Вагаршак Мхитарян

Год — тринадцать месяцев

Памяти Антона Семеновича МАКАРЕНКО посвящается

Иду на вы!

Наконец я один на один со своим классом. Сколько раз, еще студентом, мечтал я об этом дне. Признаться, в мечтах все выглядело гораздо проще. Я был смел и мудр, и дети повиновались мне, как колдуну. Теперь же словно меня самого кто-то околдовал. Все смешалось в голове. Казалось, что передо мной не двадцать мальчиков и восемнадцать девочек, а вдвое больше. «Главное — взять себя в руки», — без конца твердит внутренний голос.

А наружу прорывается хриплая команда:

— По местам!

Понемногу в голове начинает проясняться. Вспоминаю одно из педагогических правил: чтобы верно рассадить ребят, надо их хорошо знать. Я разрешаю пока каждому выбрать место по своему вкусу. Тем временем наблюдаю, как это делается.

Один, сразу видно, заранее выбрал себе и соседа, и ряд, и парту. Теперь он уверенно пробирается к цели.

Другой менее заботлив, ему все равно, где и с кем сидеть.

Третий…

Впрочем, можно перечислить всех, потому что нет двух одинаковых решений этой, казалось бы, простейшей задачи.

Мало-помалу страсти остывают, возня прекращается, затихает улей. Молчу и я. Первыми, догадавшись, встают девочки, за ними, улыбаясь, поднимаются все остальные.

— Здравствуйте, ребята!

— Здравствуйте!

— Садитесь!

Стучат крышки парт, шаркают ноги, с шумом валятся на пол чьи-то книги.

— Встать! — командую я снова. — Попробуем сесть тихо.

В третий раз это нам почти удается.

Начинаю перекличку, и снова — парад характеров. Общество из тридцати восьми пятиклассников немыслимо, конечно, без изобретателей и артистов. Вот вскакивает, вытянув руки по швам и скорчив глуповатую рожицу, маленький шустряга. В отличие от всех отвечающих «Я» он кричит в полный голос:

— Есть!

— Что есть?

— Я есть.

— Видим, что ты есть. А кто же все-таки Вертела?

— Я!

— Так бы и говорил сразу. Садись!

В правом ряду разыгрывается другой вариант.

— Горохов!

Молчание. Шепот соседей: «Тебя вызывают. Не слышишь?»

Горохов делает вид, что был страшно занят, не слышал.

— А? Что? Вы меня?

Я не обращаю на него никакого внимания и перехожу к следующему. Сконфуженный Горохов садится и что-то бормочет в оправдание. Фокус не удался. Но это не обескураживает других любителей себя показать, людей удивить. Медленно высвобождая из-под парты свои длинные ноги, встает Сомов. Он усаживается на спинку скамьи и лениво выговаривает:

— Тута.

Терпеть не могу таких гусаров. Не отрывая от него глаз, встаю, подхожу вплотную и ласково предлагаю:

— Садись.

И тут же резко:

— Сомов!

Оторопевший от неожиданности Сомов вскакивает с ловкостью ваньки-встаньки и кричит:

— Я!

Вот так-то лучше!

Остальная часть аудитории ведет себя осмотрительнее, и мы благополучно добираемся до последней по списку Уткиной.

Мой первый урок начинаю с объяснения истории как науки. Пользуясь доказательством от противного, рисую бедственное положение, в котором оказалось бы человечество — не изучай оно свою историю.

Все равно как если бы человек потерял свою память.

По-моему, все идет нормально. Слушают, кивают сочувственно — значит, доходит. Пора идти на закрепление. Но вот, чувствую, машина моя дала крен, началась вибрация. Что-то явно аварийное слышу я в неожиданном оживлении класса. Вспышки смеха. Задранные кверху головы. Ах, вот оно в чем дело! Через весь класс, прямо в мою сторону, летит… муха с пышным бумажным хвостом. Хороша история, нечего сказать! И это на уроке собственного классрука!

— Кто это сделал?

Вопрос повисает в воздухе. Туда же, вслед за мухой, летят комки бумаги и веселые возгласы:

— Бомбардировщик! Огонь!

— Идет на посадку!

— Планирует! Планирует!

Можно подумать, что я превратился в невидимку. Во всяком случае, им на меня наплевать. Нет, я еще тут, голубчики!

— Встать! — гаркнул я в полную мощь легких.

Только один человек не потерял голову. Решительная девочка в черных нарукавниках молча одно за другим растворила все три окна. Обернувшись к классу, она сказала:

— И ничуть не смешно!

На этом можно было считать мушиный конфликт исчерпанным. Но я уже закусил удила, как ретивый конь, и мчался в погоне за виновником. Найти и задушить! Ни один проступок не должен остаться ненаказанным. Ибо из мухи вырастет слон!

— Останется стоять тот, кто сделал это! Остальным сесть!

Сели все.

— Встать, кто это сделал! Или наказан будет весь класс.

Все сидели.

Прозвенел звонок. Раздался большой облегченный вздох.

— Виновник может признаться мне до конца уроков. Завтра будет поздно.

Все шумели. Я вышел из класса и, вскинув голову повыше, направился в учительскую.

Во гневе оглянись!

Не успел я выкурить сигарету, как заметил в дверях длинноногую, выросшую из формы Уткину. Она заговорщически подмигивала и, манила пальцем. Отменные манеры у ребенка!

— В чем дело?

— Я знаю, кто пустил муху, — заговорила в нос Уткина. — Это Сомов. Я видела, честное пионерское.

— Почему же не сказала, когда я спрашивал?

— А он бы потом поколотил.

— Он и теперь тебя поколотит. Я же должен сказать, от кого узнал… Постой, ты чего ревешь?

— Я ж вам… я только вам сказала.

— Зачем?

— Вы ж будете всех наказывать… А мне папа не разрешает задерживаться… Он на перерыв приходит… Побьет, если я опоздаю.

— Иди в класс.

— А вы не скажете?

— Иди в класс!

Как в лесу! Заяц боится и волка и охотника! «Черт знает что!» — бормочу под нос.

— Вы всегда вслух мечтаете?

Оборачиваюсь — улыбаются ямочки на пухлых щеках. Насмешливо прищурены голубые глаза.

— Виктория Яковлевна, вы умеете выть?

— Допустим.

— Научили б меня.

— Раньше расскажите, зачем это вам нужно.

Я рассказал. Она даже прослезилась. От смеха.

— Боже мой! Такой большой — и мухи испугался. Вы же историк. Придумали бы какую-нибудь историю. Ну, хотя бы про гусей рассказали, которые Рим спасли. Дети бы вас слушали, разинув рты. Муха залетела б куда-нибудь — и делу конец.

Наверно, на меня жалко было смотреть. Она посерьезнела:

— В гневе самое главное — вовремя оглянуться. Посмотреть на себя и вокруг. Очень помогает. Говорю вам, как старая учительница.

Приятное видение, взяв из шкафа классный журнал, исчезло.

У меня было «окно» — свободный час, и я снова остался со своими думками. Оглянись во гневе! В самом деле, как же это я?.. Наш декан, сам из учителей, только и знал, что твердил: «Овладевайте классом». Учитель, не владеющий классом, все равно что хирург, не владеющий скальпелем. И тот и другой опасны для жизни. Учитель даже опаснее. Всю жизнь без ножа режет своих питомцев. И хоть бы что! Ведь практически нива просвещения не подлежит прополке. Неужели и мне суждено стать бурьяном на этой ниве?!

На переменах я демонстративно прохаживался мимо своего класса. Заметив меня, ребята притихали. Но в глазах у них сколько хочешь чертиков. Играют со мной в кошки-мышки. Сомов и не думает идти ко мне сдаваться. Теперь я мог бы сам загнать его в угол. Для этого мне пришлось бы воспользоваться агентурными данными Уткиной. Не хватало еще, чтобы я в классе начал разводить фискалов!

Наконец послышался звонок. Вернее, символ его. Электрические звонки почему-то не работали. Перемены отбивала уборщица молотком по рельсу, подвешенному под лестницей первого этажа. Под этот унылый звон я пошел, решительный и строгий, овладевать классом.

Педагогика «Кто кого»!

Признаться, в класс я входил с миром, готовый на компромисс. Но проводившая последний урок учительница ботаники Полина Поликарповна с новой силой раздула тлевший костер.

— Это ваш класс? — спросила она меня тоном, в котором слышалось: «Это ваши львы и тигры?» — Веселые ребята, ничего не скажешь. Совсем не умеют себя вести. — И уже обращаясь к классу: — Я понимаю, первый день после лета, процесс ассимиляции только еще начался, но надо же осознать, где вы находитесь. Посмотрите, какую школу для вас построили. Светло, просторно. Сидите себе, слушайте внимательно. Так нет — возитесь, шумите, стреляете из резинок. Куда это годится? Ведь каждую минуту безделья вы теряете целую минуту жизни! Теряете! А вам нужно при-об-ре-тать! Этак дойдете до десятого класса и половины того, что надо, не возьмете от школы. А потом удивляются: дети у нас хорошие, цветы жизни, откуда же берутся плохие взрослые, бездельники и тунеядцы? Хотите стать людьми, достойными строителями коммунизма, беритесь за ум. С первого дня. Вот так-то!

Сказала — и душу свою спасла. Нашла перед кем философствовать! Эти голубчики любому философу сядут на шею. Уютно и прочно.

Дождавшись, пока Полина Поликарповна с достоинством покинула класс, я подошел к столу и скомандовал:

— Встать! Выйти из-за парт! Стоять смирно! Разговоры!

Тридцать восемь пар глаз смотрят на меня. Смотрят удивленно, насмешливо, хмуро, спокойно, выжидающе, вызывающе, боязливо, терпеливо, смело, голодно, устало…

— Мало того, что вы сорвали конец моего урока, вы еще плохо вели себя на ботанике. Учтите, за всякие нарушения я буду наказывать беспощадно!

Из чаши терпения пролились первые робкие капли:

— А мы виноваты?!

— Кто-то сделал, а все отвечай!

— Несправедливо!

Типичный хор индивидуалистов.

— Будет так, как я сказал! Не я вас держу, а трус, который не признается и прячется за вашей спиной. А в коллективе все отвечают за одного. Понятно?

С первой парты тянется рука уже знакомого мне Вертелы.

— Чего тебе?

— Вы сказали, что все отвечают за одного. Значит, если одного вызовут к доске, то все должны за него отвечать, подсказывать? Да?

В самом деле такой глупый? Нет, конечно. Разве у дураков бывает столько смеха в глазах. Издевается, образина. Все напряжение в классе снял. Не зря сказано: в толпе остряк опаснее героя.

— Выйди из класса!

— За что?

— Я своих приказаний два раза не повторяю!

В подтверждение своих слов беру Вертелу за ворот.

— У меня такие умники двери открывают лбом.

— А если двери разобьются?

— Сейчас проверим.

— Лучше я сам.

Плохо я знал Вертелу, иначе не отпустил бы. Сложив у лба ладони, как рога, он козлом прыгнул на дверь и уже с той стороны закричал:

— А лоб все-таки целый!

Милые деточки отметили эту выходку буйным весельем. Едва я их утихомирил, как в класс со звоном вкатилось новенькое ведро, за ним совок, посланный той же неведомой рукой. Через несколько минут появилась тетя Клава и в недоумении уставилась на меня.

— А ваш хлопец сказал, что тут пусто, можно убирать. Он инструменты мои поднес.

«Хлопец» — это, конечно, Вертела…

С трудом вывожу буйную ораву в коридор и выстраиваю в две вялые шеренги, достигающие левым флангом учительской.

Хожу вдоль строя. Руки — за спиной. На лице — грозная маска. В голове сумбур. Ну хорошо, допустим, что сейчас Сомов сделает шаг вперед. Что из этого? Как что? Я накажу его, и впредь другим неповадно будет прятаться за спины товарищей. Значит, искомое добивается под страхом наказания и ради наказания. Кажется, искусство дрессировки ушло дальше, чем моя педагогика. А что мне делать? Дать по ним холостой очередью из хороших слов, как Полина Поликарповна? Нет, словами надо дорожить, иначе наступит инфляция, и я разорюсь… Что-то они притихли. По рядам прошел шепоток. Оборачиваюсь: в нашу сторону смотрит Дора Матвеевна — директор школы.

— Григорий Иванович, зайдите, пожалуйста, ко мне.

Приказав строю стоять смирно и ждать меня, я последовал за директором.

Двойка за внешний вид

Кабинет директора тут же, рядом с учительской. Дора Матвеевна прошла за стол и кивнула мне:

— Садитесь. Что у вас с классом?

— Плохо вели себя. Наказаны.

— Очень хорошо, что вы с первого дня берете вожжи в руки, но сегодня не столько рабочий, сколько официальный, торжественный день. Могут быть посторонние люди, комиссии, представители, и сами понимаете, не очень-то приятно выглядит кабинет руководителя школы, у дверей которого красуется строй наказанных детей. Вы согласны со мной?

— В общем-то да, конечно…

— Вот и хорошо. Отпустите их.

— Но я обещал довести начатое до конца.

— И довели бы непременно, если бы не указание свыше. Так и объясните: директор задерживает по неотложному делу. Ваш авторитет не пострадает.

Железно-резиновая логика! Во всяком случае, мои аргументы исчерпаны. Я встал, но был задержан жестом ее руки.

— Григорий Иванович, я должна вам сделать небольшое замечание. Не как директор, а как старший товарищ, по-матерински, так сказать.

— Слушаю вас.

— Мы должны быть во всем примером для учащихся. Сегодня многие наши женщины пришли в довольно-таки легкомысленных нарядах. Об этом я еще буду говорить. Из мужчин, пожалуй, только вы один заработали сегодня двоечку. Вы уже не студент. Вы учитель. Для вашего положения больше подходит не безрукавка, а костюм и рубашка с галстуком…

В грубоватом голосе Доры Матвеевны отчетливо слышатся старательно-задушевные ноты. Следовало бы на ее сердечность ответить откровенностью. Но мне почему-то не хочется рассказывать ей о себе, о том, что еще в школе я износил небольшой штатский гардероб отца-офицера, не вернувшегося с войны, что в институте я часто пропускал вечера, пока на третьем курсе мне сшили первый костюм, что костюм мой, темный и теплый, не пригож для этой поры…

— Так вы, надеюсь, согласны со мной?

— Благодарю вас.

— Да, я чуть не забыла. Разрешите поздравить вас лично с началом учебного года. С первым годом в вашей педагогической деятельности.

— Спасибо.

— Надеюсь, мы с вами всегда будем работать дружно, рука об руку.

Я отвечал на ровное рукопожатие Доры Матвеевны чистосердечно. Говорят, она вступила в сан директора четверть века назад, за два года до моего рождения. С таким кормчим никакие бури не страшны!

Я вышел из кабинета и — обмер. От моего класса и следов не осталось. Их старательно вытирала влажной тряпкой уборщица.

Ушли. Демонстративно, без спроса. Наплевали на мой авторитет.

А есть ли у меня этот самый авторитет? И каков он?

Из чего его делают?

Капля камень долбит

Узнал и я, что такое бессонница. Всю ночь стояли, как у царя Бориса Годунова, «мальчики кровавые в глазах». Наутро этим помутневшим взглядом я и уставился на класс.

— Ну?! — изрек я вместо приветствия.

Каково же было потрясение, когда я увидел медленно поднимавшуюся с последней парты тощую фигуру Сомова.

— Это я пустил муху, — тихо сказал он, старательно пряча глаза.

Милый Сомов! Черт бы тебя побрал! Если бы ты знал, как мне хочется удушить тебя в своих объятиях. Спрятав кое-как ликование, я отчитал Сомова и в честь моей триумфальной победы над антипедагогической мухой великодушно простил и его и класс.

Кто мог бы подумать, что высокую сознательность в Сомове пробудил отнюдь не я? Проверяя дневники в конце недели, я нашел у него забытый клочок бумаги, на котором было нацарапано:

«Сом! Сомяра! Учти! Если не признаешься перед всеми, будет тебе темная. Понятно?

Справедливые мстители!»

Чтение этого документа оставляло одно утешение: есть справедливые люди в моем отборном классе! Правда, его чаще зовут сборным, а кое-кто идет еще дальше и величает сбродом. Но даже в этом определении есть кое-что от объективной истины.

Школа-новостройка всегда большая радость для района. Она разгружает остальные школы. И хотя строго положено переводить в новостройку учеников согласно данным микрорайона, редкий директор устоит перед соблазном микрочувств и не спихнет в нее нескольких холериков с постными дневниками.

В моем классе собрались ребята из пяти школ. Оттого он и пестр, как лоскутное одеяло. Ребята держатся группками. Ведут какие-то междоусобные споры. А если, позабыв распри, и объединяются, то отнюдь не для воплощения в жизнь лучших идеалов директора школы. Чтобы в этом убедиться, достаточно пройтись по коридору.

— Григорий Иванович, — решительно преграждает мне дорогу уборщица тетя Клава, — вы бы приструнили своих. Цельный воз после себя мусору оставляют. Самый что ни на есть грязнущий класс на этаже!

Не успеешь насладиться этой содержательной беседой, а тебя уже тянет за рукав милейший Терентий Павлович, завхоз.

— А я вас ищу! Не докладывали ваши, как вчерашний день футболом стекло в химкабинете высадили?

— В химкабинете? Это же на третьем этаже!

— Ваш Кобзарь и до десятого добьет — будь здоров. Ему бы по старым временам косу в руки, а он с детишками забавляется. Так что будем делать? Докладную мне писать или…

— Докладную-то не вклеите в окно.

— О чем же я и говорю? Стребуйте стекло, а я сам вставлю, так и быть.

Но самую напряженную информацию я получал в учительской, конечно. Преподавательница английского языка Генриэтта Сергеевна молода, современна и лаконична:

— Пятый «В»? Мрак и ужас!

— О вас ребята отзываются, наоборот, очень лестно.

— Я тронута, конечно…. Но прежде чем открыть заповедную дверь вашего класса, я натягиваю на лицо суровую маску и только тогда переступаю порог.

Учительница математики Тина Савельевна, высокая сухопарая женщина зенитного возраста, наступающего у учительниц после сорока, говорит со мной только на высоких тонах.

— Что это у вас за староста Стрекозова? Только и знает, что глазки строит да улыбки раздаривает. Никакого порядка в классе. Уроков не учат, не слушают, болтают. Сомов этот преподобный ляжет на парту и лежит. Или Горохов: до сих пор не могу добиться, чтобы тетрадку завел. И потом я вас просила: отсадите вы куда-нибудь с первой парты Вертелу. Минуты не посидит спокойно. От него в глазах рябит. И с Кобзарем надо что-то решать. Иначе я его не буду пускать на свои уроки. Взять сегодняшний случай. Это же возмутительно! Вызываю к доске — ничего не знает, оборачивается, ждет подсказки. Я его предупредила — никакого внимания. Попросила выйти из класса. Вы думаете, он меня послушал? Весь урок простоял, но так и не выполнил моего требования…

Начиненный всей этой взрывчаткой, иду на свой урок.

— Кобзарь, выйди из класса!

— За что?

— Ни за что, просто так. Выйди, и все!

— Так я ничего не делал.

— Долго ты еще будешь рассуждать?!

Я надвигаюсь на Кобзаря. Он встает, зло косится и, отпихнувшись от парты, быстро идет к двери. Вот он уже взялся за ручку.

— Кобзарь, — меняю я тон, — ты куда пошел?

— Так вы же сами выгнали? — кричит он изумленно.

— За что? — в свою очередь, недоумеваю я. — Ты же мне ничего не сделал?

— Ничего.

— Как же это получается? Четверть часа назад тебя за дело Тина Савельевна просила оставить класс, ты и ухом не повел. На моем уроке ты и пикнуть не успел, а уже очутился у дверей. Как это объяснить?

Кобзарь смотрит мимо меня и не собирается отвечать. Загадку решает быстрый Вертела, уже имевший со мной дело:

— Так вы можете кого хочешь даже вынести из класса, если что. А Тина Савельевна…

— Значит, бойся сильного и дави слабого? Как в джунглях! Зачем же вам тогда два языка, арифметика, история?.. Рычите, пищите, войте, рвите друг друга на куски! Кто вы, наконец, звери или люди?!

— Люди-и! — уверяет класс человеческими голосами.

— Ну, раз люди, тогда садитесь все на места. Начнем урок.

Но для меня урок уже давно начался. Я неизменно чувствовал, что коэффициент полезного действия любой нотации не больше, чем у капли, долбящей твердую породу, которая как я потом узнал, называется сопротивлением личности.

Нужно что-то столь же научное и опробованное. Это «что-то» витало вокруг меня и не давалось в руки.

Напиши то, не знаю что

В учительской на доске объявлений белым по черному было написано: «Товарищи классруки! 15/IX последний срок сдачи планов воспитательной работы!»

В моей тетради пока только одни названия разделов: учебная работа, пионерская работа, культурно-массовая… Чем их заполнять — задача. Бумаг от студенческой практики у меня почему-то не сохранилось, наверно, все сдал. Знания тоже сданы на экзаменах.

Я взялся добросовестно изучать тетради моих коллег с директорским грифом на обложке: «Утверждаю». Почти все строки в них начинались с буквы «с». Следить за успеваемостью класса. Своевременно проверять дневники учащихся. Следить за накопляемостью оценок. Следить за посещаемостью учащихся, своевременно сигнализировать родителям в случаях пропусков и опозданий. Следить за внешним видом учащихся, особенно за ношением пионерских галстуков…

Попадались, правда, и предложения с буквы «п» — «провести беседу», например. Но таких строк было ровно столько, сколько в году праздников. О буднях повествовали округлые фразы на «о» — «организовать сбор металлолома»…

Несмотря на ограниченную лексику, такой план был очень популярен в учительской. Интуитивно я чувствовал, что здесь что-то не так. «Систематически следить и своевременно сигнализировать» — вызывало ассоциацию, от которой в дрожь бросало. Во всем этом надо было разобраться. Может быть, моим благим намерениям и суждено было сбыться, не появись на пороге учительской Полина Поликарповна. От сквозняка завихрились бумажки на столе, и я принялся собирать их. Но буря продолжалась. Она всегда сопровождала Полину Поликарповну.

— Товарищи! — раздался ее работяга-голос. — У кого есть газетка?

— А что, появилась новая таблица тиража? — спросил ее кто-то.

— О господи! Кому что! Мне газета нужна для воспитательной работы. Хочу почитать что-нибудь своим детям. Политическое воспитание имеет первостепенное значение…

Полина Поликарповна своей скороговоркой популярно объяснила, что тот, кто всерьез хочет организовать свой коллектив, непременно должен читать классу газету.

Я слушал и все больше недоумевал. Неужели у нее в планах так и записано: такого-то числа ворваться в учительскую, выпросить у кого-нибудь какую-нибудь газету и почитать что-нибудь классу. Не сдержавшись, я спросил ее об этом.

— Ах, Гриша, Гриша, — она со второго сентября со мной на «ты». — Молодо-зелено. Кому они нужны, эти воспитательские планы? Их же никто не читает. У нас, брат, в основном угорелая педагогика. Тут накричишь, там приласкаешь, то без обеда продержишь, а то в поход поведешь — все по обстоятельствам. И ничего, растут детишки. Через десять лет узнают, на шею бросаются. В общем, как сказал один поэт: «Дело прочно, когда под ним струится пот». Пот, а не бумажки. Понял?

Точивший меня червь сомнения не вынес веселых поучений Полины Поликарповны и, покорчившись, отполз куда-то. Почувствовав легкость необыкновенную, я взял в руку перо и принялся сочинять свой компилятивный труд, именуемый воспитательским планом.

Ты посадил свое дерево?

Воскресник был назначен на восемь утра. Я пришел за полчаса, но на школьном дворе оказался далеко не первым. Почти весь десятый «А» вместе с руководительницей был уже здесь.

— Вот и Григорий Иванович! Теперь мы определенно попадем в историю!

Похоже, что моя персона вызывает у Виктории Яковлевны прилив иронии. Впрочем, она, смягчившись, тут же добавила серьезно:

— В самом деле, почему бы вам не взяться за летопись? Ведь школа только начинается.

— Готов, в соавторстве с литератором.

— Я не люблю соавторства. Говорят, оно плохо кончается.

…Десятый «А» не случайно здесь раньше всех. Ребята в красных повязках распорядителей. Неподалеку от крыльца они поставили стол, покрытый кумачом, над ним прибита к стене фанерка — «Штаб». Начальник штаба, Готька Степанов, высокий худощавый парень с длинными волосами, крыльями спадающими на большой чистый лоб, стоит за столом и, подражая Левитану, вещает в микрофон:

— Внимание! Внимание! Впервые говорит школьный радиоузел. Проверка!.. Раз… два… три… четыре… пять… Вышел зайчик погулять…

Уловив легкомысленные нотки в голосе начштаба, девчонки окружили его и потребовали танцевальной музыки. Готька объявил концерт «По заявкам трудящихся».

Когда в восемь часов Дора Матвеевна, выйдя из квартиры, находившейся тут же в школе, проследовала к штабному крыльцу, весь двор уже выплясывал фокстрот. Дора Матвеевна потребовала к себе завуча.

— Василий Степанович, — сказала она своим ровным тоном. — Вы ответственный за сегодняшнее мероприятие, и я не хочу вмешиваться. Но, сами понимаете, этот фокстрот никак не украшает лицо школы…

Василий Степанович, не дослушав, согласно кивнул и отошел к Степанову. Готька, распоряжаясь в микрофон, выстроил классы. Выждав паузу, скомандовал:

— Школа! Под знамя, смирно! Внести знамя!

Из дверей школы под звуки марша вышли десятиклассники: невысокий плотный Женя Панфилов с расчехленным шелковым знаменем, эскортируемый ассистентами Валентиной Гойдой и Татьяной Черногоровой. Скульптурная группа прошла перед строем и замерла у штаба. Марш оборвался. К микрофону подошел Василий Степанович.

— Посмотрите сюда, — говорил он, показывая очками, как указкой, на пустырь. — Посмотрите, какой сказочный розовато-белый туман окутал деревья. Видите?

— Ви-и-дим! — отвечал полутысячный хор.

— А слышите, как жужжат в цветах пчелы?

— Слы-ы-шим! — вторили смеющиеся голоса.

— Это и будет наш сад! За дело, ребята!

Моему классу достался прямоугольник, начинавшийся у самого крыльца школы, сильно захламленный строительным мусором. Я расставил ребят и объяснил задачу: преобразовать природу на участке, обратив твердыню в пух.

Инициативу вместе с единственными в классе носилками захватил силач класса Сашка Кобзарь.

— Кого побаиваться-то! — воинственно воскликнул он. — Давай наваливай!

В носилки полетели обломки кирпичей, железный и прочий хлам. Сашка впрягся в передние поручни, хотя договор был: на каждую ручку один носильщик. Зарвавшегося Сашку потеснили, и первая четверка двинулась в путь. Девочки стали сгребать мусор в кучи. Мальчишки принялись за ящик, врытый в землю и служивший строителям местом гашения извести.

— Эй, Колос, ты чего делаешь? — Генка Воронов отпихнул Колосова, который меланхолично отбивал доски ящика.

— А как ты его вытащишь?

— Очень просто: обкопаем кругом и вытащим, — орудуя лопатой, объяснял Генка. — Этот ящик еще, знаешь, как пригодится.

Я снял свой парадный пиджак, развязал галстук и тоже взялся за лопату. Поддержав Генку, я провел историческую параллель между меланхоликом Колосовым и резвым французским Людовиком. Пока я объяснял не торопясь, что обозначают королевские слова «После меня хоть потоп», ящик наш оказался со всех сторон оголенным. Мы подвели под него палки, пропели всемогущее «Раз, два — взяли!», и он покорно лег набок у наших ног, чуть дрожащих от непривычного напряжения.

Наше внимание привлекли восторженные возгласы девчонок, образовавших кольцо болельщиков вокруг Наташи Барабак. Толстуха Наташка единоборствовала с концом трубы, выступавшей из земли. Она по-медвежьи топталась, раскачивая трубу, отдувала спадавшие на лицо волосы и одно твердила:

— Я сама.

Мальчишки поддавали жару:

— Вот дает!

— Сила!

— Смотри, Бомба, не взорвись.

Первым дрогнуло рыцарское сердце Валерки Красюка. Оттиснув плечом Наташку, он сам взялся за дело. Да не тут-то было! Поработало еще несколько рук, прежде чем показались из земли остальные три четверти коварной трубы.

Запаздывали из последнего рейса носилки. Я вышел посмотреть, в чем дело.

— Эй! Вороные! Даром я вас овсом кормлю! Давай быстрее, — орал Сашка Кобзарь, стоя на носилках и размахивая руками.

Вороные — впереди невысокий коренастый Коля Шушин, сзади жидкие Горохов с Васневым — на рысях неслись по черному двору. Им преградил дорогу сам начштаба.

— Ты чего разошелся?! — накинулся он на Сашку. — Что они тебе, лошади?

— Так мы же по очереди лошади, — возразил Кобзарь, спрыгнув с носилок.

— Все равно не дело. Старо, понимаешь? Теперь люди седлают технику. Самокаты есть у вас?

— Найдутся. Сбегаем.

— К паре самокатов приколотим доски, вот и будет машина. Понятно? Назначаю тебя, — Готька торжественно опустил руку на Сашкино плечо, — командиром первого экипажа. Получите спецзадание по очистке спортплощадки. Действуйте!

— Есть действовать! — дружно заорал экипаж.

К полудню, распаренные землей и солнцем, мы заканчивали свой участок, когда услышали в радиосводке, что по темпам вышли на первое место среди пятых классов и на третье по всей школе. В наш победный венок были вплетены и лавры кобзаревского экипажа. Он гремел не только по асфальту двора, но и в оперативной сводке.

«Самоходчики под командованием Александра Кобзаря очистили намеченную территорию и вышли на новые рубежи!»

После перерыва по приказу штаба все бригады были переведены на закладку сада. Нам пришлось уступить целый ряд готовых ямок седьмому классу, пришедшему со спортплощадки. То, что оставалось сделать, было похоже на символический акт.

Нашему классу досталось десять лунок в яблоневом ряду. Пока мы решали задачу, как разделить тридцать семь душ на десять будущих яблонь, послышалась команда:

— Ровняй стволы!

Слова эти вырвались из сложенных рупором ладоней Василия Степановича и прозвучали так незнакомо зычно, словно речь шла об орудийных стволах. Эх, если бы все военные команды вдруг обрели только созидательный смысл! «Огонь!» — и зажигается новая домна. «В атаку!» — и нагруженные самосвалы мчатся к месту перекрытия непокорной реки…

Я делаю несколько бросков лопатой и уступаю место очередному из нашей четверки Генке Воронову. Тот не торопясь роется в кармане, наконец, извлекает оттуда новенький гривенник и, поплевав на него, бросает в корни деревца.

— На счастье!

Надо бы вступиться за министерство финансов. Но монетки уже не видно. Ладно, пусть древнее делается по-древнему.

Позабыв об усталости, ребята хлопотливо топчутся вокруг саженцев, меряются с ними ростом, ласково касаются руками ветвей. Поистине ребячье это дело — сажать сады! Все классы ведут работу в одном ритме. И вот уже самое славное на земле зеленое воинство волшебно выстраивается в длинные ровные шеренги. Осталось напоить деревца живой водой и — салют новому саду! Салют!

Теперь каждый из нас может с легким сердцем пройти мимо школьного знамени, над которым зеленеют слова молодежного лозунга: «Тот не патриот, кто не посадил ни одного дерева!»

И снова в бой

Долго не проходил у меня вкус от воскресника. В тот день я впервые увидел ребят близко, рядом, не отгороженными черными партами.

Высадить бы вокруг города леса и отдать бы их школьникам. Дыши круглые сутки сосновым бором, купайся, загорай, занимайся спортом. И учись. Учились же древние греки в садах. Отчего ребята бесятся в школе? Оттого, что хотят сбросить с плеч каменный гнет классных стен.

Я шумно провозглашал свою теорию в учительской, когда заметил в дверной щели кудрявую голову старосты моего класса. Лариса делала страшные глаза и энергично кивала мне.

— В чем дело?

— Григорий Иванович, идите скорее! Там мальчишки натворили такое…

Бегу в класс. Пожалуйте — великолепное наглядное пособие к тому, что я говорил. Все стены и даже местами потолок в рыжих пятнах. Куски пирожков с повидлом на полу. Верхом на Воронове сидит Сашка Кобзарь и, втирая тому в сцепленные зубы повидло, причитает:

— Вороне где-то бог послал кусочек пирожка…

В другом углу, распятый на полу Гороховым и Васневым, барахтается Сомов. Прячась за партами, перестреливаются кусками Красюк и Радченко. В общем не класс, а образцовый «сумашечник»!

Первое желание — снять ремень и пустить его по мягким местам этих варваров, топчущих хлеб.

Сцепив руки за спиной, прохожу к окну. Хочется дохнуть свежего воздуха. Как могу, спокойно предлагаю:

— Прежде всего уберите класс.

Встают, отряхиваются, оттираются, мало-помалу приходят в себя. Размазывая грязными руками повидловые усы, канючит со слезой Борька Малинин:

— Григорий Иванович, прости-и-те… Мы больше не будем…

— Что вам простить? Вот это? — Я поднимаю с пола кусок затоптанной булки. — Этого никому нельзя простить, вы понимаете?! Никому!

— Это Сомов начал первый кидаться.

— Я начал? Я? Меня самого мазнули, если хочешь знать! — кричит Сомов, утираясь тетрадным листом.

— Все шкодничали, чего там, — машет рукой Валерка Красюк.

Со звонком собирается класс. Я задерживаю ребят. Заниматься здесь невозможно. Последний урок — английский язык. Генриэтта Сергеевна отводит меня в сторону:

— Возьмите себя в руки. На вас лица нет. Я могу в биологическом кабинете урок провести. Ничего особенного. Деточки немножко порезвились.

— Деточки? Это варвары! Вандалы! Гунны!..

— Исторические параллели потом. Давайте действовать по обстановке.

Я отвожу класс — без участников сражения — в биологический кабинет. Вернувшись, застаю уборку в разгаре. Молча прохожу на свое место у окна.

Во всем этом происшествии меня особенно удивляет то, что рядом с Вертелой, Кобзарем, Сомовым, у которых явно не в порядке система тормозов, оказались самые солидные, как я полагал, люди класса — Красюк, Шушин, Радченко. На кого ж мне опереться! Где этот самый знаменитый костяк и актив?

Возвращаются с ведрами Красюк и Шушин. Сашка Кобзарь, закатав рукава, хватает тряпку и, плеснув воду под ноги подметавшему Вертеле, принимается растирать пол. Вертела бросается к другому ведру.

— Куда? Ты принес воду? — отталкивает его Валерка.

— Ты же мыть не умеешь, — тянет на себя ведро Вертела.

— Да? Может, и тебя еще научу!

Ведро таскают из стороны в сторону до тех пор, пока в нем ничего не остается.

В любой работе, даже в такой вот дурашливой, человек хорошеет. Я ловлю себя на том, что исподволь любуюсь своими архаровцами. Чем плох, например, Валерка? Не зря в Запорожской сечи прозвали его пращура Красюком. Не извелся казацкий род и в самом Валерке. Многим сверстникам лишь по частям достались воспетые в фольклоре богатства, которыми он владеет один. Тут и черные брови, и карие очи, и в ладонь румянец, и молодецкая стать. Все в нем еще пока зелено, но пройдут годы, и будет Валерка парень что надо.

Сашка Кобзарь — патриарх класса. Он дважды оставался, и теперь ему четырнадцатый год. Не будь он блондином, каждый заметил бы пушок на верхней губе. Его соломенной челке может позавидовать любая поклонница парикмахерской перекиси. Голубые Сашкины глаза переменчивы: то добрые и ясные, то блестящие с наглецой — по настроению. А настроение у Сашки хорошее, когда его гладят по шерстке.

Навалившись на тряпку сильными руками, Сашка трет пол, как заправская хозяйка. Временами он вскидывает ноги и ходит на руках. Коля Шушин презрительно смотрит на болтающиеся Сашкины ноги и косится в мою сторону. Я делаю вид, что ничего не вижу.

Юрка Вертела умеет ходить на голове только в переносном смысле.

Если поймать минуту, когда Юрка сидит спокойно и сфотографировать, то на карточке отпечатается круглая, курносая физиономия с невинными карими глазами. Если еще хорошенько заретушировать густую сетку легкомысленных веснушек и пару обязательных царапин, ссадин или чернильных пятен, то это будет вполне благообразная физиономия. Но такой минуты не бывает. Вот он уже соскочил с парты и, схватив оставленную Сашкой тряпку, набросился на потеки. И конечно, во все стороны летят брызги.

— Эй, потише! Чего расплевался, как верблюд! — оборачивается к нему Вовка Радченко.

Вовка увлечен своим художеством. Он где-то достал известь, щетку и забеливает пятна на стенах. От удовольствия даже язык высовывает. Это не идет к его строгому, всегда серьезному лицу с правильными крупными чертами.

Поражает своей сообразительностью Генка Воронов. Выстроив из парт пирамиду, он взбирается под потолок и протирает лампочки. Покончив с одним рядом, он усаживается отдохнуть, молча и угрюмо озираясь на класс. Улыбка на его широком скуластом лице редкая гостья. Ходит Генка, сутулясь и опустив голову. Разговаривая, не глядит на собеседника. Видно, оттого, что сильно косит, и парню хочется скрыть этот недостаток. Ему тоже пошел четырнадцатый год.

Выгодно кооперировался Ленька Горохов со своим дружком Митей Васневым. Отобрав у Борьки Малинина четвертинку, в которой тот, на потеху всему классу, носит в школу молоко, Ленька набрал в нее воды и теперь, отхлебывая, с силой выдувает на крышки парт. А Митя, зажав двумя руками тряпку, старательно стирает пятна. Маленькому безобидному Мите Васневу с его тоненькими руками, наверно, не сладко жилось бы в классе, не будь у него такой могучей опоры, как Ленька Горохов. Они годами и ростом одинаковые, есть даже что-то общее и в их курносых физиономиях, хотя Горохов черен и коренаст, а Васнев белес и хрупок. Командует в дружбе, разумеется, Горохов.

— Пожалуйста, не разбейте бутылочку, — просит Борька Малинин всякий раз, когда друзья возвращаются из очередного рейса с водой, — а то меня бабуся заругает.

«Бабуся», «папочка» и «мамочка», как он называет родных, молочная бутылочка, постоянная готовность зареветь — все это прочно определило место Малинина в классе. Вдобавок Борька таскает на себе килограммов десять лишнего веса. Это делает его небольшую фигуру совсем квадратной, а белокожее хорошенькое по природному рисунку лицо — щекастым и сытым. Ленька считает ниже своего достоинства отвечать Борьке.

Безучастен ко всей этой катавасии один только Витька Сомов, растянувшийся на скамейке последней парты. Сомову ничего не стоит заснуть даже среди урока. Я очень удивился, услышав об этом от учительницы английского языка. Он не был традиционным толстяком и флегматиком. Наоборот, Витька изящен и миловиден. У него живые, даже слишком живые, порой суетливые глаза. После того как у Сомова за одну неделю отобрали три книжки детективного содержания, обстановка прояснилась: парень зачитывается допоздна и недосыпает.

— Ты чего разлегся, как фон-барон? — тянет Сомова за ногу Леня Горохов. — Подъем!

Витька не торопится выполнить команду и лениво отталкивает ногой Горохова. А того только тронь! Черноглазый Ленька, как шведская спичка, обо что угодно зажигается.

— Ты еще брыкаться будешь! — Ленька наваливается ему на ноги. Витька вскакивает и набрасывается на Леньку с кулаками. Однако не трогает его. Горохов Сомову по плечо, но такой петух, какого хочешь гуся заставит уважать себя. Минуту спустя они вдвоем растаскивают парты по местам. А еще через четверть часа Сашка Кобзарь выстраивает всех вдоль доски и вытягивается передо мной:

— Григорий Иванович, ваше приказание выполнено!

В классе чисто, свежо, солнечно. Я смотрю на измазанные физиономии, застывшие в довольных ухмылках и едва удерживаю на лбу менторскую хмарь.

— Выполнено только приказание. Впереди еще наказание. Отправляйтесь умываться.

— За мной! — командует Сашка и, став направляющим, уводит громыхающую ведрами команду из класса.

Перемирие не состоялось

Я обещал: наказание впереди. Но я уже не чувствовал никакого зла. А наказывать с холодным сердцем — не жестоко ли это?

Мои сомнения разрешил вбежавший в слезах Борька Малинин:

— А чего Вертела обливается? Посмотрите, весь галстук замочил. Что мне теперь мамочка скажет? И еще оскорбляет, говорит, так свиней моют. И называет «Вася-Вася», я ведь ему не поросенок…

— Нет, конечно. Ну-ка, пойдем.

Ангелы снова обратились в чертей, превратив прихожую туалета в преисподнюю. Пол залит водой так, что не пройти. Стены забрызганы. Сами умывающиеся словно только что из-под ливня. Вертела, видно, спасаясь от струи, надел на голову ведро, по которому Горохов барабанил шваброй. Остальные возились у крана, стараясь облить друг друга. Даже мой приход не сразу был замечен.

— Вы что делаете? У вас что, ведра на плечах вместо голов? В классе натворили черт знает что, сюда пришли — то же самое. На цепь вас посадить?

Застыли кто где был. Молчат.

— Ну вот что: вытрите пол, а в наказание уберете и то отделение. Понятно?!

— А при чем то отделение? — осмеливается Красюк. — Мы только здесь…

— Я говорю: живо! И не рассуждать! — Я уже и сам не способен рассуждать.

— Не буду я мыть уборную!

— Нет, ты будешь!

— Не буду…

Ошалел парень! Оперся о стенку, насупился, набычил шею — вот-вот боднет. Решимость Красюка передается и остальным. Даже Вертела, усевшись верхом на ведро, независимо задрал вверх голову.

Что, если они все в одну душу скажут «нет» и продержатся до звонка? Тогда мне крышка. Останется забрать свой тощий портфель с планом и убираться навсегда из школы.

Я загородил собой дверь и прорычал:

— Ни один не выйдет отсюда, пока не будет выполнено мое приказание. Понятно?!

Но и этот сигнал не дошел до цели. Молчат. Хмуро переглядываются — и ни с места.

Я не знаю, что делать дальше. Пожалуй, на их месте я тоже не стал бы выполнять эту работу, как наказание. Черт меня дернул психануть! И это после стольких лет тренировки силы воли! На душе муторно, хоть волком вой. К счастью, вместо меня взвыл Малинин:

— Григорий Иванович, прошу вас, отпустите меня. Ну, пожалуйста. Я ведь ни в чем не виноват!

— А в чем моя вина? — возразил я. — Тоже, видишь, стою, наслаждаюсь ароматом.

— А я не хочу больше стоять здесь! — топает Борис и переходит на визг. — Вы не имеете права! Я расскажу все папочке!

Этот «папочка» и спасает положение.

— Ах, как страшно! — трясется всем телом Сашка. — Ты еще в милицию заяви!

Сашка презрительно сплевывает и, подойдя к Вертеле, ударом носка выбивает из-под него ведро.

— Расселся тут!

Поставив ведро в раковину, откручивает кран на всю мощь. Молодец все-таки этот Кобзарь! Не знаю, что им движет: жалость ко мне или чувство справедливости. Как бы то, ни было, лед тронулся. Вертела доволен, что может, наконец, выйти из несвойственного ему состояния покоя. Орудуя шваброй, он норовит задеть ноги стоящих. Все приходят в движение. Но это не то, что я наблюдал в классе. Нет того оживления, смеха, игры. Все делается нехотя, молча, из-под палки.

Отлично чувствую: палка — это я.

Красюк стоит в прежней позе. Его упорство перешло в упрямство, и он один против всех. Однако и теперь он мне дороже остальных. Жаль ломать Валерку, но такова уж дикая природа наказания.

— Красюк, имей в виду, — с нажимом говорю я, — нам всем придется задержаться здесь, пока ты не поработаешь свое.

— Прошу вас, мистер Твистер, приложите ручку, — Вертела приставляет к нему швабру и отбегает.

Валерка, превозмогая себя и глотая невидимые слезы, берет деревянными руками швабру и тупо водит ею у своих ног. Для моей пирровой победы и этого достаточно.

Окончательно придя в себя, я начинаю соображать, что нужно скорее убираться отсюда: у мальчишек мокрые рубашки, еще чихать начнут.

— Дай-ка мне швабру, — обращаюсь я к Валерке.

— Зачем?

— С вами тут три дня просидишь…

— Это будет несправедливо, — неожиданно великодушничает Валерка и с остервенением бросается на самый «ответственный» участок.

— Очень даже справедливо, — повышаю я голос. — Какой классрук, такой и класс. Если бы вы хоть немного думали…

Мою сентенцию прерывает торопливо вошедший Василий Степанович.

— Вот это я понимаю! Самообслуживание? Правильно! Молодцы! — мигом оценив обстановку, деланно восклицает завуч. — Я всегда говорил, что в пятом «В» самые сознательные хлопцы.

— Кого побаиваться-то! — бодрится Кобзарь. — Мы все можем!

— Только отчего это вы все мокрые? Вспотели?

— За дурной головой и спине мокро, — дипломатично объясняю я.

— Ну-ка, кончайте да идите сушиться.

Уходя, Василий Степанович шепнул мне, чтобы я зашел к нему. Наверно, будет разнос.

Наконец мы заканчиваем злосчастную уборку и возвращаемся в класс. Я собираю всех вокруг себя.

— Слушайте меня внимательно. Впредь можете вытворять все что вам угодно и забудьте свое любимое «простите, я больше не буду». Но запомните хорошенько: на каждый ваш удар я буду отвечать двойным ударом! А сейчас можете отправляться домой. До свиданья.

Ответный хор был глух и нестроен. На большее я и не мог рассчитывать.

Один в школе не воин

Кабинет завуча расположен на третьем этаже, сразу за лестничной площадкой. Продолговатая комната в одно окно вмещает самое необходимое: книжный шкаф, два стола буквой «Т», несколько стульев. На стене — исполненный в ярких красках план благоустройства школы.

