аскетический подвиг развивает памятование о смерти, которое является лишь настойчивым напоминанием о Вечности и тоской по ней, дар слез, в которых продолжают течь воды Крещения[157] (покаяние), духовное внимание и непрестанную молитву как постоянное состояние. Человек видит себя легким, не подверженным земному тяготению, совлекшим с себя свое ego, свое "я". Мир, в котором живет подвижник, — это мир Божий, живое удивление, потому что он есть мир распятых, которые воскресли. При свете пламени, горящего в глубине его души, можно увидеть в "нищем" то, что Евангелие называет "богатством в Боге" (ср. Лк. 6.20). От установки на то, чтобы "иметь", человек переходит к тому, чтобы "быть". Человек становится воплощенной молитвой.

Бог прост, и лоно Отчее есть единство. Зло сложно и из-за этого рассеивает. Подвижничество воссоединяет, интегрирует человеческое существо "по образу" Божественной простоты. Подвижник в единстве своего внутреннего мира созерцает "истины вещей", мысли Божьи, и силой своего собственного единства склоняет материальный мир к его предельному назначению, которое есть славословие Бога — Литургия.

3. Духовный опыт и видение Бога в святости

В "Божественной комедии" Данте представляет трех соучастников — Бога, Сатану и человека, что хорошо определяет элементы, составляющие духовную жизнь: Божественный, бесовский и человеческий[158].

Божественный элемент проявляется как Дар, даваемый независимо от заслуг принимающего: "Не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий на небесах" (Мф. 16.17); присутствие Божье, чистая Благодать — совершенно трансцендентно: "...и сие не от вас Божий дар..." (Еф.2.8), — говорит апостол Павел. Затем есть элемент бесовский:

дьявол — "человекоубийца от начала..., отец лжи" (Ин. 8.44), тот, кто создает преграды и вынуждает к нескончаемой упорной борьбе: "Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить" (1 Пет. 5.8). Здесь человек является активным участником, и техника борьбы есть аскеза. И наконец, имеется мистический элемент, человеческая восприимчивость: "Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мной" (Откр. 3.20). В этом тексте ясно чувствуется евхаристическое вдохновение, и нужно подчеркнуть эту его особенность, которая указывает на Литургию и даже "внутреннюю Евхаристию". Такова по своему существу экклезиология: "Наше учение согласуется с Евхаристией, и в свою очередь Евхаристия его подтверждает" (св. Ири-ней)[159]. Николай Кавасила пишет трактат о таинствах и дает ему заглавие "О жизни во Христе"; о. Иоанн Кронштадтский рассказывает о своем евхаристическом опыте в книге "Моя жизнь во Христе". Просвещение человека светом евхаристического Причащения-общения составляет основу мистического опыта. В западном мире употребляется слово "мистика"; в православном мире говорят о причастии, об одухотворении, о просвещении, об обожении (теозисе). Но если всякий мистик всегда является подвижником, не всякий подвижник является мистиком. Обожение никогда не является наградой. "Бог — наш Творец и Спаситель, Он не отмеряет и не взвешивает плату за дела" (св. Марк Подвижник)[160]. Человек приносит в дар свое сердце и все напряжение подвижнической жизни[161]. То, что исходит от Бога, есть Дар, независимый от заслуг. "Если бы Бог смотрел на заслуги, никто не вошел бы в Царствие Божие" (св. Марк Подвижник). Душа стремится не столько к личному спасению, сколько к тому ответу, которого Бог ждет от человека. В центре грандиозной драмы библейского Бога — не взаимодействие Благодати и греха, но Воплощение:

встреча нисходящей Любви Божьей и восходящей любви человека. Если в мире и надо что-то спасать, то в первую очередь не человека, но Любовь Божью, так как Он возлюбил первый (ср. 1 Ин.4.10,19).Литургия настойчиво учит теоцентризму —деяниям Божьим — и отучает человека сосредоточиваться на себе самом; ее взор направлен не на то, что происходит с человеком, но на то, что приходит от Бога. На Рождество Христово литургический акцент ставится не на человеческой природе, которая вмещает Невместимого, но на Невместимом, Который стал обитать в человеческой природе.

Мистическая жизнь не отождествляется с одним лишь созерцанием; созерцание представляет собой лишь одну из ее форм. Духовная жизнь по существу своему является жизнью в Божественном, а Божественное, для христианского Востока, представляет собой не власть прежде всего, но источник явления новой твари и новой жизни[162].

Вхождение внутрь себя разрешает вопрос: деятельность или созерцание? Преп. Серафим Саровский отвечает на этот вопрос: "Стяжи внутренний мир, и тысячи людей спасутся около тебя"[163]. Все определяется присутствием Божьим и общением с Богом. Даже при чтении Слова Божьего преп. Ефрем Сирин дает такой совет: "Прежде того, как читать из Священного Писания, помолись и испроси у Бога, чтобы Он открылся тебе".

Богослужение, образ и правило жизни низводят Божественный свет в непрестанных Богоявлениях; это непрестанное дарование обожающей Благодати предполагает харизматическую открытость человеческого существа, которая приготовляет его к сверхъестественно-естественному концу — к enosis-theosis (соединению-обожению), к совершенному единству с Богом. Здесь — все учение святых отцов о Святой Троице и Святом Духе: к Отцу — в Сыне — через Святого Духа. Именно потому, что человек стал духоносным, он становится христоносным. Святой Дух соединяет с Сыном и через Него с Отцом, и тогда Бог пребывает в нас. Царствие Божье в Евангелиях есть "дарование Духа Святого" и даже отождествляется с Самим Духом Святым: в одном варианте молитвы Господней (Лк. 11.2) прошение о Духе Святом заменяет прошение о Царствии[164]. Через харизматические действия, восхождение по ступеням трех стадий мистической жизни —очищения, просвещения, совершенного единения, которые соответствуют трем главным таинствам: Крещению, Миропамаза-нию. Евхаристии,—осуществляется Божественное у сьтовление(Еф. 1.5), о котором говорит апостол Павел, и мы становимся богами и сыновьями Всевышнего (Пс. 81.6).

Но если человек пользуется всей свободой чада Божьего, Бог со Своей стороны царственно свободен в изобилии Своих благодатных даров, и вот почему духовная, мистическая жизнь не имеет никакой техники (техника относится к области аскезы). Бог таинственно выбирает Свои избранные сосуды и наполняет их Своим светом, как Он избрал апостолов Петра, Иоанна и Иакова свидетелями Своего Преображения. По словам св. Григория Паламы, Преображение было главным образом преображением апостолов: в течение нескольких мгновений их очи смогли созерцать сокрытую славу Христа: "Благодаря изменению своих чувств ученики Господа перешли от плоти к Духу"[165].

Духовная любовь менее всего поддается "организации"; сердце открывается во всю меру своей восприимчивости; однако само существо человека, живущего духовной жизнью, в своей восприимчивости структурируется через догматы. Вне Церкви нет духовной жизни. Духовная жизнь достигает вершины свободы, но она внутренне поддерживается догматами, переживаемыми в таинствах, и это охраняет ее от психического хаоса, наблюдаемого в сектах. Конечная цель духовной любви — "чтобы двое составляли одно"[166] — является прежде всего великолепным выражением христологического догмата.

* *

Поработав над тем, чтобы собрать воедино свое внутреннее существо при помощи подвига бдительности и трезвения, подвижник строит свою жизнь вокруг непрестанной внутренней молитвы, называемой "молитвой Иисусовой"[167]. "Поражай твоего противника именем Иисусовым, нет более сильного оружия ни на земле, ни на небесах" (преп. Иоанн Лес-твичник). Центром традиционной практики синайской и исихастской духовной жизни является почитание Имени: "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго". В этой молитве — вся Библия, все ее Бла-говествование сведено здесь к своей самой простои сути: исповедание господства Христа, Его Божественного Сыновства, а следовательно, Троицы; затем — бездна падения и, наконец, призывание бездны Божественного милосердия. Начало и Конец собраны в единое Слово, содержащее всю, почти приравненную к таинству, силу присутствия Христа в ЕгоИмени. Эта молитва звучит непрестанно в глубине души, принимает ритм дыхания; Имя Христово как бы "соединятеся" с дыханием. Это Имя "вырезается" в человеке; человек превращается в Имя Божье, во Христа;

человек самым непосредственным образом посвящается в опыт апостола Павла: "И уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал. 2.20). Непосредственно бороться с искушениями могут лишь "сильные по Богу, подобные архангелу Михаилу; нам, слабым, остается лишь укрываться в имени Иисусовом" (Иоанн Пророк)[168].

Частое призывание имени Иисусова вводит в присутствие Божье: "Преврати мою молитву в таинство"[169], непрерывно умоляет верующий, и эта цель указывает на то, что совершенная молитва изгоняет рассудочные элементы — "помыслы" (logosmoi) и становится единым Словом, monologia: это Слово — Имя Иисусово[170].

В этой традиционной практике Имя считается местом Богоявления; сила Божьего присутствия является величиной в себе: "Вот, Я посылаю перед тобою Ангела... Блюди себя пред лицем Его.., ибо имя Мое в Нем" (Исх. 23.20-21). Имя вложено в Ангела, с этого момента он является страшным носителем присутствия Божьего. Из Библии мы узнаем, что, когда Имя Божье произносится над страной или над человеком, они входят в тесную связь с Богом. Окруженное священным трепетом. Имя Божье могло быть произнесено только великим первосвященником в день Иом-Кипура (судный день) в Святом Святых Иерусалимского храма.

Иисус, Иешуа значит Спаситель. Nomen est Omen, имя есть предзнаменование; оно в себе, в своей сокрытой силе содержит неповторимую личность и ее судьбу. В Библии говорится: "Имя Сына Божия... поддерживает весь мир, потому что Он в нем присутствует, и мы Ему поклоняемся в Его Имени"(Ерм.)[171].

* * *

Напоенная из литургического источника, направляемая догматами, духовная жизнь поражает своим совершенным равновесием. Далекая от какой бы то ни было романтической сентиментальности, "внутренней музыки", душевных переживаний, она по своей сущности трезва, проста и мало эмоциональна. Ее "страсть бесстрастная" безжалостно отклоняет всякое видимое или чувственное явление. Даже экстаз, обычно рассматриваемый как признак мистического состояния, "бывает не у совершенных, а у новоначальных"[172], — говорит преп. Симеон Новый Богослов. Духовные учителя часто советовали начинающим: "Если тебе явится Ангел, откажись от видения, смирись и скажи: Я недостоин его видеть". А Сатане, который принял вид Христа, один монах заявляет: "Я не хочу видеть Христа здесь, но в другом месте—в будущем веке". "Не пытайтесь увидеть во время молитвы какой-нибудь образ", — говорит преп. Нил Синайский[173]. Видения редки, они всегда приходят как Благодатный дар и побеждают инстинктивное сопротивление подвижника. Бывают видения нетварного Света, тело становится светящимся и легким до такой степени, что оно поднимается на землей (левитация), но — никаких кровоточащих язв, никакого чувственного благочестия. Икона в своей лаконичности, которая доходит до некоторой сухости в стиле и уничтожает чувственное в схематичности удлиненных фигур и намеренно темных ликов, не позволяет возникать даже самому легкому следу мистического эротизма. Симптоматично то, что в практике православного благочестия совершенно отсутствуют стигматы[174]. Всякое подражание страстям Господним, драматизация страдающей человеческой природы Христа, "долоризм" остаются совершенно чуждыми восточной духовности: напротив, надо следовать нагим — за нагим Христом. В духовном восхождении речь идет не о том, чтобы подражать Христу, но чтобы стать "христоносным", проявить Его Славу: "Твой Лик сияет в Твоих святых" (молитва из богослужения); "Знаменася на нас свет Лица Твоего, Господи (запричастный стих II недели Великого поста). В том же духе на Востоке почитают в кресте не древо мучения, но райское древо жизни, вновь зеленеющее посреди мира. Крест, знамение победы, заключающий в свои объятия весь мир, сокрушает врата адовы. Бесконечно большее, чем ожи дание или надежда, — самое непосредственное ощущение присутствия Преобразившегося и Воскресшего —заставляет сердце дрогнуть в порыве пасхальной радости.

* * *

Восток не знает исповедей, мемуаров, автобиографий, столь любимых на Западе. Тон совершенно другой. Взор никогда не останавливается на страданиях человеческой природы Христа, но проникает за завесу ке-нозиса. Западному духовному созерцанию Креста и почитанию Священного Сердца соответствует на Востоке духовное созерцание запечатанного гроба, из которого сияет жизнь Вечная. Вот почему трагическая сторона мистической ночи, ночи чувств, очень мало разрабатывается на Востоке; мы находим здесь лишь полное совлечение с себя всего чисто человеческого, что и является началом аскетической науки. Теогнозис господствует над эросом, но это неизреченный теогнозис. В душе рождается удивление. Она безмолвствует. Мистики не говорят о высоком; одно лишь безмолвие открывает его человеку. С другой стороны, язык мистиков, в том немногом, что они оставили в письменном виде, отличается от языка богословов. Они говорят в терминах духовного опыта общения с Богом. Переложение их высказываний в логическую систему невозможно. Ангелус Силезиус обращается к Богу: "Я так же велик, как Ты, а Ты — Ты так же мал, как я"[175]. "Если я превращусь в ничто, то Богу должно будет умереть". Подобные изречения не находят себе места в систематическом богословии. Мистический, духовный опыт находится, по словам Дионисия Ареопагита, за пределами всякого концептуального познания, "даже за пределами незнания, у самой высокой вершины духовных Писаний, там, где простые, абсолютные и нетленные тайны богословия раскрываются в светоносной тьме молчания"[176]. Совпадение противоположностей, согласие противоречий осуществляется не в логике, а в действии и опыте. Так, преп. Макарий Египетский говорит: "Бог есть Создатель, а душа есть создание, и нет ничего общего между этими двумя", — и сразу же дает определение духовной жизни, как "превращения души в Бога[177]. "Тот, кто причастен Божественной энергии, сам некоторым образом становится светом"[178], — утверждает св. Григорий Палама и формулирует принцип: "Надо, чтобы мы одновременно утверждали обе вещи и чтобы мы сохраняли их антиномию как критерий благочестия"[179].

Ясно, что мистическое состояние связано с выходом за пределы состояния твари, и это происходит благодаря причастию Божественному. Бог глубже связан с человеком, чем человек сам с собой, и жизнь в Божественном более сверхъестественно естественна для человека, чем жизнь в человеческом. В крещеном человеке Христос является внутренним фактором. Это антиномический опыт небытия и абсолютного Бытия; не уничтожая зияния разделяющей онтологической бездны, Бытие заполняет ее Своим присутствием: "Я человек по природе и Бог по благодати"; человеческое существо приходит из небытия и переживает условия Божественной жизни. Бог трансцендирует Свою собственную трансцендентность: "Он приходит внезапно и, без смешения. Он сливается со мной... Мои руки — это руки ничтожного; я двигаю рукой, и моя рука — вся Христова"[180] (преп. Симеон Новый Богослов). Это нисхождение Христа в душу, парусил Христа в душе, ваяет ее по образу Божьему; "Если ты чист, в тебе небо, внутри себя ты увидишь свет, ангелов и Самого Господа"[181]. Это то, что преп. Иоанн Дамаскин называет "возвращением оттого, что противно природе, к тому, что ей свойственно"[182].

* *

Если смотреть сверху, то святой человек уже соткан из света; но если смотреть снизу, ожесточенная брань в нем никогда не прекращается. "Мы не будем обвинены в том, что не совершали чудес, — говорит преп. Иоанн Лествичник, — но мы определенно должны будем дать отчет Богу в том, что мы не оплакивали непрестанно наши грехи"[183]; а преп. Исаак Сирии говорит: "Покаяние — это трепет души перед дверьми рая"53. Непрерывная брань заставляет человека спуститься в свою собственную бездну: "Тот, кто видит свои грех, больше того, кто воскрешает мертвых" (преп, Исаак Сирия)[184], но он не должен задерживаться в ней: "Не говори, что Бог справедлив; если бы это было так, тебя бы уже не было в живых". Именно из смирения преп. Исаак Сирин советует смотреть на то, что больше греха: на Благодать, — чтобы в этом всецелом видении было, справедливо изречение: "Тот, кто был удостоен зреть самого себя, знает больше того, кто видел ангелов", — потому что он увидел себя таким, каким видит его Бог. Не пытаясь как-либо подражать Христу, что невозможно, человек следует за Христом, воспроизводит внутри себя Его образ: "Чистота сердца — это любовь к немощным, которые падают"[185]. Душа в духовной жизни расширяется и расцветает до космической любви, она переживает зло всей вселенной, проходит Гефсиманский сад и возвышается до иного видения, которое отнимает у нее всякую способность осуждать: "Тот, кто очищен, видит душу своего ближнего" (преп. Иоанн Лествичник). Подобный видит подобного; око духовного человека не только видит, но и освещает, так как оно само излучает свет: "Когда кто-нибудь видит всех людей благими и когда никто не представляется ему нечистым, тогда можно сказать, что он действительно чист сердцем". "Если ты видишь, что твой брат грешит, прикрой его мантией своей любви"[186].

В этом разреженном воздухе духовных высот речь идет уже не о переходе от страстей к воздержанию, от греха к Благодати, но о переходе от страха к любви: "Совершенный отвергает страх, презирает награды и любит всем своим сердцем". "Что такое любящее сердце? Это сердце, которое воспламеняется любовью ко всему созданию, к людям, к птицам, к зверям, к бесам, ко всей твари... Оно молится даже за пресмыкающихся, движимое бесконечной жалостью, которая просыпается в сердце тех, которые уподобились Богу"..."Верный признак, по которому можно распознать тех, которые достигли этого совершенства, состоитв следующем: если бы десять раз в день они предавали себя огню из любви к ближнему, это бы показалось им недостаточным" (преп. Исаак Сирин). Душа обнажается от чувствований, оставляет концептуальный способ восприятия и возвышается до уровня превыше всякого определенного знака, вне вся кого представления и всякого образа. Множественное гнозиса уступает место "единому" и простому. Жизнь души как образа, зеркала Божьего становится жизнью души как селения Божьего. Это есть тот непосредственный, исполненный присутствия Божьего опыт, который находится в центре духовного восхождения и который направляет его к Царствию Божьему. "Если свойством мудрости является знание истинных вещей, то никого нельзя назвать мудрым, если он не охватывает также и вещей будущих" (св. Григорий Нисский)[187]. "Духовный человек последних времен, — говорит преп. Исаак Сирин, — получает Благодать, которая ему соответствует". Это иконографическое видение "вечной литургии".

Небесный ангельский Лик, посреди которого занимает место "погибшее овча" — человечество, предстоит пред апокалиптическим Агнцем, окруженным тройным кругом сфер, "неодержимо тяготеющих". На фоне белизны Небесного мира резко выделяется царский пурпур Страстей Господних, переходящий в блистание Невечернего Дня, иконографический цвет Божественной Любви, облекшейся в человеческую природу. Это возвращение человека к его небесному достоинству. Во время Вознесения Христа ангелы уже восклицали: "Кто Сей Царь славы?" А теперь ангеяы пребывают в глубоком удивлении перед "последней тайной": овча становится едино с Пастырем. Песнь песней воспевает брак Слова и Голубицы. Любовь есть магнит; душа, влекомая все сильней и сильней, ввергается в блистающую тьму Божью. Этот переход к внутреннему и сокровенному сердца все больше погружает душу в присутствие Божье. Бог обитает в центре, но остается недосягаемым; имманентность Его присутствия в Его энергиях никогда не упраздняет трансцендентности Его Существа в Себе Самом. Чувствуется бессилие слов: блистающая тьма, трезвое опьянение, кладезь воды живой, неподвижное движение. "Ты стала прекрасной, приближаясь к Моему свету, твое приближение привлекло на тебя причастие к Моей красоте". "Приблизившись к свету, душа становится светом"[188]. На этом уровне речь идет не о том, чтобы узнавать о Боге, но о том, чтобы принять Его и преобразиться в Него. "Знание становится любовью", и это знание явно имеет евхаристическую природу: Вино, которое веселит сердце, с момента Страстей Господних называется кровью виноградной лозы, и "духовная лоза дает трезвое опьянение"[189]. "Любовь — это Бог, Который испускает стрелу, Своего Единородного Сына, после того, как Он смочил три конца острия Животворящим Духом; острие — это вера, которая вводит не только стрелу, но и Стрелка вместе с ней"[190].

Душа, превращенная в горлицу света, поднимается все выше и выше. Всякое достижение становится отправной точкой для нового движения. Благодать на Благодать. "Поставив ногу на лестницу, на которую опирался Бог, не прекращай восхождения..., так как каждая ступень открывает путь вверх"[191]. Это лестница Иаковля, по которой спускаются "не только ангелы, но и Господь ангелов".

"Но что я буду говорить о том, что неизречимо, что не видело око, не слышало ухо, что не приходило на сердце человеку, как можно было бы это выразить словами?"[192]

Всякое движение прекращается, природа самой молитвы изменяется. "Душа молится вне молитвы..." (преп. Исаак Сирин)[193]. Это "исихия" — молчание духа, его покой, который выше всякого молитвословия, мир, который превосходит всякий мир. Это свободная от напряжения встреча лицом к лицу в Вечности, когда "Бог приходит в душу и душа переселяется в Бога"[194].

ГЛАВА V           ЦАРСКОЕ СВЯЩЕНСТВО

1. Таинство всеобщего священства

Церковь в ее функции "деторождения" придает человеческому существованию новое качество. Несмотря на ее феноменальную сторону, которую можно описать объективно и которая внешне идентична формам общественной жизни, ее нуменальным сердцем, принципом, который дает ей жизнь, является Животворящий Дух. Если все ее Тело устроено "сообразно чину" и если всякая функция упорядочивается канонами, требующими исполнения, то существует также и некий остаток — несократимый, неуловимый, в котором все — вдохновение, движение, созидание жизни; он не поддается формализации или организации. Институция и "событие" взаимозависимы и дополняют друг друга. "Событие" совершается постоянно, но внутри институции. Не говоря уже о таинствах, всякое проявление Благодати указывает на ее евхаристический источник (источник самой Церкви) в присутствии апостольского свидетеля — епископа, который удостоверяет подлинно "события Церкви" и интегрирует всех и каждого в это чудо Церкви. Каждый верующий является лаиком (laic), живым членом народа Божия (laos theou), и именно для того, чтобы облечься в это звание, он проходит через второе рождение и через тройное "посвящение": Крещение, Миропомазание и евхаристическое Приобщение. Он является новой тварью, и новое состоит в харизматизме, который исключает всякое "для себя одного", как говорит апостол Павел: все является харизмой, службой, служением для созидания Церкви (1 Кор. 12.14). Вне Церкви нет существования. Тот, у кого нет харизмы, находится вне ее духоносного организма. Церковь по существу есть сакраментальная община: в нее входят через Крещение и приобщаются к ее полноте через Евхаристию.

Внутри тела, состоящего из связанных между собой членов, каждый по мере своего собственного дара входит в общее служение всех: "Дары различны.., служения различны.., но каждому дается проявление Духа на пользу общую" (1 Кор. 12.4-7) [см. греч. текст]. Равно удаленное и от сектантского "озарения", и от статической закостенелости, правильное направление постоянно корректируется, потому что "способность наша от Бога: Он дал нам способность быть служителями" (2 Кор. 3.5-6).

Дух Животворящий противостоит не просто букве, но букве, которая убивает. Верность лишь форме Ветхого Завета убила, распяла его содержание, его Принцип, и поэтому для Церкви синагога остается синагогой — "неплодящей церковью". Всякое исполнение закона является доведением его до полноты, его превосходящей. Наоборот, всякое анархическое отрицание установленного порядка не выходит за его пределы, но возводит это отрицание в смысл существования и приводит к порочному умножению сект, "бесплодных церквей". Всякое "левачество" приводит к вырождению; это относится как к требованиям со стороны мирян демократического равноправия, так и к клерикализму — притязаниям клириков, власть которых не имеет отношения к природе Церкви.

Всякое служение и всякий иерархический чин реализуются внутри Церкви, но никогда не "сверху", над ней, потому что каждое служение связано с другим служением и его предполагает; они существуют одно в другом. Немыслимо никакое противопоставление иерархического священства всеобщему священству мирян, так как все христиане являются членами одного тела. Епископат обеспечивает апостольское преемство Предания, чтобы преобразить людей в "верных", в "братьев", чтобы создать народ Божий, царство священников, царственное священство. Для этой конечной цели Христос сделал всех царями и священниками и предает в руки Отца не некую совокупность, но священство. Христос соделал нас царями и священниками Богу и Отцу Своему (Откр. 1.6), и затем будет конец, когда Он [Христос] предаст Царство Богу и Отцу (1 Кор. 15.24); священство будет поглощено царством, весь священнический лик принесет Богу всю вселенную в жертву хвалы.

Харизматические дары очень точно очерчены в своих возможностях и пределах. Высказывание Тертуллиана: "Там, где нет священника, будь им сам"[195], сразу оказывается неверным, так как каждой функции точно соответствует ее дар, и никакая замена невозможна; лаик не может совершать сакраментальных действий[196]. Таинства имеют место только в Церкви, они совершаются только властью Церкви и через епископов, которые одни являются органами этой власти. Церковь — в епископе, и епис коп — в Церкви. Епископ интегрирует человеческое множество в литургическое тело, и тело признает в своем предстоятеле своего епископа, поставленного по воле Божьей ради этой интеграции.

Каноническая структура соборов, епархий, приходов упорядочивает все формы церковной жизни и ускоряет их в своей евхаристической природе. Но Церковь является также продолжающейся Пятидесятницей, распространяющейся в мире; она допускает и вдохновляет то, что не "подлежит организации": святость, личную духовную жизнь, домашнюю церковь (ecclesia domestica), служение царственного священства, пребывающего посреди самого мира для выполнения своей собственной апостольской миссии свидетельства через свое присутствие и свою жизнь. Иерархия, через которую подается Благодать таинств, завершается в священстве верных. Без какого-либо разрыва, смешения или разделения Церковь осуществляется во взаимности всех.

Царствие Божье, Церковь, мир — это ступени одного восхождения. Три харизмы епископского служения —таинства, учительство и пастырство — делают из Церкви зародыш Царствия Божьего. Мир фактически не покорен Христу, и именно здесь реализуется священство верных в его собственном качестве. Особое положение мирян в том, что они являются одновременно и Церковью, и миром. В Церкви они особым образом участвуют в литургической жизни и сослужат епископу как народ церковный, присутствуют в своем епископе, когда он управляет. Они образуют консенсус—согласие восприимчивости. Активными они являются в школьном преподавании и в богословском размышлении. Если их обязанности определяются даром рассуждения, оценки реакции тела на ке-ригматическую проповедь Церкви, то епископ призван оценивать усилия верных, в области размышления и деятельности, чтобы сохранить чистоту наследия — Предания (paradosis).

Глубокое изменение отношений между Церковью и миром ставит нас в жесткую ситуацию: без мирян христианская миссия в мире не могла бы больше осуществляться. С одной стороны, мы видим бессильный клерикализм, с другой — полную секуляризацию жизни, так что всякая связь между Церковью и миром оказывается прерванной. Царское служение Христа еще может проявляться в истории через мирян. Это служение "активной эсхатологии", подготовки мира к Парусии.

* *

Предание очень твердо в отношении харизм этих двух священств и никогда не допускает смешения. Оно утверждает равенство всех по природе: все являются, прежде всего, равными членами народа Божьего, а внутри этого равенства происходит функциональная дифференциация в зависимости от даров и конкретных служении. Один Христос является Священником, но все являются священниками по причастию, некоторые же являются епископами и пресвитерами. Это — два способа участия в одном и том же священства Христа, и они взаимосвязаны. Божественное происхождение обоих вводит их в сакраментальную, харизматическую икономию. Христос есть Альфа, и Он направляется к СвоейОмеге, представляемой Им и Его Телом. То, что сконцентрировано в Нем, раскрывается в Его Теле: Священник направляется к Своему царству священников. В различии харизм осуществляется Единый Христос. Свидетельство отцов Церкви единодушно в отношении значения имени Христа: оно значит "Помазанный для тройственного служения: царского, священнического и пророческого". В отличие от икономии Ветхого Завета, в котором эти функции всегда были разделены, соединение этих трех служении в одном — Сыне Давидовом является несомненным свидетельством об Его мессианстве. Слова апостола Павла: "Мы сделались причастниками Христу" (Евр. 3.14) привели отцов Церкви к логическому утверждению, что каждый христианин осуществляет тройственное служение: царское, священническое и пророческое; образ Божий в человеке отражает Царство Отца, Священство Сына и профетизм Святого Духа. В чине освящения святого мира оно именуется "елеем радования", предназначенным для таинства Миропомазания, которое делает из всякого верующего чадо, помазанное Духом Святым. Священники призываются совершать эту службу "с трепетом", потому что, как говорится в тексте, "в то время, волею Божией, весь апостольский лик приходит и простирает руки вместе с нами".

Очень древняя молитва над венцами при бракосочетании содержит прошение: "Из детей, которые им родятся, соделай, Господи, священников, царей и пророков"[197]. Такое же упоминание о тройственном звании содержится в коптском обряде венчания и соборования (елеосвящения)[198].

В эпоху первых отцов Церкви три главные таинства, связанные воедино — Крещение, Миропомазание и Евхаристия, — назывались инициацией (вступлением в Церковь, или посвящением) и соответствовали трем степеням духовной жизни: очищению, просвещению и совершенному единению. Тройная преграда естественного бессилия, извращенной воли и смерти разрушается: Крещение воспроизводит Страсти Спасителя и Пасху, Миропомазание является нашей Пятидесятницей, а Евхаристия — эсхатологическим проникновением в нас Царствия Небесного.

Крещение дарует нам наше воссозданное естество и восстанавливает человеческую личность, рождает, по словам апостола Петра, внутреннего человека — сокровенного сердца человека. На этого новорожденного человека через Миропомазание нисходит Дух Святой, сообщая ему дары Божественной энергии, дары действий. Это то таинство силы, которое нас вооружает, делая воинами и борцами Христовыми, чтобы, как это прекрасно выразил Эльвирский собор, "приносить свидетельство без страха и немощи". После пробуждения от сна смерти через Крещение, Миропомазание нам придает силу и движение. Значение Миропомазания замечательно объясняется св. Кириллом Иерусалимским в его поучении катехуменам: "Не забывайте Святого Духа, во время вашего просвя-щения Он готов поставить печать на Вашу душу. Он Вам даст небесную и Божественную печать, которая заставляет трепетать бесов; Он вас вооружит для борьбы; Он даст вам силу... Он будет вашим Хранителем и вашим Защитником. Он будет заботиться о вас, как о Своих собственных воинах"[199]. Важно подчеркнуть воинский образ борца: "Всякий верный является воином и борцом "[200]. Центральная молитва таинства просит о печати дара Духа Святого и уточняет: "Дабы он благоугождал Тебе во всяком деле и слове". Воистину это посвящение всей жизни служению в звании лайка — без остатка, без уклонения от "страшной ревности Божией". Всеохватывающий характер этого служения подчеркивается в обряде пострижения, идентичном пострижению в монашество. Вот молитва этого обряда: "Господи.., заповедавый нам, вся во славу Твою творити, благослови пришедшего раба твоего начаток сотворити стрищи власы главы своей". Принести в дар всю свою жизнь[201], служить Господу во всяком депе и во всяком слове, следовательно, соотносить все содержание своего существования с Богом,— ясно, в какой степени царственное священство в своем чистом виде приближается к монашеству. Эсхатологическое напряжение молитвы усиливает полноту посвящения: "Господи Боже наш.., благослови и главу раба Твоего.., яко да преспеваяй возрастом, и сединами старости, славу Тебе возслет, и увидит благая Иерусалимова вся дни живота своего". Это время всех дней, всех моментов истории; Благодать открывает их в измерении будущего зона.

Монах на церковнославянском языке называется "иноком", от слова "иной", и означает "другой", что удачно отвечает символике второго рождения. Если монашество является его самым ярким выражением (перемена имени об этом свидетельствует), то всякий крещеный, прошедший через пострижение, является духовно "внутренним монахом", иным, другим, принадлежащим к новому роду. Монашество и супружество образуют два вида царственного священства (не принявшие священства монахи являются лайками).

Помазание миром при совершении таинства Миропомазания сопровождается словами: "Печать дара Духа Святаго"; оно символизирует огненные языки Пятидесятницы, и миропомазанный христианин во всем своем существе является существом харизматическим; миропомазанные "теперь вся являются христами", говорит св. Кирилл Александрийский[202]. Чтобы лучше понять смысл этого харизматического состояния, надо рассмотреть тексты Священного Писания, читаемые во время тайнодействня; их выбор всегда показывает как Предание истолковывает Писание. Читается Апостольское послание, положенное в Великую Пятницу, и Евангелие Великой Субботы. Эти зачала означают самую высшую точку литургического восхождения, они сразу создают крайнее напряжение и свидетельствуют о величии события. Текст из Послания к Римлянам (6.3-12) говорит о погребении ветхого человека и о рождении с воскресшим Христом. Это не что иное, как рождение в полную принадлежность Иисусу Христу, монашеское посвящение всего своего существа своим хариз мам. Евангелие от Матфея (28.16-20) объясняет смысл новой жизни: дары Духа Святого даются для миссии, для выполнения задания. Литургический выбор этих слов, которые произносятся и звучат для каждого миро-помазуемого христианина, уже сам по себе является важным комментарием : призыв Господа в своей общей форме обращен не только к апостолам как особо подготовленным миссионерам но и ко всякому человеку. Для того чтобы он мог ответить на этот призыв, ему и подается Благодать таинства: "Итак, идите и научите все народы". "Миропомазание совершается, дабы человек укрепился Духом Святым для того, чтобы проповедывать другим то, что он сам получил в крещении", — ясно говорит Рабан Мавр[203]. Это учение не ограничивается словесной формой. Повеление обращено ко всякому человеку, поскольку он представляет живую "христамофанию" (явление Христа), место "события Христа" (апостол Павел говорит о том, чтобы "облечься во Христе", "Образовать Христа в себе"), и именно эта "христофания" становится мощным свидетельством о присутствии Христовом. Потому что человек приходит в мир не для себя, но для совершенно определенной миссии:"...да уверует мир" (первосвященническая молитва Христа — Ин. 17.21), то есть для служения апостольского свидетельства в целях спасения мира. После того как он услышал слова богослужения и принял Тело и Кровь Христовы, подобный чаше, наполненной присутствием Христовым, сам человек в свою очередь предлагается миру как живая литургия в действии. В чине освящения святого мира епископ молится за будущих миропомазуемых: "О Боже, запечатлей их пречистым миром, они будут в сердце своем носить Христа, чтобы стать селением Святой Троицы". Единое на потребу, о котором говорит Евангелие, это не индивидуальное спасение, но искание Царствия Божьего—живое, с приложением "усилия", с включением в это Царствие всех людей. Повеление Господа идите и научите все народы означает: предлагайте Христа, преобразитесь в место Его события и претворите это в ваше свидетельство. Из сакрального порядка священных вещей перейдите в ряды живых свидетелей и мучеников, будьте святыми[204].

2. Достоинство священства верных

Преп. Макарий Египетский хорошо раскрывает изумительно высокое звание священства верных: "Христианство не является чем-то посредственным, потому что оно-- великая тайна. Предайся размышлению над своим собственным благородством, ты призван к царскому достоинству. Тайна христианства далека от этого мира"[205]. И он добавляет страшные слова: "Если мы еще не царственное священство, это значит, что мы еще змеи и порождение змеиное"[206]. "Так же, как во времена пророков помазание было чрезвычайно ценно, отделяя особо священников и пророков. так и теперь люди, живущие духовной жизнью, помазанные небесным миром, становятся по благодати царями. священниками и пророками небесных тайн"[207].

3. Царское и священническое достоинство

В сирийской анафоре св. Иоанна Златоуста священник просит: "О духе чистом, который устремлял бы нас царскому состоянию"[208]. Самое непосредственное значение этих слов постулирует аскетическое господство духовного над материальным, царственное освобождение от всякого предопределения со стороны мира: "Цари благодаря господству над своими страстями" (Экумений)'-\ "душа показывает свою царственность в свободном распоряжении своими желаниями, это присуще лишь царю; господствовать над всем свойственно царской природе". Но всякая "свобода от" является одновременно "свободой для". От "как" существования , от своего качества свободного существа человеку предлагается перейти к "что" жизни, то есть к ее положительному содержанию, и это приводит к священническому достоинству.

Апостол Павел предлагает нам представить тела наши в жертву живую... для разумного служения (Рим. 12.1). Ориген замечательно объясняет эти слова: "Все те, которые были миропомазаны, стали священниками... Каждый носит в самом себе свое всесожжение и сам зажигает огонь на алтаре.., чтобы оно горело не переставая. Если я отказываюсь от всего, чем я обладаю, если я несу свой крест и следую за Христом, то я принесу жертву всесожжения на алтаре Божием: или если я предаю свое тело... и получаю мученический венец, я принесу самого себя в жертву на алтаре Божием и я становлюсь священником этого жертвоприношения"[209]. Св. Григорий Богослов, со своей стороны, говорит о должном отношении священников к своему служению: "Никто не может участвовать в бескровной жертве, если он раньше не принес в жертву себя самого"[210]. Преп. Феодор Студит добавляет: "Каждый также становится священником для себя в том, что касается спасения"[211]. Преп. Иоанн Дамас-кин применяет к Богородице выражение "миро излияние" и видит в том, что Она принесла в дар Свое смирение, проявление Ее царственного священства[212].

Во время литургии, произнося анафору, священник возглашает: "Твоя от твоих Тебя приносяще..." Верный как носитель царственного священства продлевает, продолжает это действие за стенами храма: он служит литургию своей обыденной жизнью, отвечая на слова молитвы миропомазания: "Служить всяким делом и всяким словом". Миропомазание посвящает всякого верного и, согласно преданию .присоединяет его к священству как посредника между Церковью и космосом, Церковью и миром, лежащим вне ее. Элемент ы священства здесь присутствуют ясно: приношение, жертва и посвящение самог'о себя[213].

4. Пророческое достоинство

Пророк это не прорицатель, который предсказывает некие события. Пророком является тот. кто чувствует замыслы Божьи в мире и стро-го следует по пути Его благодати. Евсевий Кесарийскии в своем "Доказательстве в пользу Евангелия" пишет по поводу священнического помазания верных: "Мы воскуриваем пророческий фимиам на всяком местен и приносим Ему [Богу] благоухающий плод практического богословия"[214]. Вот прекрасное определение служения миряи-лаикон. его пророческого аспекта: воплощение догмата в повседневную жизнь, пророчество через истину существования. Как говорит также св. Экумений: "Мы — цари, потому что господствуем над нашими страстями; священники -— для того, чтобы принести в жертву наши тела; пророки — так как научены великим тайнам"[215]. И в том же смысле преп. Феофилакт говорит: "Пророк — потому что он видит то, что око не видело"[216], а это есть следствие подлинной, живой веры. Христианство — в величии своих исповедников и мучеников—имеет характер мессианский, революционный, взрывной. Пребывая в царстве Кесаря, мы получили повеление искать и найти то, чего там нет: Царствие Божье. Но это именно и означает, что мы должны изменить его образ, его преходящее лицо; а изменить мир означает: перейти от того, чего этот мир еще не имеет—и почему он и есть "мир сей", — к тому, во что он превращается, становясь другим, становясь Царствием Божьим. Дух Святой, говорит Николай Кавасила, сообщает нам "власть действовать во славу Божию".

*-*

Охотно говорят о священническом и о царском призвании верных, потому что эти понятия ни к чему не обязывают, — до такой степени их значение стало неопределенным, чисто риторическим; но очень мало говорят о пророческом призвании. Пророчество скомпрометировано в истории, и это вселяет беспокойство; когда оно подлинно, то судит просто своим присутствием и не позволяет благоустроиться во времени. Однако в библейских текстах дышет его дух. Оно является сердцем всеобщего священства, и если что-то в особенности дано верным, то именно эта харизма. Именно в этой чуткости к воле Божьей должна была проявиться сила чистоты и святости для Зачатия и Рождения Бога. Слово приходит "к своим", и "свои" Его принимают, они—Его служители. О них Господь говорит: "И оправдана премудрость чадами ее" (Мф. 11.19). Но Воплощение — это уже Парусия в своей силе, и чада премудрости являются также служителями Парусии. "Употребляющие усилие... восхищают Царство" и берут на себя обязанность созывать на мессианский пир. Евангелие сосредоточено не на индивидуальном спасении, но на Царствии Божьем. Трансцендентный эгоизм "собственного спасения" является церковным номинализмом; он искажает богочеловеческую действительность. Рядом с аскетическим усилием, направленным внутрь, происходит брань против сил зла в мире, проникновение в мир сил добра, пророческое воздействие справедливости и истины, неизвестное во времена отцов Церкви. Это создает разрыв онтологических уровней, на которых пребывает мир; между тем, согласно евангельским притчам, судьба мира — во взаимозависимости грешников и святых.

Христианское служение последних времен, христианская надежда относятся к священству верных. Это время предполагает переход от всякой объективности, от всего того, что является лишь знаком, образом, предполагает переход от грандиозного музея недейственных ценностей культуры к действительному изменению мира; оно ратует за просвещение человеческих существ и их взаимоотношений, за создание живых общин, органических ячеек Церкви, зародышевных клеток Святого Духа, пророчествующих своей жизнью о новом эоне. И именно здесь мы увидим, в чем состоят призвания и конкретные служения мужчины и женщины.

ГЛАВА VI          ЦЕРКОВЬ В МИРЕ И ЭСХАТОЛОГИЯ

1. Церковь и мир

"Итак идите, научите все народы...", — говорит Господь (Мф. 28.19). Церковь озабочена индивидуальными душами, но также и национальными общностями. В силу исторических обстоятельств Церковь может находиться в центре существования, но может также быть отодвинутой на периферию народной жизни; однако она не может отказаться от своей теократической миссии, не изменяя своей собственной природе. Соль жизни — она солит все события, придает ценность каждой эпохе, обнаруживает ее скрытое значение. "Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе: слово, которое я говорил, оно будет судить его в последний день" (Ин. 12.48). Церковь и есть это Слово, которое пребывает в мире как его непосредственный суд.

Всякий народ усваивает себе некую миссию, строит себя в соответствии с ней, но эта миссия встречается с замыслом Божьим. Притча о талантах показывает, что никакой труд никогда не теряется в мире; если один из служителей отказывается исполнять дело, его поручают другому, но тогда происходит опасная задержка.

Всякая власть от Бога может быть извращенной, но существует только в отношении к Абсолюту. Это фундаментальное отношение сохраняется даже при сознательном его отрицании как неминуемый суд, который отвергает всякую нейтральность. Историческое явление не может освободиться от посылок, заданных его "предназначением"; трансисторический коэффициент уже сообщает ему положительное или отрицательное значение. Вот почему, несмотря на свою кажущуюся простоту, такие слова, как: Воздавайте Кесарю кесарево, а Божие Богу, требуют проявления непоколебимой веры.

Государство, общество, цивилизация или культура не становятся Церковью, но свершаются, исполняются в Церкви, рождаются в своей собственной истине. Всякий манихейский или несторианский дуализм, так же как и анемичное монофизитство, должны быть полностью и окончательно отвергнуты; иначе мы теряем живую нить библейской мысли и увязаем в песке еретических построений. Евангелие заявляет категорически, что человеческое существование во всей своей полноте подчинено единственной и единой цели: Царствию Божьему. Общественная жизнь может созидаться только на догмате: христианство есть подражание природе Божьей (св. Григорий Нисский)[217]. Когда служители добра ослабевают, за то же самое задание берутся силы другого рода, противоположного знака, и тогда возникает путаница. Евангельское повеление "искать Царствия Божия" секуляризуется и вырождается в утопии о земном рае. Грозный тоталитаризм апокалипсического зверя вырисовывается на фоне копошащихся человеческих коллективов. В настоящее время христианство уже не является действующим агентом истории, но беспомощным зрителем процессов, которые ускользают от его влияния и рискуют свести его к размерам и значению замкнутой секты, не участвующей в судьбах мира. Социальные и экономические реформы, освобождение и эмансипация народов и общественных классов осуществляется силами этого мира, далекими от Церкви.

* * *

В истории вопрос равновесия между духовной и светской властями разрешался по-разному. В средние века папа римский держал в своей руке оба меча; Реформация передала их в руку князя. Православие дало один меч патриарху, а другой императору, причем единство цели создавало единство обеих властей.

В этом заключается знаменитая "византийская симфония", о которой говорится в VI новелле Юстиниана (VI век). Духовная власть Церкви и светская власть государства представляет собой два дара одной и той же воли Божьей, тем самым предопределяется их согласие, симфония. Государство защищает честь Церкви, а Церковь вдохновляет начала общественной жизни; Церковь является компасом, который дает направление, а государство держит руль, управляя конкретной жизнью народов. В Эпанагоге XV века их соотношение уподобляется единству тела и души. Император управляет телом, а патриарх—душой. Педагогическая забота о христианизации народной жизни, проникновение света Христова во все ее области (проникновение — как следствие христианской веры) органически вытекает из христианской антропологии. С небывалой до сих пор силой священное наследие апостольской миссии тяготеет над исторической реальностью настоящего времени. Православные народы получили в Крещении внутреннюю форму — душу, вышедшую из купели, и они уже не могут, хотят они этого или нет, избавиться от нее; за исключением случаев чудовищного перерождения, структура самой души атеиста остается мистической. Трагическим образом, в силу недавних событий, церковное Благовестие оказалось приостановленным; но возможно это совершилось именно для того, чтобы в близком будущем лучше выразить то, что никогда еще не говорилось, и то, что уже не зависит от исторических форм; чтобы сказать это с такой мощью, которая может порождаться только свободой[218]. Современная ситуация значительно изменила исторический контекст проблемы. В силу обстоятельств почти везде Церковь живет в отделении от государства. Она приспосабливается к этому новому положению, внутренне не утрачивая своей вселенской, всеохватывающей миссии, не отделимой от ее природы. Но ее теократизм все больше интериоризируется. Церковь видит себя вездесущей как совесть, голос которой звучит свободно и обращается к свободе, помимо какой-либо секулярной необходимости. Если она теряет возможность непосредственного участия в жизни общества, не располагая эмпирическими средствами государства, то она в свою очередь выигрывает в моральной силе благодаря полной независимости, которую обрело ее Слово.

В атмосфере безразличия или открытой враждебности, особенно в условиях конкуренции в деле строительства человеческого Града, Церковь может опираться лишь на здравые части общества, на народ Божий[219]. В любом случае Церковь сильнее, чем когда бы то ни было, сознанием универсальности, вселенскости своего призвания. Государство и общество остаются по-прежнему полем ее миссии, потому что их природа имеет религиозный характер. Во всякий момент истории неотвратимо ставится вопрос о выборе между сатанократией и теократией, а сегодня более чем когда бы то ни было в связи со все более отчетливой кристаллизацией обоих Градов. Речь идет не о социологическом прагматизме и конформизме, но о догматическом вопросе, и следовательно, никакая сектантская и отвлеченная теология не может ничего изменить в правиле, вытекающем из веры.

Падение ничего не изменило в первоначальном замысле Воплощения; только "слишком человеческий" подход старается умалить, редуцировать, притушить взрывные тексты Священного Писания. Эсхатология ничего не отнимает у реальности истории; наоборот, именно она ставит проблему в собственно историческом смысле, но уже во всей ее широте. И именно монашеский максимализм сильнее всего оправдывает историю. Потому что тот, кто не соглашается на этот максимализм, на немедленный конец, на внезапный переход в будущий зон, берет на себя всю ответственность и вынужден строить историю позитивно, то есть как сферу, которая из своих собственных глубин преобразовывается в Царствие Божье. Всякая остановка и удобное устройство в исторической реальности немедленно судится монашеским радикализмом; его "соль" сжигает бесплодие того, что "слишком человеческое" и что забывается в своих "маленьких бесконечностях". Впрочем, история сама не терпит своих собственных пустот; выбитая из колеи, она создает утопии-заменители. Ее неумолимый ход приводит к апокалипсическому итогу, потому что на карту поставлено не только человеческое, но Богочеловек и Его Царство. Ницше совершенно прав, когда говорит, что человек сам по себе есть категория, которая должна быть преодолена, и это возможно лишь в том, что за пределами чисто человеческого: в демонизме или в святости. И он логически приходит к определению двух возможных безумий: нужно стать безумным, чтобы принять вечное возвращение Ницше, так же, как нужно быть безумным, чтобы принять "безумие Креста" апостола Павла. Сама история ставит проблему эсхатологического человека.

Всякий великий грешник — как и разбойник, распятый по правую сторону от Христа, — может немедленно обратиться к зону вечности. Напротив, беззаконный распадается сам и разлагает существование в субъективном временном — адском. И тот, и другой посредством своего существования приближают конец, а то, что в промежутке, попадает в категорию "соломы истории", в теплохладность, о которой говорится в Апокалипсисе: "Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих" (Откр. 3.15-16). Святые, герои и гении истории в пределе восходят к единой и единственной реальности. Подлинное искусство, икона, литургия, истинное творчество во всех своих формах — все это уже рай; напротив, всякий культ испорченности разлагается в немедленном аде; это — преимущество апокалипсических времен, которые делают видимым то, что скрыто. Здесь, если зло является постоянной величиной, дурной бесконечностью, то Царствие Божье — это постоянный рост, актуальная бесконечность.

