Джоди Пиколт

Особые отношения

Эллен Уилбер — твоя музыка наполнила мою жизнь; твоя дружба так много значит для меня и моей семьи, что я уже не могу с уверенностью сказать, кто из нас Луиза, а кто — Тельма; но, наверное, пока мы вместе идем по жизни, это не имеет значения.

Кайлу Ван-Лиру — в момент твоего рождения во время бушующего урагана я уже знала, что ты унаследуешь его нрав. Не знаю, смогла бы я испытывать за тебя еще бо́льшую гордость — и не столько благодаря тому, кем ты стал, а просто за тебя как за личность.

Почему-то я уверена, что вы двое не будете против оказаться на одной странице, где я укажу, кому посвящаю эту книгу.

Благодарности

Признак ума — умение окружить себя людьми, которые знают больше тебя. По этой причине я должна поблагодарить многих людей, которые помогли мне в создании этого романа.

Я благодарна светлым медицинским и юридическим умам: доктору наук Джуди Стерн, доктору Карэн Джордж, доктору Полу Манганьелло, доктору Майклу Лаурия; капралу Клэр Демарэ, судье Дженифер Сарджент, адвокатам Сюзанне Эпел, Лайзе Айвон, Джанет Гиллиган и Маурин Макбрайен.

Я благодарю музыкальных терапевтов, которые разрешили мне присвоить их мысли, следовать за ними по пятам и пережить незабываемые минуты: Сюзанну Хансер, Аннету Уайтхед Пло, Карэн Уэкс, Кетлин Хаулэнд, Дули Бура Зиго, Эмили Пеллегрино, Саманту Хейл, Бронвин Берд, Бренду Росси, Эмили Хоффман.

Я также в долгу перед Сарой Кройтору, Ребеккой Линдер, Лизой Бодаджер, Джоном Пиколтом, Синди Баззел, Меллисой Фрайриа — «Самое главное — семья», и Джимом Барроуэйем.

Я всегда буду признательна моей маме, Джейн Пиколт, за то, что она мой самый первый читатель, и хочу поблагодарить мою бабушку Бесс Фриенд. Всем бы нам в девяносто лет иметь столь широкие взгляды!

Я благодарю издательство «Атрия Букс»: Каролин Рейди, Джудит Курр, Мелони Торрес, Джессику Перселл, Сару Брэнхем, Кейт Цетруло, Криса Льореда, Жанну Жи, Гари Урда, Лайзу Кейм, Рэчел Цугшверт, Майкла Селлека и десятки других, без которых моя карьера не достигла бы таких высот. И конечно, Дэвида Брауна. Очень приятно, что ты работаешь в команде Джоди.

Я благодарна Лауре Гросс. Помнишь, ты рассказала мне о парне, умершем в поезде? Не забыла, как я сказала, что однажды использую твой рассказ? Вот и пожалуйста. Я знала, что из тебя выйдет отличный агент, но и не предполагала, насколько замечательным другом ты можешь стать.

Я благодарна Эмили Бестлер. Я действительно выиграла джек-пот. Мы так долго были вместе, что, мне кажется, нас можно разъединить только хирургическим путем.

Я благодарна публицистам Камилле Макдаффи и Кэтлин Картер — лучшей группе поддержки, о которой только может мечтать автор. За минувшие тринадцать лет вы превратили меня из «Кто такая Джоди?» в писательницу, к которой в магазине подходят поклонники и просят оставить автограф на их списке покупок.

У этой книги есть отличительная черта — музыка. Зная, что буду писать главу о правах геев, я хотела, чтобы читатели буквально слышали голос главной героини; что позволит перенести вопрос из политической плоскости в личную, — поэтому вы слышите, как Зои изливает свое сердце и душу через эти песни. Мне хотелось бы поблагодарить Эллен Уилбер, которая согласилась стать голосом Зои и создателем ее музыки. Эллен — одна из моих самых близких подруг, мы вместе написали более сотни песен для детских музыкальных постановок, которые ставились в благотворительных целях. В одном ее мизинце больше таланта, чем у меня будет за всю жизнь, и у нее самое большое сердце. Она написала песни, которые вы услышите, и это ее хрустальный голос звучит для вас. У меня не хватит слов, чтобы выразить ей свою благодарность — за то, что она поверила в этот проект… и — что гораздо важнее — за нашу дружбу.

Наконец, как всегда, говорю спасибо Тиму, Кайлу, Джейку и Самми. Вы, ребята, музыка моей жизни.

От автора

Фонограммы, которые сопровождают роман, призваны оживить для читателей образ Зои, подарить ей живой голос. Нельзя «правильно» или «неправильно» соотнести музыку с произведением, но когда мы с Эллен Уилбер писали эти песни, то к каждой главе рисовали в своем воображении определенную мелодию. Вы увидите, что перед каждой главой идет своя песня, на тот случай, если вам захочется прослушать их в тех местах, где они воссоздают чувства и мысли Зои в тот момент. Приятного прослушивания!

Усильте впечатление от прочтения прослушиванием оригинальных фонограмм, которые прилагаются к роману. Для этого в режиме онлайн перейдите на сайт www.hodder.co.uk/singyouhomemusic.[1] Чтобы прослушать песни, вам понадобятся следующие ключевые слова:

Фонограмма 1 «Ты дома» — September

Фонограмма 2 «Дом на улице Надежды» — have

Фонограмма 3 «Бегущая от любви» — given

Фонограмма 4 «Последняя» — friendship

Фонограмма 5 «Выходи за меня замуж» — everyone

Фонограмма 6 «Вера» — plain

Фонограмма 7 «Русалка» — drawing

Фонограмма 8 «Обычная жизнь» — church

Фонограмма 9 «Там, где ты» — seconds

Фонограмма 10 «Песня Самми» — six

Ни один человек не имеет права нарушать равные права другого человека, и это все, в чем его должны сдерживать законы.

Томас Джефферсон

Зои

Фонограмма 1 «Ты дома»

Однажды в субботу, солнечным прохладным сентябрьским днем, когда мне было семь, я увидела, как мой папа свалился замертво. Я играла со своей любимой куклой на каменном заборчике вдоль подъездной дорожки к нашему дому, а папа стриг лужайку. Вот только он стриг лужайку — и в следующее мгновение уже лежит, уткнувшись лицом в землю, а газонокосилка продолжает неспешно спускаться по пригорку на нашем заднем дворе.

Сначала я подумала, что он уснул или играет в какую-то игру. Но когда я присела рядом с ним на лужайке, то увидела, что он лежит с открытыми глазами. Ко лбу прилипла влажная скошенная трава.

Я не помню, как звала маму, но, должно быть, это сделала именно я.

Когда я вспоминаю тот день — все, как в замедленной съемке. Газонокосилка, едущая сама по себе. Пакет молока, который выпал из маминых рук на залитую гудроном дорогу, когда я выбежала на улицу. Вытянутые трубочкой губы, когда мама кричала в телефонную трубку, пытаясь втолковать адрес, по которому должна приехать «скорая помощь».

Мама оставила меня у соседей, а сама поехала в больницу. Наша соседка — пожилая дама, чей диван нестерпимо вонял мочой. Она угостила меня мятными конфетами в шоколадной глазури, которые были настолько несвежими, что шоколад на краях побелел. Когда соседка поспешила к зазвонившему телефону, я вышла на задний двор и спряталась в живой изгороди. В мягкой земле под кустами я похоронила свою куклу и вылезла оттуда.

Мама так и не заметила, что кукла исчезла, — но тогда, кажется, она едва ли отдавала себе отчет, что и папы больше нет с нами. Она не проронила ни слезинки. Все похороны простояла, словно кол проглотила. Сидела напротив меня за кухонным столом, на который я иногда продолжаю ставить третий прибор для отца, пока мы ели запеканку с рубленым мясом и макароны с сыром и сосисками — блюда в утешение от коллег отца и наших соседей, которые надеялись едой компенсировать свое неумение найти нужные слова. Когда от обширного инфаркта умирает крепкий, здоровый сорокадвухлетний мужчина, скорбящая семья внезапно становится заразной. Подойдете слишком близко — и можете подхватить наше невезение.

Через полгода после смерти отца мама — все так же мужественно — достала из шкафа, который она делила с отцом, его костюмы и рубашки и отдала неимущим. В винном магазине она попросила ящики, сложила в них книгу, которую он читал и которая до сих пор лежала на прикроватной тумбочке, отцовскую трубку, коллекцию монет. Не стала складывать лишь фильмы с Эбботтом и Костелло, хотя всегда уверяла отца, что не понимает юмор этих двух комиков.

Ящики мама отнесла на чердак — место, которое, казалось, приманивало мух и жару. Поднявшись в третий раз, вниз она не спустилась. Вместо этого через колонки старого магнитофона полилась звеняще игривая песня. Я не все слова смогла понять, но в песне речь шла о колдуне, который рассказывал, как завоевать девичье сердце.

«Ооо иии ооо ах, ах, дзинь-дзинь, ла-ла-ла, бум-бум», — доносилось до меня. У меня внутри зародился смешок, и поскольку в последнее время поводов для смеха было мало, я поспешила к источнику звука.

Когда я поднялась на чердак, то застала там плачущую маму.

— Эта песня… — всхлипнула она, проигрывая мелодию еще раз. — Он так радовался, когда ее слышал.

Я сочла за благо не уточнять почему, чтобы она еще больше не разрыдалась. Вместо этого я прильнула к ней и стала слушать песню, которая наконец-то дала моей маме возможность заплакать.

У каждой жизни есть своя мелодия.

Есть мелодия, которая напоминает мне о том лете, когда я натирала живот детским маслом, чтобы добиться идеального загара. Еще одна напоминает мне о тех воскресных утрах, когда я следовала за отцом по пятам, в то время как он шел за газетой «Нью-Йорк таймс». Есть песня, которая напоминает мне о том, как я по липовому удостоверению личности пыталась пройти в ночной клуб, а есть та, которая мысленно возвращает меня в день, когда моя двоюродная сестра Изабель праздновала свое шестнадцатилетние, а я исполняла «Семь минут на небесах» с парнем, от которого пахло томатным супом.

Если хотите знать мое мнение, музыка — это язык памяти.

Ванда, дежурная сестра в интернате для престарелых и инвалидов «Тенистые аллеи», протянула мне пропуск, с которым я вот уже год входила сюда, чтобы поработать с разными пациентами.

— Как он сегодня? — спрашиваю я.

— Как обычно, — отвечает Ванда. — Раскачивается на люстре и развлекает аудиторию одновременно чечеткой и театром теней.

Я улыбаюсь. У мистера Докера приступы слабоумия. За те двенадцать месяцев, что я занимаюсь с ним музыкальной терапией, он всего дважды отреагировал на мое появление. Бо́льшую часть времени он сидит в своей кровати или инвалидной коляске, смотрит сквозь меня, не отвечая ни на какие внешние раздражители.

Когда я сообщаю окружающим, что я музыкальный терапевт, они полагают, что я играю на гитаре людям, лежащим в больнице, — что я просто исполнитель. В действительности же моя работа сродни работе физиотерапевта, только вместо беговой дорожки и шведской стенки я использую музыку. Когда я объясняю это людям, они обычно отмахиваются от моего занятия, как от новомодной примочки.

На самом деле под музыкальную терапию подведена серьезная научная база. На энцефалосцинтиграмме видно, что музыка затрагивает среднюю префронтальную кору головного мозга, и в мозгу человека вспыхивает воспоминание. Неожиданно человек видит место, другого человека, какой-то случай из жизни. Чем точнее ответы на музыку — чем ярче вызванные воспоминания, — тем бо́льшая активность регистрируется на энцефалосцинтиграммах. Именно поэтому пациенты, перенесшие инфаркт, могут вспомнить стихи до того, как вспомнят язык, именно поэтому пациенты с болезнью Альцгеймера продолжают помнить песни своей молодости.

Именно поэтому я до сих пор не опустила руки с мистером Докером.

— Спасибо, что предупредила, — говорю я Ванде, беру свою большую брезентовую сумку, гитару и традиционный африканский барабан, джембе.

— Немедленно положи инструменты. Тебе нельзя поднимать тяжести, — настаивает она.

— В таком случае лучше избавиться от этого, — говорю я, касаясь живота. В свои двадцать восемь недель я просто огромных размеров — и, разумеется, я шучу. Слишком долго я трудилась, чтобы иметь этого ребенка, чтобы беременность была мне в тягость. Я машу Ванде рукой на прощание и иду по коридору начинать сегодняшний сеанс.

Обычно с пациентами из дома престарелых я работаю в группах, но мистер Докер — особый случай. В прошлом генеральный директор одной из пятисот рейтинговых компаний, теперь он вынужден доживать последние дни в этом очень дорогом доме для престарелых, а его дочь Мим оплачивает наши еженедельные сеансы. Ему чуть меньше восьмидесяти, у него густая грива седых волос и заскорузлые пальцы, которые, видимо, когда-то играли на джазовом фортепиано.