Василий Степанович что-то писал. Не отрываясь от работы, он кивнул мне и показал глазами на стул. Я сел и тотчас почувствовал, как устал. И это после каких-нибудь трех уроков и при моем здоровье! Как же работают женщины? Если меня выберут министром, я вдвое сокращу для женщин недельную сетку часов, сохранив полностью зарплату.

— О чем задумался, сердитый человек? — Василий Степанович отложил тетрадь и, сняв очки, весело прищурился. — Прибегает ко мне Клава и чуть не за рукав тянет: «Скорее идите! Григорий Иванович своих в уборную запер и шумит на них, не иначе бить собирается!» Собирались, признавайтесь?

— Вам смешно. Вы не видели, что они натворили. Таким ремня дать — одно благо.

— Что — благо? Драка?

— Макаренко какой педагог был и тот не отрицал…

— Допустим.

— А тут попробуй за ухо потяни — самого в тюрьму потянут.

— Точно.

— Все потому, что нет доверия к учителю.

— Но ведь и учителя как такового нет. Есть учитель плохой и хороший. Плохому разве доверишь такой важный инструмент, как палка? У нее два конца. А хороший сам ее отбросит с омерзением. Зачем она ему? Кстати, вы хорошо знаете Макаренко?

— Читал «Педагогическую поэму». Что-то помню, еще в лекциях предупреждали, чтобы механически не переносили его опыт на обычную школу.

— Так я и думал! — Василий Степанович возбужденно стукнул по стеклу стола. — Очень, очень рад, что не ошибся в вас.

— Не понимаю, какая связь между Макаренко, мной и…

— И моим восторгом? Как же вы не поймете? Если бы вы как следует знали Макаренко и так вот равнодушно отзывались о нем, значит вы пропащий для нашего дела человек. А раз вы не знакомы с Антоном Семеновичем, как живой с живым, как со старшим и мудрым другом, то, выходит, ничего не потеряно и все еще впереди. Я уверен, что он будет вам другом.

— То есть вы считаете, что мне обязательно нужен мудрый друг?

— Он нужен каждому.

— Но мне — особенно? Так? Значит, я делаю что-то не очень мудрое?

— Что ж, вы логичны, — усмехнулся Василий Степанович и откинулся к спинке стула. — Беда, что вы пользуетесь лишь формальной логикой. Взять хотя бы ваше отношение к детям. Учитель должен быть строгим. Я учитель. Следовательно, я должен быть строгим. Так?

— Похоже.

— Ну вот видите! Формальная логика всегда пряма как палка. А пучок тонких палок — это и есть розги. Правда, вы предлагаете всего лишь ремень…

— Василий Степанович, зачем иронизировать! Я ничего не предлагаю. Я спрашиваю: как быть? Сегодня я действительно забрел в отхожие места педагогики… Но вы, надеюсь, тоже не отрицаете наказания?

— Я отрицаю только наказание. Я за диалектику. Да, в том случае надо наказывать. Нет, в этом случае не следует. Вся сила — в единстве этих противоположностей. Как в самой жизни. Ведь день не бывает без ночи, холод без тепла, строгость без ласки. А у вас пока что одна строгость. В первый же день вы выстроили класс на посмешище всей смене. Я отпустил ребят, даже не спросясь вас, настолько это меня возмутило. Сегодня ваши подопечные дрожали, как щенята, и что еще хуже — были унижены. А кого вы обласкали, кому сделали добро, кого возвысили и согрели? Не поймите меня банально. Я говорю о стиле.

— Я же не Макаренко…

— Можете в этом не клясться. Но, к счастью, у вас здоровая интуиция. И начинаете вы не так уж плохо. Да, да, не ухмыляйтесь.

Василий Степанович встал, отошел к окну и, переставив с подоконника на стоп вазу с высокими белыми астрами, отворил обе половинки. Легкий ветер скинул полуседую прядь на висок. Он тряхнул головой, поправляя волосы, и продолжал:

— Воспитательный процесс начинается с диктатуры. Именем закона, традиций, наконец, диплома, поставившего вас за учительский стол, вы требуете одно, запрещаете другое, казните и милуете. Но вы историк и знаете, что диктатура одного человека, как бы он ни был мудр и просвещен, обречена. Вот почему вы должны как можно скорее перейти, к следующей ступени — к диктатуре большинства вашего коллектива. И чем значительнее, умнее, красивее вы будете, чем ярче и привлекательнее ваше кредо, предлагаемая вами программа, тем скорее станут под ваше знамя лучшие ребята класса. За ними придут середняки, придет большинство. Коллектив заживет своей жизнью. Он усвоит и обогатит ваши мысли и планы. У него появится своя воля и свои исполнители. Появится цель, манящая перспектива — идеал. Вы пойдете к нему вместе с коллективом, рядом и чуточку впереди — признанный авторитет, товарищ и учитель. Что вам еще нужно в жизни? Отвечайте!

— Одну папироску. Все сигареты вышли.

— Пожалуйста! — засмеялся Василий Степанович и протянул пачку «Беломора». — Курите! Пейте… по праздникам! Любите, даже безответно! Живите на всю мощь сердца! А дело — творите! Как стихи!

— Никогда не подумал бы, что завучи бывают из поэтов.

Василий Степанович привычным жестом откинул снова упавшую прядь волос и грустно улыбнулся.

— Я не поэт, Григорий Иванович, уже хотя бы потому, что расчетлив. Я рассчитываю на вас. В каждой группе классов должен быть один опорный — заводила и запевала. Это мой метод.

— Боюсь, что ваш выбор не совсем удачен.

— Пять лет назад то же самое говорила Виктория Яковлевна. А сегодня ее класс — моя правая рука. Когда меня переводили сюда, я поставил условие: новостройку возглавит десятый «А». Готовьтесь и вы со временем принять школу.

— Не до жиру, быть бы живу.

— От кого вы это слышали? От зайца! Плюнули б этому паникеру в раскосые глаза. Мы будем жить! Давайте начинать вместе. Давайте думать, анализировать, мечтать. Сегодня, например, на вашем месте я поступил бы иначе.

— А именно?

— Во-первых, вызвал бы родителей и рассказал об их любезных чадах.

— Никогда в жизни ни на кого не жаловался, и вообще я не верю в родителей, Василий Степанович. Ни один из родителей не враг своему чаду. Они делают все, что могут. А что не делают, то не могут или не умеют. Школа сама должна все мочь и уметь.

— Все это так, но и заноситься нам не следует. Сбрасывать со счетов таких мощных союзников — по меньшей мере нерасчетливо. В этом вы убедитесь сами. И очень скоро. Второй наш союзник — это общественное мнение. Об этом происшествии в классе я непременно рассказал бы на линейке всей школе.

— Ну и что? Посмеялись бы, и все. Общественное мнение может подействовать на того, у кого есть собственное мнение, самосознание. А какое сознание у Вертелы или Горохова?

— Вот, вот! Это и есть ваша исходная ошибка! Глубочайшее заблуждение!

Василий Степанович возбужденно ходил по комнате. Он машинально тер в ладонях карандаш.

— Глу-бо-чай-шая ошибка! — воскликнул он, остановившись против меня. — Поймите одно, Григорий свет Иванович: никакой особой педагогики для детей нет. Капля морской воды того же вкуса и химического состава, что и все море. Любой коллектив наших людей — будь то огромный завод или группа зимовщиков на дрейфующей льдине, гвардейский полк или пионерский отряд, — он живет и развивается по одним и тем же законам. Видоизменяются формы, но дух законов — один. И если бы вы спросили меня, с чего вам начинать, я, не задумываясь, ответил бы: устанавливайте поскорее советскую власть в крошечной республике «Пятый «В»! Кончайте свою диктатуру! Один в школе не воин!

Затрещали звонки на этажах. Василий Степанович защелкнул замок, ограждая нашу беседу от посторонних, и мы еще долго сидели за закрытой дверью его кабинета. С застенчивостью начинающего автора Василий Степанович поведал мне, что уже давно пишет книжку, которая называется «Сто правил из прикладной педагогики». Он обещал познакомить меня с рукописью.

На прощание, словно не веря, что его прокуренный кабинет покидает единомышленник, Василий Степанович достал из шкафа два томика Макаренко.

— Уж Антон Семенович вас наверняка убедит, — сказал он, передавая мне книжки.

Я крепко пожал сухую, твердую ладонь Василия Степановича.

— Кстати, Григорий Иванович, — остановил он меня у двери. — Клава рассказывала, что это Сомов принес в класс гору пирожков и угощал всех. Откуда у него деньги?

— Я сам замечал у него замашки купца-миллионщика. Выясню.

— Ну, всего доброго!

В самом деле, творя суд и расправу, я даже не поинтересовался, кто был зачинщиком сегодняшней катавасии. Что-то я за лесом совсем не вижу деревьев. А ведь они все разных сортов и пород.

Выйдя из школы, я торопливо перешел на тенистую сторону улицы. Черт бы побрал мою силу воли, которая заставила меня подчиниться ласковому совету Доры Матвеевны и напялить на себя парадный костюм!

— Здравствуйте, Григорий Иванович!

Поднимаю голову: мои любезные — Красюк и Шушин. Оба в майках, запыленные, на лицах грязные следы потных струек. Еще более примечательны их доспехи: у Валерки за спиной, у Коли в руках — огромные луки, а за поясами — стрелы.

— Бегаете? А уроки сделали уже?

Красюк смотрит на меня недоуменно, но не гасит улыбки. Николай терпеливо объясняет:

— Так мы еще гуляем, Григорий Иванович. Уроки с трех часов все делают.

— Ну, ну, играйте, да не заигрывайтесь.

— А я завтра в школу не пойду, — насупившись, говорит Валерка.

— Почему это ты не пойдешь? — испуганно спрашиваю я.

— Воскресенье, — смеется Валерка, довольный розыгрышем.

Мальчишки убегают. Меня приятно поражает, что они совсем не помнят зла, которое я причинил им всего лишь два часа назад. Нет, что ни говори, а ребята у меня ничего, славные ребята. Не солидные, правда. Индейцы! Зато я куда как положителен! Набросился, как настоящий шкраб: «Уроки сделали?» Профессиональный инстинкт, что ли? Обыкновенный человек сказал бы, подняв руку: «Орлиный коготь приветствует славных следопытов племени Тускарора!» Или что-нибудь в этом роде. И сразу было бы понятно, что перед ними стоит человек, у которого в груди сердце, а не учительский диплом.

С понедельника — новая жизнь!

Дома я вспомнил о принесенных книгах и без особого энтузиазма взял в руки одну из них. Это был пятый том. Открывался он статьей с названием, пугающим, как учебник: «Методика организации воспитательного процесса». Однако, начав чтение, я уже не мог оторваться от книги и просидел над ней весь следующий день.

Как перед путником, блуждавшим во тьме, зажигались передо мной огни. Вспышка — и я вижу неоном выписанное слово — «Стиль». Вспышка — «Самоуправление в коллективе». Вспышка — «Перспектива»!.. Дисциплина!.. Режим!.. Наказание!.. Да ведь здесь все написано! Просто как «сядь на собственные ягодицы и катись!». Как могли в институте не дать нам эти книги? По крайней мере половину курса педагогики следовало бы отдать Макаренко.

За обедом я не выдержал и порадовал маму.

— С каким человеком я познакомился, ма! Чудо!

— Кто она: учительница или студентка?

Кажется, мама больше всего боится, что у нее останется втуне свекровий талант.

— Ты про это забудь, ма. Указ вышел: запретить учителям жениться ввиду того, что они не обеспечивают воспитания собственных детей.

Наутро я шел в школу уже с твердым решением резко повернуть штурвал. «Педагогика параллельного действия» — таков будет мой первый азимут. Пусть класс самостоятельно идет своей дорогой, а я пойду с ним параллельно, рядом.

Я начал все сначала — с организованного собрания. Рассказал ребятам, что такое президиум, протокол, регламент. Тут же мы избрали председателя, секретаря и регламентировщика, которому я вручил свои часы. Далее я объяснил, какие бывают собрания и почему такое собрание, как Верховный Совет, является высшей властью в стране. Постепенно мы перешли к мысли, что и наше собрание может стать верховным органом в классе, если мы будем жить дружно.

Наверно, иссохшая земля встречает ливень так, как встретил класс мое приглашение к дружбе.

— Точно! Всем надо дружить, а то некоторые кучкуются.

— Особенно девчонки!

— Что — девчонки? Что? Вы сами деретесь!

— И за косы дергаете!

— А вы не задавайтесь!

— Какая дружба, если девочки только и знают, что сплетничать.

— Кто сплетничает? Кто?

— Ваша милость, кто ж еще!

— Точно! Подойдешь книжку попросить, уже кричат: влюбился, или еще какие глупости.

— Ха-ха-ха-ха!

— Тихо!!!

— Кого побаиваться-то!

— Надо, чтобы все мальчики и девочки уважали друг друга.

— Я вас люблю и уважаю, беру за хвост и провожаю!

— Тихо!

Председательствующий Валерка Красюк надрывается, требуя тишины. А я стою спокойно. Есть первые плоды коллегиального руководства! Наконец я получаю возможность продолжить свою речь.

— Если вы все будете делать так же дружно, как кричите, наш класс станет непобедимым. О дружбе не кричат. Ее хранят в сердце. Проявляется она там, где один за всех и все за одного. Вы готовы к этому?

— Гото-о-вы!!!

— Дружить — значит уважать мнение товарища и добровольно подчиняться воле большинства. Что решит классное собрание, то станет законом для каждого из нас. Вы готовы к этому?

— Гото-о-вы!!!

— Тогда я складываю с себя обязанности верховного главнокомандующего и оставляю должность старшего советника. Как более старший и опытный, я буду советовать, как надо поступать. Но последнее слово будет за вами, за большинством. С сегодняшнего дня, например, я больше не буду никого наказывать. Право казнить и миловать переходит в руки классного собрания!

— Ура!!!

Этим радостным кличем закончилось провозглашение республики. Оставалось избрать правительство. Я сказал, что неэкономно по каждому поводу созывать собрание. Лучше создать постоянный комитет, который будет решать повседневные дела. Большие решения останутся за классным собранием. Я подробно объяснил функции, каждого члена комитета и попросил выдвинуть подходящие кандидатуры для тайного голосования.

Голосистые избиратели принялись выкрикивать имена избранников, как в дни возникновения этой древнейшей процедуры. Валерка, по моему совету, внес поправку на современность и считался лишь с теми, кто поднимал руку. Аккуратный столбик из фамилий опустился до самого низа классной доски.

Подвели черту. Приступили к обсуждению кандидатов. Слово взяла доверенное лицо Оли Бабушкиной, ее ближайшая подруга Наташа Барабак, прозванная за вес, силу и мощь Бомбой.

— Олю я знаю с детского сада. Она справедливая девочка и хорошая подруга. Еще Оля отличница и до четвертого класса была старостой у нас. Я предлагаю выбрать Олю. Все голосуйте за нее!

В нарушение принятых у нас в стране норм предвыборной кампании Наташа показала возможным противникам свой увесистый кулак и села.

Горохов с Васневым, выдвинувшие друг друга по обоюдному согласию, с треском провалились, так как не смогли подкрепить свои фамилии сколько-нибудь деловыми характеристиками.

В списке осталось десять кандидатов — на семь депутатских мест. Их имена были перенесены в заготовленные мною листки, Сохраняя тайну голосования, избиратели закрылись друг от друга портфелями и углубились в бюллетени.

— Куда подсматриваешь?! — ярилась на Ату Иванову ее соседка. — Это тебе не контрольная, понятно?

Председатель счетной комиссии Вовка Радченко, опустошив свой портфель, пошел по рядам. Собрав бюллетени, Вовка потребовал от избирателей очистить класс… Те возмутились и заявили, что не уйдут, пока не узнают результатов голосования. Я посоветовал: подождать во дворе. Приняли. Мне разрешили остаться.

Счетная комиссия быстро справилась со своей задачей. Больше всех голосов собрала Оля Бабушкина: тридцать два из тридцати восьми. Едва уцелел в списке Сашка Кобзарь. Но когда мы позвали в класс семь избранников, с тем чтобы они распределили между собой портфели, Сашка без всякой дипломатии заявил:

— Давайте я буду председателем учкома.

Ошеломленные члены кабинета не знали, что отвечать, и молча согласились. Как историк, я отлично знал, что самозванец и добрые дела — понятия взаимно исключающие друг друга, но я не стал ничего советовать. Отличница Оля выросла на обетованной педагогической земле, тогда как Сашка… Впрочем, поживем — увидим.

Остальные обязанности членов учкома класса распределились более традиционно, по способностям: Генка Воронов — хозяйственник, Коля Шушин — физорг, Наташа Барабак, дочь врача, — санорг, Оля Бабушкина — культорг, Зина Седова — секретарь и Сева Колосов — редактор.

Мы вышли во двор, чтобы объявить ребятам окончательные результаты. Мужская половина избирателей не теряла зря времени и вовсю «давила масло», то есть сидящие по краям скамейки нещадно теснили серединных, выдавливая их с места. При нашем приближении мальчишки утихомирились. Девочки веером окружили скамью. Все лица крупным планом изображали нетерпение и обращались в мою сторону. Почетное право огласить список комитета счетная комиссия доверила мне. Я был не тороплив. Так положено по сану старшего советника.

— Как-то вы неладно разместились, — заметил я, — а в чем дело — не пойму.

Мальчишки, как по команде, вскакивают, предлагая мне место.

— Нет, все равно не то.

Выручает всех бывалый Сашка Кобзарь.

— Эх, вы! Не поймете! Надо, чтобы девочки сидели, а мальчики стояли. По этикету!

Где Сашка добыл слово «этикет» не знаю, но это то, что мне нужно. Девочек уговаривать не пришлось. Они охотно заняли всю скамью, усадив меня в серединке. Своим «этикетом» Сашка растрогал девчоночьи сердца настолько, что весть об его избрании старостой класса они встретили аплодисментами и, потеснившись, усадили рядом. Нашлись почетные места и остальным членам комитета.

— Вот расселись, — удивился Юрка Вертела, — точно как сниматься!

Тотчас же отозвались фотографы. Ближе всех жил Сева Колосов. Его и послали за аппаратом.

Тем временем мы напутствовали наших избранников. Все сходились в одном: выбрали — значит надо уважать и слушаться. Но и комитетчики чтобы не спали! Пусть каждый придумает свой план. Да поинтереснее!

— Чтобы ни одной новой картины не пропускать! Слышишь, Оля?

— Что твое кино?! Кино можно и по телеку посмотреть. Лучше в поход на воскресенье пойти.

— Точно! Григорий Иванович, пойдем в поход?

— Как комитет решит. Я лично советую.

— Сашка, решай!

— Кого побаиваться-то! Все решу!

— Решу или решим? — допытывается Оля.

— Решим, ладно.

Прибегает, запыхавшись, Колосов. Помогаю ему рассадить позирующих и тут замечаю, что нет Сомова. Удрал. Незаметно пересчитываю остальных.

— Вертела, кончай строить рожицы! Сделайте умное лицо, кто может.

Мы пытаемся следовать Севкиным указаниям.

— Ш-ш-шпокойно! Ш-ш-нимаю! Ш-ш-ш-портил! — щелкая, возвещает фотограф.

Проводив ребят до ворот, я возвращался в учительскую упругим спортивным шагом. Сделан первый негатив, на котором не проявится ни одного хмурого лица. Штука!

Просим володеть и княжить

На переменах я прогуливался по четвертому этажу и, взяв на себя роль опытного физиономиста, присматривался к старшеклассницам. Я искал вожатую. Именно вожатую, а не вожатого. Со своими мальчишками я и сам сумею поговорить о чем угодно. А такому деликатному народу, как девочки, в любую минуту может потребоваться язык, доступный только старшей подруге. Не знаю, сколько времени провел бы я в «смотринах», если б не помог случай.

Школе велели пройти рентгеноскопию.

В назначенный день у поликлиники скопилась вся первая смена. Мы заняли очередь и отправились коротать время в молодую рощицу напротив клиники. Мальчишки тут же затеяли бой на боевых слонах. Всадники лихо пришпоривали своих слонов, словно это были обыкновенные лошади, и, столкнувшись, стаскивали друг друга на землю. Меня самого подмывало посадить кого-нибудь на плечи и ринуться в бой, но тут девочки придумали общую игру — горелки, — и я стал в первую пару.

Мы уже порядком устали гореть, когда к нам прибежала Валентина Гойда из десятого «А», рослая сероглазая девушка, очень порывистая в движениях. Поймав Леньку Горохова, уже нагонявшего Наташу, она придержала его, пока девочки соединились в паре. Ленька запетушился было, но Валя надвинула ему кепку на глаза и как ни в чем не бывало подлетела ко мне.

— Григорий Иванович, уступите нам очередь, у нас завтра трудные уроки.

— Я не против. Как ребята скажут!

— А что мы будем с этого иметь? — опережая всех, хмуро бросил Генка Воронов, уже успевший вполне освоиться со своей должностью хозяйственника.

Валя приподняла за подбородок его голову, посмотрела в глаза и, спрятав улыбку, сказала, обращаясь ко всем:

— Могу вам за это рассказать, как меня первый раз убили. Хотите?

— Риторический вопрос! Нашего брата хлебом не корми — только рассказывай что-нибудь пострашнее.

Целую четверть часа Валя искусно морочила нам головы хитросплетенной импровизацией на детективные темы.

— «…Куш-ш-шайте яблоки! Куш-шайте яблоки», — трещал попугай. — Я взяла с блюда верхнее яблоко и сунула в клетку. Попка клюнул и сковырнулся. Так я и знала! Яблоко было отравлено. Все ясно! Я погибла! Они хотят лаской или силой отобрать у меня ключ от сейфа, а потом отравить. Не выйдет! Пусть я погибну, но и по-ихнему не будет! Я достала спрятанный в косе ключ и засунула его поглубже в глотку дохлого попугая.

Закончила Валя совсем потрясающе:

— Я почувствовала страшную боль в спине. Бандит в маске швырнул в меня нож и попал в самое сердце. Я упала замертво на землю… и тут проснулась!

Очень вовремя! Еще немного — и девочки подняли б рев. Мальчишки тоже недалеко от них ушли, хотя теперь нахально доказывали, что они с самого начала не верили ни одному слову. Однако они больше всех приставали к Вале и просили рассказать еще что-нибудь.

— Как-нибудь потом, — поднялась Валя. — Уже, наверно, наша очередь подошла.

На прощание Валя потрепала Леньку за плечо. «Мир?» — и, не дожидаясь ответа, умчалась к своим.

Ребята поскучнели.

— Григорий Иванович, пусть она будет у вас вожатой, — неожиданно буркнул Ленька, все еще глядя вслед девушке.

С Ленькиного языка сорвалось то, что было у всех на уме. Ребята окружили меня и принялись расхваливать Валю, будто знали ее с пеленок.

— Не согласится, — возразил я. — В десятом классе.

— Ну и что! А если мы ее попросим?

Я обещал ребятам передать Вале их желание и на другой день, выбрав время, повел переговоры:

— Валя, я к тебе послом. Вече наше челом бьет и просит тебя володеть и княжить нами полновластной боярыней-вожатой.

— Уже была делегация. Девочки прибегали.

— Ну и как?

— Думаю. Трудное дело. Уроков много. И с математикой я давно на «вы».

— Наше-то дело поважней какой-нибудь геометрии с алгеброй в придачу.

Валя уступчиво улыбнулась.

— Недавно я говорю братишке: «Пойдешь со мной в кино?» А он: «И как ты меня сразу уговорила!»

— Значит, принято единогласно?

— Воздержавшихся не оказалось.

Валя напомнила о формальностях. Ждать заседания комитета комсомола не было смысла. Решили обратиться прямо к Готьке Степанову. Теперь он не только в прямом, но и в переносном смысле самый высокий человек среди школьного люда — секретарь комитета.

Готьку мы нашли в буфете за бутылкой кефира.

Узнав, в чем дело, он поперхнулся и, откашлявшись, закричал:

— Какой может быть разговор! У нас больше половины отрядов еще ждут вожатых. Ставлю тебе, Валечка, бутылку кефира за сознательность! Садись!

Валя согласилась. Я тоже был приглашен к столу, но отказался. У меня свой этикет: не ем в буфете, когда там ребята.

Условившись с Валей о дне ее встречи с отрядом, я покинул буфет, сытый уже одним сознанием удачно исполненной посольской миссии.

Закон № 1

Мы готовились встретиться с Валей в субботу.

Неожиданно у них освободился шестой урок в день наших переговоров. Воспользовавшись случаем, Валя торопливо спустилась к нам, боясь не застать в классе.

Народность, населяющая республику «Пятый «В», говорит на нескольких наречиях. Высокий «штиль» представляет собой сплав из оглушительных междометий, свирепых аплодисментов и улыбок до ушей. На этом языке и произошло объяснение с Валей при встрече. Я отошел к окну, уступив ей место у стола и предоставив самой прокладывать путь сквозь извилистый лабиринт к сердцам мальчишек и девчонок.

Неожиданно мы услышали неузнаваемо робкий и прерывистый голос Вали:

— Ребята… Значит, я буду у вас вожатой… Вот… Мы должны… мы должны проводить работу… Скажите, ребята, что вы хотите делать?

— Я, например, хочу есть, — отчетливо прозвучал голос Малинина.

Одиночные смешки вспыхнули и погасли. На Борьку зашикали, замахали. Моментально сбросив с себя оцепенение. Валя энергично вскинула руку, словно заслоняя Бориса и, глядя на него в упор, сказала:

— Могу только угостить тебя пословицей: «Надо есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть». Понял, мальчик? Как тебя зовут?

— Вася, — услужливо подсказал с первой парты Вертела.

— Так ты меня понял, Вася?

Взрыв хохота. Шушин дает Вертеле по-соседски тумака в бок. Тот нарочно роняет ручку и лезет за нею под парту. Малинин, у которого слезы ближе, чем у любой девчонки, закрывает ладонями глаза и с ревом выбегает из класса.

Валя растерянно просит:

— Объясните хоть, в чем дело?

— Это вон кто виноват… У, Юла! — Шушин пытается вытащить Юрку из-под парты. — Его Борька зовут.

— Кого?

— Малинина, что выбежал. А Вася — это прозвище. Так его дразнят за то, что он толстый. Вроде поросенка…

Валя тоскливо оглядела присмиревших ребят и, резко повернувшись, бросилась к двери.

Я подхожу к столу.

— Ну? Доигрались?

Мои слова дружно переадресовываются Вертеле.

— Это все Юркины штучки!

— Вечно лезет куда не надо!

— Иди теперь извиняйся!

— Пусть лучше девочки пойдут! Делегация!

Но Вертела, не дожидаясь новых рекомендаций, уже юркнул в дверь.

— Хорошенько извинись!

— Один не возвращайся!

— Убить его мало! — несется Юрке вдогонку.

Я снова уточняю адрес виновника.

— Убить надо не Вертелу, а вашу дурацкую привычку давать друг другу клички. Человек произошел от обезьяны, а некоторые до сих пор не превзошли ее. Вот и дразнятся. Только и слышишь: Горох, Бабушка, Юла, Вата, Корзина…

Посыпались подсказки:

— Ворона!

— Сом!

— Утя!

— Коза!..

— Вот, вот! Зоологический сад, а не класс, — подытоживаю я. — А меня как прозвали?

Ропот благородного возмущения покрывает мои слова.

— Что мы, не понимаем, что ли? — солидно резюмирует Валерка Красюк.

— Значит, вы понимаете, что кличка оскорбляет и унижает человека?

— А то нет?

— Кому охота, чтоб его дразнили?

— Из-за дразнилок больше всего драк бывает!

— Кончать надо!

— Правильно!!!

Вот то, что мне надо! Задерживаю внимание ребят. Подвожу их к мысли о необходимости решения, запрещающего всякие дразнилки. Ребята охотно со мной соглашаются. Просим к столу председателя и секретаря учкома. Зина Седова, больше всех страдающая от клички Корзина, с поспешностью раскрывает толстую тетрадь протоколов классных собраний. Я тоже тороплюсь положить первый камень в фундамент законодательности юной республики «Пятый «В».

— Пиши, Зина! Закон № 1. Как мы его назовем?

— Да просто: «Про дразнилки».

— «Смерть дразнилкам!»

— Лучше: «Мы не обезьяны!»

Я поднимаю руку. Все ясно.

— Пиши. «Закон № 1». Написала? Теперь в кавычках: «О дразнилках». Далее. «Все ребята пятого «В» класса, желая жить в дружбе и взаимном уважении, осуждают дразнилки и добровольно отказываются от них». По-моему, все. Закон должен быть кратким. Голосуй, Саша.

— Кто «за»? Поднимите руки!

Торжественная тишина так глубока, что мне кажется, я слышу энергичный взмах трех десятков рук.

— Кто «против»? Ты, Бабушка… Бабушкина? — Сашка даже зарделся оттого, что так не вовремя подвернулся язык.

— Я не против. А только я хочу спросить, что будет тому, кто не выполнит закона?

— Кого побаиваться-то! Все голосовали — значит законно! Пусть кто попробует! Понятно? — Председатель сжимает для пущей важности свой мощный кулак.

— Понятно-то понятно, — не унимается Оля, чувствуя поддержку класса и неубедительность Сашкиной аргументации, — Только завтра все пойдет по-старому.

Ох, уж эти скептики! Впрочем, с сомнения начинается истина. Я прошу слова:

— Ребята, самый лучший закон тот, который выполняется. А выполняется тот, который принимается единогласно. Поэтому за первый закон я лично не боюсь. Но вслед за ним пойдет второй, третий и, может быть, сотый закон. Среди них наверняка попадутся и такие, которые кое-кому могут не понравиться. И тут Оля права. Нам надо подумать о том, как оградить наши законы от возможных нарушителей.

— А чего тут думать?! — снова кипятится Сашка, и ладонь его резко опускается ребром на стол. — Наказывать таких — и все!

— Совершенно верно! В тюрьму посадить! В стенной шкаф! — кричит Ленька Горохов, отворяя стенной шкаф.

— К высшей мере! Чик — и нету! — Вовка Радченко вскидывает воображаемую винтовку и целится.

Моментально взвод мальчишек выкидывает тот же артикул. Чувствую: драгоценные капли уйдут в песок. Повышаю голос:

— Между прочим, Вова, самая высшая мера наказания — вовсе не расстрел. Что расстрел? Чик — и нету. — Класс настораживается, возвращается ко мне. — Самое тяжкое наказание — когда человека лишают родины, прогоняют с земли, на которой он родился и вырос…

Молчание — тоже целая симфония. «Звучат» валторны любопытно приоткрытых губ, скрипки взъерошенных волос, барабаны навостренных ушей…

— Я верю, что мы будем жить дружно. Один за всех, и все за одного. Но для тех, кто не станет выполнять законы класса, наш лозунг короче: «Все на одного!» До тех пор, пока он поймет, что ошибался. Если кто не поймет, пусть убирается на все четыре стороны. Родина или изгнание!

Напрасно я боюсь остаться непонятым. Следует деловое обсуждение «примечания» к закону, которое Зина записывает в окончательной редакции: «Тот, кто нарушит закон № 1, будет стоять после уроков и думать над своим проступком».

Я достаю свою авторучку, подаю Сашке и обращаюсь к классу:

— Прошу встать, товарищи! Подписывается наш первый закон.

Ребята встают без обычных стуков и шумов. Сашка долго прицеливается к месту росписи.

— Просто подписаться или чтоб роспись была? — спрашивает Сашка.

— Роспись, но чтобы разборчиво. Документ!

Сашка коряво выводит свою фамилию и делает в конце завитушку в виде хвоста веселого поросенка. Зина ставит после фамилии свои инициалы. Я пишу размашисто: «Старший советник Горский».

— Садитесь, товарищи!

Все чинно опускаются на скамьи. Остается поднявшая руку Ата Иванова.

— Чего ты? — удивляется председатель.

Ата торопливо выходит к столу. Тут мужество покидает ее. Замявшись, она растерянно смотрит на класс. У тоненькой белокурой Аты огромные карие глаза. Они кажутся еще больше от привычки смотреть исподлобья, вечно чему-то удивляясь. Теперь она удивлена своей смелостью и затаенной тишиной класса.

— Ну говори, кого побаиваться-то, — ободряет Сашка.

Ата подозрительно часто хлопает мохнатыми ресницами и, к полной нашей неожиданности, начинает реветь:

— Не хочу… не хочу, чтобы меня звали Травиата. Все меня дразнят Трава, Трава… или Вата… И вообще у всех имена, а у меня? Опера-а!..

Мы не знаем: смеяться или плакать — так смешна она сама и горьки ее слезы.

Бедный ребенок тихих родителей с громкими запросами! Если бы ты еще знала, что Травиата в переводе с итальянского — падшая женщина!..

Я успокаиваю девочку. Ребята тоже.

— Чего реветь! Мы тебя сейчас перекрестим!

— Запросто!

— Давайте попа выберем!

— Аллилуйя-я, аллилуйя, крестится раба божья Травиа-а-а-а-та-а-а…

Ата не сердится. Непросохшие глаза ее робко блестят и улыбаются.

— Как же ты хочешь, чтобы тебя звали? — спрашиваю я.

— Леночка.

— Леночка? Что ж, хорошее имя. Вполне подходит к тебе. Как вы смотрите, ребята?

Восторженно, конечно! Гремят аплодисменты в честь новонареченной Леночки. Однако крестница не уходит на место и, когда класс стихает, робко просит:

— Григорий Иванович, пусть все проголосуют.

Делать нечего. Мы принимаем закон № 2: «Так как каждый человек должен уважать свое имя, а Иванова ненавидит, — переименовать ее в Леночку».

Оглашение закона вызывает новую овацию. Влетевший в класс Вертела торопеет от неожиданности, но тут же, приложив руку к сердцу, начинает важно раскланиваться во все стороны, нахально присвоив себе аплодисменты.

— Ну?! — набрасываются на него.

— Я их нашел, честное пионерское!

— Где же они?

— Там, на спортплощадке. Сидят, о чем-то беседуют.

— Извинился?

Юрка трет ногу об ногу и, сморщив свою веснушчатую физиономию в хитрущую гримасу, невинно лопочет:

— Так ведь неудобно… Люди разговаривают, а я буду мешать. Не по этикетке…

— По этикету, а не этикетке! — возмущается Сашка.

Но Юрка лучше знает, что говорит и делает. Вызвав смех, он ободряется:

— Давайте все вместе пойдем на спортплощадку! В волейбол поиграем.

Расчет у Юрки точный. При одном упоминании волейбола все приходят в движение.

Мне не хочется влиять на встречу Вали с ребятами, и я оставляю их.

Кто ваш наследник?

Едва замолкают трели звонка на большую перемену, как обитатели первых двух этажей, форсировав двери, рассыпаются мелким горошком по двору. Люди покрупнее, разумеется, спускаются более степенно. Этим объясняется то, что к приходу Вали и ее друзей наши успевают оккупировать всю спортплощадку. С тех пор как в памятный день встречи с Валей было принято решение провести отрядную спартакиаду, каждое звено использует для тренировок все свободное время, даже большие перемены.

В тренировку Валя втянула и своих одноклассников-спортсменов. Над звеном Ларисы Стрекозовой взяла шефство Таня Черногорова, стройная черноволосая девушка. Короткой стрижкой, походкой вразвалочку, угловатыми манерами Таня, очевидно, стремилась исправить ошибку природы, создавшей ее девчонкой, а не мальчишкой. Классный весельчак и балагур Пашка Наумов льстиво аттестовал ее:

— Хороший ты парень, Татьян.

На это Таня тяжело хлопала его по плечу и, понизив голос до нижнего «до», басила:

— Айда к девчонкам на танцы, Пашка!

От таких слов розовело тонкое белокожее лицо Володи Григорьева, глядевшего на девушку с укоризной. Володя воспитывал Таню с того дня, как они попали в восьмой класс за одну парту. Немного ему удалось добиться по части Таниных манер. Зато Таня, перворазрядница по плаванию, приохотила своего чопорного воспитателя к спорту настолько, что нет ему равных в школе по выправке и развитым плечам. Говорят, на Вовку оборачиваются незнакомые девчонки, и если Таня бывает с ним рядом, то она обязательно показывает любопытным кулак. С этим Вовка бессилен бороться.

Таня собрала своих у стойки для прыжков.

— А ну-ка, птенчики, полетаем через планку. Задача все так же проста: прыгнуть выше головы.

Григорьев тренировал звено своего тезки Володи Радченко. С упорной методичностью он отрабатывал старт. Только и слышалось спокойное: «Отставить!» Мне казалось, что ребята вообще готовы все отставить и разбежаться. Но нет, трудились в поте лица, хотя и поглядывали с завистью на третье звено. Эти вообще вели себя загадочно. Мальчишки играли в чехарду, девочки — в мяч.

В третьем звене по протекции Вали на посту звеньевого оказался ее первый близкий знакомый из наших — Борька Малинин. В своей тронной речи он заявил с наполеоновской амбицией:

— Наше звено хоть и третье называется, а будет первым.

Когда же шли домой, Борис на глазах у восхищенного звена торжественно разбил свою молочную бутылку, приговаривая: «Надо есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть». Звеньевой круто взялся за дело. Первыми это почувствовали отстающие в учебе. Теперь Борька никому не давал списывать задачки, зато приходил пораньше до уроков, чтобы помочь кому-нибудь из своих. Однако авторитет отличника Малинина, высокий в вопросах академических, равнялся пока что нулю в делах спортивных. Поэтому в третьем звене командование целиком захватил Коля Шушин. Физорг класса, потеряв должностную объективность, болел только за свое звено и без конца шушукался с тренером Женей Панфиловым, таким же, как и сам, коренастым атлетом.

На уроках физкультуры, которые по нашей просьбе преподаватель Игорь Макеевич превратил в те же тренировки по программе спартакиады, третье звено показывало самые низкие результаты. На все насмешки соперников Коля, подражая Жене Панфилову, за которым он теперь ходил по пятам, назидательно поднимал палец.

— Скажите «гоп», когда перепрыгнете.

А мне однажды проболтался:

— Это все политика, Григорий Иванович.

— Да ну! Расскажи.

Коля заговорщически огляделся по сторонам и зашептал:

— Мы каждый вечер тренируемся. Сомов уже, знаете, на сколько метров прыгает?.. Женя сказал: первое место за нами.

Теперь только и слышишь: Женя сказал, Таня приказала, Володя просил… И я подумал: а что, если бы вожатым у нас была не одна Валя, а весь десятый класс? Шефствовали же у Макаренко старшие ребята над малышами-«корешами».

Я рассказал о своей идее Виктории Яковлевне.

— А вы не слыхали, между прочим, — насмешливо прищурилась она, — что десятый класс — выпускной и ему предстоит экзамены на аттестат зрелости?

— Где же еще экзаменовать зрелость как не на командирском поприще?

— У меня и так сплошной комсостав в классе. Они и в комитете, и в учкоме, и в газете. Всю власть захватили в школе.

— Тем более. Имеющий власть должен готовить себе преемника. Кому вы завещаете все драгоценности и сокровища опыта? Кто ваш наследник?

— Ну и дипломат!

— Не много надо дипломатии там, где говорят искренность и заинтересованность.

— Складно сказано. А главное — непонятно.

— Наоборот, все ясно. Ваш класс берет шефство над моим.

— И как вы представляете себе это шефство?

— Понятия не имею.

Пошли за советом к Василию Степановичу.

— Это же то, что надо! — обрадовался он. — Важен принцип, а организационные формы подскажет, сама жизнь. Начинайте!

— С чего? — допытывался я.

— С общего собрания двух классов. Пусть староста возьмет шефство над старостой, комсорг над председателем совета отряда, редактор над редактором, то есть по должностным признакам. А там видно будет. Только вот, — Василий Степанович хитро улыбнулся, — как быть с классными руководителями — не знаю. Вы нам не подскажете, Виктория Яковлевна?

Я посмотрел на нее и — обомлел. Видно было, как в широко открытых глазах, обращенных к завучу, медленная туча затягивала веселую голубизну. Опустив голову, она резко повернулась и торопливо зашагала к двери.

— Виктория Яковлевна! — крикнул Василий Степанович, но в ответ ему хлопнула дверь. — Кажется, я сморозил пошлость. И притом преогромную. А?

— На шутку не обижаются.

— А вот видите, как получилось, — Василий Степанович нервно откинул непослушную прядь и, взяв из пепельницы погасшую папиросу, помял ее в пальцах. — С этими одинокими женщинами всегда так: или они болезненно обидчивы, или необидчивы до боли.

— А я и не знал, что она одинока, — сказал я.

И чтобы не быть дальше объектом физиономических наблюдений Василия Степановича, я поспешно покинул кабинет и помчался в учительскую.

— Гришенька! Не свой журнал берешь, милый, — грациозно толкнула меня локтем Полина Поликарповна. — Что-то ты стал рассеянный последнее время. Отчего бы это? Уж не влюбился? А?

Полина Поликарповна многозначительно подмигивает учителям, столпившимся у шкафчика с журналами, и разражается громовым хохотом.

Кругом одни физиономисты! Куда бы от них скрыться? К счастью, звонок позвал на урок.

«Не пищать!»

Когда в условленный день после уроков мы спустились в зал, десятиклассники уже сидели там: мальчики по одну сторону, девочки — по другую. В одну минуту они разобрали наших и усадили рядом с собой. Одни знали друг друга — по-соседски, другие по школьным делам, третьи определяли свои симпатии тут же на встрече.

Церемонию представления я начал с главы класса.

— Председатель учкома у нас Саша Кобзарь. Прошу встать.

Сашка, пряча смущение, встал и расправил грудь.

— Можно, кого побаиваться-то!

— Как видите, он никого и ничего не побаивается, кроме арифметики.

— И русского, — подсказала Виктория Яковлевна.

— А что русский?! — Саша в сердцах простер к ней руки. — Я же диктовку на тройку написал. На твердую, сами говорили.

— Садись, старик, — потянул его за ремень Готька Степанов, — разговор на эту тему портит нервную систему.

Кобзарь затих. Я продолжал знакомить ребят. После меня слово взяла Виктория Яковлевна.

— Я не буду так подробно и красочно описывать наш класс. Пусть каждый сам скажет о себе и поделится мыслями о наших шефских возможностях. Женя, начнем с тебя.

Мои ребята, как по команде, обернулись в сторону Жени Панфилова. Но оратор оказался на девичьей половине. Трудно выбираясь из своего ряда, к столу подошла Женя Жолохова, староста класса. Она среднего роста и выше средней полноты. Ей тесно в форменном платье. Об ее пышущие жаром щеки, наверно, в стужу подружки греют руки.

Зацепившись с ходу о край стола. Женя потерла ушибленное место, потом изящно провела ладонью снизу вверх по кончику маленького вздернутого носа — жест, способный потрясти незнакомца, театрально откашлявшись, заговорила.

— Как я себе представляю шефство? Да? — спросила Женя зал, близоруко щуря небольшие карие глаза. — Пожалуйста. Во-первых, чтобы мы подавали, а младшие наши товарищи брали пример.

— Не во всем, конечно, — послышалась благоразумная реплика кого-то из старших.

Женя откинула с груди короткую толстую косу и, посерьезнев продолжала:

— Что такое само слово «шеф»? Глава, начальник, руководитель. Один руководитель только руками водит, а другой водит за руку и показывает: это я делаю так, и ты делай так, если веришь мне и тебе нравится то, что я делаю. По-моему, такое шефство нам подходит. Я, например, не побаиваюсь ни математики, ни русского. У меня пятерки. Значит, я буду добиваться, чтобы и у моего уважаемого коллеги Александра Кобзаря тоже были хорошие отметки…

— Сужаешь! Не в оценках счастье! — донеслось из последнего ряда.

— Совершенно верно, товарищ Шатилов! — церемонно поклонилась в его сторону Женя. — Но согласитесь, что счастье не исключает хороших отметок. Тебе, например, до полного счастья не хватает…

— Протестую, — закричал Шатилов.

— Протестуем! — дискантом вторили сидящие с ним рядом Вертела и компания.

Виктория Яковлевна встала.

— Ты кончила, Женя? Предоставляю слово Сергею Шатилову для обоснования своего протеста.

Сережка — вечный Женин оппонент. Стоит ей только сказать «да», как у него уже готово «нет». Шатилов идет к столу метровыми шагами. Он высок и тощ. Собираясь с мыслями, Сережа потер лоб тупым концом карандаша. Послышался Женин голос:

— Опусти, пожалуйста, карандаш. Из-за него тебя не видно.

— Странно, — Сережка холодно посмотрел на нее своими монгольскими глазами. — При том широченном поле обозрения, которым ты обладаешь… — и снова обратился к залу: — Простите, что я отвлекаюсь посторонними вещами… В чем смысл моего возражения предыдущему оратору? Я утверждаю, что не одними отметками жив человек. Есть еще искусство!

— Кукольное, — продолжала дуэль Женя.

— Не кукольное искусство, а искусство кукол! Древнейшее из всех театральных искусств! — патетически восклицал Сергей. — С пятого класса по восьмой, четыре лучших года своей жизни, я посвятил куклам и знаю точно, что в них больше души, чем в некоторых одушевленных предметах женского пола.

— При чем тут пол, Сережа? — смеясь, пожала плечами Виктория Яковлевна.

На голову Сергея понеслась лавина со стороны девочек:

— Говори, да не заговаривайся!

— Позор!

— Позер и болтун, Сережка!

— Лишить его слова!

— Долой!

— На мыло!

— Какое из него мыло?! На куклы!

Чувствуя, что хватил лишку, Сергей примирительно улыбнулся и, подняв над головой карандаш, как орудовский жезл, остановил движение. Воспользовавшись паузой, Виктория Яковлевна одернула оратора:

— Сережа, у нас гости. Им ближе земные запросы. Особенно если учесть фактор времени. К делу!

— Пожалуйста. Конкретно. Берусь организовать кукольный театр у наших подшефных! Все.

Сережка уходил на место под аплодисменты, достойные самого Образцова.

Встреча захватила моих ребят. Они были польщены обществом взрослых, их вниманием. Увлекало и само зрелище, хотя кое-какие реплики и не доходили до них. Впрочем, после Сергея выступавшие были кратки и деловиты. Шефы обещали нам сотрудничество и помощь в создании двух театров — кукольного и драматического, эстрадного оркестра и милой мальчишеским сердцам настоящей футбольной команды.