* * *

Омовение ног (тринадцатая глава Евангелия от Иоанна) — является символическим действием, которое делает ощутимым любовь Божью и, как прелюдия, ведет к Тайной Вечери и далее к возгласу Христа: "Свершилось". Картина поражает своей крайней напряженностью. Церковь, со Христом в центре, образована вокруг мессианской вечери; напротив нее находится антицерковь — Иуда, в которого вошел Сатана, сделав из него свое селение; а между этими двумя полюсами лежит мир.

В речи Иисуса есть странное отступление; Его слова о предательстве Иуды внезапно прерываются, и то, что Христос возмутился духом, подчеркивает важность этих слов. Взгляд Христа, переходящий от одного полюса к другому, от Церкви к антицеркви, останавливается на судьбе мира, на том, что "в промежутке", и слова, которые Христос произносит, являются, быть может, самыми серьезными, которые были когда-либо сказаны Церкви: "...принимающий того, кого Я пошлю. Меня принимает; а принимающий Меня принимает Пославшего Меня" (Ин. 13.20). Если мир, человек, наш собеседник принимает кого-то из Церкви, одного из нас, он уже вовлекается в это постепенное движение общения, он уже не находится вне его священного круга. Судьба мира зависит от отношения Церкви, от ее искусства сделать так, чтобы ее приняли, от любви ее святых и от их радости. В первой главе Первого соборного послания Иоанна Богослова Любовь Божья "была от начала": она предшествует всему, она трансцендирует всякий ответ. В своей глубине любовь является бескорыстной, как радость друга жениха, как радость, которая существует сама собой, подобная чистому воздуху и солнечному свету, радость "априорная", для всех. В четырнадцатой главе Евангелия от Иоанна (ст. 28) Иисус учит своих учеников радоваться великой радостью, причины которой лежат за пределами человеческого, в объективном существовании Бога. Именно в этой чистой и прозрачной радости — спасение Мира.

2. Богословие истории[220]

Существует ли взаимосвязь между богословием и историей, между откровением Божьим, вмешательствами Его воли и исторической наукой? Что означает время между Вознесением и Парусией? Мы можем утверждать очевидность деяний Бога и констатировать деяния людей. Существует таинственная связь между даром Царствия Божьего и челове ческим усилием, но эта связь ускользает от всякого научного исследования. Кенозис скрывает присутствие Божье, и синергизм не дает возможности окончательного видения. В современных спорах между инкарна-ционистами и эсхатологистами богословие истории относится скорее к области первичных интенций, берущих начало в очевидности веры.

До сих пор встречаются богословы, которые представляют себе историю в духе блаженного Августина и его Града Божия. В действительности историческая структура чрезвычайно сложна и, по-видимому, теперь невозможно применять к ней только чистые категории священного и профанного. Кстати, объективность всякого историка очень относительна, и приходится делать выбор между несколькими возможными прочтениями истории. С одной стороны, невозможно утверждать, что существует прямой исторический вектор; даже прогресс науки на уровне синтезов указывает на историческую разнонаправленность, и после трудов Эдуарда Мейера, Шпенглера и Тойнби ясно доказано нарушение преемственности между цивилизациями. После века "Просвещения" (XVI в.), который скорее является веком затмения, ритм явно нарушается. Миф о распространении западной культуры на всю планету уже не признается в XX веке. Вырисовываются новые миры; Восток занимает все более значительное место. К тому же можно констатировать некоторое напряжение между событием (evenement), "кайросом" (xairos — вторжение трансцендентного) ирезультатом (avenement) — концом какой-либо эволюции, особенно в сопоставлении с упрощенческой схемой, состоящей из трех элементов: сотворения, падения и спасения (Боссюэ). Секулярный подход опускает начальный элемент — "сотворение" и переносит акцент на конечный элемент, который становится движущей силой, обеспечивающей ход истории, а именно: "человечество, восстановленное в своем самом совершенном состоянии" (например, счастье, или социальная справедливость, или экономическое равенство). Уже не говорится ни о "граде Божием", ни о потерянном рае, ни о примирении между Богом и человеком; говорят о человеке — творце своей собственной судьбы. Как правило, уже не найдешь историка, который описывал бы развоплощенную историю, движущуюся к своей цели, но и наивному финализму грозит крутой поворот и остановка (марксистский рай, экзистенциалистский конфликт). Остается все та же основная дилемма: этот мир или потусторонний?

Какая же точка зрения является правильной? Ее дает Библия, но всякая человеческая попытка комментировать Апокалипсис исторически проваливается. В руках у нас два конца цепи — "провиденциальное" и "прогрессистское", иначе говоря, история и метаистория, и, конечно, мы выигрываем в отношении глубины, если отводим место тайне, чему-то неизреченному.

Философия истории, очень модная в XX веке, уступает место богословию истории. Вместо этических принципов добра и зла открывают Бога и Сатану, и от идеи Бога переходят к Его живому присутствию: Бог истории становится Богомв истории. И именно Воплощение Христа полностью изменяет динамику и значение истории: Христос — в центре истории. Все, что Ему предшествует, является лишь преобразованием, а все, что после,—лишь расширением Воплощения, временем Церкви. И жизнь Церкви представляется как новое измерение жизни, как способность придать новое качество истории, потому что она открывается предельному. Это великое повторное открытие эсхатологии. С этой точки зрения нужно сказать, что история, хотя и не определяется, но тем не менее обуславливается элементами, которые не являются историческими. Действительно, у истории есть начало, и у нее будет конец, но она не автономна; была доисторическая эпоха, и будет постисторическая; эти величины живут в ней, действуют и обуславливают историческую задачу, неизменную во все времена. Человеку не дано изменить тему своего существования, избежать своей судьбы; он может лишь изменить знак исторического на положительный или отрицательный. Это вполне объясняет, почему история не может ни продолжаться бесконечно, ни остановиться произвольно. Мы стоим перед проблемой конца истории, который слагается из элементов трансцендентного (действия Божьего) и элемента имманентного (внутренней зрелости истории). Эта проблема показывает, что эсхатология имеет свой исторический постулат, свои исторические предпосылки, человеческую меру своего исполнения, но — при участии небес ных сил, ангельских и бесовских. Оставаясь сокрытым, смысл тем не менее существует и управляет историческим временем. Можно сделать очень обобщенное утверждение: абсолютным субъектом истории является Христос, только в Нем человечество — в качестве Его Тела — Церкви — также является субъектом истории. Но является ли Христос царем истории? Да, но по образу Его входа в Иерусалим, то есть кенотическим образом (под покровом смирения), сокрыто, недоступно для чувств, но более чем зримо и совершенно очевидно для веры. История, подобно притче о пшенице и плевелах, представляет собой смешение внешней видимости и сокрытой глубины (Мф. 21.22-30).

Конфликт, который поляризует мир и погружает его в борьбу, не есть брань между духом и материей, но между духами различной природы (Откр. 12.17). В тринадцатой главе Апокалипсиса говорится о двух бесовских свойствах, имеющих огромную разрушительную силу: безграничная власть, которая похожа на власть тоталитарного государства над людьми, и ложные пророчества. Признаки антицеркви — ложь, паразитизм, пародия — становятся реальными. Зло обкрадывает существо, на котором паразитирует, и воссоединяет свои элементы бесовским образом: подражание Богу, но с обратным знаком, что существенно для всякой пародии. Наоборот, догматическое утверждение Халкидонского собора указывает на положительную цель: осуществить человечество в форме полноты Христовой. Крайняя противоположность обоих царств объясняет катастрофический конец. Речь идет не о прямолинейной эволюции, а о "катастрофическом прогрессе".

Не уточняя даты, имена и эпохи, можно различить в истории этот двойной процесс: все более сильная дегуманизация, расчеловечивание, и, с другой стороны, проповедование Евангелия во всем мире, святость в своих новых формах, обращение Израиля. Есть основания думать, что одно из этих двух течений будет увенчано Христом в Его парусии, а другое — антихристом. Во Христе история свершена. Ничего нового не может случиться в истории. Невозможно превзойти Христа. Однако Христос парусии исполняет историю в том смысле, что кенозис исчерпан, и эсхатология является космическим блистанием Его Славы. Христианство в день Пятидесятницы уже есть начало эсхатологии в действии, Парусия приблизилась к миру.

3. Эсхатология

Нужно сказать, что не существует развернутого догматического синтеза эсхатологических данных. За исключением членов Никейского Символа веры о Парусин, Суде и Воскресении мертвых. Православие не имеет соответствующих догматических формулировок. Известно о целом ряде событий со ссылками на Священное Писание, но богословские толкования и само Предание недостаточно ясны и однородны. Причина в том, что эсхатологический итог является итогом не только для истории, но и для Премудрости Божьей. Между тем уже апостол Павел утверждает несовместимость мудрости Божьей и мудрости человеческой. В известном смысле лишь человеческое безумие может предчувствовать неисповедимые пути Божьи. Мы стоим перед главной тайной Божественного домостроительства, но понять, как согласуется Любовь Божья и Его Правосудие, — это нам недоступно. Итог постулирует антиномическую мысль, но схема школьных учебников рационалистична и антропоморфна. То, что прот. Сергий Булгаков называет "богословием наказующим", является упрощенческим решением, которое, вне Любви Божьей, создает юридический кодекс. Ясность увеличивается, но она сомнительна. Тут уместно вспомнить слова апостола Павла: "О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!" (Рим. 11.33).

"Ибо проходит образ мира сего" (1 Кор. 7.31). "И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек" (1 Ин. 2.17). Что-то исчезает, а что-то остается и пребывает. Мы стоим перед изменением стихий. Мифологии и науке это тоже знакомо. Образ огня используется чаще всего: огонь расплавляет материю, очищая ее, но этот переход от одного состояния в другое вовсе не является предлогом эволюции. Существует некий разрыв в трансцендентном акте Божьем. Последний день совершенно особенный: он не становится вчерашним, потому что у него нет "завтра". Он замыкает историческое время, но сам не входит в него; его нельзя найти в наших календарях, и поэтому его нельзя предсказать . Это как смерть умирающего, которая связана с какой-то датой только для окружающих; но в Конце мира окружающие, которые остались бы к тому времени, тоже не будут существовать, так как не будет самого времени. Когда мы читаем, что "...У Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день" (2 Пет. 3.8; Пс. 89.5), то важна не пропорция 1:1000, а образ меры или несравнимых эонов. Этот характер Конца может быть лишь предметом веры и откровения, и вот почему скептицизм логичен[221].

Парадоксально можно сказать так: смерть есть самая большая скорбь нашего существования, но в то же время именно смерть спасает от пошлости, в которой человек всегда рискует погрязнуть, именно она приносит в жизнь ощущение тайны и измерение глубины. У атеизма двойная абсурдность: он выводит жизнь из ничего, из несуществования, и он уничтожает живого в момент его смерти. А между тем не жизнь является элементом небытия, но смерть является элементом жизни. Проблему смерти можно понять только в контексте жизни. "Небытие", "смерть в себе" не могут существовать; они являются лишь аспектом жизни, бытия, вторичным явлением, как отрицание последствует утверждению. Нельзя рассматривать смерть как поражение Бога, потому что она не уничтожает жизнь. Нарушается равновесие, и судьба смертных поэтому предстает как логическое следствие. Смерть становится естественной, оставаясь противоестественной, о чем свидетельствует тоска умирающих. Но святые переживают смерть радостно, ликуя оттого, что освобождаются от тяжести земной жизни. Когда "сердце уязвлено сиянием Божиим" (преп. Мака-рий Египетский)[222], тогда "любовь превосходит всякий страх" (преп. Антоний Великий)[223].

В литургических текстах смерть называется "успением"; часть человека спит, а часть остается в сознании. Это отделение духа от тела. Душа уже не выполняет функции оживления тела, но как орган сознания она пребывает в духе. Уже в земном существовании жизнь во Христе вводит в общение с Небесным миром (Ин. 1.51), а смерть есть великое посвящение в духовное[224]. По Православному учению, существование между смертью и Страшным судом является состоянием, которое можно назвать чистилищем: это не место, но промежуточное состояние очищения. Литургическая молитва за мертвых —очень древняя и устойчивая тради ция. Повествование о Преображении, в котором участвуют Моисей и Илья, или притча о богатом и Лазаре, по всей видимости, свидетельствуют о том, что умершие обладают совершенным сознанием. Жизнь, прошедши через смерть, продолжается (вопрос о судьбе ненормальных детей и язычников находит себе ответ в "благовестовании в аду"). В Первом послании к Коринфянам апостола Павла (3.22) есть очень глубокие слова: даже смерть есть дар Божий, предоставленный в распоряжение человека.

Вознесение предполагает Парусию. Христос — тот же, но уже нет больше кенозиса: это Пришествие Христа во Славе, очевидное для всех. Уже нельзя будет Его не знать. Вот почему Парусия является уже судом для всех тех, кто сомневается; но это видение предполагает изменение природы человека. Не исторический мир увидит Парусию, но она совпадет с его изменением. Последние события, катаклизмы еще относятся к истории.

Воскресение имеет вселенский характер (Ин. 5.28), но восприятие его различно: одни ждут его с радостью, другие страшатся его и почти сопротивляются ему. Душа вновь находит свое тело. По апостолу Павлу, здесь энергия зерна, семени, которое Бог заставляет восставать (1 Кор. 15.35-50). Вопросы о форме, состоянии, возрасте — излишни. Можно только сказать, что воскресшее тело расцветет в своей собственной полноте и останется совершенно идентичным самому себе. Св. Григорий Нисский[225]говорит о печати, об оттиске, который соответствует форме тела и который позволит узнать знакомое лицо. Тело будет подобно Телу воскресшего Христа: больше не будет весомости и непроницаемости. Аскеза уже в этой жизни позволяет постепенно переходить в состояние предвоскре-сения. Апостол Павел (2 Кор. 3.18) говорит об искусстве видеть "открытым лицем", и суд — это полное видение всего человека. Преп. Исаак Сирин говорит также о суде через любовь, которая опаляет. "Грешники не лишены любви Божией"10, но удаление от Источника, бедность и пустота сердца, неспособного ответить на Любовь Божью, вызывают страдание, потому что после откровения Божьего нельзя уже будет не любить Христа. Евангелие пользуется образом отделения овец от козлищ. Совершенных святых не существует, так же как и во всяком грешнике есть по крайней мере несколько частиц добра: это позволяет говорить, согласно прот. С. Булгакову[226], об интериоризации понятия суда: не отделение людей от людей, а разделение внутри каждого человека. С этой же точки зрения слова об истреблении, уничтожении, о смерти второй, относятся не к человеческим существам, но к бесовским элементам, которые в них. В этом смысл огня, который является не столько наказанием, сколько очищением и исцелением. Ампутация не есть исчезновение человека, но страдание от его умаления. По справедливости все должны идти в ад, но в каждом есть частицы и рая, и ада. Божественный меч проникает в глубины человеческие и производит разделение, которым обнаруживается, что то, что было дано Богом как Дар, не было принято и актуализировано, и именно эта пустота составляет сущность адского страдания: неосуществленная любовь, трагическое несоответствие между образом и подобием. Сложность смешения добра и зла во время земной жизни делает бессильным всякое юридическое понятие, и мы стоим перед самой великой тайной Премудрости Божьей. Вечен ли ад? Прежде всего вечность не является мерой времени и, главное, не является "дурной бесконечностью", отсутствием конца. Вечность есть Божественное время; она является качественным определением, и можно сказать, что вечности рая и ада различны. Невозможно представить себе вечность как пустую форму, независимую от своего содержания (Мф. 25.34-41). Если в настоящее время panta rei — все течет, проходит, то в будущем веке, наоборот, жизнь будет продолжаться в смысле роста: ничего не будет проходить, чтобы исчезнуть, потому что все будет вполне положительным, достойным пребывать вечно.

Общепринятое понятие о вечных мучениях представляет собой лишь школьное мнение, упрощенческое богословие ("наказующее"), которое пренебрегает глубиной таких текстов, как Ин. 3.17 и 12.47. Можно ли себе представить, что наряду с вечностью Царствия Божьего Бог готовит вечность ада, что было бы в каком-то смысле провалом Божественного замысла, победой — хотя бы частичной — зла? Между тем апостол Павел в 1 Кор. 15.55, судя по всему, утверждает обратное. Если блаженный Августин не одобрял "милосердия", то это было направлено против ли-бертинизма и сентиментализма; но с другой стороны, педагогический аргумент страха в настоящее время уже не действует, но рискует приблизить христианство к исламу. Трепет перед святыней спасает мир от пресности, но "совершенная любовь изгоняет страх" (1 Ин. 4.18).

Можно было бы сказать, что ад находится не в вечности и даже не во времени, поддающемся измерению, но в субъективном внутреннем "я", бездонном и призрачном. Пятый Вселенский собор не рассматривал вопроса о длительности адских мучений. Император Юстиниан (который в этом случае похож на "праведников" из истории Ионы, разочарованных тем, что виновные не подвергались наказанию) предложил патриарху Мине в 543 году свою собственную доктрину. Патриарх выработал тезисы против неооригенизма. Папа Вигилий их утвердил. По ошибке их приписали V Вселенскому собору. Эта доктрина представляет собой лишь личное мнение, а учение св. Григория Нисского, которое противоположно ей, никогда не было осуждено.

В конце концов оказывается, что Сатана одновременно лишен мира — предмета своего вожделения и ограничен своим собственным существом, а это существо не беспредельно. Чистый сатанизм исчерпывается, когда у субъекта нет объекта. Напротив, сердце Церкви — сердце Богородицы — не имеет границ. Преп. Исаак Сирии говорит о сердце, горящем любовью к пресмыкающимся, даже к бесам. Искупление охватывает все творение Божье. Смерть втораяотносится к началам зла, развернутым в пространстве и времени: у своего предела они сворачиваются и исчезают навсегда. Если свобода позволила временное повреждение, то итог находится в руке Божьей.

4. Дух Святой в последние времена

По толкованию отцов VII Вселенского собора евангельские слова о смертном грехе относятся ко Святому Духу; это — сознательное сопротивление освящающему действию Святого Духа, сопротивление, которое сводит Премудрость Божью к абсурду. Особое значение этого действия поставлено в центр мистического течения, связанного с "вечным Евангелием" Иоахима Флорского. Позже Фр. Баадер, Я. Беме и даже Жорж Санд говорят о трех заветах, трех исторических эпохах. Между тем надо утверждать, что история христианской Церкви есть уже последняя эпоха — эсхатология; самое большее, о чем можно говорить, это об особенном действии Духа Святого в течение этой эпохи (Деян. 2.17-21). Царю Небесный становится молитвой эсхатологической эпиклезы: в течение всей истории Дух Святой действует и подготавливает наступление Царствия Божьего. Но еще раз: здесь надо быть очень осмотрительными и избегать всякого упрощения. Мы живем во время ужасных путаниц, уже нет больше кристаллически прозрачной атмосферы Евангелия: это как раз и есть время, предсказанное Евангелием, время ложных пророков, ложных слов, поддельных ценностей, перевернутых ситуаций.

Каков должен быть христианский подход к ценностям истории? Аскетический скептицизм вдохновляется словами: "Не любите мира, ни того, что ... в мире" (1 Ин. 2.15) и считает, что рано или поздно то, что есть культура, должно погибнуть в пламени. Исторически греческая культура была использована для проповеди христианства; возможно, ее роль уже исчерпана. Так деторождение оставляет место для девства с момента прихода Мессии. Фактически культура не является органическим элементом христианской духовности. Имеет место даже известный теократический утилитаризм: культура широко используется в апологетических целях, чтобы привлечь чьи-то души. Когда культура начинает чувствовать, что ее лишь терпят, что она инородное тело, которым пользуются для своих нужд, то она уходит и быстро становится автономной, секуляризованной, атеистической. Но одновременно обнаруживается трудность, присущая ее собственной диалектике. Источник культуры — греко-римский. Ее принципом является принцип совершенной формы в конечном. Если христианство в начале победило культуру, то она в свою очередь глубоко пронизала его; однако остаются элементы, не подлежащие упразднению. Культура противится эсхатологии, апокалипсису — как классицизм,так и романтизм. Культура противится Концу. Ее тайная претензия состоит в том, чтобы остаться в истории. Между тем можно оправдать историческую деятельность человека, только определяя ее значение по отношению к Концу. "Проходит образ мира сего" (1 Кор. 7.13); в этих словах — предупреждение о том, чтобы не творить себе кумиров, не впадать в великую иллюзию земных раев или даже в утопию Церкви, отождествленной с Царствием Божьим. Образ видимой Церкви проходит, как и образ мира сего[227]. С другой стороны, гиперэсхатологизм, который перескакивает через историю в Конец мира и присоединяется к аскетическому отрицанию, лишает историю всякого значения, обедняет Воплощение, развоплощает историю. Христианский подход — это не отрицание эсхатологическое или аскетическое, —но эсхатологическое утверждение. Культура не предполагает бесконечного развития. Она не является целью в себе. Когда она объективирована, она становится сис темой принуждений. Когда она истинна, она является той сферой, в которой человек выражает свою истину, но эта истина выходит за пределы преходящего настоящего, образа мира сего, и поэтому культура в своей высшей точке превосходит саму себя и становится по существу символом, знаком. Рано или поздно мысль, моральное сознание, искусство, социальный строй останавливаются у своего собственного предела, и тогда необходим выбор: устроиться в порочной бесконечности или выйти за собственные пределы и, в прозрачности своих ясных вод, отразить невидимое. Царствие Божье достижимо лишь через хаос этого мира. Оно не трансплантируется извне, но является Откровением скрытой глубины самого этого мира.

Всадники Апокалипсиса скачут по земле. Белый всадник, победитель — Христос, окружает Себя странными спутниками: всадниками, которые изображают войну, голод, смерть. Разве христиане не поражены глубоким, трагическим сном в то время, когда мир разрушается, разлагается? Мир живет среди христианских ересей из-за христиан, которые не умеют явить торжествующее присутствие Жизни; апокалиптический Христос, отличающийся от исторического Христа, проходит пространства мира и приносит с Собой последний кризис — суд — в неожиданном, парадоксальном свете, как суд над Иовом и его друзьями. Мосты рушатся. Связи разрываются. Перед нами событие более тревожное и страшное, чем первая Вавилонская башня: теперь уже не смешение языков, но невозможность понимать друг друга на одном и том же языке, духовное замешательство. Мир замыкается сам в себе и, может быть, уже не услышит голоса Христа: христиане тоже замыкаются сами в себе и уже никак не влияют на историю.

Где сегодня в литературе христиан эквивалент Мальро, Сартру, Камю? Они описывают человека как отвратительное, ненормальное существо , но это человек, созданный лагерями, бомбардировками, тиранически ми революция ми и страданием. Может быть, неверующие описывают более точно человеческое лицо и рисуют с большей любовью то, что христиане называют чудовищным. С другой стороны, мы имеем литературу христианского вдохновения у таких авторов, как Джульен Грин, Грэхем Грин, Френсис Стюарт, Коччиоли. У этих странных авторов присутствие Божье открывается там, где раньше немыслимо было бы Его обнаружить. Со своей стороны, ученый агностик Жан Ростан недавно выразил столь тягостное для нас всех удивление перед тем, что тоска по Богу у неверующего часто сильнее, чем любовь верующих к своему Богу. Разве эта тоска не угоднее Богу? Дух рассуждения, чувство ценностей изменяются и сообразуются с тем исключительным временем, в котором мы живем, когда "все проломы открывают путь на небо", по словам Кюре, описываемого Бернансом. Узнать Христа, даже в тех, которые, по-видимости, борются с Ним, но в действительности восстают против лжехристианских понятий и ценностей, — разве это не христианское дело первой необходимости? Христиане слишком удобно устроились во времени или в мелких проблемах повседневной жизни, и теперь другие занимаются перестройкой мира и ищут великий синтез новой судьбы.

"О поэт, ты ничего не объясняешь, но через тебя все вещи становятся объяснимыми" (Поль Клодель). "Последние вещи" не всегда поддаются богословским определениям. Часто они более доступны поэзии, ее эонической глубине. "Я не изобретаю, я открываю", — говорит Пеги. Поэзия, когда она обращена к началу вещей, может заставить понять, что красота есть исполнение истинного и что слава всегда отмечает тот момент, когда можно сказать: "Все свершено". Вот почему "необходимо, чтобы истина была в славе; блеск стиля не роскошь, а необходимость" (Леон Блуа). Сакральное искусство есть морфологический аргумент существования истинного. Чтобы понять современное искусство, надо вернуться к истокам искусства сакрального. Искусство катакомб — небрежное в отношении формы, не заботясь о художественности, — пишет знаки спасения, зашифрованные изображением Крещения и Евхаристии. Одна из греческих надписей в современных катакомбах обозначает таинства спасения таким же символическим образом: "Я есмь, — говорит Аверкий, — ученик св. Пастыря, который пасет стада в горах и на равнине... Всюду Вера была моим проводником, и всюду она давала мне в пищу Рыбу из Источника, Великую, Чистую, Которую Пречистая Дева поймала и предлагает есть друзьям. У Нее есть также дивное вино, смешанное с водой. Которое Она дает с Хлебом... Пусть каждый из тех, которые думают, как я, и понимают эти слова, помолится за Аверкия"[228].

Непобедимая сила веры чертит на стенах и на гробницах немеркнущее благовестие о Вечной Жизни. Временно классическое искусство оказывается не нужно. Оно отказывается от самого себя, проходит через свою собственную смерть и погружается в воды Крещения, чтобы возродаться во Христе и появиться на заре IV века в невиданной прежде форме — в иконе. Перекидывая мост между видимым и невидимым. Символизируемый присутствует в Своем символе. "То, что Библия нам говорит словом, икона нам возвещает красками, представляет перед нами"[229]. Немного праха этого мира, доска, несколько красок, несколько линий — и является красота; в целом икона есть видение вещей невидимых.Более того, она вызывает Присутствие трансцендентного и свидетельствует об этом Присутствии; она является теофаническим местом; но путь к иконе идет через крест и смерть, и это приводит нас к современному искусству.

Как и во времена катакомб, мы стоим перед дилеммой: жить для того, чтобы умереть, или умереть для того, чтобы жить. Никакая эволюция современного искусства невозможна, так как по существу оно есть обновленное разрушение, характерное для веков упадка. Абстрактное искусство в своей самой высшей точке вновь обретает свободу, не связанную ни с какой заранее существующей формой. Внешняя форма разрушена, но вход во внутреннюю форму прегражден Ангелом с огненным мечом. Он откроется только через Крещение, а это — смерть. Художник приобретет снова свое священство, только совершая теофаническое таинство: рисовать, ваять и петь Имя Божье, в котором Бог сотворил Свою обитель. Топтание на месте копиистов, окаменевшее, мумифицированное искусство — все это, к счастью, прошло. От копирования — через импрессионизм и распад абстрактного искусства — надо перейти к творческому построению внутренней формы. Но ее истина исходит только от содержания духовного видения. Речь идет не о том, чтобы воплотить идею, но о воплощении дуновений Духа Святого, о теофаническом искусстве. Абсолютно новое возникает от обращения к эсхатологическому источнику, который впереди. Это искусство апокалипсических времен: "Мы вспоминаем грядущее".

Что касается науки, то в прошлом веке Бертело утверждал: "Сегодня мир — без тайн"[230]. Между тем Эдмонд Бауер недавно заявил, что "метафизические идеи Бертело в известной мере задержали развитие науки"[231]. Находя "объяснение" тому или иному явлению, мы отодвигаем трудность немного дальше.

Самая большая тайна состоит в самой возможности создавать немного науки" (Луи де Бройль)[232]. "Самое непонятное в мире—это то, что мир понятен" (А. Эйнштейн)[233]. Вся наука является тайной. Даже агностики могут констатировать тайну и ощутить известное религиозное чувство. "Самая прекрасная эмоция, которую мы можем ощущать, — это мистическая эмоция. В ней зародыш всякой настоящей науки" (А. Эйнштейн). Дух Святой может возбудить у честного, объективного ученого "удивление" в смысле Платона; Он может показать более посвященным умам "пламя вещей" в материи таинств.

В философском плане, экзистенциализм трансцендирует все то, что является объективацией, и стремится раскрыть то, что находится под искусственной обыденностью. Он вновь обретает или может вновь обрести реальность, которая, как и в современном искусстве, очень загадочна и отличается от того, что наши чувства могут воспринять или логика построить. Философия обнаруживает тайну на заднем плане интенциональности (человеческих намерений), обращает внимание на некоторый финализм, телеологизм истории и судьбы, который историки внушили философам. Это конфликт между двумя полюсами, который легко может принять форму дилеммы Ницше. Философская мысль тоже проходит через великое разрушение, почва становится все более и более вулкано-образной. Есть основания думать, что Хайдеггер никогда не закончит свою систему в том виде, в каком он ее начал, и что Сартр никогда не напишет свою этику; они коснулись предела: "закрытая рука — это смерть"[234]. Нужно пройти через опыт Лазаря, чтобы снова обрести сверкающий поток реальности, приводящий к библейскому утверждению "Да будет свет", которым начинается Библия, но также и кончается. Речь идет о Царствии Божьем (Быт. 1.3; Откр. 22.5).

Философ Владимир Соловьев, комментируя слова о повсеместной проповеди Евангелия как знамении последних времен, усматривал в них особый смысл: в какой-то определенный момент истории исчезнет нейтральное, агностическое отношение; каждый будет вынужден делать выбор: со Христом или против Христа. Если вдуматься в действие Духа Святого в эти последние времена, то можно было бы увидеть в них эту функцию Свидетеля: все формы человеческой культуры будут поставле ны перед этим последним выбором. Мы читаем у Шарля Пеги: "Надежда, — говорит Бог, — это та вера, которую Я люблю больше всего"; и, по апостолу Павлу, вера есть надежда на будущее (ср. Евр. 11.1). Надежда есть эсхатологическая сторона веры; это вера, обращенная к грядущему. Если вера обращается к своему Источнику, который позади, то есть к Преданию, то надежда обращается к своему источнику, который впереди, то есть к эсхатологии. Согласно Апокалипсису, в новый Иерусалим народы принесут славу и честь свою (Откр. 21.24), следовательно, они не войдут туда с пустыми руками. Можно верить, что все, что приближает человека к истине в области знания, все подлинное, что он выражает в искусстве, и все истинное, что он переживает, — все эти вершины его гения войдут в Царствие Божье и совпадут со своей настоящей реальностью, как образ совпадает с оригиналом, в то время как здесь, на земле, они являются символами и сообщают нам свое пророческое видение. Даже величественная красота горных вершин, покрытых снегом, ласка моря или золото полей пшеницы станут этим совершенным языком, о котором нам часто говорит Библия. Тоска Венеры и грусть Мадоны Ботичелли найдут свое адекватное выражение, когда нужда обоих миров будет утолена. А самый чистый и самый таинственный элемент культуры — музыка, разве она нас не переносит уже в преображенную реальность этого мира? В своей высшей точке сама музыка исчезает и оставляет нас перед Абсолютом. В Мессе Моцарта слышится голос Христа: ее часть "Возношение" достигает литургической значимости присутствия Божьего. Месса Моцарта — это икона, написанная звуками.

Когда она истинна, культура, вышедшая из культа, возвращается к своим истокам. И когда всякая форма переполнена присутствием Божьим, то это Присутствие, так же как евхаристическое Присутствие или свет Преображения, не позволяет удобно устраиваться во времени. "Ищите Царствия Божьего": культура по своему существу есть этот поиск в истории того, чего нет в истории, того, что выходит за ее границы и уводит саму культуру за ее пределы; на этом пути культура становится выражением Царствия Божьего — средствами этого мира. Как пришествие исторического Христа призывает Пришествие Христа во Славе, как Евхаристия является одновременно возвещением Конца и в этом возвещении, как предвосхищение, являет сияние того, что пребывает, так же и культура в своей высшей точке отказывается от самой себя, проходит через тайну пшеничного зерна, принимает образ Иоанна Предтечи — благовестите-ля и предшественника. В огне Духа культура становится знаком, стрелой, Если каждый человек, созданный по образу Божьему, является Его живой иконой, то культура является иконой Царствия Небесного. В момент великого перехода Дух Святой своими легкими перстами коснется этой иконы: и что-то от нее останется навек. В "вечной литургии" будущего века именно посредством всех элементов культуры, прошедших через очистительный огонь, человек будет воспевать славу своему Господу. Но уже здесь, на земле, человек, принадлежащий к христианской общине — ученый, художник, — все, в своем качестве священников всеобщего священства, совершают свою собственную литургию, в которой присутствие Христа осуществляется в меру чистоты места этого Присутствия. указывающей на то, что должно прийти; вместе с Невестой она говорит: Прииди, Господи (Откр. 22.17).

Часть вторая. Библейская Ева и женщина в истории

Глава   I      ВВЕДЕНИЕ

1. В своем прологе к человеческой истории Библия сразу представляет человеческое существо и его тайну как неразделимое целое в форме двух обращенных друг к другу лиц. В свете этого пролога наша ситуация оказывается ненормальной и требует объяснения. Чтобы найти путеводную нить, вспомним философский принцип, с помощью которого описывается всякая органическая структура: целое в своем изначальном и еще недифференцированном единстве всегда предшествует своим составляющим; множественность является вторичным моментом, посредством которого все приводится к такому единству, в котором каждый элемент утверждает себя во всей своей неповторимой ценности. Между тем в ходе этого процесса на промежуточной стадии дифференциации может произойти искажение, и это приведет вместо общения к изоляции, одиночеству, взаимному истреблению. Исполненное ностальгии, несчастное и виноватое сознание человека свидетельствует о "потерянном рае", о первоначальной девственности, еще бессознательной и хрупкой, когда Бог, согласно красивому библейскому образу, "во время прохлады дня" пришел увидеть его (Быт.3.8).

Но можно ли говорить о том состоянии, которое является трансцендентным для нашего нынешнего сознания, о том выборе, который, однако, оказался решающим для нашей судьбы и предшествовал той истории, которую мы теперь переживаем? Только в библейском мифе мы находим для этого бесконечно ценные ориентиры.

Общепринятое понятие о "мифе" как о чем-то "баснословном" или "фантастическом" совершенно устарело. Современные исследования в области этнологии и истории религий показали, что в человеческом мышлении миф выполняет постоянную функцию, имеющую фундаментальное значение. Платон в "Федре", "Федоне" и "Пире" хорошо показывает, что миф является высшей, иногда единственно возможной формой знания, несравненно более богатой, чем понятие. За простотой образов, взятых из чувственного мира, скрываются первоначальные явления, непереводимые на язык нашего дискурсивного мышления. При помощи символов и первообразов (архетипов) миф улавливает метаисторическое в историческом. Якоб Гримм это выражает очень точно: "Миф разыгрывается вокруг происхождения человеческого рода"[235]. А Бердяев, для которого миф является основной категорией всякой философии истории, пишет: "Глубина времен образует слои скрытые, тайные, внутренние для самого человека"[236]. Мифы имеют важное значение для механизма воспоминания и находятся в центре исследований современной психологии. Сердцевиной каждого мифа является архетип (первообраз). Его значение состоит в том, что архетипы питают мифологемы и остаются в глубине нашей psyche (души). Юнг называет их "органами души". Они имманентны латентной психической структуре и предсушествуют нашей индивидуальности как присущие коллективному бессознательному нашей души. Архетип "Матери" с точки зрения формальной структуры (гештальта современной гештальт-психологии) существует прежде всех форм "материнского". Черты Magna Mater (Великой Матери) одинаковы во все эпохи. Архетип мужчина-женщина, animus-anima, Адам-Ева лежит в глубине нашего бессознательного, нетронутый и себе тождественный как в самые далекие времена, так и сегодня.

Космогонические мифы, античные мистерии, сказки, легенды и сны описывают содержание коллективного бессознательного и различные аспекты архетипов. Вместе они представляют собой свод человеческой мудрости, касающейся самых глубоких отношений между Богом, человеком и Вселенной. Выявить их смысл, перевести его в сознание значит понять тайну нас самих — ту тайну, что сокрыта в глубинах творческого Слова Божьего. Что касается этого Слова, надо учесть то, что отмечает Вильгельм Фишер: "Библейская мысль тоталитарна, она понимает каждое частное событие в контексте целого, будь то семя, корень или плод дерева. Таким образом библейские рассказы сообщают нам не внешние факты..., но те, что составляют саму основу нашей жизни. Тот, кто в точности принимает библейский рассказ, исповедует: "Верую, что Бог меня создал вместе со всеми творениями". Всякий верующий исповедует, что он — чадо Адама, ответственный соучастник его судьбы. Если обычный исторический рассказ — это вино, добытое из гроздей фактов, то в мифе мы имеем винный спирт, полученный через дистилляцию. Он написан пол ными смысла иероглифами, а не обычным алфавитом"[237]. Наше дело — обнаружить этот смысл, расшифровать миф об Адаме и Еве, в котором говорится о факте, совершившемся на нашей земле и в наше время, но который в действительности повествует о событиях другого зона, о том, что предшествовало началу нашего исторического времени.

• 2 • Не входя в подробный экзегетический разбор библейских текстов, остановимся только на некоторых местах, имеющих отношение к нашему предмету. Отметим прежде всего те удивительные слова, с которыми человек обращается к другому, первое признание, которое делает мужчина своей жене: "...вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей" (Быт.2.23).

Разве это не похоже больше на слова, с которыми мать обратилась бы к своему ребенку? Их поэтическое вдохновение еще больше подчеркивает, что сотворение Евы не является сотворением, но что ее появление есть истинное деторождение: Ева отделяется от Адама. И это означает, что в тот момент, когда творческим актом Бог вызывает к жизни Адама, он уже содержит в себе Еву — как свою составную часть, свою половину. "Всякий мужчина носит в себе свою Еву", — гласит древнее народное изречение. Сотворение Адама (а Адам на древнееврейском языке — это собирательный термин) есть сотворение первоначальной человеческой клетки, сотворение человека как андрогина, "мужчины-женщины", то есть мужского и женского элементов в их первоначальной слитости, нерасчлененности . В Книге Бытия сказано буквально: ".. .сотворим человека (ha adam — в единственном числе)... и да владычествуют они (во множественном числе)... И сотворил Бог человека (единственное число)... мужчину и женщину сотворил их (множественное число относится к единственному числу — человек)" (Быт. 1.26-27). Нынешнее различие мужского и женского — различие между двумя индивидуальностями, обособленными друг от друга, — не отвечает первоначальной Истине. Совсем наоборот: из библейского рассказа явствует, что эти два аспекта человеческого до такой степени неразделимы, что человеческое существо, мужское или женское, взятое в отдельности и рассматриваемое само по себе, не является полностью человеком. Человеческое существо, отделенное от своего дополнительного элемента, — это, так сказать, только половина человека. Следовательно, рождение Евы есть великий миф единосущия взаимодополнительных начал в существе человека: "мужчина-женщина" — первый человеческий архетип.

3 Но каким образом самая глубокая реальность человеческой природы, сама ее истина, становится источником стольких конфликтов и превращается в предмет мечты, никогда не достижимой и все более притягательной? Библейский гений способен одно только Слово заставить излучать ослепительный Свет; неистощимое богатство этого видения часто стирает тонкую грань между потусторонним и посюсторонним. Эта библейская Истина открывает объективную основу существования, самотождественную по обе стороны границы между мирами. На фоне первоначального состояния катастрофические отклонения выделяются еще более рельефно. С другой стороны, древнееврейский язык по сравнению с другими точнее всего передает динамику Слова Божьего, всегда указывая на действие; как говорится в Псалме 33.9: "Ибо Он сказал — и сделалось". Слово Божье немедленно, сразу же становится этим внезапным, бурлящим возникновением жизни: мириады миров, существ, присутствий. Для того кто, по Евангелию, "имеет уши" и умеет читать, одно только выражение "И сказал Бог" уже содержит всю Библию. "Когда великий учитель прочитал: "И сказал Бог", раввин Суся впал в экстаз; он так дико кричал и метался, что взбудоражил всех, сидящих за столом, и его пришлось вывести. Но он продолжал стучать в стены и кричать: "И сказал Бог", и успокоился только тогда, когда великий учитель закончил свое объяснение"[238]. Этих слов ему было достаточно, и они всегда переполняли его. Слова "И сказал Бог" указывают на потрясающий факт: Бог — уже не один; тот, кто Его слушает, — уже здесь; слушатель внезапно появляется при первом произносимом слоге. Любовь по самой природе своей вызывает к жизни свой предмет, новое существование. Бог-Любовь изливается в тварный мир. Бог сказал — и говорит мир: слово и мир одновременно исходят из Его уст. Слово по сути своей не может висеть в пустоте: оно творит ухо, сразу созидает "ты", которое его принимает. Перед Лицом Бога, на фоне абстракции небытия, отсутствия всякого предмета, выделяется лицо: око, которое видит, ухо, которое слышит. Первоначальные отношения с Богом полностью прозрачны.

Образ отражает оригинал: "И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма" (Быт. 1.31). "Хорошо" в древнееврейском смысле означает: "точно соответствует своему назначению"; верный образ передает со- вершенное подобие. Бог созерцает Себя в Своей иконе и констатирует совершеннейшее подобие, утверждая: "хорошо". Он радуется, видя Себя в живом зеркале, и отношения между Ним и Его образом могут быть описаны только в терминах света. Свет, окотором говорит Библия, не является оптическим явлением, необходимым для познания через зрение. Оптический источник появляется с сотворением солнца, но прежде этого, "в начале", говорится не о солнце, но о том другом, духовном Свете, который открывает стоящего Лицом к лицу с нами, позволяет ощущать присутствие: "Ты" Бога, "ты" моего ближнего. Этот библейский Свет противоположен не тьме, но одиночеству; он является духовным принципом общения, и в этом случае тьма означает одиночество. Именно Свет делает Три Божественные Лица Единым Богом; Бога и человека — Христом; делает из двух любящих существ — одно; из мужчины и женщины — двуединство "мужское-женское". "...Да будет свет" (Быт. 1.3) означает: пусть общение как Божественный принцип установится в человеческом мире, в нем отразится. "Твой Лик сияет в Твоих святых", — поет Церковь.

Со всем бесконечным богатством, которое мы можем в них открыть, слова "да будет свет" означают: "Да будет Свет Трисолнечный", "Да откроется Триединство Трех Светов", "Да будет Христос", "Да будет Бого-человечество". И Церковь в литургическом ликовании возглашает: "Слава Тебе, показавшему нам свет!"—"Свет истинный [Свет Христов] ...просвещает всякого человека, приходящего в мир" (Ин.1.9). Бог-Слово сошел в Адама прежде всех веков, отмечает Климент Александрийский. Как потрясает то, что Библия начинается не с сотворения, а с откровения о пред-Воплощении! В вечном присутствии Бога творение является становлением, оно проходит через "вечер" и через "утро", его существование есть "хождение перед лицом Божиим". Норма жизни состоит в том, чтобы двигаться в Боге, в поле зрения Бога, в Его сверкающем круге, внутри отношений, установленных Его Духом. "...Если око твое будет чисто, то и все тело твое будет светло" (Лк. 11.34). Если твое око видит Бога, то весь ты — в общении. Подобный видит подобного. Чтобы видеть солнце, надо, чтобы око было подобно солнцу. И это потому, что око не только улавливает свет, но также излучает свет; оно обнаруживает и видит человека, стоящею перед ним, потому что оно его освещает[239]. Вот почему в конечном итоге библейский реализм "ты" учит, что, когда человек говорит "я", он всегда отражает; это "я" — иконы, то есть того "ты", которое поставлено перед Лицом Божьим и которое живет только тем, что оно видит и слышит: "Сия есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога" (Ин. 17.3).

Но быть полностью иконой — это значит отражать Божественное общение в человеческом общении, и этому состоянию соответствует структура первоначальной человеческой клетки: согласно этой структуре каждый создан предстоящим другому — "перед" другим. Свобода первой четы состояла в том, что они всецело оставались в этом "да", сказанном взаимному существованию, во взаимном утверждении бессмертной любви. На некотором глубинном уровне слова "Я тебя люблю" означают:

"Мы будем жить всегда". В этом утверждающем "да" перед оком Вечного Бога два обращенных друг к другу существа обмениваются словами из Песни Песней: "Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему" (Песн. 2.16). Их существование — прозрачная взаимность, принадлежащая Богу. Один через другого и один в другом — таков способ принадлежать Богу, данный человеку.

Бог обращается к двоим, пребывающим во взаимности, и говорит им "ты": "...от всякого дерева в саду ты будешь есть" (Быт.2.16-17). В другом месте у потребляется множественное число от: "...плодитесь и размножайтесь... и владычествуйте [над землею]" (Быт 1:28).

Слово Божье установило эту взаимность стоящих друг к другу лицом и никогда не обращается отдельно к мужчине или к женщине, никогда их не разделяет.

Таково первоначальное, потустороннее состояние; из источника текут воды живые, ясные, прозрачные. Ничего их не возмущает, "все хорошо".

• 4 • Если в повествовании о шестидневном творении мира упоминается тьма (Быт. 1.2),то легко увидеть, что вначале этот термин обозначает лишь несуществующее или же благую, плодотворную потенциальность, тайну утробы. Также и выражение "Земля же была безвидна и пуста" (Быт. 1.2) — то, что не имеет ни формы, ни содержания, — говорит о меоническом потенциальном небытии (которое следует отличать от ouk-оп — изначального небытия как предельного понятия). Tohu wa bohu (Быт. 1.2) обозначает хаос, который есть больше, чем просто несуществование. Вот почему bara — слово, которое переведено глаголом творить (1.1), скорее имеет значение именно "придавать форму", "организовы вать". Первоначально существует только свет, и его отделение от тьмы есть чистое выражение закона контраста: бытие предполагает небытие, но не требует его виртуального существования; свет предполагает отсутствие света. Когда мы говорим, что всякий существующий в пространстве предмет имеет свою тень, то это только оборот речи, так как сама по себе тень не существует. Небытие—это тень существующего. Так, Сотворение мира вызывает появление света, бытия, жизни; утро и вечер отмечают последовательность событий; но ночь не наступает, она не имеет места в творении Божьем. Она не создана вместе со светом, о ней лишь упоминается как об отрицательном полюсе, как о чистой возможности.

Слова св. Иоанна Богослова "И свет во тьме светит, и тьма не объяла его" (Ин.1.5)[240] указывают на совершенно иную ситуацию: на некое расстройство, извращение порядка. Теперь, после грехопадения, сила небытия сгущается до такой степени, что тень в некотором смысле обретает собственное существование. Теперь тьма — производная от небытия, парадоксальным образом связанная с радикальным ouk-on, являющаяся его проявлением, — теперь она реагирует: она может принять или не принять свет; воспротивиться ему и вступить в противоборство; возникает демоническое, дыхание небытия заполняет трещины бытия. Согласно св. Григорию Нисскому[241], зло образует фантасмагорическое царство, населенное привидениями; мир служит необходимой опорой для их собственного существования и для того, чтобы создать эфемерную, паразитическую область, реальную только в отношении к времени. Выражение "тьма внешняя" [слав. кромешная} (Мф.22.13) означает стихию, вошедшую в мир извне, обманным путем, которая является чудовищным наростом, паразитическим придатком. Как говорится в притче о пшенице и плевелах (Мф.13.24-30), существующее и несуществующее до поры до времени переплетены. Сгущение тьмы все более и более усиливается; оно достигает своей высшей точки в эпизоде с Иудой (Ин.13.21-30). Иуда отказывается от евхаристического общения с Тем, Кто сказал: "Я есмь свет", и вступает в общение с Сатаной. "Сатана вошел в него", и он уже не может оставаться в светлом круге горницы: "он тотчас вышел", и, как отмечает св. Иоанн Богослов, "была ночь". Следовательно, ночь есть символ, точ ный образ его души: ночь его принимает как стихия, соответствующая его одиночеству. Ночь означает здесь ад, преисподнюю, которая его уже заключает в себя, и скрывает страшную тайну его пребывания лицом к лицу с Сатаной.

Но уже первая встреча со злом немедленно приводит к помрачению света. Библейский текст (Быт.3.1) называет змия хитрым. Лютер[242] отмечает, что этот термин — aphki— на древнееврейском языке означает: "тот, кто морщит нос, иронизирует и насмехается". Один богослужебный текст называет ад "всесмехливым" [стихира на стиховне в Великий Пяток вечера] то есть искажающим взаимоотношения и профанирующим их. Еще до произнесения какого-либо слова в том, как ведет себя Падший ангел, заметно искажение Божественных принципов: противоестественное отделение собеседницы от ее "другого" с целью разговора вызывает расщепление, онтологический раскол. Ибо, если Бог всегда обращается к мужчине и женщине вместе, то Сатана разъединяет эту двоицу: "...он сказал жене..." Мильтон в своем "Потерянном рае" настаивает на этом обстоятельстве. Поэт, обладающий интуицией, он говорит, что Сатана послал Еве во время сна дурное сновидение, которое должно было на следующее утро превратиться в каприз: Ева одна будет заниматься цветами, в то время как Адам станет подрезать деревья. Таким образом змий окажется наедине с Евой. И сразу же его слова: "подлинно ли сказал Бог?.." — грубо внедряются в душу, вселяя сомнение. Апостол Иаков говорит в своем Соборном послании (1.8), что тот, кто сомневается, есть человек с двоящимся сердцем, человек с двумя душами. Фауст у Гете скажет, что у него два сердца в груди, а Достоевский[243] увидит в этом одно из самых страшных и катастрофических проявлений чистого зла: раздвоение, разложение человеческого существа.