Последний раз мистер Докер дал понять, что знает о моем присутствии, два месяца назад. Я играла на гитаре, а он дважды ударил кулаком по подлокотнику своей инвалидной коляски. Не знаю, то ли он хотел присоединиться, то ли пытался сказать мне, чтобы я прекратила, — но он поймал ритм.

Я стучу в дверь. Открываю.

— Мистер Докер! — окликаю я. — Это Зои. Зои Бакстер. Как насчет музыки?

Кто-то из персонала пересадил его в кресло. Он сидит и смотрит в окно. Или просто сквозь него — ни на что конкретно. Его руки, похожие на клешни рака, лежат на коленях.

— Отлично! — поспешно добавляю я, пытаясь протиснуться между кроватью, тумбочкой, телевизором и столом, на котором остался нетронутым завтрак. — Что сегодня будем петь? — Я немного подождала, не очень-то надеясь на ответ. — «Ты мое солнышко»? — спрашиваю я. — «Теннесси вальс»?

Я пытаюсь в этом уголке за кроватью вытащить из кофра гитару — здесь слишком тесно для моих инструментов и моего живота. Кое-как пристроив гитару себе на живот, я беру несколько аккордов. Потом, немного подумав, откладываю инструмент в сторону.

Роюсь в сумке в поисках маракасов — у меня тут множество небольших музыкальных инструментов для подобных оказий. Я осторожно кладу инструмент на его изогнутую руку.

— На случай, если захотите присоединиться. — Потом начинаю негромко напевать: — «Возьми меня с собой, возьми меня…»

Окончание повисает в воздухе. В каждом человеке живет желание закончить знакомую фразу, поэтому я надеюсь, что он пробормочет «туда». Я смотрю на мистера Докера, но он продолжает молчать и неподвижно сжимать в руке маракас.

— «Купи мне орешков и крекеров, и наплевать, что не вернусь назад».

Я продолжаю петь, аккомпанируя себе на гитаре, встаю.

— «Позволь мне поболеть за нашу команду; если наши проиграют — какой позор! Раз, два, три…»

Неожиданно рука мистера Докера взмывает вверх, и маракас летит мне в лицо. Я чувствую кровь на губах. Я настолько изумлена, что отступаю назад, из глаз брызгают слезы. Я прижимаю руку к рассеченной губе, не желая, чтобы пациент заметил, что сделал мне больно.

— Я чем-то вас обидела?

Мистер Докер молчит.

Маракас упал на подушку.

— Я сейчас протяну руку и достану инструмент, — осторожно произношу я, и, когда я наклоняюсь, он опять меня бьет. На этот раз я спотыкаюсь, падаю на стол и опрокидываю поднос с завтраком.

— Что здесь происходит? — восклицает Ванда, врываясь в палату. Смотрит на меня, на перевернутый стол, на мистера Докера.

— У нас все хорошо, — заверяю я ее. — Все хорошо.

Ванда пристально, многозначительно смотрит на мой живот.

— Ты уверена?

Я киваю, и она пятится из палаты. Теперь я предусмотрительно присаживаюсь на край батареи перед окном.

— Мистер Докер, — негромко окликаю я, — что не так?

Когда он поворачивается ко мне лицом, в его блестящих от слез глазах бьется ясная мысль. Он обводит глазами палату — от казенных занавесок до аппарата искусственного дыхания за кроватью и пластмассового кувшина с водой на тумбочке.

— Все, — бросает он.

Я думаю об этом человеке, имя которого раньше мелькало на страницах журналов «Деньги» и «Успех». У которого раньше были тысячи подчиненных, а дни он проводил в роскошном угловом кабинете с шикарным ковром и кожаным вращающимся креслом. На мгновение мне захотелось извиниться за то, что я достала гитару, за то, что своей музыкой раскрыла его заблокированное сознание.

Потому что есть вещи, которые мы хотим забыть.

Куклу, которую я закопала у дома соседки в день смерти отца, звали Милашка Синди. Я просила ее в подарок на минувшее Рождество — реклама по телевизору утром по воскресеньям совершенно вскружила мне голову. Милашка Синди умела есть, пить, пи́сать и говорить, что любит тебя.

— А карбюраторы она чинить не умеет? — шутил папа, когда я показала ему свой список подарков на Рождество. — А ванную вымыть?

Раньше я плохо обращалась с куклами. Остригла своих Барби маникюрными ножницами. Оторвала Кену голову, хотя в свою защиту могу сказать, что голова оторвалась случайно, когда кукла выпала из корзины на моем велосипеде. Но с Милашкой Синди я носилась как с собственным ребенком. Каждый вечер я укладывала ее в кроватку, которую поставила у своей кровати. Каждый день купала. Катала по подъездной дорожке к нашему дому в колясочке, которую мы приобрели на распродаже.

В день своей смерти папа хотел покататься на велосипеде. Стояла отличная погода, с моего велосипеда только-только сняли страховочные колеса. Но я сказала папе, что играю с Синди: может, позже покатаемся?

— Похоже, у тебя есть какой-то план, Зои, — ответил он и стал стричь лужайку.

Разумеется, никакого «позже» уже не было.

Если бы мне на Рождество не подарили Милашку Синди…

Если бы я поехала кататься с папой, когда он приглашал…

Если бы я следила за ним, а не играла с куклой…

Существовали тысячи вариантов поведения, которые, по моему мнению, могли бы спасти папе жизнь, — и хотя уже слишком поздно сожалеть, я убеждала себя: мне не нужна эта глупая кукла, из-за которой больше нет в живых моего папы.

В день, когда первый раз после папиной смерти пошел снег, мне приснилось, что Милашка Синди сидит на моей кровати. Вороны выклевали ее синие мраморные глаза. Она дрожала.

На следующее утро я взяла из гаража лопату и пошла к соседскому дому, где закопала ее в кустах. Я перерыла снег с перегноем под половиной живой изгороди, но кукла исчезла. Может быть, ее унесла собака или какая-то девочка, которой она нужнее.

Знаю, для сорокалетней женщины глупо связывать дурацкий поступок, навеянный скорбью, и пять безуспешных попыток ЭКО,[2] два срыва и бессчетное количество попыток забеременеть (можно основать целую цивилизацию!) — но я не могу сказать, сколько раз мне приходило на ум, что это своего рода наказание свыше.

Если бы я так опрометчиво не отказалась от первого ребенка, которого так любила, были бы у меня уже собственные дети?

Когда мой сеанс с мистером Докером подошел к концу, его дочь Мим уже спешила с собрания женской ассоциации в «Тенистые аллеи».

— Вы уверены, что не ушиблись? — спрашивает она, в сотый раз осматривая меня.

— Уверена, — отвечаю я, хотя подозреваю, что Мим больше заботит то, чтобы я не подала на нее в суд, а не мое здоровье.

Она роется в кошельке и достает несколько купюр.

— Возьмите, — говорит Мим.

— Но вы уже заплатили мне за этот месяц…

— Это премия, — отвечает она. — Уверена, что ребенок и роды — дорогое удовольствие.

Деньгами она покупает мое молчание, но она права. Так уж вышло, что траты на моего ребенка больше связаны не с детскими автомобильными креслами и колясками, а инъекциями люпрона и фоллистима. После пяти ЭКО — как живых, так и замороженных эмбрионов, — мы истратили все сбережения и деньги на кредитных карточках. Я беру деньги и засовываю их в карман джинсов.

— Спасибо, — говорю я, поднимая на нее глаза. — Что сделал ваш отец? Знаете, я воспринимаю случившееся по-другому. Это для него огромный прогресс. Он наладил со мной контакт.

— Да, прямо в челюсть, — бормочет Ванда.

— Он вышел на связь, — поправляю я. — Возможно, не слишком принятым в обществе способом… Но тем не менее. На минуту музыка достучалась до него. На минуту он был здесь.

Я вижу, что Мим этого не понять, но это нестрашно. Однажды меня избил ребенок-аутист; мне приходилось плакать у постели крошечной девочки, умирающей от рака; играть под крики ребенка, у которого обгорело восемьдесят процентов кожи на теле. Это работа… Если мне больно, значит, я на верном пути.

— Я лучше пойду, — говорю я, поднимая гитару.

Ванда не отрывается от таблицы, в которую что-то вписывает.

— Увидимся на следующей неделе.

— На самом деле мы встретимся часа через два на дне рождения.[3]

— Каком дне рождения?

Я усмехаюсь.

— На том, который должен стать для меня сюрпризом.

Ванда вздыхает.

— Если твоя мама спросит, лучше сразу скажи ей, что это не я растрепала.

— Не волнуйся. Я сыграю должное удивление.

Мим протягивает руку к моему выступающему животу.

— Можно?

Я киваю. Знаю: некоторые беременные считают, что посторонние люди посягают на нечто сугубо личное, когда хотят коснуться или погладить их живот либо дают советы по воспитанию детей. Но я не против. Я едва сдерживаюсь, чтобы самой не ухватиться руками за живот, — меня словно магнитом тянет к доказательству того, что на этот раз все получится.

— У вас мальчик, — говорит она.

Я твердо уверена, что ношу девочку. Мне снятся розовые сны. Я просыпаюсь со сказкой на языке.

— Поживем — увидим, — отвечаю я.

Я всегда считала иронией судьбы то, что женщина, не способная забеременеть, начинает готовиться к ЭКО с приема противозачаточных таблеток. Суть в том, чтобы восстановить регулярность цикла, а потом начать прием лекарств по бесконечному списку: дважды в день по три ампулы человеческого фолликулостимулирующего гормона и менопаузального гонадотропина — фоллистим и репронекс. Макс (мужчина, который раньше терял сознание при виде иглы) теперь, спустя пять лет, мог делать мне уколы одной рукой, а второй наливать кофе. Через шесть дней после начала приема препаратов посредством внутривлагалищного УЗИ измерялся размер моих яичниковых фолликул, а анализ крови показывал уровень эстрогенного гормона. Затем кололи антагон — новое лекарство, направленное на то, чтобы яйцеклетки сохранялись в фолликулах, пока не созреют. Через три дня очередные УЗИ и анализ крови. Количество фоллистима и репронекса снижается — по одной ампуле утром и вечером, а потом еще через два дня опять УЗИ и анализ крови.

Размер одной из моих фолликул — двадцать один миллиметр. Вторая — двадцать. А третья — девятнадцать.

Ровно в половине девятого утра мне вкололи десять тысяч единиц человеческого хорионического гонадотропина. Через тридцать шесть часов эти созревшие яйцеклетки извлекли.

Потом следует внутриплазматическая инъекция сперматозоида, ИКСИ, чтобы оплодотворить мои яйцеклетки спермой Макса. Еще через три дня — Макс крепко держит меня за руку — внутрь меня вводят вагинальный катетер, и мы можем наблюдать на мерцающем мониторе компьютера, как эмбрион подсаживают в полость матки, поверхность которой напоминает морские водоросли, колеблющиеся на волнах. Крошечная белая искра — звездочка — вылетает из шприца и падает между двумя стеблями травы. Мы отпраздновали нашу вероятную беременность уколом прогестерона мне в зад.

Подумать только, некоторым людям, чтобы завести ребенка, достаточно всего лишь заняться любовью.

Когда я прихожу в гости к маме, то застаю ее за компьютером. Она допечатывает какие-то подробности к недавно открытому в социальной сети «Фейсбук» профилю. ДАРА УИКС, — указала она, — ХОЧЕТ ПОДРУЖИТЬСЯ СО СВОЕЙ ДОЧЕРЬЮ.

— Я с тобой не разговариваю, — надменно бросила она, — но звонил твой муж.

— Макс?

— А у тебя он не один?

— Что он хотел?

Она пожимает плечами. Не обращая на маму внимания, я беру в кухне телефон и набираю номер Макса.

— Почему ты выключила сотовый? — сразу же налетает на меня Макс.

— Да, дорогой, я тоже тебя люблю, — отвечаю я.

В трубке я слышу звук работающей газонокосилки. Макс занимается облагораживанием ландшафтов. Летом он стрижет газоны, осенью убирает листья, а зимой чистит снег. «А чем ты занимаешься, когда грязь?» — спросила я в нашу первую встречу. «Валяюсь в грязи», — улыбнулся он.

— Я слышал, что тебя ударили.

— Быстро же разносятся слухи. Кто тебе позвонил?

— Я просто думаю… Я к тому, что мы так долго к этому шли…

Макс не может подобрать нужных слов, но я понимаю, что он хочет сказать.

— Ты слышал, что сказала доктор Гельман. Остался последний рывок, — успокаиваю я.