В довершение ко всему они потрясли нас своим подарком. Комсорг Коля Дьяконов, плечистый паренек с круглым, добродушным и улыбчивым лицом в больших роговых очках, достал из портфеля целлофановую сумочку, не торопясь развязал и жестом фокусника извлек из нее выцветший алый лоскут размером в косынку.

— Читайте! — растянул он лоскут над головой.

— «Не пищать!» — проскандировал зал.

— Понятно? Это наше знамя походов. Всякое ему пришлось испытать: и дождь, и солнце, и ветер. Но никогда оно не слыхало писка. Учтите!

Принимая у Коли знамя, председатель совета отряда Валерка Красюк в ответном слове сказал:

— Учтем.

Тут же родилась мысль обновить подарок в совместном походе за город. На том и порешили бы — не вмешайся Борька Малинин. Зачем тащиться за город, если можно под воскресенье на море съездить? Машины даст папочка. Борька ручается. Его начали качать, но скоро утомились и благополучно поставили на ноги. Остаток радости излили в криках. Трудно было понять, где тут шефы и где подшефные. Единство было налицо, вернее, на лицах!

Голубая «Победа»

Директор завода Малинин не дал нам машин. Сообщая мне об этом, Борис прибавил как бы между прочим:

— Я уже больше не говорю: папочка и мамочка.

— А как же ты говоришь?

— Просто: папа, мама.

— Ну что ж, все великое — просто. Лишь бы ты их любил по-прежнему.

— Любил! — горестно вздыхает Борис и отворачивается к окну, у которого мы стоим в коридоре. — Знаете, кто виноват? Мама. Я ей всегда все рассказывал и про то рассказал, как, помните, мы туалет убирали. А она все выдала папе. Разве это честно?

— Ну, какая разница между папой и мамой?

— Какая никакая, а если секрет — никому нельзя разглашать, как военную тайну. Правда ведь? — Борька поворачивается ко мне с надеждой. Серые глаза его сухи — ни намека на слезы. Вроде бы повзрослел чуть-чуть — таким новым он мне кажется. — Из-за нее папа машину не дал. Принципиально. Сказал: «Раз вы себя вести не умеете, туалеты моете, значит не заслужили еще на машине к морю ехать».

— Ну ничего, переживем, — ободряю я Борьку.

— Да! Выходит, что я болтун, слова не сдержал. И перед шефами мы опозоримся. Ребята уже спрашивали, а я соврал, сказал, что папа уехал в командировку. А раньше я никогда не врал. Теперь узнают и все будут против одного. И правильно. За то, что я врун и болтун. А еще звеньевой!

Чувствую, самобичевания Бориса доведут его до слез, а мне уже страшно хочется, чтобы их никогда не было в этих смышленых глазах. Обняв за плечо, трясу его дружески.

— Брось отчаиваться! Что соврал — то худо, конечно, а в остальном твоей вины нет. Что смог, то сделал. Я сам поговорю с отцом, и мы еще успеем до холодов съездить к морю. Тем более что в это воскресенье у нас ничего не вышло бы: назначен сбор лома.

Борис, начавший было оттаивать, при последних словах снова хмурится и вздыхает.

— Воскресник? А меня мама не пустит.

— Как это не пустит?

— Очень просто. Скажет: не смей! — Борис округляет глаза и топает ногой, изображая мать. — Она меня никуда не пускает, ни на воскресники, ни в кино, ни на затон. Никуда.

— Почему?

— Боится, что я или надорвусь, или зашибусь, или под трамвай попаду. Мало ли что! Она всегда боится. И бабуся ее поддерживает. Только и знает, что свою пословицу: один сын — не сын, два сына — полсына, три сына — вот это сын. Как будто я виноват, что они не заимели трех сыновей. И мне было бы веселей, и они бы ничего не боялись.

— Да, брат, трудная у тебя задача. Надо одному за трех сыновей выступать.

— А вот возьму на этот раз и не послушаюсь. Можно ведь, Григорий Иванович?

Я смотрю в чистые зеркала Борькиных глаз. В них не должно быть никакой кривизны.

— Видишь ли. Боря, кроме мамы и папы, есть еще на свете справедливость. На воскресник придут все ребята, вся школа. А тебя не будет. Справедливо это?

— Конечно, нет! Что я, не понимаю?!

— Давай я записку напишу родителям, чтоб отпустили. — Я лезу за блокнотом, но Борис перехватывает мою руку.

— Не надо! Что вы! Вы знаете, как мама на вас сердита? Она нарочно не пустит. Принципиально.

— Ну смотри сам. Мое дело — посоветовать.

Мы расходимся но классам. Я решаю в тот же день навестить сердитую Борину маму и заодно потолковать по-мужски с его папочкой.

Но Борина мама пришла сама в тот же день.

Мы смотрели документальную киноленту, когда по цепочке мне передали:

— Вас вызывают.

В непривычно тихом вестибюле стояли двое: мой Борька и полная, средних лет женщина в шелковом плаще. Внешность у них как две карточки одного лица, снятого с большим промежутком. Нетрудно было догадаться, что передо мной Борина мамочка. Женщина нетерпеливо шагнула навстречу. В одной руке она держала Борин плащ с капюшоном, в другой — галоши.

— Вы Борин классрук?

— Здравствуйте.

— Извините, здравствуйте! Я страшно расстроена. Скажите хоть вы ему! Это же безобразие! Я бросила все, примчалась сюда, а он вместо благодарности фокусы устраивает! Не берет плащ! Видите ли, у них закон: один за всех, и все за одного! Все раздеты, а поэтому и он будет мокнуть за компанию. Как вам все это нравится?!

Признаться, мне все это нравилось. Я ловлю себя на том, что несообразно со своим положением классрука радуюсь Борькиному решению. Снова я вижу не мальчика, а мужа! Непокорно опущена голова, решительно сжаты пухлые губы, грозно сдвинуты короткие брови и ни слезинки в глазах. Ты ли это, Борька?

— Вы что же молчите? Повлияйте, пожалуйста, на него.

Что ей сказать? Формальная правда на ее стороне. Каждая мать вправе принять на себя сколько-то труда, чтобы уберечь сына от невзгод, пусть даже от безобидного дождя. И я, по долгу службы, начинаю влиять:

— Чудак ты. Боря. Если бы мне сейчас принесли плащ и галоши, я б танцевал от радости. Кому охота мокнуть од дождем? Бери вещи и пойдем. Такой фильм пропадает.

Но Борька не верит деланному тону моей тирады и наступает на мать:

— Даже к девчонкам никто не пришел. Только ты одна боишься, что я раскисну. Хватит! Пусть как все, так и я!

— А если все станут биться головой об стенку, ты тоже со всеми будешь? — замечает Малинина.

— Да… буду! Что я, сахарный, что ли? Пока кино кончится, и дождь перестанет. А если и будет идти, так мы припустим бегом и не замерзнем.

— Никаких «припустим»! — Малинина выходит из себя. — Или ты сейчас же возьмешь плащ, или я обо всем расскажу папочке, и тебе не поздоровится!

Угроза явно неуместна. Какой там папочка, если человек пошел «на принцип».

— Не возьму. Ничего со мной не случится.

— Борик! В последний раз предупреждаю! Ты меня задерживаешь.

— Разрешите, — вмешиваюсь я, протягивая руку к плащу. — После кино я соберу наших, обсудим это дело, и я уверен, что ребята заставят его одеться.

Малинина отводит мою руку.

— А если ва-ши, — ехидно скандирует она, — решат, что ему не следует одеваться? Ведь сами-то они раздеты.

— Тогда ему придется нести плащ в руках, — честно признаюсь я.

Милое лицо Малининой покрывается пятнами. Злой прищур искажает ее прекрасные серые глаза. Визгливые ноты оскверняют музыку глубокого грудного голоса:

— Вы педагог и говорите такие вещи! Впрочем, что от вас ожидать, если вы заставляете детей мыть уборные!

— Мама! Как не стыдно! — вопит Борька.

— Замолчи, грубиян! — топает Малинина ножкой. — Скоро из тебя тут разбойника сделают! Марш домой сейчас же! Я там поговорю с тобой! Я тебя отучу митинговать с матерью! Ноги твоей больше не будет в этой школе!

Малинина хватает сына за шиворот и толкает к двери. Пытаюсь остановить ее. Но где там!

Я пошел следом. Как Борис? Оденется или так и пойдет с непокрытой, но гордо поднятой головой на эшафот материнской несознательности!

Первое, что я увидел, была омытая дождем голубая «Победа». Пожилой шофер предупредительно открыл и торопливо захлопнул за Малиниными дверцы, и машина, разбрызгивая лужицы, плавно выехала со двора.

Я смотрел ей вслед и, как заклятье, твердил пришедшее на ум древнее изречение: «Если хочешь, чтобы твой сын не замерз в пути, заставь его идти».

«Ид-ти! Ид-ти! Ид-ти!» — вторила капель.

Первый автограф

— Распишитесь вот тут, — протянула четвертушку тетрадного листа секретарь школы Ксения Иларионовна.

— Что это?

В записке говорилось, что товарищу Горскому Г. И. надлежит явиться к директору школы № 55 к 12 часам.

Я взял протянутый карандаш и, пристраиваясь к столу, неловко дернул веревочку, которой он крепился к грудному карману допотопной кофточки Ксении Иларионовны.

— Пардон, мадам.

На этот раз обошлось без нотации. Обычно эта маленькая быстрая старушка с тонкими фиолетовыми губами тем и пробавляется, что делает нам замечания. Ко мне она терпима. Объясняется это тем, что, наслушавшись о ней всяких россказней (говорили, что Ксения Иларионовна училась в институте благородных девиц и состояла гувернанткой в доме какого-то сиятельства), я однажды попытался завести с ней светский разговор на французском языке, которым увлекался в институте. Ксения Иларионовна по-русски похвалила мое произношение, потом подарила томик Мюссэ, но в беседу со мной не вступала — до сих пор не пойму почему. Мне прощались даже такие вольности, как не по форме составленный список класса, за что любой на моем месте был бы перепилен надвое.

Кабинет Ксении Иларионовны (она говорила: «Зайдите ко мне в кабинет») мы называли чистилищем. Отсюда единственный путь к директору.

Дора Матвеевна встретила меня против обыкновения без величественного кивка головы в сторону стула. Неважная примета!

— Я пригласила вас, чтобы поблагодарить за то, что вы прославили мою школу на весь город. Спасибо вам большое, Григорий Иванович!

Не зная за собой славных дел, я молча принял благодарность, которая по тону больше походила на эпитафию.

— На весь го-род! — продолжала Дора Матвеевна, отбивая слоги карандашом по стеклу стола. — С высокой трибуны партактива уважаемый человек, член горкома, директор крупнейшего завода товарищ Малинин, рассказывая о работе с молодежью, коснулся, между прочим, и тех порочных методов воспитания, которые практикуются во вверенной мне школе, где учителя, заметьте, учи-те-ля, а не отдельный новичок, издеваются над детьми, заставляя их мыть туалеты.

Вот оно в чем дело! Я попытался объясниться, но Дора Матвеевна не стала слушать меня. К чему теперь оправдания? Она не такой директор, чтобы давать своих работников в обиду, и там же, на активе, выступила со справкой. И дала разъяснения. Будьте спокойны. Речь идет о будущем. Она не против строгости и наказаний. Но надо же думать и выбирать средства! И ставить в известность! Ведь не чужая она! Не побоялась ответственности, взяла к себе молодого, неопытного учителя. Так надо же оправдывать надежды, надо бороться за честь школы, а не пятнать имя ее директора, которое вот уже четверть века чисто как стеклышко…

Я смотрел на Дору Матвеевну и действительно не мог найти ни одного пятнышка. Не принимающее загара лицо ее молочного цвета даже в гневе покойно и чисто от туч. Тонкие иссиня-черные волосы в буклях не потеряли своего блеска. Темно-коричневое платье дорогой шерсти, свободно облегавшее ее большую, без излишеств, фигуру, блистало новизной.

Пауза затягивалась. Я не был уверен, что в памятном эпизоде с мальчишками поступил лучшим образом, и признался в этом.

— Очень хорошо, что вы самокритичны, — выслушав меня, продолжала педагогически ровным тоном Дора Матвеевна. — Признать ошибку — значит наполовину исправить ее. Доведите дело до конца. Проявите к мальчику особое внимание. Установите контакт с родителями. Я поняла, что отец хочет перевести его в другую школу. Сами посудите, с какой стороны это охарактеризует классного руководителя. И для школы невыгодно, прямая потеря. Мальчик тихий, из хорошей семьи, отличник. А каждый отличник — это определенный процент золотого фонда школы.

Выгода, потеря, процент, золотой фонд — как в Госбанке! В довершение Дора Матвеевна пододвинула на край стола какое-то подобие бухгалтерской книги и деловито предложила:

— Распишитесь в том, что вам вынесен выговор за неправильные действия.

Выговор в приказе! Я всегда думал, что он схож с благословенной струей огнетушителя, направленного в пекло пожара. Этот же мой первый писаный выговор был как плевок в занимающийся костер. Даже грустно стало. Я взял тяжелую ручку.

— Вот здесь, — показала Дора Матвеевна.

Рядом с кончиком карандаша, казавшегося продолжением сухого длинного пальца, я оставил свой автограф.

Демос на форуме

В отличие от классных собраний, где председательствует лицо избранное, ежедневные летучки после уроков ведет сам староста.

Заглядывая в самодельный «Журнал дежурного», Сашка докладывал классу:

— За сегодняшний день никаких ЧП не было. По поведению получили на всех уроках пятерки. Только на английском четверку и на арифметике тройку. Тина Савельевна выгнала из класса Горохова и Васнева…

— Удалила, — поправляю, я.

— Ну, удалила. Дальше. Отсутствовали: один Колосов. Причина неизвестная. Первый день.

— Отец из разведки вернулся, — дополняет дежурный Шушин.

— Не перебивай, — строго обрывает его староста.

Однако я прошу Шушина объясниться.

У Севы отец геолог, до самой зимы дома не бывает. А тут как раз приехал в город по делам на один день…

— Он с вечера сказал, что завтракать будут вместе, а сам проспал, — поясняем Сашка, — вот Сева и не пошел в школу, чтобы побыть с отцом.

— А тебе откуда это известно? — недоумеваю я.

— Мы же вместе с Шушиным заходили к Колосову. Нам по пути.

— Почему ж ты сказал, что причина отсутствия Колосова неизвестна?

— Так по закону же надо, Григорий Иванович! — Старосту выводит из себя моя непонятливость. — Как мы договаривались? Дежурный на другой день узнает, кто и почему пропустил, и докладывает. На другой день! А так все перепутается.

Ребята смеются над законником. Я пользуюсь случаем, чтобы объяснить, что такое «формалист» и «бюрократ». Потерявший воодушевление Кобзарь продолжает доклад:

— Получили двойки: одна Иванова, по английскому. Опоздала Барабак. На десять минут.

— На каких там десять! — оскорбленно кричит Наташа. — Только Виктория Яковлевна вошла, и я за ней.

— Ну вот! — возмущается Сашка. — Опять скажете — формалист и бюрократ! Есть же закон — не перебивать во время доклада!

Тут Сашка прав, и я советую Барабак помолчать. Наташа продолжает ворчать, но уже шепотом.

— По чистоте, — продолжает Кобзарь, — получили четверку. Класс чистый, сам под партами проверял. А пятерки не поставили потому, что полно на переменах. Я сам помогал дежурным выгонять из класса. Выгоняешь, выгоняешь, а они опять лезут. — Махнув безнадежно рукой, староста переходит к следующей части ритуала — исполнительной. — Иванова, давай дневник.

Тяжело вздохнув, Леночка кладет на стол дневник. Это значит, что она должна остаться, выучить урок, за который получила двойку.

— Барабак, будешь стоять двадцать минут, — объявляет Сашка.

— Почему двадцать? — снова начинает торговаться Наташка.

— А сколько?

— Я опоздала на пять минут, значит буду стоять десять, а не двадцать. Понятно?

На летучках любят краткость. Ребята возмущаются. Толстуха Наташа грешна, любит поспать, опаздывает чаще всех. Вот и возись с ней почти на каждой летучке. Вовка Радченко предлагает новую меру: пусть девочки, которым по дороге, заходят к ней пораньше и устраивают под окном кошачий концерт. Отвергнув Наташкины протесты, мы принимаем это предложение. Ответственным за концерт назначается Лариса Стрекозова. А сегодня Наташке по старому закону пятнадцать минут читать газеты.

С тех пор как многие побывали в шкуре наказанного, ребята изобрели решение, по которому можно было стоять не у дверей класса, как раньше, а в любом месте коридора. Чаще всего наказанный устраивался у газеты, которую очень скоро успевал прочитать вдоль и поперек, а потом уже просто делал вид, что поглощен чтением. Таким образом, одинокая фигура у газетной витрины в опустевшем коридоре второй смены вызывала у постороннего одно лишь умиление и никаких подозрений. Это облегчало участь страдальца. Вскоре и само наказание стало называться «читать газету».

Во всей этой процедуре больше всего доставалось, конечно, мне. Почти каждый день я оказывался безобедником, ибо на меня ложилась караульная служба и опрос оставленного учить уроки. Была в этом, правда, очень глубоко спрятанная справедливость: не будет наказанных и отстающих — и я стану свободным человеком.

В заключение летучки «на середину» (к учительскому столу) вызываются Горохов с Васневым. Им предстоит отдуваться за то, что угодили в «журнал дежурного».

— Говорите! — требует староста.

Сашка мог бы сразу обратиться к одному Горохову. Говорить предстоит ему. Васнев целиком доверяет своему закадычному другу и верит в его адвокатские возможности.

Ленька не торопится с речью и, надменно задрав свой короткий нос, молча посапывает. Митя понуро разглядывает свои разбитые башмаки. Еще недавно ими можно было залюбоваться. Какие застежки сверкали! А как великолепно сидела на Мите новенькая форма с белоснежным воротником и шелковым галстуком! От былого шика и следов не осталось. Левая застежка вырвана с мясом. Рубашка давно просится в стирку. Заодно неплохо было бы прополоскать загорелое, в чернильных пятнах, нежное Митино лицо. Да, нелегка, видно, у тебя жизнь, товарищ! Отчего бы это? Надо потолковать с парнем по душам…

Недалеко ушел от своего дружка Ленька Горохов. Но на нем более естественно и по-своему элегантно сидит не блещущий новизной костюм. Ленька, конечно, от природы франт. Чего стоят одни значки над карманом куртки!

— Ну, чего молчите? — пытает Кобзарь.

— А чего говорить? — сразу лезет в бутылку Ленька. — Мы с Васневым…

Класс разражается смехом. Ребята уже не могут спокойно слышать это «Мы с Васневым», ставшее неизменным началом всех Ленькиных высказываний.

Леня, уже успевший обидеться, идет к своей парте у окна, но тут стою я. Взяв его за плечи, ставлю лицом к классу. Он снова порывается уйти, я возвращаю на место. Эта минутная возня кажется мне вечной. Я не уверен, что именно так следует поступить с диковатым Ленькой. Но ничего не поделаешь: вышел «на середину» — стой и отдувайся.

Наконец Ленька затихает и скороговоркой рассказывает о том, как они с Васневым тихо сидели и работали, потом он макнул в чернилку и вытащил на кончике пера кусок бумаги. Хотел вытереть перо об васневскую промокашку, а попал тому на лист. В ответ Васнев черкнул по Ленькиной тетради… Потом их выгнали из класса.

Решили: на этот раз предупредить. Если еще попадутся в «журнал» — рассадить.

Друзья понуро идут на место. На этом летучка кончается. Я прошу слова для объявления.

— Напоминаю: завтра сбор лома. На прошлом воскреснике мы заняли второе место по школе. Надо думать, что и теперь мы не будем в хвосте.

О каком хвосте идет речь? Благородное возмущение теснило грудь каждого и криком вырывалось наружу. Только первое место, и никаких! Надо сегодня же провести разведку. А завтра собраться пораньше, чтобы никто не захватил лучшие места.

— Во сколько соберемся? — спросил я.

— Давайте назначим в восемь, — сказал Сашка, — в полдевятого все придут.

— Нет, — возразил я, — давайте назначим в полдевятого, а чтоб в восемь тридцать ноль-ноль все были здесь.

Это несуразное «восемь тридцать ноль-ноль» легко пошло по рядам и осталось в классе. Мы тут же приняли закон под тем же названием.

Поставив свою подпись под новым законом, Сашка распустил класс. Поднялась обычная толчея. Я давно заметил, что выход из класса — один из самых драматических моментов в нашей жизни. Возвращаю ребят но местам. Вызываю к двери группу мальчиков и прошу их:

— Продемонстрируйте, пожалуйста, еще разик, как вы только что выходили из класса, а я посмотрю по часам, сколько это займет времени. Начали!

Мальчишки сразу же входят в роль и, заметно утрируя, разыгрывают сцену выхода из класса. Вот могучий Сашка и плечистый Шушин, столкнувшись в дверях, не могут разминуться и давят друг дружку. На них наседают человек пять, но безуспешно. Юркий Вертела уже на потеху зрителям лезет на четвереньках, пытаясь пробраться между ногами устроивших пробку. Зрители визжат от восторга. Я объявляю результат: пятисантиметровый переход занял пять минут! За это время можно было приблизиться к дому на целый квартал, не говоря уже о таких потерях, как помятые бока и подавленные ноги. Зову мальчишек из коридора и ставлю новую задачу.

— Теперь давайте по-человечески. Внимание! Пошли!

Зазвучала дивная музыка волшебных слов:

— Пожалуйста!

— Прошу вас!

— Спасибо!

— Простите!

Умеют ведь! Результат перехода: двадцать секунд, и никаких потерь, одно удовольствие. Даже со стороны приятно посмотреть на воспитанных людей.

Пропустив вперед девочек, «воспитанные люди» тихо и чинно покидают класс. Благополучно оставляем позади такой трудный участок, как лестница, но вестибюль уже нам не под силу.

— В чем дело, Вова?

Длинный Радченко с зажатой в кулаке ручкой портфеля сам похож на вопросительный знак. Но и без слов все ясно. Опять эта дурацкая игра! Суть ее в том, чтобы незаметно подкрасться и стукнуть портфелем по портфелю товарища. В случае полной победы (портфель товарища на земле) у выбившего рот до ушей. Удивительный примитив!

— Чья работа?

Вперед выступает Генка Воронов. По идее портфель должен был упасть вместе с ручкой. Кажется, это больше всего занимает хозяйственного Генку.

— Вытаскивай свои книги, а сумку давай мне, — приказываю я.

Генка достает из кармана ключик, привязанный цепочкой к поясу и, волнуясь, не сразу отпирает крохотный никелированный замочек. У Генки пристрастие к блестящим регалиям. Грудь его украшают постоянно меняющиеся значки, к обычному ремню прикреплена морская пряжка. От пояса в карман тянется тонкая цепочка, на ней — перочинный нож. Так и хочется процитировать: «Златая цепь на дубе том». Но я сохраняю свирепое выражение и, завладев Генкиной сумкой, обращаюсь ко всем:

— Я вам советовал бросить эту глупую затею? Советовал. А теперь будет так: кто стукнет по чужому портфелю — свой потеряет. Первый раз на неделю, потом на четверть и на год. Так что, — потрясаю я перед Генкиным носом сумкой, — получишь через неделю.

Генка покорно складывает книжки.

— Григорий Иванович, — хитро улыбается Валерка Красюк, — а ведь закон считается после голосования.

— А это вовсе не закон, а распоряжение, — после недолгой паузы ловко выкручиваюсь я.

— Так все равно, — наступает Валерка. — Вы же сами говорили, что не будете наказывать без закона.

Пользуясь моим замешательством, оппозиция усиливает свой натиск.

— Точно, Григорий Иванович!

— Генка не знал же ничего!

— Все выбивали, а Воронову отдуваться!

— Если теперь кто попадется — тогда да!

Больше всех горячится, размахивая ручкой от портфеля, сам потерпевший Вовка Радченко. Девочек тоже захватывает исход спора. И хотя они чаще всего страдают от этой варварской затеи мальчишек, сейчас единодушно стоят за амнистию Воронова.

Я протягиваю Генке его сумку и кричу:

— Да здравствует законность!

— Ура-а-а-а-а!!!

Ликующий демос покидает форум.

«Кворум» не пришел

На доске объявлений появилось приглашение сдать в учебную часть сведения об оценках за месяц.

Я составил ведомость и, схватившись за голову, углубился в анализ ее. Пятнадцать человек шли твердо, без троек, если не считать случайных. Для остальных случайными были четверки и пятерки. У восьми из них зияли, как раны, открытые двойки. Больше всего не успевало по арифметике, русскому и английскому.

Скрепя сердце я отправился к завучу.

— Покраснела ведомость от стыда, — проговорил Василий Степанович, считая красные кружочки, которыми я обвел двойки.

— Да, — отрешенно согласился я. — Много двоечников.

Василий Степанович снял очки и грустно улыбнулся.

— Дело не в двоечниках. Дело в том, чтобы их не было. — И уже серьезно спросил: — Вы можете обстоятельно рассказать, почему не успевает эта восьмерка? Начнем, к примеру, — он надел очки и взглянул в ведомость, — начнем с Ивановой Лены.

— Ну что о ней рассказывать? Милая девочка, немножко туповатая…

— Четыре года была острая и вдруг затупилась?

— Можно подумать, что вы сторонник пресловутой теории: «Нет плохих учеников, есть плохие учителя».

— Ну, не так уж эта теория пресловута, как вам кажется. Плохих учеников действительно нет. Есть негодные методы воспитания и обучения, которые их делают плохими.

— Василий Степанович! Это же софизм! Или те же Паньковы штаны, только навыворот.

— Ах, те же… Но вы, надеюсь, не собираетесь носить штаны навыворот.

— Пока нет такой моды.

— А это разве мода — полкласса неуспевающих? По мне, троечник еще хуже двоечника. Этого хоть есть за что ухватить, а тот гладкий, как налим, — так и уйдет из школы с привычкой жить вполсилы. Ну ладно. Оставим теорию. Вы мне лучше скажите, можете ли, положа руку на эту ведомость, поклясться, что уже отлично знаете, в каких условиях живет и работает дома хотя бы эта отстающая восьмерка ваших ребят?

— Нет.

— А теперь посмотрите сюда, — он показал туго сжатый кулак. — Это отличная сила! Коллектив! Вот из чего он состоит. — Василий Степанович упруго один за другим отбрасывал пальцы. — Видите? Я знаю назначение и возможности каждого из них. Вы увлеклись сколачиванием коллектива. И школа уже почувствовала его ударную силу. Но как поживает ваш мизинчик, эта самая Лена Иванова?..

Как всегда, я покидал дружественный кабинет завуча с чувством двоечника, уразумевшего урок после дополнительных занятий.

Ходить по домам учеников я все еще не осмеливался, а вот родительское собрание провести — это дело неотложное. Пришла пора.

На другой же день я объявил ребятам о своем решении и назначил собрание на шесть часов.

Вечером я пришел пораньше и, разложив свои бумаги, еще раз повторил тезисы выступления.

В учительскую вошла маленькая круглая женщина в пестром, тесном на животе ситцевом платье. Было что-то очень знакомое в ее чернявом подвижном лице. Она тоже, казалось, узнала меня.

— Не вы будете Григорий Иванович? — спросила она, мягко, по-станичному, выговаривая слова.

— Он самый.

— Я до вас. Хлопцы балакали промеж собой, что сегодня родительское собрание. А мой чего-то молчит. Пришла узнать.

— И хорошо сделали. Садитесь, пожалуйста. Как ваша фамилия?

— Дорохова. — Женщина придвинула ко мне стул, уселась поудобнее и деловито осведомилась: — Ну, как он у вас тут, дюже балуется?

— А вы знаете, нет у меня в классе Дорохова.

— Кого нет? — не поняла она.

— Вашего сына.

— Не может того быть! Я же все выпытала у хлопцев про вас: молодой, высокий, белявый и чуб кучерявый. — Женщина засмеялась, довольная складной речью.

— Все сходится, кроме одного: нету у меня Дорохова.

Женщина сложила короткие полные руки на высоком животе и, нахмурив удлиненные черным карандашом брови, недоуменно уставилась на меня. Потом вдруг зажала ладонью рот и прыснула в кулак.

— Сдурела, зовсим сдурела баба! — сообщила она, давясь от смеха. — Не Дорохов, а Горохов!

Теперь пришла моя очередь хлопать глазами.

— То я спутала. У меня их пятеро, и все хлопцы. Двое от покойного Василия, а меньшие от Степана, второго мужа. Той был Горохов, а цэй Дорохов. Извиняйте, пожалуйста, что я вам голову заморочила. Я зараз хочу вас поблагодарить, что вы его, шельмака, уму-разуму научили. У Марии Васильевны учился, так я, верите, все четыре года как есть из школы не вылазила. А у вас, как кто подменил: что ни гляну в дневник — все четверки або ж пятерки. Редко, когда тройку принесет, четверки да пятерки…

Жизнерадостная Горохова-Дорохова заразила было и меня своим смехом, но при последних словах сразу пропала охота веселиться. Не веря себе, я заглянул в ведомость. Никакие четверки и пятерки не украшали строчку против Ленькиной фамилии. Он не успевал по двум предметам. Я вынужден был жестоко разочаровать женщину.

— Как же так может быть, чтоб в дневнике одно стояло, а у вас зовсим другое? — удивлялась она, все еще не веря моим словам.

— Видно, у него два дневника, — без труда догадался я, — один подает мне, другой сам заполняет для вас. Вы не знаете моей росписи, я — вашей. Вот он и втирает нам очки.

Горохова в сердцах стукнула ладонью по колену и, потирая его, запричитала:

— Я ему, поганцу, вотру очи! Ишь чего надумал, бисов сын! Я ему покажу, как ридну мать обманывать! То-то же чуяло мое сердце, что неладно тут. Все хотела наведаться, да на вас понадеялась. Хлопцы хвалились: и такой, и сякой, и строгий. Где же ваша строгость, колы вин брешет, як собака?

Я старался как мог смягчить удар. Обещал сделать все, чтобы такое не повторилось больше. Но женщина плохо слушала меня и собралась уходить с твердым намерением содрать шкуру с непутевого сына. Я напомнил ей о собрании. Она безнадежно махнула рукой.

— Какое еще собрание? Спасибочки, порадовали уже мою душу.

Наконец, вняв моим доводам, она нехотя отправилась со мной, не переставая бормотать проклятья в Ленькин, а косвенно и в мой адрес.

На площадке возле нашего класса уже собралась небольшая группа родителей. Я поздоровался с ними и пригласил в класс. «Десять человек», — успел я пересчитать размещавшихся за партами. — «А ведь уже ровно шесть». Посоветовался: как быть? Мнения разделились. Одни настаивали на том, чтобы начинать (все равно все не придут), другие предлагали подождать немного.

— Я лично думаю, — сказал высокий благообразный старик с бородкой клинышком, — если не будет кворума, собрание надо перенести.

— А кто он такой, ваш Кворум, чтоб из-за него все страдали? — недовольно возразила Горохова. — Мабудь, он зовсим не прийдет.

Горохова как в воду глядела. «Кворум» не пришел, хотя мы его прождали целых полчаса. Все это время я старался на совесть как-нибудь занять свою аудиторию. Перед тем как начать перекличку присутствующих, я попросил не сразу отзываться и дать мне возможность самому решить загадку: кому принадлежит названная фамилия. Получилась занятная игра, облегчившая не только мне, но и родителям знакомство между собой.

— Бабушкина! — Я окинул внимательным взглядом повеселевшие лица в надежде встретить умные карие глаза Оли, характерный выпуклый лоб, густые вьющиеся волосы. — Вы?

Моложавая миловидная женщина, к которой обращен мой вопрос, отрицательно качает головой.

— Всю жизнь мечтала иметь дочку, — смеется она, — но вышло не по-моему. Я мать Юрия Вертелы.

— Вы — Вертела? Не может быть! — возразил я ей в тон. — Почему же тогда вы сидите спокойно, не толкаете соседей, не выкрикиваете, не ходите по классу?

— Боюсь, что вы меня выставите из класса.

— Если бы он хоть этим пошел в вас! — вырвалось у меня. — А от Бабушкиных, значит, никого нет?

— Есть, как же, — поднял руку старик с бородкой. — Вы проиграли. Правда, не совсем. Я — Олин дедушка. Родители в настоящее время находятся в длительной командировке.

— Оля у вас живет?

— Да, я всецело отвечаю за ее воспитание.

— У вас это очень хорошо получается. Оля — одна из лучших учениц класса.

— Спасибо на добром слове.

Следующий по списку — Воронов. Здесь я тоже проявил нулевые способности физиономиста, приписав Гене маму Севы Колосова, хотя в назвавшем себя Воронове — сутуловатом мужчине с большими рабочими руками — опознавалась сыновняя угловатость и хмурость.

Однако некоторых я узнавал безошибочно. Глядя на скромно и со вкусом одетую брюнетку с правильным овалом лица, нетрудно было догадаться, у кого позаимствовал Валерка Красюк свои роскошные черные брови и смешливые карие глаза.

Не далеко упало яблоко от яблони по фамилии Стрекозова — те же каштановые завитушки на висках, яркий румянец, притушенный смуглостью кожи на щеках, победно вздернутый носик…

Среди пришедших не было, кроме Гороховой, никого из тех родителей, чьи дети не успевали и ради которых я, собственно, и затеял это экстренное собрание. Я старался тянуть время в ожидании опоздавших, но вскоре выдохся и образовавшуюся паузу заполнил добротный бас Воронова-старшего:

— Что ж, Григорий Иванович, или будем начинать, или давайте кончать. Время идет.

Вместо меня ответила Красюк:

— По-моему, надо перенести собрание, разослать повестки, что ли, или нам самим зайти к остальным по-соседски.

— Правильное предложение, — поддержал Бабушкин. — Надо, чтобы с самого начала порядок был.

— Но сегодня, я считаю, трудно кого-нибудь обвинять, — возразил Воронов. — Даже в военкомат когда вызывают, и то дня за три, не меньше, предупреждают. А наш классный руководитель, как по тревоге, в обед сказал, а вечером — чтоб все явились.

Воронов делал выговор от лица всех присутствующих, ибо на всех лицах я свободно читал полное согласие с оратором.

После недолгих дебатов было решено перенести собрание на воскресный полдень.

— Желающие могут прийти и раньше, — пригласил я. — в десять начало отрядной спартакиады. Приходите поболеть.

Закрывая несостоявшееся собрание, я согласно инструкции, данной на педсовете, попросил остаться тех, кто желает получить педагогическую консультацию. Однако очереди ко мне не образовалось, и к семи часам я уже был один на один со своими думами об уроке, великодушно преподанном мне товарищами родителями.

Равнение на флаг!

Напрасны были наши страхи.

Субботние тучи, вняв нашим мольбам о солнце и отчаянным клятвам провести спартакиаду при любой погоде, милостиво рассеялись в ночи.

Утро первого октябрьского воскресенья, свежее и чистое, начиналось торжественно, как новая тетрадь.

Солнечные лучи отражались на загорелых ребячьих лицах, на циферблатах увесистых секундомеров в руках наших тренеров, на никеле свистка, украшавшего широкую грудь главного судьи спартакиады Готи Степанова.

Прошло минут двадцать после восьми тридцати ноль-ноль, когда с чемоданчиком в руках прибежала, запыхавшись, Наташа Барабак. Встретили ее довольно организованно:

— И тут опоздала! Вот человек — два уха!

— Чемпионка по сну!

— Еще докторша называется!

— А про «ноль-ноль» забыла?!

Против обыкновения Наташа сохраняла таинственное молчание. Затем раскрыла свой чемоданчик со множеством отделений, вмещавших различные склянки и коробочки с лекарствами.

— Видели? — Наташа торжествующе повысила голос. — Настоящая аптечка, не какая-нибудь! Это я за ней ходила с мамой в «Скорую помощь». Ну? Кто опоздал? Пораньше вас встала!

Сраженные обвинители молча рассматривали Наташкины богатства, Один Вовка Радченко, самый ярый блюститель наших законов, не унимался:

— Надо было вчера сходить!

— А вчера мама не дежурила.

— Все равно опоздала!

Но Вовку никто не слушал. Наташа надела правдашнюю повязку с красным крестом и уже была недосягаема для критики простых смертных. Тем временем спортплощадку заполняли званые и незваные гости: родители, шефы, ребята с пришкольных улиц и даже несколько бабушек с малышами. В этой сутолоке ко мне подошел нарядный Василий Степанович.

— С праздником! — сказал он, пожимая руку. — Как настроение?

— Спортивное! — бодро ответил я.

— Что-то я учителей наших не вижу, — озабоченно сказал он. — Приглашали?

— Нет.

— Зря. Весной, я думаю, мы организуем большой спортивный праздник. Не худо было бы посмотреть всем классным руководителям на ваше начинание. Ну, а Дору Матвеевну хоть поставили в известность?

— Ей и так в окно все видно. Захочет — придет.

— Свое отношение к людям не худо время от времени соизмерять хотя бы с известными образцами чуткости и великодушия, — посоветовал Василий Степанович.

— Я так и делаю. А за образец беру Дору Матвеевну.

— Не всю вы ее берете. Потому что не знаете. А я ее давно знаю. У нее никого нет, кроме школы. В войну потеряла мужа и сына. Вот ее дом родной, — он кивнул на школу. — Здесь она живет большой семьей.

— Одним мать, другим мачеха.

— Скорее всем мать-начальница. Методы у нее… устарелые, конечно. Но на то и есть вы, молодежь, чтобы придумывать новое. А у вас, видите, как получается: придумал крохотную новинку и не хочет ни с кем делиться. Гордыня заедает!

— Ну уж, гордыня!

— Пусть будет точнее: нечуткость. Вы вот тут дело делаете, радуетесь, а она сейчас, я больше чем уверен, стоит у окна, за занавеской, смотрит на все и, может, слезу проливает. Обиделась.

— Василий Степанович, я сейчас расплачусь.

— Не смейтесь. Может, и я ошибаюсь. Но меня к старости на нежность потянуло. Долго мы ее прятали друг от друга. Вашему поколению этого не понять, — Василий Степанович махнул рукой и пошел в сторону судейского стола.

Вот так всегда! Чуть что, сразу — вашему поколению не понять! А чего тут понимать? Нежность нежностью, а принципиальность принципиальностью. Нет, старик что-то явно путает.

Из плена накопившейся досады меня вызволил голос Лени Горохова:

— Григорий Степанович! Идите, вас ждут!

Я охотно пошел за ним. Председатель Валерка Красюк, построив отряд, рапортовал Валентине. Ей, в свою очередь, следовало сдать рапорт старшей вожатой, но ее почему-то не было. Неожиданно я оказался в центре внимания.

— Товарищ классный руководитель! Отряд пятого класса «В» готов к проведению спартакиады!

— Начинайте, пожалуйста, — растерянно сказал я.

На горячем сероглазом лице Вали — насмешливая гримаса недоумения.

— Поднять флаг первой отрядной спартакиады! — перевела она меня на спортивный язык.

От строя отделились звеньевые: высокий торжественный Вовка Радченко, кокетливо-подтянутая Лариса Стрекозова и мешковатый при всем своем напряжении Борька Малинин, машущий руками не в такт шагам. Ребята подошли к одному из волейбольных столбов, заменяющему флаг-мачту. Едва их руки коснулись шнурка, как раздалась Валина команда:

— Равнение на флаг! Смирно! Салют!

До слуха долетели первые звуки гимна. Медленно, словно набираясь сил, поднимался отрядный флажок. «Не пищать!» — можно было разобрать на нем помятые ветром слова.

Прижимая к груди сверкающий перламутром аккордеон, к строю подбежал Пашка Наумов и стал рядом с Валентиной и Красюком. Послушный ритмам марша, отряд начал парадное шествие мимо импровизированных трибун, судейских столиков и все растущей шеренги болельщиков. Но вот круг замкнулся, и ребята, свернув с площадки, бегом направились в раздевалку.

На трибунах, составленных из низких спортивных скамеек, полно взрослых. Недаром в каждый дом мы послали приглашение на спартакиаду. Прежде чем подойти к родителям, я еще раз заглянул в записную книжку, где у меня выписаны классные сведения первой необходимости. Наскоро повторил самый трудный раздел: имена и отчества всех моих пап и мам.

Я поочередно обходил гостей, знакомясь с теми, кого видел впервые.

— Шушина.

У меня в руке маленькая шершавая ладонь приветливой синеглазой женщины.

— Как мой Коля?

— Сейчас сами увидите, Вера Федоровна.

— Филипповна…

— Простите, Вера Филипповна. Думаю, ваш Коля выйдет в чемпионы по бегу.

— Бегать-то он мастер. Две недели бегал от меня на свои тренировки. А вот что у него в табеле будет?

— Поговорим на собрании. Пока берегите здоровье, чтобы хорошенько поболеть за него.

Едва я представился еще нескольким гостям, как с «восточной трибуны» разнесся вопль малышей:

— Бегут! Бегут!

От разноцветных маек расцвела и повеселела площадка. Ребята разбирались по звеньям.

Забег на сто метров открывали самые неперспективные бегуны: Сева Колосов, человек задумчивый и далекий от спорта, нешустрый Митя Васнев и тяжеловес Малинин.

Главный судья Готя Степанов поднял над головой предмет восхищения всех мальчишек — настоящий стартовый пистолет.

Последнее напутствие тренеров и…

— На старт! Внимание!

От звонкого выстрела бегуны вздрогнули и помчались, сразу же образовав треугольник с Борькой и Митей по бокам и отставшим Севкой посредине. Со всех сторон, подгоняя, понеслись такие отчаянные крики, словно спор решался не резвостью ног бегунов, а прочностью голосовых связок болельщиков.

— Давай, давай! Жми!

— Сев-ва-а! Что ж ты!

— Красная майка! Не отставай!

— Борик! Борик!

Борик? Так могли звать Малинина только домашние. Я оглянулся на голос. Он принадлежал сухощавому мужчине в чесучовом костюме. «Наверное, отец», — подумал я. Но было не до него. Я болел за Леньку Горохова. Отстраненный от соревнований в наказание за подделку дневника, он явился на спортплощадку вместе с Васневым, и теперь, когда на друга навалилась такая непосильная ответственность, Ленька старался помочь как мог. Несмотря на угрозы судей, Горохов бежал рядом с Васневым, подбадривая, кричал и, упрашивал, обгоняя, протягивая руку, и, казалось, будь это в Ленькиных силах, отдал бы другу свои быстрые ноги и сильное верное сердце. Но чудес не бывает. Митя выдыхался. Его обходил Борис. При его массе достаточно было скорости, которую он развил еще задолго до финиша. Выпятив, грудь колесом, Борька толкнул ленту, но вдруг заспотыкался и, приземлившись, проюзовал на всей плоскости. Первым возле Бориса оказался человек в чесучовом костюме. Он легко поднял незадачливого победителя за плечи.

— Папа! Ты пришел все-таки, — проговорил Борис, пряча за улыбкой слезы. — Чья победа?!

— Твоя, твоя, — проворчал отец, стирая платком пыль вокруг алых пятнышек на Борькиных коленях. — Врач у вас тут есть?

— А вот наша докторша, — показал я на подоспевшую Наташку.

Но та не нуждалась в представлении. Став на колени перед Борисом, она раскрыла свой чемоданчик и достала флакон.

Малинин, глядя, как Наташка намазывала Борькины колени зеленкой, спросил:

— Вы классный руководитель у Бориса?

— Да.

— Узнаю.

— Не удивительно. Заочно знакомы, вы даже интересовались моим опытом воспитательной работы.

Малинин вскинул на меня острые, насмешливые глаза. Во всем его облике было что-то острое — в коротко остриженном ежике густых, седеющих по вискам волосах, в худощавом лице с тонкими правильными чертами, в подтянутой спортивной фигуре. Кивнув в сторону новых бегунов, Малинин заметил:

— Что ж, опыт-то вообще ничего.

— Вы думали, мы только и годимся на то, чтобы уборные мыть? — не удержался я снова от шпильки.

Он довольно легко перенес и этот укол — мужественно улыбнулся, но неприятную тему переменил окончательно.

— Напишите отношение, я вам подошлю несколько машин песка и ракушек. Надо оборудовать площадку, — сказал он голосом, привыкшим отдавать распоряжения.

Тут только до меня дошло, что передо мной — целый клад для школы, и через несколько минут я уже вел директора Малинина знакомиться с Василием Степановичем.

Соревнования шли своим чередом. Все обходилось без «скорой помощи», если не считать нужды в валерьянке, которую испытывали некоторые мамы и даже тренеры. Таня Черногорова и Володя Григорьев ссорились из-за каких-то секунд, решавших место подопечных звеньев. Зато Женя Панфилов был спокоен и деловит. Не зря он подпольно тренировал своих. Третье звено, проиграв эстафету, снова оказалось впереди, когда подвели итоги по прыжкам.

Судьба кубка решалась на последнем этапе соревнований — в перетягивании каната.

На арену вышли первое и третье звенья. Ухватившись за концы каната, ребята нетерпеливо тягали его, примериваясь к противнику.

— Птенчики, помните, — наставляла своих Таня. — Первый рывок — половина победы.

На другом конце каната Женя Панфилов угрожал:

— Представьте себе так: если они перетянут — всех повесят на этом канате! Тянуть насмерть!

Раздался выстрел судьи. Первое звено сделало свой знаменитый рывок, и стоявший первым в ряду противников силач Сашка Кобзарь вынужден был переступить черту. Но это был единственный шаг к поражению. Третье звено остановилось и медленно-медленно потянулось назад. Видя такое дело, Наташка Барабак, бросив чемоданчик, ринулась на помощь к своим. Не выдержал дальнейших мучений Ленька Горохов. Забыв о запрете, он ухватился за канат. Но уже было поздно! Даже неистовый вой болельщиков не мог изменить исхода. «Птенчики» разом ослабили напряжение, и победители покатились на землю. Несколько мам бросились поднимать, ощупывать и отряхивать своих чадушек.

— Господи! Так и покалечиться недолго! Неужели нельзя придумать какую-нибудь тихую игру?!

Но кто слышал эти причитания! Вскочив на ноги, ребята принялись за сумасшедший танец:

— На-ша по-бе-да! На-ша по-бе-да!