Если в греческом языке sumbolon (символ) означает "то, что соединяет, перебрасывает мост, объединяет", то слово diabolos (дьявол), того же самого корня, означает "то, что разделяет, разъединяет и разлагает". Если мы сравним следующие два отрывка из Священного Писания, мы сразу увидим два полюса нашего существования: одиночество, тьма — знание, свет. Когда "Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: "легион", потому что много бесов вошло в него" (Лк.8.30). Единство зла лишь кажущееся: ет свою истинную природу и рассыпается в "легион", в порочное множество "многих". Апостол Павел пользуется тем же выражением и утверждает: "Один хлеб [Христос], и мы многие [разложенные злом] — одно тело" (lKop.l0.17). Если хлеб, общение — это свет, то предел разложения, к которому приводит зло, есть ад: cheol по-древнееврейски, aides по-гречески означают " место, где уже ничего не видно" (id всанскрите — это корень глаголов "видеть, "videre"[244]). Это полное затмение Света-общения, предельное выражение одиночества, адское мучение; это невозможность быть отражением, быть иконой. Лик Божий сокрыт для бесовского, и в этом состоянии невозможно какое-либо лицезрение, предстояние друг другу — лицом к лицу.

• 5 • Наука зла учит существованию в тени Бога. "Если оно [око] будет худо, то и тело твое будет темно" (Лк.11.34), потому что оно уже не излучает света — оно ничего не освещает. Нездоровое око смотрит в сторону от Бога, оно косит; оно видит внешнее, фантасмагорическое, тьму[245]. Но как возможно такое существование? Учители духовной жизни обращают внимание на духовное вхождение внутрь себя, интериоризацию, о которой неоднократно говорится в Евангелии.

"Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему. Который втайне" (Мф.6.6). Ясно, что здесь "комната" означает глубину нашего духа: здесь происходит встреча с Богом, общение со Христом. Также и "пустыня" в повествовании об искушении есть самое тайное место, сердце в библейском смысле этого слова. Указания на такую интериоризацию открывают нам, что падение совершилось в глубинах духа. Именно внутри человека происходит затмение света, и человек видит себя выброшенным вовне, на поверхность, где все стало окаменевшей материей, изолирующим пространством, временем, которым измеряется умирание, природой с ее необходимостью, абсурдом и небытием. Свет также экстериоризируется, объективируется и становится лишь оптическим явлением. Но самая большая катастрофа происходит в структуре человеческого существа[246]. Отделение от Богаесть также разрыв внутри человека: разрыв проходит через первоначально единое, через связку "стоящих лицом к лицу друг с другом"; он разрезает это единое и делает его составные части внешними друг для друга. С этого момента единство "мужчина-женщина" распадается на "мужское" и "женское", поляризуется, и так возникает притяжение и отталкивание. Термины, выражающие общение, становятся терминами, указывающими на поляризацию: "Я — мой, принадлежу себе"; "Он — свой, принадлежит себе". Извращение отношений означает объективацию, то есть все превращает в объекты. Как только разрушается общение, возникает сознание господ и рабов. Все готово для того, чтобы мужчина воспринимал женщину как объект своего удовольствия или деспотической власти. Человек выпадает из поля зрения Бога, по отношению к Богу он — в тени; он входит в свою ночь, и вот почему Бог говорит: "Ajjecka! ...где ты?" (Быт.3.9).

Отчуждающий элемент проникает во все отношения: это расстояние. Предстояние друг другу, видение лица другого — все теряется в расстояниях, и с тех пор, через всю историю, один непрестанно говорит другому: "Ajjecka! ...где ты?"

Это смещение глубинных слоев человеческой природы подтверждается словами, с которыми Бог впервые обращается к каждому из первых людей в отдельности: "Жене сказал..." (Быт.3.16); "Адаму же сказал..." (Быт.3.17). Таким образом, данные библейского Откровения ясно показывают, что разделение между мужским и женским не составляет проблему физиологическую или психологическую, но духовную; она относится к области основной тайны, которая охватывает человеческое существо в целом.

• 6 • В своих главных линиях святоотеческая христология показывает, что наша первичная природа есть единая истинная, единственно желаемая Богом — с отпечатленным в ней Божественным образом. Бого-Человек, архетип-образец, как говорят древние подвижники, открывает Себя как возможность вселенской рекапитуляции[247]. Символика Крещения (по-гречески photismos — просвещение) снова вводит человека в Свет общение[248], являет его чадом Света. Именно в перспективе этой рекапитуляции надо понимать два на первый взгляд антиномичные утверждения апостола Павла, что во Христе: "... Нет мужского пола, ни женского" (Гал.3.28); "Впрочем ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе" (1 Кор. 11.11). Ни мужчина, ни женщина как противоположные друг другу мужское и женское начала, и одновременно — никогда один без другого, поскольку они являются единством взаимодополняющих элементов. Ре-интеграция человеческой клетки во Христе лежит в глубине тайны брака. Человек способен ее переживать сообразно степени своей духовности, никогда, быть может, не охватывая ее полностью; тем не менее эта тайна остается истиной человека, и только она одна оправдывает недолговечные формы существования. История начинается и завершается этой тайной человеческой природы и даже возводит ее в знамение своего Конца.

• 7 • Святой Климент Римский приводит замечательный аграф из Евангелия Египтян[249]. По мнению таких ученых, как профессор Цан (Zanh) или археолог Гренфел (Grenfell), существует очень высокая степень вероятности, что это высказывание действительно принадлежит Господу.

На вопрос Саломеи: "Когда придет Царствие Божие?" Господь ответил: "Когда вы уничтожите одеяние стыда, и когда двое станут одним, и когда мужское и женское не будут уже больше как мужское и женское". Стыд есть симптоматичное чувство: он означает, что что-то надо прятать, сохранять для себя. Когда мужчина и женщина полностью принадлежали друг другу, стыд был немыслим. Но наука зла внедрила свои яды: как резкие ограничители появились дурная мужественность и дурная женственность. Немецкий мистик Якоб Бёме пишет: "Адам потерял Деву и приобрел жену". Он говорит не о "вечно женственном", а о "вечно девственном" как о целостности человеческой природы. Потеря первоначальной девственности есть разрушение внутренней сосредоточенности и выведение наружу (экстериоризация) поляризованных элементов. Господин и рабыня, появившиеся таким образом, хотят принадлежать каждый сам себе. То, что принадлежит одному, уже не может принадлежать другому. Болезнь становится формой, и стыд возводится в добродетель стыдливости, потому что простая нагота, в отсутствие невинности, снимает защитный покров, обнажает и становится цинизмом. Вне Эдема "чистая" физиология является проституцией; тело, преданное своему плотскому одиночеству, попадает во власть бесов. По мнению некоторых современных психологов, которые здесь следуют Аристотелю и великой схоластике, "душа есть форма тела". И вот, лишенная своей тайны (которая состоит в том, что она есть пластическое выражение внутреннего девства), нагота — как циничное и изысканное обнажение^16 — оказывается бездушной, всего лишь физиологическим механизмом и сексуальной техникой, то есть крайним занижением ценности человеческой природы. Она ставит человека ниже животного и вызывает тошноту, переживанием которой так красноречиво питают себя герои Сартра. Стыдливость находит себе фиговые листки: "...узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания" (Быт.3.7); она возводит преграду и провозглашает принцип разрыва: noli me tangere — не тронь меня.

Материализованный духовный разрыв требует покрывала. Чистый источник существования, тайна, превращается и вырождается в секрет; тщательно скрываемый, он возбуждает любопытство, становится навязчивым предметом вожделения. Человек живет желанием сорвать покровы и пить чашу своего стыда. Только невинный не знает стыда: "И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились" (Быт.2.25). Тот, кто стыдится, знает о своей болезни, признает тот факт, что он уже не нормален, что он уже вне Божественного порядка, что в нем произошло смещение центров, некое извращение. Стыдливость стала моральной добродетелью, чтобы скрывать это знание от самого человека, чтобы он мог держать в секрете свою плоть от себя самого. На пессимистическом крае аскетического радикализма — как выражение состояния отчаяния и молчаливого признания своей побежденности — стоит запрещение раздеваться и видеть себя нагим. Выше конфликта между стыдливостью и цинизмом реет недосягаемая гармония детей свободы, которым нечего скрывать. Когда Ангел Апокалипсиса возвещает: "...Что времени уже не будет" (Откр. 10.6), — он также возвещает об "уничтожении одеяния стыда" (аграф св. Климента Римского)17 и обозначает переход к другому экзистенциальному измерению. Это переход к восстановлению девственности

Отсюда столь тревожное для психиатрии явление: стриптиз находится в центре развлечении современного человека. См. также о вырождении эроса в сексуальную технику у D. H. Lawrence. L'Amant de Lady Challerley; ср. также романы Франсуазы Саган. 17 Согласно святым отцам, это означает уничтожение "кожаных одежд", о которых говорит Библия, чтобы вновь надеть "царское облачение" — облачиться во свет. В этом смысл обряда обнажения в таинстве Крещения.человеческого существа: когда два станут одним (аграф). В истории, если речь идет не о святых, брак означает лишь ячейку общества и мирное, дозволенное совокупление неисчислимых мещан духа. Ослепительное достоинство и все символическое значение брака раскрывается, по слову Господа, только в конце. Его свет требует предапокалиптической чувствительности и духовной углубленности героических "последних времен".

• 8 • В марксистской мысли фабрикация нового человека на заводах социальной дисциплины зависит от чистого будущего, от абсолютной причины, отброшенной вперед. Здесь произошел удивительный переворот в порядке причинности. Причина полагается не до, а после — она стоит после эффекта. Совершенное коммунистическое общество, в котором господствует разум, справедливость и счастье, этот удивительный рай, который еще не существует и никогда не существовал, будет существовать неизбежно, согласно неумолимому року. То, что появится в будущем из материи, уже начинает свое шествие сквозь историческую эволюцию.

У человека христианской веры — своя альфа и омега. Человек Царства Божьего есть свершение не человека истории, а человека рая. Он уже свершился в истории и в пространстве — во Христе Богочеловеке. Здесь мы стоим на твердой почве Откровения — Воплощения.

ГЛАВА II         МАТРИАРХАТ

• 1 • Райский человек уходит корнями в тайну Христа. Отцы Церкви говорят, что, когда Бог ваял человека. Он созерцал Первообраз (архетип) — Лик Христа. Карл Барт очень удачно подчеркивает это, говоря, что один лишь стих 32 вПослании к Ефесянам: "Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви" сообщает совершенно конкретный смысл повествованию о Сотворении мира. Взаимоотношения между мужчиной и женщиной, по замыслу Божьем, — это прежде всего отношения между Иисусом Христом и Его Церковью. Эти отношения являются внутренним основанием Сотворения мира, и вот почему образом отношений между Яхве и Израилем является брак, о котором с таким величием говорится в Песне Песней. Следовательно, именно в образе Божественного мы должны искать единственно верное разрешение человеческих отношений.

• 2 • При слове Бог сразу же приходит на ум Существо, обладающее всеми видами власти, что выдвигает на первый план Его всемогущество; однако оно никогда не является "чистым", беспредметным всемогуществом. "Верую в Бога Отца Вседержителя"; "Верую во Единого Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли". Божественное всемогущество сразу же понимается как отеческое. Прежде всего и по существу Бог — это Отец, и только потом — Творец, Судия и — что определяет христианскую надежду, — Спаситель и Утешитель; и Он является всем этим потому, что Он — Отец. Итак, если представление о Боге сосредоточено вокруг Божественного отцовства, вечного общения между Отцом и Сыном, то соответственно в центре Откровения — общение между Отцом и человеком. Его чадом. Основная тема спасения есть тема усыновления, сыновства. Решающее слово христианской веры произносит Дух Святой внутри человека, когда вопиет с ним "Авва, Отче!" (Гал.4.6). Основной религиозной категорией является категория отцовства.

• 3 • Согласно своей структуре человек создан "по образу Божию"; он сообразен Тому, Кто является Отцом по Своей сущности; и самое неожиданное открытие, которое мы делаем, заключается в том, что мужчина не обладает отцовским инстинктом в той степени, в которой женщина обладает материнским инстинктом. Завоеватель, искатель приключений, строитель, мужчина по своей сущности не отличается отцовским призванием, и это — большой парадокс. Это значит, что в природе мужчины нет того, что непосредственно отвечало бы религиозной категории отцовства. Это означает, что в человеке религиозный принцип выражается женщиной, что особой чуткостью к чисто духовному наделена anima, а не animus, и что женская душа ближе к источникам Книги Бытия. Это настолько верно, что даже духовное отцовство пользуется образами материнства: "Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!" (Гал.4.19). Догматик третьего гласа подчеркивает аналогию между отцовством Отца и материнством Богородицы: "Ты родила Сына без отца, того Сына, которого Отец родил без матери прежде всех веков". [Слав. текст: "Како не дивимся Богомужному рождеству Твоему, Пречестная, искушения бо мужескаго не приемши, всенепорочная, родила еси без отца Сына плотию, прежде век от Отцарожденнаго без Матери".][250] Здесь ясно прослеживается богословское утверждение: материнство Пресвятой Девы полагается как человеческий образ Божественного отцовства.

• 4 • Существует особое соответствие между религиозностью и женской духовностью. Вот почему противники христианства, такие, как Цельс или Ницше, обвиняют его в придании цивилизации женственного характера. Их гуманизм, ориентированный на мужественность, не выносит женской чуткости, переплетающейся с ценностями веры. Чем секулярнее цивилизация, тем она более "мужская"; чем больше в ней отчаяния, тем она дальше от истинно женского начала. Пессимизм, с болезненным упоением, всюду видит неотвратимую обреченность, которую не пронизывает ни один луч надежды. Мрачный мир massa damnata отражается в янсенизме, и современный фатализм погибели витает над миром. Литература отчаяния и абсурда Кьеркегора и Кафки имеет успех как никогда, потому что она отвечает умонастроению современных людей. Жульен Грин, Мориак или Грэхэм Грин выбирают для описания такие пограничные ситуации, в которых человека охватывает глубокое бессилие, поражающее его, как античный рок. Симптоматично название одного из романов Жульена Грина — "Мойра". Произведения Сартра, Камю или Ануя имеют ту же тональность, однако отсутствие материнской защиты на общем арелигиозном фоне здесь оказывается еще более трагичным.

Между тем, если Христос спасает мир, то именно Божья Матерь его охраняет и привносит в "дегуманизированный" мир умиление, открытость Благодати. Если Достоевский преодолевает самые мрачные бездны и отдается радости, то это потому, что на его произведениях лежит печать его постоянной молитвы: "Все упование мое на Тя возлагая, Мати Божия, сохрани мя под кровом Твоим". Старица возвещает пророчество в "Бесах": "Матерь Божия является Великой Матерью, великой сырой землей (Быт.2.6), - и в этой истине содержится великая радость для людей. Мать сыра-земля, земля-кормилица является образом материнской груди; она участвует в рождении Бога Пресвятой Девой и представляет собой космический образ Рождества. Взаимосвязь между Пресвятой Девой и космосом очень часто встречается в богослужебных текстах: "Земле благая, благословенная Богоневесто, клас прозябшая неоранный и спасительный миру, сподоби мя сей ядуща спастися"'. Мариологии присуща космическая радость — небесная и земная. Многие молитвы называют Пресвятую Деву "Радостью всякой твари" и говорят ей: "Радуйся", ибо она есть образ Премудрости Божьей. Через Нее открывается, что женская духовность— духовность софианическая, тесно связанная с Духом Святым.

В противоположность этому любой атеизм содержит в себе некое семя глубочайшей горечи и обнаруживает характерную для него "мужественность" на фоне атрофии религиозного чувства зависимости от Отца, ощущения Божественного отцовства, то есть того переживания, которое дано женщине как Благодатный дар. Разве воинствующий атеизм с самого начала не был отмечен духом издевательства над тайной Девы-Матери (еврейские и языческие легенды о женщине Марии, подхваченные нынешними материалистами)? Между тем источник всякой морали находится именно в материнском начале: чистота, самопожертвование, защита слабых. В своем этическом учении Кант порывает с трансцендентным и ставит Бога в один ряд с другими постулатами; он считает любовь, с логической точки зрения, "чувственной и патологической привязанностью", потому что любовь иррациональна и не подчиняется воле; таким образом Кант становится на "мужскую" позицию.

Среди последователей Канта нет истинных женщин; напротив, интуитивистская философия и эмоциональное познание (Паскаль, Бергсон, Кайзерлинг, Макс Шелер) нашли среди женщин широкий отклик. Выдающиеся представители христианства поразительно контрастируют друг с другом: суровый, мужественный Кальвин и, с другой стороны, св. Франциск Ассизский, прозванный Stella matutina (звезда утренняя), тот, кто mortem cantando suscepit (встретил смерть пением); или преп. Серафим Саровский, "ангел света", о котором Божья Матерь сказала, что он — "нашего рода". Или же блаженный Августин: такой жесткий по отношению к женщине, которая разделила с ним жизнь, такой отвлеченный в своем трактате о браке и любви, который хорошо отражает эпоху патриархата и, что весьма симптоматично, впервые содержит учение о предопределении. Если Кант иронизирует, говоря о любви, то Августин полон сарказма по отношению к оригенистам своего времени, которых он называет "милостливыми". В слишком "мужественном" представлении о Боге всегда будет подчеркиваться Его абсолютная справедливость и самовластие — в ущерб милосердной любви; и тогда человек становится предметом этой абсолютной власти Бога. Монотеистические религии, такие как воинствующий ислам или иудаизм в его узкоортодоксальных течениях, являются поразительными примерами этой чрезмерной мужественности. В противоположность этому материнская нежность, порожденная почитанием Богородицы, вносит в христианский гуманизм совершенно особую ноту мягкости и объясняет происхождение женской чувствительности у великих мистиков. Достаточно посмотреть на Владимирскую икону Божьей Матери (XII в.), чтобы понять, что вносит в религиозное чувство женственность Первообраза: здесь нет никакой чувственной или слащавой ноты, никакой сентиментальности, но это, быть может, совершеннейший религиозный образ, человеческий лик, взгляд которого сродни взгляду Бога-Отца на иконе Троицы Рублева. Языки иконы и богослужения каждый по своему учат, что Божественному отцовству отвечает человеческое материнство.

Художественная чуткость, космическое и соборное чувство и глубоко мистический подход к жизни составляют специфически "женские" черты русского духа. На своих вершинах русская литература показывает, что именно русская женщина представляет человеческий тип в своей полноте, — больше, чем русский мужчина. В советских романах, читая между строк, можно уловить, что русская женщина остается главной опасностью для "бесчеловечных" марксистских структур. Женщина —хранительница нравственных и религиозных ценностей. Два первых русских святых, канонизированных Церковью — благоверные князья и страстотерпцы Борис и Глеб, — прославляются за чрезвычайно русскую форму непротивления злу. Если в открытом бою зло почти всегда одерживает верх, то при терпеливом сопротивлении со временем зло как бы стирается. Если мужчина ожесточается против страдания, то женщина поддается ему, а ведь выживает именно тот, кто лучше его переносит. Мудрость одной древней цивилизации, не принадлежащей к типу мужественных, возвещает устами Лао-Цзы: "Тот, что мягче, берет верх над тем, что тверже: вода над скалой, женское начало над мужским". Точно так же и Христос выражает духовный принцип, когда говорит: "Я кроток и смирен сердцем" (Мф. 11.29); Он отвергает мужское решение вершить дела при помощи меча, так же как отбрасывает три искушения в пустыне, и выбирает принесение Себя в жертву — образ Агнца, ведомого на заклание. Для мужчины жить — это завоевывать, бороться, убивать; для женщины — рождать детей, поддерживать, охранять жизнь, отдавая себя. Мужчина отдает себя, чтобы одерживать победу; женщина спасает, принося себя и в жертву и в дар. Мужские, прометеевские цивилизации взлетают, как метеоры, и быстро гаснут, как, например, Римская. Восточные цивилизации, несмотря на сложные исторические формы и противоречивые фазы внутреннего развития, в целом отводят больше места женским жизненным ценностям, поэтому историческое существование длится очень долго^2.

• 5 • "Ева" в точном смысле слова означает "жизнь", но тот, кто с пророческой прозорливостью дал это имя, имел в виду нечто большее, чем простое биологическое продление рода, большее, чем "печать обещанной благодати", большее, чем предвидение того, что из этого рода произойдет "царица в Офирском золоте" (Пс.44.10). Биологическое соответствие жизни вида отражает духовное соответствие вечной жизни. Второй Евой III Вселенский собор провозгласил Богородицу. Та, Которая рождает Предвечного Бога, Которая дает жизнь Живущему в человеческом. Сама обретает бессмертие. В этом великом смысле Ева была

Индия и Китай тоже пережили переход от матриархата к патриархату. Фактически, они пережили многие цивилизации. Было бы особенно интересно изучить Индию, так как ее последняя эволюционная фаза (до или в период столкновения с Западом) отмечена новым появлением древних женских символов тантризма. Доктрину шакти [супруги бога] можно рассматривать как своего рода индийскую софиологию.

Теперь понятно, почему именно женщина получает обетование спасения: к женщине обращена весть Благовещения, женщине прежде всего является воскресший Христос и "жена, облеченная в солнце" (Откр.12.1) есть образ нового Иерусалима. Библия делает женщину религиозным принципом человеческой природы. Она - уста человечества, которыми смиренное fiat ("Да будет мне по слову твоему") рабы Господней отвечает на творческое fiat Небесного Отца; она является этим свободным "да" всего человечества, которое полагается в дело Воплощения как его необходимое человеческое основание.

Божественному отцовству как определяющему сущность Бога, Который рождает Сына и от Которого исходит Дух Святой, прямо отвечает женское материнство как религиозная особенность человеческой природы. Богочеловеческая тайна совершается в anima; именуемая в богослужении "Храмом предвечной славы", Пресвятая Дева, которая "пространнее небес", является образом Вселенной, содержащей Невмес-тимого. Со своей стороны, праведный Иосиф Обручник представляет отцовство мужчин: перед тайной он весь — молчание; он проходит по страницам Евангелия, не произнося ни единого слова. Слово, ставшее Плотью, есть чадо мужского молчания и женского "да будет". Карл Барт замечательно это уловил (в "Очерке догматики"): "Рожденный от Девы Марии... Человек мужского пола исключен. Он не играет никакой роли в этом рождении, которое является своего рода судом Божиим над ним. Человеческое действие и инициатива не принимают здесь никакого участия. Однако вообще человек — как человеческое существо — не исключен: это Пресвятая Дева. Человек же мужского рода, в своей специфической роли участника и творца человеческой истории, в своей ответственности возглавителя вида, оказывается отодвинутым на задний план, как это показывает чисто пассивная фигура Иосифа. Таков ответ христианской веры на проблему женщины: именно женщина находится на первом плане, а точнее дева. Пресвятая Дева Мария..."

• 6 • Литании Лоретты [молитвы в Лореттском монастыре, обращенные к Лореттской Божьей Матери] называют Пресвятую Деву "Утренней Звездой". Это было имя Люцифера — Денницы; согласно мысли, часто высказываемой святыми отцами. Денница, утренняя звезда, был самым близким к Богу существом, Его alter ego, и именно эта приближенность объясняет его стремительное падение: он вожделел быть как Бог. Пресвятая Дева занимает его место, и поэтому литургически Она воспринимается как Глава ангельских сил. Светящийся центр небесных сводов, готовый окунуться в яркое полуденное солнце, — вот космический образ, который точно описывает женщину в ее сущности. И эта утренняя свежесть нам говорит еще и о целомудрии. На греческом языке sophrosune означает целостность, интегрированность: это религиозный принцип ее способности к объединению. Одна древняя литургическая молитва содержит обращение к Богородице: "Твоею любовью свяжи мою душу", — то есть сделай меня внутренне согласным, соединение различных психических состояний преврати в единство, в душу. В силу своей религиозной структуры женщина является этим актом животворной интеграции, и она лишь одна способна противостоять тому разрушению и обесчеловечению, в которые все более замыкается современный мужской дух. Именно в этом смысле надо понимать слова Бердяева, когда он говорит о "бесконечно значительной роли" женщины, которая "займет преобладающее место в истории завтрашнего дня..., в религиозном пробуждении нашего времени".

• 7 • Эта роль будет понятна, если понять метафизическое значение женской природы: в религиозной сфере именно женщина есть сильный пол[251]. Классической ошибкой всех толкователей повествования о грехопадении является попытка объяснить выбор Сатаной-искусителем Евы ее принадлежностью к слабому полу, то есть тем, что она является самой уязвимой частью человеческого существа в целом. В действительности все обстоит как раз наоборот. Ева подвергалась искушению как религиозное начало человеческой природы, а поэтому именно в ее лице прежде всего надо было уязвить человека и подвергнуть его порче. Когда приведен в расстройство самый восприимчивый, самый чуткий к общению между Богом и человеком орган, все остальное совершается само собой. Адам не проявляет никакого сопротивления и следует за Евой: через нее он уже оказался вне Бога в силу Божественного установления: "...и будут одна плоть" (Быт.2.24).

• 8 • Это таинственное соответствие женщины, ее открытость по отношению к "силам" раскрывают евхаристический аспект падения. До падения зло не могло принимать человеческого облика, и оно представляется под видом змия,существа чуждого и внешнего по отношению к человеческой природе; и лишь через разговор оно выходит на поверхность, на границу двух противостоящих друг другу эонов. Извращение означает некое проникновение. Так же как исповедание христианской веры завершается вкушением Плоти и Крови Христовых, сущностным проникновением Христа, так и в преступлении заповеди, в извращении нормативного порядка "запретный плод" есть образ бесовской вечери. Зло как пища, которую вкусили, преобразуется из внешнего и "чуждого" во внутреннее, становится "познанным" в библейском смысле. Обряд запрещения и изгнания нечистых духов (экзорцизм) при Крещении раскрывает со страшным реализмом мрачное присутствие бесовского элемента в сердце человека. Решающие моменты человеческой судьбы относятся преиумщественно к религиозному пространству: именно через женщину человечество пронизывается злом, и именно в ней — пшеничном колосе — лежит обетование спасения: "...оно [семя жены] будет поражать тебя в голову" (Быт.3.15), но женщине суждено родить Спасителя.

• 9 • Двум ликам Евы, светлому и темному (у софиологов — светлому и темному ликам Софии), соответствуют два женских образа Конца времен. Апокалипсис описывает Новый Иерусалим в терминах света: это — "жена, облеченная в солнце" (Откр.12.1). На другом полюсе в последний момент истории — тьма, которая сгущается в вавилонской блуднице; ее развратность относится не к плотской сфере, но к религиозной сущности. Картина наполнена мистическим ужасом[252]; это — демоническая бездна самого страшного блуда, который развращает саму структуру духа, всю внутреннюю жизнь без остатка. Сидя на звере, жена раздирает свои покровы и обнажается, снимая "покрывало" (знак священного); она отказывается от женского таинства, выраженного словами "да будет". Имманентный суд над ней (Откр.17.16) состоит в том, чтобы ее "обнажить", что может быть лишь откровением о метафизической пустоте ее секрета — ее ничто и ее "уничтожением". Амазонка, мужеподобная жена держит в руках золотую чашу, заставляя оказывать себе почести, превышающие царские; она — великий жрец; она узурпирует власть и осущест вит самый большой обман Сатаны. В свете Конца времен можно понять древний страх, которым овеяны легенды цикла Матриархата.

• 10 • По мнению швейцарского юриста и специалиста по мифологии Бахофена[253], этапы сексуальной жизни соответствуют этапам развития религии и природы. Буйной растительности болот соответствует гетеризм и как следствие промискуитет; сексуальные союзы определяет свободное материнство, не подчиняющееся никаким законам. Затем с культом Матери-Земли и с развитием земледелия, изобретенного и осуществляемого женщинами, устанавливаются упорядоченные сексуальные отношения, но по материнскому праву: это — господство женщины, гинекократия, или матриархат. Женщины управляли общественными делами и воевали, в то время как мужчины занимались домашней работой. Лишь на третьей стадии появляется патриархат. Если в настоящее время представления Бахофена и близкого к нему Моргана полностью не принимаются социологами, то все же эти идеи сохраняют свою ценность в мифологическом плане — как способ подхода к истокам Истории.

Этнолог Б. Малиновский в своих трудах[254] обращает особое внимание на неоспоримое преимущество единоутробных родственных связей (например, брат матери является главой семьи). Материнское право поддерживается коллективными представлениями, согласно которым женщина есть священное существо, она соучаствует в земном плодородии. Еще и в настоящее время в некоторых австралийских племенах мужчина подчинен власти женщины. Там господствует полный промискуитет и остается неизвестным физиологическое значение полового акта.

• 11 • Согласно Бахофену, в человеческой сущности отражается борьба космических сил Солнца и Земли. В истории матриархат и патриархат противостоят друг другу. В жизни — это вечный конфликт между мужчиной и женщиной. Но внутренне всякое человеческое существо является двуполым: в нем соприсутствуют взаимодополнительные психические элементы обоих полов. В нем в различных пропорциях сосуществуют animus и anima: с одной стороны, принцип разума, анализа и различения, с другой — принцип отношения, общения и единения; logos и eros. Как в себе самом, так и в своем спутнике, и во всех проявлениях жизни человек встречается с поляризованным существованием. Напряжение между двумя полюсами есть психический закон; оно является также принципом, обуславливающим всякую жизнь. Две противоположности могут вступить в отчаянное противоборство, в безжалостную борьбу, но они могут также прийти к самоутверждению в качестве взаимодополнительных элементов некоторого высшего единства; в этом и заключается духовная проблема существования. Материнский инстинкт — это инстинкт источника, из которого все происходит — альфа; отцовский инстинкт — это инстинкт цели, к которой все направляется — омега. Но в ходе поляризации форм отцовский инстинкт может уклониться с пути, поддаться искушению отказаться от своего предназначения и вернуться к первоначальной ночи; это отказ от телеологического принципа, от солнечного начала ясного разума. То же искушение у женщины принимает форму хтонического хаоса, обладающего страшной способностью увлекать мужчину и затягивать его в свою глубину; здесь она послушна зову мрачной сырой бездны земли, чисто животной силе и сну. К светлой радости солнечного гимна св. Франциска, к сиянию Славы Божьей, преломленной в симфонии звуков, красок и лиц, примешивается невыразимая печаль Диониса, неутолимая жажда, воздыхание твари, порабощенной развратом. Во время зимы тяжелый сон объемлет всю природу, и вечные возвращения не воскрешают, не оживляют неподвижную маску смерти.

Матриархат представляет собой эпоху, в которой над личным началом господствуют бесформенные, коллективистские космические силы и происходит самое странное смешение человеческого, природного и демонического. Terror antiquus — слепой, панический ужас поднимается из недр этого царства. Женщина в своей плодовитости отождествляется с Magna Mater Deorum — благосклонной и грозной Великой Матерью богов: Изидой в Египте, Иштари Ману на берегах Евфрата, Астартой в земле Ханаанской, Кибеллой в Малой Азии, Дургой в Бенгалии, Геей у греков. Великая Мать царствует в горах и лесах, на море и на источниках, она имеет власть над жизнью и смертью; Царица неба и Повелительница преисподней, она властвует над божествами мужского рода. Эта эпоха окружена великим мраком.

Более известны позднейшие гинекократии у иберийцов, критян, халдеев, древних египтян. Женщина управляет племенами, она жрица у друидов, часто выступает в роли колдуньи и волшебницы. Личная собственность передавалась через женщин, ребенок принадлежал клану матери и носил ее имя — традиция, которая поныне сохранилась у португальцев. Достоинство мужчины — ничтожно. Деторождение было священной функцией, и участие в нем отца игнорировалось; лавры предков нисходят в тело женщины. Она есть земное существо, приравненное к земле, живое выражение ее плодородия; одержимая темными и страшными силами, она представляет собой элемент, порождающий жизнь. Окруженная удивительным почитанием, женщина шествует как носительница жизни тотемического предка, и так побеждается время. Не природа продолжается и живет в женщине, но таинственные веяния, исходящие от женского тела, оплодотворяют тайные источники жизни.

• 12 • Подавленное мужское начало начинает бороться, и эта ожесточенная битва отражается в индивидуальном сознании, вызывает глубокие душевные расстройства, оставляя в осадке, в глубине индивидуального подсознания, комплексы, источник которых находится в коллективном подсознании. Основная энергия человеческого существа — libido — может привиться к одному из этих архетипических комплексов; она может пребывать в состоянии бездействия и подавленности, но может также из мрака бессознательного оказывать страшное давление. Одним из самых значимых является комплекс Эдипа. Сын Иокасты, Эдип, не зная, что он делает, женился на своей матери после того как убил отца, также не ведая этого. Иокаста, узнав, что ее новый муж является ее сыном, кончает с собой, повесившись. Эдип, преследуемый Эри-ниями, в страданиях ослепляет себя. С внешней стороны, Эдип представляет собой невинную жертву. Но в своем подсознании он противостоял отцовскому мужскому началу и хотел соединиться и слиться со своей матерью — началом женским. Земля восстала против солнца, коллективное начало — против личностного; отказываясь от Слова, человек дает увлечь себя сном материнского лона. Борьба продолжается непрерывно на всем протяжении исторической эволюции; это вечное противопоставление Аполлона — Дионису, меры — хаосу, четного числа — нечетному, peiron — apeiron, монады — множественности. Человек, полностью отдавшись силам, которые его очаровывают, восстает против рождения; он сопротивляется всему, что вырывает его из космического и материнского лона, из теплой дремоты и забвения. Отто Ранк назвал причину этого состояния "травмой рождения"; Фрейд говорит об инстинкте смерти, лучшее выражение которого можно, вероятно, найти в высказывании великого русского писателя Розанова: "Я — как ребенок в чреве матери, который не хочет родиться. Мне здесь достаточно тепло". Искушение возвращений высылает человека в его собственные глубины и совсем не разрешает проблему энергии пола[255]; превращенная в половую энергию и подавленная, она подготавливает взрывы, порождает преступления и различные виды сумасшествия. Цивилизация налагает ограничения, учит прятать, скрывать и создает таким образом неврозы. Наша эпоха протекает под знаком сексуального откровения. Здесь есть большое освобождение, но оно идет бок о бок с огромной опасностью. Опрос Кинси ясно это доказал. Если христианское подвижничество в пустыне возвысилось до максимального героического усилия и до осуществления чистоты, которая не от мира сего, то город сохранял свои вековые формы дисциплины и социального лицемерия. Половая проблема никогда не получала правильного решения. В настоящее время с грубой откровенностью покровы срываются; тайна, священность любви исчезают; грубое животное состояние ведет в конечном итоге к разрушению женского начала. Женщина повсюду утверждается как соперница мужчины, и в связи с этим все метафизическое значение матриархата как опыта совершенно не оказывает влияния на историю.

Франсуаза Саган, в своих недавно опубликованных романах "Здравствуй, грусть" и "Улыбка"[256], описывает соответствующие ситуации с таким реализмом, который обычно можно было найти на страницах, принадлежащих авторам-мужчинам, опытным в этой области, — например, у Сартра или Миллера. Совсем молодая девушка рассказывает о своем сексуальном опыте: это не непристойность — это бесстыдство. Непристойное скрывается и борется, оно вызывающе. Бесстыдное разоблачается естественным образом, оно не знает ни тайны, ни покрова. В настоящее время женщина "не берется" и не "отдается", но "поддается" от скуки. Древнее библейское повеление о том, чтобы зарабатывать хлеб в поте лица своего, в обществе всех этих молодых девушек превращается в то, чтобы "делать любовь" в поте лица своего. Разложение возвращается к той же скуке, которая в действительности никуда не ведет; труп рассыпается, но не происходит движения. На каждой странице появляется непристойное признание, и ключевое слово -- скука. Время от времени сквозь эту непроницаемую область скуки проносится поток самого элементарного эротизма. Шопенгауэр говорил, что надо выбирать между скукой и страданием. Скука хуже, чем страдание, так как у нее нет ни глубины, ни выхода. В одной молитве, обращенной к Божьей Матери и предлагаемой тем, кто пребывает в скорби[257], о Ней говорится как о Той, Которая "потребила [уничтожила] греховную печаль". Существует печаль, которая является грехом; она происходит от скуки и ведет к унынию. Возвращение к матриархату как к общественному строю было бы последней степенью деградации человека. Если женщина занимает место мужчины, она тем самым не привносит ничего особенного; напротив, она утрачивает чувство своей женственности и своего собственного призвания. Являясь религиозным началом, она подчиняется духам; она скорее, чем мужчина, поддается магическим и бесовским силам, и разум ни в коей мере не является управляющим элементом в условиях ее господства. С этой точки зрения, матриархат и различные формы гинекократии глубоко поучительны для понимания собственного значения и призвания женщины.

ГЛАВА III         ПАТРИАРХАТ

• 1 • В своих трудах по истории Энгельс отмечает момент исторического поражения женского пола. При переходе от матриархата к патриархату, от женского доминирования к мужскому, женщина трагически оказывается по ту или иную сторону своей собственной истины. В какой-то момент истории мужчина внезапно осознает свое собственное значение. Если женщина рождает детей, то мужчина зарождает их и берет на себя полную ответственность за этот акт, не разделяя ее ни с кем. Сила его разума берет верх над всем, что только есть таинственного, изгоняет всякую неясность, отвергает всякое оккультное понятие о светотени и всякое магическое действие. Солнечное начало смысла главенствует над теллурическим, земным началом, а также над хтоническим, подземным. Христианство, со своей стороны, объявляет о "смерти великого Пана" и стремится прежде всего к тому, чтобы освободить человека от сильного гностического влияния, от космической власти демонов и духов. Прежде чем человек освободился от магического элемента, церковное сознание положило пределы всякой возможности познавать тайны жизни, закрыло все гностические пути. Оно изгнало злых духов из мира, но мир посредством развития современной науки и техники взял реванш над этим педагогическим агностицизмом. Несмотря на огромное богатство истинного гнозиса у Климента Александрийского, Оригена, св. Григория Нисского, преп. Максима Исповедника, господствующее течение при становлении современного мира отождествит человеческую мысль с естественным и рациональным познанием[258]. Демонические силы будут действовать в форме механического принципа, убивающего всякое жизненное отношение между духом и природой. Человек все больше механизируется и становится автоматом. Обращенный к внешнему миру, чтобы завоевывать его, господствовать над ним и воздействовать на него, homo faber, человек мужского рода, в своем усилии рационализировать существование лишается корней, теряет свои самые глубокие связи с небом и с природой, с женщиной как тайной своего собственного существа. Человек, соскальзывающий в мир абстракций, закрывается перед измерением глубины. Он прокладывает проспекты цивилизации, заранее спланированные, светлые, широкие, где уже заранее приготовлено место для женщины как существа несовершенного. Повинуясь инстинкту самозащиты и самосохранения, мужчина цепями сковывает женщину как некую пагубную силу, как вечную угрозу, которая может увести его от творческой задачи, лишить свободы. По всей видимости, мужчина готов при случае оказать женщине всяческие почести, но он ставит ее в такие условия, в которых она уже никогда не сможет ему повредить. Внезапно женщина оказывается подчиненной верховной власти своего главы, неоспоримому авторитету мужчины — своего господина и владыки. Бебель говорил о женщине, которая стала рабыней. Если в самые далекие времена в момент брака мужчина переходил в клан женщины, то теперь она вступает под кров своего супруга. Действительно, она — чужая, которая находит свой очаг и подчиняется неоспоримой супружеской власти. Этот исторический поворот к мужскому авторитету, который заставляет окончательно себя принять, находит ясное выражение в мифологии. Богу отдается преимущество перед богиней: Magna Mater Deorum свергнута с престола; на Крите мы видим Минотавра; в Египте напротив Исиды появляется Гор; Астарте противостоит Адонис, Кибеле — Аттис; бог солнца Ра, Зевс и Юпитер царствуют и больше уже не знают себе равных среди женского пола. В архитектуре и орнаментах женский сексуальный символ полностью уступает место мужскому.

• 2 • В глубоко потревоженном и впредь сосредоточенном вокруг мужчин мире, среди формирующихся посредством интенсивных смешений типов можно различить разные формы. Их можно классифицировать в зависимости от места, которое отводится женщине. От мужских прометеевских цивилизаций исходит огромная разрушительная империалистическая сила, они пьют из источника смерти; они возникают и поднимаются как метеоры, но энергия их быстро иссякает, они разрушаются изнутри и гаснут. Это судьба Римской империи: славные битвы, победоносные легионы, короткий период упадка, затем быстрое исчезновение. Наоборот, великие восточные цивилизации всегда высоко ценят женщину, и их историческое существование более долговечно: они пьют из источника жизни, они дольше сохраняют mysterium tremen-dum — мистический трепет перед священным, перед таинством жизни.

Еще не столь давний пример Японии и Китая очень показателен. Женщина в этих странах не имела никакого доступа к государственным должностям, но в личной и общественной жизни мужчина не принимал решений, не посоветовавшись со своей матерью. Здесь женщина сохраняет всю свою женственность и неприметно совершает свое подлинное и весьма масштабное служение; эта традиция способствует установлению в этих обществах своеобразного человеческого равновесия. Если на Западе современная женщина нередко сначала является женщиной, а затем уже супругой и материнство в этой ситуации имеет характер следствия, иногда нежелательного, то, например, в Индии[259] — наоборот: в существе своем женщина — это мать; именно в этом материнском качестве она есть священное существо, живое выражение чистоты и нежности. Какую красоту и какую истину мы находим в высказывании: "Материнство есть нежность Бога"! Внутреннее Бог говорит через женщину. Замужество не изменяет ее положения: пока женщина не стала матерью, она остается в тени. Первостепенное значение, которое придается ее состоянию в период до рождения ребенка, обязывает всякую женщину постоянно содержать себя в чистоте. В Европе индийцы недоумевают, наблюдая то, что им кажется отсутствием стыда у европейской женщины, уподобившейся мужчине. Индийские женщины бесконечно более женственны[260] — в высоком смысле этого слова. Именно к индийцам можно приложить мысль Вине: "Достоинство народа определяется достоинством его женщин". Именно женщинам индийцы доверили поддержание культуры национального целомудрия, именно они призваны быть его постоянным выражением. Если женщина отражает состояние своей социальной среды, то она же и формирует его излучениями своей личности. Она есть символ духа (и здесь представления индийцев совпадают с самыми глубокими интуициями христианских мистиков) и может заставить принять истину лишь тогда, когда сама является истиной. Нам следует внимательно прислушаться к словам Мадхакор Бабаджи Мюсале, который пишет в своем исследовании "Индийская женщина": "Выдающиеся женщины Индии величественны потому, что они женщины прежде всего другого". И еще: "В Индии любят женщину задух, который в ней". Индийские женщины-супруги и святые возвышаются до духовного уровня мужчины чисто женским путем. В исламском мире с самого начала аскетический мистицизм — суфизм, связанный с синайскими христианскими отшельниками — поднимает любовь до удивительной степени чистоты и придает ей величие Божественной любви[261] Поэтические произведения Омара Ибн Фариэля (XII в.) напоминают Песнь Песней Библии. В мавританской Испании арабская поэзия близка к песням трубадуров.

• 3 • Вместе с тем приходится констатировать парадоксальный факт, характерный для всего мира: униженное положение женщины. Имеет место страшный разрыв между представлением о женщине как человеческом существе и женскими ценностями как культурным принципом. Отделившись от своего живого источника, эти ценности утратили свою действенность.

Только в 1950 г. в Китае были законодательно запрещены полигамия и продажа женщин — две чудовищные практики, которые были широко распространены. Отныне запрещены также детские браки, а женщин нельзя выдавать замуж без их согласия. Для христианского сознания есть что-то трагическое в том факте, что одной из причин великой победы коммунизма в Азии было именно освобождение женщины. Во Вьетнаме лига женщин насчитывает два миллиона членов. На последнем большом всеазиатском съезде жизнь женщины была уподоблена весне без цветов, дню без солнца, реке без воды. В состоянии крайней нужды, когда нечего терять и не на что надеяться, с радостью принимают солнце, воду и цветы, даже если речь идет только об одной весне. Марксизм предполагает, что в социалистическом обществе после уничтожения патернализма и духа собственности останутся лишь трудящиеся обоих полов, равные между собой. Если экономический монизм оказывается отчасти прав в этой области, где царят разногласие и беспорядок, то все же он никогда не сможет объяснить эти проблемы, а тем более предложить их удовлетворительное решения: истинная причина противоречий лежит гораздо глубже.

• 4 • Предоставленный своей собственной диалектике, патриархат стремится к созданию самых радикальных форм. С того момента, как мужчина чувствует себя освобожденным от магического влияния женщины, он вступает в полное владение ею, подобно тому, как он владеет своими землями. Разве женщина не есть образ земли? Следовательно, она разделяет ее участь. Физиологию женщины, ее склад ума, дары — все это мужчина превращает в проклятие. В законах Ману, Солона, в Книге Левит, в римском праве и в Коране — всюду женщина рассматривается как существо низшее, презренное и бесправное. Одна пифагорейская максима почти с математической четкостью выражает это мнение: "Благое начало создает порядок, свет, мужчину; дурное начало создает хаос, тьму и женщину". Аристотель, когда говорит, что материя — женского рода, а начало движения — мужского, хочет сказать, что женщина принадлежит другому измерению, что она не составляющий элемент человеческой общины, поскольку эта община — мужская. "Самка является самкой по причине некоторого недостатка качеств". Она — отлична, она — другая; но, согласно Платону, различие — это отрицание, зло, а поэтому он благодарит богов за то, что свободен и является мужчиной. Понятно, почему именно Пандора становится причиной всех зол: чтобы отомстить людям, боги изобретают женщину и таким образом вводят в мир пассивность, множественность, материю, беспорядок.

Греческая женщина была заточена в гинекей; ей было отказано в каком-либо стремлении к интеллектуальному развитию, и на вершине женского идеала стояла Пенелопа. Свой пассаж о слабостях женщин в "Политике" Аристотель заканчивает советом: "Слава женщины — ее молчание". В "Лисистрате" Аристофана с систематической жестокостью описываются бессмысленные и бесплодные женские споры.

Римлянка по причине своей хрупкости и склонности к падению лишена какого-либо равенства с мужчиной. Рассматриваемая как res — вещь, она предназначена для удовлетворения нужд мужчины. Так как она входит в "инвентарь", муж по отношению к жене обладает правом жизни и смерти.

Согласно представлениям, бытующим в австралийских племенах, в семье на двух сыновей разрешается иметь только одну живую дочь. Монголы Накка убивали почти всех девочек при рождении, заставляя их таким образом снова рождаться мальчиками при их последующем воплощении.

• 5 • Еврейский антифеминизм питался идеей, что женщина была извлечена из мужчины, и обряд, предписанный в Книге Левит, требует от матери двойного очищения в случае рождения дочери. Женщина, извлеченная из мужчины, его и губит. В своих молитвах (18 благословений) евреи говорили: "Благословен Ты, Адонаи, который не создал меня женщиной". Некоторые места Библии, а также писания великих еврейских учителей, посвященные женщине, производят впечатление презрительного к ней отношения, иногда враждебности, близкой к ненависти, как к существу нечистому, почти демоническому. Даже апостол Павел, воспитанный на мудрости раввинов, по-видимому, поддается этой традиции, когда учит о полной подчиненности женщины (Еф.5.22-24). А Екклесиаст разве не заявляет: "...мужчину одного из тысячи я нашел, а женщины между всеми ими [женщинами] не нашел" (Екк.7.28). В повествовании о том, как Христос беседует с женщиной-самарянкой, видно, до какой степени Его ученики были удивлены тем простым фактом, что Христос разговаривает с женщиной (Ин.4.27).

• 6 • В истории христианства мы встречаемся с весьма печальным явлением: законнический, финалистский принцип еврейской мысли проникает в него изнутри и в значительной степени пропитывает христианскую мысль. Этой последней иногда грозит опасность воссесть на Моисееве седалище и начать воспроизводить своего рода раввинизм. С другой стороны, монофизитство как более легкое решение не раз берет верх и искажает богословское сознание. Учителя Церкви патриотической эпохи сосредоточили свое внимание на догматических вопросах; они были монахами, по большей части девственниками, и у них не было ни необходимого опыта, ни достаточного интереса для того, чтобы развивать богословие любви. Весьма богатая аскетическими трактатами, эта эпоха проходит мимо сверхфизиологической тайны полов и проблемы взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Христианская антропология недостаточно разработана; брак и любовь как правило рассматриваются лишь с социологической точки зрения. Великий опыт аскетов явил образы совершающейся в человеке внутренней брани, в ходе которой он освобождается от демонических сил, однако эта победа была одержана отчасти за счет обесчеловечивания отношений между мужчиной и женщиной. И за эту победу платит женщина.

Для представителей крайних течений, особенно сирийского происхождения — в противоположность весьма мягким и гуманным традициям Египта, — аскетическое спасение заключается в бегстве от мира, точнее в бегстве от всего, что связано с женщиной. Иногда создается впечатление, что речь идет о спасении одних только мужчин, и тот, кто желает спастись, должен прежде всего спастись от женщин. Здесь есть некоторая перекличка с гностицизмом, для которого "искупление" означает "освобождение от пола", а также своего рода предвозвещение фрейдистской точки зрения, согласно которой женщина сводится к чистой сексуальности. Существует тип аскетов, которые отворачиваются даже от собственной матери и с подозрением относятся к животным — представителям проклятого пола. Примечательно, что именно для отшельников "женский вопрос" приобретает особую актуальность, следствием чего становится акцентирование его "жгучей" стороны, что навсегда компрометирует эту тему. Некоторые учители Церкви считают ненужным продолжение человеческого рода и видят в браке одну цель — средство от невоздержания. Слишком пламенная супружеская любовь есть прелюбодеяние. Но на каких весах следует взвешивать пламенность? Женщины, отвечающие требованиям этой плохо понятой аскезы, известны теперь под именем "фригидных", и врачи знают, какую драму эта болезнь часто вносит в супружеские отношения. Катары доводят эту концепцию до ее предела и утверждают, что брак есть сатанинская мерзость. Превозношение девственности может доходить до парадокса, если оно страдает упрощенчеством. Получается, что христианство определяется целибатом, а следовательно, брак есть только терпимое исключение. Оказывается, что человек в своей глубочайшей тайне, связанной с началом его бытия, полностью определяется самой элементарной физиологией и самой прагматической социологией. Можно было бы сказать, что Евангелие не привнесло в этом смысле больших изменений. Легко понять, какое глубокое смущение способны вселить в чувствительную женскую душу многие утверждения учителей Церкви — утверждения безосновательные, хотя они и исходят от неоспоримых духовных авторитетов[262]. Как сказал бы философ Ибн-Назим из Кордовы, это — предмет, "который часто является темой для легкомыслия и шуток, но может стать чем-то чрезвычайно серьезным и крайне трудным"[263]. Кажется, не существует ничего среднего, между вершиной человечества "более славной, чем серафимы" — Девой Марией и женщиной как существом "неполноценным", подчиненным мужчине. Удивительное отчуждение нашло себе место в истории в качестве нормы.