Удивительно, но после стольких лет, после бесчисленных попыток забеременеть именно я меньше волнуюсь о своей беременности, чем Макс. Было время, когда я была настолько суеверна, что не вставала с постели, не посчитав от двадцати до одного, и носила одну и ту же счастливую кофту целую неделю, чтобы гарантированно прижился очередной эмбрион. Но раньше мы никогда так далеко не продвигались. О чудо, у меня отеки, все болит, а в ду́ше я не вижу собственных ног! Я никогда еще не была настолько беременна, чтобы затевать вечеринку в честь будущих родителей.

— Я знаю, что нам нужны деньги, Зои, но если твои пациенты начнут драться…

— Макс, мистер Докер девяносто девять процентов времени недвижим, а мои обожженные пациенты обычно находятся без сознания. Честно говоря, все вышло совершенно случайно. С таким же успехом я могла бы упасть, переходя улицу.

— Тогда не стоит ее переходить, — отвечает Макс. — Когда ты собираешься домой?

Я уверена, что ему известно о запланированной вечеринке, но решаю подыграть.

— Мне нужно еще оценить состояние своего нового пациента, — шучу я, — Майка Тайсона.

— Очень смешно. Послушай, я сейчас не могу говорить…

— Ты же сам мне звонил!

— Только потому, что подумал, что ты во что-то влипла…

— Макс, — обрываю я его на полуслове, — давай не будем. Только не начинай!

Много лет знакомые с детьми уверяли нас с Максом, что нам повезло: мы можем позволить себе роскошь заниматься только собой, а не стоять у плиты и не возить детей в спортшколу. Но разговоры за ужином об уровне эстрогена и визитах к врачу так же легко гасят пыл романтизма. И дело не в том, что Макс делал что-то не так. Он массажировал мне ноги и уверял, что я настоящая красавица и совершенно не толстая. Только в последнее время, даже когда я крепко прижимаюсь к мужу, я чувствую, что он где-то далеко, что я не могу до него дотянуться. Я уверяю себя, что это игра моего воображения. Он нервничает, у меня играют гормоны. Я просто огорчаюсь, что мне приходится постоянно придумывать отговорки.

Уже не в первый раз я пожалела о том, что у меня нет закадычной подруги, которая бы кивала и давала умные советы, если бы я стала жаловаться на мужа. Но все мои подруги испарились, когда мы с Максом полностью посвятили себя борьбе с бесплодием. С кем-то я сама порвала отношения, потому что не хотела слышать, как они рассказывают о первых словах своих детей, не хотела ходить на ужин в семьи, где повсюду валяются детские бутылочки, машинки фирмы «Лезни» или плюшевые мишки — мелочи той жизни, которая постоянно от меня ускользала. Некоторые отношения закончились сами собой, поскольку единственным человеком, который по-настоящему понимал всплески эмоций во время циклов ЭКО, был Макс. Мы дистанцировались от знакомых, потому что лишь у нас одних среди наших семейных друзей не было детей. Мы уединились, потому что в одиночестве не так больно.

Я слышу, как Макс нажимает «отбой». Вижу, что мама ловила каждое слово в разговоре.

— Между вами что-то произошло?

— Я думала, ты на меня сердишься.

— Сержусь.

— Тогда почему ты подслушиваешь?

— Ты разговариваешь по моему телефону, на моей кухне — значит, я не подслушиваю. Что с Максом?

— Ничего, — качаю я головой. — Не знаю.

На ее лице неприкрытое беспокойство.

— Давай сядем и вместе разберемся в твоих чувствах.

Я закатываю глаза.

— Неужели это действительно работает с твоими клиентами?

— Ты бы очень удивилась. Большинство людей сами знают, как решить свои проблемы.

Моя мама вот уже четыре месяца нашла себя на новом поприще — как владелица и единственный сотрудник центра по персональному росту «Спроси совета у мамы». Ранее она видела себя целительницей по методу Рэйки,[4] актрисой разговорного жанра и — целое лето я подростком готова была провалиться со стыда — коммивояжером своего необычного изобретения Бананового Мешка (розового неопренового подобия чулка, который натягивался на банан, чтобы тот не потемнел; к сожалению, этот мешок постоянно путали с игрушкой из секс-шопа). В сравнении с этим роль инструктора по персональному росту совершенно безопасна.

— Когда я ходила беременная тобой, мы с твоим отцом так часто ругались, что однажды я от него ушла.

Я недоуменно уставилась на маму. За сорок лет своей жизни я впервые слышу об этом!

— Правда?

Они кивает.

— Я собрала вещи и сказала ему, что ухожу. И ушла.

— И куда ты пошла?

— Дошла до конца нашей подъездной дорожки, — отвечает мама. — Я была уже на девятом месяце, до конца дорожки — это максимальное расстояние, которое я могла преодолеть вразвалочку и не почувствовать, что матка вот-вот выпадет.

Я морщусь.

— Зачем такие анатомические подробности?

— А как ты хотела, чтобы я это называла, Зои? Жилое пространство эмбриона?

— И что произошло?

— Солнце садилось, твой отец принес мне куртку. Мы несколько минут посидели на улице и пошли назад в дом. — Она пожимает плечами. — А потом родилась ты, и все наши ссоры показались такими пустыми. Одно я хочу сказать: прошлое — это всего лишь трамплин для будущего.

Я скрещиваю руки на груди.

— Опять надышалась всякой химии?

— Нет, это мой новый слоган. Смотри.

Мамины пальцы порхают над клавиатурой. Самый лучший совет, который она мне дала: научись печатать на машинке. Я долго сопротивлялась. Занятия проходили в ПТУ, я посещала их с девочками не из своей школы — эти курили перед уроками, сильно подводили глаза и слушали хеви-метал. «Ты ходишь туда, чтобы обсуждать людей или чтобы научиться печатать?» — спрашивала у меня мама. В конечном счете я оказалась одной из трех девочек, которые удостоились голубой ленты от учительницы за то, что освоили скорость печати семьдесят пять слов в минуту. Сейчас я, разумеется, печатаю на компьютере, но каждый раз, когда нужно составить отчет для одного из своих пациентов, я про себя благодарю маму за то, что она оказалась права.

Она переходит на свою страницу в «Фейсбуке». Тут ее фотография и дешевый слоган.

— Если бы ты приняла мое предложение дружбы, ты бы знала, что это мой новый девиз.

— Ты на самом деле обижаешься на меня из-за этих правил в социальных сетях?

— Единственное, что я знаю, — это то, что я вынашивала тебя целых девять месяцев, кормила, одевала, оплатила обучение в колледже. Подружиться со мной в сети — разве я много прошу взамен?

— Ты моя мама. Тебе нет необходимости заводить со мной дружбу.

Она кивает на мой живот.

— Я надеюсь, что она будет так же бессердечна к тебе, как и ты ко мне.

— Зачем тебе вообще регистрироваться в социальной сети?

— Потому что это способствует делу.

У мамы есть три клиента, о которых я знаю, и, похоже, никого из них не тревожит то, что у мамы нет диплома ни психолога, ни юриста — ничего, что должен бы иметь инструктор по персональному росту. Одна клиентка — бывшая домохозяйка, которая хотела бы выйти на работу, но не умеет делать ничего, кроме бутербродов и сортировки белья. Второй — двадцатишестилетний парень, который недавно нашел свою биологическую мать, но боится к ней подойти. И третий — избавившийся от алкогольной зависимости мужчина, которому просто нравится стабильность и эти еженедельные встречи.

— Инструктор по персональному росту должен всегда быть на шаг впереди. Современной чувихой! — говорит мама.

— Если бы ты была современной, то не стала бы употреблять слово «чувиха». Хочешь знать мое мнение? Когда в минувшее воскресенье мы ходили в кино…

— Мне фильм не понравился. Книга заканчивается гораздо лучше.

— Речь не о фильме. Девушка-кассир поинтересовалась, не пенсионерка ли ты, и ты весь вечер словно воды в рот набрала.

Мама вскакивает с места.

— Неужели я похожа на старуху? Я регулярно крашу волосы, у меня есть тренажер с велосипедом. Я отказалась от Брайана Уильямса и увлеклась Джоном Стюартом.

Следует отдать ей должное — она выглядит моложе большинства матерей моих знакомых. У нее такие же прямые каштановые волосы и зеленые глаза, как у меня, и одевается она в таком броском и экстравагантном стиле, что всегда заставляет посторонних оглянуться и задуматься: неужели она настолько тщательно подбирала туалет или просто пошарила в недрах своего шкафа?

— Мама, ты самая молодая из шестидесятипятилетних женщин, которых я знаю. И тебе не нужна никакая социальная сеть, чтобы это доказать, — говорю я.

Меня искренне изумляет, что люди — хотя бы один человек! — готовы заплатить моей матери за советы. Я к тому, что, будучи ее дочерью, я всю жизнь старательно избегаю ее советов. Но мама уверяет, что ее клиентам нравится, что она сама понесла огромную потерю, это придает ее словам вес. Она говорит, что большинство психологов всего лишь благодарные слушатели, которые частенько только дают хорошего пинка тому, кто медлит и не решается сделать выбор. И вправду, какие могут быть еще рекомендации, если советы вам дает чья-то мама?

Я заглядываю ей через плечо.

— Тебе не кажется, что ты должна упомянуть и меня на своем сайте? Учитывая, что я первая, на ком ты применила роль инструктора по персональному росту? — спрашиваю я.

— Представь, как будет глупо, если на сайте есть твое имя, но нет никакой ссылки на твой профиль. Но, — вздыхает она, — об этом узнают лишь те, кто принял мое предложение дружбы…

— Мама, ради бога!

Я наклоняюсь и печатаю, мои руки порхают между ее руками, а живот с ребенком крепко прижимается к ее спине. Я загружаю свою страницу. На экране вспыхивают мысли и поступки моих бывших одноклассников, других музыкальных терапевтов, бывших профессоров; моей бывшей соседки по комнате в колледже, Дарси, с которой я уже несколько месяцев не общалась. «Надо бы ей позвонить», — проносится у меня в голове, но я прекрасно знаю, что звонить не буду. У нее близняшки, которые вот-вот пойдут в сад; их улыбающиеся мордашки — на фото с личной страницы.

Я принимаю предложение дружбы от своей мамы, хотя это больше похоже на новое правило социальных сетей.

— Пожалуйста, — произношу я. — Ты счастлива?

— Очень. Теперь я, по крайней мере, смогу посмотреть фотографии своей внучки, когда войду в сеть.

— Вместо того чтобы просто проехать пару километров ко мне домой и полюбоваться на нее лично?

— Зои, это дело принципа, — поясняет мама. — Я просто рада, что ты наконец-то перестала задирать нос.

— Какой еще нос? Я просто не хочу ссориться перед предстоящей вечеринкой.

Мама открывает и тут же захлопывает рот. Долю секунды она старательно продолжает сохранять лицо, но потом так же быстро сдается.

— Откуда ты знаешь?

— Похоже, с беременностью во мне проснулось шестое чувство, — по секрету сообщаю я.

Она изумляется моему ответу.

— Правда?

Я направляюсь в кухню к холодильнику — там три бадьи с перегноем, пакет моркови плюс множество пластиковых контейнеров с неизвестным содержимым.

— Иногда по утрам я просыпаюсь и знаю, что Макс на завтрак захочет хлопья «Капитан Кранч». Или, когда слышу звонок телефона, сразу знаю, что это ты, еще не поднимая трубки.

— Когда я была беременна тобой, я умела предсказывать дождь, — говорит мама. — И предсказывала точнее Гидрометцентра.

Я засовываю палец в перегной.

— Когда я проснулась сегодня утром, по всей комнате витал запах баклажанов с пармезаном — по-настоящему аппетитных баклажанов, которые готовят в «Болонизи».

— Так там же и будет вечеринка! — удивленно восклицает мама. — Когда это у тебя началось?

— Приблизительно в то же время, когда я обнаружила у Макса в пиджаке приглашение отведать японские БАДы.

Мгновение мама обдумывает услышанное, а потом заливается смехом.

— А я уже раскатала губы, что поеду в кругосветное путешествие, когда с помощью твоего дара выиграю в лотерею.

— К сожалению, придется тебя разочаровать.

Она гладит рукой мой живот.

— Зои, — говорит мама, — даже если бы ты и постаралась, все равно бы не смогла.

Некоторые любознательные ученые верят, что ответ человека на музыку является лишним доказательством того, что мы состоим не только из плоти и крови — что у нас есть душа. Их ход мысли таков.

Всем реакциям на внешние раздражители можно дать логическое обоснование. Человек отдергивает руку от огня, чтобы не обжечься. Перед важным выступлением холодеет в животе, потому что адреналин, бегущий по венам, вызывает в ответ на стресс физиологическую реакцию «бей или беги». Но нет никакого разумного объяснения тому, почему люди реагируют на музыку — притопывают, ощущают желание подпевать или пуститься в пляс. Именно поэтому некоторые полагают, что наша реакция на музыку — лишь доказательство того, что человек не просто биологический и физиологический организм, и единственное объяснение: реагирует наша духовная сущность, а это прежде всего означает, что у человека есть душа.