…Почетное право опустить флаг спартакиады выпало на долю Витьки Сомова. Для многих это было неожиданностью. Длинноногий Витька вышел абсолютным чемпионом по бегу и прыжкам. Вдобавок он оказался застенчивым человеком. Сашка Кобзарь силой вытолкал его из строя и напутствовал:

— Иди! Кого побаиваться-то!

Витька быстрее, чем следовало бы, опустил флаг.

Все. Ребята побежали одеваться. Я поблагодарил судей и тренеров.

Подошло время, назначенное для родительского собрания. Я решил провести его на воздухе. Старшеклассники помогли переставить скамейки на западную сторону школы. Тень от здания и тишина юного сада должны были умиротворяюще подействовать на изволновавшиеся родительские сердца.

Пока гости усаживались, я успел их пересчитать. Тридцать три из тридцати восьми возможных. Пришел «кворум»!

— Разрешите наше первое классное собрание считать продолженным…

Дождь

— Вот и сам папочка разбойников явился! — гневно приветствовала меня Полина Поликарповна, когда я вошел в учительскую с последнего урока.

— Полина Поликарповна, вы бы отбирали эпитеты, прежде чем их употреблять, — укоризненно заметила Виктория Яковлевна.

— А вы не защищайте! — повернулась в ее сторону Полина Поликарповна. — Не защищайте! Я правду кому хочешь в глаза скажу. Распустил Горский класс дальше некуда. Демократию развел: что хотят, то и делают! Третьего дня говорю: «Вертела, пересядь на последнюю парту». А он мне: «У нас только староста имеет право пересаживать!» Где это видано?! Одного классрука и признают, а на остальных им наплевать! И вот, пожалуйста, результат: человека до инфаркта довели!

Человек, доведенный до инфаркта, была, по-видимому, Тина Савельевна. Она полулежала на диване с компрессом на лбу.

— Что же все-таки сделали разбойники? — спросил я Полину Поликарповну.

Но тут, размахивая компрессом, пошла на меня сама Тина Савельевна.

— Это вы им потакал! Вы их научил! Вы их так воспитал! Вы! Вы!

Тина Савельевна где-то узнала, что культурно говорит тот, кто к вежливой форме местоимения прибавляет глагол в единственном числе. Вот и получается: «Вы воспитал». Каждый раз, когда я слышу этот оригинальный оборот, меня разбирает смех. Наверное, и теперь я не удержался от ухмылки и тем поджег еще один бикфордов шнур. Тотчас же последовал новый взрыв.

— Нет! Подумать только! — компресс метнулся в сторону Полины Поликарповны. — Он еще насмехается! Вот она, современная молодежь! Я двадцать лет тружусь, не жалея сил, и никому не позволю издеваться над собой. Полина Поликарповна, я к вам обращаюсь официально как к председателю местного комитета! Я так не оставлю!

Тина Савельевна удалилась, хлопнув дверью. Полина Поликарповна, схватив со стола стакан и расплескивая воду, бросилась за ней.

Наконец я узнал о происшествии. Кто-то перед арифметикой натер доску воском и спрятал все ручки. Пока оттирали доску, учительница вела следствие. Никто не признался. Урок был сорван.

Легковерный человек! Я думал, что с этим навсегда покончено. И вот, пожалуйста, снова ЧП, и я отброшен назад. С чего начал, к тому и пришел. Я-то радовался!..

За окном лил дождь. Казалось, плавится свинцовое небо, стекая тонкими серыми нитями, — погода, ненавистная для бездомных собак, но для руководителя, потерявшего свой класс, самая подходящая, чтобы прогуляться и подумать.

Я снял с вешалки плащ и вышел. За дверью стояли Валерка Красюк и Оля Бабушкина. Похоже — делегация.

— Григорий Иванович, — выступил вперед Красюк. — Мы вас ждем. Летучка ведь. Вы забыли?

— Ничего я не забыл. Но вы, наверно, думаете, что классрук — это робот. Включили ток — и он пошел. А я живой человек! С каким настроением я пойду в класс? Идите сами и делайте что хотите. Можете организованно походить на головах. Это вполне в вашем духе.

Оставив ходоков с опущенными головами и не задирая своей, я поплелся вниз.

В вестибюле меня догнала Виктория Яковлевна.

— Пойдемте вместе. На двоих меньше придется дождя, чем на одного, — сказала она.

Мы вышли. Пахло свежим морем. Я вздохнул полной грудью и, запрокинув голову, подставил лицо под дождевой душ. Виктория Яковлевна, смеясь, проделала то же самое, но оступилась и угодила в лужу. Я хотел взять ее под руку. Она отстранилась.

— Вот так у меня во всем: протяну руку — пустота. Не сбываются желания, — признался я.

— Какой впечатлительный ребенок! Вас все еще мучает история с классом?

— Это частность. Проявление общего.

— Да. Причинно-следственная связь. Закон диалектики, — совершенно серьезно проговорила Виктория Яковлевна и, взглянув своими вечно смеющимися глазами, добавила: — Философ! Возьмите лучше с меня пример. Я признаю только такую философию, которая не сыреет даже в мокрую погоду.

— Из чего же она сделана?

— Из веры. Все к лучшему в этом лучшем из миров! — проговорила она девчоночьим звонким голосом. — Посмотрите! Сейчас не видно солнца. Но это не значит, что оно погасло. Оно там, за облаками. И вернется непременно!

Я старался приноровиться к маленьким шагам спутницы, но забывался, и тогда она не обходила, а задорно перепрыгивала лужицы. Девчонка! Я отобрал у нее тяжеленный портфель.

— Знаете, как меня первый раз встретил мой класс? Спиной! Да, да! Руководителем у них был молодой парень, поэт. Через полгода его перетащили на работу в телецентр. Но он успел обворожить своих пятиклассников так, что те не признавали никакой замены. И вот я вхожу и вижу картиночку: все двадцать парт повернуты от доски, и деточки смирно сидят ко мне спиной. И только летом, когда мы пошли в поход, они окончательно повернулись ко мне лицом. А что было за эти полгода? Сколько раз я отказывалась от них, дулась, по неделям не разговаривала. Даже ревела по ночам, но от этой влаги еще лучше рос бурьян в классе. А потом вмешался Василий Степанович и взял с меня страшную клятву, что я никогда не буду опускать руки. Я научилась верить в удачу и, представьте, получила награду.

— Какую?

— Как-нибудь расскажу… Вот и мой трамвай.

— Подождите. Пойдемте пешком. Я вас провожу.

— Спасибо. Я тороплюсь. И потом дождь. Говорят, он радиоактивный. А мне надо долго жить. Давайте портфель. До свиданья.

Виктория Яковлевна легко поднялась в вагон, протиснулась к стеклу и, отыскав меня, прощально подняла руку.

До блеска вымытый вагон с грохотом умчался своей дорогой. Я пошел своей.

В акациях шумел дождь, и мало кто догадывался, что там, наверху, за плотными облаками, вовсю сверкало солнце.

Свержение Сашки Кобзаря

Я был уверен, что Тина Савельевна пожалуется директору на класс. Но она и сегодня провела урок как ни в чем не бывало. Я хотел ей сказать: «Вы воспитали тем самым безответственность», но смолчал. Вообще я весь день молчал. И урок давал в своем классе, как в чужом, даже больше того — официально и холодно. Для этого мне не пришлось притворяться. Обида все еще не таяла. Ребята тоже были сдержаннее обычного. Казалось, они гадали: приду я на летучку или нет.

Я пришел. Как обычно, встал у окна. Медленно, словно с тяжелой ношей за плечами, подошел к столу Кобзарь и привычными словами начал свой доклад:

— Сегодня в классе никаких ЧП не было…

— А вчера? — перебил я.

Сашка не отвечал. Он закрыл «журнал дежурного» и бросил его на стол, нервно потрогал спадавшую на лоб белесую челку, поиграл, дергая вниз и вверх замочком «молнии» на куртке.

— Кто это сделал? Как могло случиться, что никто не схватил за руку срывщика урока? Почему вы не подумали о последствиях, о том, что позорится имя нашего класса? Не вспомнили обо мне? Я ведь вам не раз говорил, настоящая дисциплина — это дисциплина «по секрету». Когда мы ехали на рентгеноскопию, все уступали место старшим. Но делаете ли вы тоже самое поодиночке, «по секрету», про себя и для себя? Я в этом не уверен. Вчерашний случай доказал, что вы дисциплинированы только при мне, как стадо при пастухе. Грош цена такой бараньей дисциплине. Я хочу быть уверенным в том, что если я сегодня провалюсь сквозь землю, то ничего от этого не изменится и завтра класс будет жить так, как мы мечтаем, по тем законам, которые мы создаем…

Давно уже на наших собраниях я не слышал такой дружной тишины, не видел столько хмурых лбов и прячущихся глаз.

— Именем закона «Не врать!» я еще раз спрашиваю: кто надумал сорвать урок?

— Ну, я!

— Сам староста? Зачем?

Сашка оборачивается ко мне и срывающимся голосом кричит:

— А что я ей такого сделал, что она меня ненавидит? Что? Вы сами говорили про вежливость и вообще по этикету надо уступать дорогу старшим. Так? Ну вот, как раз перед тем днем я смотрю: Тина Савельевна идет. Еще двери ей открыл и говорю: «Пожалуйста». А она говорит: «Учитель последний входит в класс, а ты опоздал — иди к директору за разрешением». И вместо спасибо так дверью хлопнула — чуть нос не отбила. Пусть все скажут, если не правда…

Слезы обиды, самые скорые в мире слезы, подступают к Сашкиным глазам. Еще минута — и этот крепкий парень не совладает с ними.

— Садись, Кобзарь, на место.

Сашка бросился к своей парте и, едва коснувшись сиденья, уткнулся головой в кольцом сложенные руки.

Я не знал, что говорить, и обратился к ребятам:

— У кого какое мнение?

Мнение! Его нетрудно высказать в адрес Васнева или Уткиной, но когда речь идет о первом силаче класса…

— Что же вы молчите? Или мне снова обратиться к алфавиту?

Алфавит — это, конечно, крик отчаяния. Но что делать! Всему на свете надо учиться. А наука говорить правду в глаза пока еще не самая легкая. Вот и приходится по алфавиту вызывать гражданские чувства. Ребят, я убедился, тоже устраивает такой порядок. Как-никак не сам назвался — вызвали. А раз встал — врать не будешь. И обижаться не на кого: говорили все тридцать восемь.

Пройдет время, и мы будем с улыбкой вспоминать об алфавите, а пока что…

— Бабушкина!

Это удача, что Оля открывает список класса. Она совсем не умеет врать и хитрить. Оля встала, аккуратно одернула платье с белоснежным воротничком и сатиновыми нарукавниками, закинула за спину густую вьющуюся косу и убежденно, словно отвечая урок, сказала:

— Тина Савельевна очень строгая. Особенно к Саше Кобзарю. Но и он тоже виноват. Лучше бы он обо всем рассказал нам. Я ему тогда говорила. А он не послушался. И другие мальчики начали кричать: «Отомстим! Отомстим!» Вот и получилось ЧП.

Ясно. Пойдем дальше.

— Вертела!

Иногда и Юрку покидает торопливость. Он долго рассматривает что-то за моей спиной и, словно найдя искомое, нехотя сообщает:

— Я воздержался.

— Такого у нас еще не было. Как это?

— Ну, как говорят, я в кино видел: «Кто «за»? Кто «против»?» А потом: «Кто воздержался?» Вот я — воздержался.

— Выходит: «Моя хата с краю, ничего не знаю»? Что ж, сиди и дрожи в своей норе… Воронов, твоя очередь!

Но не такой Юрка парень, чтобы где-то отсиживаться, когда другие идут вперед. Вырвавшись из своей «хатки», он бегом догоняет нас.

— Подождите! Я скажу!.. Только вы сами, Григорий Иванович, скажете «садись». Потому что я хочу сказать за Тину Савельевну.

— Она сама за себя скажет. Ты, наверно, хочешь сказать о Тине Савельевне?

— Ну, пускай будет «о». Только я про нее хочу правду сказать и про Кобзаря тоще. Не один он виноват. Я тоже доску натирал и ручки прятал. А почему?

Как опытный оратор. Юрка чутко прислушивается к аудитории. Уловив одобрение, он прибавляет громкость:

— Вот Бабушкина говорила, что Тина Савельевна строгая. А другие учителя не строгие? Виктория Яковлевна не строгая? Да? Как скажет что-нибудь, все смеются, другой раз не захочешь умничать. А у Тины Савельевны чуть что — сразу двойка! Сразу из класса или «Давай дневник!». Если бы она была справедливая, никто б ей не натирал доску. А то как она к нам, так и мы к ней. Что? Неправда?

На Юркин зов класс откликается десятком осмелевших голосов:

— Правда, чего там!

— Только и знает, что кричит!

— Даже неохота в школу идти из-за арифметики!

Эх, позвать бы сюда Тину Савельевну — пусть послушала бы! Но такие чудеса еще, к сожалению, не практикуются, и я тороплюсь к земной реальности, по законам которой мне следует немедленно спасать честь мундира моего коллеги, пока его окончательно не запятнали.

— Я поговорю с Тиной Савельевной и передам ей ваши пожелания, — обещаю я и тут же исправляю перекос: — Мы обсуждаем не Тину Савельевну, а Кобзаря. Послушать некоторых, так Тина Савельевна — плохая, а Кобзарь золотой… Воронов, твое слово.

— Какой там Кобзарь золотой! — в голосе Генки злая насмешка. — До сих пор вместо разбитой чернильницы ни одной не принес. И вообще!..

Тайна Генкиного «вообще» тут же раскрывается:

— Рад, что сильный!

— Ко всем лезет, задирается!

— Как чуть, так сразу: «Живой из школы не уйдешь!»

Сашка поднимает голову, оглядывается на каждый окрик и, помрачнев, вскакивает с места.

— Кого я хоть раз ударил?! Кого?!

— Хотя бы старосту пятого «Б» Еременко Бориса! Вот кого! Забыл? — звенит Ларискин колокольчик.

— А тебе его жалко стало? Да? — с каким-то подтекстом, очевидно классу понятным, говорит Сашка. Мне пока смысл сего непонятен. — Пусть не лезет в чужой класс! Еще получит! А своих я никого не трогал.

— Зато всем грозился, — уточняет Красюк.

— Только и знаешь, что командовать! Рад, что староста! — поддерживает Радченко.

— Сам староста, а у самого двойки. Все звено тянет, — осмелев, вставляет Борька Малинин.

— А что ты сделал как староста? Ну скажи, — требует Шушин.

— Сделает! Как же! — встает, подбоченясь, Лариса. — Один раз попросила закрутить винтик в парте, так он надулся и говорит: «Напиши мне заявление, а я завхозу Генке прикажу». Скажешь, не было?

Странное дело! Никто больше не говорил о Сашкином проступке. Вспоминали все что угодно, только не сорванный урок. Минуя следствие, ораторы докапывались до причины. И отрыли ее наконец. Расшифровали: Кобзарь — самолюбивый зазнайка да и формалист порядочный.

Когда Сашка вгорячах крикнул: «Могу больше не быть старостой! Кого побаиваться-то!», никто не стал его упрашивать. Наоборот, отставка Кобзаря была принята с явным удовлетворением. Мы вывели его из состава учкома. Других наказаний решили не применять — и этого с него хватит.

Летучку довела до конца Оля Бабушкина, новая староста класса.

Спокойный разговор

По установившейся привычке я рассказал Василию Степановичу о последних событиях в классе и попросил его хотя бы на время переставить мои уроки так, чтобы я мог присутствовать на арифметике. Большой сторонник взаимных посещений уроков, он охотно согласился и, поколдовав над расписанием, продиктовал мне нужный вариант. На прощание он поостерег меня от новых обсуждений учителей в кругу ребят и посоветовал как-то поднять авторитет Тины Савельевны в классе.

— Разве оттого, что черное назовете белым, оно побелеет? — возразил я.

— Нет, конечно, — согласился Василий Степанович. — Но вы дождетесь, что однажды ребята потребуют дать им другого математика.

— Ну и дать, если потребуют. Нельзя же работать, там, где тебя не хотят. По-моему, при коммунизме останется одно наказание: посылать человека на работу, чуждую его призванию. Это и будет каторга. А учитель и воспитатель не по призванию — уже и сегодня дважды каторжник. Лично я решил твердо: доработаю, до конца года и, если ничего не получится, уйду из школы.

Василий Степанович снял очки, протер стекла концом галстука и, любуясь своей работой, проговорил с усмешкой:

— Надо смотреть на мир сквозь чистые стекла… Вы-то, может, и уйдете, а Тина Савельевна останется. И заменить ее некем.

— А почему школы не объявляют конкурс на замещение, как это делают институты? В городе сколько хочешь учителей.

— Сколько хочешь — это не значит, каких хочешь. Вы на сухом месте разуваетесь. А брод рядом. Дело в том, что школа как сапожник без сапог. Всех снабжает кадрами, только о себе не побеспокоится. Если бы каждая школа края выявляла бы и посылала в свои пединституты хотя бы по одному педагогическому дарованию — лет через двадцать и такие, как мы с вами, умники не выдержали бы конкурса на замещение. Эх, что там говорить!.. Много мы знаем песен, да голоса не оперные. Поэтому давайте-ка лучше заниматься самодеятельностью. Походите к Тине Савельевне да обойдитесь с ней поласковее, думаю, польза будет. И с Кобзаря глаз не спускайте. Разжалованные чины чаще всего глупеют.

Дня через два я попросился к Типе Савельевне на урок. Она подозрительно осмотрела меня, словно я собирался пронести в класс бомбу, и молча поджала губы. Это означало, по-видимому, что она со мной в ссоре и не желает разговаривать. Я повторил просьбу и в оправдание сказал, что меня, как начинающего, все опытные учителя пускают к себе. И потом я ведь прошусь в свой класс.

— Идите, если уж вам так хочется, — смилостивилась Тина Савельевна. — Но учтите: Кобзаря я в класс не пущу, пока он не извинится.

Ох, уж эти извинения из-под палки! Кому они нужны?!

— Он и так пострадал, — попытался я вступиться за Кобзаря. — Его разжаловали из старост.

— Подумаешь! Страдалец! Не надо было назначать такого хулигана старостой!

На этом диалог оборвался. Мы вошли в класс. Сашкина парта пустовала. А ведь только что на русском он был. И Сомова нет. Вместе удрали. Я прошел к последней парте, покинутой хозяевами. Тина Савельевна поздоровалась с классом, неторопливо заполнила журнал и, окинув строгим оком опущенные головы, остановилась на той, что совсем ушла в плечи.

— Иванова! Иди к доске и напиши домашнее задание.

Леночка встала, виновато захлопала глазами и разразилась скороговоркой:

— Тина Савельевна, честное слово, я решала-решала задачку, но она никак не решалась. Даже утром папа…

— Садись! Два! Горохов!

— Не сделал.

— Садись! Два! Васнев!

— Тина Савельевна, я…

— Садись! Два. Уткина.

— Тина Савельевна, я не до конца…

— Воронов!

— Не решил.

Генка даже не встал.

Тина Савельевна, оторвавшись от журнала, одарила его светом своих очей. Немного света досталось и мне. В моментальной вспышке я успел прочесть: «Вот каких лентяев и невежд вы воспитал!»

Демонстрация продолжалась. В том, что урок строился специально для меня, сомнений не оставалось.

— Поднимите руки те, кто сделал задачу! — потребовала Тина Савельевна.

Медленно, через интервалы, потянулись вялые руки. Восемь человек всего.

— А остальные?

По классу пошел гул.

— Трудная задачка. Тина Савельевна. Мы таких мало делали.

Тина Савельевна, опершись о край стола согнутыми пальцами, медленно встала, аккуратно пригладила загнувшийся край длиннополого черного костюма и, оглядев ястребом свои несчастные жертвы, сказала:

— Для пятого «Б» не трудная, а для вас трудная задача. Поменьше надо по улицам бегать и безделушками заниматься. У вас в голове только одни развлечения. Вот еще уроки срывать — мастера. А поработать…

Шесть минут Тина Савельевна вместо работы популярно излагала свою точку зрения на плодотворную работу. Устав от тирады, она вызвала к доске Малинина. Борис бойко написал задание. Те, что не сделали, едва поспевая за ним, перенесли задачку себе в тетрадь.

Борис получил «пять». Потом учительница минут десять спрашивала Вову Радченко и поставила ему четыре. Еще одну четверку заработал Юрка за пример. Выставив восемь оценок и выполнив таким образом норму, Тина Савельевна перешла, наконец, к работе с классом. Она назвала номер задачи и велела ее решать самостоятельно. Но через несколько минут вызвала к доске Красюка. Он почему-то решал вслух, и большинству класса не оставалось ничего другого, как «самостоятельно» писать задачу вслед за Валеркой.

Звонок застал Красюка на предпоследнем вопросе.

— Дорешайте сами, — заторопилась Тина Савельевна и, отобрав у Валерки мел, написала в углу доски номер задачи на дом.

Урок закончился. Ребята вставали и уходили из класса, не попрощавшись. Видно, так было заведено.

— Ну, теперь вы убедился, какая работоспособность вашего класса, — сказала Тина Савельевна, когда я вслед за ней вышел в коридор. — Вы все видел своими глазами.

— Я хотел бы поговорить о том, чего не видел.

— О чем это? — насторожилась Тина Савельевна.

— Я не видел ни одной вашей улыбки за весь урок.

Тина Савельевна чуть было не улыбнулась. Но привычка, как говорят, вторая натура, поэтому последовал выговор без улыбки.

— Я вам не артистка какая-нибудь, чтобы улыбаться во время работы.

— Как раз артистки редко улыбаются, когда изображают учителей. А вот в жизни никак нельзя дать урок без улыбки. На своем опыте убедился.

— Подумайте! — Тина Савельевна все-таки скривила свои тонкие некрашеные губы. — У вас даже опыт есть.

Мы вошли в учительскую. Я подвинул стул к дивану, на который села моя собеседница, и машинально полез за сигаретами.

— Сколько раз вам говорили не курить здесь, — поморщилась Тина Савельевна.

— Извините. Тоже опыт.

— И очень неудачный.

— Сошлюсь на чужой. Виктория Яковлевна, например, совсем не теряет времени на перекличку, опрос, внушения. У нее весь урок ребята работают; в конце она выставляет самым активным оценки. А у вас…

— А у меня все по методике. Организационный момент, проверка заданного, опрос, раскрытие темы урока и домашнее задание. Что было не так?

— Все было так.

— А что до вашего сравнения, то я и так знаю, что у Виктории Яковлевны вам все нравится. Это не секрет.

Тина Савельевна торжествующе вскинула короткие белые брови.

— Тина Савельевна, а мне хочется, чтобы и вы мне очень нравились.

— Отдавайте отчет своим словам! Я вам не девчонка!

— Я имел в виду вашу методику. Тина Савельевна.

— Не я ее выдумала и не вам ее осуждать. Ваше дело учиться.

— Чему? Как за урок поставить пять двоек?

— Невыполненное домашнее задание оценивается двойкой.

— Но ведь, кроме пострадавших, с задачей не справились еще человек двадцать.

— Что же вы хотите, чтобы я всем выставила отрицательные оценки? В данном случае двойка имеет воспитательный характер.

— Скажите лучше — карательный. Из строя выводится каждый седьмой и расстреливается на месте. Это же методика офицера-карателя.

— Что? Что вы сказал?! — Тина Савельевна выхватила из кармана носовой платок, служивший ей компрессом. — Как вы смеете оскорблять такими словами советского педагога! Мальчишка! Кто вы такой, чтобы делать мне замечания? Директор? Завуч?

— Я директор и завуч в своем классе, и позвольте мне…

— Ничего я вам больше не позволю! Вы наглец! Я сейчас же пойду к Доре Матвеевне и скажу, что вы уже себя директором называете.

Тина Савельевна резко поднялась с дивана. На нас уже начинали обращать внимание. Я тоже встал и, удерживая ее, тихо проговорил ледяным тоном старого шантажиста:

— А я сейчас же пойду и отправлю в «Крокодил» дневник Васнева, в котором вашей рукой написан «понедельник» через «и».

— Какой понедельник! О чем вы говорите? — Тина Савельевна мягко опустилась на диван.

— Вы написали Васневу: «Прошу отца явиться ко мне в понидельник», и сделали две ошибки. Педагогическую потому, что у Васнева нет отца. И грамматическую: понедельник пишется через «е».

Тина Савельевна вытерла капельки пота, выступившие в морщинках ее непудреного лба и — о сила индивидуального подхода! — улыбнулась. Я принес ей стакан воды. Тина Савельевна не стала мочить платок для компресса и сделала несколько глотков.

— Спасибо, — сказала она, возвращая стакан. — Вы очень любезны и, я надеюсь, не станете подводить своего товарища по работе. С кем не бывает!

— Ну конечно, если вы не будете обзывать меня мальчишкой, пока я подрасту.

— Ну хорошо, хорошо! Я погорячилась. Поговорим спокойно, без нервов.

— С удовольствием, Тина Савельевна.

До самого конца большой перемены мы беседовали очень мило, без криков, оскорблений и обмороков.

Атаки местного значения

До конца четверти оставалась одна неделя. Борьба за успеваемость пожаром охватила всю школу. Дора Матвеевна преобразилась, помолодела, она была словно генерал, вызванный из отставки прямо на поле боя. Решающие операции проходили в четырех стенах ее кабинета. Верный адъютант Ксения Иларионовна без устали разносила реляции и созывала командный состав на совет. В отличие от педсоветов они шифрованно именовались педсовещаниями и проводились по группе классов, а то и по отдельному классу, если этого требовали стратегия и тактика. В обозе оставались только передовики. Те, кто давал стопроцентную успеваемость. Их не трогали. Всем остальным грозил трибунал Доры Матвеевны за трусость, проявленную перед злейшим врагом школы — двойкой.

Мой класс слушался в одиночку. Как самый тревожный среди пятых. В порядке очереди ответ держала Генриэтта Сергеевна. Законодательница мод в учительской, сегодня она была одета и украшена очень умеренно. В соответствии со строгой обстановкой дня. Или скорее всего в покорность выговору, который она получила от Доры Матвеевны за то, что скалывала шарф вершковой медной булавкой.

Дора Матвеевна, сверяя ведомость с журналом, начала вступительную часть обвинения.

— В первом классе приказом министра вообще запрещено выставление двоек. Очень, разумный приказ. Ваши ученики по иностранному языку тоже находятся в первом классе. Только начинают азы изучать. А у вас уже восемь неуспевающих! Что же дальше будет? Выходит, иностранный язык — самый трудный предмет!

— В этом очень легко убедиться, — беспечно отвечала Генриэтта Сергеевна. — Давайте соберем всех преподавателей, которые по десять лет изучали английский, и я им прочту какую-нибудь статейку из «Москоу ньюс». Тому, кто все переведет, отдаю месячную зарплату!

— Легко получаете зарплату, потому и отдаете, — Дора Матвеевна торжествующе оглядела нас, ища согласия.

— Замечательно как вы сказала! — восхитилась Тина Савельевна.

— И пример не в вашу пользу, — продолжала Дора Матвеевна. — Значит, так учите. Вот тут вас, голубушка, можно поставить в пример. Как не надо работать. В числе восьми неуспевающих вы даете трех одиночек! А знаете, что это такое? Для общих итогов не имеет значения, по одному предмету не успевает ученик или по десяти. И вот полюбуйтесь: вы одна, в одном только классе снижаете успеваемость всей школы на три десятых процента. Всю школу тянете! Совесть у вас есть в конце концов!

— Ай-ай-ай, — покачала головой Полина Поликарповна и спросила: — Сколько раз вы проводили дополнительные занятия?

— Мне говорили, что они запрещены приказом министерства, — оправдывалась Генриэтта Сергеевна.

— Вот видите! Это вы быстро усвоили! — восклицала Дора Матвеевна. Сегодня она вообще забыла свой обычный ровный тон. — А вам не говорили о том, что министр запрещает брак в работе? Не слыхали? Ну, так я вам об этом напомню. Делайте что хотите, но чтобы к концу недели по крайней мере все одиночки успевали. Все трое!

— Почему вы считаете троих? Горохов не успевает и по арифметике, — поправил я, чтобы хоть немного облегчить участь Генриэтты Сергеевны.

— Ваши данные, товарищ классный руководитель, устарели, — Дора Матвеевна потянулась к графину, но ее опередила сидевшая у края стола Тина Савельевна. Наполнив стакан, она подошла с ним к директору. — Спасибо. Вы не в курсе дела, Григорий Иванович. — Дора Матвеевна отхлебнула глоток и поставила стакан. — Я разговаривала с Тиной Савельевной. Она поработает с мальчиком и выведет четвертную тройку.

— Да, да, с готовностью подтвердила Тина Савельевна. — Горохов хоть и лентяй, но способный. Я его еще спрошу. Вытяну. Поддержу.

— По-моему, так только веревка поддерживает повешенного! Вы же сами наставили ему двоек, а теперь говорите, что в итоге у него будет тройка. По какой это арифметике? — спросил я Тину Савельевну.

Она отвернулась в сторону директора и развела руками: полюбуйтесь! Дора Матвеевна не стала мною любоваться и, нацелив карандаш, пошла в лобовую атаку.

— Вы что, против повышения успеваемости в собственном классе?

— Какое же это повышение? Это унижение! У Горохова тяжелые условия. Он нянчил братишку. Не учился и отстал. Родительский комитет взялся устроить малыша в детсад. Во второй четверти Горохов будет успевать.

— Так в чем же дело? — опустив карандаш, мирно спросила Дора Матвеевна. — Раз мальчик на подъеме и вы уверены в нем, значит наш долг поощрить его. Тина Савельевна как опытный педагог проявляет к ученику законную чуткость.

— Да не чуткость это, а подаяние. Зачем оно ему? Мы в классе обсуждали каждую отметку и знаем им цену. Во многом сами виноваты. Мы признали это и решили в следующей четверти поправить свои дела. А тут, выходит, без всякого труда и усилий, по щучьему велению нисходит благодать. Что я скажу своим неверующим ребятам? Что есть бог и имя ему, — процент?

Пауза. Дора Матвеевна мелкими глотками допивала воду. Полина Поликарповна безнадежно махнула на меня рукой.

— Любишь ты, Гриша, как историк, красиво говорить. А что говоришь — сам не знаешь. Для кого старается Дора Матвеевна! Для себя? Да у нее все есть: и орден, и почет, и пенсия за выслугу лет. Ради нас с вами она старается, тянет всю школу. Мы же новостройка. Если в первой четверти дадим успеваемость ниже средней по городу, знаешь, какой тарарам поднимется? Ты первогодок, не знаешь. А мы насмотрелись на своем веку. Тут от разных комиссий житья не будет. Вам же, молодым, в первую очередь достанется. Как увидите инспектора, так и убежит душа в пятки. А ты все критикуешь, критикуешь, вроде один тут шелковый, а все остальные ситцевые. Если хочешь знать…

— Я лично хотела бы знать, — прервала неиссякаемый поток Виктория Яковлевна, — какое отношение имеют ваши слова к судьбе Горохова, вполне реального человека?

— Я попрошу прекратить все споры, — постучала по столу карандашом Дора Матвеевна. — Мы и так затянули. У меня не один пятый «В». Можете выставлять что хотите. Это дело преподавателя, и я никому не имею права приказывать. Здесь присутствует председатель месткома, — жест в сторону Полины Поликарповны и ответный кивок. — При распределении часов в новом учебном году мы с ней учтем все обстоятельства. И каждый получит по способностям. По-видимому, мы кое-кого перегрузили, вот и не справляются товарищи.

— В истории это называется: не хотите пряника, получите кнута, — сделал я вслух вывод.

— Я предлагаю вам оставить этот тон! — Лицо директора изменилось, словно в снятое молоко подлили бурачного соку. — Вы пока что на работе находитесь и ведите себя соответственным образом. Давайте заканчивать. Последний вопрос. У скольких учеников предполагается снижение отметок по поведению?

— У двенадцати.

Педсовещание ахнуло. Дора Матвеевна устало посмотрела на меня, как на безнадежного, но все-таки решила уточнить диагноз:

— У вас что, мания противоречия? На все пятые классы должно быть не больше десяти человек с четверкой по поведению, а вы…

— А я передаю решение класса. У нас так: кто несколько раз попал в «журнал дежурного», тот рецидивист и ему снижается отметка.

— Значит, вы уже все сами решили?.. Что же нам остается делать?

— Утверждать.

— Боже мой! — всплеснула полными короткими руками Полина Поликарповна. — Какой-то «журнал дежурного», рецидивисты! Что мы, в милиции? Здесь сидят живые учителя, они сами скажут, кому надо снизить поведение. Я, например, предлагаю поставить четверку Вертеле за безобразное поведение на моих уроках, за разговоры, хождение по классу.

— Вот это конкретное предложение, — сказала Дора Матвеевна, делая в ведомости пометку. — Еще кому?

— Кобзарю, Дора Матвеевна, за пререкание с учителем, — ябедничала Тина Савельевна.

— Все? Два человека.

— Значит, остальным тридцати шести я должен выставить пятерки? Отличное поведение? Тогда почему мы говорим о дисциплине как о проблеме?

— Григорий Иванович, честное слово, мы уже устали от ваших наивных реплик, — искренне вырвалось у Доры Матвеевны.

— Может, мне лучше уйти?

— С вашим классом мы все закончили, а как к предметнику у меня к вам пока претензий нет. Так что…

— Благодарю вас.

Я вышел из кабинета и тут же пожалел. Надо было все-таки выяснить, почему мои вопросы показались наивными.

Вальс

Вечером восьмого ноября местный комитет устроил праздничный прием. Никак иначе этот вечер Полина Поликарповна назвать не соглашалась. Она лично встречала гостей в вестибюле. Невысокого роста, плотная, с коротко, по-пионерски, стриженными волосами цвета красного перца, густо посыпанного солью, разрумянившаяся и нарядная, Полина Поликарповна излучала радушие. Сердечно пожимая всем руки, поздравляла с праздником и провожала в зал. Тронутые гостеприимством, мы единогласно избрали весь местком в президиум. Наверное, на этом и кончилось то, что называлось приемом. Дальше все пошло по-привычному. Дора Матвеевна обратилась к коллективу с приветственным словом.

«Слово» было отпечатано на нескольких листах.

Я начал разглядывать зал. В центре президиума сидела Полина Поликарповна рядом с мужем. Его выбрали от гостей. Сухой и высокий, он держался прямо и вместе с супругой составлял букву «ю», с которой начинается их фамилия — Юдины. Удобно!

Если меня самого поставить рядом с Викторией Яковлевной, получится та же конфигурация. Только фамилии у нас разные. Я — Горский, она — Корнева. Неэкономно. Проще было бы иметь одну фамилию на двоих. Мою, конечно..

Виктории Яковлевны в зале нет. Она наверху накрывает банкетные столы. Я набивался в помощники, но женщины выставили меня.

Больше всех мне нравится сегодня Даниловна, помолодевшая и неузнаваемо важная в новом пышном платье из темно-синего кашемира. Даниловна по должности швейцар, а по положению что-то вроде негласного директора, по крайней мере в глазах малышей, населяющих первые этажи школы.

Неподалеку от меня, в соседнем ряду, я вижу правильный профиль женщины с пышной прической. Это жена Василия Степановича, учительница соседней школы. Ее зовут Вера Ильинична. Когда Василий Степанович, знакомил нас, она сказала: «Таким я вас и представляла». Видно, Василий Степанович рассказывал ей о своем шефстве надо мной.

Что-то тихо стало. Читается приказ директора. «Объявляю благодарность следующим товарищам…» Так, так. Знакомые все фамилии, но моей, красивой, среди них нет. А ведь я почти стопроцентник. Суета сует… А все-таки…

Наконец последнее слово. Оно на редкость коротко для ораторской манеры Полины Поликарповны. Поздравив от имени местного комитета всех с праздником, она широким жестом хозяйки пригласила нас к столу.

Форсировав лестницу со скоростью опаздывающих на урок, мы вошли в учительскую. Руками мужчин она была преображена неузнаваемо. Вместо унылых шкафов и длинного стола по, всей комнате красовались жизнерадостные буфетные столики, сервированные на четыре человека.

Я остановил метавшуюся в последних хлопотах Викторию Яковлевну.

— Можно, я постерегу вам стул, пока вы заняты?

— Да. Пожалуйста. Спасибо. — И побежала дальше.

— Григорий Иванович! Сюда! К нам идите! — донеслось до меня сквозь шум возбужденных голосов.

Я пробрался к окну на зов Василия Степановича.

— А четвертый стул не занят? — спросил я с тревогой.

— Нет, если вы никого не пригласили, — улыбнулась Вера Ильинична.

Я наклонил его к столу — занято — и облегченно вздохнул. Иногда и стул может взволновать человека (хотя он и не электрический).

К нам подошел с подносом Игорь Макеевич и галантно выставил на стол бутылку.

— Прошу вас отведать коктейль «Антидора». Высшей марки.

Марочный коктейль имел свою историю. Когда перед праздником на профсоюзном собрании обсуждался вопрос о вечере, Дора Матвеевна заявила:

— Хотя я здесь и рядовой член профсоюза, но, как директор, водку категорически запрещаю. Только вино и только некрепленое.

Профсоюзные лидеры сначала дрогнули, но, как всегда бывает, в конечном итоге одержали верх над администрацией. Они вынесли тайное решение подавать водку в лимонадных бутылках. Так появился на тех столах, за которыми были мужчины, коктейль «Антидора».

— То-ва-ри-щи! — Полина Поликарповна похлопала в ладоши, требуя внимания. — Товарищи! Прошу всех налить бокалы полнее обычного.

— Уже налито! — послышались из угла, как из пустыни, жаждущие мужские голоса.

— Друзья, — продолжала Полина Поликарповна, высоко подняв бокал, — я предлагаю первый тост за наш молодой, но дружный коллектив в таком вот семейном составе. Чтоб нашему месткому не разбирать никаких там конфликтных дел…

— И побольше выдавать путевок, — подсказал кто-то.

— Пусть лучше и так все будут здоровы! — заключила Полина Поликарповна.

Заговорили вилки, ножи и прочий инструмент.

Наконец и мы, дождавшись Виктории Яковлевны, подняли бокалы.

— Ну что ж, за дружбу? — сказал Василий Степанович.

— За дружбу!

Когда гастрономические страсти немного поутихли, наш сосед Юдин проявил инициативу. Став во весь свой баскетбольный рост и поправляя узелок галстука на длинной шее, он сказал:

— Товарищи! Минутку внимания! Так как за этим праздничным столом много гостей, то предлагаю избрать тамаду, чтобы он умело и, так сказать, объективно руководил…

— Правильно! — перебил его незнакомый женский голос. — Чтобы хозяева не очень хозяйничали. Я предлагаю выбрать тамадою вас!..

Избрали тамаду, и тосты пошли по очереди, дисциплинированно.

Потом из дальнего угла послышался густой, с хмелью, голос Даниловны:

— Распрягай-айте, хло-о-о-пцы, ко-о-ней…

Многие «хлопцы» помоложе поняли эти позывные как сигнал к танцам. Игорь Макеевич, взяв за руку Генриэтту Сергеевну, скомандовал хорошо поставленным голосом учителя физкультуры:

— Кто на танцы! Выходи строиться!

Я тоже встал и изрек:

— Ки мэм ме сюи!

После коктейлей меня всегда тянет на французский. Вероятно, от смелости.

— Здорово сказано! — засмеялась Виктория Яковлевна. — Если бы еще перевести!

— Насколько мне не изменяют старые познания, — сказала лукаво Вера Ильинична, — Григорий Иванович привел одну из самых смелых даже для французов пословицу: «Кто меня любит, тот последует за мной». Нам с Василием Степановичем ничего не остается, как подняться. А вы как? — она протянула руку Виктории Яковлевне.

— Не в моих правилах изменять компании.

Мы прошли в соседнюю комнату, которую старшеклассники на своем вечере оборудовали для отдыха.

— Вася, поставь вальс, — попросила мужа Вера Ильинична.

Как сказал бы Сашка Кобзарь, «по этикету» мне следовало бы пригласить Веру Ильиничну, но я потянулся к маленькой руке Виктории, и мы закружились.

За свою жизнь я сделал немало километров в вальсе. Бывало и тяжело, и весело, и скучно, и радостно. Но никогда я не чувствовал себя так легко, как на этот раз. Не меняя ритма, без передышки, лавируя среди встречных пар, мы проделывали виток за витком.

Виктория кружилась, чуть откинувшись назад.

— Виктория Яковлевна, знаете, как мои ребята зовут вас?

— Интересно!

— Недавно я подслушал, как дежурный, увидев вас, закричал: «По местам! Викторушка идет!»

— Безобразие! И классрук не принял мер?

— Принял. Решил тоже так звать тебя. Можно?

— За что такая честь?

— Ведь ты единственная… кто не жалуется на моих ребят.

— Ах, вот как! Значит, ты всех людей воспринимаешь через отношение к классу?

— И его руководителю.

— Рискуешь много потерять от такой самооценки. Может быть, как танцор ты гораздо выше, чем классрук?

— Ах, и ты тоже!..

— Выходишь из танца?

— Не жди никакой пощады!

Подлетев к радиоле, я, не отпуская ее руки, сдвинул мембрану, — и пластинка закружилась сначала. Многие пары вышли из круга. Стало просторнее. Я не менял ритма.

— Люблю вальс! — сказала Виктория, отбрасывая белокурые волосы, волной спадавшие на открытые плечи. — Девчонкой я на спор могла выдержать без отдыха несколько пластинок, а теперь от одной кавалер двоится в глазах.

Голос ее был слишком искренним для приглашения на банальный комплимент, от которого трудно было удержаться, глядя на ее маленькую, крепкую фигуру в белом платье выпускницы. Даже в лучиках морщин возле глаз, по которым обычно, как по кольцам на срезе ствола дерева, читаются годы, — ничего не разобрать…

— Что ты так пристально смотришь?

— Красота — общенародное достояние. Как картина в Третьяковке. Кто хочет, тот и смотрит.

— Тебе не идет гусарство, Гриша.

— А что мне идет?

— Мальчишество.

— Спасибо.

Я кружил Викторию до тех пор, пока она не запросила пощады. Я усадил ее на диван и пошел за лимонадом. Но, вернувшись, Викторию в комнате не нашел. Игорь Макеевич сказал, что видел, как она спускалась вниз. Отдав ему бутылку и бокалы, я вышел из комнаты.

Я застал ее в вестибюле одетой.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. Я иду домой.

— Хотя бы попрощалась по этикету.

— До свиданья.

Я оделся и догнал Викторию во дворе. Мы шли молча. Она опустила голову, словно прислушивалась к стуку своих каблуков. Я поглядывал на высокие звезды поздней осени. На трамвайной остановке Виктория протянула мне руку. Я спрятал свою за спиной и предложил идти пешком.

— Нет. Я поеду. Так будет лучше.

— Откуда тебе знать, как лучше? Ты всего лишь учительница литературы, а не пророк.

Она настаивала на своем. Мы поехали трамваем. И снова шли молча, пока остановились под деревом, раздвоенным как рогатка.

— Вот мы и пришли, — облегченно сказала Виктория.

— Да, действительно, — поддержал я «оживленный» разговор.

Виктория посмотрела на часы.

— Ты знаешь, который час? — спросила она.

— Когда не хотят поцеловать, спрашивают, где у тебя щека.

— Это тоже французская пословица?

— Нет, греческая.

— Но тоже смелая в твоих устах.

— Мальчишки все смелые.

— И девчонки тоже. А женщины моего возраста в этот час пьют чай и укладываются спать.

— Мальчишки тоже пьют чай, если их заставляют.

— Я бы с удовольствием напоила тебя, но уже поздно. Люся спит.

— Кто эта вредная Люся?

— Она еще не успела никому сделать вреда. Ей пять лет. Она моя дочь.

— Дочь!..

Виктория пристально посмотрела мне в глаза и сказала твердо:

— Да. Моя дочь. Ну, я пойду.

— Подожди.

— Она меня ждет. Может быть, не спит. Спокойной ночи.

Я еще долго стоял под деревом-рогаткой. Кто-то пустил в меня камнем из этой рогатки. Кто? Неужели Люся?

Осиновый кол

После праздников Сомов и Кобзарь не явились в школу. А еще через день, утром, я увидел их возле класса в тесном кругу мальчишек нашего этажа.

— Дай попробовать. Ну что тебе, жалко? — клянчил что-то у Сомова Митя Васнев.

— Открой рот!

Митя изготовился, как галчонок. Сомов сплюнул, вытащил изо рта белый комочек и сунул его Мите на язык. Черт знает что!

Заметив меня, Сомов опасливо покосился и отошел.

— Ты всем раздаешь конфеты?

Сомов молчал. Несколько человек, выплюнув на ладони комочки, любезно протянули их мне.

— Попробуйте, Григорий Иванович.

— Это не конфеты. Это резинка.

— Американская!

— Путешественники привезли!

— А сладкая, так и хочется проглотить.

— Витька, дай Григорию Ивановичу новую.

Спасибо деточкам, не дали помереть, не повидав знаменитую американскую жвачку. Я повертел в руках резинку в аккуратной белой обертке и, вернув ее оделившему меня Кобзарю, спросил:

— Где достали?

В ответ послышались восторженные голоса ребят вперемежку с дискантом каких-то незнакомых младшеклассников.

— Так они в Приморск ездили!

— А чего? Погода летная!

— Они на крейсере катались!

— Настоящих американцев видели!

— Сашка даже разговаривал с ними: хау ду ю ду!

Мне стало не по себе, как той девице из притчи, которая сидела под высоким деревом и плакала. «О чем ты плачешь?» — спросили девицу. «Как же мне не плакать, — отвечала она, — я люблю хорошего парня, и скоро мы поженимся. Родится у нас сын, славный мальчик. А мальчишки известно что за люди! Залезет мой сын на это высокое дерево и сорвется с него. Как же мне, несчастной, не плакать?»