• 7 • Юридическое положение женщины в Европе оставалось почти всюду неизменным до XIX века. Но и в эту эпоху идеал существенно патриархален: муж руководит, жена занимается хозяйством, дети повинуются. Кодекс Наполеона закрепил верховную власть мужа; свидетельские показания жены не имеет юридического значения, подобно показаниям сумасшедшего или калеки. Проституция оправдывается как способствующая сохранению единобрачия; этой ценой общество поддерживает, по крайней мере, видимость своих социологических устоев. В конце века экономический и политический факторы внезапно изменяют ситуацию. Социализм благоприятствует эмансипации всякого рода, но причиной самой великой революции стала машина. Физическая сила теряет свое значение, и женщина участвует в машинном производстве. С другой стороны, усовершенствование акушерского искусства, искусственное оплодотворение, возможность регулирования беременности сделали женщину более свободной относительно своего тела и своего биологического вида. Индустриальная эволюция, поглощая женщину, ослабляет единство семейной группы; также утрачивает свое значение и наследование имущества. Феминистское движение развивается в благоприятных условиях. Женщина завоевывает, наконец, политические права: в скандинавских странах в 1906 г., в Англии — в 1928 г., в Америке — в 1933 г. и во Франции — в 1945 г.. В предвоенный период итальянский режим снова притеснял женщину. В Германии она была подчинена государству, и о ее функциях говорили в терминах селекции. В Советской России после периода социализации женщины новая семейная политика в принципе осуждает прелюбодеяние, а Конституция 1936 г. провозглашает равенство полов. Организация Объединенных Наций требует повсеместного признания прав женщины и принятия ее в общество, которое еще недавно было мужским.

• 8 • Заканчивая эту главу, надо дать хотя бы беглый обзор поэтического и философского творчества. Трубадуры и менестрели создали стиль и язык, обращенные к женщине. Луи Жилле хорошо описывает масштаб этого явления: "Выражая любовь через формы, принятые в области служения и рыцарского преклонения, они производят переворот, значение которого невозможно переоценить. Это настоящее моральное творчество... Это любовь, совершенно оторванная от темы продолжения рода. Женщина становится религией"[264].

Также ив Северной Италии, в Тоскании, во времена Данте, воспевают целомудрие как свет мира. Страсть поднимается на такую высоту, где идеал женщины сливается с поклонением Пресвятой Деве. В этом эзотерическом и мистическом кругу часто появляется Премудрость Божья, София, в виде вечной женственности. Гете скажет позднее: "Вечно женственное нас увлекает ввысь". У Данте женщина-Беатриче заменяет мужчину-Виргилия в качестве проводника; он заканчивает свой бревиарий любви — la Vita Nuova — обещанием воздвигнуть женщине такой литературный памятник, какой никогда ей не посвящался. Но эти высокие взлеты быстро приводят к чистой абстракции; живое женское существо исчезает в оторванных от действительности эфемерных построениях. Неизбежные падения и разочарования уже притаились у порога. Ересь катаров вносит мрачную манихейскую ноту. После войны с альбигойцами классическое и традиционное учение берет верх, и аскеты выступают против суетного прославления женщины. Поэты меняют регистр и с этого момента воспевают любовь, соответствующую классической морали. Мефре Эрменго закончит словами: "Кто поклоняется женщинам, тот поклоняется Сатане..."[265]. Один из последних трубадуров, Гиро Ригие, отождествляет прекрасную Даму поэтического воображения с Noire Dame — Царицей Небесной[266]... Однако поэзия трубадуров, куртуазная любовь Лангедока XII века оставляет глубокие следы, которые можно найти вновь в куртуазности и галантности XVII и XVII веков, в романах XIX века, в романтизме. "Врата адовы" для аскетов, у романтиков женщина становится "вратами небесными" и помещается в сферу чистого духа, становится чистой идеей. Мужчина проецирует ее в область трансцендентного: он трансцендирует себя, но также и женщину как живое существо, тем самым отказываясь от подлинного общения, от всякой взаимности. Кьеркегор говорит в In Vino Veritas (речь Виктора Эремиты): "Важно, чтобы мужчина избегал входить в положительные отношения с женщиной". В жизни мужчины ее роль состоит в том, чтобы появиться в благоприятный момент, когда она может пробудить в нем стремление к идеалу и к внутренней жизни, а затем будет лучше, если она исчезнет. "Не один гений стал гением, не один герой стал героем, не один поэт стал поэтом, многие святые стали святыми под влиянием девушки. Но кто стал гением, поэтом, героем или ученым под влиянием своей жены? Через нее становятся торговыми советниками, генералами, отцами семейств. Есть что-то действительно достойное сожаления в том, чтобы жениться, иметь детей, страдать подагрой, выдерживать экзамен по богословию, быть депутатом". Кьеркегор любит Регину; он любит в ней девушку — девушку вообще, абстракцию, что-то, что находится за ее пределами; и он отказывается жениться на ней. Он выбирает метафизический диалог, посредством которого достигает трансцендентного, и предпочитает этот диалог любым реальным взаимоотношениям между двумя живыми и конкретными любящими существами. Женщина усиливает творческие потенции мужчины лишь отрицательным образом. Вся поэзия есть обожествление женщины, но этот апофеоз относится к идее женщины, а не к женщине из плоти и крови. "Несчастье женщины состоит в том, что она в какой-то момент представляет собой все, а в следующий момент уже ничего больше не представляет, и никогда не знает точно, что она собственно означает как женщина". Эти слова Кьеркегора, быть может, сильнее, чем все, что написала Симона де Бовуар. Женщина представляет собой все в мире в тот момент, когда мужчине нужно видение, которое его наполняет, а затем она — ничто, не имеет никакой собственной ценности и даже не является человеческим субъектом, личностью. Кьеркегор ссылается на Платона и благодарит Бога за то, что он родился мужчиной, а не женщиной.

Экзегеза чаще всего понимает библейское повествование о творении в очень "мужском" смысле: женщина была создана для мужчины, она его дополняет в качестве служанки, помощницы, некого предмета. Ницше лишь делает из этой посылки логические выводы: "Женщина существует для отдыха воина". Метафизическое бегство Кьеркегора, страшная судьба Дон Жуана, сверхчеловеческое одиночество Ницше имеют своим результатом утилитарную мудрость Гете. Женщины сопровождают его всю жизнь и являются лишь инструментом для художественного творчества. Вполне конкретное существо поднимается в небо как блистающее светило, освещая своими лучами праздник, а затем наступает затмение. Бальзак в своей "Физиологии брака " отмечает: "Женщина — это рабыня, которую надо уметь возводить на трон". Кьеркегор довольно оригинально толкует Книгу Бытия: женщина появляется перед пробуждающимся мужчиной, она является из его сновидения, она — сонное видение мужчины. Она в "благоприятный момент заставляет биться сердце мужчины" (Бальзак), а затем принимает лишь поэтическую форма отсутствия. Философы определяют ее по отношению к мужчине. "Женщина — существо относительное", — говорит Мишле. "Мужчина мыслится без женщины. Женщина немыслима без мужчины", — говорит Жульен Бенда. Женщина знает себя лишь в той мере, в какой ее видит мужчина. Конфликт между женщиной и мужчиной, между творением и деторождением, между уникальной личностью и продлением рода, вида остается неразрешимым. Мужчина старается себя утверждать, и он утверждает себя, переходя за ограничивающие его пределы. Женщина есть предел; если мужчина его переступает, то он вновь находит свою собственную свободу — свободу субъекта. Мужчина может пожелать заснуть у прозрачного материнского источника, он может испытывать влечение к противоположному полюсу своего существа, но он всегда будет переживать эти состояния как моменты деградации, как тюрьму, которая сковывает его дух; он, как Ницше, всегда будет стремиться к ясному небу и к открытому морю. Такова история[267]. Ее творит человек, но он смотрит не с точки зрения библейского Откровения.

Апостол Павел говорит: "...ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе". (lKop.ll.ll).

Можно также обратить внимание на центральное место, которое занимает Мать в учении Шри Ауробиндо.

ГЛАВА IV        ЛОЖЬ И ИСТИНА ФЕМИНИЗМА

• 1 • Самое распространенное возражение против феминистического движения основывается на мнении, что женщина неспособна к творчеству. За редким исключением все гении — мужчины. Если и есть женщины-ученые и великие артистки, то почти нет женщин-композиторов. Однако, чтобы по справедливости судить о вкладе женщин в культуру, необходимо рассмотреть соответствующие исторические условия.

В маленьком романе "Кто боится Вирджинии Вульф"[268] ради шутки выдумана несуществовавшая в реальности сестра Шекспира: в ту эпоху женщине было запрещено быть гениальной. В Англии женщины-писательницы возбуждали по отношению к себе враждебные чувства. Джонсон сравнивает их с "собакой, которая ходит на задних лапах: получается плохо, но вызывает удивление". Герцогиня Ньюкастлская^2 отмечает, что "женщины живут, как совы, умирают, как черви"; поднятая на смех, она затворяется в своем имении и становится полусумасшедшей.

• 2 • Женщина вела паразитическое существование, она получала скудное и плохое образование, и нужны были совершенно исключитель-. ные условия, чтобы она могла проявить в полной мере свои интеллектуальные и артистические способности. В древнем Египте, а также в Греции женщины имели доступ к свободным профессиям. Гомер обращается с трогательными словами к женщинам, сияющим красотой и мудростью. На прекрасную Арете, супругу Алкиноя, все смотрят, "как на Бога". Аспазия Милетская, любовница Перикла, заставляет преклоняться перед собой самых великих философов; она вдохновляет Сократа, и Платон увековечивает ее в своем "Пире" в образе Диотимы. Св. Павла, женщина высокообразованная, помогает блаженному Иерони-му в его трудах по переводу Библии. Монастыри Англии и Ирландии в VI и VII веках становятся центрами подготовки эрудированных женщин: они осведомлены в богословии, в каноническом праве и пишут латинские стихи. Св. Гертруда переводит с греческого Священное Писание.

XII век оставил нам прелестный рассказ о Новелле, дочери одного знаменитого экономиста из Болоньи. Обладая большими познаниями, дочь заменяла отца во время его отлучек. Но она была так прекрасна, что отец опасался, как бы ее вид не смутил слушателей, и он заставлял ее носить "маленькую занавеску перед лицом". Так, украшенная вуалью, она поднималась на кафедру и читала студентам лекции по праву. Однако за редким исключением даже такие женщины, как св. Клотильда, св. Радегунда, Бланка Кастильская, отличаются лишь после смерти своих мужей. Элоиза, Катерина Сиеннская, не говоря уже о Жанне д'Арк, — все они или аббатисы, или святые.

В период итальянского Возрождения женщины воспользовались расцветом индивидуализма, характерным для этой эпохи. Здесь рядом с могущественными властительницами — Жанной Арагонской, Изабеллой Эстской мы видим настоящих воительниц, например жену Джиро-ломо Риарио. Ипполита Фиораменти командует войсками герцога Миланского; Виктория Колонна, которая дружила с Микеланджело, Лукреция Торнабуони, Империя проявляют литературный талант; Елена Корнаво получает степень доктора в Падуе, а Маргарита Ангулемская становится страстной поклонницей платонической философии.

• 3 • Однако если салоны XVII и XVIII веков, а также жизнь при дворе давали женщинам возможность оказывать значительное влияние на общественную и политическую жизнь (мадам де Севинье, мадам де Помпадур, мадам дю Барри), то основная масса женщин остается в это время вне настоящей культуры. То, что Екатерина Великая занимала императорский престол в России, а великосветская дама княгиня Дашкова председательствовала в Академии наук в Петербурге, никак не изменяло конкретного положения женщины. В то же самое время Домострой представлял собой идеал: согласно ему, жена полностью подвластна своему мужу, усиленно рекомендуются телесные наказания и, чтобы повысить авторитет мужчины, книга советует отцам никогда не улыбаться своим маленьким детям. Мужчина, то есть господин, всегда должен пребывать на недосягаемой высоте, чтобы тем самым подчеркивать существующее расстояние и различие. Разве Боссюэ не провозглашает, что женщина была только "лишней костью, только частью Адама, своего рода уменьшительным. Что же касается духа, то пропорции были почти те же". Однако Дидро правильно видит причину приниженности женщин: он констатирует, что "к ним всегда относились как к существам слабоумным". Кондорсе также подчеркивает разницу воспитания и условии общественной жизни. И это ставит основной вопрос: связана ли приниженность женщины с самой ее природой или же с социальными условиями, которые оставались неизменными в течение тысячелетий? Действительно, как поздно женщина стала участвовать в университетской жизни! В Америке лишь в 1849 году в первый раз женщине была присвоена врачебная степень. Во Франции среднее образование для женщин было учреждено в конце XIX века, и первой женщиной, которая стала преподавать в университете, была Мария Кюри. Лишь несколько лет тому назад женщина, доктор Бертран-Фонтэн, была впервые назначена врачем парижских больниц. Во всяком случае нельзя сказать, что в истории женщина полностью выявила свои интеллектуальные и артистические способности, и, кроме этого, существуют глубокие психологические причины, которые выводят женщину из равновесия и выбивают из ее собственной реальности.

• 4 • Современная психология пользуется термином uber Ich, или super ego, который обозначает коллективное сознание. Это последнее оказывает огромное влияние на личное сознание через различные атавизмы: семейный, расовый, культурный и социальный. Можно расширить понятие "семейного невроза" и говорить о "социальном неврозе", о' женском иди мужском неврозе. Комплексы действуют так же, как и античный рок, когда темная сила как бы "околдовывает" человека. И тогда всякое стремление природы к своей собственной онтической норме переживается как преступное. Super ego стоит на страже видимого равновесия и отклоняет все, что может вызвать ощущение виновности. "Принуждение к повторению" действует так, чтобы всегда воспроизводить одни и те же ситуации. Оно выступает как индивидуальная необходимость и фатальным образом заранее обрекает на провал всякое усилие, направленное на освобождение. Так, помимо какой-либо индивидуальной воли, в течение многих поколений super ego подчиняет женщину мужчине. "Принуждение к повторению" действует с непреложным автоматизмом, мешает женщине стать поистине женщиной и таким образом делает ее соучастницей исторического процесса своего собственное го закабаления.

Нужно понять, что, с одной стороны, жизнь, полная конфликтов, была бы невыносимой без super ego, но, с другой стороны, что его воздействие на подсознание никогда не достигает настоящей причины, но лишь уничтожает томительное чувство вины и возможность ее осознания. Цель super ego состоит не в том, чтобы победить зло, но чтобы создать ощущение защищенности, укрытости, даже если это очевидное, вполне определенное зло. Мужская раса, в виде реванша за матриархат, укрепляет свою победу через создание мифа — "мифа о мужчине-господине", и теперь именно этот мужчина определяет способ существования и распределение ролей между мужчиной и женщиной.

• 5 • Везде и всегда — начиная с Отца Небесного, Которому народный лубок или упрощенные катехизисы придают ярко выраженные мужские черты, до природного отца, который для ребенка является выражением Божественной власти, — женщина привыкает благоговейно преклоняться перед мужественностью мужчины. Педагоги не упускают случая называть "женским" все, что относится к состоянию слабости и приниженности, а "мужским" — все, что относится к храбрости, величию, человеческому достоинству. "Человек" настолько отождествлен с мужским родом, что даже основное моральное понятие — добродетель — в классических языках принадлежит к мужскому роду: греч. areteпроисходит от апёг — самец, так же, как virtus от vir.

Если женщина колеблется между мужеподобностью и женственностью и желает себя вести как свободное человеческое существо, то ее обвиняют в том, что она переступает границы своей природы и у нее образуется комплекс Дианы. Девочки, глядя на свое тело, обнаруживают, что должны были бы родиться мальчиками, что они покалеченные существа. В период полового созревания они видят, что их тело свидетельствует о существовании неполноценном, даже нечистом. Кровь менструаций кажется дурным элементом женской сущности: раввинисти-ческие традиции видят в ней последствия отношений между Евой и змием; с другой стороны, эта кровь — извергаемая, а значит, изъятая из системы кровообращения, — считалась мертвой и, следовательно, нечистой по существу; нечист также и тот, кто прикоснулся к источнику этой нечистоты — женщине. Лаодикийский собор 364 года запрещает женщинам вход во святилище, то есть в алтарь, по причине биологических особенностей их природы. Очистительные обряды, обряд взятия молитвы после родов указывают на то, что деторождение связано с осквернением, которое затрагивает женскую природу матери: она считается нечистой в течение 40 дней после родов и не допускается к святому Причастию. В одном русском документе XII века монах Кирик спрашивает у епископа Нифонта: "Можно ли давать причастие матери, умирающей до сорокового дня?" В ответе говорится, что в этом случае надц перенести умирающую в другой дом, вымыть ее, а потом уже причащать. Тот же монах спрашивает, может ли священник служить литур. гию, будучи облаченным в ризу, залатанную куском материи, взятым от женской одежды. Еврейский пуризм оставил глубокие следы в христианском сознании.

Объект воздействия темных сил, существо, в котором происходят странные физиологические процессы, немощная телом и нечистая по природе, пустая и пассивная — такой представляется женщина мужчине, существу активному и творческому, строящему будущее; такой она часто представляется и себе самой. Все в ее природе готовит ее к материнству, но у нее никогда не может быть уверенности, что она его осуществит, и все время ее подстерегает горечь неудачи — неудавшегося существа.

• 6 • Даже после Второй мировой войны, во время которой женщина сумела показать, что прекрасно может заменить мужчину на многих-местах и в разных ролях, мощное социальное давление предлагает ей единственно приемлемое решение: брак. Это ожидание брака закрывает горизонт всякой девушке. Очень показателен недавно проведенный •опрос среди студенток: "Многие из наших подруг учатся, пребывая в ожидании. Если они не выйдут замуж, то займутся какой-нибудь незаметной профессией... и кончат тем, что станут себя считать винова” тыми — в чем, они не смогли бы сказать, однако виноватыми, потому что все их обвиняют; здесь должно быть что-то, что ускользает от ад понимания". Этот комплекс вины — очень стойкий комплекс. В чем состоит вина — неизвестно, но есть чувство вины. У женщины нет собственной судьбы, она — существо относительное, связанное с судьбой мужчины, но само соединение с этой судьбой является привилегией^ Бывают также забытые женщины. Для Монтерлана старым девам не” места в мире мужчин, и он описывает отвращение, которое вызывает у него всякая женщина, не представляющая собой эротического объекта. Подобно крови, извергнутой из кровеносной системы, существо, уклонившееся от своей судьбы — служить мужскому началу, — уже по этой самой причине является нечистым. Даже в любви женщина — пассивна, подчинена, подвластна. Женщину выдают замуж, и она отдается; мужчина ее получает так же, как он получает удовольствие, "употребляя женщину", да еще подчеркивается, что он тоже дарит ей удовольствие.

Но рабыня мстит своему господину. Отдаваясь полностью, женщина желает также полностью обладать мужчиной и становится его тюремщицей. Круг замыкается, и только смерть приносит разрешение. В этом вся проблема любви-страсти Вагнера и всех великих мыслителей, столь пессимистичных в отношении конечного исхода любви. Брак приносит женщине положение в обществе, но, если присмотреться ближе, совместная жизнь, светская жизнь, материнство часто представляют собой лишь обманчивые уходы от действительности. Женщина в своем женском — часто лишь украшение. Погруженная в многочисленные заботы, женщина всегда настолько занята, что ничего не может сделать;

она тратит все свое время на то, чтобы содержать в порядке вещи и других живых существ, и кончает тем, что сама становится содержанкой. Любовь, нарциссизм, даже мистическая ревность не позволяют женщине воздействовать на мир; они скорее создают преграды для подобного воздействия и превращаются в своего рода бегство. Мужчина в своих предприятиях руководствуется разумом и может сознательно рисковать жизнью — это значит, что он может ею распоряжаться. Женщина не рискует своей жизнью, она ее отдает; однако, как и у всех самок, это функциональная, биологическая отдача. В самом этом акте самоотдачи проявляется зависимость женщины от биологического вида, ее по-рабощенность природой. Господствуя над природой, мужчина в то же время господствует и над женщиной, порабощает ее. Однако рано или поздно всякое угнетение неизбежно вызывает ответную реакцию, причем экономические обстоятельства или игра политических партий могут создать столь благоприятные условия, что сила "принуждения к повторению" поколеблется.

• 7 • После той роли, которую женщина сыграла во время войны, мужчина больше не может оспаривать завоеванные ею позиции. Движение эмансипации освобождает и приводит в движение огромный потенциал сил. Участие в экономическом производстве вводит женщину в мужскую общность, однако мужчина ощущает неясный страх перед существом, которое развивается слишком быстро; он обеспокоен за свою собственную безопасность. Существующий общественный строй под угрозой. Мужчина предпочел бы обращаться с женщиной, как с рабыней, внушая ей, что она царица.

Но в любом случае патриархальный строй, основанный на классических типах господина и служанки, серьезно поколеблен. Широкое распространение получило представление, что женщина прежде всего занимается какой-либо профессиональной деятельностью и лишь потом она — супруга или любовница. Ее специальность делает ее независимой, а моральная и религиозная узда исчезает вместе с упадком буржуазного семейного уклада и "домашнего очага". По уже устаревшим статистическим данным госпожи Коллонтай, из шестидесяти миллионов советских работниц половина незамужние. Женщина зарабатывает себе на жизнь и даже в любви быстро скатывается к мужскому образу действий, лишенному какой-либо духовной значимости.

Вовлеченная в построение нового мира, эмансипированная женщина обозначается термином "не состоящая в браке" (celibalaire), который сам по себе отражает размах свершившейся революции. Но, согласно наблюдениям Кайзерлинга, новая социальная атмосфера в Америке и в Советской России убивает глубокие эмоции и изменяет смысл всех ценностей. Романы "Наилучший из миров "Хаксли или "1984 год "Джорджа Оруэлла весьма красноречивы. Женщина быстро заражается болезнями мужчины: ее манит и влечет удовольствие. Однородная профессиональная подготовка фальсифицирует женскую природу, а равное образование льстит, но не дает никаких подлинных навыков, благодаря которым женщина — именно как женщина — могла бы вступить в человеческую общность.

Потребность в равноправии делает женщину агрессивной и заставляет ее соревноваться. Женщина дублирует мужчину, но потенциал ее чисто женской эмоциональности истощается, и она рискует из-за этого утратить свою природу. Имеет место сильное искажение, усугубленное тем обстоятельством, что женщина включается в мужской мир в период его упадка. Современная экономическая эволюция допускает свободный союз мужчины и женщины как легитимное общественное состояние. Чета живет в гостинице, а дети помещены в интернаты. Отец, ущербленный в своих особых правах, и постоянно отсутствующая мать — в этой ситуации дети оказываются в состоянии моральной заброшенности. Так называемая свободная любовь, в которой участвует тело в отсутствие души, вызывает множество неврозов, сопровождающихся чувством тревоги.

• 8 • Именно в этот мир невротиков вводит нас книга Симоны де Бовуар. Это замечательная книга, настоящая "сумма" очень правильных и смелых наблюдений, однако она кончается на фальшивой ноте и вызывает чувство страшной пустоты. Отсутствие заключительного вывода и свойственно философии Сартра[269]. За пределами видимостей нет никакой тайны, и даже демоническая бездна не имеет глубины — это бездна плоскостности. Еще Ницше забил тревогу и возгласил: "Не лишайте женщины ее тайны". Если сводить женщину к чистой физиологии, то исчезает не только ее тайна, но и сама женщина. "Для себя" жен-щины-экзистенциалистки означает не что иное, как "все — для моего удовольствия". Ознакомление с природой этого удовольствия, описанного в форме девических мечтаний, вызывает тягостное чувство, так как описание указывает на обезьянью психологию, явно дегенеративную. Но всякий нигилизм уничтожает себя изнутри порождаемым им самим страшным вопросом: "А зачем?", экзистенциализм же вопросом: "А дальше что?"

Эта литература — все более нездоровая, так как она срывает не только маски лицемерия, но и необходимые покровы стыдливости, переносит нас в мир тягостного нездорового воображения. Никто не обязан медитировать на тему о конечных результатах процессов пищеварения. Сумасшедшие и маньяки существуют, но что может быть прискорбнее, чем заставлять себя погружаться в их видение мира и отождествлять его с видением всех! Образцы психопатологии, ценные в своем роде, не должны выходить за пределы своего собственного мира. Симона де Бовуар восстает против мифологии патриархального времени и незаметно переходит к мифу о женщине-амазонке, однако этот последний — рано или поздно, но неизбежно— приводит к великой блуднице Апокалипсиса. В обоих случаях утрачивается взаимность, предстояние лицом к лицу; автономия подавляет инаковость; друг друга употребляют и приходят к одиночеству, к отчуждению.

Однако именно через выход из гордого, романтического одиночества, через снижение самооценки и через вновь обретенное общение происходит возвращение человека. Человечество[270] подобно вершине, два склона которой составляют мужское и женское начала, свершающиеся одно через другое. В Евангелии от Марка читаем: ".. .когда из мертвых воскреснут.., будут, как Ангелы на небесах" (Мк. 12.25). Сведенборг дает блестящее объяснение этим словам: мужское и женское ~ в их совокупности — встретятся в Царствии Божьем в виде одного Ангела.

Если мужчина распространяется в мире посредством инструмента, женщина делает это, отдавая себя. В самом своем существе она связана с ритмами природы, настроена на порядок, который управляет Вселенной. Именно благодаря этой самоотдаче каждая женщина потенциально является матерью и носит в глубине своей души сокровище мира. Свежестью настоящей женственности, которая хранит тайный смысл вещей, веет от этих слов Екатерины Мансфильд : "Когда женщина гуляет с новорожденным, вы знаете, как бывает: подходит соседка, наклоняется и, приподнимая покрывало с головки, восклицает: "Да благословит его Бог!" Мне всегда хочется сделать то же самое, когда я вижу ящерицу или мне приходит в голову какая-то мысль, или если я оказываюсь перед домом, освещенным луной. Я всегда готова благословить то, что я созерцаю". Помимо производительного труда существует также проникновение в тайную глубину бытия. Если цель мужчины состоит в том, чтобы действовать, то цель женщины в том, чтобы быть, а это — по преимуществу религиозная категория.

Женщина могла бы аккумулировать интеллектуальные ценности, но эти ценности не приносят радости. Женщина, чересчур интеллекту-ализированная подобно мужчине, строительница мира, окажется лишенной своей сущности, ибо женщина призвана вносить в культуру именно женственность как особый образ бытия и незаменимый способ существования. Мужчина создает науку, искусство, философию и даже богословие как системы, но эти системы приводят к страшной объективации истины. К счастью, существует женщина, и ей предопределено стать носительницей этих ценностей, местом, в котором они воплощаются и живут. На вершине мира, в его духовном сердце — раба Господа, являющая человеческое существо, восстановленное в своей первоначальной истине. Охранять мир и людей как мать и спасать его как дева, сообщая этому миру душу, свою душу — вот призвание женщины. Судьба нового мира в руках матери, как великолепно сказано в Коране: "Рай — у ног матери". Жироду в "Содоме и Гоморре" говорит об эпохе, когда женщина разу чается любить и отдаваться: "Это конец мира!"

* * *

Призвание женщины касается не общества, а человечества; полем ее деятельности является не цивилизация, а культура. Не давая веждам своим дремать, со светильниками, наполненными "елеем радования" мудрые девы ожидают жениха (Мф.25.1). Они "чтят в молчании" появление "последних вещей", которые грядут. Душа, как говорит преп. Макарий Египетский, вся становится "оком", которое улавливает и излучает свет. Но "Авраам ожидает еще, и Исаак и Иаков, и все пророки ожидают, чтобы получить вместе с нами совершенное блаженство. Потому что есть только одно Тело, которое ожидает своего искупления"[271]. Время ожидания уже чревато теми "последними вещами", которых ожидают. Оно призывает выйти из состояния раздробленности и перейти к состоянию единого тела.

Истинная трансцендентность соединяет мужское и женское таким образом, что их элементы преобразуются. Прекращается дробление на "самок" и "самцов", на "я" и "не-я". Весь парадокс человеческого предназначения состоит в том, чтобы стать самим собой, становясь другим: человек становится богом по Благодати, внешнее уже больше не отличается от внутреннего.

Единственный критерий восприятия Благодати — это смирение и любовь (раба Господня и друг Жениха), лучистое созвездие "совершенной Голубицы", из которого никто не исключен. Быть самим собой в этом будущем порядке вещей, который уже начинается, — это значит полагать себя как другой или другая, и — в предельной трансцендентности — привлекать весь материальный план мира к Божественному Другому. Пресвятая Дева и св. Иоанн Креститель свидетельствуют об этом, они осуществляют эту трансцендентность друг через друга и образуют человеческую полноту во Христе. Служба св. Иоанну Предтече это объясняет: "Через узы молитвенного общения вы составляете одно. Матерь Царя всех и божественный Предтеча, молитесь вместе"[272].

Часть третья. Архетипы

ГЛАВА I     СВЯТ, СВЯТ, СВЯТ...

Бог в Библии говорит о Себе, что Он Сущий: "Я Тот, Который есть; Я есмь Я; Я есмь Я сам" (ср. Исх.3.14). Никак нельзя превратить Бога в объект, нельзя обладать идеей Бога, нельзя открыть Бога, ибо нельзя прийти к Богу иначе, как только участвуя в Нем, и это означает, что Бог открывает Себя за пределами Своей трансцендентности и открывает Себя как Святой: "Свят, свят, свят... Святый Боже, Святый Крепкий, Снятый Бессмертный..." Трулльский собор[273] предписывает петь Трисвятое во время стихийных бедствий; его также поют при погребении: одно лишь призвание Святости Божьей умиротворяет стихии и даже побеждает хаос смерти. Бог есть Сущий Святой sui generis, sui juris[особого рода, не подчиняющийся никакой власти, кроме своей собственной] и Он есть Совершенно Другой: "Мои мысли — не ваши мысли..." (Ис.55.8). Видя пропасть, которая его отделяет от Бога, человек ощущает трепет перед "нуминозным"[274].

Святые отцы пытались определить происхождение слова Бог. Одни выводят его из глагола tithemi (располагать); другие — из слова theo (бежать, источник движения); преп. Иоанн Дамаскин, св. Григорий Богослов — из глагола aithein(гореть): Бог сжигает всякую нечистоту. Дж. Престидж в своей книге "God in the Patristic Thought" (Бог в святоотеческой мысли) видит синтез святоотеческой мысли о Боге в понятии Святой[275], в понятии чистоты, вызывающей трепет; Бог есть mysterium tremendum; очищающий огонь неопалимой купины, низведенный на землю: "...сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, свято" (Ис.Нав.5.15). "Ибо Господь, Бог твой, есть огнь поядающий" (Втор.4.24 ср. Исх.24.17). "Огонь пришел Я низвесть на землю" (Лк. 12.49). Quijuxta me est, juxta ignem esl — "тот, кто возле Меня, находится возле огня"[276]. Стояние лицом к лицу оказывается опасным, и человек может лишь воскликнуть: "...Выйди от меня. Господи! потому что я человек грешный" (Лк.5.8); "...я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой" (Лк.7.6). В повелении, которое Бог дает человеку, чтобы он был свят, страшно то, что речь идет не о нравственном, но об онтологическом соответствии, и для этой цели "Дух Святой был дан первому человеку вместе с жизнью"5. Святой требует святости: "...будьте святы, ибо Я свят" (Лев. 11.44). Здесь — вся драма Ветхого Завета. Провозглашение закона есть немедленное признание своей собственной полной немощи. Закон вскрывает грех, но закон не имеет власти ни прощать грехи, ни творить суд, ни заставить расслабленного ходить. Закон с жестокой объективностью описывает подлинное положение грешника и измеряет с помощью своей математической шкалы глубину той пропасти, куда тот ниспал. Без закона человек пребывает в незнании о своей смерти; при наличии закона он осуждается публично — на виду у всех, "в позор для ангелов" (ср. Кол,2.15) — и в своем собственном сознании. Но если после введения закона нельзя сохранить жизнь, оставаясь под законом, то это значит, что сам закон требует своего собственного преодоления, нуждается в том, чтобы быть взорванным через Того, Кто выше закона. Закон исторгает de profundis (из глубины) крик, вопль отчаяния, абсолютное, властное требование: "О, если бы Ты расторг небеса и сошел!" (Ис.64.1). Это — требование пришествия Спасителя, Утешителя, Святого. Исполнение закона возможно лишь в новозаветных онтологических условиях, потому что его праведность — наконец, достижимая — является здесь лишь симптоматическим выражением внутренней святости, ставшей имманентной: ее сообщает людям Дух Святой. Эта святость раскрывает Десять заповедей Ветхого Завета через Заповеди Блаженства и молит Духа Святого: "Очисти ны от всякия скверны; прииди и вселися в ны". Никакое естественное совершенство не могло добавить человеку хотя бы "локоть", чтобы вывести его за природные пределы этого мира: "Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?" (Мф.6.27). Человек непрестанно ощущал свои собственные пределы, чувствовал свою существенную относительность— по сравнению с Другим и свое полное бессилие. Вместе с тем человек носил в себе тайное предчувствие, что он не абсолютно чужой для Того, Кто встречается ему на жизненном пути. Но этот Некто не имеет человеческого имени потому именно, что не существует никакой общей измерительной шкалы; к Нему можно приблизиться лишь per viam negalionis(путем отрицаний). Он — Святой, Неизреченный, Сокровенный (Abscon-ditus). Вот почему до Воплощения всякое изображение Бога было запрещено. Языческие идолы были преждевременными, незрелыми знаками, боги мифологии — слегка видоизмененными человекообразными существами, и это тоже не добавляло ни одного локтя в сторону истинной трансцендентности. Бог выбрал самую адекватную форму и назвал Себя Сыном Человеческим. VII Вселенский собор[277] провозгласил человеческий образ, человеческий лик зеркалом Бога. Идолы говорили о Боге по образу человека, Воплощение говорит о человеке по образу Бога. Человечество Бога уже не является антропоморфизмом. Христос есть человеческий Образ Святого до такой степени, что "идет князь мира сего, и во Мне не имеет ничего" (Ин.14.30). И с этих пор заповеди "будьте святы, ибо Я свят" (Лев.11.44) и "будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный" (Мф.5.48) уже не являются невозможными. Лествица Иаков-ля стоит на земле, и по ней нисходят "не только ангелы, но и Господь ангелов" (Николай Кавасила). Христос — самое волнующее Откровение Святости Божьей в человечестве, Он есть сама Тайна Божественной Жизни, явленная в качестве архетипа Божественной икономии — домостроительства спасения человека[278]. Согласно святым отцам, в Адаме человек был лишь "предображен" в ожидании Воплощения; даже до грехопадения он был лишь незаконченным, первым образом своей собственной истины. Воплощение трансцендирует незаконченное, и Архетип святости являет эту святость как истину человеческой природы. Это понимание указывает на основание святоотеческого учения о Духе Святом — пневматологии. Дух Святой, panagion (Всесвятый), есть качество Святости Божьей, Он — ипостазированная Святость. В момент Богоявления Он нисходит на человеческую природу Христа, завершает ее и исполняет. Также и в таинствах Дух Святой нисходит на человека, совершая его целостное посвящение, помазует и освящает его, делает духоносным и тем самым способным принять ваяние по образу Архетипа-Христа и стать христоносным: "...будем подобны Ему" (1Ин.3.2)-то есть святы.

"Я благодарю Тебя за то, что Ты, Бог, царствующий над всеми, стал непреложно, неизменно единый дух со мною... Он пришел внезапно; соединился со мною неизреченно и без смешения со мною стал одно со мною"; "Он сделает все твое тело нетленным и, по благодати, сделает тебя Богом, подобным Первоначальному Началу"; "он имел всего Христа и был сам, как Христос"[279], — говорит преп. Симеон Новый Богослов; Ощутимо — неизреченное. Речь идет не о том, чтобы заслужить оправдание или даром получить прощение; человеческая святость есть вхождение в Святость Божью[280]. Безусловно, человек спасается только Благодатью и верой, но в православном контексте эти термины имеют звучание, отличное от того, которое им придают представители Реформации; "Если бы Бог смотрел на заслуги, тогда никто бы не вошел в Царство Божие" (преп. Марк Подвижник)[281]. Это исключает всякое юридическое понимание спасения. Бог "может все, кроме того, чтобы заставить человека Его любить"; и православная душа не столько устремлена к "спасению", сколько к тому, чтобы дать Богу ответ, который Он ожидает от человека, а именно — "да будет" Пресвятой Девы. В сердцевине великой драмы Агнца, закланного от создания мира (Откр.13.8; 1 Пет. 1.19-20), не взаимодействие Благодати и греха, а взаимодействие Благодати и Святости[282]. Если что-то нужно спасать в этом мире, то не человека - "грешника" в первую очередь, но Святость Божью, то есть Святость Бога в человеке, которая выводит этого последнего из круга только человеческого. Человек движется не к примирению, а к освобождению, к исцелению от раны, нанесенной подобию Божьему в нем.

Благо навязанное, осуществляемое насильно, вскоре превращается в зло. Просто спасение мира осуществимо для всемогущества Божьего; но что выходит за пределы Его всемогущества, так это утверждение мира в его собственном ответе. Бог может взять на Себя все беззакония — вплоть до смерти; но Он не может ответить вместо человека, сказав "да будет по слову Твоему". Однако между Святым и святыми, которые изрекают эти слова, существует сродство, сущностное общение, что и позволяет Слову прийти "к своим" (Ин.1.11). Словам Творца "да будет" соответствует "да будет" твари: "...се, раба Господня" (Лк.1.38). Вечное основание Воплощения в Боге, Воплощения, которое — в начале,в Его замысле, которое Он предопределил в Самом Себе (см. Еф.1.9-10) еще прежде Создания мира, но которое явилось в последние времена (см. 1 Петр. 1.19-20), — оно находит свое объективное условие, свое место, свое онтологическое основание в человеке; человек своим свободным согласием позволяет богочеловеческой полноте проявиться "в последние времена". Но до этих "последних времен" необходима была вся продолжительность истории, чтобы взрастить, довести до зрелости и очистить тварь, сделать ее способной зачать и вместить в своем чреве Невместимого. Прот. Сергий Булгаков видит в Архангеле Гаврииле в момент Благовещения живой вопрос, который Бог ставит свободе своего блудного сына: есть ли у него истинная, неутолимая жажда Спасителя, Отца, Святого Сущего? И в ответе Пресвятой Девы вспыхивает чистое пламя — того, кто отдает себя и потому готов принять. "Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим" (Лк. 1.35). Святое может происходить только от прозрачного источника Своей собственной святости. Отношения Адама и Евы, отворачивающихся от Бога, исключают Воплощение. Вот почему между падением человека и пришествием Святого лежит долгий исторический период, а в центре него — священная история избранного народа как зародыша, "выведенного" Духом Святым. Поэтому родословная Иисуса Христа приобретает глубокое историческое значение. Время чад гнева (Еф.2.3), когда "человек не может увидеть Меня и остаться в живых" (Исх.33.20), медленно уступает место другому положению, когда "совершенная любовь изгоняет страх" (1Ин.4.18). С одной стороны — освящающее действие Духа Святого в течение веков и череда праведников, а с другой — чистота сосуда, сообразного своему назначению: так в высшей точке подъема грех оказывается действительно ослаблен; он остается реальным, но становится недейственным. Синергия святости Израиля и Духа Святого достигает высшей точки в Пресвятой Деве — "цветке, который раскрывается на древе человечества". В ней синагога Ветхого Завета поет Ныне отпущаеши и превосходит саму себя в своем даре, названном "радостью всей твари" Эта мысль великолепно выражена в тропаре Рождественской ве” черни:

"Что тебе принесем, Христе, яко явился еси на земли, яко человек на® ради? Каяждо бо от Тебе бывших [изшедших от Тебя] тварей благодарение Тебе приносит: ангели пение, небеса звезду, волеви дары, пастыре чудо [восхищение], земля вертеп, пустыня ясли; мы же [люди приносим Тебе] Матерь Деву..." Человек приносит в храм свой дар — хлеб и вино и Бог царственным мановением своей Agape (Любви) преобразует их в Свою Плоть и Свою Кровь, пищу богов. Человечество приносит пречистый дар — Деву, и Бог делает Ее Своею Матерью, Матерью Живущего и тем самым — Матерью всех живущих. Святость на своей верши-” не становится благодатной (Лк. 1.28). Человеческое вместилище становится достойным Невместимого, Который берет от него телесное вещество. Мария не является женщиной среди женщин, но пришествие женщины, новой Евы, восстановленной в своей материнской девственности. Дух Святой нисходит на Нее и является не Ее "орудием", но объективным человеческим условием для Воплощения. Иисус мог принять человеческую плоть только потому, что человечество в Лице Девы Марии дает ее Ему. "Бог берет Марию Себе в Матерь и занимает у Нее Ее плоть, потому что она согласна Ему дать ее взаймы. Он воплощался добровольно и хотел, чтобы Его Мать Его родила также свободно и добровольно" (Николай Кавасила)[283]. Таким образом, Пресвятая Дева участвует в Воплощении; о Ней все говорят: "Ей, гряди. Господи Иисусе!" .(Откр.22.20). Эта Тайна насоразмерна с простым актом деторождения. Она основывается на "предвечном совете" Бога, который видел и, следовательно, предвидел "чрево", которое принимает, зачинает и рождает Слово. Мариология, неотделимая от агиологии, есть органическая часть христологии. Почитание Пресвятой Девы в святоотеческом богословии — это прямая противоположность всякому сентиментализму и мариолатрическому искажению[284], оно в них не нуждается, потому что выражает нечто несоизмеримо большее, имманентно выражая содержание Воплощения.

"...Отныне будут ублажать Меня все роды" (Лк.1.48). Ангельское приветствие "Радуйся, Благодатная Мария" (Лк.1.28) становится ежедневным богослужебным опытом Церкви, узаконенным вселенскими соборами. Есть таинственное совпадение в том богословском молчании, которое окружает в течение первых трех веков Дух Святой и Пресвятую Деву, но Их двойной кенозис завершается громким прославлением, тоже одновременным, в IV и V веках. Пресвятая Богородица является как предустановленный центр мира, как освященное место пришествия Божьего. Состояние Ее Святости дает Ей возможность родить не Младенца-Христа, но Богочеловека; это побуждает называть Ее не простоTheotokos — Богородица, но Theo-anthropotokos — рождающая Богочеловека.В качестве новой Евы Она, как и Адам содержит в Себе все человечество; плоть, которую Она взаимодает Своему Сыну, — это плоть матери всех живущих(Быт.3.20). "...Се, Матерь твоя!" — говорит Иисус Иоанну (Ин.19.27), и все человечество через апостола Иоанна Богослова снова обретает свою Мать. Своею Благодатью материнской помощи Она покрывает всю Вселенную, потому что Она ее носит в Себе и рождает ее для зона Духа Святого; "Есть только одна Пресвятая Дева Матерь, и мне нравится называть ее Церковью", — говорит Климент Александрийский[285].

Христос зачинается от Духа Святого и Марии Девы, говорит Символ веры. Таким образом всякий верующий возрождается от Духа Святого и от fiat — "да будет" Пресвятой Девы; в вере мы тоже рождаемся от Пресвятой Богородицы. Вот почему в диалоге с Ангелом в момент Благовещения Пресвятая Дева Мария возрастает до размеров Храма, который "пространнее небес". На одной иконе — так называемое "Устюжское Благовещение" — Младенец уже изображается в Пресвятой Деве. Это — рождение от Духа Святого в самый момент произнесения слов "Да будет мне по слову твоему" — рождение согласно повелению Божьему: "...Ибо Он повелел и сотворилось" (Пс.148.5).

Если Церковь в самом своем бытии является агиофанией—явлением Святости, то Пресвятая Дева олицетворяет эту Святость; Пречистая, она есть panagia — Всесвятая, и тем самым — Образ Церкви: Святость Божья в святости человеческой. Св. Кирилл Александрийский прославляет "Марию Приснодеву, ten agian ecclesian[286] — святилище".

ГЛАВА II     АРХЕТИПЫ

Мы подходим к такому моменту наших размышлении, когда мысль психолога Юнга многое может нам подсказать: ее глубина побуждает богословов внимательно рассмотреть некоторые ее аспекты. Широта исследовательского подхода Юнга делает его психологию неуязвимой для какого бы то ни было обвинения в "психологизме"; для него опыт души охватывает как психическое (душевное), так и духовное. Его иерология (наука о священном) явно содержит элементы богословия. Всякое внутреннее явление нашей жизни относится к содержанию нашей души (psyche), которая есть место "эпифаний". Фундаментальное для Юнга утверждение родства образа Христа и некоторых содержаний человеческого бессознательного очень сближает его мысль с христологией. Действительно, архетип Богочеловека "вечно присутствует"; во Христе он переходит в историческую реальность — Воплощение. Здесь высказывания Юнга почти совпадают со святоотеческими. Для него "образ Божий, отпечаток которого... находится в душе, есть образ образа. Христос... является истинным образом Божиим, и по Его подобию была создана наша psyche"[287]. Так уже думал Ориген: "Образ Божий... — что же Он, как не наш Спаситель, Который есть Первородный среди тварей"; также у Илария: "Образ Божий есть Первородный среди тварей... Человек создан по этому образу"[288]. Истолковывая образ. Юнг видит в нем "архетип себя самого", что согласуется со словами св.Григория Богослова: "Иисус Христос представляет в образе (архетипе) то, чем мы являемся"[289]. "Я сам" выше сознательного "я"; если это последнее есть центр сознательного, то "я сам" содержит в себе и подсознательную часть psyche, являя собой центр человеческой целостности и становясь тем самым предельным понятием. Эта целостность ставит проблему интеграции всего того, что является "тенью", то есть проблему осуществления прозрачности путем полного просвещения; таким образом речь идет о пути восхождения: от ограниченного "я" нужно перейти к полному "я" ("я сам"), от более глубокого плана — к более высокому, от архаичного животного инфантилизма подняться до духовного homo maximus (максимального человека). В конце концов человек должен достичь того, чем он является по своей сущности, — образа, отпечатка Архетипа {typos значит удар, отпечаток). Это объясняет многочисленные символы "себя самого", которые направляют и подсказывают путь: "жемчужина", "венец", "солнце", а также "мандала" — священные образы интеграции.

Юнг показывает динамизм Образа в историческом существовании в противовес часто встречающимся абстракциям богословов, которые не исчерпывают отношение между образцом и его воспроизведениями, так как образ Архетипа в человеке имеет профетическую функцию. Ученик Юнга Кюнкель употребляет очень выразительный термин: ведущий образ, образ-путеводитель. Со стороны человеческой, он подготовляет пришествие Архетипа: готовится к этому Пришествию, стремится к нему и тем самым привлекает Его. Со стороны Божественной, Образ выражает желание Бога стать человеком[290]. Это предварительное действие Образа показывает, что именно в качестве Архетипа Христос пришел к Себе, и если Он оказался у Себя (т.е. у своих — Ин.1.11), то потому, что "свои" действительно были созданы по Его архетипическому образу.

Юнг, почти единственный среди психологов резко подчеркивает всю реальность зла, его радикальность. Он не допускает какого-либо смешения зла с темным полюсом бытия, с его утробной тайной. Причина зла в извращении, в сознательном отказе от Божественной Любви, что и создает Ад. Зло не является только privatio boni (отсутствие добра), оно — дьявольский противник, очень конкретный и очень реальный "враг". Именно этот реалистический подход ставит столь трудную проблему эсхатологии. Архетип Христа в своем качестве начала интеграции и рекапитуляции несет в себе абсолютную универсальность и постулирует апокатастасис — восстановление первоначальной целостности. Юнг считает, что школьное богословие разделяет архетип на две части: на небо и ад; что оно недостаточно серьезно воспринимает слова:  "...да будет Бог все во всем" (lKop.l5.28), и приходит к неудовлетвори тельным определениям вечности. Ада и последней судьбы Сатаны. Вопрос поставлен четко, однако он обречен оставаться вопросом. Может' быть, в этом и заключается его положительное значение, так как на нашем уровне понимания на него невозможно дать никакого категорического ответа, и всякий богослов должен соблюдать здесь крайнюю осторожность. Св. Анастасий Синаит вспоминал при этом "несчастного Оригена" и призывал к молчанию[291]. Об этом хорошо говорит преп. Максим Исповедник: "Учители Церкви, которые могли многое сказать об этом месте [в Св.Писании] по причине благодати, которую они имели, сочли более осторожным почтить его молчанием, так как, по их мнению, ум толпы неспособен был понять глубину этих слов"[292].