Играем в игры. «Измерим животик Зои», «А что там в дамской сумочке?» — кто бы мог подумать, что у мамы в сумочке найдется неоплаченный счет за коммунальные услуги? Соревнование, кто быстрее найдет пару детскому носочку и самый отвратительный конкурс, в котором детские подгузники, измазанные растопленным шоколадом, передавали по кругу, чтобы участники угадали марку шоколадного батончика.

И хотя я сама не очень-то сильна в конкурсах, но играю со всеми. Все организационные вопросы взяла на себя мой бухгалтер, Алекса, работающая на полставки. Она даже позаботилась о том, чтобы пригласить гостей: мою маму, двоюродную сестру Изабель, Ванду из «Тенистых аллей» и еще одну медсестру из ожогового отделения больницы, в которой я работаю, школьного психолога по имени Ванесса, которая в начале года обратилась ко мне с просьбой позаниматься музыкальной терапией с одним серьезно больным девятиклассником-аутистом.

Наводит некую тоску то, что эти женщины, в лучшем случае хорошие знакомые, сейчас играют роль близких подруг. Но опять-таки, если я не на работе, я с Максом. А Макс скорее ляжет под свою газонокосилку, чем станет угадывать марку шоколадных «испражнений», которыми измазаны подгузники. Именно поэтому на самом деле он единственный друг, который мне нужен.

Я наблюдаю, как Ванда вглядывается в измазанный памперс.

— «Сникерс»? — предполагает она и ошибается.

Следующий подгузник достается Ванессе. Это высокая платиновая блондинка с короткой стрижкой и проницательными голубыми глазами. В нашу первую встречу она пригласила меня в свой кабинет и тут же налетела с заявлениями о том, что тест оценки успеваемости — это сговор между приемными комиссиями, чтобы иметь возможность по всему миру обирать каждого абитуриента на восемьдесят долларов. «Ну? Что скажете в свою защиту?» — произнесла она напоследок и замолчала, чтобы перевести дыхание. «Я новый музыкальный терапевт», — представилась я. Она непонимающе уставилась на меня, потом взглянула в свой календарь и отлистала назад страницы. «Ой, — сказала она, — видимо, представитель центров „Каплан“ приедет завтра».

Ванесса даже не посмотрела на подгузник.

— Мне это напоминает кучку, — сухо сказала она. — Две, если уж быть более точной.

Я прыскаю от смеха, но, похоже, шутка Ванессы понятна только мне. Алекса выглядит подавленной, потому что ее командные игры не воспринимаются серьезно. Вмешивается моя мама и забирает подгузник у сидящей на коврике Ванессы.

— Давайте поиграем в «Назови детеныша», — предлагает она.

Я чувствую, как в бок что-то кольнуло, и бессознательно поглаживаю в том месте рукой.

Мама читает с листа, который Алекса распечатала из Интернета:

— Детеныш льва…

Моя сестра вскидывает вверх руку.

— Львенок! — выкрикивает она.

— Верно! Детеныш рыбы…

— Икра? — гадает Ванесса.

— Малек, — отвечает Ванда.

— Такого слова нет, — возражает Изабель.

— Говорю тебе, я слышала этот вопрос в «Кто хочет стать миллионером?».

Неожиданно меня скручивает такая резкая боль, что я начинаю задыхаться.

— Зои!

Мамин голос доносится откуда-то издалека.

Я пытаюсь встать.

«Двадцать восемь недель, — думаю я, — слишком рано».

Меня опять словно режут изнутри. Я падаю на маму и чувствую между ногами что-то мокрое.

— Похоже, у меня только что отошли воды, — шепчу я.

Я опускаю глаза и вижу, что стою в луже крови.

Вчера вечером мы с Максом впервые заговорили об имени ребенка.

— Джоанна, — шепчу я, когда он погасил свет.

— Не хочу тебя разочаровывать, но это всего лишь я, — отвечает Макс.

Даже в темноте я вижу, как он улыбается. Макс из тех мужчин, которые, как я считала, никогда не обратят на меня внимания: высокий, широкоплечий, занимающийся серфингом, с копной белокурых волос и такой ослепительной улыбкой, что девушки-продавщицы роняют сдачу, а мамочки замедляют шаг, проходя возле нашего дома. Меня всегда считали умной, но даже при самой развитой фантазии меня нельзя назвать красавицей. Я — соседская девочка, из тех, кто стоит на танцах без кавалеров, чьи черты лица даже трудно вспомнить. Когда он впервые заговорил со мной — на свадьбе у своего брата, когда я подменяла вокалистку в группе (у той образовались камни в почках), — я принялась оглядываться по сторонам, уверенная, что он обращается к кому-то другому. Несколько лет спустя он признался, что никогда не умел общаться с девушками, но мой голос — словно наркотик: он просочился ему в вены и вселил мужество подойти ко мне во время пятнадцатиминутного перерыва между песнями.

Он думал, что женщина с дипломом магистра по истории музыки и разговаривать не захочет с человеком, который даже в колледж не ходил, а был заядлым серфингистом и зарабатывал на жизнь, подстригая газоны.

Я же не думала, что парень, за которым могла пойти любая особь с двумя Х-хромосомами, посчитает меня хотя бы симпатичной.

Прошлой ночью он осторожно положил свою руку на нашего ребенка — словно зонтиком накрыл.

— Мне казалось, что говорить о ребенке — плохая примета.

Это правда. По крайней мере, так всегда было для меня. Но мы уже так близки к финишу. Вот-вот пересечем финишную черту. Что может случиться плохого?

— Я передумала, — заявила я.

— Хорошо, в таком случае Элспет, — предлагает Макс. — В честь моей любимой тетушки.

— Пожалуйста, скажи, что ты только что это придумал.

Он смеется.

— У меня есть еще одна тетя, Эрминтруда.

— Ханна, — парирую я. — Стелла. Роза.

— Это цветок, — отвечает Макс.

— Да, но я же не предлагаю назвать ее Гвоздикой. Роза — красивое имя.

Он наклоняется над моим животом и прижимается к нему ухом.

— Давай у нее самой спросим, какое имя ей нравится, — предлагает Макс. — Думаю… погоди-ка… нет, постой, она дает знать ясно и четко… — Он поднимает на меня глаза, ухо все еще прижато к животу. — Берта, — произносит он.

Ребенок, как будто в ответ, резко пинает его в челюсть. И я уверена, что сейчас она дает понять, что все хорошо. Что говорить о ней совсем не плохая примета.

Меня выворачивает наизнанку, меня режут ножами. Я еще никогда не испытывала такой сильной боли, как будто она поселилась у меня внутри и отчаянно пытается вырваться наружу.

— Все будет хорошо, — бормочет Макс, сжимая мою руку, как будто мы соревнуемся в армрестлинге. Интересно, когда он успел приехать? И зачем меня обманывает?

Его лицо белее мела, и, несмотря на то что он всего в нескольких сантиметрах от меня, я едва различаю его. Вместо этого перед глазами размытое пятно из докторов и медсестер, которые заполнили крошечный родзал. В руку мне воткнули капельницу. Мой живот обвязан лентой, которая подсоединена к монитору для наблюдения за состоянием плода.

— У меня всего двадцать восемь недель, — задыхаясь, говорю я.

— Мы знаем, милая, — успокаивает сестра и поворачивается к врачам. — Я ничего не вижу на мониторе.

— Попробуй еще раз.

Я хватаю медсестру за рукав.

— Она… она слишком маленькая?

— Зои, — успокаивает меня сестра, — мы делаем все возможное. — Она нажимает на кнопку на мониторе и поправляет ленту на моем животе. — Не слышу сердцебиения.

— Что? — Я хочу встать, Макс пытается удержать меня на столе. — Почему не слышно?

— Привезите ультразвук! — бросает доктор Гельман, и через секунду в родзал ввозят аппарат.

На мой живот выдавливают холодный гель, а я корчусь от очередного приступа. Доктор впивается глазами в монитор эхоэнцефалографа.

— Вот головка, — спокойно комментирует она. — А вот сердечко.

Я вглядываюсь изо всех сил, но вижу лишь движущуюся серо-черную рябь.

— Что вы видите?

— Зои, мне нужно, чтобы ты на минутку расслабилась, — велит доктор Гельман.

Я закусываю губу. Слышу, как кровь стучит в висках. Проходит минута, еще одна. В комнате раздается лишь негромкое гудение аппаратов.

И потом доктор Гельман произносит то, что я уже и сама знаю.

— Зои, я не вижу сердцебиения. — Она смотрит мне в глаза. — Боюсь, что твой ребенок мертв.

В повисшей тишине раздается звук, который заставляет меня отпустить руку Макса и зажать уши руками. Звук, похожий на свист пули, на скрежет ногтями по доске, — звук разбитых надежд. Я никогда не слышала такого — такого выражения неприкрытой боли — поэтому не сразу понимаю, что этот звук издаю я сама.

Вот что я собрала с собою в роддом.

Ночную сорочку в крошечный голубой цветочек, хотя я не носила ночных сорочек с двенадцати лет.

Три пары белья для роженицы.

Смену одежды.

Маленький подарочный набор из бутылочки лосьона с какао-маслом и мылом в форме листьев для новой мамочки — его подарила мне мама одного из моих последних пациентов в ожоговом отделении.

Невероятно мягкую игрушку-свинку, которую мы с Максом купли много лет назад, еще во время моей первой беременности, закончившейся выкидышем, — тогда мы еще не утратили надежду.

Свой МР3-плеер, в который загружена музыка. Так много музыки. Когда я писала в Беркли диплом по музыковедению, моим руководителем был профессор, который впервые описал эффект музыкальной терапии во время рождения ребенка. И хотя проведенное исследование базировалось на взаимосвязи музыки и дыхания и связи дыхания со спонтанными нервными реакциями, но до того момента никто не проводил настоящих исследований, которые бы официально связывали дыхательные упражнения Ламазе с выбором музыки. Исследователь исходил из предположения о том, что женщина, которая на разных этапах родов будет слушать различную музыку, сможет использовать эту музыку для правильного дыхания, не напрягаться и, как следствие, снизить боль во время схваток.

В девятнадцать лет работа с человеком, результаты исследования которого широко применялись в родовспомогательной практике, казалась мне чем-то удивительным. Я и представить не могла, что пройдет двадцать один год, прежде чем я смогу испробовать его метод на себе.

Музыка чрезвычайно важна для меня, именно поэтому я так тщательно подбирала произведения, которые буду слушать во время схваток и потуг. Во время первых схваток я буду расслабляться под Брамса. На тот момент, когда схватки участятся и мне нужно будет следить за дыханием, я выбрала музыку с четким темпом и ритмом — «Лунную сонату» Бетховена. Для потуг, когда, я знаю, будет больнее всего, я подобрала несколько произведений — песни, вызывающие самые радостные эмоции из моего детства: рок-группы «РИО Спидвэгон», Мадонны, Элвиса Костелло и в придачу к ним Вагнера «Полет валькирий», чьи разгневанные взлеты и падения будут отражать то, что происходит в моем теле.

Я всем сердцем верю в то, что музыка может смягчить физическую боль при родах.

Я просто не знаю, поможет ли она справиться со скорбью.

Когда я рожала, я уже думала о том, что однажды все забудется. Я забуду, как доктор Гельман говорила о миоме слизистой, которую она хотела удалить еще до этого цикла ЭКО, — я отказалась от этой операции, потому что слишком торопилась забеременеть, — о миоме, которая сейчас намного выросла. Я забуду о том, что она говорила мне об отслоении плаценты. Забуду, как она осматривала мне шейку матки и негромко произнесла, что открытие шесть сантиметров. Я не увижу, как Макс схватит в руки мой плеер, и родзал заполнит Бетховен. Не увижу медсестер, медленно, с угрюмым видом скользящих по палате, — все было совсем не похоже на головокружительные, доводящие до хрипоты потуги и роды, которые я видела в передаче «Все о ребенке».

Я забуду, что у меня отошли воды, забуду, как кровью пропитались подо мной простыни. Забуду грустные глаза анестезиолога, который принесет соболезнования, а потом повернет меня на бок и сделает эпидуральную анестезию.

Я забуду, что перестала чувствовать ноги и подумала: «Ну вот, началось! Смогут ли они провести операцию, чтобы я ничего не почувствовала?»

Забуду, как открыла глаза после очередной схватки и увидела заплаканное лицо Макса, искаженное от боли, как и у меня самой.

Забуду, как велела Максу выключить Бетховена. Забуду то, что сама протянула руку (опередив Макса) и сбила МР3-плеер, он упал и разбился.

Забуду, какая после этого повисла тишина.

Мне уже другие расскажут, как мой ребенок, подобно серебряной рыбке, выскользнул у меня между ног. Доктор Гельман сказала, что это был мальчик.