Я почувствовал себя таким же безутешным. Воображение уже крутило скоростной фильм. В кадре Сомов и Кобзарь. Они вдохновенно рассказывают о своем путешествии. Затемнение. Новый кадр. Группа моих ребят на крыше вагона мчится в сторону моря. Тревога! Ребята бегут от злого проводника на другой вагон. Один, прыгнул — удачно! Второй… Третий… Сорвался! Упал между вагонами! Кто это? Затемнение…

И все это случилось потому, что я не принял вовремя нужных мер. Но что я могу сделать? Обсудить Сомова и Кобзаря на собрании? Бесполезно. Победителей не судят. Наказать? Но кто в силах наказать юную колдунью, зеленоглазую Романтику? Надо как-то задержать события. Остановить. А там видно будет. Василий Степанович — вот кто меня выручит!

— Кобзарь и Сомов, пойдемте со мной!

Василий Степанович только что пришел и раздевался. Я вкратце рассказал ему суть дела. Он оценивающе оглядел путешественников и обратился к Сомову:

— Найди, пожалуйста, Игоря Макеевича, передай ему эти списки и возвращайся назад.

Василий Степанович нашел на столе тетрадку и протянул ее Сомову.

— Кстати, и твоя фамилия есть в списках. В сборной команде по легкой атлетике.

Сомов торопливо вышел из кабинета. Я понял, что Василий Степанович выпроводил Сомова, чтобы сначала поговорить с Кобзарем.

— Ну, рассказывай, — нейтрально начал Василий Степанович. — Как вам гулялось?

— Неплохо, — отвечал в тон Сашка. — Иллюминацию на кораблях смотрели. Ночью знаете как здорово!

Зря я поднял панику! Мальчишки отлично придумали. Надо было всем классом съездить. Сколько впечатлений привезли бы!

— Что же вы сами поехали, а нам ничего не сказали? — не удержал я обиду.

Но еще большую обиду услышал в ответ:

— А чего? Я же теперь не староста, чтобы за всех думать. Пусть Бабушкина…

— Родителей предупреждали? — перебил Василий Степанович.

— Я написал записку, чтоб не волновались. А Сомов брату говорил.

— Денег много истратили?

— Не очень.

— А все-таки?

— Я не считал.

— А кто считал? Сомов?

Сашка умолк и машинально задергал застежкой «молнии».

— Что-то Сомов задерживается, Григорий Иванович, — кивнул головой на двери Василий Степанович.

Витьку я захватил уже у ворот школы. Выполнив поручение, он навострил лыжи, даже забыв захватить книги. Мы молча вошли в кабинет.

— Сомов, — обратился к нему Василий Степанович. — А ты зачем ездил в Приморск?

— К тетке на праздник ездил, — был неохотный ответ.

— А Кобзаря за компанию прихватил?

— Я про него ничего не знаю. Мы там встретились.

— Как фамилия тетки?

— Сомова.

— Зовут?

— Кого?

— Тетку?

— Наталья Васильевна.

— А адрес ее?

— Я знаю, где живет. А адреса не знаю.

— Сейчас узнаем.

Василий Степанович спокойно снял трубку и набрал номер.

— Междугородная? Соедините меня, пожалуйста, с адресным столом города Приморска… Да, да… пожалуйста.

Я с глубоким уважением посмотрел на фантастический пока еще телефон, который без предварительных заказов в минуту связывал с иногородним абонентом. Василий Степанович с заправским видом детектива хранил непроницаемую мину, пока «ожидал» ответа. Вот он оживился и снова громко заговорил в трубку:

— Адресный стол? Девушка, отыщите, пожалуйста, адрес Сомовой Наталии Васильевны. Что? Возраст?..

Силен старик! Даже детали не забыты.

Прикрыв ладонью трубку, Василий Степанович обратился к Сомову:

— Сколько лет тетке?

— Не знаю.

— Приблизительно? Как я будет?

— Будет.

— Алло! Вы слышите? Сорок пять. Да. Хорошо. Подожду. — Снова небольшая пауза. И финал. — Что? Нет такой? Не проживает? Спасибо. Извините за беспокойство.

Василий Степанович медленно опустил трубку на рычаг.

— Так вот, Сомов, нет у тебя никакой тетки в Приморске.

Послышался звонок. Я ушел на урок.

Когда я вернулся, в кабинете появилось новое лицо. Небольшая худенькая женщина в поношенном пальто сидела напротив Василия Степановича. Она обернулась, и я узнал мать Виктора Сомова. Она мне запомнилась другой, гораздо моложе, когда на спартакиаде, радуясь за сына, опускавшего флаг, жала мне руку от полноты чувств, приговаривая: «И моему сыну хоть раз почет выпал! Каков орел? А?»

Теперь она сидела с опущенными плечами, бледная и заплаканная. Поздоровавшись, сделала попытку улыбнуться и виновато развела руками:

— Рано я радовалась, Григорий Иванович. Думала, в новой школе все по-новому пойдет. А вот видите…

— Почему вы нам сразу не сказали, что он уехал? — спросил я.

— А что бы вы сделали? Я в милицию сообщила. Там его хорошо знают.

— Он и раньше бегал?

— И бегал, и воровал, и в милиции сидел… Всякое было. В прошлом году по той же дороге на крыше вагона ехал, так чуть голову не снесло в тоннеле. Еле живого привезли. Из-за того год потерял. С четвертого класса пошла у него такая жизнь. Как кто подменил.

— А кто? Дружки, наверное?

— Нет. Отец. Бросил меня с двумя. Первое время я растерялась. Не работала. Жилось трудно. Вот он и начал бродяжить по базару. Сначала с лотков таскал, соседи видели, потом и дальше пошел… Я оправилась, нашла работу. Живем теперь не так уж плохо. Стараюсь, тяну… да уже поздно, видно. Засела в нем эта зараза. Я уж и по-плохому и по-хорошему, всяко с ним пробовала. Верите, на коленях просила…

Сомова разрыдалась, утираясь мокрым платком.

— Ну что ж, давайте на этом и решим, — заключил Василий Степанович прерванный моим приходом разговор. — Напишите о своем согласии, я со своей стороны приму меры и определим его в трудколонию…

На этих словах Витька взвыл. Не хныкал, не плакал, а выл каким-то дурным голосом на одной-единственной ноте. Я тряс его за плечи, кричал и просил, но он словно не видел никого и продолжал свою музыку.

Василий Степанович встал и молча вышел из кабинета. Вскоре он вернулся в сопровождении школьного врача Анны Семеновны. Василий Степанович защелкнул двери, включил электроплитку, которую принес с собой. Анна Семеновна поставила на нее стерилизатор с двумя шприцами. Витька скосил в сторону плиты глаза и моментально приглушил свою сирену.

Уцепившись за руку врача, он часто заговорил:

— Не надо делать уколов! Не надо!

— Почему же ты кричишь, как ненормальный?

— Я не хочу в колонию! Не пойду туда! Я больше не буду! Мама, скажи!

Сомова встала и, подойдя вплотную к сыну, гневно спросила:

— Где ты взял деньги? Отвечай?

— Нашел.

— Опять нашел! Как зимой? Да? Когда твою руку вытащили из кармана старой женщины. Нет! Нет! Больше ты меня не уговоришь! Ты мне и Славку испортишь! Из-за тебя людям в глаза стыдно смотреть!..

Я усадил Сомову. Василий Степанович протянул стакан воды, и сказал:

— Успокойтесь, пожалуйста. Решим, как договорились.

Витька бросился к столу.

— Василий Степанович, не надо в колонию! Я больше не буду. Вот увидите! Последний раз, честное слово!

— Товарищи, поверим ему на этот раз, — не выдержал я униженного Витькиного вида, его сухих глаз, бегающих по нашим лицам.

Василий Степанович посмотрел на Сомову. Она встала, поправила сбившийся платок и устало проговорила:

— Я пойду. На работу опаздываю. — Взглянув на сына с глубокой неприязнью, она добавила: — Делайте с ним что хотите. Моих сил больше нет.

Анна Семеновна вывела Сомову из кабинета.

Взяв со стола лист бумаги, Василий Степанович протянул его Витьке.

— Держи. Напишешь все, что обещал, и вернешь мне. Не выдержишь — будет обвинительный документ против тебя. Отправляйся в класс.

Витька схватил с поспешностью бумагу и вышел.

— Ну, — обратился Василий Степанович к Сашке, забившемуся в угол и с угрюмой ухмылкой наблюдавшему всю сцену. — Это точно, что твоих нет дома?

— Точно. Отец в санатории, мать на работе. Я не Сомов, чтобы врать.

— Да, ты не Сомов, — спокойно согласился Василий Степанович. — А праздники прогулял на сомовские денежки. Или, может, не знал, какого они происхождения?

Кобзарь скучно глядел в сторону окна и молчал.

— Как вы эту жвачку приобрели? — спросил я.

— Туристы в порту разбрасывали пацанам.

— А другие в это время фотографировали, как несчастные советские дети грызутся из-за паршивых резинок. Продал ты, Сашка, и честь свою и мою веру в тебя. Думал, что ты мне опора. Выходит, ошибся. Ты хоть понимаешь, что натворил?

— Я все понимаю, Григорий Иванович.

— Это слова. Дело хочешь?

— Какое?

— Надо Сомова отучить от воровства.

— А как его отучишь?

— Было б твое желание. Подумаем вместе. Согласен?

— Ладно.

— Иди в класс.

На летучке я не стал подробно распространяться насчет беглецов. Сказал только, что за самоволку и попрошайничество перед иностранцами Сомов и Кобзарь строго предупреждены. В случае повторения проступка они будут определены в трудколонию для малолетних преступников. Резкость решения высоких инстанций и сугубо официальный тон моего сообщения были восприняты классом как нечто естественное и неизбежное. На перекрестке бродячих дорог был вбит осиновый кол с надписью: не сметь!

Надолго ли?

Нас все учили понемногу…

Директор Малинин все-таки дал нам машины. Но к морю уже поздно было ехать. Да мы и не пожалели об этом. Мы поехали по городу.

Родина начинается с того места, где ты родился. И хорошо, если ты знаешь свои места. Нельзя ведь полюбить то, чего не знаешь.

Наш город сравнительно молод. Я знаю его историю. В студенческом кружке я писал работу об исторических памятниках города. Теперь это помогло мне стать гидом нашей экскурсии. Не только мои ребята, но и шефы многое знали понаслышке. Они охотно слушали мои рассказы, когда машины останавливались у памятных мест. Эта улица названа именем комдива, погибшего в неравном бою с белоказаками. С этой стороны входили в город зимой сорок третьего года первые части, гнавшие оккупантов…

Машины мчались мимо сквера, где когда-то в камышовых зарослях люди охотились на диких кабанов; вырывались на бывшие окраины с новыми корпусами фабрик; медленно проезжали по широким улицам, на которых выросли высокие дома-близнецы.

Неяркое солнце было в зените, когда мы раскинули свой шумный табор на берегу водохранилища. Рыбаки тотчас же извлекли свои снасти. Ленивцы взялись за мячи, хозяйственные натуры — за костер и стряпню.

Несмотря на строжайший запрет купаться в ноябрьской воде, вскоре появились первые «случайно упавшие» в воду Горохов с Васневым, за ними Кобзарь, Вертела, Шушин. Все они благодарили «спасителей» — Таню Черногорову и Володю Григорьева, которые их «вытащили» из воды. У тонувших и их благодетелей верхняя одежда почему-то не пострадала, вымокли до посинения их тела. Пришлось выпросить у шоферов несколько досок из сидений для усиления костров — солнца нашим «утопленникам» явно не хватало.

На редкость неудачливы оказались рыбаки. Обещали все водохранилище опустошить, а принесли горсть плотвы. Но и этого оказалось достаточно, чтобы оба ведра с пахучим полевым кулешом упорно именовать ухой. Потом мы сидели у костра и сочиняли песню. Виктория Яковлевна придумала почти все рифмы. Мелодию подобрал Пашка Наумов.

В город мы въезжали, когда зажигались огни. Люди оглядывались на нас, улыбались и махали руками. Многие, наверное, про себя подпевали нам.

…Сливаются быстрые реки,

Бурливо бегущие с гор,

Братаются дружбой навеки,

Кто вместе разводит костер.

Усталость забывается,

О многом вспоминается

И сердце согревается

У костра…

Эта песня сложилась неспроста. После общего воскресника мы еще больше почувствовали привязанность шефов к нам. Старшие запросто заходили в класс. Строго комментировали наш «Сигнальный лист» и пробирали тех, по чьей вине чернели на листе двойки. А потом шли по рядам с ревизией.

— Птенчик, ну разве это дневник? — нежно гремела Таня. — Почему нет росписи родителей? А это что? Ах, арифметика! Прости, а я подумала, мочалку какую-то захватил впопыхах. Завтра чтоб обернул! Ясно?

Я заметил: как бы ни выговаривали шефы, наши не обижались на них. Охотно выполняли все распоряжения и даже мелкие личные поручения: сходи туда-то, сделай то-то.

Послушанию учило не только уважение. Хороший урок на эту тему дал нам однажды Готька Степанов. Мы уже спустились во двор; когда он догнал нас и попросил доставить в райком комсомола пакет с какими-то сведениями.

— Кто понесет? — обратился он к строю.

Молчание затягивалось. Готька помрачнел и свирепо тряхнул крыльями длинных сыпучих волос. Но тут выступил вперед, вытягивая за руку дружка, Горохов.

— Мы с Васневым, — сказал он.

Готя обернулся ко мне:

— Григорий Иванович, вам больше не нужны ребята?

— Нет.

— Тогда слушай мою команду! Сложить всем портфели на лавочку!

Не понимая еще, в чем дело, ребята, мешкая, выполняли приказание.

— В одну шеренгу становись! — командовал Степанов. — Слушайте все! Добровольцы Горохов и Васнев пойдут домой. Кобзарь останется сторожить портфели. Остальные понесут пакет. Понятно?

— Поня-а-атно! — весело отозвалась шеренга, пораженная соломоновым решением комсомольского секретаря.

— И запомните, — продолжал Готька. — Когда вызывают добровольцев на задание, каждый честный человек делает шаг вперед с левой ноги… Кто понесет пакет?

Шеренга шагнула вперед с левой ноги.

— Вот теперь видно, что вы настоящие человеки, — удовлетворенно улыбнулся Готька. — Красюк, будешь за старшего. Получай пакет.

Отряд на рысях помчался выполнять приказание главкома.

Нас все учили понемногу…

Как-то Валя привела на летучку редактора «Школьной правды» одноклассницу Машу Виллер. Перед этим у Вали с нашим редактором Севой Колосовым состоялся бесцветный диалог:

— Как с газетой, Сева?

— Заголовки написали. Скоро выйдет.

— Три дня тому назад ты говорил то же самое.

— Ну, что я сделаю? Никто не дает заметок…

Спокойная и рассудительная Маша Виллер одарила нас доброй улыбкой и, овладев классом, обстоятельно рассказала, что такое тематический план, верстка, макет. Тут же на доске нарисовала рамку размером с ватманский лист и броско «разверстала» номер. Это не был нудный трехколонник. Десяток «статей» разных размеров составили затейливый рисунок.

— Пусть статьи будут маленькие, да удаленькие, без лишних слов, — рассуждала Маша. — О чем писать? Вот здесь, — мел поставил крестик на месте «передовой», — будет статья про самое главное. Валя говорила, что вы хотите стать лучшим классом в школе. Правда ведь, Валя?

— Нам бы только успеваемость подтянуть, — сказала со вздохом Валя.

— И дисциплину, — добавил я.

— Подтянем, чего там, — загудел класс.

— Ну вот об этом и напишите, — согласилась Маша. — А здесь рядом, надо бы поместить статью о хорошем человеке вашего класса. Пусть все знают героя. И даже фотографию его дать — чем плохо? Дальше. У каждого может возникнуть мечта или предложение, которые можно было бы осуществить всем классом. Почему об этом не написать? Или наоборот, надо покритиковать то, что мешает хорошей жизни, — еще статья, а может, и несколько. В вашем классе нет лентяев и бездельников, — Маша обменялась с классом тонкими улыбками, — но если бы они были, то таких очень полезно протягивать в фельетоне. Знаете, что это такое?

— Знаем! Это когда смешно написано! — сказал Вертела.

— Кому смешно, а кому и не очень! — возразил Борис. — Папа говорил, про кого напишут фельетон, того с работы снимают.

— В общем правильно вы понимаете, — подытожила Маша. — Фельетон должен быть одновременно смешным и серьезным. В этом все дело. А теперь перейдем к следующей рубрике. В ней я поместила бы хорошие стихи. Есть у вас в классе поэты?

— Есть! Сева Колосов поэт! — похвалился класс.

— Вам повезло, — позавидовала Маша. — У нас в классе все прозаики. Второй год мы по очереди пишем страшный роман. Читали, наверно?

— Читали! Про шпионов.

— Вот и вы можете начать повесть, — пригласила Маша. — Самый трудный раздел — это юмор и сатира. Тут нужны хорошие карикатуры и злые подписи к ним. Ну, еще можно писать о разных событиях из классной жизни и вообще кому что хочется. Свобода печати!

Рассказывая, Маша разнесла по рубрикам условные темы.

— А теперь от слов к делу. Выберите каждый по вкусу тему и пишите. Подумайте о заголовках. Они должны быть такие, чтобы каждый глянул на газету и сразу приклеился к ней, как муха к меду. Вот я иду по коридору мимо вашей витрины, посмотрела, пусть даже случайно, на газету — и дальше ноги не идут. Что такое? Читаю: «Убийца!» Кто кого убил? А это, оказывается, про ученика, который даром убивает время. Здорово? Ну вот видите. Пишите!

Вдохновленные Машей, ребята лихо взялись за перья. Не все, конечно, выдержали дальнейшее единоборство с белым листом бумаги, хотя Маша, Валя и я пошли по рядам с консультацией начинающих собкоров. Однако к тому времени, когда тетя Клава, загремев ведром, вошла в класс, редакторский портфель неузнаваемо распух. В нем было около трех десятков статей — почти месячный запас.

Фельетонисты класса, как сговорившись, начали свою карьеру с неразлучной пары — Горохова и Васнева. Три фельетона так и назывались: «Мы с Васневым». В них описывались различные похождения дружков. Упоминалось даже, что их видели весной на кладбище в дни, когда там раздают пироги, поминая усопших.

С тех пор как самый младший Горохов был определен в детсад, у Леньки развязались руки. И ноги. Несмотря на «нелетную» погоду, приятели далеко обегали свои письменные столы. Не гнушались даже таким неприспособленным для прогулок местом, как городская свалка. Здесь они производили раскопки в поисках шкурки и свинца для игры в жоску. Разумеется, следы такого времяпрепровождения отпечатались на «Сигнальном листе» в виде двоек.

Дружков вызвали на совет отряда.

Я сидел на задней парте и проверял дневники. Совет во главе с Валеркой Красюком нудно исповедовал грешников. Валя молчала до тех пор, пока пионерское начальство, выдавив из ребят требуемое «Мы больше не будем», отпустило их.

— Ну, а теперь ты стань здесь, а я сяду на твое место. — Валя наклонила стул и скинула с него Валерку. — Ты будешь «Мы с Васневым», я — Красюк.

Отложив дневник, я с интересом проследил за перемещением и его результатом.

— Ну! — Валя откинулась к спинке стула и грозно уставилась на Красюка. — Отвечай!

— Что отвечать?

— Что у тебя в руке?

Валерка недоуменно посмотрел на гвоздь, который машинально вертел в руках.

— Это?

— Да, это.

— Гвоздь.

— Ах, гвоздь! Где ты его взял?

— Нашел.

— Рассказывай сказки! Ха-ха! Нашел! Нарочно принес, чтобы вредить.

Валерка растерянно посмотрел на Валю, окончательно сбитый с толку ее тоном.

— Как это вредить? — с обидой спросил он.

— А то не знаешь как? Панели царапать. Парты ковырять. Государственное имущество портишь. Вредитель ты! И товарищи твои, члены совета отряда, помогают тебе. Что ты делаешь, то и они. Дружки называются! — Валя окончательно переходит на мотивы, только что прозвучавшие при обсуждении «Мы с Васневым». — Чего вы на кладбище шатались? А? Думаете, не знаем? Чтобы памятники гвоздем царапать. А на свалку зачем ходили? Гвозди собирать? Да? Хотите весь город исцарапать? А учиться кто за вас будет? Весь отряд тянете! Говорите, будете еще? Или исправитесь?

Наконец до ребят доходит смысл розыгрыша. По их подсказкам Валерка, насупившись точь-в-точь как Ленька Горохов, скупо роняет:

— Ладно. Больше не будем.

Валя выходит из образа и, смеясь, спрашивает:

— Ну что, нравится? Вот так и вы смотрели на «Мы с Васневым», как жадные на нищих.

Члены совета сознались: действительно, неладно у них вышло. Вспомнили, что у Горохова тесно в квартире, а у Васнева тоже что-то дома не в порядке, поэтому они и гуляют по улицам. Валерка назвался приглашать дружков в гости поиграть или почитать вместе. Борис обещал завлечь их в кукольный театр…

Расходились они с чувством полезно поработавших людей. Не раз потом вспоминали про Валеркин гвоздь.

Когда Борис собирался пригласить в труппу кукольного театра «Мы с Васневым», сам театр только еще зарождался. Но скоро он пошел в гору. Сергея Шатилов начал хлопоты с создания материальной базы. Не без тайной мысли Борька Малинин был назван им первым артистом театра. При этом худрук вручил ему не первую роль, а подробный чертеж ширмы из алюминиевых трубок, которая могла быть выполнена лишь на заводе директора Малинина.

Борис поделился своей радостью с матерью, но та оказалась отнюдь не поклонницей новоявленного таланта.

— Не выдумывай! — отрезала мама. — Оставь куколки девчонкам.

— Куколки! Это же древнейшее из искусств! — возмущался тоном своего наставника Борис.

— Передай тем, кто тебе это сказал, что еще раньше, чем появилось искусство, была учеба. Твое дело учиться. Будешь заниматься всякими глупостями — снизишь успеваемость.

— Ничего нельзя! Только учись, учись! Не буду я больше отличником, раз так.

— Что ты сказал?

Борис не только сказал, но и предпринял кое-что. На ближайшем моем уроке он вызвался отвечать и понес несусветную чушь. Путал даты, перевирал факты, молол что-то о мумиях, «которых приготовляют из богатых египтян». Было что-то подозрительное в столь скоропостижном поглупении отличника. Обычно я любил слушать Бориса. Он начитан не по годам, логичен, и речь богаче, чем у других ребят.

Я не поставил двойку в дневник, любезно раскрытый Борисом, и велел ему остаться после уроков. Припертый к окну в коридоре (традиционное место безобедников), он рассказал о своем разговоре с матерью. Двойка нужна была в воспитательных целях. Я охотно выставил в дневник жирную единицу.

Назавтра, конечно, в школу пришла сама Зоя Антоновна. Ей в пору было надеть траур. Моя единица оказалась единственным горьким плодом на обеих ветвях генеалогического древа потомственных отличников Малининых и Савиных. Кажется, мы с Борькой пересолили. Но я твердо стоял на своем: отличник не тот, кто отличается только в учебе.

Савина сдалась. И на этот раз безотказно сработал индивидуальный подход. В результате школа получила не только великолепную портативную ширму с бархатной занавесью, но и талантливого артиста.

Продолжая свой жертвенный путь в искусство, Борька, не посоветовавшись ни с кем, остригся наголо и употребил собственный чуб на усы Коту в сапогах, роль которого он собирался вести. Задолго до премьеры он изводил нас кошачьим голосом, повторяя по всякому поводу и без него: «Клянусь сметаной!»

После спектакля Борька сделался кумиром первого этажа — малышей.

Борис сравнительно легко носил такую непосильную ношу, как бремя славы. Горохов с Васневым, пока ходили во вспомогательном составе труппы, рьяно выполняли обязанности рабочих сцены и осваивали технику изготовления кукол. Но на отрядную анкету «Кто есть кто?» отвечали: «Мы артисты».

Самолюбие Жени Шолоховой не могло, конечно, не уколоться о лавры, увенчавшие после премьеры чело кукольного режиссера Сережи Шатилова. В пику своему постоянному оппоненту она решила создать драматическую труппу. Но прежде Женя привела нас к выводу: для повышения творческого уровня актеров и культуры зрителей надо ходить в театр.

«В театр!» — таков был лозунг дня. Он обсуждался на летучке. Простым опросом было установлено, что добрая половина класса отродясь не бывала в храме Мельпомены. Идея культпохода, охватив класс, превратилась в неотвратимую силу, способную смести все преграды, кроме одной: деньги. Где взять денег на билеты? У матери можно попросить на завтрак, на книжки. Но просить на удовольствие — совместимо ли это с достоинством самостоятельного человека, особенно мужчины? Нет, конечно.

— Давайте понемножку насобираем, — не очень уверенно предложила староста Оля.

— Где? На улице? — послышались ехидные голоса.

— Можно и на улице.

Это — Генка Воронов. Генка такой человек — зря не бросается словами. Я прошу его развить эту заманчивую мысль. Не отрывая глаз от пола, словно он уже видел там рублевки, Генка поведал свою тайну:

— Вон шефы на поход зарабатывали, так ходили по дворам дрова пилить. А мы что, не можем?

Я мигом представил картину, как Горохов рубит чурку, подставленную Васневым, и отхватывает тому палец.

— Не пойдет, — остужаю я пыл мужской половины класса. — Техника безопасности не позволяет.

Мы продолжали думать над все еще проклятой проблемой денег.

— Давайте лучше бутылки собирать. Верное дело! — предложил Сашка Кобзарь.

На него набросились девочки:

— Что мы, пьяницы?

Снова напряглась изобретательская мысль.

— Григорий Иванович, а если флаконы? — не веря своей находке, спросил Валерка.

С этих слов и началась…

Флаконная эпопея

Она началась в субботу. Генка любезно предложил свой дом под штаб-квартиру. Родные его уехали в станицу на свадьбу и до понедельника сундукообразный дворик с кирпичным сараем перешел в полное наше распоряжение.

После обеда, в три ноль-ноль, мы собрались у Генки с первыми трофеями, добытыми у себя дома. Больше всех притащил сам председатель Красюк — двенадцать флаконов.

— Вот эти пустые были, — делился Валерка опытом, расфасовывая свое приношение, — а в этих понемножку оставалось, так я слил все в один флакон. Получился новый сорт «Духи сборные».

— Выдерет тебя мать за такую химию, будешь знать, — сказал я.

— Не выдерет. У меня мама сознательная. Она по радио передачи для родителей слушает.

Оснащенный кошелками, портфелями, рюкзаками, отряд двинулся в поход. Мы выбрали район новых домов. Тут частнособственническая психология в стадии затухания, а главное, нет стражей этой психологии — собак.

Мы разделили кубик между звеньями. Валя ушла со звеном Ларисы. В третьем были такие столпы, как Валерка, Оля, Вовка, — за этих я не беспокоился. Сам остался с Борькиным звеном.

Отпуская ребят в дом, отозвал Кобзаря:

— Поглядывай за Сомовым. Ясно?

— Ясно. Кого побаиваться-то!

Я остался ждать во дворе. Ходил как маятник, отсчитывая минуты. На душе было неспокойно. Только теперь мне открылась до конца предпринимательская изнанка нашей миссии. Как-то встретят ребят? Не назовут попрошайками, не обидят, не оскорбят?

Минут через тридцать начали собираться ребята. Я испытующе оглядел их: ничего! Настроение рабочее. Голоса глушили радостными залпами:

— Григорий Иванович, порядок! Полный портфель!

— А у нас! Посмотрите!

— Нам тоже добрая тетенька попалась, даже пыль стерла с флаконов.

Прибежали с мокрыми руками, измазанные в саже Сомов, Кобзарь и Вертела.

— А мы пожар тушили. Чуть весь дом не сгорел! — радостно сообщил Вертела, стирая с лица не то воду, не то пот.

Возбужденные ребята бестолково выхватывали героические детали подвига, и мы ничего не могли понять. Наконец Сашка рассказал все по порядку.

— Дошли мы до третьего этажа. Позвонили. Выходит бабуся: «Вам кого, деточки?» — «Флаконов нет у вас?» — «Нет, — говорит, — Флаконов тут не живет. Это квартира Федоровых». Начали мы ей объяснять про флаконы. А тут Сомов как кинется в двери. Я за ним. Смотрим, а он уже на кухне занавеску с окна сдирает. А она вся горит прямо как дымовуха из киноленты. Даже окно начало загораться. Еще б немного — и капут, был бы пожар. Мы с Витькой затоптали занавеску, а Юрка подставил руку под кран и как дал струю на раму, аж зашипела. Прибегает бабка и давай нас целовать: «Деточки мои, спасители, и откуда вас бог послал…»

— Отчего же занавеска загорелась? — спросил и.

— От примуса, от чего ж еще! Форточка открыта, вот и надуло занавеску на примус.

— Шкодная бабка! — дополнял Вертела. — Я ее спрашиваю: «Чего вы, бабушка, не на плите борщ варите, газа нет?» А она говорит: «Не привычна я еще, сыночек, боюсь, взорвется это сатанинское забретение».

Мы вернулись на базу тяжело груженные, однако не случись с ребятами героической истории — нечем было бы удивить остальных. Флаконов и в тех звеньях было предостаточно. Особенно в первом звене, которое нашло прямо-таки стеклянную жилу!

Общежитие, обыкновенное рабочее общежитие — вот где, оказывается, живут самые большие в мире бессребреники. Ни в одной комнате не было отказа. Даже радуются, отдавая флаконы и еще приглашают.

Пока Генка, как скупой рыцарь, перебирал и пересчитывал содержимое своих корзин и ящиков, ребята, перебивая друг друга, выхвалялись своими похождениями. Героем дня, конечно, были наши «пожарники». Их рассказ от повторений оброс, как чайник накипью, легендарными подробностями. Вовка Радченко не выдержал и сказал:

— И чего вы хвалитесь! Сами пожар сделали. Дверь открылась — вот и полезла занавеска в примус.

Вертела чуть не онемел от такой наглости и полоз бы с кулаками на Вовку, если бы не успокоили трезвые голоса:

— Кончай, Вовка, скажи, что тебе завидно!

— Точно. А если бы почтальон пришел или кто другой, все равно был бы пожар.

— Конечно! Надо про них в газету написать. Могут медали выдать.

Валя не растерялась и велела всем выстроиться в одну шеренгу. «Пожарников» поставила перед строем и скомандовала:

— Пионерам Сомову, Кобзарю и Вертеле наше…

— Спа-си-бо! — закричал строй так, чтобы всю жизнь звучало это слово в ушах героев.

Генка сообщил о материальных результатах дня. Собрано более двухсот флаконов. Я предложил на этом остановиться. Но разгоревшаяся страсть к наживе прозвучала, как львиный рык по сравнению с писком голоса благоразумия. Не помогло и голосование. Я остался в одиночестве.

В воскресенье мы собрались снова. На этот раз разъехались по студенческим общежитиям.

К обеду мы успели сделать несколько рейсов и обогатились не только флаконами, но и психологическими наблюдениями. Будущие медики богатые, но жадные. Инженеры не жадные, но бедные. Педагоги не бедные и не жадные, но въедливые. Пока дадут флакон, десять раз спросят: кто? откуда? зачем?

Во вторник после уроков мы всей гурьбой понесли свои сокровища на базар. В аптеку было бы ближе, но Генка сказал, что там будут придираться: эти не вымытые, те не берем, а дед все возьмет.

Действительно, розоволикий дед с фигурой снежной бабы вышел нам навстречу из своего ларя. В обхождении чувствовался старый коммерсант: он широко улыбался, распахнул двери лавки, ничего не отверг. Правда, хотел было нас принять за простаков, но не на тех нарвался. Мало кто знает сколько стоит флакон с притертой пробкой, с навинченной крышкой или без крышки. А Генка все знал в точности и поправлял деда, когда тот ошибался. Радушие его поуменьшилось, но это не помешало ему, закабалив нас на будущее, подарить подержанный, но еще мощный футбольный мяч.

Не надо думать, однако, что мы тут же, на рыночной площади, начали гонять по снегу футбол. Когда у вас вдруг появится сумма, на которую можно купить, например, шесть тысяч тетрадей, вы забудете про игры и пойдете в сберкассу. Точно так же поступили и мы. Деньги положили на мое имя, а сберкнижку вручили Генке, возведя его в сан лорда хранителя сберкнижки.

Домой мы возвращались в новом качестве. Кем мы были еще три дня назад? Стыдно подумать! Коллектив без гроша в кармане! А теперь?..

Открытки с видом на решетку

Трудно представить себе вестибюль школы без нашей Даниловны и ее незлобно-сварливого голоса:

— Тряпку, тряпку не видишь? А коли видишь, так не переступай! Зачем за собой чахотку в класс тащишь?

Едва я вступил на заветную тряпку, как Даниловна зазвала меня в швейцарскую.

— Держи-ка! — протянула она мне газетный сверток. — Открытки тут. У твоего отняла. Самый длинный и худючий он у тебя.

— Со шрамом на лбу?

— Не приметила. Да я тебе его покажу. Собрал он тут мальцов в кружок, я думала, он им те открытки для интересу показывает, а потом гляжу, детишки ему деньги суют, значит торговля идет. Ты разберись: нечистое дело. По глазам его шустрым видать было.

— Спасибо, Даниловна, разберусь.

«Длинных и худючих» у меня двое: Вовка Радченко и Витька Сомов. Первый отпадает. Значит, Витька. В пачке около ста открыток. Откуда им быть? Неужели снова сорвался?

После нагоняя за Приморск Витька заметно переменился, стал активнее, подтянулся в учебе. Да а Сашка Кобзарь, присматривавший за ним, ничего подозрительного не замечал. Но вот в моих руках вещественное доказательство. И все-таки хотелось думать, что злосчастные открытки упали с неба и Витька сумеет доказать это.

Я поднялся наверх. Сомова нигде не было. На урок он не явился. Удрал. Я уже знал по прежнему опыту, что Витька запросто может махнуть куда-нибудь, ни с кем не попрощавшись. Одна надежда: погода «нелетная».

Я решил ничего не говорить ребятам, пока не повидаюсь с Сомовым.

После уроков отправился к нему домой, но никого там не застал. Встретил я Витьку случайно на трамвайной остановке.

С полквартала мы прошагали молча. Витька напустил на себя обычное сонливое безразличие. Не заговори я — он и рта не раскроет.

— Почему на уроках не был? — прервал я наконец паузу.

— Голова болела.

У Витьки ломается голос. Сейчас он поднялся на такие высокие ноты, на которых икают.

— Ну, а проветрившись, как ты себя чувствуешь?

Витька невежливо молчит.

— Где взял открытки?

— Купил.

— Где?

— В «Старой книге».

— На какие деньги? Опять нашел?

На этот раз Витька не выкручивается.

Мы вышли на главную улицу и скоро очутились у двери магазина «Старая книга». Я вытащил из портфеля сверток с открытками и протянул его Витьке.

— Сам отдашь продавщице.

Витька пугливо попятился от меня.

— Эх ты, бизнесмен! Иди за мной!

В отделе «Ноты», где под наличником я увидел такие же открытки, как у меня, торговала молоденькая продавщица. Я нагнулся над стеклом прилавка, приглашая ее сделать то же самое. Девушка с осторожной смелостью приблизила к моим губам розовое ушко, в которое я прошептал:

— Я учитель. Мой воспитанник стащил у вас вчера открытки. Разрешите мне вернуть их вместе с извинениями.

Девушка просияла и, забыв о конспирации, певучим голосом сообщила в соседний отдел:

— Макар Степанович, открытки вернулись!

— Какие открытки?

— Вчерашние. Помните, женщина видела, как их мальчишка утащил.

— Подождите, я сейчас.

Макар Степанович, подвижной человек с восточными чертами лица, по-видимому, директор магазина, прервал покупку старых книг и направился в нашу сторону. Встреча с кавказским темпераментом не сулила ничего хорошего, кроме окончательного и наверняка бурного разглашения тайны. Я сунул пакет продавщице, сделал ей ручкой и показал спину.

— Бежим, — шепнул я Витьке, который был уже в дверях и меньше всего нуждался в моей команде.

На улице, по моим понятиям, нам следовало раствориться в толпе, но Витька свернул за угол. Привыкший преклоняться перед опытом знатоков, я последовал за ним.

Вскоре мы уже качались в троллейбусе, наслаждаясь безопасностью.

Сошли на конечной остановке. Я привел Витьку в парк.

Здесь было пустынно и уныло. Редкие парочки, тихие и грустные, бродили по главной аллее, как наказанные по школьному коридору. Порывы ветра, настоянного на острых запахах прелых листьев, легко проникали сквозь мое «семисезонное» пальто до самой души и извлекали из нее мысли о бренности жизни. Я же притащил Витьку сюда, чтобы поговорить «за жизнь» не бренную, а полную надежд.

— Ну, как дальше жить будешь, Вить?

Витька сделал вид, что задумался над этой проблемой, потрясающей каждое новое поколение как до, так и после Гамлета.

У меня огромное желание, закатить ему небывалый скандал. Но скандал — это по меньшей мере дуэт, и с молчаливым Витькой его не исполнишь. Еще можно было бы надавать ему хорошенько по шее согласно педагогике Тараса Бульбы: «Я тебя породил, я тебя и убью». Витьку не я породил, но у него нет отца, и от этого у меня на Витьку особые права и обязанности. Все дело в том, что меня самого в отрочестве не били и я не приобрел личного опыта. Остаются слова. Одни из них уже порядком стерлись от частого употребления в школе, другие и вовсе на грани девальвации. Выбираю те, что повечнее.

— Витя, ты маму свою уважаешь?

— Уважаю.

— Зачем же ты ей доставляешь столько горя? Ведь из-за тебя она так извелась, постарела раньше времени.

— Я ей помогаю… Полы мою.

— В свободное от воровства время? Спасибо тебе за такие полы.

Витька не возражает. Я усаживаюсь на скамейку и постилаю ему полу своего пальто. Он в одной куртке, но с виду не мерзнет. Осторожно опускается рядом со мной. Меня и зло разбирает, и жалко этого нескладного, угрюмого паренька, и муторно на душе от своего бессилия перевернуть его с головы на ноги.

— У тебя сейчас как в сказке получается. Налево пойдешь — тюрьма, материнские проклятия, человеческое презрение. Направо пойдешь — школу кончишь, порадуешь мать, станешь работать, помогать ей и дальше учиться, способности у тебя есть. От нормальной жизни повеселеешь, парень ты видный, полюбит тебя хорошая девушка, вроде нашей Оли, и будешь ты, Виктор Сомов, человеком среди людей, а не волком среди волков. Куда же ты пойдешь, Вить?

— Направо.

— Так этот путь лежит через школу, а не через трамвайные остановки и магазины. У тебя что, компаса в голове нет??

— Есть.

— Значит, он испорченный. Надо ремонтировать. Видишь, что тебя влево заносит, остановись, дай себе разик по шее и сворачивай побыстрее к людям. Не пробовал так?

Витька сосредоточенно трет носком ботинка асфальт и, не поднимая головы, прерывисто, икающим голосом говорит:

— Вы думаете, я совсем дурак, да? Ничего не понимаю? Я понимаю, только не могу я… Думаете, я хотел открытки украсть? Я просто так зашел в магазин, увидел открытки, а потом подумал на Новый год всем раздать… Написать что-нибудь и подложить каждому в парту… Потрогал наличник, а он не прибитый… Ну, я вытащил… Я знаю, вы мне не верите. И мама не верит. Только я уже бросил это дело. Не интересно. И бояться стал. Раньше ничего не боялся. Если поймают, начну кричать и кричу, пока отпустят. А теперь боюсь, что кто-нибудь увидит…

Витька зябко поводит плечами и поворачивается ко мне:

— Про открытки знают в классе?

— Девчонки не знают. Но шила в мешке не утаишь. Не про это, так про другое узнают ребята. Бросай ты свой вредный цех. Одна нервотрепка. И без тебя на свете жуликов больше чем надо.

— Не буду я больше… Вот увидите…

«Больше не буду!» Сколько раз мы слышим эту фразу в школе! Она имеет десятки интонаций, и среди них есть только одна-единственная нота искреннего раскаяния. Поди-ка отличи ее! Как часто мы лениво принимаем желаемое за действительное и порождаем тем самым ханжу, который одинаково легко кается и грешит.

Нет, Витенька, на этом наш разговор не закончится, хотя ты сегодня, быть может, ближе к истине, чем когда-либо прежде.

Никуда он не денется!

Я собрал мальчишек на тайное совещание. Оказалось, что тайной было лишь то, что мы собрались по секрету от Витьки. Ребята знали о его второй жизни и особенно хорошо те, кто раньше учился с ним в старой школе. Рассказывали, что у Витьки частенько водились денежки, что он охотно угощал в буфете тех, кто набивался к нему в дружбу. Но закадычных друзей у Витьки все равно не было ни в нашем, ни в других классах. Отсутствие характера — самый жалкий характер. Им-то и обладал Витька. Для ребят он был никто. Уйди сегодня из класса — и не вспомнили бы о нем. Все это я почувствовал по унылому настроению ребят. Даже Вовка Радченко, любитель крайних мер, заявил без особого энтузиазма:

— Сделать ему темную, так будет знать…

— Охота была руки марать, — лениво откликнулся Коля Шушин.

Это пижонство взорвало меня.

— Чего вы чванитесь? Можно подумать, что собрались патриции, чтобы построже наказать плебея. Сомов такой же человек, как и все мы. Вы бы о чем-нибудь дельном подумали.

— А чего мы должны за него думать?! — злится Вовка. — Что он маленький, не понимает, что воровать нельзя. Только звено позорит.

— А ты вот большой, а тоже не понимаешь, что оставлять человека в беде еще хуже, чем воровать. И позору хватит не то что на звено, а на весь Советский Союз.

Я отхожу к окну и подставляю лицо прохладной струе из форточки.

— Вы, конечно, правильно говорите, — слышу я тихий голос Севы Колосова. — Только как мы можем помочь Сомову, если он никого не слушается.

— А я знаю как!

Я обернулся. Меньше всего ожидал я подспорья от непутевого Леньки Горохова. Он с силой провел растопыренной пятерней по густым черным иглам ежика на голове и, сжав кулак, стукнул по парте.

— Надо в гости ходить!

Ребята рассмеялись. Ленька обвел их свирепым взглядом и обрушил на наши головы всю мощь своего темперамента:

— Ну чего вы смеетесь, чего? Я про нас с Васневым скажу. Раньше придешь домой, поешь и сразу на улицу, или на свалку, шкурку искать для жоски, или еще куда-нибудь. А потом мы стали к Валерке в гости ходить. Чем плохо? Придем, сразу уроки поделаем и пожалуйста — хочешь журналы смотри или книжки. У них все стены в книгах, или в теннис играем… Скажи, Валера!.. Только плохо, что всегда заставляют чай пить… аж неудобно.

Ай да Ленька! Первым решил задачу! Разобравшись, в чем дело, ребята дружно поддержали его. Все согласились, что Витька живет сам по себе, на отшибе, а в одиночестве чего только не случится.

Один Сашка Кобзарь скептически ухмылялся. Это было ново. Сашка и равнодушие никогда не сидели за одной партой. В чем дело? Я попросил его высказаться.

— Все это для Сомова зола, я точно знаю. И в гости ходил и еще кое-что применял… — Сашка провел рукой по парте, словно смахнул с нее невидимую золу. — После Приморска давал он слово? Давал. А что вышло? Следить за ним надо — вот что. Знаю я таких. Мой папка, когда сказали врачи, чтобы бросил курить, а то умрет, тоже божился и клялся, что не будет больше, даже пачку «Беломора» порвал. Ну и что? Выйдет после завтрака вроде свежим воздухом подышать, а сам в сарай. Достанет папироску и дует. Я вижу такое дело и давай за ним следить. Он только за папиросу, а я — цап за руку. Все каникулы промучился, зато отучил. Так и за Витьку надо взяться. Только всем вместе. Никуда он не денется!

Сашкина речь вызвала в классе дух великого Шерлока. Ребята принялись фантазировать, как завзятые детективы. Мне не оставалось ничего другого, как войти в роль благоразумного доктора Ватсона. Я предложил синтезировать оба предложения — Ленькино и Сашкино.

Мы тут же составили расписание дежурств у Витькиного дома, а также систему визитов и приглашений в гости.

Все наше предприятие решено было держать в тайне от девочек как дело сугубо мужское.

На другой день поступили первые донесения разведчиков.

— Вышел я на пост в три ноль-ноль, — докладывал Валерка Красюк. — Походил немного по этой стороне улицы, а тут и Витька вышел. Я стал за дерево и смотрю. Витька запер двери и пошел. А в руках у него портфель. Куда, думаю, идет? Может, снова хочет уехать? Я перешел на ту сторону, ткнул Пушка носом в порожки, чтобы он след понюхал…

— А что, у тебя Пушок ученый? — поинтересовался я.

— Так я ж все равно Витьку и сам вижу!

— Для контроля, значит. Понятно. Ну и что дальше?

— Дальше. Витька идет, Пушок за ним, а я за Пушком на поводке. Идем, идем прямо в сторону вокзала, а потом Витька раз и нырнул в баню. Я подумал, что он меня заметил и спрятался. Зашел я за пивную будку и стал наблюдать. Ждал, ждал, аж замерз, и Пушок начал визжать, а тут Витька выходит красный и напаренный. Я сразу догадался, что он мылся в бане, значит никакой опасности. Витька пошел домой, а я за ним. А на углу его Сева встретил, вроде случайно. Они постояли, что-то поговорили…

— Я сам скажу, — перебил Сева. — Я пришел точно в четыре ноль-ноль. Никого нет. И записки от Валерки не было в дупле.

— Забыл я… — роняет Красюк виновато.

— Забыл! — выговаривает приятелю Сева. — Хорошо, что так получилось. Я увидел Витьку и говорю ему: «Идем со мной в библиотеку». А он спрашивает: «Что у тебя за книга?» Я показываю: «Кукла госпожи Барк». — «Читал», — говорит. А я и сам знаю, что он ее читал, и говорю: «У меня дома другая есть, законная». А Витька сразу: «Дашь почитать?» Я же знаю, что он любит такие книжки. Точно все вышло. Приходим мы домой. Я как показал папину коллекцию, Витька и про книгу забыл. Сидит, смотрит. Я потихоньку вышел в другую комнату, написал записку Вовке, чтобы он не ходил зря на пост и шел ко мне. Послал Райку — сестренку к Вовке. Он прибежал к нам. Посидели мы немножко, чаю попили, а тут папа пришел с работы. Он как пообедал, я его позвал, познакомил с Витькой. Папа начал рассказывать про свои экспедиции. Мы и не заметили, как до вечера досиделись. Потом мы с Валерой проводили Витьку до самого дома. А у них уже свет горит, значит мама его пришла с работы. Постояли мы еще немного с Вовкой и пошли себе…

Так прошел первый, явно безгрешный день Витьки Сомова.