Апокатастасис может быть только аспектом нашей молитвы, подвигом нашей любви. Можно выразить это парадоксальным образом: именно от нас Бог ожидает апокатастасиса...

Наряду с личным бессознательным. Юнг открывает и показывает коллективное бессознательное. Это последнее играет огромную роль и выражается в снах, мифах, волшебных сказках. Здесь встречаются постоянные и универсальные символы, которые снова и снова возвращаются: образы дерева, змия, горы, царя, ребенка. Они являются образами архетипов, которые живут в коллективном бессознательном. Архетипы определяют общие для всех господствующие тенденции и располагают к формированию одних и тех же представлений, обладающих большой энергетической силой. Они не наследуются, но являются врожденными и принадлежат универсальной и самотождественной структуре psyche. Anima и animus, сознательное и бессознательное, интровертивность и экстравертивность, рациональные функции (мысль, чувство) и иррациональные функции (ощущение, интуиция) являются инфракомплементарными частями psyche; конфликт между ними вызывает невроз; напротив, здоровье состоит в гармонизации противоположностей. Если в логическом противоречии члены оппозиции взаимно исключают друг друга, то в экзистенциальном противоречии противоположные, но взаимозависимые члены (например, мужское и женское начала) могут достигать высшей интеграции, что можно определить термином Николая Кузанского co'incidentia oppositorum (совпадение противоположностей)[293].

Св. Григории Нисский уже это утверждал: "Даже то, что в человеке кажется противоречивым..., должно быть синтезировано и упорядочено..., чтобы кажущиеся противоречия разрешились в соответствии с одной и единственной целью, ибо Божественная сила способна явить надежду там, где уже нет надежды, и указать путь там, где он невозможен"[294].

После этого очень краткого изложения некоторых аспектов мысли Юнга следует обратить пристальное внимание на его исследование "Ответ Иову". Оно представляет очень своеобразное и оригинальное углубление библейской темы Иова. Юнг видит в ней три больших действия одной драмы. В качестве путеводной нити он выбирает тезис Кьеркегора: благочестивый человек — это не тот, кто признает себя виновным перед Богом, а тот, кто, как Иов, борется за Бога против Бога. Это означает, что человек обнаруживает в своем сознании внутреннее противоречие и стремится превзойти его, иначе жизнь представляет собой невыносимый диссонанс. Все, что говорит Юнг, относится не к Богу в Самом Себе, но к религиозному опыту человека, к его реакциям, к проекции Бога в его душе.

Вопросом жизни и смерти для Иова является его основное убеждение в том, что он найдет в Боге поддержку против Яхве, найдет живого свидетеля в свою пользу. С одной стороны: "Вот, я ничтожен; что буду я отвечать Тебе? Руку мою полагаю на уста мои" (Иов.39.34). Но с другой стороны: "А я знаю. Искупитель жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию; И я во плоти моей узрю Бога" (Иов. 19.25-26). Этот защитник в первом действии остается сокрытым. Яхве заключил с людьми договор, который требует верности с обеих сторон. Но — непостижимый факт! — пред Лицом Божественного всеведения возникает сомнение, олицетворяемое Сатаной. Удивительное пари заключается за счет бедного и беспомощного создания — Иова. Яхве проявляет странную настойчивость, подчеркивая Свое всемогущество. Перед испуганным взором Иова развертывается динамичная кинокартина с грозным Левиафаном в качестве центральной фигуры, и он обнаруживает бесчеловечную сторону Яхве: "Сердце его твердо, как камень" (Иов.41.16). Иов потрясен, и однако он слышит: "Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй мне" (Иов.38.3). Иов вознесен на головокружительную высоту — на уровень собеседника Яхве. Но на заднем плане сцены видна тень сомневающегося — Сатаны, и удивительное пари наводит Юнга на мысль, что сомневающийся заражает своим сомнением саму верность Яхве.

Настойчивость, с какой Иов во всеуслышание заявляет о своей невиновности, побуждает Яхве проявить Себя. Призыв к справедливости поднимается из такой глубины страдания, что этот крик доходит до светил небесных и звучит "за спиной Божества". Но единственный ответ, который получает Иов, — это ответ грубого демиурга, подавляющего Свое создание тяжестью Своего превосходства. Его безжалостная сила выходит за пределы всякой этической нормы. "Счастливый конец" истории Иова — материальное возмещение — никоим образом не является истинным ответом. Тяжелый занавес неразрешенного вопроса падает в конце первого акта. Монотеизм — не диалектичен; его монологизм не соответствует уровню подлинного ответа. Иов "руку свою полагает на уста" (ср. Иов.40.4), так как, со своей стороны, он верен договору.

Однако тень сомневающегося распространяется как масляное пяти но. Это второе действие. "И ныне, вот, на небесах Свидетель мой, и Заступник мой в вышних!" (Иов. 16.19). Пока Сатане не выносится никакого порицания; и все же его вмешательство в жизнь людей приводит к потопу и к массовым человеческим жертвам. В этой атмосфере развивается "религия страха" и, по причине такой односторонности, искажается понятие о Премудрости: "Начало мудрости — страх Господень? (Пс.110.10 и Екк.1.16). Отсутствие Софии отличает события первого действия истории Иова — истории человечества и содействует образованию патриархального общества, по существу своему мужского, признак которого — "Сердце его твердое, как камень" (Иов.41.16).

Уже начало истории Иова ставит громадную проблему Теодицеи — оправдания Бога перед лицом зла. Существование Бога никогда не составляет проблемы; для всякого неизвращенного ума оно само собой разумеется. Для человеческого ума по сути дела речь идет и всегда будет идти не о Боге, а об отношениях Бога с миром, то есть о Премудрости Божьей, ведь именно она являет Бога в человеческом мире (герой Достоевского Иван Карамазов отказывался принимать не Бога, а Его мир, Его Премудрость; его позиция — не атеистическая, но антисофианическая). Именно здесь мы наконец доходим до подлинной проблемы Иова.

Образ Иова глубоко символичен; он взмывает, как стрела, и вызывает отголосок на земле и особенно на небесах. "Договор" в его упрощенном понимании оказывается превзойденным, и является сокрытый "совершенно другой"; вот почему постыжены друзья Иова — прямо линейные "законники". "Бедный" Иов пророчествует и предображает судьбу "богатого" — Бога. Бог приподнимает покрывало Своей тайны и является как Божественный Иов. С этого момента слишком оптимистически настроенные богословы рискуют очутиться на месте "друзей" Божественного Иова. И уже не человеческая рука закрывает уста Иова, но — пророчески — рука Христа; она пронзена, и человек видит сквозь нее. Крест умиротворяет гнев Яхве против человека. Крест усмиряет человеческий бунт против Левиафана с каменным сердцем. Сквозь пронзенную руку человек смутно видит сердце Иова-Богочеловека ("страшный аргумент" креста в диалектике Ивана Карамазова). Это видение недосягаемо ни для какой прямолинейной апологетики бесчисленных "друзей", оно открывается только Божественной Софии: "Мои мысли — не ваши мысли" (Ис.55.8); и оно открывается перед Богородицей, так как Ее сердце заранее пронзено оружием[295]. Если завет Яхве с избранным народом делал из этого народа "супругу" Яхве, то это было еще по правилам общества самцов. Бог монотеистический, мужского рода внушает страх и трепет; договор юридического характера не оставляет места для "благого и Божественного Эроса"[296]. Человек полностью подчинен закону. Женщина имеет лишь второстепенное значение, и поэтому софианические ценности не признаются. Но "дело Иова" вызывает анамнез Софии, этого свидетеля на небе в пользу Иова, который борется за Бога против Бога.

Юнг представляет очень богатый выбор софианических текстов (Притчи Соломоновы, Премудрость Иисуса сына Сирахова, Премудрость Соломона). София является как радость Бога и чад человеческих (ср. Прем.8.30-31); образовательница миров, она полагает себя как их высшая энтелехия[297]. Но главным образом она раскрывает женский аспект Божественных энергий[298], который не касается сущности Бога, но выражает некоторую внутреннюю тональность Его проявлений в мире. Ее призвание состоит в том, чтобы порождать Божественные мысли и придавать им человеческую форму, то есть очеловечивать Яхве. Через женское начало Софии грозный Лик Яхве превращается в человеческое лицо. Пресвятая Дева Мария рождает Яхве-Человека. На место юридического договора приходит hieros gamos, т.е. священный брак с избранным народом, который производит потомство и делает из народа — Церковь, Невесту и Супругу. Новый человек апостола Павла имеет свое небесное соответствие в новом Боге — в Боге Нового Завета. Это — аксиома, заложенная в вопросе Иова. Бог отвечает на Свои Собственные предпосылки, заложенные в образе Божьем: "Рожденный от Девы Марии и Духа Святого" возвещает в Трисолнечном состоянии Богоявления конец монотеистического царства Яхве. Но рождество, совершенное Богоматерью без человеческого отца, возвещает также и конец царства самца, конец патриархата. В своей феноменологии религиозного сознания — и здесь все его величие — Юнг вскрывает истину догмата. Богородица — не просто агент для осуществления Воплощения. Иерусалим — это город среди других земных городов, но он также — Сион* Святой город, который носит имя Божие (Дан.9.18). Он — космический центр, гора святая, земная точка, которой касается лествица Иакова. Пресвятая Дева, Новый Иерусалим(Откр.21.2), — не "женщина среди женщин", но "благословенная между женами". Благодатная (Лк.1.28), потому что Она носила в Себе Самого Яхве. Она есть орган Софии и тем самым орган, осуществивший удивительное изменение судьбы Яхве. Прежде чем дать ответ Иову, Бог ставит предварительный вопрос женщине, но с этим вопросом связаны и все остальные. И Пресвятая Дева произносит Свое "да будет": пусть же будет дан ответ Иову. Бог находится на небе, а человек на земле, констатирует Иов, и человек умирает от этой констатации, пока не прозвучат эти удивительные слова святой Терезы: "Я умираю от того, что не умираю". Человек — Иов на своем убогом ложе, который взывает к небесному свидетелю; он требует настоящего ответа и отказывается от всякого суррогата. Рука уже не полагается на уста, и уста кричат и требуют невозможного: обращения Яхве в Богочеловека. "О, если бы Ты расторг небеса и сошел!.." — вопиет Исаия (64.1). Тогда Бог полагает руку на уста Левиафана, грозного образа Яхве, и эта рука есть София — вечный образ человеческого. Образ Божий в человеке призывает образ человека в Боге: он требует Воплощения. Это — требование человеческого сердца, и София переносит это требование в Бога, борется против Яхве за Бога и одерживает победу — единственно приемлемый ответ для Иова.

"Логика сердца" Паскаля снова появляется у Достоевского в его "аргументе сердца". Степан Верховенский в конце романа "Бесы" излагает основную интуицию христианской мистики. Сердце любит естественно, как свет естественно светит. С другой стороны — и это первая, неопровержимая интуиция, — можно любить только то, что существует вечно; величию сердца и любви отвечает лишь мера бессмертия. Бог зажег огонь любви в человеческом сердце и никогда уже не сможет его погасить, потому что он направлен к Нему и оказывается одинаковой с Ним природы. Любовь дарит бессмертие и сообразна только вечности. Тайна человеческого сердца есть самый мощный и неопровержимый аргумент в пользу существования по необходимости бессмертного предмета своей любви — Бога, "для сердца единственно желанного существа"[299].

Катафатизм ясных идей уступает здесь место апофатизму — тому, что неизреченно. Конечно, в абсолютном нет места ни для какой необходимости, но в библейском смысле, экзистенциально Бог одновременно и выше, и внутри всякой необходимости. Уже Авель предобразует судьбу Божественного Иова. Позже мы видим историю Авраама и его сына. Как ни стараются классические толкования притупить парадокс, им не удается спасти нарушенный этический смысл; это возможно лишь на совсем другой глубине. Кьеркегор, Достоевский, Леон Блуа все время будут ставить вопросы Иова перед учителями-систематиками. Чтобы разрешить головоломки своих богословских построений, эти учителя предпочитают весьма упрощенное понимание образа Авраама, убивающего своего Сына (образа глубочайшего[300]), и едва прикрытой стыдливости Ангела ex machina, останавливающего смертоносное движение руки. Сын умиротворяет "гнев" своего отца, а Всемогущий Отец, Бесстрастный, Абсолют, вместо того, чтобы просто даровать прощение и немедленно уничтожить сорные травы зла (к чему же тогда эта подавляющая сила Яхве, которая была продемонстрирована Иову, как на боевом смотре?) ...отдает Своего Сына в руки Сатаны, принимает Его оставленность и Его смерть. Здесь речь идет о чем-то бесконечно более глубоком, более трагическом — о Божественной трагедии, неизреченность и неизмеримость которой превосходит простую виновность "бед ных грешников, рожденных в разврате и неспособных самим творить добро". Если это скудное объяснение составляет самую последнюю истину о Боге и Его твари, то оно является страшным обвинением против Самого Бога в Его первоначальной ошибке. Если бы это объяснение было верно, то оно указывало бы на вопиющий недостаток Мудрости у Бога (это и есть аргумент Великого Инквизитора из романа Достоевского), и тогда оставалось бы только положить руку на всякие уста и примириться с нечистой совестью, отвечая на все вопросы агностическим аргументом тайны или формулой Божественного "суверенитета", который абсолютно непроницаем для человека. Упрощение приводит к тому, что видит величие веры Авраама лишь в ее слепоте (но какова природа этой слепоты?). Упрощение продолжается, когда говорят о страдании и смерти только человека Иисуса (что рассекает Христа надвое: Бог в Нем творит чудеса, а человек плачет, страдает и умирает). Упрощение оставляет Бога Бесстрастным, и тогда сама Евхаристия рискует выглядеть как те "богатства", что были возвращены Иову, то есть как что-то уж слишком легкое, если речь идет только о всемогуществе и чуде: человеческая кровь Иисуса подменяет Божественную Любовь закланного Бога.

Никакое подавление человеческого вплоть до возникновения комплекса вины, никакое умаление человека вплоть до ничтожества никогда не сможет возвеличить Бога; эти усилия не добавят и локтя к Его росту. "Суверенитет Бога" любой ценой — такой подход строится на слишком человеческом понимании всемогущества Яхве и представляет собой шаг назад. Этот подход не решает проблемы Иова и заключает Самого Бога в Его собственный вопрос, не имеющий ответа. Речь идет не о справедливости или несправедливости Бога: эти юридические термины относятся к договору, который имел место до "дела Иова". Это термины мужского общества, термины самцов и Бога самцов.

Мистика всегда вызывает недоверие у прямолинейных богословов, которые пребывают под сенью "друзей" Иова. Опыт великих мистиков всегда парадоксален, он является предметом беспокойства для сторонников системы; он говорит на своем собственном языке и не находит себе места в системах, создаваемых учителями; он не говорит в терминах разума, он — вполне неразумен. Попытка свести Евангелие к agape, к одному лишь движению, исходящему от Бога и не возвращающемуся к Нему, уничтожает всякую диалектику вопроса и ответа, уничтожает "дело Иова", искажает христологию. Отцы Церкви не побоялись гово рить о парадоксе некоторого бессилия Бога, Его добровольного самоограничения. Золотое правило святоотеческой мысли не перестает утверждать: Бог смог создать человека без человека, но Он не может спасти человека без человека, без его свободного ответа. Яхве может заставить трепетать Свое бедное создание, прах Своей собственной фантазии, но даже всемогущий Бог "никого не может заставить Себя полюбить". Здесь высшая точка "риска", заключенного в "предприятии" Бога, которое Он осуществляет, произнося Свое творческое fiat — "да будет!". Для всякого ума, свободного от богословского "предрассудка", любить Бога означает: идти к Богу из любви, которую человек имеет к Своему Богу. Для Дионисия Ареопагита и Максима Исповедника Христос есть распятый Эрос; это священный круг библейской эпиталамы: отношения — взаимны. Св. Феодорит Кирский это подчеркивает: принимая Святые Дары Евхаристии, мы входим в супружеское общение[301].

"Друзья" Иова в течение веков отшлифовывают свои концепты до удивительного совершенства, до логической ясности. "В этой системе..., ныне широко распространенной, Бог не умерщвлен — Он ассимилирован"[302]. Картезианство делает из Бога настоящую математическую машину, доведенную до степени Божественного совершенства: pathon theos — "Бог страждущий" (св. Григорий Богослов) в ней отсутствует. В такой "организованной" истине евангельский парадокс, со всем своим взрывным значением, ловко спрятан. Однако надо учитывать, что все чудо Богородицы состоит в синергизме, когда Бог вместе с людьми, Богочеловек находится в муках рождения. Он проходит через страдания Своего собственного рождения. Агнец, закланный от основания мира, есть человеческий образ вечного Божественного Рождества в любви. Сам Бог занимает убогое ложе Иова, чтобы принести ему Свой ответ ("Сын человеческий не имеет, где приклонить голову". Лк.9.58); Бог Сам испытывает то страдание, которое Яхве послал своему рабу Иову: это вопль оставленное Божественного Иова: "Боже мой! для чего ты оставил Меня?..." (Пс.21.2). Именно здесь истинное величие и суверенитет Бога, трансцендентность Его Собственной трансцендентности. "Я — так же велик, как Бог; Он — так же мал, как я", — говорит Ангелус Силезиус. Но если Христос — Богочеловек и если в Нем нет "ни мужчины, ни женщины, ни грека, ни иудея" (ср.Гал.3.28), то Пресвятая Дева — всецело человек. Предопределенное проявление Софии, Она есть "дверь рая", лестница Иакова; Она изменяет небо и землю. Она порождает Божественную форму на земле и человеческую форму на небесах (в этом и заключается точное значение богослужебного термина "Царица неба и земли"). Юнг проявляет удивительную интуицию, когда говорит, что событие Успения Пресвятой Богородицы содержит все элементы ответа Иову. Именно анамнез Софии является ключом к истории Иова. Потрясающее откровение об очеловечении Яхве возможно лишь в лоне Святой Троицы. София побуждает Яхве открыть Себя как Троицу. Это откровение посредством Воплощения связано с мариологиеи, которая одна освещает и объясняет глубокие основания христологии. У Данте Богородица есть "termino fisso d'eterno consiglio" — достигнутая конечная цель предвечного совета (Paradise, 33,3).

Приступая к третьему действию. Юнг привлекает внимание к прошению молитвы Господней: "...И не введи нас во искушение..." (Мф.6.13). Оно может пониматься в смысле terror antiques (древнего ужаса), страха Божьего, началапремудрости (Пс. 110.10). Однако новозаветное Откровение освобождает от инфантильного, недостаточного понятия о Боге. Иоанново благовестие о любви как конце Премудрости Божьей освобождает от страха перед Левиафаном. Но молитва Господня показывает силу искушения вернуться назад. Это только искушение, потому что потоп принадлежит давно прошедшим временам, а навстречу новым треволнениям — даже тем, что описаны в Апокалипсисе — звучит Трисвятое. Переход к Новому Завету отмечен тем, что называется metano'ia, то есть трансформацией экзистенциальных условий, возвещенной в софианических текстах: антропоморфоза Бога и теоморфоза человека. Иов получает ответ, и он вовсе не состоит в возвращении потерянных благ (возвращении довольно двусмысленном, когда речь идет об умерших). В плане имущества Иов получил меньше того, что имел раньше; он проиграл в этой Божественной игре, и конец его истории поражает некоторым "мошенничеством". Вот почему речь Бога прерывается, как перед многоточием. Иов оправдан перед своими друзьями, но оправдан "в кредит", оказавшись жертвой своей прообразной судьбы. Но на уровне более глубоком, чем этот земной эпизод, в постскриптуме вечности он получает бесконечно больше того, что у него когда-либо было. Речь идет не о его владениях, не о имуществе; речь идет об Иове перед "столом без покрывала", перед живым ответом на свой вопрос, то есть об Иове перед своим Заступником и Свидетелем в вышних (Иов. 16.19). Верность Иова договору уже была верностью образу Божьему в нем; она показала Яхве, что Он как бы отстает от Своего собственного создания, и открыла путь заступничеству Софии, ускорила желание Бога стать человеком, ответить Иову и в нем — всякому созданию. Рука Иова освобождает его уста для пения Трисвятого. О нем Христос сказал словами псалма: "Я сказал: вы боги, и сыны Всевышнего — все вы" (Пс.81.6).

В конце Юнг отмечает реминисценцию Иова в повествовании Апокалипсиса о последних событиях. Апостол Иоанн падает на землю, потрясенный началом своего видения, в котором в образе Агнца воспроизводится устрашающий вид Яхве: из уст Агнца выходит обоюдоострый меч, у него семь рогов. Снятие печатей колеблет основания вселенной. Это великий день Агнца, великий день Его гнева, но вот, с седьмым Ангелом появляется "жена, облеченная в солнце" (Откр.12.1). Это образ Пресвятой Богородицы, облеченной во Христа ("Облекитесь в Господа Иисуса Христа". Рим. 13.14). Свет первого дня творения мира есть солнце Божественного человеколюбия. Пресвятая Дева с Младенцем на руках является Его иконой. В повествовании Апокалипсиса подробности видения — "под ногами ее луна, и на голове ее венец из двенадцати звезд" (Откр.12.1). Это космические атрибуты Софии; земной, теллурический элемент женского начала, будучи вознесенным, преобразуется в небесную, ураническую сферу.

Успение и Вознесение Пресвятой Богородицы на небо для Юнга есть отождествление Пресвятой Девы с Софией Божественной мысли. Это откровение женского и вечного, но не "вечно женственного" романтиков, а одновременно вечно девственного и материнского библейского Откровения. Успение является экспликацией женского архетипа. "...Жена, облеченная в солнце" Апокалипсиса "родила она младенца мужеского пола" (Откр.12.5). Здесь нужно попытаться расшифровать игру архетипов. Мы находимся в сфере эсхатологических событий. Речь идет не об историческом Рождестве Христовом, а о деторождении, стоящем под Его знаком. Мужское начало часто подвергается искушению возвращения в материнское лоно, в предсознательное состояние. Но истинное деторождение происходит в направлении к солнцу духоносного сознания. Если старость отмечена затмением сознания, впадением в детство, то истинное рождение вводит в день света невечернего. Дитя из апокалипсического повествования восхищено к Богу, в то время как жена пребывает в месте, приготовленном для нее Богом. Это — как бы схематический разрез исторической судьбы. Человек, рожденный Софией-Матерью-Церковью, возвращается к Божественному, в свое небесное отечество; он восстановлен в своей истинной судьбе, в своей собственной истине: Христос образуется в нем, и он, "употребляя усилие", восхищает Царство Божье, "преклоняет" весь земной план к небесному. Церковь остается в охраняемом месте: "...Врата ада не одолеют ее" (Мф.16.18); облеченная в солнце, она есть деторождение, рождество, помещенное в сердце мира, чтобы непрестанно проявлять материнскую защиту, рождать в небесах и направлять человека к его небесному отечеству. Эсхатологическая эпоха отмечена уже не анамнезом Софии, но Ее ликованием. И Юнг с удивительной проницательностью видит в провозглашении догмата Вознесения Пресвятой Богородицы на небо знамение времени, "...младенец мужеского пола" (Откр.12.5) рождается со зрелостью взрослого мужа; "если ... не будете как дети, не войдете в Царство Небесное" (Мф.18.3). Младенец означает человека последних времен и человека Царствия Небесного. В мире архетипов вавилонской блуднице, мужеподобной амазонке противостоит сияющая фигура солнечной жены — архетип Женщины-Девы-Матери; антихристу, мрачному самцу противостоит архетип Мужа-Младенца — Filius Sapientiae (чадо Премудрости): Илия, Иоанн Креститель и последний свидетель Апокалипсиса.

Грандиозное явление последних синтезов уже предчувствуется в словах "...Нет ничего сокровенного, что не открылось бы", (Мф.10.26) и "Если кто имеет уши слышать, да слышит!" (Мк.4.22-23). Это конец разделений и время проекции архетипов в исторические свершения. Женское начало, проходящее период созревания в утробе, в родах, достигает зрелости жены, которая порождает эсхатологическое мужское начало: Мужа-Младенца последней интеграции — Filius Sapientiae. Мужское и женское входят в последнюю фазу, предшествующую совпадению противоположностей в Царствии Небесном.

ГЛАВА III     АРХЕТИП ЖЕНСКОГО НАЧАЛА: БОГОРОДИЦА

1. Распятая вера — источник новой жизни

Литургический текст так говорит о Благовещении: "Спасение нашего главизна и еже от века таинства явление" (основа нашего спасения и откровение предвечной тайны). Пресвятая Дева именуется "освященным храмом и чревом пространнее небес" (песнопение "О Тебе радуется"). Св. Иоанн Златоуст называет Благовещенье "праздником Корня", в смысле абсолютного Начала, которое открывает новый зон. Таким образом антропология восходит к "мариологическому корню'[303].

В своей проповеди на этот праздник Николай Кавасила так синтезирует святоотеческое учение: "Воплощение было не только делом Отца, Его Силы и Его Духа, но также делом воли и веры Пресвятой Девы. Без согласия Пречистой, без содействия Ее веры этот замысел был бы так же неосуществим, как и без участия Самих Трех Божественных Лиц. Только после того, как Бог наставил Ее и убедил, Он берет Ее Себе в Матерь и заимствует у Нее ту плоть, которую Она соглашается Ему одолжить. Так же, как Он желал воплотиться. Он желал, чтобы Его Мать родила Его свободно, совершенно добровольно"[304].

Мы стоим перед непостижимой тайной Того, Кто управляет временами и событиями, перед самым потрясающим деянием Того, Кто Безначален и Кто — начинается. Суть мариологического догмата заключается в событии рождения Бога. По Своему всемогуществу Бог может родиться как Бог и может умереть во Христе как Бог. Всякая формулировка этой тайны ее искажает, и здесь более, чем где бы то ни было, уместно апофатическое молчание[305]. Только Песнь Песней ее воспевает: "...крепка, как смерть, любовь" (Песн.8.6); она сильнее, чем смерть, и Бог это видит, а после Бога — те, кто для Него "свои".

Чем больше Бог очеловечивается и ставит человека на его собственный уровень, согласуя его с верным образом, тем больше обнаруживается необъятность мысли Бога о человеке, замысла человека как подобия Сущего. Вот почему Христос говорит: "...чашу Мою будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься" (Мф.20.23). Все стекается ко Кресту, насажденному у порога новой жизни. "Крещение водой творит человека, в то время как крещение кровью обладает обеими силами: силой воды и силой нашего собственного участия"[306]. Церковь с особой любовью почитает мучеников — "любовь в действии" и называет их "ранеными Божественного Жениха"[307]. И именно из раны Пресвятой Девы ("И тебе самой оружие пройдет душу", Лк.2.35) рождается — от Духа Святого и Крови женский архетип. Для Пресвятой Девы Ее служение Женщины начинается в момент Благовещения, но архетипически оно восходит к Кресту и коренится в Нем[308]. Явный параллелизм тройного "да будет" раскрывается перед нами во всем своем значении. В Гефсиманской ночи раздается "да будет" Христа: Да будет воля Твоя (Мф.26.39); "да будет" Пресвятой Девы уже содержит в себе страдания Богоматери у подножия голгофского Креста[309]; трагические борения веры Иоанна Предтечи заставляют его пройти через огненное искушение, и слова Христа в ответ Иоанновым ученикам подтверждают его "да будет", свершившееся и запечатленное мученической смертью. Распятая вера этих трех архетипов предображает Крест Животворящий. Утверждение, содержащееся в словах "да будет", не является простым высказыванием, это — блестящая победа, одержанная в самом сердце над возможным отрицанием, победа, воплощенная в подвиге распятого Жениха и "раненых Божественного Жениха"[310].

2. Агиофания — явление святости, архетипическая полнота

Ориген в своих комментариях к четвертому Евангелию отмечает, что его духовный характер обусловлен тесной близостью и таинственным соответствием между святым евангелистом Иоанном и Пресвятой Девой. Присутствие Божьей Матери в собрании апостолов (Деян.1.14) замечательно изображено на иконах Сошествия Святого Духа и Вознесения. Для того кто умеет читать библейское повествование глазами святых отцов, это Присутствие излучает вселенскую радость, его свет ("свет рождшая") сияет вокруг основной тайны Церкви: Агиофании и Доксофании — проявления Святости и Славы. Воскресшая Пресвятая Дева свидетельствует о замысле Бога относительно Своего создания: совершенное единение человеческого и Божественного в первом обоженном человеческом существе. Именования Пресвятой Девы в богослужебных текстах выражают эту достигнутую полноту: "всемирная слава, от человек прозябшая", "небесная дверь", "небо", "храм Божества", "преграждение вражды разрушившая" (Догматик 1-го гласа). Именно для того, чтобы обожить Творение, и был создан мир; и в Пречистой Деве эта вселенская цель уже достигается: она является архетипическим Прообразом этого свершения мира. В своих догматических песнопениях Церковь активно настаивает на всемирном значении Богоматери:

"дверь спасения мира", "мир обнови во чреве Твоем всецел хвальный отцев Бог" (Воскресный канон, глас 1-й, песнь 7-я). Отдав Свою плоть Христу, Божья Матерь стала Ему "единокровной"[311], и в богослужебных текстах снова и снова объясняется тот факт, что именно в Ее плоти, данной Христу, все люди стали причастны Божественной природе Слова. Пресвятая Богородица Одигитрия[312] прокладывает путь Церкви в человеческом мире; Она есть "Дверь". Христос говорит о Себе, что Он есть "путь и дверь", поскольку Он — Богочеловек, и в этом смысле Он — единственный. Пресвятая Дева — первая; Она идет впереди человечества, и все следуют за Ней. Она рождает Путь и являет собой "верное направление" и "огненный столп", ведущий к Новому Иерусалиму.

Она первая проходит через смерть, ставшую бессильной, вот почему канон, который читается в час смерти всякого верующего, обращается к Ее материнскому заступничеству. "Во успении мира не оставила еси, Богородице," — поет Церковь, ибо в Ней мир уже становится "новой тварью". В архетипическом плане Святости как исполнения человеческого Божественной Ипостаси Христа соответствует человеческая ипостась Богородицы. Это и выражает иконография, когда рядом, в поле синоптического видения, помещаются две иконы: Вознесения Христа и Успения Пресвятой Богородицы. Бог, соделавшийся человеком, и человек, соделавшийся богом, — это иллюстрация святоотеческой максимы: Бог стал человеком, чтобы человек стал богом. Один богослужебный текст удачно это подчеркивает: "Радуйся венец догматов". Пресвятая Дева есть живой догмат, осуществленная Истина о твари. Успение и вознесение Божьей Матери на небо закрывает врата смерти; на небытии — печать Пресвятой Богородицы: сверху она наложена Богочеловеком, а снизу — первой воскресшей тварью.

3. Архетип женского царственного священства

"...Сотворил мне величие Сильный" (Лк.1.49); иконографический сюжет, называемый "Похвала Богородицы", показывает Ее во главе Ангельского лика и царственного священства. Христос есть Царь, и, как сказано в псалме 44.10, "стала царица одесную Тебя". Вопрос о священстве женщины находит свое разрешение в плане харизм. Пресвятая Дева никак не связана с епископством. Если в иконографии Она часто изображается с омофором[313], то этот последний является только знаком Ее материнского заступничества помимо каких-либо священнических полномочий. Институциональное священство есть мужская функция свидетельства: епископ удостоверяет действительность таинств и имеет власть их совершать; он имеет харизму для охранения чистоты Предания и осуществляет пастырскую власть. Но служение женщины состоит не в функциях, оно относится к ее природе. Священническое служение не входит в ее харизмы, это было бы изменой ее существу.

Мужчина, существенным образом связанный со Христом-Священником, мужчина-епископ посредством своих священнических функций сакраментально (через таинства) проникает в стихии этого мира, чтобы его освятить и преобразить в Царствие. Мужчина-свидетель действует посредством своей мужественности; через свои священнические энергии он проникает в плоть этого мира; он — "употребляющий усилие", о котором говорит Евангелие, тот, кто восхищает сокровища Царства. Это сокровище есть агиофания, святость бытия, и именно женщина является ее образом. Связанная по самой своей сущности с Духом Святым, Животворящим Утешителем, женщина есть Ева-Жизнь, которая охраняет, живит, защищает каждую частицу мужского творчества. Культ Прекрасной дамы в рыцарстве представляет собой выражение романтизма, зародыш которого, однако, истинен. Именуемая "Раем", Пресвятая Дева представляет Благодать, Божественное человеколюбие. Мужское начало проявляется на уровне действий, которые как бы выталкивают его наружу. Орудие удлиняет руку "человека производящего" — homo faber, и весь мир становится продолжением его тела. Но все виды деятельности изобретателя, строителя, преобразователя, которые строят мир и его упорядочивают, восходят к мистическому и аскетическому воздействию духовного на материальное, тому воздействию, цель которого — претворить хаос в космос, в красоту. В своем очищенном намерении это стремление-действие направлено к "целомудренному" порядку, в котором мир в своей нормативной структуре является девственным, принимает образ Девы-Матери, и отсюда все космические именования, которые даются Ей в литургических текстах. Если экстатичность мужчины проявляется в основном в расширении самого себя, то экстатичность женщины — в самоуглублении, в обращении к своему существу.

Женское начало проявляется на уровне онтологической структуры; оно не есть глагол, но esse — бытие, лоно твари. Богородица рождает "святого Младенца", дает свою Плоть, на которую нисходит содержание, слово, сила, действие. Мужское начало за счет склонности к абстрагированию, созданию рациональных понятий непрестанно уклоняется в схематичность. Стесненный своим теоретическим бессилием[314], он бунтует против материи, против плоти, с легкостью впадает в гностическое презрение и вводит его в искаженные формы бесчеловечного аскетизма[315]. Рационалистический гнозис и дегуманизирующая техника, либертинизм или высушивающий аскетизм могут быть преодолены только изнутри — святостью самого бытия и женственной чистотой сердца:

"Сердце чистое сотвори во мне. Боже, и дух правый обнови внутри меня" (Пс.50.12). Человек призван возделывать сад космоса, расшифровывать имена, писать икону Царствия посредством всех форм культуры, но та икона, в которой форма совпадает с содержанием, есть Пресвятая Дева с Младенцем, жена, облеченная в солнце, человеческий образ. Мужчина, мужское начало, учрежденное священство, все вместе служат Церкви, воспевая ее святость. Женщина не может быть священником, не изменяя самой себе; сообразно своему харизматическому состоянию, она призвана осуществлять свое царственное священство через свое собственное существо, через свою природу[316]. Институциональное священство есть деятельность служения[317]; как функциональное призвание оно может быть сведено к своей цели: преобразить всех людей в носителей царственного священства. В Царстве Божьем все функции прекращаются перед Лицом Единственного Священника — Христа. Христос будет совершать Небесную литургию, но во главе народа, всемирного священства остается Пресвятая Богородица, потому что Она выражает это священство как esse, как бытие самого Царства Божьего: Святость во веки, вечная экспликация и эпиталама Трисвятой песни. Чтение из Притчей отождествляет Пресвятую Деву с местом Премудрости Божьей и прославляет в Ней достигнутую цель Божественного Творчества[318].

4. Архетип онтологического целомудрия

Преп. Исаак Сирин называет Ангела-Хранителя "ангелом целомудрия"[319], что вводит целомудрие в само строение человека и указывает на него как на онтологическую норму, которую блюдет и охраняет Ангел-Хранитель. Небесные силы выражают духовную, ангельскую сторону человеческого. В сирийской анафоре Иакова Саругского священник говорит: "Дай нам. Господи, быть... ангельским священством"[320]. Пресвятая Дева во время одного из Своих явлений преп. Серафиму Саровскому назвала его очень характерным образом: "Сей есть нашего рода"[321], что означает, что он принадлежит к категории святых, представляющих род ангельского целомудрия[322]. Церковь называет Пресвятую Деву "очищением всего мира" и "неопалимой купиной". Это специфически женская харизма чистоты, направленная на то, чтобы исправить всякое беззаконие, поражающее и извращающее человеческую онтологию.

Metano'la — покаяние, которого требует Царство Божье, то есть метаморфоза человека, хорошо выражается греческим словом sophrosyne, которое означает целомудрие, целостность, сообразную Премудрости. Новгородская икона Святой Софии (вариант Деисиса) изображает Премудрость в виде огнеликого Ангела. Иконографическое предание толкует Ее как образ девственности, неизреченной онтологической чистоты, символизируемой именно огненным Ликом. Предание сопоставляет этот Образ с Пресвятой Девой, указывая на то же самое онтологическое целомудрие — sophrosyne, архетипическую целостность, осуществленную в человеке. Это результат страшной близости к Богу: "Тот, кто около Меня, находится около огня", сам становится огнем, неопалимой купиной. Вот почему Пресвятая Дева на иконе Вознесения изображается посреди апостолов как сердце земной Церкви, как ее чистота, как сам Дух Святости. В чине погребения плач о том, что человек перешел в состояние распада, соединяется с радостью полного восстановления его красоты в Пресвятой Деве.

Аскетизм развивает искусство созерцать красоту, что уже есть воскресение, по словам преп. Иоанна Лествичника. Но если аскетизм как усилие и борьба является в существе своем насилием и в этом смысле имеет существенно мужской характер, то имманентная чистота и непосредственная интуиция красоты свойственны женскому началу[323]. Мужчина их достигает упорным трудом, в поте лица своего; женщина может их выразить непосредственно чистой Благодатью своей природы. Нежность преп. Серафима или св. Франциска Ассизского к "нашему брату телу" очень женственна, она свойственна роду Пресвятой Девы.

"Радуйся, чудес христовых начало", — эти слова Акафиста относятся к чуду на свадьбе в Кане Галилейской. Пресвятая Дева не творит чудес, но Она их вызывает. Повествование о чуде в Кане Галилейской, среди радости обручения, содержит великий символ качественного изменения воды страстей в благородное вино, предвестие Евхаристии и пророческого восстановления единства мужского и женского начал. Очень симптоматично то, что на I Вселенском соборе представители крайнего аскетического течения хотели рекомендовать безбрачие священников под тем предлогом, что священнодействия и совершение Евхаристии несовместимы с супружеской жизнью. И следует отметить, что епископ Пафнутий, монах и один из самых строгих подвижников, повлиял на решение Собора и настоял на том, чтобы священники вступали в брак[324]. Гангрский собор (IV в.) очень энергично осуждает (4-е правило) всякое презрение к супружеским отношениям, так как "брак сам по себе достоин и беспорочен"; если он освящен — он целомудрен. Во время венчания молятся о целомудрии супругов, и это целомудрие в смысле sophrosyne выходит за пределы физиологии и означает целомудренное устроение духа. Архетип Девы-Матери раскрывает это с максимальной силой и объясняет совершенно особое почитание Пресвятой Богородицы великими мистиками — почитание, в котором они черпают, в противоположность всякому человеческому отклонению, вдохновение и "состояние влюбленности" (выражение о. Павла Флоренского)[325] по отношению ко всей твари. Это материнское целомудрие Пресвятой Девы является самым сильным выражением Божественного Человеколюбия.

5. Вечный девственно-материнский аспект женского начала

Бог пришел не для того, "чтобы Ему служили, но чтобы послужить" (Мф.20.28). Он — Слуга, пришедший ради диаконии, а Пресвятая Дева есть "раба Господня" (Лк.1.38) именно в своем служении ходатайства. Она — "славнейшая ангелов", выше ангелов ("Разве не знаете, что мы будем судить ангелов?" — 1 Кор.6.3), но относится к тому же порядку служения: "Премудрость построила себе дом, вытесала семь столбов его..., растворила вино свое" (Прит.9.1-2).Оранта (молящаяся). Она является образом всякой молящейся души, так же как и образом молитвенного служения Церкви, ее ходатайственной харизмы. Эта материнская харизма женского начала обретет всю свою силу в час Суда. Отец доверил суд Сыну, Ему дал власть производить суд, потому что Он есть Сын Человеческий (Ин.5.27); судить предоставлено человеческой природе Христа, но эта человеческая природа есть природа Его Матери, что обуславливает Ее особое место как Заступницы. Как невеста вместе с Духом Она говорит: "...прииди!.. Господи Иисусе!" (Откр.22.17). Истина, Слово судит и вскрывает раны; Дух Святой — "животворит" и исцеляет. Если Слово носит имя Премудрости и божественно Ее выражает, то человеческое место, в котором обитает София, — это Пресвятая Дева.

Существует глубокая связь между Духом Святым, Софией, Пресвятой Девой, женским началом. В семитских языках Дух имеет два рода и может быть женского рода: сирийские тексты об Утешителе говорят "Утешительница"[326].Евангелие Евреев вкладывает в уста Христа слова "Моя Мать — Дух Святой". По выражению прот. С. Булгакова, Дух Святой есть ипостасное материнство[327]. Он открывает Сына — Отцу и Отца — Сыну. "Таким образом. Дух есть вечная Радость Отца и Сына, в которой Они сопребывают. Эта Радость посылается Ими обоими тем, кто ее достоин... Но исходит она только от Отца к сущим", — говорит св. Григории Палама[328]. Православное богословие четко различает план причин (внутрибожественный) и план явлений (жизни, откровения, внебожественного свидетельства) в мире. Только Отец есть Первопричина, Monarches — Единоначальник; Он есть Отец, Источник, Начало Существования и Божественного Единства (enosis св. Григория Богослова). Абсолютное Начало, Он есть также начало перихорезы, этого кругового движения Божественной жизни, которое исходит от Отца и проявляется в Сыне и в Духе Святом, чтобы снова вернуться к Отцу. Вечное рождение и исхождение в действии, происходящие из Источника и к Нему возвращающиеся. Но если Дух Святой по Своему изначальному происхождению вечно исходит только от Отца, то Он исходит также и от Сына, но только в плане явления. В земной икономии (домостроительстве спасения) Дух Святой воспринимает все Свое содержание от Сына ("Он... от Моего возьмет и возвестит вам". Ин.16.14). Но Дух Святой также являет Сына, в известном смысле дает Ему существование, жизнь — разумеется в плане явления, откровения: вот почему "никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым" (1 Кор. 12.3). И в этом смысле Он есть "ипостасное материнство"[329]. Дунс Скотт, говоря о Трех Лицах Святой Троицы, задается вопросом: как Дух Жизни может быть бесплодным?

. Символ веры в своей христологической части содержит очень важное уточнение: "воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы". Дух Святой выражает здесь присутствие Отца, который Один рождает, и одновременно позволяет говорить, что Сын родился Духом Святым. Также во время Богоявления Дух Святой в виде голубя нисходит на Сына именно в момент откровения отцовства Отца: "Сей есть Сын мой Возлюбленный" (Мф.3.17). Здесь Дух Святой — действительно голубь, дыхание вечного рождения: Он есть образ и выражение ипостасного материнства.

"Венец догматов", "Пресвятая Дева проливает свет на тайну Святой Троицы". Об этом свете говорится в литургическом тексте — догматике 3-го гласа: "Родила еси без Отца Сына плотию, прежде век от Отца рожденного без Матери". Здесь ясно видно соответствие этих двух тайн. Отцовству Отца в Божественном соответствует материнство Пресвятой Девы в человеческом. Толкование преп. Серафима на евангельскую притчу о девах подчеркивает материнскую харизму женского начала. Девственность неразумных дев была бесплодной, говорит он, потому что лишена харизмы и тем самым сделалась нематеринской. Дух Святой не заменяет Отца, но создает материнское состояние, как духовнуюспособность рождать, умножать бытие. Это ясно проявляется в отношениях между Словом и Духом. Сын носит в Себе все, что есть Слово, Истина, содержание; Дух Святой "животворит" — Он ничего не добавляет к содержанию, но свидетельствует, открывает: "Он ...от Моего возьмет и возвестит вам" (Ин.16.14); Он производит на свет, рождает.

Когда старица в "Бесах" Достоевского говорит, что Богородица — "великая мать сыра земля", она лишь указывает на этот элемент материнства в его космическом аспекте земли-кормилицы, космической души, которая порождает миры.

Именно сходством действий Слова и Духа Святого, точнее эпикле-тическим материнским действием Духа Святого во всякой форме Воплощения, объясняется онтическая связь женского начала с Духом Святым. Библейское повествование о Сотворении мира уже показывает Духа Святого в Его функции материнского согревания той бездны, из которой явится мир (Быт. 1.2), Церковь, Тело Христово. Дух Святой нисходит на Пресвятую Деву, и так осуществляется Рождество Христово. Дух Святой нисходит на апостолов в день Пятидесятницы, и так происходит рождение Церкви, Тела Христова. Он нисходит на хлеб и вино и претворяет их в Плоть и Кровь Господа; из всякого крещаемого Он творит члена Христа. Согласно пророчеству Иоиля (которое апостол Петр цитирует в день Пятидесятницы), Дух Святой действует на протяжении всех времен; из тела истории Он делает тело Царства, Агнца. Здесь сходство действий двух Утешителен: Дух Святой освящает, ваяет, рождает, и в конце Его действования является некая форма Воплощения; и когда это Воплощение достигает своей полноты, Дух Святой свидетельствует о свершенном и являет Славу. Именно Дух Святой "образует" Христа, рождает Его в душе каждого верующего, и именно Он подготавливает эсхатологическое рождение зона Царствия. Отсюда и совершенно ясное объяснение харизматического призвания женщины: это духовное материнство, которое рождает Христа в каждом человеке силой Духа Святого, а в эсхатологические времена рождает Filius Sapientiae, чадо Премудрости — имя, которое принадлежит тому, кто употребляет усилие, чтобы восхитить Царствие..

Можно сказать, что женское начало, сосредоточенное на своем собственном существе, находится под знаком Рождества Христова и Пятидесятницы, рождения новой твари и нового зона. Мужское начало энер-гетично, оно находится под знаком Воскресения, Преображения, Парусии. Божественному миру, отмеченному печатью Отца, соответствует человеческий мир, отмеченный печатью Матери, и это означает, что человеческий мир является материнским, в соответствии со своей девственной структурой. Девственность Евы была лишь состоянием, которое она потеряла, и, как говорит Якоб Беме[330], эта девственность улетела на небеса, оставив после себя дурную женственность. Но с появлением Пресвятой Богородицы девственность снова пребывает на земле; будучи онтологической, она готова вместить в свои глубины Невместимого. Догмат о вечной девственности ante partum, in partu, post partum (до рождества, в рождестве и по рождестве)[331], ясно об этом говорит, указывая на Ее вечное материнство.

6. Экуменическое "да будет"

Мариология предполагает экуменические импликации. Прот. С. Булгаков считал своей особой задачей постоянно напоминать о догматической истине, содержащейся в почитании Пресвятой Богородицы. Разрывание нешвенного хитона Христова — это грех против sophros-пе, мариологического целомудрия Церкви.

Экуменическая проблема восходит к тайне Церкви и останавливается у порога мариологии. Современный экуменизм еще очень сильно пронизан духом самца и поэтому в нем так мало литургического духа; он не песнословит — он говорит и спорит. Конфликт разгорается на той глубине, где со всех сторон раздается конфессиональное nonpossumus — "не можем", и проявляется в основном как конфликт между приверженцами различных традциии. Это свидетельствует о необходимости пересмотреть догматические основы экклезиологии, исходя из данных патриотического наследия. Согласие не придет от одного только богословского разума, но — от молящегося сердца, от богослужения, от таинства экуменического "да будет": "...се, раба Господня, да будет Мне по слову твоему" (Лк. 1.38). И именно здесь начинается совершенно особое служение женщины. На него указывает одна деталь иконы Успения Божьей Матери[332]. Дерзостный еврей Афоний, "бурю внутрь имея помышлений су мнительных", видя, как Апостолы несут Тело Пресвятой Богородицы, захотел его опрокинуть на землю. Тогда внезапно он поражается слепотой, и Ангел отсекает ему руки. После этого он исповедует веру и восклицает "аллилуйя". Согласно преданию, Афоний был ветхозаветным священником; его раввинская ревность, по преимуществу мужская, сделала его "чуждым" софианической тайне Церкви; только чудо Пресвятой Богородицы возбуждает в нем веру. На женщину возлагается задача изменять направление мужской ревности, которая так часто и все больше и больше уклоняется в сторону профанации тайны и отказа от духовных ценностей.

7. Святость

Теперь яснее взаимосвязь мужского и женского начал в борьбе за Царство Божье. Иоанн Предтеча говорит о призваниях и укрепляет воинов, которые пришли к нему за советом. Воин-мужчина находится на поле брани, он боец, "борец и воин Христов" (молитва при Миропомазании). Пресвятая Дева в одной молитве именуется "Чиноначальницей небесных воинств", но не как участвующая в брани, а как Та, Которая по самой природе Своей нестерпима для демонов, непобедима благодаря Своей победоносной чистоте. Она обладает властью поразить змия в голову, но не действиями (что свойственно мужскому началу), а самым Своим Существом, Которым Она "побеждает зло и имеет державу непобедимую"[333].