«Но этого не может быть, — подумаю я, хотя и не буду этого помнить. — Берта должна быть девочкой». И потом, когда сознание будет угасать, я буду размышлять о том, в чем еще доктор ошиблась.

Я забуду, как медсестра завернула его в одеяло и надела на головку крошечную вязаную шапочку.

Не вспомню, как держала его на руках: его головку размером со сливу. Не вспомню его испещренное голубыми венами личико. Ровненький носик, надутые губки, гладкую кожу, где только-только наметились бровки. Тельце хрупкое, как у птички, — и бездыханное. Он мог бы уместиться на одной ладони и был легким, как пушинка.

Я не буду этого помнить до того момента, пока по-настоящему не поверю, что все произошедшее со мной — правда.

В затуманенном сознании я отматываю один месяц назад. В полночь мы с Максом лежим в постели.

— Ты не спишь? — спрашиваю я.

— Нет. Думаю.

— О чем?

Он качает головой.

— Да так.

— Волнуешься, — констатирую я.

— Нет. Просто размышляю, — серьезно отвечает он, — об оливковом масле.

— Оливковом масле?

— Да. Из чего его делают?

— Вопрос с подвохом? — удивляюсь я. — Из оливок.

— А подсолнечное масло из чего?

— Из подсолнечника.

— Тогда из чего делают детское масло? — спрашивает Макс.

На мгновение мы оба замолкаем. А потом заливаемся смехом. Смеемся так сильно, что у меня на глазах выступают слезы. В темноте я тянусь, пытаясь нащупать руку Макса, но не нахожу ее.

Когда я просыпаюсь, тени в палате исчезли, но дверь приоткрыта. Сперва я не могу вспомнить, где я. В коридоре раздается шум, и я вижу вереницу родственников — бабушки, дедушки, дети, подростки, которые весело спешат по коридору. В руках у них разноцветные воздушные шарики.

Я начинаю плакать.

У моей постели сидит Макс. Он неловко обнимает меня. В роли сестры милосердия Флоренс Найтингейл он не силен. Однажды на Рождество мы оба свалились с гриппом. В перерывах между приступами рвоты я доползала до спальни и делала ему холодные компрессы.

— Зои, ну как ты? — бормочет он.

— А ты как думаешь?

Я веду себя как стерва. Злость обжигает горло. Она заполняет место, где раньше лежал мой ребенок.

— Я хочу его видеть.

Макс замирает.

— Я…

— Позови сестру, — доносится из угла комнаты голос моей мамы. У нее заплаканные, опухшие глаза. — Ты слышал ее просьбу.

Макс кивает и выходит из палаты. Мама заключает меня в объятия.

— Так нечестно, — плачу я, и мое лицо искажает мука.

— Я знаю, Зои.

Она гладит меня по голове, а я льну к ней, как в детстве, когда мне было четыре и меня дразнили за веснушки. Или пятнадцать, когда я впервые влюбилась. От осознания того, что я никогда не смогу вот так успокоить собственного ребенка, я рыдаю еще сильнее.

В палату входит медсестра, за ней маячит Макс.

— Смотри, — говорит он, протягивая снимок нашего сына. Кажется, что снимок сделан, когда ребенок спит в кувезе. Ручки согнуты над головой. На подбородке крошечная ямочка.

Под снимком отпечаток ручки и ножки — оба такие крошечные, что кажутся игрушечными.

— Миссис Бакстер, примите мои соболезнования, — негромко говорит медсестра.

— Почему вы разговариваете шепотом? — спрашиваю я. — Почему вы все шепчете? Где, черт побери, мой ребенок?

Словно по волшебству в палату входит вторая медсестра с моим сыном на руках. Его одели, хотя все вещи велики. Я протягиваю к нему руки.

Однажды я целый день работала в блоке интенсивной терапии для новорожденных. Я играла на гитаре и пела недоношенным детям — это являлось частью развивающей терапии: у детей, к которым применялась музыкальная терапия, наблюдалась нормализация сердцебиения и возрастала степень насыщения крови кислородом, а некоторые исследования показывали, что недоношенные дети удваивали дневную норму прибавления в весе, когда им каждый день включали музыку. Я как раз работала с одной мамочкой, которая пела по-испански колыбельную своему ребенку, когда вошла работница медико-социальной службы и попросила меня помочь.

— Сегодня утром у Родригесов умер ребенок, — сказала она мне. — Вся семья ждет, когда придет их любимая сестра и проведет последнее омовение.

— Последнее омовение?

— Иногда это помогает, — пояснила работница. — Дело в том, что это большая семья, и, мне кажется, им нужна помощь.

Когда я вошла в отдельную палату, где ждала семья, я поняла почему. Мать сидела во вращающемся кресле с мертвым младенцем на руках. Ее лицо было словно высечено из камня. У нее за спиной топтался муж. Еще в палате в гробовом молчании толпились дяди, тети, бабушки и дедушки — в отличие от племянниц и племянников, которые с криками носились друг за другом вокруг больничной койки.

— Здравствуйте, — говорю я. — Я Зои. Вы не против, если я сыграю?

Я киваю на гитару, которая висит у меня за спиной.

Мать не отвечает. Я опускаюсь на колени перед креслом, в котором она сидит.

— Ваша дочь была настоящая красавица, — говорю я.

Женщина продолжает молчать, как и остальные присутствующие взрослые, поэтому я начинаю петь — ту же испанскую колыбельную, которую пела несколько минут назад:

Спи, моя малышка,

Спи, мое солнышко,

Спи, моя родная,

Моя кровиночка.

На мгновение дети, которые наматывали круги вокруг кровати, остановились. Взрослые, находящиеся в палате, недоуменно уставились на меня. Я приковала к себе их внимание, стала центром вместо несчастного младенца, на которого была направлена их энергия. Как только в комнату вошла медсестра и раздела младенца, чтобы искупать его в последний раз, я выскользнула из палаты, направилась к административному корпусу и покинула больницу.

Я десятки раз сидела у кровати умирающих детей и всегда полагала, что у них есть право перейти из этого мира в мир иной под последовательность нот, под любимую песню. Но сейчас все совершенно иначе. Я просто не могла играть роль Орфея для уже мертвого ребенка, когда мы с Максом прилагали все силы к тому, чтобы я забеременела.

Когда я притрагиваюсь к своему сыну, он холодный. Я кладу его у себя между ногами на больничный матрас и расстегиваю голубую пижамку, в которую его нарядила сердобольная медсестра. Кладу руку ему на грудь, но не слышу сердцебиения. «Спи, мое солнышко», — шепчу я.

— Хотите побыть с ним? — спрашивает медсестра, которая принесла моего сына.

Я поднимаю на нее глаза.

— А можно?

— Сколько захотите, — отвечает она. — Что ж…

Она не успевает закончить свою мысль.

— А где он лежит? — интересуюсь я.

— Прошу прощения?

— До того, как его принесли ко мне в палату, где он лежал? — Я смотрю на сестру. — В морге?

— Нет. У нас в детском отделении.

Она обманывает меня. Я знаю, что обманывает. Если бы он лежал с остальными детками в кувезе, его кожа не была бы холодной, как осеннее утро.

— Я хочу посмотреть.

— Боюсь, мы не можем…

— Отведите ее. — Мамин голос звучит властно. — Если ей это поможет, пусть посмотрит.

Сестры переглядываются. Потом одна выходит из палаты и вкатывает инвалидную коляску. Они помогают мне свесить ноги с кровати и сесть. Все это время я не выпускаю ребенка из рук.

Макс везет меня по коридору. За одной из дверей я слышу, как мычит одна из рожениц. Макс толкает коляску чуть быстрее.

— Миссис Бакстер хочет посмотреть, где лежит ее сын, — сообщает медсестра своей коллеге, как будто с подобными просьбами к ней обращаются ежедневно. Она ведет меня мимо столика дежурной к стеллажам, забитым упаковками с капельницами, детскими одеялами и подгузниками. Рядом с ними стоит маленький холодильник из нержавейки, вроде тех, что был у меня в общежитии в колледже.

Сестра открывает холодильник. До меня доходит не сразу, но когда я заглядываю внутрь и вижу белые стены и единственную полку, тут же все становится ясно.

Я прижимаю сына крепче, но он такой крошечный, что трудно понять, насколько крепко я его держу. Такое впечатление, что я держу пакет с перьями или мечту. Я встаю, сама не знаю почему — просто понимаю, что не могу больше смотреть на этот холодильник, — и внезапно у меня перехватывает дыхание, перед глазами все начинает вращаться, а грудь словно сжимает в тисках. В голове бьется единственная мысль, до того как я падаю на пол: не уронить сына. Настоящая мать никогда не уронит своего ребенка.

— Другими словами, — уточняю я у доктора Гельман, своего гинеколога, — вы утверждаете, что я — бомба замедленного действия?

После того как я потеряла сознание, пришла в себя и поведала врачу о своих симптомах, мне приписали гепарин. Компьютерная трехмерная томография показала, что мне в легкие попал сгусток крови — легочная эмболия. Сейчас гинеколог сообщила мне, что по результатам анализа у меня нарушена свертываемость крови. И приступы могут случаться снова и снова.

— Но не обязательно. Теперь, когда мы выявили у вас дефицит антитромбина III, мы можем приписать вам антикоагулянт — кумадин. Все лечится, Зои.

Я немного побаиваюсь двигаться, во мне живет уверенность, что я тряхну тромб и он переместится мне прямо в мозг — в результате аневризмы. Доктор Гельман заверяет меня, что уколы гепарина, которые мне делают, предотвратят подобные случаи.

В глубине души я чувствую себя так, будто проглотила камень, и это вызывает тревогу.

— А как получилось, что вы не выяснили этого раньше? — удивляется Макс. — Вы же делали все анализы.

Доктор Гельман поворачивается к нему.

— Дефицит антитромбина III не имеет к беременности никакого отношения. Это врожденное. Обычно он проявляется в раннем возрасте. Часто диагностировать нарушение свертываемости крови невозможно до тех пор, пока состояние человека не обострится вследствие какой-либо болезни. Например, пока он не сломает ногу. Или, как в случае с Зои, во время родов.

— Этот дефицит не имеет отношения к беременности, — повторяю я, изо всех сил цепляясь за слова врача. — Значит, теоретически, я могу иметь ребенка?

Гинеколог в нерешительности молчит.

— Эти два состояния взаимно не исключают друг друга, — отвечает она. — Но поговорим об этом через несколько недель.

Мы обе оборачиваемся на стук захлопнувшейся за спиной Макса двери.

Когда меня выписывают из больницы, санитар вывозит меня в кресле к лифтам, а Макс несет мои вещи. Я замечаю то, что так и не заметила за два дня пребывания в больнице, — одинокий лютик в крошечной стеклянной вазе у двери моей палаты. Моя палата единственная по коридору, где есть ваза. Я понимаю, что это некий знак, сигнал для эксфузионистов, врачей-стажеров и медсестер, входящих в палату, что тут безрадостное место, что здесь, в отличие от остальных палат рожениц, случилось нечто ужасное.

Пока мы ожидаем, как откроются двери лифта, подвозят еще одну женщину. У нее на руках младенец, а к подлокотнику кресла привязан поздравительный воздушный шарик. За ней спешит муж с охапкой цветов.

— Услышал папочку? — сюсюкает женщина, когда младенец заворочался. — Машешь ему?

Раздается звонок, двери лифта разъезжаются. Кабина пуста, места хватит для обеих. Первой в лифт ввозят женщину, потом санитар начинает толкать мое кресло, чтобы поставить рядом с ней.

Однако Макс преграждает ему путь.

— Мы поедем следующими, — заявляет он.

Мы едем домой в грузовичке Макса. В кабине пахнет глиной и свежескошенной травой, хотя в кузове нет ни газонокосилки, ни триммера. Интересно, кто сейчас выполняет заказы? Макс включает радио, ловит музыкальную станцию. Это непросто — обычно мы спорим, какую станцию слушать. Он любит слушать «Новости автопрома» на национальном радио, викторины с участием знаменитостей и любые новостные программы. Но он не любит, чтобы звучала музыка, когда он сидит за рулем. Я же не могу и пятисот метров проехать без того, чтобы не подпевать песне.

— На эти выходные обещали хорошую погоду, — говорит Макс. — Жару.

Я смотрю в окно. Нам красный. Рядом с нами остановилась машина: за рулем мамочка, на заднем сиденье двое детей, которые едят зоологическое печенье.

— Я подумал, может, нам съездить на пляж?

Макс увлекается серфингом; наступили последние летние деньки. Обычно он ездит поплавать на доске. Только сейчас все не так, как обычно.

— Может быть, — отвечаю я.

— Я тут подумал, — продолжает Макс, — там хорошее место. — Он сглатывает. — Ну, ты понимаешь… для праха.