Письма с комментариями

Со временем я усвоил еще одну бородатую истину: в нашем классе не тридцать восемь учеников, а тридцать восемь семейств. По отношению к тому, что я делаю в школе, есть дома-друзья, дома-нейтралы и даже попадаются дома-враги. Только по наивности я когда-то думал, что смогу обойтись без знания этих домов и что-то сделать сам, без помощи родителей, а иногда и вопреки им, с помощью ребят.

Надо было срочно изучить все дома, но я никак не мог привыкнуть к миссии незваного гостя и за три месяца не осилил и трети адресов в моем талмуде. То попадешь не в срок — в доме стирка или еще какая запарка. То от радушия хозяев не знаешь, куда деться. Начнут угощать или одаривать, как попа. Помню, застал я большую и веселую семью Шушиных за столом. Отец, рабочий человек, пожилой, авторитетный, налил стопку водки и командует: «Пейте, не то обидимся!» Хорошо, что кругом были симпатичные Шушины. Выпил. Но не в каждом доме пьется.

В нашем деле (работай, работай — результаты потом!) очень трудно что-нибудь сосчитать. Только поэтому я не знаю точно, как много обязан родительскому комитету класса и его главе — Олиному дедушке, Петру Алексеевичу.

Будь я вскормлен не на кашах, а на тортах — непременно слыхал бы о Бабушкине еще до встречи с ним в школе. Петр Алексеевич был одним из известнейших в городе кондитеров. В отличие от толстых и глуповатых собратьев, какими их изображают в кино, Петр Алексеевич походил скорее на традиционного профессора медицины: высокий, сухощавый, бородка клинышком, галантный и внимательный. Житейский опыт и внутренний такт с успехом заменяли ему курс педагогики, который читают в институте. Бабушкин охотно и активно исполнял свои обязанности и очень скоро стал своим человеком в домах учеников. Ребят он покорил познавательно-питательной экскурсией на кондитерскую фабрику, где работал до пенсии, а их мам — своим тонким умением дать редкий совет по кулинарии и хозяйству. Ему легко открывались экономические возможности семьи. Изучив материальный базис, Петр Алексеевич без особого труда постигал все надстройки и, таким образом, знал каждый дом не хуже собственного. Он умел вовремя и безобидно помочь нуждающимся ребятам из школьных фондов, а иногда, как я потом узнал, пользовался в тех же целях и собственными.

Петр Алексеевич, почти каждую неделю бывал в школе, а если не мог прийти, передавал с Олей послание вроде этого:

«Уважаемый Григорий Иванович! Хотел зайти к вам, но вчера промочил ноги и теперь безбожно чихаю. Как мы с вами уговаривались, я побывал с «визитом вежливости» в доме Уткиных. Имел беседу с матерью Светланы. Беседа получилась короткой, но не по моей вине. Оказалось, что это не родная мать Светланы. Она держится в стороне от воспитания девочки. «У нее есть отец, — сказала эта черствая женщина, — он за нее отвечает. А я не хочу быть ни хорошей, ни плохой».

Я попытался разубедить ее, но она осталась при своем мнении. Чувствуется, что она побаивается мужа, что ли, не пойму. Но теперь стало ясно, почему Светлана такая нервная и неуживчивая девочка. Как поправлюсь, постараюсь встретиться с самим Уткиным. Хочется посмотреть, чем он начинен.

С приветом Ваш Бабушкин».

В эпистолярном жанре Петр Алексеевич особенно ценил оперативность. Однажды он накупил сотни две почтовых открыток, на одной трети из них написал свой домашний адрес, на остальных — мой, и поровну роздал их всем родителям. Теперь, если бы у кого-нибудь из них возникало срочное желание сказать что-то председателю родительского комитета или классному руководителю, достаточно было протянуть руку за открыткой, исписать ее и по дороге на работу опустить в почтовый ящик.

Признаться, я не сразу поверил в эту стройную систему. Не так-то легко приучить родителей даже к столь упрощенному комплексу.

На всякий случай я предупредил ребят об открытках, чтобы вся эта затея не пахла доносом. В своей щепетильности я перестарался. Кое-кто в тот же день отыскал дома эти бомбы замедленного действия и перепрятал их подальше. Однако сама идея осталась жить. Как рассказывали потом на собраниях, достаточно было в разгар конфликта заявить: «Вот сейчас напишу открытку в класс, пусть тебя там проберут», — и родительская сторона брала верх. Иногда угроза переходила в действие, и я получал открытку.

«Уважаемый Григорий Иванович!

Извините, что беспокою вас, но прошу помочь мне. Юра очень плохо относится к младшему братишке. Правда, малыш тоже крученый, лезет к нему, мешает заниматься. Но нельзя же за это подфутболивать ребенка, как делает Юрка, или привязывать к кровати.

Проберите его хорошенько.

Еще раз извините за беспокойство.

Вертела».

В ответ на это послание я начал готовить классное собрание на тему: «Слабых защищай, сильных не бойся». Подобрал докладчиков. Ничего не подозревавшему Юрке был поручен узкий раздел: «Как я отношусь к малышам».

Нужно сказать, что за время подготовки к выступлению Юрка приобрел кое-какой новый опыт в области своих взаимоотношений с подрастающим поколением. Об этом свидетельствовала заключительная часть его сообщения:

— А чтобы брат ничего не трогал и не приставал, надо с ним по-хорошему договариваться: не будешь лезть — я тебя покатаю. Покатаешь его на себе немного, он целый час слушается. Или сделаешь ему какую-нибудь игрушку, тоже слушается. А если его поколотить, он будет назло еще сильнее реветь и мешать…

Как сказано у Толстого, все счастливые семьи похожи друг на друга. Таким сходством были отмечены многие семьи нашего класса. И это не личная удача классрука. На том стоим.

Но были семьи и без устоев. У Васневых, например.

Вид на звезды из конуры

Митя Васнев явился в школу мятый и грязный, как старая промокашка. Бывали в его наряде перемены от блеска к нищете, но такого Митю еще никто не видывал. Наташа своей мощной фигурой загородила перед ним двери класса. Горохова не оказалось поблизости, а в одиночку Митя не решился атаковать санорга. Отвернув от дверей, он попался мне на глаза. Я увел его в туалет, заставил умыться и помог почистить одежду. Больше всего меня озадачили слетавшие с Митькиных плеч ошмотья собачьей шерсти. На мои расспросы он отмалчивался. Я не стал донимать его, решив сегодня же встретиться с матерью и выяснить, как ей удалось отправить сына в школу в таком виде.

После уроков я велел Мите отнести мой портфель ко мне домой и ждать меня там. В записке, переданной с ним, я просил маму занять гостя до моего прихода.

Отзаседав в новогодней комиссии, я отправился к Васневым. Небольшой уютный дворик, куда я вошел, встретил меня басовитым собачьим лаем. Из дверей низкой саманной хаты вышла пожилая женщина в наспех накинутом на плечи платке.

Я представился. Женщина сказала, что Васневой нет дома, она вот-вот должна вернуться с работы, и зазвала меня в свою маленькую чистую горницу посидеть, подождать ее.

— Учитель, значит! — обрадованно говорила женщина, хлопотливо помогая мне раздеться. — Это хорошо. Хлопцам мужской догляд нужен. Митенька рассказывал мне про вас. Хорошо, что пришли. Очень даже вовремя. Я, правду сказать, сама хотела прийти к вам, да все тянула. А сегодня совсем было решилась. Нет моих сил смотреть, как она измывается над сыном. Верите — нет, я утром Митеньку из собачьей будки вытащила.

— Откуда? — не понял я.

— Из конуры, — показала она в сторону окна и поднесла кончик фартука к глазам, наполнившимся слезами.

— Как же это могло случиться? — недоумевал я.

— Без отца да с такой матерью что хочешь может случиться с дитем, голубок.

Женщина смахнула пыль со стула, пододвинула его ко мне и села напротив, за столом.

— Митя внук вам?

— Был бы внуком, кабы не война проклятущая.

Уловив мой вопросительный взгляд, она сказала:

— Кирилла-то, Митиного отца, мой Степа в двор привел. В аккурат перед войной в отпуск из училища вместе приезжали. Был он, Кирилл, детдомовский, и хотел ему Степа удовольствие сделать, чтобы он, значит, в семье пожил. А заодно и невестой, видать, хотелось сыну похвалиться перед дружком… У него с Лелей все уже обговорено было. Ждали, пока он училище свое кончит. Да не так все вышло. Не вернулся Степа с войны, повенчался с Черным морем на веки вечные…

Женщина умолкла. Тонкие блеклые губы ее задергались, рука снова поднесла фартук к глазам.

— Простите, потревожил я вас.

— Что вы, что вы! — замахала она на меня руками и скрепя сердце улыбнулась, — Вы на это не смотрите. Я рада, что вы пришли. Я вам все как есть расскажу, чтобы вы правильный подход к Мите имели.

Женщина совсем оправилась и неторопливо продолжала:

— Приехал Кирилл на второй год войны, по ранению отпустили. На ту пору Леля сама себе хозяйкой была. Отца и мать ее, как они оба были врачи, на фронт взяли. Стал Кирилл захаживать до нее. Таились они от меня, не хотели обидеть за Степу. Да я их и не судила. Какая их вина? Перед тем, как ему обратно на фронт ехать, расписались. Через время и Митя родился.

А тут горе за горем. Леле похоронная пришла: попали под бомбежку и отец и мать. Немец в город зашел.

Перебралась Леля ко мне с малым ребеночком. Живем, перебиваемся, вещички распродаем.

Ну, как известно, после ночи день приходит. Засветлело и на нашем дворе. Как фрица прогнали — письмо за письмом от Кирилла. Очень рад был, что сын родился.

Потом замолчал на долгое время, думали, что погиб, и аж перед самым концом войны заявился без предупреждений, на костылях, без ноги.

И скажу я вам, вроде тот и не тот человек. Сильно горю поддался. Выпивать стал. Все больше через то, что за Лелю боялся, думал, бросит его, калеку. А она, по правде сказать, и в мыслях того не держала.

Работал Кирилл поначалу на пристани. А потом встретил какого-то знакомого, тот его в военторг устроил, не то кладовщиком, не то еще кем-то.

Стали тут к нему разные дружки прилипать. Пошли выпивки да гулянки чуть не каждый день. Вижу я, дело нечистое и добром не кончится, потому где водка, там и сатана рядом. Стала я Лельку корить, а она — фырк на меня: мол, не ваше дело.

Известно, сначала бог у человека разум отнимет, а потом уже наказание шлет. Ей-то, дуре, лестно, что, значит, в котиковую шубу вырядилась, а откудова та шуба, об том и мысли нету.

А Кириллу лишь бы она была рада и довольна. Но сам-то, видать, про себя переживал, что на такую дорожку стал нехорошую.

Один раз, помню, принес мне кофту, в подарок значит, а сам выпимши крепко. «Возьмите, — говорит, — Николаевна, от всего чистого сердца». А я ему: не чисто, мол, у тебя на сердце, и в кофте твоей не нуждаюсь.

Обиделся он значит, плакать начал по пьяной лавочке да оправдываться. «Я, — говорит, — свое бы не тронул, не думайте. А это все чужое, германское, с трофейного склада. С фрицом, — говорит, — у меня свой расчет».

Ну, что вам долго рассказывать, сами понимаете: сколько ни махлюй, а бог шельму метит, и всякому такому делу конец подходит. Докопались и до нашего Кирилла. Большая недостача вышла. С работы сняли. А через время вызывают его на партийный комитет для отчету, значит: как, мол, так партийную совесть потерял.

И как ему сказали про то, чтобы, значит, билет на стол положить, он и слова не ответил, наган свой вытащил да тут же и пристрелился.

Ну, про это дело мало кто знает. Мы и соседям всем сказали, что, мол, разрыв сердца получился. Правдой тут делу не пособишь. Он-то, непутевый, погиб, царство ему небесное, а сыночку пятно будет. И вы уж, пожалуйста, Мите не обмолвьтесь как-нибудь. Очень он отца-то любил.

— Не беспокойтесь, Николаевна, не проговорюсь. Это нетрудно. А вот как нам делу помочь? Сегодня он в будке ночевал, а завтра на улицу пойдет…

— Пойдет. Это как пить дать. Характерный он очень, несмотря что тихий. И про это сколько раз я матери говорила.

— А она что?

— Молчит. Задумается и молчит. Обновку купит Мите, денег даст, попритихнет недельку-другую, а там обратно за свое… Кабы б не эти ее стрикулисты, чтоб им пусто было! Взять хоть этого зубного техника, с которым она теперь путается. Ведь ни рожи, ни кожи. Потрепанный, ровно из мусорника кто вытащил да в богатый костюм нарядил.

Мы его тут прозвали «ковер-самолет». Как заявится, сейчас первым делом ковер на стенку, чемодан под кровать, пол-литру на стол и — свадьба. А через время обратный ход: ковер со стены, чемодан под мышку и айда до новой свадьбы.

А дитячее сердце какое? Все видит да переживает. Этого черта лысого, техника-то, Митя видеть не может, так его невзлюбил. Не кончится это добром. Ведь что было вчерашний день. Пришел он со школы, а тут как раз лысый заявился, пир у них. Мальчонка, понятное дело, в дом не зашел.

Вечером приходит — опять все одно. Вот и пошел бродить. А ночью вернулся, хотел ко мне прийти переночевать, а я, как на грех, у дочки задержалась. Домой постучаться духу не хватило, вот и проблукал всю ночь по двору, а устамши, влез в собачью конуру да там и заснул.

Женщина умолкла, задумавшись, потом посуровевшим голосом добавила, грозя пальцем:

— Вы ей так прямо и скажите: кто ты? Мать или мачеха? И кто тебе, мол, дороже: сын или этот лысый, чтоб ему пусто было!

Стукнула калитка. Коротко пролаяла собака. Женщина, заглянув в окно, вдруг перешла на шепот:

— Вот она в аккурат сама заявилась. Легкая на помине. Дождались. Погодите маленько. Дайте ей в дом зайти, а тогда и вы придете, вроде как с улицы прямо. Про меня ничего не сказывайте. Я-то ее не боюсь, своим хлебом живу, а все ж так лучше будет. Она и то на меня грешит, будто я Митю к себе переманываю и вроде бы ее топлю. То ей невдомек, что сама себя по дурости топит…

Я послушно выждал положенное и, поблагодарив, вышел из хаты и направился к стеклянной веранде небольшого каменного дома.

Отворив двери на мой стук, хозяйка посмотрела на меня выжидающе.

— Я к вам, Елена Марковна.

— Пожалуйста.

Мы молча прошли переднюю и очутились в крохотной светлой комнатке.

— Раздевайтесь и поскучайте минутку.

Оставшись один, я огляделся. У окна горбилось с детства ненавистное зубоврачебное кресло, рядом стоял столик с инструментами, слева — тахта, два стула. Я разделся и взял в руки старый «Огонек». Но было не до чтения.

Елена Марковна вернулась в белом халате, сшитом по ее крупной, стройной фигуре.

— Прошу в кресло, — пригласила она, завязывая тесемку на рукаве халата.

— Вы напрасно беспокоитесь, Елена Марковна. Зубы у меня пока что целые. Я классный руководитель вашего сына.

— Митин учитель? — растерянно проговорила она и, рассмеявшись, добавила: — Здорово вы меня разыграли. Что ж, очень приятно познакомиться.

— Разрешите усомниться в этом. Ведь вас трижды приглашали в школу на родительские собрания.

— Извините, я очень занята. Весь день в клинике. И дома, как видите, приходится тем же заниматься. Кругом одна. Надеяться не на кого… Знаете что? Давайте перекусим чего-нибудь. Я ведь с работы. Да и вы, наверное, не обедали еще. Кстати, и выпьем немножко ради знакомства. Пойдемте к столу.

Елена Марковна с бесцеремонной кокетливостью потянула меня за руку.

— Спасибо. Не беспокойтесь, — упирался я. — Боюсь…

— Неужели я такая страшная? — стрельнула она глазами.

— Боюсь вам аппетит испортить. Пообедайте сами. Я подожду.

Елена Марковна разжала ладонь, устало опустилась на тахту и, достав из, кармана халата папиросы, невесело сказала:

— Давайте хоть перекурим.

Елена Марковна наклонилась к огню моей спички. Я увидел близко льняные волосы, потемневшие в корнях, синие круги под глазами, скобку мелких морщин у мочки уха. Годы перегоняли себя на этом все еще миловидном лице.

Сделав глубокую затяжку и широко откинув руку с папироской, на которой осталась помада, она глухо сказала:

— Я слушаю вас.

— Мы с вами сотрудники. Я в школе, вы дома, оба трудимся над тем, чтобы из Мити вышел хороший парень. Не знаю, как у меня, а у вас дела идут плохо. Очень плохо.

— Мой сын. Как умею, так и воспитываю, товарищ сотрудник.

— Он был ваш сын, пока вы его кормили собственной грудью. С тех пор как он ест продукты, выращиваемые колхозниками, носит одежду, которую ткут ткачи, ходит в школу, которую построили рабочие, — он уже не только ваш сын. Всем этим людям, которые отдают ему свой труд, не безразлично, каким он вырастет. Плохой сын — это не только ваши слезы. Это горе всему обществу.

— Как вас зовут?

— Григорий Иванович.

— Григорий Иванович, а в чем, собственно говоря, вы обвиняете меня?

— Где эту ночь провел ваш сын?

— У няни… Старушка живет во дворе.

— Вы уверены в этом?

— Вчера у нас с ним вышла небольшая неприятность. Когда он на меня дуется, то уходит к ней. Она милая женщина, любит Митю, и я не беспокоюсь за него.

— На этот раз вышло по-другому. Митя провел ночь в собачьей конуре.

— Где?

— В собачьей конуре. Во дворе у вас. Вот и решайте сами: кто вы после этого, мать или…

— Ну, ну, договаривайте. Я уже давно отвыкла от деликатностей. Мне плюет в душу каждый, начиная с собственного сына! Что я ему сделала? Одет, обут, сыт. Ради этого я не жалею себя. Но я тоже человек. Имею я право построить свою личную жизнь? Или я должна запереться в четырех стенах только потому, что он, эгоист, видеть не может мужчину, который входит в дом.

— Дом у вас общий с сыном. Митя уже вырос из пеленок. Ему не вставишь соску в рот, не задаришь игрушкой, не отвернешь к стене. Он вступает в свои права. Есть у него права и на мужчину, который должен войти в дом. И тут вы не можете не считаться с сыном. Все это прописные истины, и не мне вам их повторять…

Я встал и снял с вешалки пальто. Елена Марковна не шелохнулась, не проронила ни слова. Она сидела, опустив плечи и устремив в окно невидящий взгляд.

— Если у вас появится желание говорить со мной — найдите меня в школе. До свиданья.

Она не отвечала. Я вышел один. Только пес провожал меня своим хриплым лаем.

Митю я нашел возлежащим на диване в кругу энциклопедических томов. Я нахохотался за весь день, увидев его выряженным в мою пижаму. Одежда гостя после стирки сушилась на батарее. Сам Митя, вымытый до блеска, с головой ушел в излюбленное занятие — листал книги. Из далекого книжного мира донесся его голос:

— Григорий Иванович, вы знаете, как изобрели порох?

Я сам последнее время только и делал, что изобретал порох, тем не менее прикинулся простачком. Митя охотно просветил меня:

— Один монах или поп что-то толок в ступе. А оттуда как ба-бах-нет! Оказалось, это порох.

Мы пообедали и приготовились к завтрашним урокам. Вечером Митя как-то вдруг засобирался домой. Я успокоил его, сказав, что виделся с матерью и она разрешила ему переночевать у нас. Митя снова принялся за книжки. Я подсел к нему, и мы поговорили, как мужчина с мужчиной.

— Конечно, я понимаю, что неправильно сделал, — грустно сознавался Митя. — У нас раньше в классе тоже была романтика. Я сам даже у Лариски просил портфель понести, когда в первом классе были. И у мамы — романтика. Только зачем она водку пьет? Как напьется, противно смотреть. И он тоже — лысый…

Я уложил Митю на диване. Он долго ворочался, вздыхал, потом умолк.

Утром, отлежав бока от жесткой постели на полу, я встал раньше привычного. Пока Митю с трудом поднимал будильник, мама приготовила завтрак.

Но, видно, раньше нас всех в то утро проснулась Митина мама.

Елена Марковна поджидала нас на углу, возле школы. Митя заметил ее первый и побежал навстречу. Она обняла сына, потом оглядела с ног до головы — чистенького и наглаженного — и снова привлекла к себе.

Я велел Мите отнести мой портфель в учительскую. Елена Марковна долгим взглядом проводила сына, потом повернулась ко мне:

— Спасибо вам за заботу. Но я прошу вас учесть, Григорий Иванович, что Митя не сирота… У него есть мать.

Она резко повернулась и ушла, часто выстукивая каблучками. Еще чаще ее каблуков заколотилось у меня сердце. Да неужто помогло?! Не штука, когда сын родится. Вот когда рождается мать — это да!

В мире наивных вопросов

Нашу школу проектировал архитектор, видимо крепко обиженный в свои школьные годы. В отместку он подсунул негодный проект, в котором не предусмотрел даже актового зала. Осваивая новостройку, пришлось ломать стену между двумя классами и возводить некоторое подобие сцены. В этом крохотном зале могла вместиться лишь пятая часть всех ребят. Поэтому праздники мы проводили в пять потоков (пять потов! — как острили труженики самодеятельности).

На последнем из новогодних вечеров ко мне подсел десятиклассник Пашка Наумов, аккордеонист, неизменный участник всех самодеятельных концертов.

— Ой, не могу больше! — сказал Пашка, стирая со лба пот. — Наконец-то я понял товарища Онегина. Есть, пить да веселиться, как я эти дни, всю жизнь — разве выдержит нормальный человек?! Конечно, лучше на дуэли застрелиться!

Эти Пашкины слова запали мне в память и приходят на ум каждый раз, когда я встречаю современного подрастающего дуэлянта в сдвинутой на брови кепчонке и с сигаретой, прилипшей к губе.

Недавно на весь город прогремела соседняя школа. Группа ее питомцев после занятий в секции бокса отправлялась в темные улицы города на дуэль с одинокими прохожими.

Недобрые молодцы получили от двух до пяти лет отсидки для размышлений. Я же сидел в зале суда и размышлял над тем, какая это трудная штука — легкая жизнь. В чем же ее трудность? В отсутствии труда, конечно. Труд превратил обезьяну в человека, но безделье, к сожалению, не имеет обратной силы и не превращает человека только в обезьяну. Оно делает из него бабочку, удава или таких вот шакалов, способных окружить одинокую женщину, возвращающуюся из ночной смены, чтобы содрать с нее часы или пуховый платок.

Правда, нас, учителей, никто не трогает: ибо все современные «родимые пятна» — наши бывшие ученики! И если мы задумываемся над природой этих пятен, то делаем это из чувства любви к ближнему и профессиональной потребности.

Технологическая схема процесса, обратного очеловеченью, довольно проста: обыкновенный ученик — отстающий — скучающий — сам себя занимающий — проблема. Самое опасное звено в этой цепи — ученик отстающий. Если сегодня двойка, завтра двойка, то послезавтра уже непонятно, что говорят и делают вокруг. Исчезает дело, труд. Вакуум заполняет скука, утроенная нудными проработками. Жизнь отравлена. От нее хочется бежать на край света. Но такое далекое путешествие ни к чему. Всегда найдется подворотня (а часто и укромный уголок в самом школьном дворе), где веселые людишки встретят разочарованную душу с должным пониманием, охотно авансируют первую папиросу и стопку вина. Потом — оплата аванса. Потом — расплата за все.

Есть тут над чем поразмыслить свидетелям обвинения.

Директора школы могут поднять ночью, как по тревоге, если найдут в его микрорайоне хоть одну живую душу, не охваченную всеобучем. Но тот же директор может спать спокойно, если процент успеваемости перевалил за восемьдесят, что на обыкновенном языке обозначает: не успевает каждый десятый. В школе целая рота, из которой рекрутируется черный орден носителей родимых пятен. А по всем школам страны имя им — легион!

Что делать?

Говорят, надо давать хорошие уроки. Не будь отстающих учителей — не было бы и отстающих учеников. Но они есть, эти учителя, не владеющие классом. Вся надежда на будущие отборные семена, когда сами школы будут посылать своих кандидатов в пединститут. А пока даже лучшие школы, о которых пишут в газетах, возвышаются на энтузиазме передовиков. Энтузиазм — отличные дрожжи. Но из одних дрожжей не испечешь хлеба.

Есть еще одна аксиома. В ней говорится об индивидуальном подходе и о ключике к неисправимому сердцу. Например, Миша был плохим учеником. Ему поручили ухаживать за ежиком. Миша исправился.

Преклоняясь перед могуществом ключика, я не очень-то верю в педагогического ежика. У меня их целый питомник, а в классе к концу полугодия пять неуспевающих. Было восемь, стало пять. Но и эти пять — пополнение все того же легиона.

Что делать?

Может быть, виновата во всем перегрузка? Не случайно ведь только отдельные герои выдерживают с честью всю учебную нагрузку, за что и награждаются медалями.

Не проще было бы собирать классы по способностям? Тогда одни ребята кончали бы школу за 8–9 лет, другие — за 10–11. Если бы мы не либеральничали с отметками (а делаем мы это не из отвлеченной процентомании, а из страха перед отсевом), то четвертая часть наших учеников оказалась бы второгодниками. То на то и выходит! Но комплектование классов по способностям называется педологией. Страшно не название, а сущность. Выделять подростка из ряда сверстников и вешать на него бирку неполноценного — это тоже не дело. У каждого человека есть свое назначение в жизни. Школа уравнивает тем, что заставляет всех бежать к финишной ленте. Но не умеющий быстро бегать может оказаться отличным, выносливым ходоком. Важно поставить каждого школьника на его желанное место. Учить лирика — лирике, а физика — физике. Единая школа не означает единственная. Нам нужны школы разных профилей. И они будут, эти школы!

Ну, а пока что делать с Сашкой Кобзарем, Гороховым и Васневым, с Леночкой Ивановой?.. Как избавиться от повседневной изнуряющей нервотрепки, вызываемой двоечным вирусом, и продлить жизнь ребят? Да и свою тоже.

Бывалые коллеги утешают: не кручинься. Против природы не попрешь. Во все времена на сорок человек приходится десять неумных и некрасивых. В пятом классе (здесь больший по сравнению с начальной школой простор для естественного отбора) чуть не самим всевышним предопределен десяток отстающих. Но оставлять всех в один год не гороноугодное дело. Троих оставь в этом году, двоих в следующем… Дети подрастут, выйдут из круга всеобуча, уйдут на производство.

К счастью, природа не так лукава, как эти советчики. У нее своя арифметика. Неумному она даст красоты, некрасивому — ума, а всем вместе — добра. Зло приходит позже. Оттого, что человек не попадает на свое место в жизни. Но разве принципиально новое в нашем образе жизни не заключено как раз в том, что мы протягиваем руку к ближнему не за тем, чтобы толкнуть, а, наоборот, поддержать, помочь. И вообще, как можно оставлять человека?!

Диалектика учит: от увеличения количества уменьшается качество. Всеобуч сделал каждого пятого человека в стране школьником. Чтобы дать такому невиданному количеству учащихся качественные знания, есть только один путь — увеличить количество нашего труда. Вложить дополнительный по сравнению с прежней историей труд в уроки, в модернизацию школы, в подготовку учителей и, наконец, самый элементарный, доступный даже мне труд — в дополнительные занятия с теми, кто по разным причинам отстает от уровня требований школы.

Я это делал и до сих пор: оставлял двоечников после уроков, прикреплял слабых к сильным и т. д. Но все это носило хаотичный характер, строилось все по той же угорелой педагогике и дальше обидной благотворительности не шло. Нужна спокойная, повседневная работа с группой ребят. Репетиторство, как при царе Горохе? Да, если угодно. Только царю Гороху было наплевать на детали. Есть денежки, нанимай репетитора, нет — катись из школы. Мне это не подходит. Мои отстающие как десять пальцев на руках, какой ни порежь — одинаково больно.

Решено! Я создам свою группу из пяти двоечников этого полугодия и еще пяти вытянутых за уши. Ребята будут собираться после обеда в школе. Здесь, на моих глазах, они приготовят уроки и уйдут домой со спокойной совестью. И они и я. Представляю, как удивится на другой день Тина Савельевна, когда «отпетый» Сашка с блеском решит на доске задачу! Не будут больше мокнуть прекрасные глаза Леночки от очередной двойки. Не станет униженно умолять класс Митя: «Подскажите…»

Продленная жизнь

Моя задумка чуть не погибла в самом начале от козней все того же архитектора-мизантропа. В огромной школе я не мог найти маленькой комнатки для моей группы.

Я пошел к Василию Степановичу. Взглянув на меня, он сказал:

— Вы уже знаете, как можно стать счастливым?

— Берите выше! Я знаю, как осчастливить все человечество.

— Любопытно.

— Вот по этой формуле.

Я схватил карандаш и начертал на промокашке: ОУ+ДТ=УУ. Василий Степанович повертел в руках промокашку и, отказываясь что-нибудь понять, снял очки. Я рассказал ему все, что меня занимало с нового года, и напоследок раскрыл формулу: отстающий ученик плюс дополнительный труд дают успевающего ученика.

— Дайте мне точку опоры — маленькую комнатку, — и я переверну наш педагогический мир!

Василий Степанович поторопился вернуть мне нормальную температуру и заодно уберечь мир от разрушений.

— Насколько я понимаю, ваш рабочий день удвоится, и притом без дополнительного гонорара, — сказал он спокойно.

— Так всегда бывает, когда хотят что-нибудь доказать. Разве вам не интересно увидеть, как можно без туфты, по-честному, сделать успевающим класс?

— Интересно, конечно.

— Ну вот видите! Давайте комнату.

— С будущего года. Летом пристроим актовый зал. В теперешнем восстановим стену и получим две комнаты. Одну отдадим пионерам и комсомольцам, другую — вам.

— Долго ждать.

— Тогда давайте искать.

Мы перебрали много вариантов и остановились на самом исполнимом: слить биологический и химический кабинеты и высвободить таким образом на обе смены огромную светлую комнату.

Мы отправились за высочайшей санкцией, к директору.

— Надо по одежке протягивать ножки, — сказала Дора Матвеевна, зачеркивая наш проект.

Увы!..

Не зря случайность называют формой проявления необходимости. Случай помогает тем, кто ищет необходимое. Помог он и мне.

В школе у нас функционирует только левое крыло. Правая лестница закрыта, потому что в вестибюле размещены мастерские.

И вот однажды, проходя по коридору во время уроков второй смены, я увидел через стекло двери, как по запретной лестнице прошмыгнули вниз таинственные фигуры трех мальчишек. Добыв в швейцарской ключ, я проник в гулкое безмолвие правого крыла и поднялся по лестнице.

Не веря удаче, я обежал лестницу сверху донизу. Четыре лестничные площадки! На каждой свободно разместятся пять-шесть парт. Светло, тепло, уютно. Красота!

Я помчался к Василию Степановичу. Вдвоем мы обошли все классы и после небольших перестановок высвободили пять парт, которые и водрузили на облюбованной мною площадке третьего этажа. Столик и пару стульев достал без труда. Хуже было с доской. Пришлось просить завхоза сколотить заменитель из фанеры.

Разобравшись, в чем дело, он насторожился.

— А про то вы не подумали, что пожарники мне голову открутят?

— За то, что все двери заперты на этажах, — возразил я, — они должны были это раньше сделать.

— Сравнили! На двери напрут — и дорога свободная. А у вас тут целая баррикада получается.

— Ничего страшного, — нашелся Василий Степанович. — После занятий ребята поставят парты ярусом в углу — и все.

— Ну, смотрите, — примирился завхоз. — Я свое сказал.

— Вы только Доре Матвеевне про пожар ничего не говорите, — попросил я.

Чтобы окончательно успокоить завхоза, мы составили парты горой у стены, освободив проход.

Ключ от класса лежал у меня в кармане. Но воспользовался им я не сразу. Больше двух недель ушло на самоподготовку. За это время я проштудировал с помощью Генриэтты Сергеевны учебник английского языка для пятых классов. Произношением моим она была довольна, а насчет остального утешала: «Действуй по принципу: если чего не знаешь, возьмись учить этому других — сразу выучишься сам».

Виктория Яковлевна обещала приготовить серию маленьких диктантов на пройденные правила. Учебник я «усидел» сравнительно скоро. Здесь ничего страшного не было.

Пугала немного арифметика. Тина Савельевна, к которой я обратился за советом, порядком попортила праздничное настроение.

— И чего вы все выдумываете? Какая-то группа продленного дня! Завтра и нас всех заставят тут сидеть. Вам-то что? Можете хоть продленную ночь в школе проводить. А у других семья на руках. Чего вы добиваетесь? Чтобы про вас в газетах напечатали? Дайте людям спокойно жить.

— Как раз я этого и добиваюсь. Тина Савельевна! Не будет двоечников, вам же станет спокойнее жить.

— Можете за меня не беспокоиться. Ваше дело заставить класс работать. Я сама научу, что требуется по программе, вы только напутаете все. Я не лезу в вашу историю, и вы не лезьте в мой предмет.

Очень хотелось запустить в мою дорогую коллегу толстым томом последнего издания «Педагогики», но его не оказалось под руками. Зато «Сборник задач» я достал в школьной библиотеке. В институте усовершенствования мне дали толковые разработки уроков и обещали консультацию.

Так я взобрался на коня. Осталось собрать свое воинство. Девять человек пошли ко мне в группу добровольцами. Десятая, Уткина, заупрямилась.

— Мне папа не разрешает никуда ходить после уроков.

— Тогда я тебя не прошу, а приказываю!

— А не вы мой самый главный командир, а папа.

Я не стал доказывать свой приоритет, тем более что опять спорол горячку. Надо было созвать родителей отстающих ребят, растолковать все, а не рубить сплеча.

— Хорошо, — примирился я со Светкой. — Скажи папе, пусть завтра на перерыве зайдет в школу. Я договорюсь с ним.

Однако ни Уткин ко мне, ни дочь на первое занятие группы продленного дня не явились.

В назначенный час в новом классе собралось девять человек. Я сказал небольшую речь, и ребята принялись за работу.

Саша Кобзарь, опустив голову в задачник, застыл в классической позе мыслителя. В тишине послышался скрип перьев.

Первой подняла руку Леночка Иванова. Я усадил ее за своим столом, чтобы не мешать другим. Мы заговорили вполголоса:

— …Надо найти, сколько получится процентов, — шепчет Лена.

— Подожди. Раньше скажи, что такое процент?

— Сотая часть числа.

— Отлично. У тебя на руках десять пальцев — все сто процентов. А сколько составит мизинец?

— Один процент.

— Почему? Разве у тебя сто пальцев?

Леночка удивленно вскидывает на меня свои огромные глаза. В них уже накапливаются слезы, те самые неведомые миру слезы, которые в таком обилии орошают добрую треть всех издаваемых задачников.

Я взял промокашку, разорвал ее пополам и вручил Леночке одну вторую. Она вернула мне одну четвертую, потом отложила три восьмых, четыре шестнадцатых, или одну четвертую… Промокашки не хватило, чтобы добыть одну сотую, но в этом уже не было особой нужды.

В конце урока, закрепляя тему, я реквизировал на алтарь науки чье-то яблоко, лежавшее на парте, и, разделив его на дольки, вручил каждому из ребят по десять сладких процентов. Дела пошли веселее. Недаром говорят, что умственным работникам особенно полезно сладкое.

После отдыха принялись за английский. Нарезали фишки (одна восьмая тетрадного листа) и записали новые слова: на одной стороне по-английски, на другой — перевод. Вызубрив слова, ребята взялись складывать из фишек предложения. Потом играли в дурака. Азартнейшая игра! Перетасовав фишки, партнеры сдают их поровну друг другу. Кто знает меньше слов, тот и дурак.

«На закуску» я «погонял» ребят по правилам (сохраняю термины класса) и усадил за небольшую диктовку, составленную на эти самые правила. Ошибки проверяли коллективно: я черкал красным карандашом, а ребята, окружившие меня, комментировали:

— Это же безударная гласная! Не мог проверку сделать?

— Ладно, все вы теперь умные, — отбивалась очередная жертва.

Я огласил результаты диктовки; одна хилая четверка, четыре тощие тройки и четыре жирные двойки. Ничего нового. То же самое было и в журнале. Это пока. Зато каждый из нас в этот день приобрел верную сестру — Надежду. С ней-то мы и отправились домой, усталые и довольные.

На следующем занятии едва мы уселись по местам, как в нашу обитель вошли Валя и Готя.

— Дежурные Гойда и Степанов явились в ваше распоряжение от гвардии десятого «А» класса! — отрапортовал Готька, вытянувшись во весь свой гренадерский рост.

Вот это сюрприз! И на этот раз шефы не оставили нас.

Готя рассказал, что в классе они приняли решение считать нашу группу «комсомольским объектом» и посылать в помощь мне ежедневно по два дежурных.

Я сразу прикинул, что со временем смогу оставить группу целиком на попечение комсомольцев. Это даст мне возможность возвращаться вовремя домой и не оставлять по целым дням больную мать в одиночестве.

Что ж, это тоже немаловажный фактор, продлевающий жизнь. Спасибо, ребята!

За чашкой чаю

— Девочки, дайте хворосту.

— А хворостинки не хотите?

Этот игривый вопрос был всего лишь кокетством. Девочки охотно делились содержимым своих кульков. Поджаристый, хрустящий хворост затем и распространял свой аромат в классе, чтобы прославить мастериц, объединенных Петром Алексеевичем в кружок ЮК — юных кулинаров. Петр Алексеевич приглашал к себе на занятия и мальчиков, но те сразу отказались («Фи! Пирожки лепить!»). Однако продукцию ЮК, приносимую девочками в класс, они дегустировали охотно и прожорливо.

Девочкам не терпелось показать свое искусство в полном блеске. Нужен был повод, чтобы собраться всем за чашкой чаю. И он появился на горизонте в образе календарного листа с памятной датой — Восьмое марта.

Нам сразу повезло с помещением. Сославшись на то, что зал был занят под агитпункт, учительницы склонили Дору Матвеевну не проводить общешкольного вечера («Нам и дома хватит хлопот праздничных!»).

Таким образом, мы могли заполучить всю школу в собственное распоряжение, если бы заведующая агитпунктом отдала нам на вечер актовый зал.

Подлизаться к Антонине Тимофеевне, пожилой, суровой на вид женщине, оказалось не таким уж трудным делом. Мы вызвались приглашать избирателей на лекции и после первой удачи попали к ней в друзья. Антонина Тимофеевна согласилась перенести свое мероприятие на седьмое и поставила нам только одно условие: если придет кто из избирателей на нашу художественную часть, не отказывать. Ну, это само собою разумеется!

До праздника оставалось две недели, когда девочки объявили, что вечер — это не утренник. На вечере должны быть танцы. Поэтому всем срочно нужно научиться танцевать.

Мальчишки, конечно, подняли их на смех и тут же принялись выбрыкивать самодельные па. Однако в назначенный день все, как один, явились на площадку первого этажа в правом крыле. Мальчишки в одну минуту очистили круг и, подперев стены, скептически уставились на затейниц танцевального таинства.

Для начала мы с Валей покружились немного под веселый Пашкин аккордеон. Паркетный пол словно специально был создан для дансинга. Покончив с демонстрацией вальса, мы предложили ребятам образовать общий, круг. Но как ни старались, бублик получился наполовину отгрызенный: мальчишки никак не отклеивались от стен. Пришлось открыть срочную летучку. В прениях выступал в основном хор девочек.

— Ну, чего вы стоите? Пенсионеры? Да?

— Ломаются, как будто кавалеры какие-нибудь!

— Можете катиться, сами будем танцевать!

Наконец мальчишки сдались и стали в круг. Валя вошла в середину и принялась командовать:

— Поставьте ступни, как буква «Т»! Вот так! Видите? Правая упирается в середину левой. Начинаем с правой! И-раз-два-три! И-раз-два-три…

Так закружилось еще одно колесико в механизме, который называется школьная жизнь.

Накануне праздника не на шутку заволновалась мужская половина класса. Хотя девочки и говорили, что на нашу долю останется только столы таскать, но нас эта перспектива мало увлекала. Хотелось отличиться чем-то более существенным. Ну, хотя бы подарками.

Мы собрались на совет.

— Не надо было шиковать. Я ж говорил… — начал с упрека Генка Воронов.

Лорд хранитель сберкнижки намекал на то, что мы легкомысленно растранжирили последние деньги на аттракционы новогоднего утренника и теперь сидим без гроша.

Как все истинные лорды, он презирал тех, кто как куры, гребут от себя. Генка за то, чтобы только к себе. Делать было нечего. Решили: организовать мужской воскресник для пополнения Генкиной казны.

Утром Восьмого марта мы впустили девочек в класс перед самым звонком. Дверь распахнулась прямо в весну: на учительском столе и на девчоночьих партах цвели веселые подснежники. Однако «ахи» девочек были не очень эмоциональны. Умеренность чувствовалась и в ответном слове Оли. Девочки оказались вульгарными материалистками.

Дело в том, что в день Советской Армии они положили под открытки всем будущим воинам по толстенной книге об Отечественной войне и теперь, очевидно, ожидали столь же существенных ответных знаков внимания.

На перемене Юрка Вертела подливал масла в огонь.

— Да… Пожадничали, чего там! Девчонки нам вон какие сделали, а мы…

Девочки молча и с достоинством проходили мимо, оставляя толстокожих мальчишек казниться запоздалым раскаянием.

Ничего, они еще ахнут!

Учителя, словно сговорившись, опрашивали мальчиков, а только по желанию — на пятерку. Но вот окончились необыкновенно длинные уроки, и мы собрались на летучку, чтобы принять последние решения на вечер. Форма одежды: у мальчиков пионерские костюмы. Девочки проголосовали за неформенные платья. Сбор в пять ноль-ноль. Встреча гостей в шесть. Класс разбился на группы: «А» — артисты, «3» — зал, «Р» — раздевалка, «Г» — гости, «М» — музыка, «У» — угощение и «С» — самовары.

Никому не сиделось дома. Ребята собрались раньше срока. Это был наш первый большой сбор, в котором не участвовали шефы. По своей традиции десятый «А» собирался в этот день вместе с Викторией Яковлевной в просторной квартире своей старосты Жени Жолоховой. Мы понимали, у старших своя жизнь. И все-таки было непривычно, что в самые хлопотливые минуты не слышался рядом даже Валин голос. Не будет и нашей любимой учительницы Виктории Яковлевны.

Группы принялись за дело, не дожидаясь конца второй смены. Взмыленные «зешники» перетаскивали столы и стулья из буфета в спортивный зал, где выкладывали из них огромную букву «П». «Ашники», мешая уборке актового зала, затеяли срочную прогонку своей пьесы. Но больше всех кипятились «самоварники». Они насобирали в классах гору мела, истолкли его и так надраили свои агрегаты, что в них свободно можно было любоваться, как в зеркало. Приспособив все, что можно под опахала, они изо всех сил во дворе раздували пожар в топках. На полдюжины самоваров ребята заготовили мешок угля и кучу чурок.

Расталкивая толпу любопытных из второй смены, они покрикивали:

— Расходись! Не загораживайте ветер!

Толпа не редела и по-своему комментировала события:

— Братцы, пятый «В» чайную открывает!

— Где вы столько самоваров достали?

— А чего это будет? Вечер для старых избирателей?

Мартовский ветерок разносил по двору самые невероятные слухи о нас. Слух как подкидыш — ни отца, ни матери. Но скоро я поймал одного «отца».

— Не слыхали? — удивлялся Юрка Вертела. — Американская делегация приезжает. Будем их самоварным чаем угощать. По старинному этикету. Понятно?

Я отозвал Юрку в сторону.

— Чего ты треплешься?

— А чего ж! И так все заедаются. Как чуть, так начинают: пятый «В», пятый «В»… Как будто им кто-то не дает придумывать…

Группа «Г» изощрялась в галантности. Гости — учительницы нашего класса, мамы, изредка бабушки и папы — встречались еще во дворе и «конвоировались» до раздевалки. Здесь двое снимали пальто, третий вешал, а четвертый провожал в зал.

Четвертого время от времени подменял я.

— Спасибо, Григорий Иванович. — Зоя Антоновна, отвечая на поздравление, задерживает мою руку. — Если вы желаете мне счастья не только на сегодня, выполните одну мою просьбу.

— Хоть тысячу!

— Я слышала про вашу группу продленного дня. Возьмите в нее Бориса.

— Но ведь он отличник.

— Теперь я собираюсь снова на завод. А за Бориком нужен снайперский глаз. А у нашей бабуси уже не то зрение.

— Но Борька самостоятельный человек!

— Это я уже от него слышала. После гайдаровского сбора он так и заявил: Гайдар в шестнадцать лет командовал полком, а я что, в тринадцать не могу собой командовать? И представьте, командует! Недавно залез на крышу антенну поправлять, а с мамой плохо сделалось. Я тогда еще подумала о вашей группе. Я понимаю, это дополнительный труд для вас, и было бы справедливо, чтобы он как-то оплачивался. Мы говорили с мужем.

— С этим надо обращаться в Совет Министров.

— И обращусь, что вы думаете! Ведь это же каторга всю жизнь дрожать за ребенка, как премудрый пескарь. Ну, так как, возьмете Бориса?

— Сегодня все желания женщин — закон для нас.

Вечер открыла старейшая среди нас Елизавета Юрьевна. С бабушкой Лизой мы познакомились случайно. Созывая избирателей на концерт в агитпункте, ребята встретили в одной из квартир приболевшую старушку. Елизавета Юрьевна оказалась одинокой пенсионеркой, и визит наших пришелся кстати. С того дня девочки бывали у нее, помогали по хозяйству, носили ей книги. Старушка привязалась к нам, приходила в школу, грозилась, оправившись окончательно, обучать девочек кройке и шитью и вообще стала своим человеком.