Предание говорит о том, что Пресвятая Дева еще в младенческом возрасте посвятила всю Себя жизни в Храме. Любовь к Богу достигает в Ней такой глубины и силы, что Зачатие Сына Божьего совершается в Ней как углубление Ее молитвенной жизни, которая делает Ее прозрачной для действия Духа Святого. Но рождение Бога одним из Его творений указывает на способность всякой женщины, когда она действительно становится "новой тварью", рождать Бога в опустошенных душах[334]. Святоотеческая мысль постоянно это повторяет. "Логос всегда рождается снова в сердцах святых людей", — говорится в Послании к Циогнету (II в.). Для св. Григория Нисского христианская жизнь — это возрастание Младенца Христа в человеческих душах. Для преп. Максима Исповедника духовный подвижник — это тот, в ком полнее всего проявляется рождение Господа Иисуса Христа. "По плоти есть только одна Матерь Христа, но по вере Христос есть плод всех нас", — говорит св. Амвросий Медиоланский[335]. Женщина обладает прежде всего материнской харизмой рождать Христа в душах людей. Умаление веры и любви в последние времена, ослабление связей в церковных общинах (духовная бедность приходов) связаны с оскудением святости. Но святость никогда не может быть функцией. Еще раз напомним, что существует фундаментальное различие между "быть" и "иметь", между условиями жизни и самой жизнью, между священными формами, обрядами, функциями и святостью самого бытия. Человек может быть наделен очень значительными священными функциями, но при этом оставаться бедным духовно. И наоборот, "нищий в Боге", святой уже в своей личности содержит все и не нуждается ни в какой функции, ни в каком священном титуле; он сам излучает полноту, "благодать на благодать", потому что в своем собственном существе причастен Тому, кто Свят, и непосредственно проявляет эту причастность.

Спасение придет только от святости, а она, в условиях современной жизни, в большей степени присуща внутренней жизни женщины. Пресвятая Дева "сохраняла все слова сии [сказанные Отроком Иисусом] в сердце Своем" (Лк.2.51); каждая женщина имеет прирожденную внутреннюю связь с традицией, с непрерывностью жизни. В Боге существование совпадает с сущностью; женщина в большей степени способна через святость сблизить сущность и существование силой смирения, так как "смирение — это искусство находиться точно на своем месте". В противоположность всякому эгалитаризму и феминизму, именно в этом состоит самое естественное влияние харизматического состояния женщины. Это есть служение Параклита-Утешителя, Благодать утешения и радости, и это значит, что женщина по существу своему — мать, для которой всякое существо есть ее чадо. Красота спасет мир; но не любая красота, а красота Святого Духа, красота Жены, облеченной в солнце.

ГЛАВА IV     АРХЕТИП МУЖСКОГО НАЧАЛА: ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ

1. Взаимодействие архетипов

Только тот, кто любит Бога, может знать и любить Его творение. Всякое человеческое общение восходит к единению с Богом, и всякий акт познания коренится в вере. Не любящий [брата] пребывает в смерти (1Ин.3.4-15). Если для Платона любовь есть вдохновение, то для апостола Павла она есть по преимуществу духовный подвиг и путь. Однако глубже всего в ее природу проникает Песнь Песней: "Крепка, как смерть, любовь... стрелы ее — огненные стрелы; она — пламень весьма сильный" (Песн.8.6-7). Человеческая любовь зажигается от Божественной Любви, они одного и того же происхождения, они — единосущны[336], в одной присутствует другая. По ту сторону разделения обнаруживается структурная идентичность, и "знание становится любовью", как говорит св.Григорий Нисский. Этому учит литургия, когда перед исповеданием Символа веры звучит призыв: "Возлюбим друг друга да единомыслием исповемы...". Это единство — homono'ia, единомыслие — коренным образом отличается от всякого вида homoinoia, то есть сходства, подобия. Это единство является содержательным стержнем Символа веры. Действительно, Символ христианской веры есть раскрытие тринитар-ной крещальной формулы, а она, в свою очередь, выражает ядро догмата, его корень, обозначаемый одним словом: homoousia — единосущие. Это наиболее адекватное выражение Премудрости Божьей и онтологическое основание всех форм существования. Сущность христианства заключается в превращении трансцендентности Божьей в имманентность благодаря двойному единосущию во Христе: Его единосущию с Божеством и единосущию с человечеством: их единство в одной ипостаси Слова делает Христа Богочеловеческим Архетипом, откровением двух единосущий.

Во Христе, Который есть "печать равнообразная" Отца, открывается Троица ("видевший Меня видел Отца" Ин.14.9); и во Христе ("се. Человек! Ин.19.5) "нет мужеского пола, ни женского" (Гал.3.28). Это означает, что во Христе нет никакой исключительности, но всецелое человечество, так что каждый находит себя в Нем. Он — универсальный Архетип человеческого; второй Адам содержит в Себе все подобно тому, как первый Адам до рождения Евы содержал в себе недифференцированно мужское и женское начала. "Се, Человек!": человеческая природа Христа не поддается какому-либо воспроизводству или подражанию, но она близка каждому, потому что каждый находит в ней свою собственную истину и свое онтологическое место как член всеобъемлющего вселенского Тела. Мистическое Тело Христово не является ни мужским, ни женским, ибо Оно есть место их интеграции. И напротив, в конкретности личной экзистенции именно харизмы и дары определяют особую, отличную от других реальность каждого члена, его призвание, его судьбу, его служение, включая каждого в свойственный ему типологический ряд. Богочеловеческий Архетип Христа в своей универсальности есть единое для всех "что": Богочеловек, Премудрость — предмет познания через общение с Богом (содержание вечной жизни, согласно Иоанну. Ин. 17.3). Мужское и женское—это "как", и их архетипы указывают на формы и средства, соответствующие очень личной и конкретной судьбе каждого отдельно взятого типа, формы и средства, предназначенные для актуализации общего для всех "что"; и Предание это раскрывает.

Керигматическая проповедь Церкви не содержит никаких "новшеств", но всегда осуществляется в контексте определенных исторических событий; из архетипического сущего она извлекает принципы и осознает их как экзистенциальные "энтелехии". Она обращается к тем, кто имеет уши, — к внимательным слушателям, способным понять историю спасения в ее поступательном движении, в постепенном чередовании эпох как ступеней восхождения и созревания. Очевидно, что эон, в который мы вступили, ставит эсхатологическую проблему соединения противоположностей: "Ибо благоугодно было Отцу, чтобы в Нем обитала всякая полнота, И чтобы посредством Его примирить с Собою все, ...Кровию креста Его, и земное, и небесное" (Кол. 1.19-20). Сокровенный смысл догматов и их "животворное" раскрытие требуют перехода от формул и символов к их воплощению, к пришествию жизни. Сегодня, более чем когда-либо, человек призывается к выбору между "погребением мертвецов мертвецами" и творческими энергиями Воскресения. Выбирать жизнь — это значит входить в непосредственный опыт общения с Господом (Kyrios) и Духом (Рпеита) как с живыми Личностями и таким образом участвовать в "страшных животворящих тайнах"; это значит претворять догматы в литургию. Возможно и другое решение: моментальное развоплощение как отчаяние от невозможности примирения. Цивилизация находится в опасности, так как сам антропологический тип подвергается глубоким изменениям в условиях господства "культуры опошления".

Эта ситуация "кризиса" аксиологического суждения[337] серьезнее ставит вопрос о последней истине человеческого бытия, его нормативной онтологии и побуждает вернуться к архетипической структуре. Женский архетип не является проблемой — он ясно явлен в Пресвятой Богородице. Где же искать личностное и историческое выражение мужского архетипа, если Архетип Христа универсален? И здесь свое собственное, "лучезарное" и богатое импликациями решение предлагает нам иконография.

2. Иконография Деисиса

Этот мир имеет ценность только в своей отнесенности к трансцендентному. Иконография есть тот ряд подобий, через которые земное своими собственными эмпирическими и имманентными средствами выражает духовное и трансцендентное.

Легионеры Константина Погоната заставили его взять себе в соправители двух его братьев, чтобы воспроизвести на императорском троне образ Пресвятой Троицы, сделать из человеческого икону Божественного и осуществлять ее в жизни. Византийский император в противоположность древнегреческому культу обожествленных героев, возвращаясь после военной победы, ставил на триумфальную колесницу икону и шел пешком около нее. Так он символически выражал присутствие трансцендентного: только Бог есть Царь; Он присутствует здесь, а византийский император есть лишь Его подобие. Преп. Иоанн Дамаскин говорит: "Если язычник придет к тебе и скажет: покажи мне твою веру.., отведи его в Церковь и поставь перед различными святыми иконами"[338]; "То, что разум не понимает посредством слов, лучше объясняет зрение"[339]; "немая живопись умеет говорить на стенах" (св. Григория Нисский)[340]. Такая сила значения искусства иконописи обязывала к очень большой точности в передаче Предания и к догматической чистоте, что объясняет существование очень строгого контроля и целой системы иконографических канонов и правил. Икона есть богословие в линиях и красках, настоящее "богословское место", один из самых выразительных элементов Предания. Св. Симеон Солунский советует: "Работай красками согласно преданию; иконопись правдива, как и Священное Писание, благодать почивает на иконе и освящает то, что она изображает"[341]. По преп. Иоанну Дамаскину, икона содержит Тайну, она есть Таинство — но не действия Божьего, а Божьего присутствия', посредством красок и линий она представляет, репрезентирует изображаемое. Для "очей ума" она делает невидимое видимым[342]. Через посредство чувственных знаков икона возводит к Прототипу, который сообщает Свое присутствие в форме некоего излучения. Это Присутствие не обусловлено тем простым фактом, что икона в самом своем принципе выходит за пределы пространства; будучи точкой энергетического излучения, пребывая в том измерении, в котором трансцендируется всякое расстояние и местонахождение, икона окружена Присутствием без какого-либо ограничения. Как евхаристические Дары существуют лишь для Причастия, так и икона существует не для того, чтобы приковывать наш взгляд и приводить в неподвижность ум, но чтобы возводить нас к тому, что она представляет. Суть иконы состоит в том внутреннем движении, которое она вызывает в нас; в этом — чудо присущей ей трансцендентности, восхождения от феноменального (живопись) к ноуменальному — к Присутствию. Здесь невозможно никакое идолопоклонство[343], потому что "посредством чувственного зрения наша мысль получает духовное впечатление и поднимается к невидимому величию Божию" (преп. Иоанн Дамаскин)9; "через видимый образ наш ум устремляется к невидимому, к созерцанию Божественного" (Дионисий Арепагит). "То, что Библия говорит нам словами, икона нам возвещает красками и линиями, представляя это перед нами"[344].[345]

Христианство — исторично, и повествовательный элемент является необходимой отправной точкой, но этот элемент всегда скрывает "сущность ожидаемого", которую открывает только вера ("Вера же есть осуществление ожидаемого". Евр. 11.1). Речь идет совсем не об иллюстрированном катехизисе или гравюрах для оживления библейского текста; речь идет об иконографическом толковании, которое проникает за завесу и позволяет приближаться к прототипам. Перегородка с укрепленными на ней иконами, которая в православных церквях отделяет алтарь от остальной части храма и называется иконостасом, представляет нашему взору величественный образ Церкви: ангелы, апостолы, пророки, святые и мученики, собранные вокруг Христа-Судии во Славе. Картина имеет очевидный эсхатологический характер, иллюстрируя слова из Послания к Евреям (12.22-23): "Но вы приступили к горе Сиону и ко граду Бога живого, к небесному Иерусалиму и тьмам Ангелов, к торжествующему собору и Церкви первенцев, написанных на небесах, и к Судии всех Богу, и к духам праведников, достигших совершенства". Это — Небесный Иерусалим, общение святых. Церковь, сосредоточенная вокруг своей архетипической тайны. Христос-Судия — в центре; Он являет неизменную значимость Слова. Центральная композиция всего иконостаса — Христос с Пресвятой Богородицей по правую руку и Иоанном Предтечей по левую — называется Цеисис: моление, ходатайство. Будучи греческого происхождения, этот сюжет достигает своего полного развития в России и расширяется так, что занимает целый ряд иконостаса (так называемый "деисусный чин"). Это молящаяся Церковь. Ее возглавляют двое, образы которых помещаются справа и слева от Господа Иисуса Христа как архетипы мужского и женского начал: Пресвятая Богородица и Иоанн Предтеча. Далее идут ангелы, апостолы, пророки, святые. Классическое понимание, согласно которому Богородица и Предтеча представляют два Завета, недостаточно, что показывает само местоположение их икон. Если бы Иоанн Предтеча представлял Ветхий Завет, было бы логично, чтобы за ним шли праведники Ветхого Завета; однако дело обстоит совсем не так. Христос-Судия держит Евангелие — это суд посредством Слова; но в композиции из трех фигур Деисиса — это также и суд посредством образцов, посредством архетипов. Суд включает свою имманентную сторону: видение бытия таким, каким его Бог задумал. Пресвятая Дева и Иоанн Предтеча выявляют мысли Божьи о мужском и женском началах, их нормативные, ипостазированные истины. Каждый, кто смотрит на них, судит самого себя. Композиция в целом показывает Премудрость Божью в ее последовательных выражениях. В центре — полнота Премудрости, содержание Слова, воплощенное во Христе-Богочеловеке; затем — последовательное раскрытие той же Премудрости, исходящей от Христа и проявляющейся в своих исторических воплощениях, человеческих и архетипических: Пресвятой Деве и Иоанне Предтече. На некоторых иконах они изображены с крыльями, указывающими на их вознесенность к небу. Непосредственно за ними стоят Архангелы — чин небесных сил, подчиненных человеку, чье служение состоит в том, чтобы интегрировать человечество в Царство, трансформировать его в Царство Божье. Эта особенность подчеркивается в тех композициях, где Пресвятая Дева и Иоанн Предтеча имеют на главах венцы — знаки царского достоинства архетипов всеобщего священства". Они прославлены, увенчаны "славой и честью", знаменуют человеческую полноту в будущем веке. В начале — и как бы в зародыше — человек сотворен увенчанным славой и честью (Евр. 2.7). В конце, входя в Небесный Иерусалим, люди "...принесут в него славу и честь народов" (Откр. 21.26). Но мы встречаем ту же сакральную формулу в чине венчания, когда супруги венчаются "славой и честью". В знаковом отношении это значит, что супружеская чета является символом всеобщего призвания человека. Так брак становится огненной точкой, в которой сходятся начало и конец: очевидно, что брак имеет эсхатологический, трансиндивидуальный смысл. Именно к венчанию относятся слова апостола Павла о "великой тайне" — "по образу Христа и Церкви" (ср.Еф.5.32); "тайна сия велика", она превосходит судьбу каждой отдельной четы и преображает ее по образу Пресвятой Девы и Иоанна Предтечи — в архетипичной интеграции во Христе мужского и женского. Это та откровенная мудрость, о которой говорится в аграфе: "Мужское уже не как мужское, и женское уже не как женское", и оба составляют одно. Речь идет не об историческом разделении на мужчин и женщин, но о единстве мужского и женского начал. Напряжение между двумя полюсами, между противоположностями (как, например, янь и инь даосизма) обусловливает эмпирическую жизнь, стремится к равновесию, но в высшей точке — застывает в тождественности, являющейся следствием совершенного распределения сил. Очевидно, что эта предельная ситуация не может породить что-либо новое по существу; это — остановка, указывающая на неспособность к преодолению своих собственных ограничений. Такая чисто моральная добродетель, в своем неподвижном равновесии отрезанная от трансцендентного источника, — чудовищна; в своей максимальной точке она бесконечно скучна и бесплодна. Когда люди встречаются, их взгляды скрещиваются, но нельзя застывать во взаимном созерцании, вечно смотреть друг на друга. Глядя друг на друга, мы вместе, друг через друга, вглядываемся в "совершенно Другого". Именно в этом случае закон биполярности уступает место высшему закону совпадения противоположностей. Все супружеские пары, переживающие внутреннее напряжение, могут творчески разрешить их, только перерастая самих себя и интегрируясь в живую основу универсального совпадения противоположностей, которая есть Христос. Наиболее универсальной является оппозиция Божественного и человеческого, которая интегрально разрешается в Ипостаси Слова, создавая нечто неслыханно новое: Богочеловечество. Чета "мужчина-женщина" восходит к архетипической чете "Пресвятая Дева-Иоанн Предтеча", в которой всякое разделение на мужчину и женщину преодолевается в интегральном единстве "мужское-женское" — во Христе. Принципом этой интеграции является не человеческая природа Христа, которая, взятая сама по себе, так же ограниченна, как и все человеческое,-но Богочеловечество Христа. Именно из этой высшей интеграции, в которой Божественное участвует наравне с человеческим (без смешения и разделения), рождается творчески новое. Всякий человек как состоящий в браке, так и сохраняющий монашеское безбрачное состояние, всякое человеческое существо, пребывающее в биполярной "напряженности", может преодолеть уровень исторического разделения по признаку пола, что — только "тень будущего" (Кол.2.17), и понять себя как знак, символ будущей целостности, образом которой является Деисис. Некие мужское и женское существа, многочисленные формы их единства в истории — это лишь образы Единого, того "мужского-женского", которое принадлежит Царству.

Христос имеет на Себе священнические знаки. Он благословляет как Архиерей, как Единственный Первосвященник. В момент суда он Единственный Епископ на веки, свет, мир и Евхаристия, Агнец Нового Иерусалима. Судия, Он держит в руке Евангелие как единый и единственный истолкователь Своих собственных слов. Но Церковь молится за Церковь. Объективная истина человеческой природы Христа осуществляет функцию суда: Отец "дал Ему власть производить и суд, потому что Он есть Сын Человеческий" (Ин.5.27). Однако непорочному человечеству Слова предстоит архетипическая Святость — Пресвятая Дева и Иоанн Предтеча: "Разве не знаете, что святые будут судить мир?" (lKop.6.2).Софианическая агиофания являет "безумие" любви и ходатайствует за подсудимых. Слово судит, но Премудрость противопоставляет друг другу суд и милосердие.

На иконах св. Софии мы видим ее сидящей на престоле в виде огнез-рачного Ангела, увенчанного, крылатого и всегда в окружении Пресвятой Девы и Иоанна Предтечи, представляющих собой ее архетипические проявления. О них Христос сказал: "И оправдана премудрость чадами ее" (Мф. 11.19); об этом свидетельствует икона. Тот же смысл вложен в Цеисис, изображенный на потирах: архетипы объединяются в своем евхаристическом служении. Иоанн Предтеча есть свидетель, который говорит: "...вот Агнец Божий" (Ин.1.36), а Пресвятая Дева произносит слова, сказанные ею на свадьбе в Кане Галилейской: "...вина нет у них" (Ин.2.3).

В начале литургии (во время проскомидии) священник полагает на дискосе просфору, изображающую Агнца, затем в строго определенном порядке помещает частицы, изображающие Пресвятую Деву и Иоанна Предтечу, и наконец, как в иконографическом чине иконостаса, частицы святых и всех верных — умерших и живых. Это есть совершенное изображение всецелого Тела Христова, евхаристический образ Цеисиса, в котором вся совокупность небесного и земного собрана вокруг трех последовательных выражений Премудрости: Христа, Богородицы и Предтечи. Иконографическое стояние друг против друга Пресвятой Девы и Иоанна Предтечи соответствует их соучастию в общем служении. Внутреннее единство их судьбы подчеркивается в богослужебном праздновании[346] трех параллельных событий: Зачатия, Рождения и смерти (только в отношении этих трех Лиц). Оно проглядывает в словах Ангела Благовещенья: "Вот, и Елисавета, родственница Твоя.., зачала сына в старости своей.., ибо у Бога не останется бессильным никакое слово" (Лк. 1.36-37). То, что свершилось невозможное, указывает на провиденциальный план -- по ту сторону времени. Так проливается свет на их общие достоинства: царское, священническое и пророческое. Мария происходит из дома Давидова и имеет царское достоинство: "стала царица одесную Тебя" (Пс.44.10). Иоанн Предтеча принадлежит к священническому роду колена Левиина, но он также — великий пророк, учитель правды и духовный советник.

3. Святой Иоанн Предтеча

Всё странно в судьбе Предтечи. Господь Иисус Христос перед толпой свидетельствует о нем: Он больше пророка (Мф. 11.9). Пророк снимает покров с тайных замыслов Божьих, передает людям Его Слово. Иоанн Предтеча — Свидетель, который удостоверяет событие, принимая в нем участие. Он больше пророка, так как его свидетельство есть одно из человеческих условий миссии Христа: "...надлежит нам исполнить всякую правду" (Мф.3.15).

До рождения и даже до зачатия его имя уже произносится Ангелом, благовествующим Захарии; оно означает "Яхве милует" и "он ...Духа Святого исполнится еще от чрева матери своей" (Лк. 1.15). То, что обретают только при полной духовной зрелости, дается Иоанну с его пришествием в мир, и мир этому поражается: "...и многие о рождении его возрадуются" (Лк. 1.14). Это ликование в его космическом звучании подчеркивается в богослужебных текстах Восточной Церкви: "Веселися, пустыня"; "вся тварь, вся земля веселятся" [службы на Зачатие и на Рождество Иоанна Предтечи]. И это потому, что его судьба предусмотрена в предвечном Совете. При посещении Марией Елизаветы "взыграл младенец во чреве ее" (Лк.1.41); он уже пророк и "друг жениха" (Ин.3.29); Ангел Воплощения, он переступает границы времени.

Выбор имени Иоанна подчеркивает, что Бог познал Иоанна, как Он познал Иеремию: "Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя" (Иер. 1.5); для него нет другого пути, так как он — Вестник. В имени судьба дана в зародыше, потеп est omen [имя есть предзнаменование]. "И ...не поверил словам моим, которые сбудутся в свое время" (Лк. 1.20). "И был страх на всех ...что будет младенец сей?" (Лк. 1.65-66). Знамения сопутствуют ему, "И рука Господня была с ним" (Лк.1.66); он сам становится этой рукой, перстом Господним, чтобы указать на Него и сказать: "...вот Агнец Божий" (Ин.1.36).

Захария (Лк. 1.67-79) воспел мессианскую хвалебную песнь. Рождение Иоанна возвещает об имеющем быть рождении Другого. В лице Захарии — священника храм Ветхого Завета преклоняется перед Пришествием этого Другого и приветствует Предтечу — того, кто приходит, чтобы: "Дать уразуметь народу Его спасение" (Лк.1.77), возвестить посещение Востока свыше (Лк. 1.78). В богослужебных текстах он именуется "многосветлой звездой солнца", появление которой предшествует Утренней заре. "Младенец же возрастал и укреплялся духом" (Лк.1.80), так же как и Другой Младенец: "Младенец же возрастал и укреплялся духом" (Лк.2.40). Линии этих двух судеб пересекутся.

"Он был в пустынях до дня явления своего Израилю" (Лк.1.80), "...был глагол Божий к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне" (Лк.3.2). Пребывание в страшных местах предшествует пребыванию там Господа Иисуса Христа, который также "поведен был Духом в пустыню" (Лк.4.1). Именно в пустыне Иоанн начинает свою проповедь (Мф.3.1), крестит своих учеников (Мк.1.4), и его глас вопиет в пустыне (Ис.40.3). Все его существо откликается на зов пустыни; эта единственная в своем роде величественная фигура являет человека, как бы высушенного и выжженного внутренним пламенем аскетического очищения: "Иоанн имел одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих; а пищею его были акриды и дикий мед" (Мф.3.4). И Господь говорит о нем: "...пришел Иоанн Креститель, ни хлеба не ест, ни вина не пьет" (Лк.7.33).

"Ангел на земли", — поет Церковь. Подвижнический облик Иоанна Предтечи представляет собой одну из самых разработанных тем иконописи. В посвященном ему храме в Ярославле есть знаменитая фреска, где он изображен почти прозрачным: кажется, что его члены уже не имеют земной тяжести; ничего плотского — это полностью одухотворенное тело; изможденный лик с нестерпимым пламенем во взгляде; мощные крылья великолепно выражают словесную характеристику: "земной ангел и небесный человек". Другие иконографические композиции представляют его, держащим блюдо, на котором лежит его глава еще до усекновения: прежде телесного мученичества он уже мученик в духе, свидетель по самой своей сущности. Богослужебные тексты воспевают его чистоту, которая принадлежит уже другому зону. Икона лучше, чем слово передает это состояние: Иоанн Предтеча — человеческое существо мужского пола, но уже без каких-либо признаков самца[347].

Тема Цеисиса странно представлена в распятии Матиаса Грюневальда, но несмотря на анахронизм[348] (потому что Иоанн Предтеча уже умер к этому времени), этот запрестольный образ в Кольмаре соответствует духовной истине. Иоанн Предтеча стоит около Креста; как мог "друг жениха" (Ин.3.29) и Его Предтеча не присутствовать в тот момент, о котором он пришел свидетельствовать? Здесь его слова приобретают полноту смысла: "...вот Агнец Божий" (Ин.1.36), — все совершилось. Матиас поместил около простертой руки Иоанна надпись красными буквами: Шит oportet crescere me autem minui ("Ему должно расти, а мне умаляться" Ин.3.30). Иоанн Предтеча возвращается, чтобы засвидетельствовать в последний раз истину Священного Писания. Но служение Предтечи продолжается. На иконе Воскресения Христова изображено "сошествие в ад". Иоанн именуется "сущий во аде Христов провозвестник", "проповедник сущим во тьме и сени смертной" [служба Усекновения]. По древнему святоотеческому Преданию, Евангелие было проповедано и продолжает звучать в аду; оно обращено к тем, которые были жертвами своего неведения во время земной жизни, и Иоанн Предтеча проповедует и свидетельствует: "Светильник во тьме светит" (ср. Ин.1.5).

Такое служение позволяет рассматривать Иоанна как Предтечу Па-русии. Здесь мы обнаруживаем одну из самых таинственных черт в личности Крестителя. Он приходит "в духе и силе Ильи" (Лк. 1.17), и Господь уточняет еще раз: "И если хотите принять, он есть Илья, которому должно прийти" (Мф. 11.14). Оба эти лица странным образом выражают одну и ту же духовную категорию, они приходят из глубины необитаемых мест; они одеты в шкуры, но они люди света (ЗЦар.17,18,19; 4Цар.1,2; Мф. 17.2-3).

Солнечный Илья Пророк на огненной колеснице (иудейское соответствие квадриги Гелиоса, греческого Бога солнца) и Иоанн Креститель, "светильник, горящий и светящий" (Ин.5.35), так же как и жена в Апокалипсисе, одеты во свет,облечены в солнце (Откр.12.1). Мессиани-ческое служение Ильи Пророка переходит в служение свидетельства при Агнце Иоанна Предтечи; оно продолжается во "времена отрады" (Деян.3.20) и заканчивается в служении Парусии двух свидетелей Апокалипсиса (11.3-13). Богослужение на праздник Ильи Пророка именует его "вторым Предтечей" [тропарь] и указывает на него как носителя тех же типологических характеристик, что и Иоанн Креститель: "земной ангел и небесный человек".

Во время Преображения рядом со Спасителем появляются Моисей и Илья (Мк.9.4). Если Моисей представляет закон и всех умерших Ветхого Завета, то Илья не вкусил смерти: он есть Ветхий Завет, исполнившийся и ставший Христом. В Илье Пророке все пророки остаются живыми — и среди них "самый великий" Иоанн Креститель. Он являет и удостоверяет этот динамический принцип пророчества, которое, возвышаясь над историей, направляет ее к ее концу. Исшедшие из одного и того же типологического источника, свидетели воспроизводят путь Богоявлений: Кармил, Хорив, Фавор, Иордан, Святая Гора Парусии.

Ученики удивляются, что Илья Пророк не выполнил функцию Предтечи (по пророку Малахии — 3.1), а Христос отвечает, что Илью не узнали в Иоанне Крестителе (Мф.17.12). Предание отождествляет двух свидетелей (Откр. 11.3-4) с Ильёй и Энохом, которые придут на этот раз "в духе и силе" (Лк. 1.17) Иоанна Крестителя; это будет последнее сражение между Градом Божьим и градом Дьявола. На иконах Илья Пророк держит свиток, на котором написано: "...возревновал я о Господе, Боге Саваофе" (3 Цар.19.10), но символы последних свидетелей — "две маслины и два светильника" (Откр. 11.4), то есть символы окончательного мира и света. Пребывание на небесах изменяет лик Ильи Пророка — Иоанн Креститель ваяет его по своему образу. На тайну проливается свет, если воспринять Иоанна Предтечу как "многозвездный архетип" свидетелей, как сияющее начало всех видов свидетельства, созвездие мужских призваний; вот почему богослужебный текст, обращаясь к нему, именует его "пророком, апостолом, ангелом, предтечей, крестителем, священником, проповедником во аде, образцом для монахов и цветком пустыни, мучеником". Только так можно понять близость свидетелей друг ко другу, тождественное строение их духа, которое настолько их отождествляет, что одного можно принять за другого[349]. Григорий Монах в своей проповеди на восхищение Ильи Пророка на небо

приписывает Богу следующие знаменательные слова: "Поднимись ко Мне на небо, чтобы Я, Бесплотный, сошел и воплотился"[350]. Это случай мессиа-нического сжатия времени, когда история как будто не разделяет Илью и Иоанна. Оба они — на одинаковом основании, один в другом, в совершенном свидетельском единении — представляют объективное человеческое условие Воплощения, предрешенного на Предвечном Совете Божьем.

Библия прикровенно упоминает — в плане явно архетипическом — о событиях, которые до такой степени проникают друг в друга, что составляют одно неразделимое целое. Елисей получает милость Ильи Пророка и в свою очередь рассекает воды Иордана; как Илья Пророк (3 Цар. 17.9-24) он умножает масло у вдовы и возвращает жизнь сыну сонамитянки, простираясь над ним (4 Цар.2.13-14; 4.1 -37). Елисей — это двойник Ильи Пророка, его самая точная проекция. Они оба восходят к Иоанну Предтече как к своему общему Источнику, чтобы еще раз его отразить ''в последний день". Когда Господь спрашивает своих учеников: "За кого люди почитают Меня?",— то они отвечают: "...одни за Иоанна Крестителя, другие за Илию, а иные за Иеремию или за одного из пророков" (Мф. 16.13-14).

На некоторых иконах Рождества Христова изображен (справа внизу) пастух, стоящий около дерева. Это — Исаия, показывающий "древо Иессеево"[351]. Пресвятая Дева и он принадлежат к "приближенным Слова", к своим уже в момент Рождения; архетипически Исаия представляет Иоанна Предтечу; через этот символ Иессея особым образом возвещается то же свидетельство: "Вот Агнец Божий". Деисис представляет созвездие всех этих Лиц, а Иоанн Предтеча вместе с Пресвятой Девой являют самую потрясающую действительность — Тех, Кто принадлежат Слову, как "свои". Он "пришел к своим" (Ин. 1.1-12), и если народ Его не принял, то Пресвятая Дева и Иоанн Предтеча воплощают тех "своих", которые необходимы, чтобы Воплощение совершилось: "Бог не может принудить никого Его полюбить"; вот почему Его пришествие обусловлено было присутствием тех "своих", которые Его ожидали.

Все достоинства интегрируются в звании "Раба Яхве" — Того, Кто пришел лишь для исполнения воли Отца: "...уничижил Себя Самого, приняв образ раба.., быв послушным даже до смерти, и смерти крестной" (Фил. 2.7-8). Формула искушения "вы будете, как боги" (Быт. 3.5) — это дьявольское вожделение свойств Божиих исправляется только формулой "будьте рабами": "И кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом" (Мф. 20.27). И только тогда ярко заблистает истина: "...вы все — боги" (Пс. 81.6; Ин. 10.34). Самый удивительный факт — происхождение от рода Божественного (ср. 1 Пет. 2.9) — осуществляется не на первом такте, а на втором. Здесь очень важно подвижничество. Оно определяет смирение как искусство находиться точно на своем месте. Хайдеггер высказывает глубокую мысль, когда говорит, что настоящая свобода тождественна истине человека, что она состоит в совпадении его экзистенциального места с его призванием. Пресвятая Дева Мария заявляет, что Она — "раба Господня" (Лк. 1.38), а Иоанн Предтеча говорит, что он — "друг жениха" (Ин. 3.29); а ведь страшное желание Сатаны состоит именно в том, чтобы быть господином и женихом[352].

Раба и друг живут только Другим. Одним словам: "...призрел Он на смирение рабы Своей" (Лк. 1.48), соответствуют другие слова: "Ему должно расти, а мне умаляться" (Ин.3.30); "...за мною идет Муж, Который стал впереди меня" и "...я не достоин развязать ремень у обуви Его" (Ин. 1.30,27). И еще соответствие: "И возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем" (Лк. 1.47) — "...а друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха: сия-то радость моя исполнилась" (Ин.3.29). Настоящая радость, прозрачная и чистая, есть всегда радость за другого, потому что она является самой блестящей победой над "эго", над "существованием для себя". Только смирение, через полное самопожертвование и безоговорочное снижение самооценки, искореняет до конца черты, свойственные злу: обман, паразитическое и пародийное существование. "И уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал.2.20), — скажет позднее апостол Павел. Именно в смирении, которое восстанавливает первоначальную структуру, именно в служении рабов, ангелов Воплощения, Пресвятая Дева и Иоанн Предтеча изрекают то необходимое "да будет", которое является ответом человеческой свободы на "да будет" Творца. И тогда они онтологически становятся "своими"; здесь "материнское чрево" и "перст свидетеля", которые обуславливают пришествие Слова: "...надлежит нам исполнять всякую правду" (Мф.3.15), — говорит Господь Иоанну Крестителю. Их восприимчивость и открытость, их "да" входят как конститутивные человеческие элементы в правду Божью. Богородичен канон Иоанну Предтече подчеркивает это их общее "да": "Якоже сродством естественным и молитвенным согласием едино вы суще, Мати всех Царя и божественный Предтече, мольбу сотворите вкупе"[353].

Иоанн Предтеча приготовляет путь (Лк. 1.76); более того. Он и Пресвятая Дева являются этим путем: они — лествица Иаковля (Быт.28.12), которую Слово опускает и на которую Оно ступает, чтобы оставить "горнее молчание" и спуститься на землю. Характерной чертой четвертого Евангелия является отсутствие всякого исторического описания; оно начинается словами: "Был человек, посланный от Бога, имя ему Иоанн" (Ин.1.6). Многозвездный Архетип поглотил историческую длительность времени, он показал в сжатом виде единый смысл многократных мессианических приготовлений и он выражает себя через свидетельство. Его весть есть истинное "евангелие"; она являет в лице Иоанна Крестителя Ангела Агнца, но также Ангела Троицы, единственного свидетеля Богоявления. И он не только — глас вопиющий (Мк.1.3), свидетель Царствия; он уже есть это Царствие, живое место его присутствия и его "горящий светильник".

"Истинно говорю вам: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя" (Мф. 11.11). Степень этого величия уточняется в литургической молитве: "Самый великий родившийся от жены после Пресвятой Богородицы". Это величие уничтожает границу между двумя Заветами. Однако в словах Господа содержится антитеза. Слову "больший" соответствует странное высказывание: "...но меньший в Царстве Небесном больше его" (Мф.11.11). Св. Иоанн Златоуст дает аллегорическое объяснение, ставшее классическим: "Меньший здесь Христос, Раб на земле".

Все, что относится к Иоанну Предтече, настолько прикровенно и таинственно, он так мало принадлежит самому себе, что здесь требуется толкование, более сообразное живому парадоксу его личности. Иоанн Предтеча — одновременно и меньший, и больший; и он больший потому, что он — меньший: "Ему [Христу] должно расти, а мне умаляться"; "слыша голос жениха: сия-то моя радость" (ср. Ин. 3.29-30). Чистая радость о Другом, самоустранение ради того, чтобы возрастал Другой, так глубоки, что о нем можно сказать: "меньший среди детей неба", — и это означает: самый истинный, более всего отвечающий Правде. Его истинное величие принадлежит невыразимому зону Царства, и поэтому загадочные слова об Иоанне Предтече заканчиваются призывом: "Кто имеет уши слышать, да слышит!" (Мф. 11.15).

"Иоанн не сотворил никакого чуда; но все, что сказал Иоанн о Нем [о Христе], было истинно" (Ин.10.41). Все в нем направлено — и с такой силой, что "был страх на всех" (Лк.1.65), — к единому свидетельству, увенчанному неизбежным мученичеством, что он сам есть живое чудо, человек-Ангел. Он есть "многосветлая звезда солнца"; его космический образ представлен Вифлеемской звездой — он ведет волхвов и царей. Он не становится Предтечей, он есть Предтеча, посланный из вечной глубины времен. Апостолы продолжают Христа, Иоанн Предтеча Его начинает и Ему предшествует. Ученики Иоанновы постились (Мк.2.18), он их учил молиться (Лк.11.1). Рукописи, по происхождению восходящие к среде Иоанна, говорят об эсхатологическом вдохновении его молитвы, которое проявляется в вариантах молитвы Господней (по третьему Евангелию)[354]: Ниспошли нам Духа Святого и очисти нас (Лк. 11.1 -4). В общине ессеев в Кумране (возможный источник традиции Иоанна Крестителя) находился апокалипсис под названием "Война сынов света против сынов тьмы". Иоанн Креститель есть Предтеча света Парусии. "Он не был свет" (Ин.1.8); свидетельство превращает его в "светильник, горящий и светящий" (Ин.5.35)[355], "дабы все уверовали чрез него" (Ин.1.7). Идущий от него свет (архетипический) обращен ко всем и к каждому. Толпа его спрашивает: "...что же нам делать?" (Лк.3.10). Мытари, простые люди, наконец, воины ставят ему тот же самый, единственный вопрос: о призвании, о судьбе (Лк.3.10-14). Внешняя простота его ответов не должна смущать; Иоанн Креститель судит все и всех как тот, кто имеет власть судить, как "учитель правды", как Архетип, так что ошеломленные люди спрашивают себя: "...не Христос ли он?" (Лк.3.15). Звучит голос свидетеля, употребляющий усилие обращается к тем, кто употребляет усилие; он раскрывает призвание первых апостолов (Ин. 1.37) и определяет преимущественно мужское служение: "приготовьте путь Господу" (Мк. 1.3).

Именно в связи с Иоанном Крестителем Господь произносит слова, столь значимые для призвания каждого человека: "От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его" (Мф. 11.12). Несмотря на все преграды, сила Царствия Божьего утверждается в мире через усилие тех, кто употребляет усилие; мужество верного свидетеля освящает Имя Божье — кровью мученичества.

Апостолы Иаков и Иоанн проявляют недостаток зрелости: "Господи! Хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их [жителей селения Самарянского, которые не приняли Его], как и Илия сделал?" (Лк.9.54). И этим сынам громовым (Мк. 3.17), этим детям Ильи, Господь отвечает: "...не знаете, какого вы духа; ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать" (Лк. 9.55-56).

Иоанн Креститель — неистово горяч горячностью Христа. Илья Пророк называется в еврейской легенде "спорщиком, бурным, безжалостным". В одной проповеди, когда-то неправильно приписанной св. Иоанну Златоусту[356], Бог забирает Илью Пророка на небо и говорит ему:

."Взойди в рай, а Я сделаюсь странником на земле. Потому что, если ты останешься на земле, человеческий род, столь часто тобой наказуемый, совсем исчезнет". В кармелитской традиции агрессивность Ильи Пророка смягчается кротостью Пресвятой Девы [Деисис трактует эти черты, как общие для линии духовности "Пресвятая Дева — Иоанн Предтеча"), а св. Бонавентура наоборот говорил, что св. Франциск Ассизский был послан в этот мир "в духе ... Ильи" (Лк.1.17). Неудержимость Иоанна Крестителя есть неудержимость Того, Кто "кроток и смирен сердцем" (Мф.11.29); во взгляде Шарля де Фуко отражается Иоанн Миротворец.

Остатки кумранской библиотеки позволяют догадываться о существовании в этой среде дохристианского монашества и говорят нам о том, до какой степени мощный менталитет пустыни близок библейской традиции. Известно, что для этой общины характерно отрешения от богатства, соблюдение целомудрия, упражнение в молитве и изучении Библии. Здесь господствовали порядок и строгая дисциплина, в частности, правило молчания, имели место ритуальные омовения, совместное принятие пищи. В уставе общины можно прочесть: "Тогда предстоит выйти из среды испорченных людей и пойти в пустыню, чтобы приготовить Ему путь". Это монашеское призвание восходит, следовательно, к традиции Кармила, к твердому убеждению, что Илья Пророк — основатель библейского монашества; иконописцы следуют этому преданию, изображая Илью Пророка в образе монаха-аскета.

Возможно, что Иоанн Креститель был послушником у ессеев: Он "был в пустынях" (Лк. 1.80). Бог извлекает его из этой среды и делает новым "учителем правды", "учителем последних вещей". Из его школы выходят первые ученики Христа (Ин. 1.35-37). Его проповедь содержит радикальный призыв к metano'ia — покаянию, или обращению (ср. Лк.3.3-8), чтобы родиться в эон Духа; и поэтому его облик, его слова, его краткое пребывание на земле отмечены огненными чертами (что активно подчеркивается на иконах). Глас вопиет в пустыне (Лк.3.4), и именно зов пустыни наложит свой неизгладимый отпечаток на все виды монашеского подвижничества. С преп. Антонием Великим[357] и преп. Пахоми-ем Великим традиция Ильи Пророка и Иоанна Крестителя, отцов монашества, расцветает в христианском монашестве[358]. Монашество — переживаемый Апокалипсис; оно указывает на христианское сознание, сжигаемое нетерпением, ибо "пришло время жатвы; ибо жатва на земле созрела" (Откр. 14.15). Пришло время, когда надо обрезать грозья винограда на земле: потому что созрели на нем ягоды (Откр. 14.18). Провозвестие монашества сливается с голосом "душ убиенных", "погребенных под жертвенником", которые вопиют: "Доколе?" Владыка говорит им, "чтобы они успокоились еще на малое время" (Откр.6.9-11). Это время терпения состоит в том, чтобы имеющие ... были, как не имеющие (1 Кор. 7.30-31), чтобы они претворили свою жизнь в пророчество и живую притчу о будущем зоне. Для св. Иоанна Златоуста даже супружеская жизнь есть по существу образ не земных вещей, но Царствия Божьего.

Из традиции пустыни приходит преп. Исаак Сирин, чтобы сказать, что настоящая молитва есть видение "пламени вещей". Но времена изменились. Теперь наши большие перенаселенные города становятся той грозной пустыней одиночества, в которой Христос и Сатана продолжают свой потрясающий диалог, и именно здесь проповедь Иоанна Предтечи должна звучать с присущей ему силой (Лк. 1.17) — более, чем когда бы то ни было. Мистическая действительность Хоггара (центральная Сахара), дорогая сердцу Шарля де Фуко, перенесена его учениками в наши города. Хорив и берега Мертвого моря становятся всемирными, и Благодать последних времен нисходит и касается всякой живой души. Молитва воспевает Бога, но она имеет также свое апокалиптическое завершение. Она ускоряет события, выявляет "единое на потребу", приближает будущие времена и делает предельно актуальными бессмертные ответы Господа на три искушения в пустыне. Молитва Господня, истолкованная в духе Иоанна Предтечи, раскрывает свой тайный смысл: она ожидает Царства Божьего; она приглашает к освящению Имени Божьего даже ценой мученичества; она говорит об искушении последних времен; она молит о евхаристическом хлебе, так как может наступить время, когда он станет недоступным; она умоляет ниспослать Духа Святого. Именно этому учил Иоанн Предтеча своих учеников. Сводя историческую длительность к ее ядру, эсхатологический максимализм великих подвижников пустыни претворяет начало Евангелия от Марка в возвещение Пришествия, в керигму — проповедь о нем гласом, вопиющем в мире, чтобы этот мир был пронзен кайросом — временем радикального решения, освобождающего наступления Парусии (Мк. 1.1 -4). В день Усекновения главы Иоанна Предтечи Церковь воспевает его мученичество и раскрывает его подлинное значение: "Ирод безумный отсекает твою главу..., но Христос сделал тебя главой Церкви." Речь здесь идет не о наделении властью, но об его архетипическом значении; это Откровение о том созвездии Святости, в котором всякое призвание находит свой источник, ибо любое призвание и в любой форме не может иметь никакой другой цели, кроме эсхатологического свидетельства. Вот почему молитва, обращенная к Иоанну Предтече, называет его пророком, предтечей, священником, чудотворцем, ангелом", созвездием всех призваний, интегрированных в "единое на потребу" Царствия Божьего.

"Через крещение, — возвещает апостол Павел (Рим.6.4), — мы привились ко Христу, мы стали причастниками сока Маслины" (ср. Рим.11.17); мы — "во Христе". Корень нашего существа уходит вглубь плодородной земли — во Христа. Библейский реализм противится всякой метафоре. Недостаточно сказать, что мы соединены: во Христе мы составляем одно (Еф.4.5). Господь обращается к Своему народу: "...любовью вечною Я возлюбил тебя, ...дева Израилева" (Иер.31.3-4).

Церковь есть супруга; Бог заключает брачный союз, и эта неизреченная тайна навсегда запечатлена в Песне Песней: "Имя твое, — говорит невеста своему возлюбленному, — миро излиянное" (1.2), елейрадо-ванця (Пс.44.8); это имя естьмашиах-мессия, оно означает "Помазанный", на Которого Дух сходит и пребывает на Нем (ср. Ин.1.33); и Дух говорит вместе с Невестой: "...прииди," Господи! (Откр. 22.17). Свидетель брака Агнца, друг Жениха, посвящает нас в свою радость — радость всякой души, которая уже не принадлежит самой себе. Как замечательно говорит Гертуда фон ле Форт: "Там, где женщина более всего является самой собой, она уже — не "она сама", так как она отдалась"[359]. Здесь женщина есть образ всякой души. Радость вспыхивает именно в тот момент, когда каждый из нас может сказать "в духе и силе" Иоанна Предтечи: "Мне должно умаляться, а ему расти" (ср. Ин.3.30).

4. Пророческое служение

Пророк трансцендирует настоящее; кажется, что он его разрывает, но в действительности он есть связь, которая соединяет феноменологию настоящего с ее ноуменом. Пророческая харизма — это чувствительность к присутствию Божьему; она свидетельствует о том, что в сердце истории — "неопалимая купина". Дух Божий избрал некогда, в эпоху Ветхого Завета, целое облако свидетелей Своих вторжений в мир. В Новом Завете это звание является всеобщим: его получает каждый в таинстве Миропомазания, которое делает из человека харизматическое существо, запечатленное Духом Святым.

Пророк не предсказывает будущее, но он видит события с точки зрения эсхатологии; точка, с которой он смотрит, находится не в будущем отрезке исторического времени, но в последнем дне. Его харизма есть дар служения Церкви, так как непосредственный опыт богообще-ния неудержимо влечет его к апостольскому служению свидетельства. Это не наставление и не катехизическое епископское учительство, но толкование тайн веры через посредство того живого "богословского места", которым является сам человек. Отец Ив Конгар предлагает удачное различение двух видов пророчества в Церкви: священническое пророчество ex-officio (по должности) и пророчество верных ex-spiritu (по духу). Священство епископов относится к структуре Церкви, к иерархической функции; здесь профетизм проявляется в области церковных таинств и пастырства. Пророчество верных относится к жизни Церкви, к вечному таинству присутствия Божьего в человеческой душе, к живому ответу на Любовь Бога. Обращенное к миру, всеобщее священство находится между структурой Церкви и профанной реальностью мира и является единственной связью между ними. Само это положение уже есть служение, призыв к тому, чтобы свидетельствовать в этом мире, в котором, по словам Романо Гвардини, — как это ни трагично — "мысль о Парусии уже не играет никакой роли в христианском сознании". Пророческая харизма именно вводит опыт Бога в ткань истории и взрывает ее изнутри, создавая новое измерение. Пророчество ex-spiritu должно видеть "отставание" церковной жизни по сравнению со все нарастающей скоростью мирской жизни, оно должно замечать самые революционные изменения в экономических, политических и социальных структурах, чтобы опыт Бога разбивал, разрывал эфемерную непрозрачность этого мира. Его свидетельство подобно персту Предтечи, указывающему на Грядущего; его ревность отрицает прежде всего время этого мира, если оно не раскрывается для ожидания. Церковь в своей тайносовер-шительной практике есть переход к Царству; возвещать это же в мире — в этом смысл пророческой харизмы.

Христианская жизнь устремлена к предельному. Напряжение, создаваемое этим устремлением, соответствует не моральному совершенству человеческих усилий, но участию в трансцендентном действии Бога. Речь идет не о деятельности ума, улавливающего Бога, но о деянии Бога, улавливающего нас; речь идет не о том, чтобы знать, но чтобы быть познанным Богом (Гал.4.9). Именно на уровне этого улавливания мира Богом — улавливания окончательного, принадлежащего к Парусии — царственное священство в своих творческих ответах по-разному выражается в мужчинах и женщинах. Общее свидетельство принимает очень конкретные формы в зависимости от особого харизматического состояния.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ            ХАРИЗМЫ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ

• 1 • Если майевтическое искусство Платона помогает умам рождать мысли и если обольстительное искусство Кьеркегора выявляет очевидности, то Иоанн Предтеча' крестит и рождает в зон Духа. Учитель правды, он исполняет эту правду вместе со Христом и таким образом приобретает власть судить о человеческом. Он взвешивает его на весах Иова, оценивает и определяет человеческие призвания и заставляет их осуществлять, чтобы свершалась судьба. Пресвятая Дева полагает слова жизни в Свое сердце; Оранта — молящаяся. Она слушает песнопение своей собственной тайны. Она вся — Рождество, тайна судьбы, "Она непрестанно рождает Слово"2. Запечатленный Духом Святым, "человек бесконечно превышает человека", выходит за границы человеческого, ищет и находит Царствие, в нем преобразуя мир. Именно ради этого претворения судьбы даются харизмы и дары — как дождь с неба, без меры, "благодать на благодать". Служения и достоинства дополняют друг друга: "...все тело, составляемое и совокупляемое посредством всяких взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена, получает приращение" (Еф.4.16). Но в истории нарушение равновесия человеческих составляющих неизбежно приводит к тому, что вопросы ставятся неправильно. Таков "вопрос о женщине": когда мужчина ставит его изолированно, он изолирует самого себя, отрезает от прозрачных источников жизни, ставит под вопрос свою собственную искусственность и оказывается неактуальным. Мы уже достаточно говорили о существе дела: речь идет о мужчине и о женщине, даже глубже — о мужском начале и о женском начале в их взаимодополнительности; не о некоторых аспектах сотрудничества по договоренности в некоторых ограниченных областях, а о взаимной конвергенции в совершенно новой реальности, отсутствие которой обрекает человека на незавершенность. Мужское и женское начала антиномичны. Это значит, что в естественном порядке они несовместимы. Они проявляют себя как дополнительные только в порядке Благодати, во Христе. В этом все значение таинства брака. Нужно уточнить смысл дополнительности, чтобы предотвратить неверные решения. Мужское и женское по причине своей неповторимости исключают всякий общий знаменатель, который позволил бы им устремиться к осуществлению невозможного синтеза.