Мы назвали сына Даниэлем и кремировали его. Прах отдали в крошечной керамической урне в форме детского башмачка, перевязанного голубой ленточкой. Откровенно говоря, мы не обсуждали, что станем делать с прахом, но теперь я понимаю, что Макс прав. Я не хочу, чтобы эта урна стояла на кухонном столе. Не хочу закапывать ее на заднем дворе, как мы закопали нашу умершую канарейку. Думаю, пляж — отличное место, если не сказать исполненное особого значения. Но опять же, какие у меня еще варианты? Мой ребенок не был зачат в романтическом месте наподобие Венеции, где я могла бы развеять его прах по речке По, или под звездами Танзании, где я могла бы открыть урну, чтобы прах развеял ветер Серенгети. Он был зачат в пробирке в Центре планирования семьи — я же не могу разбросать прах по коридорам клиники.

«Может быть» — это единственное, что я сейчас была способна сказать Максу.

Мы поворачиваем к дому и замечаем возле него машину моей мамы. Она намерена побыть рядом, пока Макс на работе, чтобы удостовериться, что со мной все в порядке. Она выходит из машины и подходит к нашему грузовичку, чтобы помочь мне выбраться.

— Что тебе приготовить, Зои? — спрашивает она. — Чаю? Горячего шоколада? Мы можем посмотреть на видео сериал «Настоящая кровь»…

— Я просто хочу полежать, — отвечаю я и, когда они с Максом спешат мне помочь, отмахиваюсь.

Медленно, держась за стену, чтобы не упасть, я иду по дому. Но вместо того чтобы войти в нашу спальню в конце коридора, ныряю в комнатку поменьше, справа.

Еще месяц назад здесь был мой импровизированный кабинет — место, куда раз в неделю приходила Алекса, чтобы сверить счета. Недавно мы с Максом за одни выходные перекрасили ее в солнечно-желтый цвет, поставили кроватку и пеленальный столик, которые купили на распродаже, уплатив за все сорок долларов. Пока Макс таскал тяжести, я расставляла на полке свои любимые еще с детства книги: «Там, где живут чудовища», «Гарри — испачкавшийся пес», «Шляпы на продажу».

Но сейчас, когда я открыла дверь, у меня даже дух захватило. Вместо детской кроватки и пеленального столика стояла старая чертежная доска, которую я использовала в качестве письменного стола. Снова подключен и гудит мой компьютер. Рядом аккуратно сложены мои папки. А мои инструменты — джамбе, банджо, гитары и колокольчики — выстроились вдоль стены. Единственным напоминанием о том, что здесь некогда была детская, остались стены — солнечно-желтые. Именно с этим цветом ассоциируются у человека чувства, от которых он улыбается.

Я ложусь на плетеный коврик посреди комнаты и подтягиваю колени к груди. В коридоре раздается голос Макса:

— Зои! Зои! Ты где?

Я слышу, как он распахивает дверь спальни, заглядывает туда и быстро уходит. Потом открывается дверь, и он видит меня.

— Зои! Что-то не так? — восклицает он.

Я обвожу взглядом комнату, эту не-детскую комнату, и вспоминаю мистера Докера: вот что значит понимать, где ты находишься. Как будто очнуться от самого сладкого сна и обнаружить у себя в горле сотни ножей.

— Все! — шепчу я.

Макс опускается рядом со мной на пол.

— Нам нужно поговорить.

Я не смотрю на него. Я продолжаю лежать на полу. Продолжаю смотреть прямо перед собой. Мой взгляд упирается в батарею. Макс забыл вытащить из розеток заглушки. Все розетки закрыты этими плоскими пластмассовыми крышками, чтобы ребенка не ударило током.

Слишком, черт побери, поздно.

— Не сейчас, — отвечаю я.

Человек теряет ключи, бумажник. Можно потерять работу или вес.

Можно потерять деньги. Или ум.

Потерять надежду, веру. Можно потеряться в пространстве.

Можно потерять из виду друзей.

Потерять голову. Сознание.

Можно потерять ребенка — так говорят.

Только я точно знаю, где он сейчас находится.

На следующее утро я просыпаюсь, а грудь — каменная. Мне даже больно дышать. У меня нет ребенка, но, видимо, мое тело еще этого не знает. Медсестры в больнице предупреждали об этом. Раньше делали укол, чтобы предотвратить лактацию, но у препарата множество побочных эффектов, поэтому единственное, что им оставалось — отпустить меня домой, не забыв честно предупредить о возможных последствиях.

Половина Макса не тронута. Вчера он спать не ложился; я не знаю, где он ночевал. Сейчас Макс уже уехал на работу.

— Мама! — зову я, но никто не идет.

Я сажусь и замечаю на прикроватной тумбочке записку. «Ушла в магазин» — написано маминым почерком.

Я роюсь в больничных выписках. Но никому в голову не может прийти оставить женщине, у которой родился мертвый ребенок, телефоны специалиста по лактации.

Ощущая себя полной дурой, я набираю рабочий номер доктора Гельман. Трубку снимает ее секретарь — милая девушка, с которой я встречалась ежемесячно в течение полугода.

— Здравствуйте, это Зои Бакстер, — представляюсь я.

— Зои! — радостно восклицает она. — Слышала, что вас привезли в пятницу! Ну? Кто? Мальчик или девочка?

По ее захлебывающемуся голосу я понимаю, что она понятия не имеет о том, что произошло в выходные. Слова, будто пожухлые листья, слетают с моих губ.

— Мальчик.

Это единственное, что мне удается выговорить.

Даже ткань футболки причиняет мне мучительную боль.

— Я могу поговорить с акушеркой?

— Конечно, сейчас соединю, — отвечает секретарша.

Я жду у телефона, молясь об одном — чтобы, по крайней мере, акушерка была в курсе случившегося.

В трубке щелкает.

— Зои, — негромко говорит акушерка, — как вы себя чувствуете?

— Молоко… — задыхаюсь я. — Можно что-нибудь сделать, чтобы оно не прибывало?

— Немногое, придется сцеживаться, — отвечает она. — Можно принять обезболивающее. Попробуйте положить в бюстгальтер охлажденные капустные листья — не знаю почему, но они помогают снять воспаление. Если есть шалфей, добавьте его в еду. Или заварите чай. Шалфей подавляет лактацию.

Я благодарю за совет и нажимаю «отбой». Когда я пытаюсь положить трубку на место, телефон задевает часы и нечаянно включает радио. Я настроила будильник на классическую музыку, потому что мне легче просыпаться в шесть утра под оркестровые композиции, нежели под роковые мотивы.

Флейта. Взлеты и падения струнных. Пульсирующее ворчание тубы и трубы. «Полет валькирий» Вагнера отлетает от стен к потолку и полу, наполняя комнату хаосом и возбуждением.

Это произведение записано на одном из дисков, лежащих в нераспакованных вещах, которые я собирала на роды.

Это произведение так и не заиграло во время моих родов, хотя я и родила ребенка.

Молниеносным движением я хватаю радио и вырываю штепсель из розетки. Поднимаю радио высоко над головой и швыряю его через комнату. Оно разбивается о паркет с таким крещендо, что сам Вагнер бы гордился.

Когда в комнате повисает тишина, я слышу свое прерывистое дыхание. Как объяснить все это Максу? Или маме, которая заглядывает в комнату с полной сумкой и натыкается на эту сцену?

— Нормально, — убеждаю я себя. — Ты сможешь. Нужно просто собрать осколки.

В кухне я нахожу черный мешок для мусора, веник и совок. Собираю обломки радио и складываю их в мешок. Мелкие осколки и проводки я сметаю в совок.

«Собрать осколки».

На самом деле все просто. Впервые за двое суток я чувствую душевный подъем, у меня есть цель. Я звоню на работу доктору Гельман второй раз за последние десять минут.

— Это опять Зои Бакстер, — говорю я. — Я бы хотела записаться на прием.

Было несколько причин, объясняющих, почему я поехала домой с Максом в первую нашу встречу:

1. От него пахло летом.

2. Я не из тех девушек, которые идут домой с первым встречным. Никогда так не поступала.

3. Он истекал кровью.

Несмотря на то что это была свадьба брата, Макс целый вечер только и ждал, когда у моего музыкального коллектива будет перерыв. Когда остальные ребята выходили покурить или выпить стаканчик водички в баре, я опускала глаза и видела, что у сцены стоит Макс с прохладительным напитком для меня.

В тот вечер я поняла, что он не пьет крепких напитков из солидарности: я была на работе, пить мне было нельзя, поэтому и Макс не пил. Я, помнится, подумала, как это мило с его стороны. Многим парням такое даже в голову бы не пришло.

С молодоженами я знакома не была, потому что меня в последний момент пригласили подменить вокалистку, но поверить в то, что Рейд с Максом братья, было просто невозможно. Они были абсолютно разными не только внешне — Рейд высокий и атлетически сложенный, как профессиональный гольфист или теннисист, тогда как от Макса веяло брутальной красотой и силой, — но и по характеру. Похоже, все друзья Рейда были банкирами или адвокатами, которые любят слушать только самих себя, а их жен и подружек звали то ли Маффи, то ли Винкс. Молодую жену Рейда звали Лидди, она была родом из Массачусетса и постоянно благодарила Бога — за погоду, за вино, за то, что ее бабуля Кейт дожила до этого дня и увидела обручальное кольцо на пальце внучки. По сравнению с остальными гостями на свадьбе Макс был глотком свежего воздуха: он никого из себя не строил. К полуночи, когда мы уже должны были закругляться, я знала, что Макс занимается ландшафтным бизнесом, что зимой он чистит снег, что за белесый шрам на его щеке — удар бейсбольным мячом — вина лежит на старшем брате. Что у Макса аллергия на моллюсков. Он же узнал, что я могу пропеть алфавит в обратном порядке, умею играть на десяти музыкальных инструментах и страстно хочу иметь семью. Большую семью.

Со своего места на сцене я повернулась к музыкантам. В нашем репертуаре последней должна была звучать песня Донны Саммер «Последний танец». Но собравшиеся мало напоминали любителей диско, поэтому я повернулась к парням за спиной.

— Вы знаете блюз Этты Джеймс? — спросила я, и клавишник наиграл первые ноты «Наконец».

Иногда, когда я пою, я закрываю глаза: каждый мой вдох — гармония; барабанная дробь — мой пульс, мелодия течет по венам. Вот что означает полностью раствориться в музыке, стать симфонией из нот, пауз и тактов.

Когда я закончила исполнять песню, раздался шквал аплодисментов. Я слышала, как громко хлопает Рейд: «Браво!» И щебетание подружек Лидди: «…лучшие музыканты на свадьбе, каких я только слышала… дашь мне их визитную карточку».

— Большое спасибо, — пробормотала я, наконец открыла глаза и тут же встретилась с пристальным взглядом Макса.

Неожиданно какой-то мужчина бросился к сцене, споткнулся и завалился на барабаны. Он был в стельку пьян и, судя по южному акценту, — одним из родственников со стороны невесты или другом ее семьи.

— Эй, милашка! — веселился он, хватая меня за подол черного платья. — Знаешь, кто ты?

Бас-гитарист шагнул вперед, заслоняя меня от хулигана, но мне на выручку уже кинулся Макс.

— Сэр, — вежливо сказал он, — сдается, вам лучше уйти.

Пьяный оттолкнул его и схватил меня за руку.

— Ты, — продолжал он заплетающимся языком, — чертова сладкоголосая пташка!

— Не смей ругаться в присутствии дамы! — возмутился Макс и ударил его под дых.

Дебошир упал на вопящий котильон из подружек невесты и запутался в их длинных вечерних платьях.

В эту секунду какой-то бегемот в смокинге схватил Макса и перебросил через себя.

— Вот тебе за то, что ударил моего отца! — заявил он.

Макс свалился без сознания.

Завязалась настоящая драка — Хэтфилды против Макоев. Переворачивались столы, благообразные старушки срывали друг у друга ленты со шляпок. Музыканты похватали свои инструменты, боясь, что в пылу скандала их переломают. Я спрыгнула со сцены и склонилась над Максом. У него из носа и рта текла кровь, а ссадина на лбу кровоточила — он стукнулся о сцену, когда падал. Я положила его голову себе на колени и согнулась над ним, пытаясь заслонить от дерущихся.

— Это, — сказала я, как только у Макса задрожали веки и он открыл глаза, — было глупо.

Он усмехнулся.

— Я не согласен, — ответил он. — Я оказался в твоих объятиях.

У него так сильно текла кровь, что я настояла на том, чтобы отправиться в больницу. Он дал мне ключи от своего грузовичка и позволил сесть за руль, а сам прижимал салфетку к разбитому лбу.

— Похоже, свадьба Рейда оставит незабываемый след в памяти гостей, — задумчиво пробормотал он.

Я промолчала.

— Ты злишься на меня, — продолжал Макс.

— Это был комплимент, — наконец сказала я. — Ты ударил человека за то, что он отвесил мне комплимент.

Он ответил не сразу.