Нить речей Елизаветы Юрьевны обычно бывала длинной, но на этот раз она оборвалась в самом начале. Дальше «моих дорогих деточек…» бабушка не пошла.

На помощь ей подоспел внимательный Петр Алексеевич. Он поздравил женщин с праздником. Отметив благо, которое принесло с собой равноправие, он счел своим долгом извиниться за то, что обязанностей у женщин пока что больше, чем у мужчин, от имени которых он имел честь выступать.

Староста Оля поблагодарила гостей за то, что они, не посчитавшись со своими привычками встречать этот праздник на торжественном вечере, пришли к нам на скромную чашку чаю. Оля попросила самым строгим образом оценить кондитерское мастерство ее подружек.

Девочки направились было за подносами с угощением, но тут-то и преградил дорогу командир засекреченной до сих пор группы «П» — подарки.

— Девочки! — сказал Валерка. — Мы поздравляем вас и желаем сегодня хорошо хозяйничать, а поэтому… вот!

«Вот» оказались шуточные носилки, увитые гирляндой. Их торжественно внесли в зал четверо достойных рыцарей группы «П». На носилках возвышалась гора из одинаковых бумажных пакетов. Процессия с носилками двигалась в кругу озадаченных девочек. Рыцари с низким поклоном преподносили им пакеты. Девочки хотели было деликатно отложить их в сторону, но извечное, так называемое женское любопытство взяло верх, и вскоре из таинственных пакетов были извлечены нарядные, всех цветов радуги, хлорвиниловые фартуки.

Мальчишки (молодцы!) сохранили тайну до самого вечера. Тем радостней был сюрприз. Что и говорить, подарки пришлись по вкусу и как нельзя к сроку. Девочки тут же облачились в обновку и цветистой гурьбой с улыбками побежали за подносами.

Музыканты не дремали у радиолы. Грянул марш. Торжественно вступили в зал самоварники и водрузили на столах сверкавшие никелем «пережитки прошлого века».

И тут же появились пирамиды сухого пирожного, печенье самых затейливых рисунков. То ли оттого, что из самовара чай покрепче, а может, важно не, то, что в стакане, а то, что на душе, — не знаю, но начались застольные речи. Хвалили мастерство девочек и их шефа Петра Алексеевича. Досталось от пирога «Славы» и мне с мальчишками.

Когда хвалят, не говорят ничего нового. Совсем другое дело, когда критикуют. В канун Нового года, чтобы очиститься от старых грехов, мы провели беседу под девизом: «Долой все, что мешает моему товарищу стать еще лучше!» Вот там были речи! Оказалось, что Валерке мешает мягкотелость, Генке — скаредность, Ларисе — завитушки. Свете — сплетни, Вовке — верхоглядство. «Мы с Васневым» — неусидчивость… Всем попало, даже мне за то, что я больше люблю мальчишек. (Чепуха! Девчачий выпад!) Как бы то ни было, а каждый узнал себе цену. Не зря мы тогда постановили: с Нового года начать новую жизнь.

Так что застольными речами нам голову не вскружить. А все-таки приятно послушать. Можно даже без сахара чай пить под такие речи — все равно сладко.

Группа «М» не дала опустеть самоварам. Довольно прозрачно намекая на то, что веселье все-таки не в пирогах, «эмники» завели свою радиолу. Расчет оказался точным. Гастрономия отступила под натиском искусства. Стулья покинули столы и выстроились вдоль стен. Петр Алексеевич со всей галантностью начала века предложил было руку Елизавете Юрьевне, погрозившись показать молодежи, что такое истинный фигурный вальс. Но тут артисты напали на музыкантов и выключили радиолу. Ведь по программе раньше идет самодеятельность, а потом танцы. Гостей проводили в актовый зал.

Гвоздь концерта «ашников» — одноактная пьеса о мальчике, который был положительным но отношению к маме и бабушке только один день в году — Восьмого марта.

Пьеса оказалась злободневной и доходчивой. Зал жил одной жизнью со сценой до тех пор, пока на ней чуть не оборвалась жизнь главного героя Феликса, которого играл Коля Шушин. По ходу действия Феликс — Коля напихал за обе щеки сухого печенья, съел вместе с ним свою реплику, закашлялся и выкатил глаза. К счастью, бабушка, роль которой достойно вела Оля, не растерялась, стукнула внука по спине, чем и спасла пьесу, а главное — артиста, настоящая мама которого, не в пример сценической, разволновалась совершенно реалистически.

Еще не было случая, чтобы на нашей сцене что-нибудь не приключилось. На гайдаровском сборе в инсценировке из «Судьбы барабанщика» Сашка всадил такой заряд серы в самопал, что все решили — уж не в самом ли деле убит шпион?

На сборе «Работе — время, потехе — час» тоже была потеха. Ставили пьесу «Два друга» Н. Носова. По ходу действия Валерка показывал, как он дрессирует собаку. Валеркин Пушок на сцене не выдержал ликующего приветствия публики, ощетинился, завизжал и кинулся через зал к дверям. Пушка пытались вернуть «в образ», но тщетно. От «Мы с Васневым» искусство потребовало немалых жертв — по нескольку уколов против укуса собаки.

Так что зритель у нас закаленный, и Коля — Феликс никого не напугал, кроме своей мамы.

Когда аплодисменты проводили занавес в последний путь, грянул вальс. Нет, это не был суррогат, как отзывался о нынешних вальсах Олин дедушка. Наш тоже был фигурным, и особенно хороша была в нем первая фигура. Парадный Митя Васнев подбежал к своей маме, неловко сунул ей подарочный пакетик и, повинуясь не то принятому накануне ритуалу, не то велению собственного доброго сердца, поднялся на носках и ткнулся ей в щеку. Елена Марковна, ломая праздничную прическу сына, притянула его к себе и принялась целовать вне всякой программы, приговаривая:

— Ах ты, паршивец этакий! Первый раз за тринадцать лет мать поцеловал!

Султан Уткин, мадам Люси и «д-р-р-р»

— А ты почему не сделал задание, Юра?

Вертела протянул забинтованные ладони.

— Не могу писать.

— Что с руками? — встревожилась Виктория Яковлевна.

— Натер малость. Мы ж теперь на заводе работаем.

Тут я должен кое-что объяснить. Дело в том, что однажды произошло знакомство нашей Вали с пареньком из ремесленного училища. Потом экскурсия пятого «В» на завод, а в результате мальчишки стали ходить в слесарный цех.

Мальчишки повскакивали с мест, окружили страдальца.

— Ох, ты! Мозоли!

— Бедненький мальчик!

— В санаторий Юрку. В «Артек»!

Бессердечные люди! Они заставили Юрку снять бинты. Краснота на левой ладони, затвердевшие подушечки на правой свидетельствовали о неумелом обращении с напильником.

А девочки роптали: конечно, все в классе делается для мальчишек. Григорий Иванович только для виду говорит, что одинаково относится и к мальчикам и к девочкам. А сам всегда с мальчишками. Вот и в ремесленное они вместе ходят, работают в настоящем цехе. Обещал устроить на конфетную фабрику, а где она?..

На фабрику Петр Алексеевич ходил. Но требовались только разнорабочие. Обращался он и на швейную фабрику. Но тоже ничего не вышло.

И на этот раз помог Его Величество Случай.

Однажды, проверяя дневники, я обратил внимание на последнюю страничку в дневнике Светы Уткиной. Я бы не заметил эту страничку, если бы она сама не засигналила своим красным цветом. Рядом с отметками за третью четверть почти в каждой строчке красовались комментарии, сделанные витиеватым, с завитушками, почерком:

«Русский язык — 3. Безобразие! Моя дочь грамотная!» (роспись).

«Арифметика — 2. Об этом поговорю лично с преподавателем!» (роспись).

«История — 3. У преподавателя нет опыта работы!» (роспись).

«Классному руководителю!

Вы не знаете своих учеников и не работаете с ними! Устраивать чаепитие для родителей — это еще не работа! Надо работать с преподавателями вверенного вам класса. Я долго терпел, но мое терпение иссякло, и я вынужден написать об этом в дневнике моей дочери. И это еще не все. Ваша задача, имейте в виду, еще и беречь здоровье наших детей. Вы их калечите. Вы не следите за преподаванием. Об этом я буду говорить лично с вами, с директором я с высшими органами» (роспись).

Я перечитал несколько раз эти красные строки и тут же принялся сочинять ответ. Перепробовав несколько вариантов, я вынужден был отказаться от своей затеи: все они копировали стиль известного письма запорожских казаков турецкому султану.

Поостыв немного, я стал доискиваться побудительных мотивов, водивших рукой Уткина. Что это за человек? Сам я его так и не удосужился повидать. Из слов Петра Алексеевича выходило, что в семье Уткин вел себя, как султан. Женщины — жена и дочь — не смели и шагу сделать без высочайшего разрешения султана Уткина. Были слухи, что он на них даже руку поднимал. Да и на нас, учителей, — тоже, если судить по комментариям. Главное — ни за что. Третью четверть мы закончили победно — всего три неуспевающих. Если бы Света ходила в группу продленного дня, она бы наверняка не имела двойки. Сам Султан виноват — не пустил ее. За все время он ни разу не был в школе, никого из тех, кому грозил, в глаза не видел. И все-таки грозил!

Я выдал Свете новый дневник, а ее — исторический — присвоил. Может, со временем откроют в школе музей — помещу его в отдел «Тихие родители с громкими запросами».

Первый, кого я познакомил с этим экспонатом, был Василий Степанович. Прочитав уткинские комментарии, он рассвирепел:

— Вот уж поистине персонаж из басни! Подрывать корни дуба, плодами которого питаешься! Кто он такой? Кем работает?

— Бухгалтером.

— Где?

— На галантерейной фабрике.

— Говорил с ним?

— Нет еще.

— Надо идти на производство.

— Жаловаться?

— Ты никак не можешь вырваться из понятий времен твоего детства! Да, жаловаться! Прийти и спросить: что это у вас за дядя такой умный отыскался?

— Это в партком надо идти?

— Он коммунист?

— Партийный.

— Вот именно. До коммуниста ему, видно, далеко. Об этом как раз и надо сказать.

— Кому?

— Кому, кому! Людям — вот кому! Коллективу! Подготовь беседу и выступи на фабрике в порядке педпропаганды. О формальностях я сам позабочусь. Договорились?

От школы до галантерейной фабрики всего минут десять ходьбы. Фасад у нее не очень фабричный. Если бы не проходная да вид на мощную канцелярию — не отличить бы ее от жилых подворий. Одноэтажные, барачного типа помещения буквой «Т» общей площадью в пять-шесть наших классных комнат — вот и вся фабрика.

В швейном цехе, самом просторном и светлом, на перерыве собралась вся смена, в основном женщины.

Напрасно я боялся, что моя беседа может испортить слушателям аппетит. Пока собирались да готовили лобное место для лектора, многие успели расправиться с содержимым целлофановых сумочек и термосов.

Неподалеку от моего стола, у окна, собралась пестрая стайка девчат. Они о чем-то шушукаются и громко смеются. Их заводила — рослая, краснощекая девушка в косынке, повязанной по-ковбойски, рассказывает что-то рискованное и зарабатывает замечание от пожилой соседки:

— Цыц, бесстыжие! Ишь как разошлись!

— А что, неправда, тетя Дусь, — стреляет глазами в мою сторону косынка, — надо сначала лекцию про женихов почитать, а потом уже и про детишек можно послушать! А так что? Одна теория!

Смех — доброе начало, для такой скучной материи, как педагогическая беседа. Чтобы не упустить момента, я, не дожидаясь представления, вступаю в свои обязанности:

— Товарищи!..

Смех обрывается. Десятки еще не посерьезневших лиц обращаются ко мне ожидающе, сочувственно, а то и скептически, словно говорят: «Ну, ну, давай! Чему это может научить яйцо курицу?»

А я и не собираюсь выступать от себя. Я выучил всю лекцию Макаренко «О родительском авторитете». Мне бы только начать, а уж Антона Семеновича, вы, конечно, будете слушать!

— Товарищи! Вот тут одна девушка, не буду показывать пальцем, — киваю я в сторону косынки, — говорит, что не худо бы сначала прослушать лекцию о женихах, а потом уж о детишках. Что ж, она права. С выбора жениха или невесты и начинается воспитание будущего ребенка.

Как говорят старые люди, хорошая жена — корона на голове мужа. Очевидно, то же самое следует сказать и о хорошем муже. А где царствуют любовь и взаимопонимание, там сатане делать нечего, и мать не кричит на сына: «Не ребенок, а бес какой-то!» Нечистая сила заводится только в тех домах, где не все чисто в отношениях между взрослыми…

— Это точно! — кивает головой тетя Дуся. — От поганой яблони и яблоко червивое.

— Воспитывать — значит давать детям пример для подражания, — продолжаю я вбивать стандартные гвозди прописных истин, без которых не построишь педагогическую беседу — так все старо на свете. — Необходимое условие воспитания — наличие у родителей авторитета. Что это такое — родительский авторитет? Вот об этой синей птице, за которой гоняются все, а улавливают лишь настойчивые, я и хочу сегодня побеседовать с вами…

Вслед за Макаренко, но на своих примерах, критикую различных носителей ложного авторитета — самодура-подавителя, кормителя-поителя, резонера, взяткодателя и т. п. Как через круги Дантового ада вывожу слушателей на свет единственно верного и действенного авторитета, построенного на гражданской активности родителей и их безукоризненном знании своих детей.

Кажется, все охватил и осветил. Но когда пришло время задавать докладчику вопросы, я не избежал самого традиционного:

— А что делать, если ребенок не слушается?

— Лечить — вот что! Запущенное воспитание — та же болезнь. Говорят, у нас скоро врачам будут платить не по количеству принятых больных, а по количеству здоровых на их участках. И это было бы справедливо. Профилактика — лучшее лечение. Так и в нашем деле. Надо наперед сделать в семье все, чтобы ребенок был здоров. Ну, а если все-таки «заболел», не слушается — обратитесь в школу, к учителю.

Многие родители недооценивают наши возможности и предпочитают обходиться знахарскими средствами. Есть даже такие, что сами подрывают учительский авторитет в глазах детей, безжалостно рубят сук, на котором сидит их верный помощник. Чтобы не быть голословным, расскажу об одном из ваших сослуживцев. Здесь товарищ Уткин?

— Ну, здесь. А в чем дело?

Все оборачиваются на сочный бас. Обладатель его не по голосу щупл и низкоросл, словно занял голос напрокат. Он стоит у входа, опершись о косяк двери и сложив руки на груди. Вот ты каков, султан Уткин!

— Дочь товарища Уткина уже скоро год учится в моем классе. А с отцом я встречаюсь впервые, вот сейчас. Товарищ Уткин предпочитает письменное сообщение. Вот что он написал в дневнике дочери…

Я достаю из портфеля дневник.

— Между прочим, эти записи адресованы лично вам. Лично! — это говорит Уткин.

— Простите, но они переросли мою личность и должны принадлежать истории.

С первых же строк слушатели взяли под обстрел уткинские комментарии. Сначала послышались одиночные разрывы междометий, потом засвистела шрапнель негодования, а к концу чтения аудитория пальнула в Уткина залпом главного калибра.

— Безобразие! Слушать стыдно!

— Мало ему перед нами куражиться, на школу перешел!

— Жену довел, теперь за учителей взялся.

Председатель фабкома (наша старая знакомая, завагитпунктом Антонина Тимофеевна) постучала по столу:

— Тише, товарищи! Успокойтесь. Поговорить тут есть о чем. Только давайте по порядку высказываться.

— Нечего тут высказываться! — послышался от дверей повелительный бас Уткина. — Не имеете права обсуждать личную переписку. А с вами, молодой человек, — Уткин выбросил вперед руку с нацеленным на меня пальцем, — я буду говорить где следует. И вы ответите за разглашение тайны переписки, что категорически запрещено Конституцией.

Погрозив пальчиком, Уткин повернулся и поспешно вышел.

— Товарищ Уткин! — крикнула Антонина Тимофеевна. — Вернитесь! Надо уважать собрание!

— Как же, уважит он тебе!

— Не сошелся у него нынче дебет с кредитом!

Тут раздался звонок, означавший конец перерыва, и Антонина Тимофеевна, пожав мне руку, поблагодарила за беседу.

Но я увязался за Антониной Тимофеевной и попросил ее показать фабрику.

Из просторного швейного цеха мы попали в узкое и длинное помещение, заставленное стеллажами. На них я увидел груды родного снаряжения — ученические портфели. Тотчас же по ассоциации заработала подспудная мысль о девочках. Не устроить ли их сюда? Ведь это должно быть интересно — работать для своего же школьного народа. Однако, пробыв несколько минут в цехе, я вынужден был отказаться от этой заманчивой идеи. Густой воздух, настоянный на прочных запахах кожи и клея, был не по юным девчоночьим легким.

Потом мы вошли в совсем иной мир. Назывался он прозаично: шляпный цех, а выглядел, как лужайка, усеянная полевыми цветами.

— Гордость нашей фабрики! — ласково проговорила Антонина Тимофеевна. — Высоко марку держат девчата. И заведующая у них из самого Парижа.

— Училась там?

— Француженка настоящая. Мадам Люси. А по-нашему — Людмила Ивановна. Муж у нее репатриированный. Недавно приехали.

Людмила Ивановна, стройная брюнетка трудно угадываемого возраста, орудовала большими ножницами за раскроечным столом. Приветливо кивнув нам при входе, она продолжала свое дело, мельком поглядывая на нас, словно решая: подойти или мы и так уйдем.

Меня вдруг обуяло желание заговорить с ней по-французски. Столько лет я учил язык, а на живом французе ни разу не испытал свои познания. Я шагнул в сторону Людмилы Ивановны и, как с вышки в воду прыгнул, заговорил по-французски:

— Бонжур, мадам!

— Бонжур, мсье. Аншанте де ву зантандр парле Франсе.

Пока я трудился над ответной фразой, принимая под взглядами мастериц цвет малиновой шляпы, на помощь подоспела Антонина Тимофеевна.

— Да вы, я гляжу, старые знакомые, — засмеялась она. — Ну, беседуйте на здоровье, а я пойду.

Я извинился перед Людмилой Ивановной за то, что отрывал ее от работы. Похвалил со вкусом сделанные шляпы. О, сказала Людмила Ивановна, она знает свою профессию с четырнадцати лет и любит ее. Изготовленных ею шляп, наверное, хватило бы, чтобы надеть их на километровые столбы от Москвы до Парижа. Скучает ли она по Парижу? О да! Конечно! Но и здесь ей не плохо. Сын кончил институт, женился, и скоро она будет бабушка (никогда не подумал бы, что ей под пятьдесят!). Муж преподает в автошколе. Им дали хорошую квартиру. В одном подъезде с ними живет генерал. Ничего удивительного? Может быть. Но раньше она видела генералов только издали.

Ей всегда платили за труд только деньгами. Здесь платят еще и уважением. Хочется, конечно, не остаться в долгу. Это очень плохо, когда на разных женщинах одинаковые шляпы. Ведь шляпа — это часть женщины!

Чем больше я слушал Людмилу Ивановну, тем тверже укреплялся в своем решении: здесь рабочее место моих девочек. Я рассказал о них Людмиле Ивановне, не утаив, какие они смышленые и послушные.

Людмила Ивановна в принципе соглашалась со мной. Но как устроиться практически? Цех невелик и попросту не вместит всех девочек. А если в три очереди? Хлопотно? Но ведь всего один день в неделю будет таким трудным. Зато какая обоюдная польза!

Уговорив Людмилу Ивановну и растопив в пламени короткой речи непрочный скепсис остальных работниц цеха, я помчался к директору, чтобы вырвать у него окончательное «добро».

Но тут ничего не пришлось вырывать. Я получил то, что хотел, на блюдечке с голубой каемочкой. Директор пил чай. Узнав, зачем я пожаловал, он и мне налил чашку.

— Вы меня пришли уговаривать? — сказал насмешливо директор Хейфец, сверкнув жгучими очами. — Давайте лучше я вас буду уговаривать, молодой человек. Вы спросите тех мальчиков и девочек, которым теперь под шестьдесят, когда они начинали работать? С десяти лет — вот когда! Вы скажете: нужда заставляла. Не скажу, что нет. Зато мы потом умели жить. За год — пять лет проживали. Думаете, мне шестьдесят? Думайте, пожалуйста. А мне триста! Да, да! Теперь вы мне скажите, что наши дети умеют? Моей дочке двадцать, а она лопочет, как пятилетняя: «Папочка, купи мне нейлоновую шубку». Я спрашиваю: «Доченька, ты знаешь, сколько та шубка стоит?» Нет, она не знает. А что она знает? Как из круглых глаз черным карандашом длинные глаза делать?

Борис Ефимович вышел из-за стола и, несмотря на тучность, легко зашагал по коврику от стола к двери и обратно.

— Я на вашу школу, знаете, как смотрю? — остановился он против меня. — Как кот на сало. Я еще доберусь до вас! Место заняли, а что толку? Садик посадили? Фабрику строить надо! Фабрику! Вот получу ассигнования, я в вашем дворе филиал построю, а потом и всю фабрику к вам перетащу. А вы мне говорите — пятнадцать человек! Считайте, что ваши девочки уже работают.

И после этого говорят: раз директор, значит консерватор! Я с чувством пожал руку Бориса Ефимовича и побежал в школу доковывать железо, пока оно было горячо.

Когда я рассказал Доре Матвеевне о своей счастливой находке, она не только не запрыгала на одной ножке, но даже с места не сдвинулась.

— В цехе есть швейные машины? — спросила она своим ровным тоном.

— Да, — легкомысленно сказал я.

— Электрические?

— Конечно.

— Вот видите. А вы хотите посадить за них тринадцатилетних девочек. Я и так пошла на риск, разрешила вашим мальчикам ходить в ремесленное училище. Но там слесарный цех, условия, приближенные к нашим мастерским. А здесь совсем другое дело. Электрические машины. Д-р-р-р — и прошила руку. Что тогда?

Проклятое «д-р-р-р» прочно сидело в моем директоре. Я понял, что один на одни мне не переспорить ее. Нужна была подмога.

Закрыв за собой двери кабинета не по этикету громко, я пошел искать Василия Степановича.

Весна

Какое самое лучшее время года? Если верить учителям, то лето, конечно. Осенью продолжается эпидемия футбола. Зимой случается эпидемия гриппа. Весной начинается эпидемия… Впрочем, о весне у нас в учительской заговорили, как о стихийном бедствии. Кто-то требовал снять со всех этажей таблички с призывом «Люби свою школу!» за крамольное в условиях весны слово «люби». Предлагали вместо них повесить новые таблички: «Осторожно! Идет весна!» Кончилось тем, что в вестибюле выставили огромный щит с предостерегающим календарем: «До экзаменов осталось 58 дней!»

Старшеклассники проходили мимо щита бестрепетно, и непохоже было, чтобы особенно заостряли свою бдительность. В учительской только и слышалось:

— Кошмар какой-то! Вызываю ее к доске, а она даже фамилии своей не слышит.

— Теперь им не до нас! Всякие глупости в голове.

«Глупости» в переводе с учительского языка на пушкинский означают «любовь». Ту самую, которой «все возрасты покорны».

Я утешался тем, что великий поэт перехватил, уравнивая все возрасты. Уж моим-то пятиклашкам ничто не угрожало. Этот прогноз подтверждался и документально. Однажды Оля, потрясая пачкой записок, обнаруженных ею в партах во время уборки, потребовала принять строжайший закон против их авторов. Не без страха я пересмотрел все записки, но ничего страшного в них не нашел. Только одна безыменная цидулька привлекла мое внимание. На обрывке листа небрежный карандаш вывел следующие малопонятные строки:

«Яагород яом актосарк! Я яндогес удирп доп еовт онко и унхич ирт азар. Адгот ыт идйыв ан ноклаб, и я юаргыс уданерес». Внизу рукой адресата был дан ответ в традиционном шифре: «Балда».

Когда я, наконец, понял, что строки следует читать справа налево и краткая рецензия вполне охватывает содержание записки, мне стало ясно, что «глупости» минуют наш класс. Мое воспитательское сердце еще год-другой может оставаться совершенно свободным от конфликтов, сотрясающих верхние этажи. (Хотел же один Ромео из седьмого «А» по фамилии Бумажкин броситься под поезд. Спасибо, в последний момент испугался паровоза.)

И все-таки напрасно я благодушествовал. В одно прекрасное весеннее утро в школу пришла с осенней хмарью на лице мама Ларисы Стрекозовой и протянула мне лист бумаги с кнопочными проколами по углам.

— Полюбуйтесь, Григорий Иванович. Это же ни на что не похоже!

Документ был отпечатан на машинке и сообщал следующее:

«Объявление!

Продается коза по кличке Лара.

Насыпной переулок, дом № 4».

— Где это вы взяли?

— Муж целую кипу насдирал со стен. Весь город объездил на велосипеде. У девочки истерика, а он смеется: «Не будешь бодаться!» Я тоже люблю шутку и ни слова не сказала бы, если б это объявление было в одном экземпляре. А то ведь все воскресенье калитка не закрывалась: «Тут продается коза?», «А покажите вашу козочку!» Представляете, что с нами было?

— Кого Лариса подозревает?

— Молчит. Я думаю, что это из класса кто-нибудь. Кому же еще быть? Надо пресечь немедленно. Завтра еще какая-нибудь пакость появится. Долго ли замарать девчонке имя? Я ее не могла сегодня в школу поднять. Лежит ревет.

Я успокоил Стрекозову-старшую и обещал немедленно выявить виновника.

Вот что выяснилось в ходе глубочайшего дознания.

Лариса Стрекозова очень рано узнала со слов старших, что у нее чудесные глаза, восхитительный румянец и великолепный голос. Уже в первом классе Лариса умела своими чудесными глазами отличить из всех мальчишек сразу двух-трех наидостойнейших рыцарей для свиты. Она позволяла им носить свой портфель и великодушно принимала различные знаки внимания.

К пятому классу носильщиков портфеля сменили те, кто проносил себя мимо Ларисы в самом лучшем виде. Среди прочих особенно выделялись Сашка Кобзарь и Борька Еременко из пятого «Б».

Борька знал Ларису по летнему лагерю, и в школе они встретились, как старые знакомые. Борька был парень разбитной. Мог войти в чужой класс и при всех сказать:

— Лара, я тебе достал, что обещал.

И тут же вручал ей какую-нибудь книгу. У Сашки не было интересных книг. Он сам старался быть интересным. На ночь натягивал на голову старый капроновый чулок, отчего вставал с головной болью и зализанной, как у бычка, челкой. Под этой челкой постоянно гнездилась мысль о том, чтобы как-нибудь навеки удивить Ларису. Однажды, увидев ее на лестнице, Сашка выжал на перилах стойку. Перегнись он хоть чуточку — и быть бы Ларисе навеки несчастной. Она подбежала к нему и затопала ногами:

— Сумасшедший! Хочешь убиться, да?

В чудесных Ларкиных глазах стояли слезы. От восхитительного румянца не осталось и следа. В великолепном голосе слышался страх.

В тот же день Сашка подложил ей в дневник записку: «Лара, давай дружить с тобой». В своем дневнике он нашел ответ: «Еще нос не дорос».

Тогда-то Сашка и махнул с Витькой Сомовым в Приморск, чтобы поступить юнгой на корабль дальнего плавания, а потом предстать перед ее очами прославленным капитаном. Но и в Приморске он был отвергнут.

Вернувшись в школу, Сашка увидел на Доске отличников рядом с Ларисиной фотографией нахальную физиономию Бориса. Сашка спрятался на ночь в школе, а утром все увидели над «Л. Стрекозова, пятый «В» пустое место. Дома Сашка подолгу разглядывал фотографию Ларисы и, повздыхав, шел к Юрке Вертеле.

Если сесть на старую скамеечку у Юркиного забора и незаметно посматривать на окна кирпичного дома, что напротив через дорогу, то крайняя занавеска обязательно зашевелится, а то и окно откроется и послышится голос Ларисы:

— Юра, что сегодня задавали по географии?

Юрка крикнет через улицу: «Весь земной шар!», или еще какую-нибудь чепуху. Ему хоть Лариса, хоть любая другая девчонка — все равно. Легко человеку живется!

Сашка считал себя волевым парнем, но сколько ни давал себе слово плюнуть по-мужски в сторону окон с зелеными ставнями — ничего у него не получалось.

Под этими окнами Сашка знавал не только зеленую тоску. В снежные дни, когда горбатый переулок превращался в ледяную горку и Лариса с подружками выходила покататься на санках, он не приставал к ним и не сбивал, как Юрка, девчачьи санки. Сашка носился на своих дутышах по укатанному тротуару и орал в азарте:

— Кого побаиваться-то? Подставляй санки!

Случалось, сама Лариса перегораживала дорогу своими санками, и Сашка, разогнавшись, легко брал барьер. Если кому-нибудь из мальчишек удавалось повторить рекорд, тогда Сашка, распалясь, снимал с себя куртку и расстилал ее на тротуаре.

— А теперь кто перепрыгнет?

Охотников не находилось. Сашка делал разгон побольше и птицей перелетал через черную пропасть. Бывало, правда, наступал на край куртки и летел кубарем, но неизменно сохранял веселую мину, и со стороны казалось, что кувырок — всего лишь акробатическая шутка. Потом, уже дома, Сашка мог хромать и потирать ушибленные места, но здесь, в Насыпном переулке, никто не видел на его лице гримасы боли.

И еще один день не забудет Сашка никогда.

Он подходил к Юркиному дому, когда увидел толпу мальчишек, которые о чем-то спорили.

— А я говорю, слабо! — кричал Юрка, размахивая длинным шестом.

— Если надеть резиновые сапоги и перчатки, тогда ничего не будет, — доказывал паренек в лопоухой шапке.

Мальчишки боязливо топтались у электрического провода, сорванного со столба ветром и змеившегося на мокрой земле.

— Кого побаиваться-то! — воскликнул Сашка, бросив взгляд на дрогнувшую занавеску. — Если за два провода взяться, тогда убьет, а за один…

И только он нагнулся, чтобы схватить провод, как с треском распахнулось крайнее окно и послышался пронзительный визг, лишь отдаленно напоминавший великолепный Ларисин голос:

— Саша! Иди сюда! Скорее!

— Ну, чего еще?

— На минуточку! Прошу тебя! По делу!

Сашка выпрямился и вроде бы нехотя подошел к окну.

— Хочешь по телефону позвонить?

— Куда звонить?

— Куда-нибудь, просто так. Нам недавно телефон поставили. Я всем звоню. Заходи! Скорее!

— Еще чего не хватало!

Сашка на руках дошел бы, до этого окна, чтобы постоять рядом с Ларисой. Но не входить же к ним в дом!

— Ну, чего ты боишься? Никого нет. Одна бабушка.

Сашка заколебался. Но тут прибежал Юрка с мальчишками и закинул в окно котенка. Лариска не обиделась. Наоборот, достала из узелка кукольное платьице и принялась наряжать котенка, смешно приговаривая всякую всячину.

Вскоре приехала аварийная машина, и электрики начали чинить обрыв.

Лариса сразу поскучнела и неожиданно закричала:

— Ну, чего собрались? Театр, что ли?

Показала язык и захлопнула окно. Вот так всегда; то ласкается, то царапается, как котенок!

Мальчишки не стали швыряться землей в окно и побежали к машине.

— Дяденька, а если бы схватиться за провод, убило бы? — допытывался у электрика Юрка.

— Тебя не знаю. А вот лошадь одна подурнее оказалась, наступила на такой вот провод — сразу шашлык получился.

От этих слов у Сашки похолодело внутри. Только теперь он понял все. Это Лариса вызвала аварийную машину, а когда он хотел взяться за провод, нарочно позвала его и не отпускала, пока миновала опасность.

…Четвертую четверть мальчишки начали с разговоров о футболе. Тренер команды Женя Панфилов потребовал, чтоб у всех была форма. Хозяйственник Генка, он же вратарь, занялся покупками. Однажды он принес в школу бумажный пакет с футболками. Девочки вызвались вышить на них номера и начальную букву командной эмблемы «С» — «Справедливость». Мальчишки тут же на глазах примерили футболки и написали на них мелом каждый свой номер. Девочки выставили футболистов из класса, и тут началось.

— Кто берет первый номер? — Оля подняла над головой футболку.

— А кто под этим номером? — спросила, между прочим, Леночка.

— Генка Воронов. Берешь?

— Охота была кол вышивать. Я их и так ненавижу.

— Ну, бери пятерку. Валеркина майка.

— Давай. Пятерочку я люблю!

— А кто возьмет первого? — продолжала Оля. — Лара, хочешь?

— Почему именно мне первый?

— Ну, возьми второй. Колю Шушина.

— Почему именно второй?

— Ну, тогда говори сама, какой номер хочешь.

— Мне лично все равно: кто попадется, тому и буду вышивать.

— Вот и хорошо. Бери Генку.

— Очень он мне нужен, твой Генка!

— Девочки, как не стыдно! Так вся перемена пройдет! — взмолилась Наташка.

Но когда ей самой предложили первый номер, тоже заартачилась. Оказалось, что ей лучше всего удается рисунок семерки. На семерку нашлись еще две претендентки, и пока мастерицы спорили, прозвенел звонок.

На следующей перемене Оля предложила тянуть жребий. Написали на бумажках номера, скатали их в трубочки, ссыпали в портфель и потянулись в черную пасть маленькие робкие руки.

Как известно, в лотерее счастье слепо. Сделать его зрячим — дело рук человеческих. Руки Ларисы и Наташи встретились лишь на секунду и разлетелись, довольные обменом. Теперь в каждом из кулачков был зажат номер, над вышиванием которого можно было сидеть долго-долго.

Жизнь не баловала Сашку удачами. Когда он узнал, что его футболка в Ларисиных руках, он сначала даже не поверил. Но Лариса сама подошла к нему и сказала:

— Сегодня вечером будет готова. Можешь зайти и забрать свою футболку.

Сашка, пообедав, пошел к Юрке. Насидевшись на скамеечке, друзья уже собирались перейти через дорогу и постучать в крайнее окно, как вдруг увидели на той стороне улицы Борьку Еременко. Он нес под мышкой книгу и шел, не торопясь и посвистывая. Сомнений быть не могло. Так ходят только в гости.

Верный Сашкин оруженосец, смекнув, что должно твориться в благородном сердце его Дон-Кихота при виде этой картины, крикнул на ту сторону улицы:

— Ей, Ерема, иди-ка сюда!

— Чего тебе? — нехотя отозвался тот.

— Через улицу кричать, что ли?

— Ну, иди, если тебе надо.

— Ладно, ты двадцать шагов и мы двадцать. Пошли.

Борька замялся сначала, но потом решительно двинулся вперед, отмеривая шаги.

— Идем! — потащил Юрка за рукав Сашку.

— Чего я там не видел?.. — насупился Сашка.

— Такой, значит?

Юрка сплюнул и пошел навстречу Борису один. Сашка встал, потоптался и, засунув руки в брюки, не спеша тронулся вслед за другом.

— Ну, говори, чего тебе надо? — спросил Борис, остановившись на двадцатом шагу.

Юрка, человек не мелочный, перешел границу и вплотную приблизился к Борису.

— Видишь? — Юрка ткнул носком в ярко зеленевший кустик на обочине дороги.

— Ну, трава. А дальше что?

— Можем попасти ваших «черных буйволов».

— У нас камеры нет.

— Ваша покрышка, наша камера. Идет?

— Можно.

Борис, капитан команды «Черных буйволов» из пятого «Б», настроился на любезную его сердцу тему и потерял бдительность. Он тут же поплатился за свою неосторожность. Юрка выхватил из-под его руки книжку и поинтересовался:

— Что за книга?

— Бумажная. Дай сюда!

Борис потянулся за книгой, но Юрка спрятался за широкую спину подошедшего Сашки и оттуда продолжал диалог:

— Ларочке принес, да?

— А тебе что?

— А то, что успеваемость снижаешь, — патетически заговорил Юрка. — Ей надо уроки учить, а она на пианино бренчит, тебя развлекает.

— Какой сознательный! Скажи, завидки берут?

— Кого побаиваться-то? — вмешался Сашка. — Еще раз придешь на эту улицу — и хана котенку.

— Что, стукаться захотели, да?

— Я стукаться не собираюсь, а дам раз, так иллюминаторы и повыскакивают. Понятно?

— Двое на одного? Да?

— Юрка! Я с ним сам поговорю.

Юрка послушно отошел. Его вполне устраивала роль секунданта.

— Чур, лежачего не бить! — скомандовал Юрка и затанцевал на месте.

Сашка и не уступавший ему по росту Борис сошлись грудь в грудь. Одновременно толкнув друг друга, они разлетелись в разные стороны. Еще оборот — и зажигание сработало. Первую оплеуху получил Сашка. Рассвирепев, он бросился на Бориса и стукнул его в зубы. Борис не замедлил с ответом. И тумаки, как град, посыпались на горячие головы двух бойцов.

Неизвестно, чем кончилась бы эта баталия, если бы вдруг не отворилось крайнее окно и не послышался все тот же великолепный и в гневе Ларисин голос:

— Кобзарь! Вертела! Прекратите сейчас же. Как не стыдно! Я завтра Григорию Ивановичу все расскажу.

Юрка заметил кровь на Борькиной губе и, закрыв лицо руками, влез между дерущимися.

— Кончай! До первой крови! Все.

Сашка и Борис, тяжело дыша, смотрели непонимающими глазами на Юрку, который подхватил правую руку Сашки и поднял ее вверх.

— Сашкина победа.

Сашка отнял руку и, выхватив у Юрки книгу, сунул ее Борису:

— Забирай свою книгу и катись!

— Сам катись! — огрызнулся Борька, подняв с земли кепку и приложив ее к разбитой губе.

Сашка не слушал его больше. Он подошел к окну и улыбнулся Ларисе.

— Чего ты раскричалась? Мы тренировались в бокс. Любя, понимаешь! Готова футболка?

— Кланялась тебе косая Ариша! Понятно? Ты будешь хулиганить, а я тебе за это вышивать, да? Можешь забирать свою противную футболку.

К дрожащим от недавнего напряжения Сашкиным ногам полетел голубой комок с красным хвостом мулине. Сашка молча подфутболил комок и пошел прочь. Юрка схватил футболку и погрозил Ларисе кулаком.

— Ну, коза, выйдешь!

— И выйду! По-ду-маешь! — презрительно фыркнула Лариса. — Тебя испугалась, Юла несчастная! — И, тут же сменив гнев на ласку, повелела: — Боря, иди сюда!

Борис неторопливо пошел на зов.

Юрка догнал Сашку в конце улицы. Сашка пыхтел, как самовар. Он предлагал вернуться и разбить все стекла в ее окне. Обещал достать несмывающуюся краску и написать ночью на ее заборе, кто она такая. Грозил шарахнуть из самопала прямо в нее, а там будь что будет!

Юрка настойчиво и холодно отвергал все планы своего гидальго и твердил о том, что месть должна быть необыкновенной.

В непутевой Юркиной голове уже складывались слова будущего объявления: «Продается коза по кличке Лара».

Высшая мера

Признайся Юрка, что объявление — дело его рук, извинись он перед Ларисой — все обошлось бы строжайшей нахлобучкой. Но Юрка нахально отпирался и строил из себя невинного ягненка. Налицо было нарушение сразу двух законов: «О дразнилках» и «Не врать!» Законы эти уже давно поменялись местами, и первым, наиглавнейшим из всех считался «Не врать!».

Самое противное — это ложь из корысти или страха. Юрке инкриминировался последний случай, и он заслуживал высочайшей кары. Сашка был соучастником. Но ввиду деликатности его положения во всей этой истории я решил не трогать его совсем и обрушить все громы и молнии на одну только Юркину голову.

Морально я был уже готов к изничтожению брехуна. Оставалось вещественно доказать его вину. Целую неделю я разыскивал машинку, на которой было отпечатано объявление. Нашел ее совсем неожиданно, когда уже потерял всякую надежду. Однажды зайдя в школьную библиотеку, я обратил внимание на старинную, видавшую виды машинку. Тотчас же отстучал одним пальцем злосчастное объявление о козе. Сличение моего листка с подлинником не оставляло никаких сомнений: тот же шрифт, та же ярко-фиолетовая краска.

И вот на летучке я назвал имя автора записки. Юрка по-прежнему скромно отказывался от авторства. Тогда я вытащил документ и попросил класс ознакомиться с ним. Потрясенный и припертый к стене, Юрка сдался. В классе уже давно не было подобного случая упорного вранья и столь блистательного разоблачения. Ребята дружно набросились на Юрку. Девочки требовали, чтобы Юрка немедленно извинился перед Ларисой.

И тут-то Юрка окончательно погубил себя, пробурчав под нос:

— Еще чего не хватало — перед девчонками извиняться!

Девочки рассвирепели. В несклоненную Юркину голову полетели комки гнева и камни обличающих фактов.

— Извиняться ты не хочешь, а только ехидничать умеешь!

— Садишься, а он чернилку подставляет и еще смеется!

— Или стреляет пистонами — пугает всех!

— И врать ты любишь больше всех!

Последнего Юрка не мог снести и, повернувшись к Наташе Барабак, сказавшей это, потребовал:

— Докажи, когда я врал?

— И докажу, — вскочила Наташа. — Забыл, как отпрашивался с урока, говорил, что занес ключ от квартиры, а когда Тина Савельевна попросила показать ключ…

— Ну ладно. Один раз. А еще когда я врал?

— Хотя бы, когда меня яблоком угощал, — напомнил Сева Колосов. — Говорил, сладкое-пресладкое, а сам его перцем намазал.

— А как Зину на качелях закачал, когда звеном в парк ходили. Помнишь?

— А кто мой портфель зарыл, когда на участке работали?

— А кто на заметку про тебя Гимн Советского Союза наклеил? Опять скажешь, не ты?

Юрку казнили, как волка из басни, не за то, что он сер, а за то, что съел. Казалось, в классе не было человека, у которого Юрка не слопал ягненка. Он крутил головой во все стороны, откуда доносились реплики, и довертелся бы до головокружения, если б я не взял слова. Я возмущался, наверно, целых десять минут и в конце предложил ввиду особой тяжести проступка передать дело Вертелы в высшие инстанции — завучу. Ребята, не разобравшись, согласились со мной. «Что мог сделать завуч Юрке? — гадали они. — Погонять, дать выговор, вызвать родителей?» Они не знали, что я уже договорился с ним о дальнейшей Юркиной судьбе. И когда Василий Степанович сам пришел в класс и объявил свое страшное решение о переводе Вертелы в пятый «А», ребята ахнули.

Угнетенно молчавший в течение всего Юркиного процесса Сашка Кобзарь потребовал, чтобы и его перевели, так как он виноват наравне с Юркой. Но Василий Степанович оставил его без ответа — и это тоже было наказанием.

Девчонки просили Ларису публично простить Юрку и тем спасти его. Но Лариса молчала. Тогда, побуждаемый мальчишками, встал Валерка и от имени совета отряда попросил Юрку на поруки. Но Василий Степанович был неумолим.

Когда он уводил из класса всхлипывающего Юрку, все были около того, чтобы зареветь. Нашего Юрку уводили!

Это была высшая мера наказания. Наблюдая ребят, я еще раз убедился, что не вырвал бы этой меры у класса и поэтому решил сделать свое черное дело руками Василия Степановича.

Сознание классного общества было еще в той стадии, когда законы его не могли обходиться без жертв. Иначе они потеряли бы свою силу. Юрка был лучшей жертвой для закланья в честь культа законов. Если бы не было Юрки, его следовало бы выдумать. Но Юрка был, и его уводили из класса! Эх, жизнь-жестянка!

Операция «Гвоздь»

С понедельника Вертеле надлежало начать новую жизнь в новом классе. Начал он с того, что не явился на занятия.

Не пришел в школу и Сашка.

Посланные на большой перемене в разведку «Мы с Васневым» доложили: дома считают, что оба в школе. Все ясно. Удрали. Надо было срочно отыскать беглецов, пока домашние не переполошились. Отменив занятия группы продленного дня, я оставил мальчишек на совет. Обратились к бывшему знатоку городских закоулков Витьке Сомову. Я говорю «бывшему» потому, что в настоящем Витька (тьфу-тьфу, не сглазить бы!) вел нормальный образ жизни и после Приморска ни разу не воспользовался «летной» погодой. С введением группы продленного дня я снял слежку за Витькой и, пользуясь тем, что мне было с ним по пути домой, сам провожал его после занятий в группе. Часто встречался с матерью и братишкой — никаких бедственных сигналов от них не слышал.

Витька отверг мой план, по которому мы должны были разделиться на группы и искать беглецов сразу в нескольких местах. Он сказал, что знает, где они могут быть, и предложил ехать всем вместе.

Минут десять спустя мы заполнили площадку старенького трамвая, потащившего нас в западный конец города. Потом мы долго брели вдоль карьера кирпичного завода, пересекли лабиринт сушилок и очутились неподалеку от заброшенного сарая. Витька велел нам остановиться, а сам хотел пойти на разведку, но ребята решили общими силами окружить подозрительный объект. Растянувшись в цепь, маскируясь и делая короткие перебежки, они ворвались в сарай.

Я прибавил шагу. Однако навстречу мне выходили ребята с разочарованными лицами: никаких следов не обнаружено. Один Витька не унывал.

— Пошли на речку! — сказал он и решительно двинулся вперед.

Мы едва поспевали за длинноногим Витькой. Вожак наш трудился не зря. Он первый заметил внизу на пологом берегу две знакомые фигуры. Мы замерли на месте и перешли на шепот. Решено было подкрасться к рыбакам незаметно. Но, проходя через кочковатую полянку, ребята все больше и больше ускоряли шаг, наконец, с криком «Ура!» бросились бежать.

Когда я подоспел, они уже критически разглядывали кукан, на котором барахталось штук пять рыбешек.

— Клянусь сметаной, даже коту на обед не хватит! — комментировал Борька.

— Привет рыбакам! — сказал я, обрадованный столь скорой встречей с беглецами. — Ухой угостите?

— Можно! Кого побаиваться-то! — храбрился Сашка.