С другой стороны, как обращенные лицом друг к другу и созданные Самим Богом, они никак не могут быть сведены один к другому. И наконец, взятые такими, какие они есть — вне жизни в таинствах, — сопоставленные и просто поставленные рядом, навсегда чужие друг для друга, они отражают в самом своем взаимном притяжении лишь бесконечность расстояния: падение. Откровение предлагает решение, при котором один включает другого, ничего не устраняя и ничего не уродуя в другом. Такой синергизм — во взаимном достижении полноты — возводит истинную сущность каждого даже выше первоначального прообраза в адамовой природе. Чем больше мужчина и женщина углубляют свой собственный тип и делают это не в отдельности, но в архетипичес-кой взаимности, тем больше их способность к полному усвоению положительного ядра друг друга и тем самым к достижению своей собственной истины. Опасный антагонизм полов разрушается не только монашеским радикализмом; он может быть действительно преодолен не иначе как через взаимное духовное обращение. Его элементы, в метафизическом смысле супружеские и единосущные, находят свою высшую точку в Том, в Ком нет ни мужчин, ни женщин, ибо во Христе порочное разделение перекрывается полнотой совпадения противоположностей.

Однако всякое эоническое видение предполагает свою melanoia: решительную перемену, которая доносит раскаяние до самых корней всех способностей человеческого духа и вызывает "воздерживание от суждения" перед очевидностью истины, чтобы она говорила сама[360]. Из сознания исчезают все случайные, чисто психологические и исторические свойства, и оно открывается к абсолютно девственному — во взгляде Божьем, открывающемся в Библии.

"И Дух и невеста говорят: прииди! И слышащий да скажет: прииди! Жаждущий пусть приходит и желающий пусть берет воду жизни даром" (Откр.22.17). "Вот, я делаю последнего, как первого" (ср. Откр.22.13). Адам и Ева будут воссозданы в форме архетипического единства: Пресвятая Дева и Иоанн Предтеча, интегрированные во Христа; единение, предображенное в двух полюсах каждой души: каждый есть одновременно "раба" и "друг Жениха".

В единстве будущего века каждый найдет в своей собственной ипос-тасной действительности способ присвоения единой и общей для всех природы — во взаимной и всемирной прозрачности всех и каждого: сияющие отражения супружеского единства, но не монад, а мужского и женского в их целостности — два измерения единой Полноты воссозданного Адама; каждый будет центром сознания мужского начала, и каждый будет центром сознания женскогоначала.

Но уже сейчас надо нейтрализовать удушающее влияние на ум произвольных представлений, которые действуют в силу привычки, через коллективный психоз бытующих мнений. Совершенно необходимо настаивать на возвращении к источникам, к библейским истинам, которые оказываются удивительно ясными: "...не хорошо быть человеку одному" (Быт.2.18); "...ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе" (1 Кор. 11.11); "Что Бог сочетал, того человек да не разлучает" (Мф. 19.6); Царство наступит тогда, когда двое будут одно. Святоотеческая мысль добавляет еще одно тонкое и последнее уточнение: брак есть лишь пророческий образ будущего века, человечества in slalu naturae integrae [в состоянии целостной природы].

Сугубо мужской мир, в котором женская харизма не играет никакой роли, все больше становится миром без Бога, так как у него нет Матери и Бог не может в нем родиться. Показательно то, что в этой атмосфере открыто утверждается гомосексуальность. Болезнь психического раскалывания, несостоявшаяся интеграция мужского и женского элементов души, порождает мужчину либо полностью сосредоточенного в своем подсознании, в женской части своей души, что влечет его к мужскому началу, либо полностью пребывающего на поверхности своего сознания, в той части, где он многобрачен, и тогда это порочная бесконечность донжуанства. Эти явления очень показательны для душевного состояния, которое теряет всякую чувствительность по отношению к ар-хетипической женской ценности: ценности матери-девы. Слишком мужской мир недооценивает свои вечные истоки: прозрачный источник девственной чистоты и материнскую утробу, которая принимает Слово и рождает Его, чтобы сделать из мужчин Его служителей.

• 2 • Символизм сохраняет свое значение, и мужчина ничего не может здесь изменить. Мир начинается в Адаме-мужчине и кончается в новой Еве — Богородице; человечество — это супруга Агнца. У истоков бытия, в тайне событий, которые решают судьбы, так же, как и у истоков жизни, стоит женское начало: Ева — Мария — Жена, облеченная в солнце[361]; вот почему против Евы немедленно поднимается змий[362] (Откр.12.1-3). Именно жене дано обещание, что она будет попирать голову змия. Мужчины "медлительны сердцем, чтобы веровать" (Лк.24.25), как сказал Господь Иисус Христос на пути в Эммаус; и когда жены-мироносицы, которые просто и без сомнений "вспомнили слова" Господа (ср. Лк.24.8), возвещают апостолам радостную весть о Воскресении, то тем показались слова их пустыми, и они не поверили им (Лк.24.11).

Пол, сильный в своей мистической чувствительности к "силам" и в своей восприимчивости к Благовещениям, женщина также по своему сильна в ситуации прямой встречи со злом. Святость, как проявление онтологического целомудрия, прогоняет силы тьмы благодаря своей коренной несовместимости с ними[363]. Эта девственная чистота есть в самом сильном смысле образ Святого: "И да бегут от лица Его ненавидящие Его!" Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня (Пс.67.2-3). Церковь поет эти стихи на пасхальной заутрене, празднуя победу над смертью. Жизнь и смерть не могут сосуществовать. В этом же смысле надо понимать мысль, встречающуюся у некоторых святых отцов, что Воскресение удивило Сатану, что он был обманут, как рыба, попавшаяся на крючок. Христос не берет ад приступом, но, следуя по нисходящей кривой человеческой судьбы[364], Он появляется в его бездне — и врата адовы сокрушаются сами, поскольку не могут устоять в присутствии Жизни; бесовское "исчезает в дыму и тает, как воск", в присутствии Святого.

Соединенное по ту сторону времени с "дыханием" Духа Святого, святое материнство — образ "ипостасного материнства" — как наседка согревает и "высиживает" поколение, из которого произойдет Спаситель и, позднее, свидетели последних вещей. Образный язык Апокалипсиса говорит о девстве как измерении Царства. Девство, сохраненное в деторождении, есть Знамение победы, уже одержанной над смертью. Это — светоносное пророчество, написанное на плоти Марии-Девы и предвозвещающее Воскресение. Уже в девственном деторождении Пресвятая Богородица бессмертна, и Ее Успение и Вознесение на небо предвозвещается в Рождестве Христовом.

Однако в истории андрократический, или патриархальный, порядок заменил собой гинекократический, или матриархальный, порядок с симметрично противоположным перекосом. Солидные богословы некогда дискутировали, чтобы выяснить, есть ли у женщины душа, и оспаривали возможность для женщины непосредственного доступа к Богу. Они воспевали Пресвятую Богородицу, но предписывали женщине возноситься к Богу посредством мужчины. Подобная мариология лишает Богородицу женского начала и ставит любую женщину у разрыва онтологических уровней. Сведенная к одним только биологическим функциям, раба Господня становится просто рабой, оказывается предоставленной своему опасному инстинкту "нравиться" и служить отдыхом для бесчисленных воинов. Необходимо снова и снова утверждать, что Христос — значит не только "космический деятель". Посредник между небом и землей, но также и новый зон бытия во Христе, "совершенно другой" нового существовании, в которое мужчина и женщина входят и в которое они посвящаются, проходя через одинаковое таинство царственного священства: "...князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; но между вами да не будет так" (Мф.20.25-26). Перед церковной социологией стоит задача открыть прежде всего то "совершенно другое", которое заключается в словах "между вами да не будет так". Именно экклезиологический догмат должен был бы полагаться в основание всякого строящегося человеческого общества; но на самом деле мы видим, что секулярный дух "светского общества" заражает приходы. Объективный социолог не обнаруживает никакой природной разницы между обществом, строящимся вокруг культурной задачи, и обществом, строящимся вокруг культа (то есть церковной ячейки). В большинстве своем приходы не осознают своей трансцендентной истины, своей "выделенности", которую нельзя свести ни к какой социологической форме. И действительно, взгляду не на чем остановиться: на гладкой плоскости не происходит ничего отличного от всего остального, никаких чудес. Все так хорошо умещается в символах, знаках и словах, что всякое желание перейти к тем реальностям, на которые указывают знаки и символы, вызывает удивление и беспокойство. Школьные учителя с их миниатюрной "софией" продолжают говорить: "Бог столько не требует". Все — усреднено и серо, золотая середина во всем: средние дары, умеренные собрания, катехизация без огня, скука, и как следствие растворение — медленное, но верное — в окружающих социологических формах. Величественная проблематика святых отцов, которые видели, становится наукой честных книжников, которые читают.

В апофтегмах, высказываниях отцов пустыни рассказывается, что однажды преп. Антоний Великий молился в течение трех дней и трех ночей. На третий день бесы пали ниц перед престолом Божьим и просили остановить молитву святого, так как иначе она своей силой разрушит демонические устои этого мира.

Храм со всеми своими частями, расположенными согласно законам священного пространства, с особым ритмом литургического времени, — храм сам по себе уже является призывом для того, кто имеет уши; однако не хватает живых камней, чтобы откликнуться на этот мощный призыв. О каком приходе можно сказать, что он соответствует словам апостола: "Мы свидетельствуем о том, что видели своими очами и что слышали своими ушами" (ср. 1Ин.1.1-3)? А между тем в богослужебных текстах постоянно встречаем слова, произносимые от лица верующих: "Воскресение Христово видевше..."; "Видехом Свет истинный, прияхом Духа Небесного...". Сегодняшний кризис имеет корни в отдаленном прошлом и связан с потерей живого содержания всеобщего священства, тесно связанного с евхаристическим пониманием Церкви как Тела Христова, что выражается через таинства. Отцы Церкви настаивали на жизненной необходимости ежедневного причащения (св. Киприан, св. Григорий Нисский). Св. Амвросий Медиоланский энергично утверждает: "Получай каждый день то, что полезно для каждого дня. Проводи свою жизнь так, чтобы быть этого достойным". "Тот, кто не достоин причащаться каждый день, не будет достоин делать это даже раз в год"[365]. Пастырская практика показывает, что жажда частого Причастия исходит из женской среды.

На протяжении веков люди воздвигали сложные ритуальные стены, чтобы охранить священное. Они правильно делали. Но оказалось, что за этими стенами произошло истощение евхаристической духовности. Обрядность включается в содержание жизни, которая нисколько не становится более духовной благодаря этой "обрядности". Страх воспринимается магически. Мужское начало нарушило равновесие и сдвинуло церковную жизнь с ее животворной оси; оно странным образом заставило забыть, что Евхаристия есть истинная пища, хлеб насущный, источник, без которого духовное существо умирает. Евхаристия не награда, но — "врачество бессмертия", совершенное единение, к которому Бог призывает нас на каждой литургии[366].

Как раковина выделяет свою устрицу, так и коллективное super-ego выделяет дурные мифы и заставляет духовную жизнь увязать в мифических формах. Если приходы не всегда являются очагами, распространяющими "свет" и "соль", то это, в частности, и потому, что женщина в них не является равным соучастником живых клеток тела. Ее не допускают к этому; она — прислуживает. Однако достижение истинно духовных состояний связано не с утилитарными мотивами, но с осуществлением человеческого призвания. Лицом к Лицу со Христом в котором "нет мужского пола, ни женского" (Гал.3.28), стоят человеческие существа, несущие на себе язвы древних проклятий, — существа, сохраняющие верность формальному мужскому мышлению под гипнозом юридического смысла некоторых текстов. До сих пор к женщинам относятся в соответствии с теми понятиями, которые сформировались еще в раввинистическую эпоху Ветхого Завета[367]. Однако в новозаветном царстве Благодати истинная диалектика закона учит нас тому, что именно на женщине, действительно послушной закону, представленному мужчиной, лежит задача трансцендировать мужчину-закон и тем самым исполнить его самого ради предназначенного ему служения свидетельства.

• 3 • Амартология (учение о грехе) требует не этики, но святости, которая одна способна выправить искажения. Вот почему всякое проявление святости отражается на всем мире, сокращает историю, дает видеть смысл в ракурсе приближающегося конца. Для того, "кто имеет уши", извращенное искусство, все вульгарное и порнографическое в литературе, любая профанация тайны вызывают непосредственное ощущение ада. И напротив, литургическое и иконографическое искусство, всякое явление красоты сразу погружают в переживание рая. Эта чувствительность к "последним вещам" объясняет некоторые психологические феномены. В ее свете Фрейд становится как бы негативом Юнга, его темным полюсом. Маниакальная одержимость "подпольными" путями извращает направленность бессознательного и в конечном счете его содержание. В гордости отчаяния поселяется демоническое, которое неизбежно переносит вину на другого. Герои романов Сартра, das Man, или аноним Хайдеггера обнаруживают себя "в ситуации" вины, причина которой — в ком-то неизвестном; Достоевский в "Легенде о Великом Инквизиторе" доводит эту концепцию до логического завершения: Сатана делает из Христа божественного "Виновника". С другой стороны, делается попытка освободить человека от религиозного комплекса виновности и установить мораль без греха.

"Смотрите, ...чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу" (Кол.2.8). Психоанализ содержания коллективного "эго" и его проявления показал бы всю сложность нездоровых, неудавшихся исторических формаций. Он выявил бы бесплодность переноса вины на женщину через "комплекс Адама" — явно мужской комплекс: "Жена дала мне от древа..." (Быт.3.12). Только Христос, который "один без греха", может осуществить единственный в своем роде животворящий перенос, ибо Он есть абсолютно Невинный и поэтому абсолютная Жертва: "Истребив бывшее о нас рукописание, которое было против нас. Он взял его от среды и пригвоздил ко кресту" (Кол.2.14). И поэтому с тех пор нормаль-ньш является только "да будет" в Боге — беспредельное возрастание; мужское и женское осуществляют себя друг через друга и поют Своему Богу, пока существуют, — вечно. Но любовь между мужчиной и женщиной профанировали еще прежде, чем поняли, что она такое. Нигде мы не найдем такого количества лжи, потому что именно в любви — самое глубокое стремление к истине, в любви слышен голос самого бытия. Если масса, толпа все больше погружается в эротическое болото, которое так быстро вызывает "тошноту", то эрос ждет своего часа; но этот час может быть только последним. Любовь не принадлежит к будничному порядку, но — к порядку последнего дня, потому что сама ее полнота есть симптом иного зона; она выходит за пределы истории и говорит уже на другом языке — на языке аграфа св. Климента.

"Бог есть любовь" (1Ин.4.8) — это утверждение указывает не на свойство или отношение, но на Божественную сущность. Также и человеку по образу Божьему предлагается осуществить любовь в самом своем существе. И тогда становится понятным, что слова: "...нехорошо быть человеку одному" (Быт.2.18), выражают вовсе не сентиментальное умиление, но некое точное соответствие истине внутрибожественной троичной жизни. Эти слова обращены не только к одинокому человеку, но также и к бесплодному и немыслимому монотеизму с одним единственным Лицом — однако через посредство толкования Божественной истины человеком как ее образом: "Нехорошо, чтобы Ипостась была одна"[368]. "Нехорошо" потому, что это немыслимое одиночество противоречило бы Божественной сущности — быть Любовью, быть в одно и то же время Одним и Троицей: "три святости и три света в Единице". И именно потому, что Бог есть Троичная Любовь, Его священный круг раскрывается для общения, и Он любит мир "до конца" (Ин.13.1). Это "до конца" — не мера, но отсутствие меры, и именно на этом уровне эпиталама Царствия приглашает человека в единстве его противоположностей.

• 4 • В своей биполярности[369] (anima и animus) каждая душа, по образу Деисиса, есть одновременно невеста и друг Жениха. Преп. Иоанн Лес-твичник говорит, что надо любить Бога "как свою невесту". Однако, типологически более сильно выраженная, душа принадлежит либо к типу Пресвятой Девы, "ее рода", либо к типу горячего ревнителя Иоанна Предтечи. Дифференциация означает границы, определяемые харизма-ми[370], в которые вписывается всякое человеческое существо; нарушение этих границ создает путаницу.

Призыв к совершенству относится ко всем, но он предполагает разнообразие даров и служении. Существование духа в теле всегда представляет собой существование, само себя трансцендирующее. Оно может быть ориентировано горизонтально, может распространяться и преодолевать препятствия с целью навязывания своего идеала и создания ценностей. И оно может быть ориентировано вертикально, может открывать мир ценностей в своей собственной сущности, двигаясь в направлении интериоризации, и затем жить ими естественным образом.

Библейский термин Esser-kenegdo, относящийся к женщине, означает помощницу, которая предстоит лицом к лицу (Быт.2.18). В большей степени интериоризованная, более укорененная, женщина чувствует себя удобно и непринужденно в пределах своего существа и старается раскрыть свои дары, чтобы претворить свою собственную личность в светлую и ясную симфонию. Она изнутри наполняет мир своим присутствием. Женщина — сообщница времени; время не "длится" для нее, пртому что она несет в себе значительную долю вечности; она — в состоянии беременности. Мужчина выходит за границы своего существа; его харизма — стремление к экспансии, расширению — заставляет его смотреть за пределы самого себя. Он стремится к усилению всех своих энергий, которые обеспечивают ему распространение в мир; он превращает космос в свое внешнее тело, чтобы достигнуть максимума своей мощи, которой он наполняет мир, утверждая себя в качестве хозяина и господина. Этим двум типическим экзистенциальным акцентам отвечает тот порядок вещей, о котором говорит Библия. Мужчина призван владычествовать над землей(Быт. 1.28), возделывать сад (Быт.2.15), проявлять творческую и изобретательскую способность своего духа. И ему дается женщина как помощница, которая его вдохновляет и восполняет; предназначенная для того, чтобы рождать, охранять, быть источником жизни и родником святости, женщина видит около себя мужчину, для которого она — невеста, супруга и мать. "...Слава мужа", по апостолу Павлу (1 Кор. 11.7), женщина в своей сияющей чистоте является как бы зеркалом, которое отражает лицо мужчины, открывает его себе самому и тем самым его исправляет. Интуитивное восприятие конкретного и живого, в противоположность всякой абстракции, указывает в женщине на дар прямого проникновения в существование другого. Это — способность непосредственно, помимо рефлексии, постигать неуловимое в человеческой личности. Благодаря этой способности она "помогает" мужчине понять самого себя и осуществить смысл своего собственного существа; она исполняет его, расшифровывая его судьбу. Именно через женщину мужчина легче всего становится тем, чем он должен быть[371].

В этом вся диалектика духовного материнства. Слова апостола Петра: "Да будет украшением вашим ... сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно перед Богом" (Шет.3.3-4) обращены к женщине и содержат целое женское евангелие; они очень точно определяют основную харизму женщины: порождение сокровенного сердца человека (homo cordis absconditus; о kryptos tes kardiou anthropos). Мужчина более склонен интересоваться тем, что касается его самого; материнский же инстинкт, как на браке в Кане Галилейской, немедленно обнаруживает духовную жажду самого мужчины и находит евхаристический источник, чтобы ее утолить. Непосредственная связь с Духом Истины побуждает женщину ставить перед мужчиной вопрос об истине — по поводу его самого, мешать ему устраиваться в истории или уничтожать историю. У Гераклита есть удивительный по глубине образ — образ лука и лиры. Уже само греческое слово bios, имеющее двойное значение, весьма показательно. Оно означает одновременно "жизнь" и "лук", стрелы которого несут смерть. Лук есть натянутая тетива или струна; будучи "сублимированным", многострунный лук становится лирой и вместо смерти производит музыку, гармонию. Мужской инстинкт разрушения ("отец войны") может быть "настроен" женщиной и сублимирован, претворен в инстинкт жизни, созидания культуры и культа: "...народы ... перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы" (Ис.2.4).

В условиях дробления науки и техники женщина сообщает дух интеграции, свойственный sophrosyne — целомудрию ее природы, а в коллективистском распаде или ложном демократизме указывает мужчине на свое собственное достоинство, на неповторимую ценность своей личности. Современный мужчина обесчеловечивает мир всеми формами объективации; для материнского же инстинкта никакая объективация органически невозможна. Таинственные взаимоотношения между матерью и ребенком не имеют ничего общего с "объектами", и становится понятно, почему именно женщина заботится о человеческом облике, как о своем ребенке, видит в нем абсолютную, ничем не заменимую ценность; тем самым женщина гуманизирует и персонализирует мир. Она всегда будет инстинктивно защищать примат бытия над теорией, действия — над абстракцией, интуиции — над постулатом.

Но женщина спасет мир только в том случае, если будет ощущать благоговейный трепет перед служением мудрых дев евангельской притчи (Мф.25.1-13), если она действительно станет — как "благодатная", следом за Пресвятой Девой — вратами Царства, путеводным образом, "великой обольстительницей" (в смысле Кьеркегора).

• Во исполнение великой педагогической задачи инициации именно женщине надлежит образовывать в каждом ребенке "инока" — иное существо, "совершенно другого" как свидетеля о "совершенно Другом". Она обладает даром проникновения "нутром" в тайну веры и таинств. Слушая наставления Церкви, верующий уже ощущает в себе то, что получил от женщины-матери, — таинственное "чувство Бога", внутреннюю склонность, неистребимую тоску по Царству.

Женское служение лучше всего выражается словами Евхаристической литургии: "Святая — святым". Мир (chalom) и глубокое общение в самой субстанции единого тела, в его святости. Мужское служение имеет крещенский характер (крещение — "просвещение" и "Парусия"): мужественный акт смерти и воскресения, победа над энергиями смерти, воля к обращению и включению в Тело Христово. Евхаристическому общению ("Пресвятая Дева — Колос пшеницы"),состоянию святости соответствует настойчивость деяния крещения. Деторождению как движению из глубины к поверхности, когда изнутри является софианичес-кая форма, передаваемая новому существу, соответствует структурирующее действие как движение от поверхности в глубину. ОНА — энста-тичная, обращена внутрь, "сохраняет слова в сердце своем" (ср. Иер.1.9; Втор.30.14 и Лк.2.51), выявляет корень бытия, его Софию, изначальную непорочную правду; ОН — экстатичен, "выходит из себя", продолжает и усиливает себя через свои энергии, сеет, осуществляет, конструирует. В своих доминантах мужское начало — христоносно, женское — духо-носно. Под знаком Архангела Гавриила (его атрибут — дилия) объединены "пришествия": Благовещение, Рождество Христово, Сошествие Святого Духа и Парусия; под знаком Архангела Михаила (его атрибуты — меч и весы правосудия) — "события": Преображение, Сошествие во Ад, разрушение смерти. Воскресение.

Мужчина — паЫ, то есть жертвоприноситель, человек наступающий, динамичный. Он претворяет мир в храм и литургию; он, как певец и Ангел, направляет весь материальный план бытия к Богу. Мать производит на свет чад Премудрости; Дева их очищает. Будучи Орантой, она изображает храм, уже является вратами Царствия и его эпиталамой.

• 5 • В биографии человека наступает решительный момент, когда обнаруживается, что он никак не может вступить в брак; в подобной ситуации было бы катастрофической ошибкой сделать своей судьбой отказ от брака — отказ, к которому принуждают сами жизненные обстоятельства. Само по себе отсутствие чего-либо никогда не может ни заполнять жизнь, ни созидать ее: такого рода отсутствие лишь указывает на некую ущербность, на недостающее. Для того чтобы иметь значение положительного и обогащающего акта, чтобы быть истинным, отказ от чего-либо конкретного, от какой-либо ситуации должен быть условием для полного и свободного принятия другой ситуации, отправной точкой для осуществления призвания, не пассивно претерпеваемого, но осознанного и понятого, взятого на себя, призвания, которое заполнит всю жизнь.

"Под ногами вода, глубиной в три тысячи взмахов руки пловца", — такова ситуация веры по Кьеркегору, что и делает ее взрывной, исключающей всякий конформизм. Трансцендентный эгоизм, исключительная озабоченность каждого лишь своим собственным спасением искажают сущность евангельского Благовестия, которое есть, прежде всего другого, полное освобождение от тирании "Я" и "моего". Желание принадлежать самому себе привело Адама к падению, ибо "тот, кто хочет спасти свою душу, потеряет ее". Тот, кто ищет счастья, должен забыть само это слово, и тот, кто говорит, что он слабая тварь, противоречит вере, ибо тому, кто нуждается в силе, достаточно немедленно ее проявить: действие Божье осуществляется внутри действия человека.

Человек не может думать только о себе самом. Он должен думать о Боге, о ценностях Царства, о спасении всех, об уничтожении не идеи только, но самой реальности ада. Невозможно не принять идею ада, но, приняв ее, невозможно остановиться на этом, потому что, если ад существует, то каждый верующий должен сказать: "Он для меня одного", как говорил преп. Антоний Великий. Даже один единственный осужденный что-то отнимает от радости всех праведных. Премудрость Божья постулирует конечную интеграцию. Мрачная, инфернальная сторона существования тоже получает свое разрешение, даже если оно придет за пределами того, что называется "веками веков", причем это евангельское выражение скорее всего обозначает очень большой отрезок времени. Сможет ли полнота Богочеловеческого архетипа оставаться вечно разделенной на рай и ад?[372] В церкви великомученика Георгия Победоносца (близ Новгорода) можно видеть фреску XII века с изображением святого, побеждающего дракона. Но святой — безоружен, а дракон — не убит. Св. Георгий сидит на коне, а некая царица — образ Церкви — держит на привязи дракона, который покорно следует за ней. Редкая по смелости своего проникновенного видения композиция показывает злого духа не уничтоженным, но обратившимся; в то же время зло, которое в нем, снова оказывается отправленным в небытие.

Вера — это позиция крепкого, всесильного перед лицом изнемогающего, перед лицом смерти и демонических сил. Только в условиях этого мира мы выбираем между "да" и "нет"; перед Лицом Божьим глубина свободы — это "да", единственное "да будет". Это "да" есть полная победа над всеми заботами, всеми нуждами этого мира, и над тем, что некоторые современные философы называют "бытием-к-смерти". Смерть не есть остановка, но действие,сопротяженное всей линии нашей жизни; уже в Крещении, в зародышевом состоянии она есть та смерть, которая делает нас участниками Воскресения. Действительно, для верующего она не впереди, но позади, потому что она — во времени; вера же полагает себя в вечном настоящем, и Евангелие возвещает, что верующий уже перешел от смерти к Жизни вечной (Ин.5.24; ср. 1 Ин.3.14). Евхаристический реализм уже делает нас бессмертными. Эта метаморфоза совершается действием духа, который переворачивает условия и тем самым изменяет их экзистенциальный коэффициент. Вот почему, производя величайшую из революций, христианство не избегает страдания, но принимает его и претворяет необходимость в свободу.

Невыносимым является не страдание как таковое, а страдание нелепое и непонятное; нестерпима тупая, слепая, навязанная извне судьба; невозможно смириться с горечью погубленной жизни, растраченных дарований.

"...Возьми крест свой и следуй за Мною" (Мк.8.34), — сказал Христос. Никакого патологического самолюбования в скорби, никакой покорности, направленной на пассивное терпение, но — скрытая Благодать креста, которая говорит: "Пойми твое страдание и сделай его светлым, просвещающим; судьбу, тебе выпавшую на долю, претвори изнутри в судьбу, свободно избранную". Быть самим собой — это значит осуществить идею Бога о тебе, двигаться внутри этой идеи как своей собственной. Наше наиболее глубокое "я" как раз и не является исключительно "нашим", не есть sui generis. Мы можем по-настоящему понять самих себя, если только постигаем, что "вечно получаем" собственную личность, что она, по словам преп. Максима Исповедника, есть "личность по благодати". В высшей точке богоуподобления она делает нас самих "безначальными"; но поскольку она — "по образу Божию", она вечно воспринимается нами и сохраняется лишь в меру безоговорочного снижения нашей самооценки, преодоления всякого самодовольства ("авторитмии", как говорят святые отцы) и сознания нашей полной трансцендентности по отношению к Богу.

Над эмпирической причинностью стоит причинность духовная. Там, где имеется материальный факт, к эффекту, который он производит, дух, произнося свое "да", добавляет нечто, что не содержалось в материальной причине, и тем самым полностью его изменяет. В этом — суть всякого чуда. Человек определяется снизу, и он испытывает воздействия, идущие свыше. Из круга ограниченных возможностей рождается безграничное вертикальное измерение.

Человек может разорвать цепь фактов самоубийством: в течение бесконечно краткого мгновения он свободен (это предельный и реальный опыт Кириллова в "Бесах " Достоевского); но это — исчезающее мгновение, время, использованное для того, чтобы поставить себя вне Бога и немедленно перейти в небытие. Человек также может решительно поместить себя в ладонь Вседержителя, внутрь мысли Божьей о нем. В этом случае заданные обстоятельства (эпоха, место, наследственность, конкретное бытие) становятся "дарами" и предлагаемыми ситуациями для того, чтобы сказать "да будет", — и каждый раз происходит чудо.

Христос заклан от создания мира (Откр.13.8); Он был убит в Иерусалиме при Пилате. Но выше конкретной исторической ситуации слова Истины: "Никто не отнимет ее (жизнь) у Меня, но Я Сам отдаю ее" (Ин.10.18). Выбирая абсолютно осмысленное, которое тождественно абсолютно желанному Апокалипсиса, человек оказывается совершенно независимым от природы и от истории и вступает в полную зависимость от Логоса-Истины, который его действительно освобождает. Вот почему, согласно глубокой мысли Хайдеггера, настоящая свобода человека состоит в нормативной истине обретенной им судьбы.

Человек обладает титанической силой для уничтожения замысла Божьего о нем, но лишь он один может его осуществить. Бог занимает наше место в качестве "виновного". Сын Божий замещает нас, но Он не в состоянии произнести "да будет" вместо нас, реализовать за нас нашу свободу: мы бы ее немедленно уничтожили. "Да будет" предполагает свободную взаимность и вопроса, и ответа; оно имеет цену только потому, что может остаться непроизнесеннным. От этого зависит судьба Самого Бога.

Целибат есть призвание и служение, одна из весьма конкретных форм "диаконии", о чем говорит Писание (1 Кор. 12.5). Тот или та, кто чувствует себя в положении никому не нужного, кого обманули ожидания и обещания молодости, кто приближается к серому варианту "за неимением лучшего", к некоему эрзацу, именно в момент, когда круг кажется замкнутым и все конченным, — именно в этот момент для него или для нее все и начинается. В этом глубокий смысл легенды о св. Граале. Бедный рыцарь появляется, когда все остановилось; старый король прикован к своему убогому ложу; источники иссякают, птицы перестают петь, и все вокруг сковано неподвижностью смерти. Рыцарь задает один единственный вопрос — единственный настоящий вопрос: "Где Грааль?" И тогда все оживает, старый король покидает свое ложе, источник снова бьет ключом, и снова поют птицы. Этим единственным вопросом-ответом является "да будет", сказанное своей судьбе. Не только принятая, но и творимая судьба преобразует данности в харизмы; человек переживает свое собственное чудо, живет среди чуда. В этом заключается смысл замечательных слов пророка Исаии: "Возвеселись, неплодная, нерождающая; воскликни и возгласи, немучившаяся родами; потому что у оставленной гораздо более детей, нежели у имеющей мужа, говорит Господь" (Ис.54.1). "Ибо твой Творец есть супруг твой" (Ис.54.5). Вопрос о том, будет ли женщина супругой и матерью или "невестой Христовой", имеет второстепенный характер. Первоначальный образ чистой женской сущности взрывает эмпирические границы природы и являет Благодать "духовной матери".

Если всякий тип человеческой жизни стремится к максимуму, то целибат есть особенное призвание к эсхатологическому максимализму, служение ожидания и приготовления Парусии. Безбрачным, так же, как и монахам, предназначено особое свидетельство, переносящее Евангелие в Апокалипсис; "каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе", — говорит апостол Павел (lKop.7.7). Если брак есть образ Царства и пророчествует о единстве мужского и женского начал, то целибат профетически указывает на существование, подобное существованию ангелов (Мф.22.30), и обращен к Грядущему Господу. Хорошо, когда некоторые люди воздерживаются от супружеской жизни, подчеркивая этим, что состоящие в браке должны пользоваться миром, как не пользующиеся им (lKop.7.31), и соединяться в едином ожидании.

Монахи содействуют раскрытию эсхатологического смысла супружеского служения. Супруги помогают постигать существо аскетизма в виду "преходящего образа мира сего" и придавать ему "материнский" характер. Но они должны также следовать собственно супружескому аскетизму, переживать свою распятую любовь и через воплощенную чистоту самой человеческой структуры вносить вклад в полноту Воплощения. Ничего больше не ждать от жизни — значит поддаться самому страшному искушению, называемому в аскетике acedia — унынием, смертным отчаянием, потому что оно сопротивляется Духу Святому. Напротив, позитивное ожидание принимает настоящее и открывает его предвосхищениям — "кайросам". "Самым важным является тот час, который мы переживаем", — учит подвижническая мудрость; именно он и есть "время благоприятное" (2Кор.6.2), останавливающее отрицательное время обманутых ожиданий, то время, когда не слышат, имея уши.

Когда Единый говорит: "Я был совсем близко в час твоего страдания", — этот час вводится в искупленное время. Это обновленное время, в котором всякая судьба возрождается в своей первоначальной свежести и источает жизнь, полную неумаляемого значения.

Здесь монашество должно сыграть свою провиденциальную роль. Оно может породить вокруг своих духовно максималистских центров большие братства и общины, в которых всякая судьба, и особенно судьба безбрачных, найдет понимание, получит поддержку и обретет направление к своему внутреннему Востоку, уже имеющему характер Парусии.

В XX веке России было суждено пройти через бездны уникальной исторической судьбы; но этот опыт имеет громадное значение для всех народов, которые умеют читать книгу времени: это грозное предостережение апокалиптического характера, обращенное ко всему миру.

Великий писатель и провидец Достоевский говорил, что духовное разрешение русской судьбы находится в руках "старцев". Они же особо почитали Пресвятую Богородицу, которая сказала о преп. Серафиме Саровском: "Сей есть нашего рода", тем самым указав на его sophrosyne, целомудрие. Это категория святости, которую можно определить словами "материнская защита". Св. Серафим говорил, что первое качество старца — материнская любовь к тем, которыми он руководит: "Будь для других, как мать". Почитание материнского начала объясняет один весьма важный факт: совершенно особое отношение этих духовных руководителей к женским монастырям. Знаменитый оптинский старец Макарий первым открыл двери своей кельи женщинам, что было настоящим событием; до этого женщин принимали в специальном здании вне стен монастыря! Старец Амвросий основал в Шамордине женский монастырь (с тысячью насельниц), который известен своим деятельным служением ближним: при монастыре были приют для сирот, убежище для правонарушителей, больница, дом для престарелых женщин и, наконец, школа для девушек, готовящая их к женским профессиям. По замыслу Амвросия, монастырь должен был стать местом воспитания русской женщины, и старец с особой заботой участвовал в его жизни — в такой степени, что, заранее зная о времени своего исхода, именно сюда пришел, чтобы умереть. Оба старца — Амвросий и Серафим Саровский (с его Дивеевской женской обителью) — в конце своей жизни отдали много сил созданию женских монастырей. Две самые поразительные личности XIX века и может быть всей русской истории посвящают себя духовному воспитанию женщины.

Этот факт никоим образом не может быть случайным: он свидетельствует об особой проницательности и прозорливости этих органов Святого Духа и касается нынешнего времени больше, чем какого-либо другого. Женщина одарена интуитивным пониманием ценностей Духа Святого, она естественно обладает религиозным чувством. Слова Тертуллиана "душа по природе христианка" относятся прежде всего к женщинам. Марксисты это хорошо почувствовали. Эмансипация женщины и равенство полов занимают первые места в их программе; воспитание в женщине мужеподобных черт имеет целью изменить ее антропологический тип, сделать ее внутренне — в ее psyche — по природе идентичной мужчине. Этот проект нивелировки указывает на самое яростное противоборство с законом Божьим, так как он направлен на уничтожение харизматического состояния, свойственного женщине. Но в настоящее время свидетельство единогласно. Вера в Советской России сохраняется благодаря русской женщине. Религиозное обновление, а также сохранение преемственности традиции связаны с супругой и матерью. Русские женщины и девушки, полностью участвуя в прогрессист-ском движении, в большинстве случаев проявляют поразительное стремление к тому, чтобы интериоризировать и пережить ту истину, которую они читают на иконах Пресвятой Богородицы. Усилия старцев не были напрасными, и их прозорливость оправдалась. Именно русская женщина своими харизмами изнутри сохраняет вечные ценности.

Согласно недавнему свидетельству очевидцев[373], "религиозное обновление частью связано... с элементами преемственности, верности, представленными женщиной. Как бы следуя естественному побуждению, русская женщина одновременно сохранила христианство, детство и чистоту любви. Все свидетели поражены ролью женщин в передаче веры. Все подчеркивают... эту скромную, чистую женственность, которая, по-видимому, больше вдохновляется иконами Божьей Матери "Умиление", чем существенно мужским идеалом режима... Именно русская женщина без насилия, изнутри воссоздает христианскую Россию..."

Как некогда Натальи Киреевской удалось (под руководством своего старца) оторвать мужа от Гегеля и привести его к преп. Ефрему Си-рину, так же и сегодня именно из женского сердца спонтанно, инстинктивно рождается неодолимое сопротивление материализму и всем демоническим силам, разрушающим современную цивилизацию. В свое время женщина сказала "да будет", и ей же суждено в иное время сказать: Non, поп sicfulwwn esse поп possumus — "Нет, мы не можем больше так продолжать". Макарий, Амвросий, св. Серафим Саровский, — еще недавно жившие на земле ангелы России, которые хранят ее истинную судьбу, — с единодушным вниманием и с сияющей надеждой смотрят на тайну женщины, на углубление ее харизматического служения.

На вопрос: "Спасет ли женщина мир?", они, конечно, ответили бы: "Это служение предполагается ее харизмами". Но Евангелие со своей стороны непрестанно говорит: "Если кто имеет уши слышать, да слышит!" (Мк.4.23).

Мир спасается только во Христе — "единственным Именем, желанным для сердца"; нет спасения ни в ком другом, нет другого имени для спасения людей (см. Деян.4.12). Вот почему "тот, кто познает тайну креста и гроба, познает также существенный смысл всех вещей... Тот, кто проникнет еще глубже и будет посвящен в тайну Воскресения, познает конечную цель..."[374].

Но "смерть Христа на кресте есть суд над судом"[375]. Надо погубить себя, чтобы себя найти, и окончательное спасение заключается в совместном Поклонении. "О Ты, Который одинок среди одиноких и есть Все во всех!.. Неразделимый разделился, чтобы все было спасено и чтобы даже преисподняя не была лишена пришествия Божия... Мы молим Тебя... простри Твои великие длани над Твоей священной Церковью и над присно твоим святым народом"[376]. "Распростирая две святые руки Свои на древе [крестном], Христос распростер два крыла, правое и левое, призывая к Себе всех верующих и покрывая их, как мать, охраняющая своих детей"[377].

Такова воля Божественного человеколюбия; Бог долго терпит и дарует таинственный срок, так как человеку надлежит приблизить День Господень, обнаружить себя уже в пределах Парусии, как ангелы Спасения, о которых поется в Херувимской песни. Речь идет о "силе нашей любви", о тех "рождениях" через веру, которые мы лично переживаем и которые склоняют мир к пришествию Господа. Тайное прорастание подготовляет "весну Духа Святого"[378], светоносное явление святых. Пасхальное ликование выливается в "новых гармониях"[379], и вечным укором пессимизму духовного старения останутся слова Оригена: "Церковь наполнена Троицей..."[380]. "Братья, я знаю человека, который так плакал об одном и стонал о другом, что как будто облекался в их личности, обвиняя себя в тех прегрешениях, которые они совершали... Я знаю человека, который с такой горячностью желал спасения своих братьев, что часто просил у Бога с горячими слезами, от всего сердца и с чрезмерным усердием, достойным Моисея, чтобы либо его братья были спасены вместе с ним, либо он сам был также осужден вместе с ними. Ибо он связал себя с ними в Духе Святом такими узами любви, что даже не пожелал бы войти в Царство Небесное, если бы для этого он должен был быть отделен от них"[381].

Это чудо надежды, действующей во спасение других. Наша вера во Христа вливается в Его веру в Своего Отца; слова pros ton theon начала Евангелия от Иоанна говорят о Слове, которое к Богу, перед Богом, которое обращено к Нему и Ему говорит: "Вот Я и дети, которых дал Мне Господь..." (Ис.8.18)[382]. И тогда все становится новым, так как наша вера стала Его верой. "Потому говорю вам: все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, — и будет вам" (Мк.11.24)[383].

Такая вера трансцендирует историю; Руки Бога — Сын и Дух — поставляют Отца на край бездны, где молчание наполнено близостью Его поядающего огня. Апостол Петр об этом говорит: "(Бог) ...долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб... Если так все это [небеса и земля] разрушится, то какими должно быть в святой жизни и благочестии вам. Ожидающим и желающим пришествия дня Божия" (2 Пет.3.9-11). Ведь этот День не только есть цель или предел, но это — День Полноты

Примечания

1

Or XXXI

2

См. П.Флоренский. Столп и утверждение истины. Гл. III. (О сомнении).

3

Barn. IV, 13; A.Resch. Agrupha.

4

Недавно появившаяся книга Камю "Падение" носит печать декаденса самого абсурда, его выдохшейся диалектики. Проблемы, неразрешимые в концептуальной плоскости, еще менее разрешимы в плоскости действий и внезапно становятся предметом литературной диссертации, великолепной по утонченности, но похожей на внезапное раз-ложениетрупа на мельчайшие части. Создается впечатление, что Камю отчаивается даже в абсурде, не говоря уже о людях. Нигилизм подстерегает всякий бунт и его извращает, потому что он начинается и заканчивается единым вопросом "зачем?".

5

Вместе с тем Хайдеггер приближается к известной метафизике бытия, которая уже не является систематически "атеистической", но обретает снова чувство священного. См. Einjuhrungin die Metaphysik. Tubingen. Niemeyer Verlag, 1953. Zur Seinsfrage. Klostermann. Francfort, 1956.

6

Epist. 7.

7

Следует понимать этот термин в смысле названия книги Владимира Лосского "Очерки мистического богословия Восточной Церкви". Богословие св.отцов всегда мистично, что означает догмат, переживаемый Церковью. Не надо смешивать это понятие с "мистификацией" оккультных наук.

8

Перихореза — взаимопроникновение как "непрерывное круговращение" двух природ в Христе, согласно святоотеческой мысли.

9

P.Haberlin. Der Mensch. Zurich, 1941. S.91.

10

P.G.61,215;62,387

11

Приходящей с Духом Святым.

12

Kinsey. Le Comportement sexuelde I'homme. Ed.Pavois.

13

Klages. Der Geist als Widersacher der Seele.

14

Simone de Beauvoir. Les Mandarins.

15

Merleau-Ponty. Phenomenologie el Perception. P. 199.

16

Начиная с Оригена и св. Григория Нисского, греки склонны были видеть в первом человеке, созданном по образу Божьему (Быт. 1.26), идеальное андрогинное существо; и таковым он должен воскреснуть на Страшном суде, как и "прославленный" Христос. M.Lot-Borodine. La Doctrine de la Deification.— In Revue de I'Histoire des Religions. Janvier, 1932.

17

Преп. Максим Исповедник. См. Л. Карсавин. Святые отцы и учители Церкви. М.,1994.

18

De hominis opificio, XVI. Преп.Максим Исповедник принимает и развивает далее эту идею. См. H.v.Balthasar. Litwgie Cosmique. Aubier, 1947. Presented Pensee. Ed. Beauc-hesne, 1942; H. de Lubac. Catholicisms. Ed. du Cerf, 1947, p. 327 почему Его образ относится к человеческой всеобщности), но Бог также и Троичен. Отец, Единоначальник (Monarches), открывает Себя как Источник и Цель Триединства, и вот почему Он является также третьим Членом всякой любви.

19

См. Киприан (Керн), архимандрит. Антропология св. Григория Паламы. YMCA-Press, 1950; Флоровский Г. Восточные Отцы IV-V веков; Византийские Отцы VI - V1I1 веков. Париж., 1937; Карсавин Л. Святые отцы и учители Церкви. Париж, 1926; Вл. Лосский. Очерк мистического богословия Восточной Церкви .Aubier, 1944; P.de Labriol-le. Histoire de la Litlerature latine chretienne. Paris, 1930; A.Puech. Histoire de la Lilterature grecque chretienne. Paris, 1930; F.Cayre, PrecisdePatrologieetd'Hisloiredela Theologie. Paris, 1930; B.Altaner. Palrologie. Herber, 1938.

20

Amphilochia, вопрос CCLII.

21

Для восточных отцов "богословие" прежде всего означает учение о Св. Троице. С точки зрения дисциплины также наиболее строго карались ереси, относящиеся к учению о Св. Троице.

22

Принять избрание для Благодати и отвергнуть избрание на смерть — это поступить "по-детски", "это слишком тяжеловесная глупость", — говорит Кальвин.

23

Ср. в рождественском богослужебном тексте, в качестве истолкования Ин. 1.51, говорится, что Ангел с пламенным мечом удаляется от древа жизни — Евхаристии. ° P.O. 49, 401.

24

Annns est Christus (год есть Христос): с литургической точки зрения весь год и все дни являются днями спасения. Templum est Christus (Храм есть Христос): все точки пространства являются частицами Templum mundi (Храма мира); они священны в меру своего участия во вселенском присутствии Христа.

25

"Раскаяние, — по преп. Исааку Сирину, — это трепет души перед райскими вратами"

26

Об оправдании делами (Добротолюбие, т. 1).

27

Так называемое апофатическое (отрицательное) богословие предупреждает об опасности лишь концептуального познания: "понятия о Боге создают идолов"; о Боге мы можем знать только то, чем Он не является. Апофатическое богословие идет путем рационального незнания и приводит к мистическому соединению с Богом и неизреченному знанию, которое оно дает.

28

Так называемое апофатическое (отрицательное) богословие предупреждает об опасности лишь концептуального познания: "понятия о Боге создают идолов"; о Боге мы можем знать только то, чем Он не является. Апофатическое богословие идет путем рационального незнания и приводит к мистическому соединению с Богом и неизреченному знанию, которое оно дает.

29

Дионисий Псевдо-Ареопагит называет Воплощение человеколюбием (philanthro-pia), и это слово становится наиболее часто употребляемым богослужебным термином.

30

12 Mar Isaac Ninevitae. De perfecfione religiosa. cm. Irenee Hausher. l/n precurseur de la theoriescotistesurlafindel'Incarnqtion.—In: Revue des Sciences in Religieuses, 1932. Можно также предположить, что преп. Максим Исповедник оказал влияние на подобное же учение в западном богословии — у Дунса Скота. О преобладании мистического подхода в учении о Воплощении у восточных богословов и морального у латинян см. статью F.Ver-net— In: DictionnairedeTheologieCalholique. VIl.coll.2469. Ср. f.ueuzart.Essaisurlatheolo-gie d'henee.

31

Пир десяти дев. III, 4.

32

См. Ad Thalassiwn Scholias. Сар. theol.

33

См. Advers. haereses. Epideixis.

34

См. De Incarnations contra Arianos.

35

"...Рожденный прежде всякой твари" (Кол. 1.15); "...второй человек — Господь с неба" (1 Кор. 15.47); "...сшедший с небес Сын Человеческий" (Ин. 3.13).

36

Агнец Божий (Agnus Dei). Aubier, 1943.

37

Mgr Cassien. Jesus le Pr6cwseur. — In: Theologia, vol.27. Athenes, 1956.

38

P.O. 36, col. 653.

39

На вопрос "Сиг Deus homo?" св.Ириней отвечает своим знаменитым учением о рекапитуляции. Восток молитвы, Живая Любовь, Бог от нас ожидают апокатастасиса.

40

"И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что (есть) воля Божия" (Рим. 12.2); "...обновиться духом ума вашего" (Еф. 4.23).

41

Можно сказать, что греческий текст Септуагинты является богодухновенньш переходом. Например, Ис. 7.14—о/тай, на древнееврейском языке "молодая женщина", уточняется в богодухноветюм комментарии греческого перевода как parlhenos — "дева" и закрепляется в таком виде в тексте Евангелия (Мф . 1.23).

42

R.P.Horn. La Vie dans le Christ. - In: Revue d'Ascetique el de Mystique. 1928.

43

См. B.Zenkovsky. La structure hierarchiquedel'ame.—In: Travauxscientifiquesdel'Uni-versite Populaire de Prague. II, 1929; Das Bilddes Menschen in der Ostkirche.