— Ты права. Я должен был дождаться, пока он сорвет с тебя платье.

— Он бы не сорвал с меня платье. Его бы остановили музыканты.

— Я хотел выступить в роли твоего спасителя, — признался Макс, и я взглянула на него в зеленоватом свечении приборной панели.

В больнице я сидела с Максом в приемном покое.

— Необходимо будет накладывать швы, — сказала я.

— И не только швы, — откликнулся он. — Начнем с того, что мой брат — и я в этом абсолютно уверен! — больше никогда не захочет со мной разговаривать.

Я не успела ответить. Отодвинув занавеску, вошел врач, представился. Натянул резиновые перчатки и спросил, что произошло.

— Я обо что-то ударился, — ответил Макс.

Он поморщился, когда врач стал ощупывать его рану на голове.

— Обо что?

— О кулак.

Врач достал из кармана халата фонарик и велел Максу следить за крошечным лучиком света. Я наблюдала, как он закатывает глаза, водит ими из стороны в сторону. Тут он поймал мой взгляд и подмигнул.

— Необходимо наложить швы, — подтвердил мои прогнозы врач. — Похоже, сотрясения нет, но было бы неплохо, если бы на ночь вы не оставались в одиночестве. — Он отодвинул занавеску смотровой. — Сейчас принесу инструменты и нитки.

Макс взглянул на меня, в его глазах застыл немой вопрос.

— Конечно, я останусь, — ответила я. — Врач же сказал.

Через неделю я вернулась к работе в ожоговом отделении больницы. Первым пациентом оказалась Серена, одна из моих частных подопечных, четырнадцатилетняя девочка из Доминиканской Республики. Она сильно пострадала во время пожара в доме, ее лечили на родине, но все закончилось обезображенным лицом и шрамами по всему телу. Она целых два года пряталась в темноте родного дома, до того как попала в Род-Айленд и ей не начали делать пересадку кожи. Во время визитов в ожоговое отделение я по целому часу уделяю ей, хотя изначально мало кто понимал, чем музыкальная терапия может помочь Серене. Она ослепла из-за катаракты, которая развилась, когда ее изуродованные шрамами веки перестали закрываться, и руками она двигала плохо. Сперва я просто пела ей, пока она не начала мне подпевать. В конечном счете я переделала под нее гитару, настроила инструмент на одну открытую струну, а потом оснастила ее металлической пластиной, слайдом, чтобы она могла играть. Я прикрепила липучки к тыльной стороне грифа, чтобы она буквально чувствовала аккорды, которые учится брать.

— Привет, Серена, — говорю я, стуча в дверь ее палаты.

— Привет, незнакомка, — отвечает она.

Я слышу, что она улыбается.

Я, как ни эгоистично это звучит, рада, что она слепая. Именно поэтому мне не придется, как несколько минут назад, когда я разговаривала с медсестрами на посту, разряжать неловкую обстановку, когда она не будет знать, как выразить свои соболезнования. Серена даже не знала, что я была беременна; именно поэтому она и не знает, что ребенок умер.

— Где ты была? — спрашивает она.

— Болела, — отвечаю я, ставя у ее кровати стул и укладывая гитару у себя на коленях. Я начинаю настраивать ее, девочка тянется за своим инструментом. — А ты чем занималась?

— Как обычно, — отвечает Серена. У нее перебинтовано лицо — еще не отошла от последней операции. Говорит она невнятно, но после стольких сеансов я научилась ее понимать. — У меня для тебя сюрприз.

— Правда?

— Да. Послушай. Он называется «Третья жизнь».

Я заинтригованно выпрямляюсь. Это название родилось во время наших сеансов в течение последних двух месяцев, когда мы обсуждали разницу между ее первой жизнью, до пожара, и второй — после него. «А как же третья жизнь? — поинтересовалась я у Серены. — Какой ты себя представляешь, когда все операции будут позади?»

Я слушаю слабенькое сопрано Серены, которое прерывается пиканьем и жужжанием присоединенных к ее телу мониторов.

Никаких пряток в темноте,

Ни зла, ни боли,

Возможно, внешне я и изменилась,

Но внутри осталась той же девчонкой.

На втором куплете, когда мелодия ее песни прочно засела у меня в голове, я начала подбирать мотив на своей гитаре. Я остановилась, когда она перестала петь, а когда она провела рукой по грифу гитары, я захлопала в ладоши.

— Это самая лучшая песня, что я слышала, — сказала я Серене.

— Ради этого стоит страдать?

Однажды во время нашего сеанса Серена играла рейнстиком, «дождевой палкой», постоянно переворачивая его и все более возбуждаясь. Когда я поинтересовалась, о чем напоминает ей шум, который издавал этот музыкальный инструмент, она призналась: о последних днях жизни на родине, в Доминикане. Она шла домой из школы, и начался ливень. Она знала точно, потому что ступала по образовавшимся лужам и потому, что намокли ее волосы. Она не могла чувствовать капли кожей, потому что вся была покрыта шрамами. Что она действительно никогда не могла понять: почему она не чувствует капли дождя, но такая мелочь, как насмешки какого-то ее одноклассника, который обзывал ее невестой Франкенштейна, пронзали ее, словно раскаленным мечом.

Именно в тот момент она решила больше никогда не выходить из дома.

Музыкальная терапия направлена на излечение пациента, а не самого терапевта. Однако маленькая капля на деке гитары говорит о том, что я, должно быть, плачу. Как и Серена, я совершенно не чувствовала, что по моим щекам текут слезы.

Я сделала глубокий вдох.

— Какой куплет ты любишь больше всего?

— Второй, наверное.

Я вернулась в знакомую колею: учитель — ученик, психотерапевт — пациент. И стала тем, кем была раньше.

— Объясни почему, — прошу я.

Я не знаю, где Макс нашел эту лодку, но, когда мы приезжаем на пристань в Наррагансетт-бей, нас уже ждет арендованная лодка. Прогноз погоды ошибся: было холодно и мокро. Я совершенно уверена, что в это утро мы единственные, кто взял моторку. У лица клубится туман, я застегиваю молнию на куртке до самого подбородка.

— Садись первой, — велит Макс и придерживает лодку, чтобы я могла шагнуть на борт. Потом он передает мне картонную коробку, которая лежала между нами во время всего пути на пляж.

Макс заводит мотор, мы несемся в море, медленно огибая буи и спящие парусные яхты, чтобы не создавать корабельных волн. Барашки протягивают свои крошечные пальчики через борт нашей маленькой шлюпки — у меня намокают кроссовки.

— Куда мы плывем? — пытаюсь я перекричать мотор.

Макс не слышит меня или делает вид, что не слышит. Он в последнее время часто так поступает. Он возвращается домой почти за полночь, и я понимаю, что в такое время он не может обрезать деревья, высаживать саженцы, стричь газоны, даже заниматься серфингом. Свои поздние возвращения он использует как предлог, чтобы спать на диване. «Не хотел тебя будить», — постоянно говорит он, как будто это я в чем-то виновата.

Если честно, еще даже утро не наступило. Идея выйти в море, когда океан спокоен, принадлежала Максу — ни тебе рыболовецких траулеров, ни отдыхающих. Я сижу посреди скамьи, у меня на коленях коробка. Когда я закрываю глаза, шум мотора и пенящихся волн сливается в рэповый ритм. Я постукиваю пальцами по металлическому сиденью, пытаясь подыграть.

Спустя десять минут Макс глушит мотор. Мы дрейфуем на волнах, которые расходятся от нашей лодки.

Он сидит напротив меня, руки зажаты между коленями.

— Как думаешь, что нужно делать?

— Не знаю.

— Ты хочешь…

— Нет, — отвечаю я, швыряя ему коробку. — Лучше ты.

Он кивает и достает из коробки крошечную голубую керамическую туфельку. Ветер приносит несколько упаковок от арахиса. Меня охватывает паника: а если в самый неподходящий момент налетит сильный порыв ветра? А если прах останется у меня в волосах, на моей куртке?

— Наверное, нужно что-то сказать, — бормочет Макс.

Мои глаза наполняются слезами.

— Мне очень жаль, — шепчу я.

За то, что не нахожу нужных слов.

За то, что не сделала этого сразу.

За то, что не смогла сохранить тебя внутри себя еще несколько недель.

Макс тянется через разделяющее нас пространство и сжимает мою руку.

— Мне тоже.

В действительности мой ребенок становится всего лишь вздохом в холодном воздухе — облачком дыма. Прах разлетается мгновенно. Если бы я на миг закрыла глаза, то с легкостью могла бы делать вид, что его и не было.

Но я представляю, как пепел оседает на поверхность бушующего океана. Представляю, как сирены на дне морском поют ему: «Добро пожаловать домой».

Макс опаздывает на встречу с доктором Гельман и боком заходит в ее обшитый панелями кабинет. От него воняет перегноем.

— Прошу прощения, задержался на работе, — извиняется он.

А раньше он являлся за десять минут до назначенного времени. Однажды, когда сломался его грузовик, он бежал с образцом спермы в клинику, чтобы успеть в тот временной интервал, когда можно было оплодотворить отобранные яйцеклетки. Но за две недели после моей выписки из больницы все наши разговоры свелись к погоде, покупкам и тому, что бы я хотела посмотреть по телевизору. Он опускается рядом со мной в кресло и выжидательно смотрит на гинеколога.

— С ней все в порядке?

— Нет никаких причин волноваться о здоровье Зои, — отвечает доктор Гельман. — Теперь, когда мы знаем о тромбофилии, ее можно вылечить. А касательно фибром, которые мы обнаружили под плацентой, то будем надеяться, что при отсутствии гормонального перепада, который свойствен беременности, они вновь уменьшатся в размерах.

— А как же со следующим разом? — спрашиваю я.

— Откровенно говоря, я бы не ожидала появления еще одного тромба, пока мы держим вас на кумадине…

— Нет, — перебиваю я, — я говорю о том, когда опять забеременею. Вы же говорили, что мы можем снова попробовать.

— Что? — восклицает Макс. — Какого черта!

Я поворачиваюсь к мужу.

— У нас осталось три эмбриона. Три замороженных эмбриона. Мы же не опустили руки, когда у меня случился выкидыш. Нельзя сейчас сдаваться…

Макс поворачивается к доктору Гельман.

— Скажите ей. Объясните, что это плохая идея.

Гинеколог проводит большим пальцем по корешку своей записной книжки.

— Вероятность того, что у вас опять произойдет отслоение плаценты, — от двадцати до пятидесяти процентов. Кроме того, существуют и другие риски, Зои. Например, преэклампсия: высокое давление и отеки, что повлечет уколы магнезии, чтобы предотвратить приступы. У вас может случиться удар…

— Господи Боже… — бормочет Макс.

— Но можно попробовать, — твержу я, глядя ей прямо в глаза.

— Да, — отвечает она. — Можно, зная обо всех рисках.

— Нет!

Слово едва слышно. Макс встает.

— Нет, — повторяет он и покидает кабинет.

Я бегу за ним, догоняю в коридоре и хватаю за рукав. Он сбрасывает мою руку.

— Макс! — кричу я ему вслед, но он направляется к лифту. Заходит в кабину. Я едва успеваю добежать до дверей, заскакиваю внутрь и становлюсь рядом с ним.

В лифте, кроме нас, мамочка с коляской. Макс смотрит прямо перед собой.

Раздается звон колокольчика, двери лифта разъезжаются, женщина выталкивает коляску.

— Я всегда хотела только этого, — говорю я, когда мы остаемся одни. — Всегда хотела иметь ребенка.

— А если я хотел не этого?

— Раньше ты тоже хотел детей.

— Да? Раньше ты тоже хотела спать со мной, — возразил Макс. — Видимо, мы оба немного изменились.

— О чем ты говоришь? Я до сих пор хочу тебя.

— Ты хочешь мою сперму. Все это… эта суета вокруг ребенка… переросла в нечто большее, чем ты и я. Уже даже и нас нет. Осталась только ты и этот ребенок, которого, похоже, мы не можем иметь. И чем сложнее его родить, тем больше воздуха он забирает, Зои. Для меня места совсем не осталось.

— Ты ревнуешь? Ревнуешь к ребенку, которого еще даже не существует?

— Я не ревную. Мне одиноко. Я хочу вернуть свою жену. Я хочу вернуть ту девушку, которая раньше хотела проводить со мной время, читать некрологи вслух и проехать восемьдесят километров только для того, чтобы увидеть, в каком городишке мы окажемся. Хочу, чтобы ты звонила мне на сотовый, чтобы поговорить со мной, а не просто напомнить, что в четыре нам нужно быть в клинике. А сейчас… сейчас ты хочешь опять забеременеть, даже если беременность может тебя убить. Когда ты остановишься, Зои?

— Беременность меня не убьет, — упорствую я.

— В таком случае она убьет меня. — Он поднимает глаза. — Это тянется девять лет. Дальше я так не могу.