Однако, видно было, что рыбаки меньше удивились бы золотой рыбке, чем нашему нашествию. Я решил повременить с нотацией и дать им возможность прийти в себя. Мой развеселый тон, привычное общество ребят, уже успевших поднять возню из-за удилищ, — все это действовало успокаивающе на беглецов.

По-весеннему молодо припекало солнце. Я снял пиджак и рубашку. Ребята разделись до трусов. Валерка и Генка, завладевшие удочками, замерли в классической позе рыболовов. Мы отошли от них немного, чтобы не пугать рыбу, и начали соревнование — кто дальше бросит камень. Победил, конечно, я, забросив плоский, голубоватый голыш чуть не до середины узкой в этом месте реки. Все было бы отлично, если бы по времени не шел уже седьмой урок. Первый об этом вспомнил Борька.

— Эй, рыбаки! Ловите скорее на уху, а то уже есть хочется.

Все время отреченно молчавший Юрка вдруг захлопотал, забегал, достал из своих путевых снаряжений свертки и, расстелив газету на землю, разложил на ней буханку хлеба, шмат сала, две луковицы, три котлеты, кусок говядины из борща. При виде этих яств, незваные гости начали исполнять танец благодарения, принятый у племени «Ам-Ам». Валерка, оказавшись слабонервным рыбаком, воткнул в землю удилище и тоже прибежал требовать свое место за столом. Но стола еще не было, я разогнал всех на время, пока хозяева приготовят порционные блюда.

Наконец вся снедь беглецов была разделена на равные порции. Умывшись, мы уселись кружком и горячо принялись за еду.

— Вот она, райская жизнь! — сказал я, макая луковицу в соль. — И надолго вы ее затеяли? — вопрос был обращен к хозяевам.

— Я б так все время жил! — поторопился со своей мечтой Леня.

— Если б у тебя еще скатерть-самобранка была, — заметил Борис.

— А чего? При коммунизме так и будет! — не унимался Ленька. — Захотел — сел в машину и поехал рыбачить хоть на день, хоть на неделю.

— А работать кто за тебя будет? — хором удивились мы.

— Машина! — не задумываясь, отвечал новоявленный философ.

— Как же ты машину бросишь, когда попало? — спросил я. — Вон Сашка с Юркой парты свои бросили не вовремя, и то мы прибежали за ними… Кстати, что нам в школе сказать: вы их надолго покинули? — Снова обратился я к хозяевам стола, возвращая разговор в старое русло.

Неожиданно Юрка вскочил и, отвернувшись, шмыгнул носом.

— А чего ж! Сразу из класса выгнали! Что я, хуже всех?!

— Хорошенькое «сразу». Целый год терпели твои штучки, — уточнил я.

— Григорий Иванович, попросите Василия Степановича, чтобы он Юрку назад перевел, — сказал Валерка.

— Ничего я не буду просить, — отрезал я, видя, что к Валерке готовы присоединиться и все остальные. — С нами Юрке все трын-трава, а там он пока один. Никто ему не будет мешать думать над своим житьем-бытьем. А думать дело полезное, по себе знаю. Со мной случай был почище, чем у Юрки. Могу рассказать.

Ребята сели теснее.

— Меня ведь тоже, как и вас, аист принес в клюве. Родители обыскали — никакого учительского диплома не нашли. Только соска во рту. Потом ел манную кашу. Потом пошел в школу, грыз гранит науки. Все было, как у вас, пока не началась война. Тут жизнь побежала бегом. Тяжелая была жизнь, особенно когда немцы город заняли. Но мы не унывали. Нас во дворе было трое друзей. У одного дед был фотограф. Он где-то доставал сводки нашего радио, печатал их, а мы расклеивали по городу.

— Вот интересно было! Скажи, ребята! — вырвалось у Сашки Кобзаря.

— Очень интересно, — горько сказал я, — особенно как мы первый раз увидели на углу, против аптеки, повешенного с дощечкой на шее: «Партизан»…

Когда фрицы драпанули из города, все мальчишки вышли на улицы и помогали нашим солдатам пленных ловить. Мы тоже двоих поймали, только не немцев, а румын, в подвале под типографией. Они, наверное, сами спрятались, хотели в плен сдаться. Мы как увидели их, так сразу душа в пятки убежала. А они руки подняли и кричат: «Гитлер капут! Гитлер капут!» Мы их забрали и повели через весь город в комендатуру. Там у нас винтовки отобрали, а пистолет я спрятал, думал, еще пригодится.

Потом мы пошли в школу. Все стало налаживаться. Только я никак не мог забыть про пистолет. Он у меня в сарае был спрятан. Совесть мучала. Война идет, а пистолет лежит без пользы. Надумал я его сдать. Взял с собой в школу, чтоб после уроков отнести куда надо. Терпел, терпел, а на последнем уроке вытащил и показал ребятам. Стали ко мне подсаживаться. Все лезут, каждый хочет в руках подержать. Тут я вскочил, на них пистолет и кричу:

— Расходись, стрелять буду!

Учительница за сердце схватилась.

Меня из школы выгнали… А потом я получил от отца с фронта письмо. «Самое главное, закаляй силу воли, — писал отец. — Человек без силы воли все равно что патрон без пороха или винтовка без боевой пружины. Немного мы навоевали бы таким оружием».

Тогда я только задумался и понял, что отец прав. У меня не было силы воли. Был я вроде Юрки: что левая нога захотела, то и делал. Взять хотя бы случай с пистолетом. Нужно мне было пугать старую учительницу? К ней потом «Скорая помощь» приезжала — так с ней плохо было.

В общем что вам долго говорить. Решил я закалять свою силу воли. Сел на последнюю парту один и начал себе разные задания задавать.

Первое упражнение называлось «гвоздь». Торчал на доске гвоздь, на который карту вешали. Был он загнут кверху и чуть виднелся на стене. И вот сяду я как-нибудь неудобно и сижу весь урок, смотрю на тот гвоздь, не шелохнувшись. Все болит, уже и гвоздя не вижу, круги перед глазами, а я терплю.

— А если вызовут, что тогда? — спросил Ленька.

На него зашикали: не перебивай!

— Не волнуйся, у меня было все предусмотрено, — продолжал я вспоминать. — Надо мне снять задание, я незаметно нажму на кончик носа — и все, вольно, значит. Могу идти к доске или отдохнуть минутку. А потом снова нажму — включено.

Ребята рассмеялись и тут же принялись включать силу воли себе и соседям. Близилась мала куча.

— Нажатием на кончик носа включить внимание! — скомандовал я.

Порядок воцарился в ту же секунду.

— Видите, — констатировал я, — действует без отказа. Я до сих пор пользуюсь этим способом и вам советую.

— А почему мы никогда не видели? — спросил, смеясь, Валерка.

— Ну как же, — возразил я, — разве вы не замечали, что когда я злюсь, сразу отхожу к окну? Там я потихоньку включаюсь и снова становлюсь нормальным.

Ребята согласились: действительно, окно — мое любимое место.

— Еще хорошая штука часы, — торопился я выжать все из случайной беседы. — Когда мать отдала мне отцовские карманные часы, сразу время прибавилось вдвое. Раньше, бывало, свистнет кто — выйдешь, и пошли тары-бары, хоть до вечера. Совсем другое дело с часами. Глянешь на них — время уроки делать. Привет, я пошел. Сначала ребята обижались и дразнили, потом привыкли. Зато в седьмом классе у меня не было троек, а в девятом выбрали членом комитета. Так я и дожил до того, что сам других учить стал. Вот какие дела… Заболтались мы тут, будет нам дома. Давайте, братцы, собираться.

Ребята нехотя начали одеваться. Тактичный народ, они ничего не напоминали беглецам об их участи, и те молча складывали свои вещи.

Домой мы вернулись с большим опозданием. Такое с нами и раньше случалось, поэтому никому особенно не влетело.

Юрка ходил в пятый «А», но душа его постоянно витала в нашем классе. Его место на первой парте оставалось пустым. По уговору ребят Оля никого не пересаживала туда. В «журнале дежурного» ребята с завидным упорством писали его фамилию в графе отсутствующих и рядом помечали «временно». На всех переменах Юрка околачивался около нашего класса и никак не мог привыкнуть к пятому «А».

— Разве это класс?! — повторял он в сердцах. — Маменькины сыночки. Карандаш попросишь поля отчертить, и то ехидничают: надо свой иметь!

Как-то Юрка заявился в школу, тяжело припадая на палку. Официальная версия гласила: подвернул ногу. Ребята, смеясь, просвещали меня:

— Вы думаете, чего Юрка хромает? Нога болит? Как бы не так! Это он силу воли закаляет. Такое задание себе дал: целую неделю хромать.

Дома

— Явился?

Мама произносит это слово с десятком оттенков в голосе. Чаще всего в нем слышится горечь. Горечь и радость вместе. Она обижается, что я подолгу задерживаюсь, и радуется окончанию своего одиночества. Ведь она совсем не выходит из дому. По воскресеньям я хожу на рынок и делаю запасы на неделю.

Я уже давно не пристаю к ней с вопросом «Как здоровье?». Возвращаясь с работы, я легко ориентируюсь в обстановке. Если вкусно пахнет из кухни, значит все в порядке, мама вставала, готовила. О том, что ей было плохо, скажут запахи лекарств. Во время приступа она сама делает себе уколы. Мама медик.

Все у нас в семье было ладно, пока не пришла война — время беспощадной амортизации сердец. Первый раз мать потеряла сознание прямо в операционной госпиталя. Дома она горевала, казалось, не столько из-за диагноза, сколько из-за потерянного обручального кольца, которое она во время работы хранила в кармане халата. «Больше мы не увидим отца», — твердила она суеверно.

И действительно, сбылось ее пророчество: мы получили извещение о гибели отца. Здоровье мамы ухудшалось. А два года назад она вовсе сдала. Врачи «Скорой помощи» знали наш адрес, как свой собственный. О работе уже не могло быть речи.

Последнюю неделю мама чувствовала себя сносно. Мы даже запланировали на воскресенье выход в город. С тех пор как я работаю, мама не упускала случая, чтобы не подразнить меня титулом главы семейства.

— Ты еще не обедала?

— Как же я сяду за стол без главы? Обещал прийти к двум, вот я и жду.

— Так получилось. Ребят после музея потянуло на реку. Воскресенье все-таки.

— Если б я тебя только по воскресеньям ждала!

— Это же временно, ма. Из-за продленного дня. На педсовете уже решили с будущего года создать общие группы по пятым и шестым классам. Тогда мне достанется только раз в неделю дежурить.

— Это я уже слышала. Умывайся да садись за стол.

Я послушно отправился в ванную. Отсутствие собеседника не смущало маму. Накрывая на стол, она продолжала свою мысль.

— Тебя почему оставили в городе? Только из-за моей хвори. Люди посочувствовали, вошли в положение. А что получается? Прижмет в одночасье, умру — и не попрощаемся. Мне-то что: была — и нету. А тебя будет потом совесть мучить. Не раз вспомнишь.

— Брось, ма… Мы же договаривались…

— Мало ли о чем мы с тобой договаривались. Обещал, как кончишь институт, жениться. А что толку с твоего договора? Так и останешься в старых девах.

— Не останусь.

— Я вижу. Ирина какая девушка была: и собой хороша и веселая, а не удержал. Выкаблучивался, пока за другого вышла.

— Не с моим приданым на Ирине жениться.

— Нужно ей твое приданое! У нее отец профессор.

— Представь себе, не только ты, но и она об этом никогда не забывала.

— Что ж нам теперь делать? Сидеть и ждать, пока ты станешь профессором?

— Зачем нам ждать чего-то? Будем обедать.

— Вот так ты всегда. Лишь бы посмеяться над матерью.

— Про женитьбу всегда разговор смешной, ма.

— Эгоист ты, вот что я тебе скажу… Ты зачем столько перчишь?

— Чтобы проглотить твоего «эгоиста».

— Ладно уж, оскорбился. Киселя хочешь?

— Устрицу доем — тогда.

— Поосторожнее. Устрица костистая попалась.

Мама молчит, пока я разделываюсь с судаком. Наверное, боится, чтобы я не поперхнулся костью, заслышав какую-нибудь ее сентенцию. Но вот на столе появляются чашки с киселем. Моя жизнь в безопасности, и мама снова принимается за свою излюбленную тему.

— Что это ты ничего не расскажешь про учительницу свою?

— Какую это «свою», ма?

— Ту, что на Новый год собирался позвать к нам. Викторией Яковлевной, кажется, зовут.

— Откуда ты имя знаешь?

— Как же мне не знать: сам говорил, в твоем классе работает. А там больше некому быть. Я как вижу ее: маленькая, беленькая и глаза голубые.

— Неужели ты у ребят выспрашивала?

— Зачем же выспрашивать? Сами рассказывают — только слушай. Видно, хорошая, если дети ее любят. Привел бы, показал. Или тоже с большим приданым?

— Дочь пятилетняя.

— Что?! А говорили, молоденькая. Что ж это она, разведенка?

— Вдова.

— Выходит, постарше тебя.

— На пять лет. А выглядит моложе меня. Девчонка.

— Маленькая собачка до старости щенок.

— Не в строку твоя пословица.

— Это она тебе «не в строку».

— Ну вот, еще в глаза не видела, а приговор уже готов.

— Не мой приговор. Каждый тебе скажет: муж должен быть на пять лет старше, а не жена.

— Должен, должен…

— Да, а ты что думал? И как это она тебя до сих пор не приворожила. Слава богу!

— Позор такому богу, а не слава, раз он не разбирается в своих подчиненных.

— На то старшие есть, чтоб разбираться. Вот ты и слушай меня. Мужчина в твоем возрасте все равно что путник, который долго шел пешком и рад любому коню.

— Ма, что ты говоришь? Собаки, кони, боги… При чем тут все это? Виктория очень хороший, умный человек. Единственный ее недостаток тот, что она ничего не понимает во мне. Или не хочет понимать…

— И хорошо, что не хочет. Видно, самостоятельная женщина.

— Ма, мы идем в магазин?

— Идем. Посуду вымою.

— Сам справлюсь. Одевайся.

После многократного «Ты не забыл ключ?» мама, наконец, захлопывает двери, и мы выходим на улицу. Идем не торопясь. Забыв о своей системе (глубокие вдохи через нос), мама жадно глотает резкий весенний воздух.

— Если бы мне заново жить, — мечтает она, — я бы самое меньшее часа по три в день ходила бы по улицам просто так и дышала во все легкие. Не знают люди цену воздуху.

— Почему не знают? — возразил я. — Специально даже коммунизм строят, чтобы каждому побольше свежего воздуха досталось.

— Когда это будет? Много еще любителей в одиночку строить тот коммунизм.

Я молчу. О политике с мамой спорить бесполезно. У нее свои убеждения. Например, она считает, что, если бы Ленин жил, не было бы никакой войны. Мама отвергает все мои доводы о производительных силах и производственных отношениях и признает только те отношения, которые складываются на колхозном рынке. Впрочем, каждый раз, когда я возвращаюсь с покупками и докладываю обстановку, она, перемыв косточки бессовестным торговкам, неизменно заключает со вздохом:

— Ничего… Лишь бы войны не было!

В большом новом универмаге, как всегда, было людно. Выпросив стул у продавца, мама уселась рядом с молодым манекеном в модном пестром костюме.

— Примерь, Гриша, что-нибудь из весеннего, пока я посижу.

— Я знаю, что ты придумала, но этот номер не пройдет. У меня еще приличный костюм, а тебе не во что из зимнего пальто переодеться.

— Успокойся. Денег хватит и тебе и мне. Купим что-нибудь подешевле.

Я перемерил несколько костюмов. При моей стандартной фигуре все они были хороши. Мы поблагодарили продавца и отошли в соседний отдел. Здесь я перехватил инициативу и нарядил маму в самое дорогое пальто. Она в нем выглядела хоть куда!

— Все. Вопрос решен, — сказал я. — Мы не так богаты, чтобы покупать дешевые вещи. Где тут касса?

Оглядываясь, я вдруг заметил в отделе напротив моих девочек: Олю и Лару. Разумеется, я тотчас же обернулся из покупателя в классного руководителя. Что они тут делают? Класс и так сегодня разгулялся: ушли в музей, потом попали на реку. Дома ждут к обеду, а они шляпками любуются. О легкомысленное племя!

Оставив маму расплачиваться за пальто, я направился в сторону девочек. Не замечая ничего вокруг, они пялили глаза на полную даму, обменивавшую чек на васильковый детский капор.

— Это вы дочери купили? — спросила Лариса женщину.

— Что ты, милая, — растаяла от неожиданного комплимента женщина. — Это я с виду молодая. Я уже бабушка. Внучке капор купила. Внученьке.

— А можно посмотреть? Пожалуйста!

— Ну, посмотри.

Лариса, взяв в руки капор, торопливо отогнула зубчатый отворот.

— Наташкин, — разочарованно сказала она Оле.

— Что значит — Наташкин? Это еще что за глупости? — возмутилась женщина, отбирая свою покупку.

— Извините, пожалуйста, — взмолилась Лариса. — Вы не поняли. Наташа — девочка из нашего класса. Это она шила капор. Там метка есть. Мы на фабрике работаем. Нам интересно, кто наши капоры покупает.

— Вы — на фабрике? — Женщина подозрительно осмотрела девочек.

— Не бойтесь, наши капоры счастливые, — заверила Лара.

Женщина, успокоившись окончательно, добро улыбнулась девочкам и ушла.

— И часто вы тут торгуете? — спросил я, приблизившись.

Увлеченные своей охотой, они, казалось, не очень удивились мне. Девочки посетовали на вредную продавщицу, которая отгоняет их, придумав отговорку: если покупатели узнают, что дети шьют капоры, то и брать их не будут. А это вовсе глупо. Людмила Ивановна каждый капор сама проверяет, и ОТК не пропустит, если что не так.

Подошла мама. Девочки приветствовала ее, как старую знакомую. Я взял у нее пакет, и мы вышли из магазина.

Я был рад встрече с девочками. Олю и Лару — лед и пламень — не часто увидишь вместе. Сегодня их свели обстоятельства. Впрочем, они будут неплохими подругами. Словно в подтверждение моих мыслей, Лариса доверительно сообщила:

— Людмила Ивановна сказала, что скоро переведет нас с Олей на настоящие шляпы.

— Только не взрослые, — уточнила Оля, — Для школьниц. Людмила Ивановна готовит фасоны.

— Мы еще докажем мальчишкам! — шумела Лариса, размахивая руками и мешая прохожим.

— Ну, ну, не очень-то! — вступился я за мужское достоинство класса. — Мы тоже не сидим сложа руки. Скоро еще двадцать молотков подарим школе.

— Ха, молотки! Их может и машина сделать. Правда, Мария Федоровна? — Лариса взяла маму под руку и хитро заглянула ей в лицо. — А шляпу надо придумать. Правда ведь?

— Правильно, Ларочка, — поддакивала мама. — Очень даже правильно.

Теперь и я вижу, что правильно. А еще недавно в учительской смеялись: «У Горского с политехнизацией дело в шляпе». Не в шляпе, конечно, дело, а в Ларисе, которая самостоятельно открывала рабочие истины.

Мы распрощались с девочками, торопя их домой.

— Какие славные! — умилилась мама, глядя им вслед.

Дома я первым делом решил нарядить маму в обновку. Но что это? Вместо женского габардинового пальто из бумажных пеленок показался мужской костюм — та самая пара, которую я мерил последней. Ну конечно! Пока я отвлекся с девчонками, мама сделала свое дело.

— Как это называется, ма?

Она улыбнулась, вполне довольная собой.

— А я вот сейчас отнесу назад этот костюм и возьму то, что надо, — сказал я, сворачивая бумагу.

— Ну и глупо!

— Зато справедливо.

— Справедливо, когда матери хорошо. Подумай своей кудлатой головой, что мне приятнее: самой вырядиться или увидеть на тебе новый костюм?

Спорить с мамой — значит получить еще порцию народной мудрости, против которой отдельная личность — ноль. Через пять минут я крутился перед зеркалом.

— Ну вот, как раз впору, — довольная осмотром, сказала мама, — а то дожил, что даже вдовы шарахаются от тебя.

— Мама!

— Чем кричать-то, лучше поцеловал бы маму.

Я охотно потерся щекой о мамину щеку, как делал это в далеком детстве.

На борту «Справедливости»

Меня вызвали к директору прямо с урока. Присланная за мной Ксения Иларионовна держалась так, словно конвоировала на смертную казнь.

По-моему, у заветной двери она перекрестила меня в спину.

Дора Матвеевна в глубокой сосредоточенности расхаживала по кабинету. Она держала руки за спиной, отчего большая фигура ее непривычно сгорбилась. Какая тяжесть согнула эту властную и всегда подтянутую женщину?

— Что-нибудь случилось, Дора Матвеевна?

— Случилось то, что вы меня в гроб загоните со своим классом! Сначала опозорите на весь город, а потом уж добьете!

Дора Матвеевна прошла за стол и тяжело опустилась в кресло.

— Ваши паршивцы заперлись в классе и никого не пускают. Даже мне не открыли двери! Мне, директору школы! Вы представляете, что это такое? И как это называется?

Тревога, принесенная мною в кабинет, обратилась в тяжелую тоску, которую я почувствовал физически. Меньше всего ожидал я такого удара от моих мальчишек и девчонок, в чей коллективный ум, порядочность и неспособность к предательству я уже верил безгранично. Неужели этому нет конца? Неужели весь год я строил карточный домик на песке?..

— Что же вы уселись? — донесся до меня голос директора. — Идите в класс и немедленно прекратите это хулиганство. Приведите их ко мне.

— Я не знаю, как себя вести с ними, — сказал я, поднимаясь. — Расскажите хоть, в чем дело. Это же не простое баловство.

— Нет, это распущенность! Это выходит наружу ваша «демократия»: что постановили, то и сделали. Вот они и постановили превратить класс в пиратский корабль.

— И девочки в классе?

— Девочек они выгнали. Те вели себя еще хуже всяких пиратов. Видите ли, они тоже не пойдут на урок, потому что прошлый раз Полина Поликарповна дала им двойное задание на пришкольном участке и за это вроде бы обещала освободить от урока.

— Так вроде бы или в самом деле обещала?

— Какое это имеет значение сейчас?

— Принципиальное.

— Не теряйте времени. Потом будем принципиальничать.

Я выскочил из кабинета по-прежнему здоровым и сильным. Теперь мне все было ясно. Полина Поликарповна по своей «угорелой педагогике» обронила обещание и не сдержала его. Это она взбунтовала мой экипаж. И ее следовало бы привлечь к ответственности. Но взрослые являются владыками школьного мира и не подвластны суду подчиненных. Что же остается делать последним, если в опасности сама справедливость?

Я подошел к двери класса. За ней притаилась тишина. Нажал на ручку — дверь не подавалась. Отмычкой тут ничего не сделаешь. Нужен ключ. Знаменитый педагогический ключик, где ты?

Я набрал побольше воздуха в легкие и крикнул:

— Эй, на корабле! Спустить трап для капитана!

Послышались шепот, шаги, голоса:

— Кого побаиваться-то! Спустить трап!

— Есть, сэр!

Затарахтели дружно растаскиваемые парты. Потом все замерло. Дверь открылась сама. Я вступил на мятежную палубу. «Пираты» — взъерошенные волосы, горящие щеки и настороженные глаза — кучковались в отдалении. Во всю доску красовалось выведенное мелом название корабля «Справедливость». Над доской свисала, прикрепленная к указке тряпка. Все было так, как я предполагал. Только в одном я не узнавал своих ребят.

— Позор! — сказал я, срывая тряпку. — Как вы могли поменять красный флаг на этот грязный пиратский лоскут?

Сняв со стоявшего ближе всех ко мне Мити Васнева галстук, я водрузил его на флагштоке.

«Пираты» молчали и не поднимали свои понурые головы.

— Мичман Красюк, построить экипаж! — приказал я и отошел к окну.

«Пираты» осмелели, зашевелились, охотно сбрасывая с плеч гнетущее оцепенение, но строиться не торопились, несмотря на старания Красюка. Послышались негромкие возгласы:

— Не пойдем на участок!

— Нечего было обещать!

— Принципиально!

Все было как на настоящем мятежном корабле.

— Отставить разговоры! — скомандовал я. — За бунт на корабле и неподчинение самому адмиралу по законам, принятым на всем земном шаре, вам грозят не то что земляные, а каторжные работы. Мне приказано привести вас в штаб на суд адмирала. В случае неподчинения будет вызван шефский крейсер и вас отведут под конвоем. Благоразумие и полное признание своей вины — вот это может облегчить вашу участь.

Я полностью выдержал все условия игры. Крыть было нечем. Кобзарь стал правофланговым, рядом пристроился Радченко, потом Сомов и все остальные с Васневым на левом фланге.

— По вашему приказанию экипаж построен! — доложил Красюк.

На решительных лицах членов экипажа я читал отчаянную готовность к любому суду и расправе, лишь бы не идти на пришкольный участок, где Полина Поликарповна проводила незаконный урок с девочками.

Мы пошли в кабинет адмирал-директора строем и сомкнулись в плотную шеренгу перед ее столом. Дора Матвеевна хмуро, но не без любопытства следила за построением и в конце кивнула мне:

— Идите на урок.

Я замялся. Хотелось присутствовать при таком ответственном разговоре. Но, как известно, приказ адмирала капитаны не обсуждают. Я повернулся и вышел.

На другой день я читал на летучке первые страницы из введенного мной «вахтенного журнала» траулера «Справедливость»:

«Школьное море. Порт № 55. Двенадцатый день апреля. Приказ № 1:

Вчера в шесть ноль-ноль состоялся суд над нарушителями порядка на траулере «Справедливость». Председательствовал адмирал-директор. Присутствовали представители штаба флота, свидетели и главы семейств всех членов экипажа. В ходе судебного следствия были обстоятельно проанализированы причины, приведшие к беспорядкам. Суд нашел, что случай с вызовом экипажа на земляные работы вместо обещанного отпуска явился лишь внешним поводом для неповиновения. Истинные причины этого позорного происшествия гораздо глубже. Они объясняются ослаблением воспитательной работы на траулере. Многие члены экипажа неправильно поняли принципы справедливости и демократии, принятые на корабле. Становясь в защиту порядка, они сами готовы кричать, шуметь и устраивать беспорядки. Именно так получилось одиннадцатого апреля. Если бы личный состав проявил выдержку и сознательность, спор был бы решен в духе справедливости и экипаж через своего капитана получил бы обещанный отпуск. Склонность к анархии и беспорядкам следует объяснить еще и тем, что имеющиеся небольшие трудовые успехи кружат многим головы. Замечены признаки зазнайства, «ячества» и особенно «мычества». Об этом убедительно говорил в своем свидетельском показании товарищ Малинин и многие другие.

Суд нашел всех участников беспорядка на корабле виновными и приговорил их к неурочным земляным работам сроком на пять уроков в разное время стоянок траулера. Исполнение приговора возложено на меня лично.

Суд вынес также две условные меры наказания. В случае если экипаж траулера до конца навигации, не изменит коренным образом поведение: 1) ходатайствовать перед штабом флота о лишении премий и наград и 2) запретить запланированный поход в воды Черного моря.

Довожу до личного состава, что за ослабление воспитательной работы на корабле адмирал-директор вынес мне выговор. Начальнику земляных работ за недоразумение с отпуском поставлено на вид.

В частном определении суд совершенно справедливо отметил, что план лова весенней путины находится под угрозой срыва. На сегодняшний день он выполнен всего лишь на 72 процента. Даже такие мастера, как Малинин, Красюк, Радченко, Шушин, которые славились как добытчики высшего класса, ловят вместе с «пескарями» и «ческарей», а иногда и «триска» попадает в их сети. По-прежнему плохо владеют орудиями лова Иванова и особенно Уткина. «Колюшка» — частая гостья в их сетях. В этом квартале неудача преследует и напарников Горохова и Васнева. Заметно снизили темпы работы Кобзарь и Сомов.

В том же определении суд напомнил и о таком позорящем команду факте, как списание с корабля Юрия Вертелы. Не случайно на новом судне он достиг значительных успехов.

На основании вышеизложенного, приказываю: 1. Замполиту Валентине Гойде и мичману Красюку более энергично и по-деловому проводить разъяснительную и политико-массовую работу в экипаже с тем, чтобы достойно встретить праздник 1 Мая.

2. Бригадиру Бабушкиной возобновить «Сигнальный лист», оперативно отражающий ход производственной программы. Принимать быстрые и конкретные меры помощи отстающим в работе.

3. Всему личному составу глубоко обдумать создавшееся положение. Подтянуться и не пищать!

Настоящий приказ довести до сведения экипажа траулера «Справедливость» в двенадцатый день апреля, на большом сборе, после подъема флага.

Капитан Гиг (Григорий Иванович Горский)».

Игра продолжалась. Новый вариант ее был принят со всей серьезностью, на какую только способны подростки.

Я повесил «Вахтенный журнал» в «Уголке школьника». Вести его будут не только дежурные по классу. Любой имеет право записать свои замечания, мысли, предложения — все, что будет способствовать улучшению и обогащению жизни на борту корабля.

Вслед за моей записью страницы журнала запестрели ребячьими почерками.

«Траулер «Справедливость» вышел в море и взял курс на 6-к (шестой класс). Ветер попутный. Настроение у всех хорошее. Никаких ЧП не было.

Вахтенный Радченко».

«Сто раз говорили, чтобы на стоянках все сходили на берег. И все-таки некоторые остаются и устраивают возню, как сегодня. А в результате разбили иллюминатор.

Вахтенный Стрекозова».

«Товарищ судовый врач! Почему задраены все иллюминаторы?

Капитан Гиг».

«Сегодняшняя вахта показала, что команда траулера может работать отлично. Ни одного замечания от командования. Молодцы, ребята! Так держать!

Замполит Валентина Гойда».

«Последнее время замечено мною, что некоторые члены экипажа допускают неряшливость в одежде и прическах. Например, А. Кобзарь так дико оброс, что напоминает дикобраза. Судовому врачу Барабак предлагаю произвести тщательный осмотр всей команды и принять необходимые меры.

Капитан Гиг».

«Д. Васневу перейти в каюту бывшего матроса нашего траулера Ю. Вертелы, потому что сосед Горохов мешает ему хорошо работать.

Бригадир Бабушкина».

«Сегодня ничего особенного не было. После рабочего дня капитан Гиг проводил беседу о том, как нам получше встретить Первое мая.

Вахтенный Шушин».

«Бух-бух-бух! Склянки пробили шесть часов, и на корабле начался большой аврал. Выдраили палубу, вымыли иллюминаторы и каюты. Траулер стал таким чистым и красивым, как будто совсем новый. Капитан Гиг объявил команде благодарность.

Вахтенный Колосов».

«Товарищи матросы, и офицеры!

Поздравляю вас с наступающим праздником Первого мая! Спешу поделиться с вами радостной вестью: экипаж получил приглашение участвовать в параде. Сбор в восемь ноль-ноль. Форма одежды летняя, парадная. Желаю вам хорошего настроения. Да здравствует праздник весны и труда!

Капитан Гиг».

В путь!

Ночь. Обыкновенные люди уже давно спят, а мы лежим на стульях в школьном зале и поем:

Я не знаю, где встретиться

Нам придется с тобой.

Глобус крутится, вертится,

Словно шар голубой…

С этой ночи мы уже не обыкновенные люди, а туристы. Правда, ряды наши поредели. К походу готовились всем классом, но в решительный момент оказалось, что у одних ребят путевки в лагеря, у других — неотложные поездки, третьих попросту не отпустила из дому. Я никак не влиял на решение родителей. Мне нужны надежные спутники. Ведь это первый поход. Вернемся с победой — тогда разговор другой. Малодушным будет отличный урок. А пока что, признаться, у самого, как задумаюсь, поджилки трясутся — как-то все еще обойдется!

И тогда мы скажем прямо, смело:

Каждый брался за большое дело.

И места, в которых мы бывали,

Мы на картах мира отмечали…

Наслушавшись от шефов про их былые походы, ребята бредили звериными тропами, ночевками в лесном ненастье, штурмами нехоженых перевалов. Вначале и сам я склонялся к тому, чтобы повторить последний маршрут шефов. Но Виктория Яковлевна отговорила меня: то, что с трудом далось старшеклассникам, было бы не под силу моим ребятам. Она посоветовала доехать на машине до полюбившихся ей мест у черноморского поселка Зетта, разбить лагерь во дворе местной школы и оттуда совершать походы в окрестные горные леса.

С этим планом легко согласились родители. Ребята покривились: детский маршрут! Но я попросил не задирать нос и воздержаться от характеристики маршрута до тех пор, пока мы не окажемся на горных тропах. Там мы посмотрим, кто на что способен. На этом и порешили.

Машина придет очень рано. Чтобы не ломать домашним утро, мы распрощались с ними накануне и собрались в школе. Настроение у всех походное, песенное.

Потому что мы народ горячий,

Потому что нам нельзя иначе,

Потому что нам нельзя без песен.

Потому что мир без песен тесен.

Ко мне подходит озабоченный Генка Воронов.

— Григорий Иванович, может, мы пойдем? Который час?

Начхоз экспедиции, он неуклонно выполнял свою программу. Решив запастись в дорогу свежим хлебом, Генка боялся пропустить время ночного завоза.

Из дальнего угла послышался вопль Вовки Радченко:

— Ой, убива-а-ют!

Наташка Барабак стучит по тощей Вовкиной спине, как по стене. Вывернувшись, он убегает в мою сторону.

— Видите, Григорий Иванович! Как девчонок, так тронуть нельзя — закон о неприкосновенности! А как они нас лупят! Разве это справедливо?

— Ты чего, Наташа, размахалась? — вступаюсь я за невинную жертву.

— А пусть не лезет, куда не просят! Зачем он вытащил из санитарной сумки одеколон?

— Уж капельку подушиться нельзя, — оправдывается Вовка, поглаживая спину.

— Возьми веревку и душись, — острит Наташка, поправляя растрепавшиеся волосы. — Теперь это не одеколон, а лекарство. Напечешь спину или накусают комары — сам первый прибежишь мазаться.

Свирепая у нас докторша, что и говорить! Я объявляю отбой. Уже в третий раз за этот вечер. Возбужденные непривычной обстановкой, ребята никак не могут успокоиться и уснуть на своих жестких ложах из стульев и рюкзаков в изголовье. На половине девочек затягивают нашу, отрядную:

У дороги чибис, у дороги чибис,

Он кричит, волнуется, чудак…

Но я перекрываю все голоса:

— Ну-ка, чибисы, кончайте! Всем спать! Придет машина, тогда вас не добудишься.

Чуткая тишина уже готова была навеять сон на буйные головы, как вдруг с шумом распахнулась дверь зала и ввалилась Генкина группа с буханками хлеба на руках.

— Горячий, душистый! Только из печи! Налетай, не зевай! — пел во всю глотку Сашка Кобзарь.

И конечно, налетели. Каждому надо было потрогать и обнюхать буханку, словно первый раз видели это древнейшее из чудес. Кончилось тем, что три булки, несмотря на протесты начхоза, были разделены на всех.

— Попробуйте, Григорий Иванович, аж горячий, — протянул мне ломоть Митя.

— Что!! — заорал я. — Хлеб! Ночью!.. С удовольствием.

Налакомившись, ребята разошлись но местам. На этот раз я серьезно велел всем спать. Погасив последние вспышки говора и смеха, я улегся на расстеленной у двери палатке.

Тишина. Один только Генка неслышно хлопотал в своем складском углу: что-то пересчитывал, перекладывал, упаковывал. У него настолько занятой вид, что не хватает духа сделать ему замечание. Я преклоняюсь перед организаторским гением нашего начхоза. Как-то само собою получилось, что всю материальную сторону подготовки к походу Генка взвалил на свои сутуловатые крепкие плечи. Мы только помогали ему. Случалось, что и мешали. Тогда он терпеливо учил нас жить:

— Зачем нам все консервы в железных банках? Поел и выбросил. А за стеклянные банки у любой хозяйки можно свежих овощей выменять. Понятно? Часть купим в железных — для походов, а часть в стеклянных — для лагеря. Банки — в ящиках, куда хочешь вези, не разобьются.

Говорят, упавшее с дерева яблоко подсказало Ньютону закон всемирного тяготения. Если согласиться, что все мы немножко Ньютоны, то для меня Генка сойдет за яблоко. Именно он помог сделать одно очень важное для меня открытие.

Я всегда думал, что воспитывать ребят следует по своему образу и подобию. Ведь это только окружающие нас люди обладают недостатками, сами-то мы — совершенство. Наверное, так думает каждая голова, пока на нее не свалится яблоко самопознания. И тогда, просветлев, голова начинает сравнивать себя с другими. Свои сравнения я лично начал с Генки. И очень скоро должен был признать, что, будучи вдвое старше, я вчетверо уступаю ему в практицизме, в умении ориентироваться и быстро находить самое выгодное для данной ситуации решение.

Начав с Генки, я стал пристальнее приглядываться и к другим ребятам. Немало удивил меня своей начитанностью и техническим кругозором Валерка Краснюк. Я за всю жизнь не прочел и десятка журналов «Техника — молодежи». А Валерка ни одного номера не пропускал.

Никогда я не увлекался спортом так, как Коля Шушин. Не делал таких фотографий, как Сева Колосов. Не разбирался в медицине, как Наташа Барабак. Не играл на пианино, как Лариса Стрекозова. Не готовил торты, как Зина Седова. Не одевался так, как умеют ребята… Время моего детства было беднее. Без телевизоров и ракет.

Но и душевных богатств моим ребятам не занимать. Олина принципиальность, Сашкина смелость, Вовкина справедливость, Юркина жизнерадостность, Митин лиризм, Борькина настойчивость… Да если все это перемножить — получится два отличных человека: Мальчишка и Девчонка. Тогда как сотвори я ребят по своему образу и подобию — вышли бы из них односторонние люди с малым кругом умений и большим самообладанием, — словом, добропорядочные граждане, которые в этом ярком мире приходят и уходят, как будние дни.

И хорошо, что воспитателю не дана абсолютная сила превращения подопечных в себе подобных. Детская душа не tabula rasa, на которой можно писать воспитательные планы. Но она и не результат раз и навсегда запрограммированной клетки. На нашу долю остается многое. Учитель — это то феноменальное существо, которому природа доверяет вмешиваться в свои дела, чтобы совершенствовать дальше величайшее из ее творений — человека.

Совершенствовать!

Но как? Какую избрать дорогу? В мире есть много дорог, но самая лучшая та, что ведет от сердца к сердцу. Пусть наши сердца станут сообщающимися сосудами; пусть в них переливается и устанавливается все доброе и разумное, что есть у каждого из нас.

И пусть не останется никакой мути на дне.

У нас уже была одна пробная реакция. Накануне Нового года мы провели диспут с девизом «Долой все, что мешает моему товарищу стать еще лучше!». Один за другим вставали ребята и точно называли у себя и у других химические элементы этой мути: лень, безволие, эгоизм, жадность, трусость… Там же, на диспуте, осталось немало пепла от душевного мусора. Озон критики и самокритики — великолепная среда для горения. Мы сделаем эти диспуты традиционными, чтобы знать, насколько нам удастся очиститься перед вступлением в каждый Новый год.

Ребятам всего по двенадцать-тринадцать лет. Впереди еще целая пятилетка. Я не говорю, что к выпуску они станут, не дай бог, стерильными, но чистыми — да! Чистыми и сильными. Смело и разумно идущими на слияние с Идеалом.

Кто сказал, что нет идеального человека? Философ, пославший из глубокой древности свое скептическое «все человеческое мне присуще»? Но разве все, что мне присуще, — человечно? А зверь и раб, затаившиеся во мне до срока? Разве душить в себе зверя и выдавливать каплю за каплей раба — не есть первое дело человека? Тогда что есть воспитание? Неустанное движение к идеальному — вот что!

Чтобы учить, надо учиться. С первого же дня благословенного учительского отпуска я отложил отдых на тринадцатый месяц в году. Засел за составление плана воспитательной работы. Теперь я уже не ломал голову, как прежде, над четвертным планом, уподобляясь архитектору, который вздумал бы спроектировать и начать стройку одного этажа, не имея еще полного представления обо всем здании в целом.

Я взялся спроектировать Личность, тот Идеал, к которому максимально должен приблизиться каждый из выпускников моего класса.

И я давно уже работаю над первым проектом личности. Наметил пути постоянного приобщения ребят к последним достижениям науки и техники и к знаниям, которые недостаточно даются школой в таких областях, как философия, литература, искусство, музыка, медицина. Рассчитал систему овладения трудовыми и спортивными навыками. И особенно тщательно обдумал комплекс возможных отношений внутри коллектива. Всю сумму задуманных дел я разделил по годам и месяцам. Пока что это черновик пятилетки, и я не посвящал в него ребят. Мне предстоит после похода окончательно доработать всю программу, чтобы в сентябре на общем собрании родителей и ребят поставить план на обсуждение. После принятия я напечатаю его и раздам во все семьи.

Для меня и для родителей план станет средством, объединяющим наши общие усилия. Для ребят он будет руководством но самовоспитанию. С годами они войдут во вкус и привыкнут к планомерной работе над собой. Жизнь, конечно, внесет свои коррективы для каждой из тридцати восьми личностей, идущих своими путями на соединение с личностью идеальной.

Спите, ребятки! А я уже вижу вас в этом зале через пять лет, на выпускном вечере! Вы поднимаетесь на сцену легко и с улыбкой. Еще бы! В получаемых аттестатах нет троек. А корки аттестатов распухли от вкладышей. Тут и документы о производственном и спортивном разрядах; и свидетельство об окончании медицинских курсов и курсов стенографии и машинописи; и диплом киномеханика; и право шофера-любителя; и удостоверение нештатного корреспондента молодежной газеты…

Вы многое умеете, знаете, кем быть, а главное — какими быть — быть, а не казаться!

Комсомольцы, коллективисты и общественники, вы больше всего гордитесь тем, что если бы всю историю Земли записать на одной тетрадной странице, то лучшие строки на ней были о Родине.

Вы знаете, что такое жизнь, ибо вы не иждивенцы. За прожитые взаймы детство и юность вы щедро расплатитесь тем, что вырастите еще лучших, чем сами вы, детей.

Вы не раз встречали зарю в трудном походе. Встречались трудности и в быту. Но они не пугали вас. Вы твердо знаете, что трудности преодолевают трудом, а к труду вы всегда готовы.

Вы знаете, что нет такого явления, которое нельзя было бы объяснить законами диалектики. Поэтому так зрелы ваши суждения в политике.

В мире прекрасного вы не случайные гости, а законные наследники всех тех богатств, которые накопило человечество. В литературе — в этой вечной книге жизни — вам особенно дороги страницы, повествующие о верности долгу и любви. В музыке вас вдохновляют мужество и нежность. В искусстве покоряет бескрайняя образность мысли. Прекрасное вызывает душевную отдачу, и вам не чужды сцена, кисть, перо, музыкальные инструменты. Прекрасное прививает шестое чувство — чувство меры. Прекрасное — в ваших открытых лицах, в спортивных фигурах, в постоянной готовности к шутке, к танцу, к песне. Но всего больше вы готовы к боевому призыву «Надо!». Надо так надо — не пищать! У вас твердое «нет» эгоизму и трусости, несправедливости и нечестности, безволию и лени, косности и ретроградству. Ваш девиз: «Один за всех, и все за одного!» И еще: «Человек прежде всего! Человек!»

Мечты, мечты! Жизнь, дай ума и таланта сделать их явью!..

— Машина! Машина! — раздался хриплый голос на дворе.

Я с трудом оторвался от грез и, налетев на кого-то по пути, бросился к двери.

Ребята просыпались, улыбками встречая новое утро, утро неоткрытых новых земель.

Вниманию пионерского вожатого!

Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» предлагает книги, которые помогут тебе обогатить свои педагогические знания.

В сборнике «Чтобы рос Человек» даны советы А. С. Макаренко по коммунистическому воспитанию. Во второй части сборника вожатые и педагоги рассказывают о своем личном опыте использования педагогического наследия А. С. Макаренко в работе с пионерами.

В. Н. Терский — соратник великого педагога А. С. Макаренко в своей книге «Вожатый, ты — педагог!» дает богатый практический материал для вожатого, рассказывает, какими педагогическими умениями должен владеть вожатый. В книге много примеров организационной, методической работы, которая была в практике А. С. Макаренко.

Сборник «Руку, товарищ улица» написан теми и для тех, кто сумел перебороть вредное влияние улицы. Здесь представлены уличные коллективы Тулы и Магадана, Оренбургской области и Москвы.

Множество педагогических головоломок решает в своей веселой повести «Педагогический арбуз» журналист В. Лагонакис. Это повесть о начинающих воспитателях.

Вожатый! Возьми эти книги себе в советчики. В них идет разговор о воспитании пионеров, о воспитании хороших людей.

В связи с этим и у тебя, вероятно, не мало мыслей, предложений, советов. Наверняка родились у тебя и новые мысли после того, как ты прочел эту книгу, повесть учителя из Краснодара В. X. Мхитаряна. Нам бы очень хотелось, чтобы ты поделился этими мыслями с редакцией.

Наш адрес: Москва, А-30, Сущевская, 21, издательство «Молодая гвардия», пионерская редакция.

Content

Вагаршак Мхитарян
Год — тринадцать месяцев

Иду на вы!

Во гневе оглянись!

Педагогика «Кто кого»!

Двойка за внешний вид

Капля камень долбит

Напиши то, не знаю что

Ты посадил свое дерево?

И снова в бой

Перемирие не состоялось

Один в школе не воин

С понедельника — новая жизнь!

Просим володеть и княжить

Закон № 1

Кто ваш наследник?

«Не пищать!»

Голубая «Победа»

Первый автограф

Демос на форуме

«Кворум» не пришел

Равнение на флаг!

Дождь

Свержение Сашки Кобзаря

Спокойный разговор

Атаки местного значения

Вальс

Осиновый кол

Нас все учили понемногу…

Флаконная эпопея

Открытки с видом на решетку

Никуда он не денется!

Письма с комментариями

Вид на звезды из конуры

В мире наивных вопросов

Продленная жизнь

За чашкой чаю

Султан Уткин, мадам Люси и «д-р-р-р»

Весна

Высшая мера

Операция «Гвоздь»

Дома

На борту «Справедливости»

В путь!

Вниманию пионерского вожатого!