44

Cм. B.Vycheslavtsev. Lecceurdel'lufmmedanslamystuluehindoueetchretienne. YMCA-Press. Paris, 1929; Max Scheler. Formalismus in Etik; H.de В.. La Priere du Coeur. Paris, 1953;

La Priere de Jesus. Par un moine de 1'E.glise d'Orient. Ed. de Chevetogne, collection Irenikon;

Le Coeur. Etudes Carmelitaines. 1950.

45

Здесь идет речь не о моем эмпирическом, поддающемся познанию "я", а о моем духовном "я", трансцендентном любым способам исследования, тем более любопытству. Предельное понятие, центр целостности, названный Юнгом Selbsf. "я сам", "собственно я"; "я сам — как чаша, готовая принять Божественную Благодать".

46

"Но духовный [человек] судит о всем, а о нем судить никто не может" (1 Кор.2.15).

47

De opificio hominis. P.O. 44, 155.

48

См. Б. Вышеславцев. Образ Божий. — "Путь", № 49.

49

"Любовь порождается большим знанием", — говорил Леонардо да Винчи, но надо сказать наоборот: "Знание порождается большой любовью".

50

Дото wetor. Р. 32.

51

Du re/us b I'mvocation. P. 190.

52

Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский.

53

Термин принадлежит Леонтию Византийскому. Всякая природа осуществляется лишь в своем ипостасном центре, она в нем воипостазирована (Contra Nesloriwn el Eutyc-hium).

54

Христологическое определение IV Вселенского собора 451 года.

55

Высказывание, приведенное св. Григорием Богословом в его похвале св. Василию Великому.

56

Deambiguis. P.O. 91, 1308 В.

57

De professione Christiana. P.O. 46, 244 С.

58

P.O. 36. 632 С.

59

L.Lavelle. Traile des valeurs. I, 325.

60

Ibid., I, 428.

61

Les puissances du moi. P. 155-156.

62

Kierkegaard. Post-scriptum. 1846.

63

A. de Meibohm. Demons, derviches et saints. Plon, 1956, p. 137.

64

P.O. 37, 776.

65

Для преп. Максима Исповедника это вершина свободы; здесь она чиста, потому что проста и полна.

66

Это выражение принадлежит о. Иву Конгару, который таким образом переводит русское слово "соборность".

67

Mystagogie. P.O. 91 ,668.

68

Horn. 65, 1. P.O. 59, 361.

69

P.O. 74, 560.

70

P.O. 44, 192 CD.

71

См. Лрхим. Киприан (Керн), архим. Антропология св. Григория Паламы. YMCA-Press. Paris, 1950.

72

De Jncarnatume Verhi. P.O. 25, 192.

73

Adversus haereses.

74

Cf.Brinkman. Geschcijfen nuch dem Bilde Gottes; P.Bratsiotis, Genesis. I, 26. — In: Der Orthodoxen Theologie, in Bvangelische Theologie, 11е annee, Cahier 7/8, Munich, 1952: Paul Zacharias. Singnificalion de la Psychologie de Jungpour la theologie chretienne. — In "Syntheses", № 115.

75

Климент Александрийский, P.G. 9, 293; он говорит также, что евреи получают закон, язычники — философию, а христиане — Истину в ее полноте. Strom. VI, 9.

76

Это и есть обоснование иконописания, согласно канонам VII Вселенского собора в Никее (787 г.).

77

Homillu. XXVI, 1.

78

Принцип понимания, разум, ум, дух. См. Regis Bernard. L'image de Dieu d'apress.At-hanase. Aubier, 1952.

79

P.O. 31, 213 D.

80

P.O. 31, 909 ВС; 912 А.

81

Poemala dogmatica. V1I1.

82

Ср. преп. Макарий Египетский. Homilia. XXIII; P.G. 34, 591.

83

De hominis opificio. P.G. 44, 184 AC.

84

Св. Григорий Нисский. P.O. 46, 244 С.

85

AdAutolicum. P.O. 6, 1025 В.

86

P.O. 79, 1193 С.

87

Три чина царственного священства верующих.

88

Необходимо быть осторожным относительно подлинности и происхождения проповедей, приписанных преп. Макаряю Египетскому. Однако влияние этих писанкР на формирование восточной духовной жизни было огромным.

89

"Самоистукан бых страстьми, душу мою вредя..." — Песнь 4-я канона, в четверг 1-й недели Великого поста.

90

HomUia. XLV.

91

Бог-Свет, Первообраз, — переходит в людей. См. св. Григорий Богослов. In Sanctum baptista, XV. На превращении человека в свет настаивают св. Григорий Нисский и св. Григорий Палама.

92

P.O. 44,441 в.

93

P.O. 37, 1327.

94

А. Бергсон. Два источника, с. 253.(Bergson, Deux sources.)

95

Послание Варнавы. VI, 13.

96

Defldeorth., 11, 12.

97

P.O. 150, 1148В.

98

Основное действие таинства Миропомазания состоит в том, что оно восстанавливает подобие Божье, в то время как Крещение восстанавливает образ Божий.

99

P.O. 45, 21 С.

100

Defideorth., 1. 13.

101

Ibid., 1.9.

102

Эти выражения появляются в XII веке в переводах на латинский язык Аверроэса, ставших знаменитыми благодаря Спинозе (Этика, 1,29). Natura natwans — это принцип жизни и всякого действия; natura naturata есть совокупность существ и законов. См. также Св. Фома Аквинат. Summa thenlogiae. I-II, 85; De divin. homin., IV, 21.

103

См. прот. Василий Зеньковскии. Проблема космоса в христианстве; Основные принципы христианской космологии; Вопросы воспитания в свете христианской антропологии.

104

Трубецкой. Смысл жизни. III.

105

Среди различных софиологических концепций можно отметить концепции В. Соловьева, о. П.Флоренского, прот. С. Булгакова, кн. Е. Трубецкого, прот. В. Зеньковского.

106

P.O. 44, 161 С.

107

P.O. 31, 909 ВС.

108

In Cant, 15.

109

Deambiguis. P.O. 91, 1308 В.

110

Преп. Исаак Сирин. Русский перевод, изданный Московской Духовной Академией в 1854г.

111

Р. de Bachelet (Dictionnaire de Theologie catholique, 2,688) отмечает, что мысль святых отцов "почти не останавливается на индивидуумах, но пристально смотрит на человечество, достигшее предела своей земной икономии". Ориген в своей "Проповеди на книгу Левит" показывает, что Христос не может наслаждаться полным блаженством, пока хотя бы один Его член остается погрязшим во зле (In Levit., 7, 2), "потому что существует лишь одно тело, которое ожидает своего искупления". Также и священномученик Ипполит говорит: "Желая спасения всем, Бог всех нас призывает образовать единого совершенного человека" (О Христе и Антихристе, 3-4). Климент Александрийский: "Христос в своей полноте не делится... Он новый Человек, весь преобразованный Св. Духом" (Prot-reptique, 11). Преп. Максим Исповедник: "Облечься во всецело нового человека, того, который создан Духом по образу Божию" (Capit. theolog. et oeconom. cent. 2, 27).

112

Жан Даниелу говорит: "В нем [западном богословии] нам представляют "природного" человека, к которому добавляется благодать... Согласно мировоззрению св. Григория [Нисского], верно обратное: первоначальным является образ Божий, а добавляется "природный человек" (Platonisme et theologie mystique. Aubier, 1944, р.63.). См. также статью Y.Congar. La doctrine de la deification. — In: Vie Spirituelle. 1938; H.de Lubac. Sur-nalurel. Aubier, 1946.

113

P.O. 46, 148 D.

114

Климент Александрийский видит первородный грех в том, "что наши прародители предались деторождению преждевременно" (Strom., Ill, 18).

115

Fragmenta in Proverbia, XI, 7; P.O. 39, 1633 В.

116

Homil.,51.

117

Horn. spirit., XV, 32.

118

"Человек приостановил ток благодати в себе" (Филарет Московский); цит. у Вл.Лосского в "Очерке мистического богословия Восточной Церкви".

119

Св. Григорий Богослов. P.O. 37, 2.

120

P.O. 32,869 А.В.

121

P.O. 3, 640.

122

P.O. 94, 800 ВС.

123

P.O. 50, 1176 ВС.

124

См. Lot-Borodine. La Doctrine de la "deiffication" dans I'Eglise grecquejusqu'ay XIs siecle. — In: Revue des Sciences philosophiques et theologiques, 1933, 1935; V.Lossky. La notion cles Analogies chez Denys. — In: Arch.d'hist. doct. du M.A„ 1930.

125

Евхаристический аспект эклезиологии выражен очень сильно и ясно в работе о. Николая Афанасьева "Трапеза Господня". Он подчеркивает текст из Цеянич апостолов (2.41-47), где Церковь является очень удачным переводом греческого выражения epi to auto, которое обозначает евхаристическое собрание: все собраны в одном и том же месте и для одного и того же — для Евхаристии.

126

О Жизни во Христе

127

Николай Квасила и назвал свой трактат о таинствах “О жизни во Христе”

128

Для преп. Макария Египетского “дух” в человеке обозначает это проникновение во все его существо энергий Святого Духа

129

Преп. Максим Исповедник. Quaest. ad Thalass. P.O. 90,25 В. У блаж. Августина это образ Адама: он упал и разбился, и наполнил своими осколками всю вселенную. Бог собирает куски, расплавляет огнем Своей Любви и воссоздает разбитое единство. — In psalm. 95, 15.

130

"Космическая литургия" — это название книги Ханса Урса фон Бальтазара: так автор называет богословие преп. Максима Исповедника.

131

Призывание Духа Святого — молитва освящения Святых Даров.

132

P.O. 37, 1327.

133

P.O. 150, 1081 А В.

134

Правило 102-е.

135

Хронология главных произведении: TraumsymboledeslndividuatinnsProzesses. Rhe-in-Verlag. Zurich; Psychology and Religion. Yale University Press. New Haven, 1938; I'Homme a la decouverte de son ame. Mont Blanc. Geneve, 1944; Psychologieund Alchemic. Symholik des Geistes. Zurich, 1944-48; Aion. Zurich, 1954; Antwort aufHiob. Zurich, 1952.

136

Le Divin duns I'lnconscient; L'Homme inconditionne. 1949.

137

dos Symbol in der Psycgotherapie, 1953. La Psychanalyse el la synlhese de I'existence. 1952.

138

Der Grundfehler C.G. June's. — In "Wissenschaft und Welthild", 1953.

139

"Приблизительно треть пациентов не страдает клинически определенными неврозами, но они страдают оттого, что их жизнь лишена смысла и содержания". Jung. Seelen-probleme der Guffenwart. P. 96. Это — общая форма невроза нашей эпохи; человек тоскует в собственной пустоте.

140

Encyclopedic Medico-chirurgicale, Psychiatric, t. III.

141

Malaises dans la civilisation.

142

Psychologische Typen. Zurich, Rascher, 1921, ch.11, 2.

143

Это проблема "маски", и человек за нее прячется; это тема пьес Пиранделло и романов Достоевского.

144

Добротолюбие. III, с. 372.

145

Всякий декаданс благочестия немедленно выражается декадансом иконы, которая превращается в натуралистическую картину.

146

Homil. XV, 20.

147

Антихрист в "Трех разговорах" В. Соловьева.

148

О жизни во Христе. Пер. Broussaleux, с. 51,52.

149

О жизни во Христе. Пер. Broussaleux, с. 95.

150

Беседа преп. Серафима Саровского "О цели христианской жизни."

151

Добротолюбие. 1 (Учение о жизни во Христе).

152

См. A.J.Wensinck. Isaak of Nineveh. Mystic Treatises. Amsterdam, 1923.

153

J.P.Sartre. L'etre el le neant. P. 713.

154

J.P.Sartre. La nausee. P. 170.

155

G.BataIile. L'experience interieure. P. 58. Это именно опыт Кириллова в "Бесах" Достоевского; тот, кто выдает себя за Бога, приходит к состоянию твари, кончающей собой, и в последний момент хохочет

156

Мёюпош — внутреннее изменение и возрождение, не является действием, но состоянием души, и поэтому не имеет предела. Противоположное состояние есть acedia — "бесчувствие окаменевшего сердца".

157

"В слезах покаяния продолжают течь воды крещения", — говорит преп. Иоанн Лествичник; см. Lot-Borodine. Le mystere du don des Icirmes dans t'Orient chretien. — In La Vie spirituelle. 1936.

158

Преп. Серафим Саровский упоминает о трех волях, действующих в человеке: Божественной, человеческой и бесовской. Ср. A.d'Ales. La doctrine de la recapitulation en s.Irenee.— Rech. des sciences religieuses. 1916.

159

Advers. haeres. IV, 185.

160

Об оправдании от дел. — Добротолюбие. I.

161

В своем Изъяснении Божественной литургии Николай Кавасила говорит: "Мы отдаем одну жизнь взамен другой. Но отдавать свою жизнь — это значит умирать; делая нас причастниками своего воскресения. Господь требует от нас, чтобы мы принесли Ему нечто от этого великого дара. Но что же? Подражание Его смерти: а именно, исчезая три раза в воде крещения, как во гробе". Лот-Бородина добавляет: "Следовательно, подражание здесь является даром, что сближает крещение с таинством, совершаемым на алтаре, в котором Тело и Кровь Господни всегда являются дарами". — La grSce deifienie des sacrements. — In: R. des sc. phil, et theol. 1936, p. 322, note I.

162

См. Е. Трубецкой. Миросозерцание Владимира Соловьева.

163

E.Behr-Sigel. Priere et Saintete dans I'Eglise Russe. P. 139.

164

См. св. Григории Нисский: P.O. 44, 1157; преп. Максим Исповедник: P.O. 40, 840; и две рукописи Евангелия от Луки, упоминаемые фон Соденом.

165

P.O. 151,433В.

166

Это единение никогда не бывает слиянием по сущности. Ипостасное соединение во Христе kata ousian — единственное в своем роде. Наше соединение со Христом является соединением kata phusin.

167

Наилучшее и самое проникновенное руководство к этой традиции дается в очерке: "La priere(de Jesus" par unmoine de l'Eglise d'Orient, Ed.de Chevetogne, 1951. Recitd'un pelerin Russe. NeuchStel. Ed. de la Baconniere, 1948. Lapriere du Coeur. H. de В Ed. ortho-doxes. Paris, 1953.

168

Переписка Варсонофия и Иоанна, изданная в Вене Никодимом Агиоритом в1816 году. Приведенное высказывание приводится в "La Priere de Jesus " par un moine de 1'Eglise d'Orient, p. 26-27.

169

N.Gorodetzky. The Prayer of Jesus. — In: Blackfriars, 1942, p.74-78.

170

Преп. Иоанн Лествичник. Лествица; P.O. 88, 596-1209.

171

Пастырь. Ill, 14.

172

P.O. 143, 401 В.

173

P.O. 79, 1193.

174

cm. Lot-Borodine. De I'absence de stigmates dans la chretiente antique. — In: "Dieu yivant",№3.

175

Pelerin cherubinique, trad.H.Plaid. Paris, 1946, p.63. V.Kahlert. AngelusSilesius. Bres-lau,1843.

176

Thwimyst., 1,3.

177

Horn., 49/4, 44/8.

178

Проповедь на Введение во Храм Пресв. Богородицы.

179

P.O. 150,9320.

180

Hymnes de I'Amour divin (Гимны Божественной Любви).

181

Преп. Макарий Египетский. Нот. Spirit, 43/7.

182

Defideorth., 1/30.

183

Лествица. VII. 53"InWensinck.P^lO.

184

Преп. Исаак Сирин. Sentences. Ed.S.Irenee. Paris, 1949, р. 17.

185

Наоборот, Ницше советует: "Если ты видишь, что кто-то шатается, толкни его"; а мудрость раввинов говорит: "Не трогай пьяницу, он сам упадет".

186

Преп. Исаак Сирин. Sentences, p.29

187

P.G. 45, 580 С.

188

Св. Григорий Нисский. P.G. 44, 869 А.

189

Св. Григорий Нисский. P.G. 44, 828 ВС.

190

Св. Григорий Нисский. P.O. 44, 852 А-В.

191

Св. Григорий Нисский. P.O. 44, 401 А-В.

192

Преп. Симеон Н.Б. Homelie. XC, cite par Lossky. Theologie Mystique. P. 230.

193

In Wensinck. P. 118.

194

Св. Григорий Нисский употребляет в самом сильном смысле выражение апостола Павла "эпектаза" (Фил. 3.11), которое означает "стремление", "крайнее и полное напряжение" и которое синтезирует две стороны одного и того же действия: экстаз, выход и энстаз, вход. Душа выходит из себя и устремляется к Другому, а этот Другой вселяется в душу, так как Он ближе к глубине души, чем сам человек. Это объясняет парадоксальные выражения: "Найти Бога значит Его непрестанно искать"; человек "идет вперед именно потому, что он остановился"; он есть "кладезь воды живой". См. J.Danielou. Platonisme et theologie mystique: H. von Balthasar. Presence et Pensee.

195

De exhort. Cast. с..VII. A.d'Ales. La Theologie de Tertullien. Paris, 1905.

196

Правило 35-е канонов Ипполита гласит: "Что касается мирянина, ему не надлежит благословлять знаком креста хлеб, но пусть он его только преломляет, ничего больше не делая". Ясно видна харизматическая линия, которая четко разграничивает священнический чин и мирян в их отношении к совершению таинств.;

197

H.Denzinger. Ritus Orienlalium. Wurzbourg, 1863, p. 392-394.

198

Ibid. P. 375; р. 486.

199

P.O. 33, 996

200

Крестное знамение на челе является "знаком того, что вы отмечены, как овцы Христовы, как воины Небесного царя", говорит Феодор Мопсуэстийский. См. A. Minyana, Wo-odbrooke Studies, p. 46.

201

"Миро, которое он [епископ] возливает на главу, образует внутри, в душе, добро-детюв”, и человек готовится, как жертва и приношение, для духовного жертвоприноше-вия самого себя".—св. Григории Нисский. De Oral. Dominica. Orat.III; P.O. 44, 1149 AC. * Epist. I, ad monach. Aegypti, P.O. 77, 20 BCD.

202

Таинство всеобщего священства

203

De Instil, cleric. I, 28-29.

204

"Есть только одна печаль, — что мы не святые". Leon Bloy. La Femme Pauvre. Ed.Mercure de France. 1951, p. 299.

205

Homil. XXVII; 4. P.O. 34, 696 ВС.

206

Homil. XXV, 5.

207

Homil.XV\, 1.

208

Brightman. Liturgies. Eastern cind Western. Vol. 1, p. 72.

209

In ia-v.. horn IX, n. 9. p.g. t. 12. 521-522

210

Oral II, XCV.

211

Orat. adv. iconom. captita V.

212

P.G. 96. 693 В.

213

Lot-Borodine. lM^raci.'deifiunteclfss(icrvnK'.nl.\. P. 696. note I (-( Theol. Tome XXIV, 1935.

214

P.G. 22. 92-93.

215

P.G. 118, 93-2 CD.

216

P.O. 124,812-813.

217

P.O. 46, 244 с.

218

Самым большим и самым катастрофическим несчастьем было бы продать эту свободу светской власти...

219

В этом состоит центральная идея замечательной книги А.В.Карташева "Возрождение Святой Руси".

220

См. Н. Marrou. De la connaissance historique. Ed. duSeuil, 1954. R. Niebuhr. The Nature und Destiny of Man. New-York, Scribner's, 1943. O.Cullmann. Christ et le temps. Neuchatel, 1947. К. Lowith. Meaning in History. Chicago Press, 1949. L. Bouyer. Chrictianisme et Escha-tologie. In "Vie Intellect.", 1948.G.Thils. Theologie des Realties terrestres, Paris, Desclee, 1949. J. Picper, La Fin des Temps, Desclee, 1953. H.v;Balthasar. Theologie de I'Hisloire. Plon, 1955. J.Danielou. Essaisur le Mystere de I'Histoire, Ed. di* Seuil, 1953. J. Danielou, Christologue et Eschtologie in "Das Konzil von Chalkedon". Wurzbourg, 1954. J. de Senarclens. Le Mystere de I'Histoire. Ed.Roulet. Geneve, 1949.

Статьи: L.Malevez— in "Nouvelle Revue theologique" LIX, LXXI (1937,1949) R. Mehl. Temps. Histoire, Theologie — in "Verbum Caro", № 6,1948. Em. Brunner. La Conception chreti-enne du temps — in "Dieu Vivant", 1949. P.Ricoeur. Le Christianisme et le sens de I'Histoire in "Histoire et Verite", 1955. Прот. С.Булгаков. Невеста Агнца. YMCA Press, 1945.

221

"...В последние дня явятся наглые ругатели.., говорящие: где обетование пришествия Его? ибо с тех пор, как стали умирать отцы, от начала творения все остается так же" (2 Пет. 3.3-4).

222

Homil.V. 6.

223

224

Пасхальный anastasis (воскресение) есть переход transitus в transcensus, и тогда смерть становится христианской: она уже не Вторгшаяся, но великая Посвящающая в саму тайну жизни. См.: Le Mystere de la Mart et sa celebration. — Lex Orandi, 12; M.Lot-Borodine. La Beatitude dans I'Orient chretien. — In: Dieu vivant, 15.

225

De opificio hominis. 25, 27. 10 In Wensinck. XXVII, p. 136.

226

См.Прот. С. Булгаков. Невеста Агнца. Париж, 1945.

227

Можно привести высказывание Луази (Loisy): "Ожидали Царствия Божия, а пришла Церковь". — L'Evangile et I'Eglise. 1902, p.III.

228

J.Wilpert. Fracftopani.$.P.116-117.A.G.Martimort. L'iconographie des catacombes et la catechese antique, in "Rev. Arch. Christ." Rome, 1949. W. Weidle. Mystere baptismal de 1'art chretien primitif(en russe) — In "Pensee orthodoxe", № VI.

229

Константинопольский собор, 869 г.

230

Происхождение Алхимии.

231

Andr6 George, Clarte et mystere dans la connaissance scientifique. — In: Cahiers Rec-herches et Debats, 4.

232

Continu et Discontinu. P. 98.

233

Ph.Franck. Einstein, sa vie et son temps (epigraphe).

234

Leon Bloy. La Femme Paw/re. Ed.Mercure de France, 1951, p. 279

235

Цит. по: W.Vischer. La Lcii ou les cing Livres de Mo'ise. Delachaux et Niestle, 1949. P.52.

236

N. Berdiaeff. Le Sens de I'Hisloire. P.45.

237

W.Vischer. Op.cit. P.54.

238

Martin Buber. Les Livres chassidiques. P.432.

239

И наоборот: чтобы быть освещенным, нужно, чтобы на тебя смотрели. Глаза — "носители света" (Платон. Тимей, с.456); согласно Плотину, око гелиоморфно — солнце-подобно (Э““еаДы. 1,6,9). "Дух Святой снимает покров с души, и душа становится светом, вся она становится оком". См.преп. Макарии Египетский, Добротолюбие. I, с.261.

240

Западная традиция следует Вульгате: "тьма его не приняла", и подчеркивает сопротивление тьмы; восточная традиция следует Оригепу: ".. .тьма его не победила", и подчеркивает непобедимость Света. Богатство смысла в словах св. Иоанна Богослова очень удачно включает оба значения одного и того же греческого глагола katalambano.

241

De opif.homin. Cap. 21. "мое имя" (в единственном числе); перед Лицом Христа оно обнаружива-

242

В своем "Толковании на Книгу Бытия".

243

В повести "Двойник".

244

П.Флоренский. Столп и утверждение Истины. Письмо 7.

245

Напомним еще раз выражение св. Григория Богослова о св. Афанасии Великом: он есть "око вселенной", ибо благодаря предложенному им термину "единосущный" все могут видеть Божественную Истину.

246

Св. Василий Великий говорит, что "Адамов грех расколол человеческую сущность" (Conslilut. monasticae, cap. 18/3). Падший Адам "разбился некиим образом и наполнил своими осколками весь мир", —говорит блаженный Августин (Inpsalm. 95,15). Анастасий Синаит: "Каждый оторвался и от себя, и от других" (P.G. 89,621).

247

Св. Ириней заимствует этот термин у апостола Павла (Еф. 1.10) в смысле вселенской интеграции. "Единая Божественная гармония, единственная симфония под управлением единственного регента, который есть Логос" (Климент Александрийский. Prot-reptique. 9); "единый хор для явления Христа, одновременно небесный и темной" (Николай Кавасила Изъяснение Божественной литургии. 20).

248

"Праздник Светов", по выражению св. Григория Богослова (Or. XI, 46); Фаворский Свет делает его видимым.

249

UClementisadlCor., 12, 2. См.: Resch. Agrapha. P. 93.

250

Канон из последования ко святому Причащению.

251

Буйтендийк (Buytendijk) в своей книге "Женщина" показывает, что с биологической точки зрения мужское начало представляется случайным и проблематичным, потому что в природе эволюция определяется женской плодовитостью. И еще: "По причине ее большего долголетия и сопротивления болезням вполне можно считать, что женщина представляет сильный пол

252

Этот ужас с большой силой выражен в рассказе о Содоме и Гоморре, где не падшие ангелы воздействуют похотью на дочерей человеческих, но вожделение человеческое направлено на ангелов.

253

Bachofen. dos Mutterrecht.

254

Myth in primitive psychology. New-York, 1926.

255

Нужно различать энергию пола, энергию сексуального человеческого существа в целом и физиологическую половую энергию. Первая лишь частично выражается во второй, и опасность состоит в том, чтобы эта последняя полностью не поглотила первую.

256

См. ее третий роман "Через месяц, через год" (Julliard, 1957). См. также романы ее менее смелых подражательниц: Памелы Моор "Шоколад к завтраку" (1956) и молодой мусульманки Аси Джебар "Жажда" (1957).

257

Канон молитвенный ко Пресвятой Богородице, поемый во всякое скорби душевной и состоянии (песнь 9). — Прим. пер.

258

Эпоха Возрождения еще глубоко пронизана платонизмом и гноэисом; превращение начинается с XVII века.

259

Естественно, что в более подробном исследовании нужно было бы учесть бесконечное количество оттенков. Например, если на Западе в аристократической традиции особое представление о "даме" платонизм Возрождения только усиливает, то, напротив, на Дальнем Востоке роль женщины иногда сводится исключительно к функции материнства. С бесплодной женой безжалостно разводятся. В Индии обет верности обязывает сжигать вдову заживо вместе с телом ее мужа.

260

При этом существует даже опасность незаметного перехода к чистой женственности, в которой исчезает женщина как личность.

261

Представительницей великих мистиков древнего ислама является женщина Рабиа.

262

Женщина — это "врата адовы" (Тертуллиан. De cultufaeminarum) "Царство небесное—родина евнухов" (Demonogamia. Ill, 8). Св. Амвросий говорит: "Люди, состоящие в браке, должны краснеть из-за того состояния, в котором они пребывают" (Exhortalio virginitatis. P.O. 16,346). Для Климента Александрийского "всякая женщина должна быть подавлена стыдом при мысли, что она —женщина." (Paedagogus. II, 2; P.O. 8, 429). Для Фомы Аквината copula (узы брака) всегда связаны с cum quadam rationis jactura (некоторой потерей разума) (Summa Theologiae I, sent.2, dist.20, q.1).

263

The Dove's Neck-ring (traduction deNykl. Paris, 1931. P.6).

264

L.GUlet. Dante. P.22.

265

Maifre Ennengaud. Lo Breviari d'Amor. Ed. G. Azais, vol. II. P.2,5.

266

J.Anglade. Les Troubadours. P.294; Robert Briffault. Les Troubadours. P. 138; D. de Ro-ugement. L 'amour et I'accident.

267

Доктор Эрих Нейманн(БпсЬ Neumann) посвятил свою книгу "Великая Мать '(The Great Mother. Londres, Routledge and Kegan Paul) феноменологии "женского". Он обнаруживает в женском архетипе как "любящий-питающий" аспект, так и аспект "поядаю-щий-разрушающий". История человечества — это борьба "героя" против "матери", а эта мать есть Церковь, София, Мадонна.

268

A room of one's own, цитируемый Симонои де Бовуар в ее "Le deuxieme Sexe". Oal-limard,1949,p.l77. llЫd..v.m.

269

Персонажи Сартра (тип "подлеца" ) представляют собой das Man Хаидеггера [то есть "человека среднего рода"], который не может прийти к какому-либо заключению.

270

В Послании к Галатам 3:27-28 следует отметить eis мужского рода. " Во Христе мы представляем собой не единую вещь, но скорее, если можно так выразиться, единую Личность". См. (H.de Lubac. Catholicisme. P.87, note 2).

271

Ориген. In Levit. horn., 7,2.

272

Слав. текст: "Якоисе сродством естественным, и молитвенным согласием, едино вы суще, Мати всех Царя, и божественный Предтече, мольбу сотворите вкупе..." См. Бого-родичен Канона святому великому Иоанну. Предтечи Господню.

273

В 691 году.

274

Термин нулшнозный (numinosum от numen — Божественное как трансцендентное) использует Рудольф Отто в своей классической работе "Das Heilige" (Святое).

275

Для св. Кирилла Александрийского Дух Святой выражает само качество Святости Божьей, и Трисвятое это хорошо показывает.

276

Аграф, приведенный Оригеном, In Jerem., XX,3. 5 Св. Кирилл Александрийский (цит. Лот-Бородиной. "La grace deifiante". P.695).

277

В 787 году в Никее (осуждение иконоборчества и провозглашение иконографических канонов).

278

Христиане святы по призванию Бпжию; образованная из грешников, Церковь в своей совокупности как Тело Христово — Свята: каждый свят в меру своего участия в тайне Церкви, в ее Святости. — Комментарий авт. к Рим. 1:7.

279

Преп. Симеон Новый Богослов. Hymnes de I'Amour divin (фр.пер.), 1931, р.202.

280

Надо сохранить антиномию, так хорошо выраженную у преп. Макария Египетского: "Нет ничего общего между природой Бога и природой человека, и вместе с тем судьба человека есть вхождение в природу Божию" (Нот., 49/4,44/8). "Мы становимся причастниками природы Божией и, однако, она остается полностью недостижимой. Нам надо утверждать одновременно обе эти вещи и сохранять их антиномию как критерий благочестия" (св. Григорий Палама. P.O. 150, 932D).

281

Добротолюбие. I (глава об оправдании делами).

282

По преп. Максиму Исповеднику, человек имеет два крыла: свободу и Благодать

283

Проповедь на Благовещение (цит. Вл. Лосским в "Theologie mystique", p. 137).

284

См. развитие темы и критическую библиографию в Etudes mariales. Marie etI'Egli-se. — "Bulletin de la Socielefranfaise d'etudes mariales", IX, 1951. См. также Y.Congar. Le Christ. Marie el I'Eglise. 1952; L.Bouyer. Le Culte de la Mere de Dieu dans I'Eglise Catholique. Irenikon, 1950.

285

P.O. 8, 300.

286

P.O. 77, 996.

287

Aion (Psychologische Abhandlungen, Band VIII). Zurich, 1951, S. 56.

288

P.O. 12, 156.

289

Св. Григорий Богослов. Oral.,1,7. Р. 37, 288.

290

Согласно преп. Максиму Исповеднику, "Бог жаждет обожения человека". См. Cap. quinq., 1,74.

291

In Hexaemeron, 8. P.O. 89, 971С.

292

Quest, ad Thal. P.O. 90, 412A.

293

Николаи Кузанскии применяет его к Божественному синтезу.

294

S'P.G. 1,128В. 7 Зак.1851

295

Всякая икона Пресвятой Девы с Младенцем на руках это выражает.

296

Дионисий Ареопагит. De Div. mm., IV, 10,12,14; преп. Максим Исповедник, P.G.90, 1383-1387.

297

Термин Аристотеля, означающий форму или логос, который определяет осуществление потенции.

298

Только паламизм с его учением о Божественных энергиях позволяет сформулировать правильную софиологию.

299

Николай Кавасила (цит. Лот-Бородиной. La Gr&ce Deifiante, p. 330).

300

Речь идет не о самом Аврааме, а о предображении будущего, о чем так хорошо сказано у митрополита Филарета: Отец — это Любовь, которая распинает; Сын — распятая Любовь; Дух Святой — непобедимая сила Креста. Здесь исключается патрипасси-анизм: Отец страдает не в Себе Самом, но в Сыне.

301

P.G.Sl.USA.

302

H.de Lubac. Meditation sw I'Eglise

303

Для святых отцов Рождество Христово, помимо того, что оно есть способ Воплощения, является еще и Знамением, видимым образом невидимого рождения ("рожденный от Духа Святого и от Девы"). Отсюда прообраз рождения верных ex fide et Spiritu Sancto (от веры и от Духа Святого); вера каждого верующего включается, уходит корнями в подвиг Пресвятой Девы, в Ее "да будет".

304

Цит. Вл-Лосским, "Theologie Mystique", p. 137.

305

Апофатизм требует умеренности в катафатичсских утверждениях, уважения к тайне, которую надо "почтить молчанием".

306

Николаи Кавасила. La Vie en Jesus-Christ. P. 125.

307

Ibid., p.73.

308

Эта тема развивается в богослужебных молитвах, которые получили наименование "Крестобогородичны".

309

На одной из икон Благовещения изображен Архангел Гавриил, держащий в руке Крест (см. Recueil des sermons о. С. Булгакова).

310

Это и представляют иконы Деисиса: в центре — Спаситель, а по обе сторны от Него — Божья Матерь и Иоанн Предтеча.

311

Если всякий верный становится единокровным Христом в евхаристическом единении, то Пресвятая Дева единокровна Ему по причине своего уникального материнства.

312

Наименование иконы Пресвятой Богородицы "Одигитрия" означает: "Та, Которая ведет по жизненному пути". Монахи помещали эту икону на своих лодках.

313

Омофор происходит от 6mos (плечо) и /его (носить). Это образ Доброго Пастыря, который несет на Своих плечах заблудшую овцу — человеческую природу. Вне какой-либо связи со священнической властью епископа, образ Пресвятой Девы, держащей омофор, символизирует защиту человеческой природы, материнское покровительство Божьей Матери. Рене Лорентин отмечает: "Наш вывод заключается в том, что доктрине "священства Девы Марии" следовало бы отказаться от употребления титула "Дева-Священник", который всегда ей только вредил" (Rene Laurentine. Essaisur un malaise theolo-gique, Marie et le sacerdoce. Now. Revue Theol, 1947, p.283).

314

См. "Бунтующий человек" Альбера Камю.

315

См. "Кренцерова соната". Льва Толстого; отец Ферапонт в "Братьях Карамазовых" Ф.М.Достоевского.

316

"Если я люблю моих братьев до такой степени, чтобы отдать за них мою жизнь..., если мир для меня распят, и я для мира, то я принес всесожжение на алтаре Божием и я — священник при моем собственном жертвоприношении" (Ориген, In Leviticum, 9). "Никто не может участвовать в жертвоприношении, если он предварительно не принес самого себя в жертву" (св. Григорий Богослов, Orat.II, XCV). "Мы приготовились как жертва и просфора для духовного жертвоприношения, которое есть не что иное, как принесение самого себя" (св. Григорий Нисский, De Оrat. Dominica, III). Преп. Андрей Критский обращается к Пресвятой Деве: "О облако, полное света..., чтобы озарить твоими материнскими очами избранный народ и род святой" (P.G. 97,812В). Преп. Иоанн Дамаскин восхваляет: "Священноотроковица и жертвоприносительница Божия, благоухающая всечистотой..., миро излиянное имя тебе" (P.G. 96, 693 В).

317

Как ясно пишет Анри де Любак, "входя в "общее священство", оно является "особым священством" для выполнения особой функции, или, как говорит св. Лев Великий, для "особой службы"... Речь идет о "внутреннем священстве", общем для всех, и о "внешнем священстве", оставленном для некоторых" (Meditations sur I'Eglise

318

У Данте: Terminojisso d'eterno consiglio.

319

Ср. Прот. С. Булгаков. Лествица Иакояля. Гл.2.

320

Renaudot. Lih. orient. II, p.364.

321

В.Ильин. Преподобный Серафим Саровский. С. 18,26

322

В величании преп.Серафим именуется "наставником монахов", потому что он — "собеседник ангелов".

323

"Дух Святой есть непосредственная сила красоты" (Достоевский. Записные тетради к "Бесам"). См. на эту тему: P.Evdokimov. Dostoievsky el le problems du mat. Ch.1. Женщина оптически связана с Духом Святым.

324

Трулльский собор окончательно узаконил для Востока брак священников, а монашество — только для епископов.

325

Столп и утверждение истины. С. 291.

326

Еще раз повторим: эти выражения не относятся к сущности Бога, не вводят никакого женского элемента в Бога, но говорят о женском аспекте некоторых проявлений, энергий Бога в мире.

327

Главы о Троичности.

328

Св. Григорий Палама, P.G. 150, 1144-1145 (цит. в: J.Meyendorff. La Procession du Saint-Esprit chez les Peres Orienlaux. — Russie el Chreliente, 1950, 3-4).

329

Если следовать западной концепции Filioque до предела, возможного для Православия, то можно сказать, что Отец дает Сыну энергию изведения Духа, но не в плане Его изначального исхождения, а в плане Его манифестации — явления миру. Но это означает, что, в соответствии с абсолютным равновесием в Троице, Отец дает Духу Святому энергию Отцовства, которое также есть не изначальное, но являемое Отцовство. Дух изводится Отцом (изначально) для Сына, в Сыне, с Сыном и через Сына и Сыном (в плане манифестации), и эта диада вызывает иную, ей соответствующую: Сын рождается Отцом (изначально) для Духа, в Духе, с Духом, через Духа и Духом (в плане манифестации). Ek toil Patros dia tou Yiou (от Отца через Сына) соответствует ek tou Patros dia tou Pneumatos (от Отца через Духа). Filioque (и от Сына) в плане манифестации уравновешивается формулой Spirituque (и от Духа) — также только в плане явления. Это равновесие восполнило бы недостаточность формулы Никеиского Символа веры, в которой Божественность Духа Святого выражена недостаточно ясно.

330

См. Mysterium magnum. Dv Si^nuturu Rerum.

331

В иконографии Богоматери три чвсчды — на голове и на обоих плечах — символизируют это тройное девство.

332

06 этом эпизоде говорится в каноне праздника (тропарь 3-й песни).

333

См. кондак праздника Благовещения.

334

Поразительный пример такого опустошения мы находим в весьма сильном произведении Альбера Камю "Падение". И какую великолепную картину духовного перерождения дает этот же автор в своем переложении пьесы Фолкнера "Реквием по монахине" (1956).

335

In Ewng. S-Lucae. II, 26.

336

Разумеется, Божественное человеколюбие и человеческое боголюбие единосущны по усвоению, по причастности и преображению. Восходящий эрос намагничивается Богом; "волшебному напитку" (Николаи Кавасила) отвечает человеческая amor Dei (любовь Бога). Христос говорит: "...да любите друг друга, как Я возлюбил вас" (Ин.15.12); и апостол Павел: "...я люблю всех вас любовью Иисуса Христа" (Фил. 1.8). Здесь, в церковном общении, любовь не аналогична, но идентична благодаря реальному присутствию Христа среди любящих. В образе Бога-Любви сердце есть онтологическое ядро человека. Паскаль это хорошо выразил: "Страсть не может быть прекрасной без чрезмерности. Когда не любят слишком, то любят недостаточно".

337

Hippolyte. Deantichr. LXI.

338

P.O. 95, 325С.

339

P.O. 100, 380D

340

P.O. 46, 737D.

341

Diehl. Manuel d'Art byzantin. II, p.861.

342

Le 111е discours. XVII.

343

Каноны проводят четкую границу между иконопочитанием и икояопоклонством, справедливо осужденным. (> 1-е слово об иконах.

344

Константинопольский собор 869 года.

345

О значении золотого фона см. Womnger. "Griechentum und Gotik"; о перспективе — W. de Gruneisen. La perspective. Esquisse de son evolution des origines jusqu '& la Renaissance. Ecole francaise de Rome. Melanges d'arch. et d'hist. 1911 (XXXI), p.393-434.

346

Икона тесно связана с богослужением, она объясняет богослужебное действие, она есть богословие службы в красках. Об аналогии между богослужением и драматическим, сценическим, действием см. K.Holl. "Die Entstehung der Bilderwandin der Griechischen Kirche". —Archiv.fur Religionswiss. 1906, IX, p. 365-84.

347

Он — девственник, но при этом более чем девственник в смысле земного разделения; его девственность относится к Царству Божьему, в котором нет брака и все пребывают как Ангелы; она есть осуществленная полнота, которая интегрирует мужское и женское начала по образу будущего зона, представленному в Цеисисе.

348

Подобным образом у великих средневековых мастеров самой распространенной является композиция: Пресвятая Дева с Младенцем на руках и около нее — Иоанн Предтеча в зрелом возрасте свидетеля.

349

У евреев Илья почитается как водитель душ, "Пастырь душ". Он встречает души умерших и ведет их в Рай — прообраз Иоанна Крестителя как Предтечи в Аду. По тому же еврейскому преданию, именно Илья уничтожает Ангела смерти и проявляет таким образом силу Архангела Михаила. То же у мусульман: Илия — Илиас аль-Хадир — побеждает дракона и именуется "духовным наставником". См. L. Massignon. Bie et son role en Islam; Y.Moubarac. Leprophete Bie dans le Coran. — Etudes Carmelilaines,\956.

350

Цит. в: T.Spassky. Bie dans la tradition orthodoxe. —Etudes Carmelitaines, 1956,p.226.

351

cm. Konrad Onasch. Das Weihnachtsfest im Orlhodoxen Kirchenjahr. Liturgie undlko-nographie.

352

Св. Григорий Нисский говорит о бунте Денницы в связи стем, что человек создан по образу Божьему. В литературе ислама Сатана не подчиняется приказанию Бога поклониться Адаму. См. L. Massignon. La Passion d'Al Hallaj. Lot-Borodine La doctrine de la Deification

353

См. самые замечательные произведения о православном почитании Пресвятой Богородицы и Иоанна Крестителя: прот. С. Булгаков. Неопалимая купина. Друг Жениха.

354

Св. Григории Нисский, De oral.dom. (P.G. 44, 1157); преп. Максим Исповедник (P.G. 90, 840) и в обоих манускриптах Евангелия от Луки, цит. фон Соденом.

355

Во время литургии он символически изображается зажженой свечой, которую несут перед священнослужителем, выходящим из алтаря с Евангелием: Иоанн идет впереди Христа, выходящего на проповедь.

356

Р. G. 56, 582.

357

Преп. Антонии Великий (ум.356 г.) воспевается как второй Илья.

358

"Скопцы ради Царства Небесного", монахи ведут особую аскетическую брань, так как пустыня есть также обиталище дьявола и страшное место искушений. Именно в пустыне на берегу Мертвого моря и в самой глубине своей души Иоанн Предтеча проходит через "огненное горнило" и становится непоколебимым, Архетипом великих подвижников пустыни, ведущих невидимую брань с темными силами.

359

Gertrude von le Fort. Die Ewige Frau.

360

См. Cuttat. La Rencontre des Religions. Aubier, 1957.

361

О Жене как враге Змия см. св. Мефодий Патарский. Пир. VII (P.G. 18, 145-147).

362

Жена, облеченная в Солнце, победительница Дракона; ср. Св. Андрей Кесарийс-кий. In Арос. (P.G. 1 Об, 320D).

363

Сведснборг в одном из своих видений созерцал, как маленький бес, игрой с ангелами увлеченный в небесные сферы, вдруг был охвачен невыносимым страданием только потому, что изменились онтологические условия: это граница несовместимых эонов.

364

На иконе Рождества Христова темная пещера, в которой лежит Младенец, представляет ад, место существования вне Бога. Пелены, которыми повит Младенец, имеют форму погребальных лент. Иконографически Рождество уже есть Воскресение. См. объяснение этого сюжета в Bible et Vie Chretienne, № 19 и 20.

365

Эти высказывания цитируются в прекрасной статье М. Лот-Бородиной О Евхаристии.—ВестнихРСХД, №40,41 (1956). См. также работу о. Николая Афанасьева "Трапеза Господня".

366

Мы находимся в порочном кругу: чтобы причащаться, надо быть достойным, но чтобы быть достойным, надо причащаться, питаться "небесным врачеством". Однако, и это подчеркивают М.Лот-Бородина и О.Н.Афанасьев, единственное настоящее препятствие заключается совсем не в моральном состоянии верующего, но, по апостолу Павлу, в небрежном отношении к таинству, в слабости веры.

367

Даже в Апокалипсисе (14.4) текст о тех, которые "не осквернялись с женами", подчеркивает чистоту только мужского девственничества и как будто оставляет женщине функцию осквернять. Местью за это в истории является слабость мужчины, как, например, в библейском рассказе о Сусанне и старцах.

368

Ипостась не может быть одной по самой своей природе, суть которой — открытость и общение. За Божественной "монадой" Ветхого Завета скрывается истинная троичная природа Бога — в ожидании своего откровения во Христе.

369

Ее можно изобразить графически в виде эллипсиса, который имеет два фокуса.

370

Еще раз повторим, что разница связана с харизмами. Если исходить из одного лишь онтологического различия, то оно ничего не объясняет; взятое вне харизматичес-кого аспекта, это различие даже не является бесспорным, так как его практически можно свести на нет. С другой стороны, биполярность каждой души имеет различные пропорции. Каждое человеческое существо есть "раба Божия" и "друг Жениха"; судьбу и призвание определяет преобладающая харизма.

371

Так, императрица Ирина вдохновляет Патриарха Тарасия на созыв VII Вселенского собора для разрешения вопросов, касающихся икон и монашества. Императрица Феодора оказывает влияние на Патриарха Мефодия, и Собор 843 года устанавливает празднование Торжества Православия (в первое воскресенье Великого поста).

372

В своей проповеди на Книгу Левит Ориген говорит, что Сам Христос не может наслаждаться полнотой Своего Тела, пока из Него исключен хотя бы один член: "Если предположить, что око здраво и зрение в полном порядке, но других членов у него не достает, то какая радость будет у Него?.. Есть только одно тело, которое ждет своего искупления". Общение святых в святом предполагает весьма таинственное общение во мраке, который окружает homo viator (человека в пути), общение в пределах всего Тела, пребывающего в ожидании: "Авраам ожидает еще, и Исаак, и Иаков, и все... ожидают нас, чтобы получить с нами совершенное блаженство" (/n Levit.hom., 7,2)

373

Oliver Clement. Apercus sur la vie de I'Eglise Orthodoxe en Russie d'apres quelques temo-ignages recents.

374

Преп. Максим Исповедник. Centuries gmstiques. (P.O. 90, 1108АВ).

375

Преп. Максим Исповедник. Quaestiones ad Thalassium. (P.G. 90, 408D).

376

Св. Иоанн Златоуст. Проповеди на Пасху. (P.O. 59, 743-746).

377

Ипполит. Об Антихристе. 61.

378

Св. Григорий Богослов. Слова. (P.G. 36, 620 D).

379

Климент Александрийский. Protreptique. 1.

380

Selecta in Psalmos. 23 (P.G. 12, 1265).

381

Преп. Симеон Новый Богослов. Слово 22. (P.G. 120, 423-425).

382

Св. Кирилл Иерусалимский. Первое катехизическое поучение. 6.

383

Ср. Еп. Кассиан. Тайна веры. — "Церковный Вестник". № 66.

Content

Евдокимов Павел Женщина и спасение мира

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Часть первая    Антропология

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА I     КОНСТИТУЦИЯ ЧЕЛОВЕКА

1. Библейское понятие о духе и теле

2. Библейское понятие о сердце

3. Человеческая личность

4. Свобода

ГЛАВА II     ОБРАЗ БОЖИЙ И ПОДОБИЕ

1. Образ Божий

2. Разница между образом и подобием

ГЛАВА III      НАЧАЛО И КОНЕЦ ВЕЩЕЙ

1. Сотворение мира

2. Природа до падения

3. Падение и домостроительство спасения

4. Антропология обожения

5. Литургическая, или доксологическая, антропология

ГЛАВА IV            АСКЕЗА, МИСТИЧЕСКИЙ ОПЫТ И ВИДЕНИЕ БОГА В СВЯТОСТИ

1. Аскеза и психология

2. Аскетизм

3. Духовный опыт и видение Бога в святости

ГЛАВА V           ЦАРСКОЕ СВЯЩЕНСТВО

1. Таинство всеобщего священства

2. Достоинство священства верных

3. Царское и священническое достоинство

4. Пророческое достоинство

ГЛАВА VI          ЦЕРКОВЬ В МИРЕ И ЭСХАТОЛОГИЯ

1. Церковь и мир

2. Богословие истории

3. Эсхатология

4. Дух Святой в последние времена

Часть вторая. Библейская Ева и женщина в истории

Глава   I      ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА II         МАТРИАРХАТ

ГЛАВА III         ПАТРИАРХАТ

ГЛАВА IV        ЛОЖЬ И ИСТИНА ФЕМИНИЗМА

Часть третья. Архетипы

ГЛАВА I     СВЯТ, СВЯТ, СВЯТ...

ГЛАВА II     АРХЕТИПЫ

ГЛАВА III     АРХЕТИП ЖЕНСКОГО НАЧАЛА: БОГОРОДИЦА

1. Распятая вера — источник новой жизни

2. Агиофания — явление святости, архетипическая полнота

3. Архетип женского царственного священства

4. Архетип онтологического целомудрия

5. Вечный девственно-материнский аспект женского начала

6. Экуменическое "да будет"

7. Святость

ГЛАВА IV     АРХЕТИП МУЖСКОГО НАЧАЛА: ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ

1. Взаимодействие архетипов

2. Иконография Деисиса

3. Святой Иоанн Предтеча

4. Пророческое служение

ЗАКЛЮЧЕНИЕ            ХАРИЗМЫ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ

Примечания