От его взгляда, от горькой пилюли правды у меня мурашки бегут по телу.

— Тогда мы могли бы найти суррогатную мать. Или усыновить ребенка…

— Зои, — отвечает Макс, — я имею в виду, что я так больше не могу. Нас больше нет.

Двери лифта разъезжаются. Мы на первом этаже, лучи послеполуденного солнца проникают через стеклянные двери парадного входа в клинику. Макс выходит из лифта, а я остаюсь.

Я убеждаю себя, что это всего лишь игра света. Оптическая иллюзия. Вот я его вижу, а через секунду кажется, что его никогда здесь и не было.

Макс

Фонограмма 2 «Дом на улице Надежды»

Я всегда думал, что у меня будут дети. Я к тому, что так думает большинство парней: ты рождаешься, взрослеешь, заводишь семью, умираешь. Я всего лишь хочу, чтобы если уж в этой цепочке и суждено быть какой-то отсрочке, то пусть это будет последний пункт.

И не нужно делать из меня главного злодея. Я тоже хотел ребенка. И не потому, что всю свою жизнь только и мечтал, что стать отцом, а по более прозаичным причинам.

Просто потому, что ребенка хотела Зои.

Я делал все, о чем она просила. Я перестал употреблять кофеин, начал носить длинные семейные трусы вместо плавок, стал бегать трусцой, а не ездить на велосипеде. Придерживался диеты, которую она откопала в Интернете, чтобы повысить способность к оплодотворению. Я перестал класть на колени ноутбук. Я даже посетил сумасшедшего иглотерапевта, который нагревал иглы над огнем и втыкал в опасной близости от моих яичек.

Когда ничего не помогло, я обратился к урологу и заполнил анкету на десять страниц, в которой мне предлагалось ответить на вопросы типа «У вас бывает эрекция?», «Сколько было у вас сексуальных партнеров?», «Ваша жена во время интимного контакта получает оргазм?»

Я вырос в семье, где не очень-то откровенничали о подобных вещах и к врачам обращались лишь тогда, когда ненароком отпилишь палец цепной пилой. Я не хочу показаться мямлей, но вы должны понять, что деликатные стороны жизни — ЭКО, мастурбация и принудительное семяизвержение — не из тех вещей, к которым я привык.

У меня было предчувствие, что проблемы с зачатием не только у Зои. Мой брат Рейд женат уже больше десяти лет, но до сих пор не смог обзавестись потомством. Разница заключалась лишь в том, что Рейд с Лидди, вместо того чтобы тратить больше десяти тысяч долларов на клиники, неистово молились.

Зои уверяла, что доктор Гельман скорее добьется успеха, чем Господь Бог.

Как выясняется, у меня общее количество сперматозоидов равно шестидесяти миллионам. Впечатляет, не правда ли? Но когда начинаешь оценивать их форму и скорость, неожиданно их количество сокращается до четырехсот тысяч. Что для меня казалось внушительной цифрой. Но представьте, что вы бежите Бостонский марафон с еще пятьюдесятью девятью миллионами опьяненных эйфорией бегунами, и тут-то пересечь финишную черту становится намного труднее. Прибавьте к моим проблемам бесплодие Зои, и мы уже рассматриваем возможность ЭКО и ИКСИ.

И еще вопрос в деньгах. Не знаю, как люди находят деньги на ЭКО. Одна попытка стоит пятнадцать тысяч долларов, включая лекарства. Нам еще повезло, что мы живем в Род-Айленде, здесь штат обязывает страховые компании покрывать медицинскую страховку замужним женщинам детородного возраста (от двадцати пяти до сорока лет), которые не могут зачать естественным путем, тем не менее остаются еще три тысячи долларов наличными за каждый цикл живых эмбрионов и шесть сотен — за каждый цикл замороженных. Страховка не покрывает ИКСИ — когда сперма вводится непосредственно в яйцеклетку (полторы тысячи долларов), заморозку эмбрионов (еще тысяча долларов), хранение замороженных эмбрионов (восемьсот долларов в год). Я веду к тому, что даже со страховкой, еще до финансового кошмара с этим последним циклом, мы остались на мели.

Откровенно говоря, я не могу сказать, в какой именно момент все пошло не так. Может быть, еще в первый раз, или в пятый, или в пятнадцатый, когда Зои стала высчитывать дни своего менструального цикла и прыгать в кровать со словами: «Давай! Давай!» Наша сексуальная жизнь превратилась в семейный обед на День благодарения в недружной семье — ты обязан присутствовать на этом обеде, несмотря на то что у тебя совершенно нет для этого настроения. Может быть, это произошло в тот момент, когда мы начали пробовать ЭКО; когда я понял, что Зои не остановится ни перед чем в своем желании забеременеть; что «хочу» превратилось в «надо», а «надо» — в одержимость. Или, возможно, в ту минуту, когда я почувствовал, что Зои и этот ребенок на одной странице, а я остался где-то за бортом. В моем браке для меня больше не осталось места — меня используют только в качестве генетического материала.

Многие обсуждают, через что приходится пройти женщинам, когда они не могут иметь ребенка. Но все всегда забывают о мужчинах. Позвольте вам сообщить, что мы чувствуем себя неудачниками. Мы почему-то не способны на то, что у других мужчин получается без труда… то, чего другие мужчины часто предпочитают избегать. Правда это или нет, виноват ты или нет, но общество смотрит на мужчину по-особому, если он не может иметь детей. Целая книга Ветхого Завета посвящена тому, кто кого породил. Даже знаменитые секс-символы, от которых женщины теряют головы, такие как Дэвид Бэкхем, Брэд Питт и Хью Джекман, всегда на страницах журнала «Пипл» держат на руках кого-то из своих детей. (Мне ли этого не знать: в клинике, занимающейся искусственным оплодотворением, я, пока ждал, перечитал почти все журналы.) Может быть, сейчас и двадцать первый век, но звание настоящего мужчины до сих пор тесно связано с его способностью продолжать род.

Знаю, я не виноват. Знаю, что не должен чувствовать себя неполноценным. Я знаю, что это заболевание, и, случись у меня остановка сердца или перелом ноги, я бы не считал себя слизняком, если бы нуждался в операции или гипсе, — тогда почему я испытываю неловкость из-за бесплодия?

Потому что в длинном-длинном списке это еще одно доказательство того, что я неудачник.

Осенью очень тяжело найти работу тому, кто занимается ландшафтами. Я сбиваю львиную долю оставшихся листьев, коротко стригу газоны, подготавливая их к зиме. Обрезаю лиственные деревья и кустарники, цветущие осенью. Мне даже удается уговорить парочку клиентов посадить несколько деревьев, пока земля не промерзла, — всегда приятно видеть результаты своих трудов, когда приходит весна, — и мне удается продать красные клены, листья которых осенью изумительного цвета. Но главным образом мне эта осень запомнилась тем, что придется увольнять всех подсобных рабочих, которых я нанимал летом. Обычно я оставляю одного-двух помощников, но только не этой зимой — я и так по уши в долгах, а работы кот наплакал. Моя ландшафтная фирма из пяти человек превращается в одного человека, который предоставляет услуги по уборке снега.

Я как раз подрезаю розы одного клиента, когда один мой помощник, которого я нанимал летом, размашистым шагом идет по дорожке. Тодд — ученик старшей школы предпоследнего класса — перестал работать у меня на прошлой неделе, когда снова начались занятия.

— Макс! — окликает он, теребя в руках свою бейсбольную кепку. — Есть минутка?

— Конечно, — отвечаю я и, прищурившись, смотрю на него. Солнце уже садится, а еще только половина четвертого. — Как дела в школе?

— Нормально. — Тодд колеблется. — Я… хотел попросить… попроситься опять на работу.

Мои колени хрустят, когда я встаю.

— Еще очень рано нанимать помощников на следующую весну.

— Я имел в виду на осень и зиму. У меня есть права. Я мог бы чистить снег…

— Тодд, — перебиваю я его, — ты отличный парень, но дела уже идут не так хорошо. Я просто не могу позволить себе взять сейчас помощника. — Я хлопаю его по плечу. — Позвони в марте, договорились?

И направляюсь к своему грузовичку.

— Макс! — окликает он, я поворачиваюсь. — Мне очень нужна работа. — Его кадык ходит ходуном. — Моя подружка… она беременна.

Я отдаленно припоминаю, что девчонка Тодда как-то приезжала к дому одного из клиентов этим июлем в машине, полной легкомысленных подружек. На ней были коротко обрезанные джинсовые шорты, открывающие длинные загорелые ноги, когда она шла к Тодду с термосом с лимонадом. Вспомнил, как он зарделся, когда она его поцеловала и побежала назад к машине, — ее шлепанцы хлопали по голым пяткам. Я вспомнил себя в его возрасте, как я паниковал каждый раз, занимаясь сексом, уверенный в том, что окажусь в тех двух процентах случаев, когда презервативы рвутся.

«Почему такая несправедливость? — как-то сказала Зои. — Когда тебе шестнадцать и ты боишься забеременеть — обязательно залетишь, но когда тебе сорок и ты истово хочешь забеременеть — не можешь?»

Я не могу смотреть Тодду в глаза.

— Мне очень жаль, — бормочу я, — но я ничем не могу помочь.

Я роюсь в кузове грузовика, перебираю какие-то инструменты, ожидая, пока он уедет. У меня есть работа, но я принимаю волевое решение на сегодня закончить. В конце концов, кто здесь главный? Мне лучше знать, когда заканчивать работу.

Я еду в бар, который проезжал раз пятьдесят по дороге на работу. Бар носит говорящее название «У Квазимодо» и отличается облупившейся краской и металлическими решетками на единственном окне, где вспыхивает эмблема чешского пива «Будвайзер». Иными словами, это не то место, куда заглядывают посреди дня.

Я вошел внутрь и, пока мои глаза привыкали к полутьме, был практически уверен, что я единственный посетитель у бармена. Потом я заметил женщину, пергидрольную блондинку. Она сидела за стойкой бара и решала кроссворд. У нее были голые липкие руки, а кожа тонкая и сморщенная; она показалась мне одновременно знакомой и незнакомой, как футболка, которую так часто стирали, что картинка спереди превратилась в некое размытое выцветшее пятно.

— Ирв, — обратилась она к бармену, — суглинистые залежи. Четыре буквы.

Бармен пожимает плечами.

— Иногда так называют имодиум.

— Лёсс, — говорю я, забираясь на стул.

— Лес? Какой лес? — удивляется она, поворачиваясь ко мне.

— Не лес, а лёсс. Два «с». Это осадочная илистая порода, которую наносит ветер в форме дюн и горных хребтов. — Я киваю на ее газету. — Вот ответ на ваш вопрос.

Она вписывает ответ ручкой в клеточки кроссворда.

— А вы, случайно, не знаете, что такое шесть по горизонтали: лондонское такси?

— Простите, — качаю я головой, — таких тонкостей я не знаю. Просто немного разбираюсь в геологии.

— Что желаете? — интересуется бармен, раскладывая передо мной салфетку.

Я оглядываю ряды бутылок у него за спиной.

— «Спрайт», — отвечаю я.

Он наливает газировку из шланга под баром и ставит передо мной стакан. Краем глаза я замечаю, что пьет женщина. Мартини. Мой рот непроизвольно наполняется слюной.

Над баром висит телевизор. Опра Уинфри рассказывает о рецептах красоты со всего мира. Нужно ли мне знать, как японкам удается сохранить свою кожу такой гладкой?

— Вы, наверное, профессор из Брауна?[5] — спрашивает женщина.

Я смеюсь.

— Да уж, — подтверждаю я. А почему нет, черт возьми? Я больше никогда ее не увижу.

А правда заключается в том, что я даже не закончил колледж. Меня отчислили из университета Род-Айленда за неуспеваемость уже сто лет назад, когда я был еще на младших курсах. В отличие от Рейда, примерного сына, успешно окончившего университет и работавшего финансовым аналитиком в бостонском банке до того, как открыть собственную инвестиционную фирму, я увлекался разными глупостями вроде метания теннисных мячей в пивные кружки и алкоголем. Сначала вечеринки устраивались по выходным, потом срывались занятия среди недели — только я вообще не ходил на занятия. У меня из памяти выпал целый семестр, и однажды я проснулся голый на ступенях библиотеки, не имея ни малейшего понятия, как там оказался.

Когда отец запретил мне возвращаться домой, я без приглашения обосновался на диванчике в квартире Рейда на Кенмор-сквер. Пошел работать ночным сторожем в торговый центр, но быстро потерял работу, как только начал постоянно пропускать дежурства, потому что не мог встать после дневного кутежа. Стал красть у Рейда деньги, чтобы купить дешевого пива, и прятал бутылки по всей квартире. Пока однажды утром не проснулся с похмелья и не обнаружил приставленный мне ко лбу пистолет.

— Рейд! Какого черта? — заорал я, пробуя подняться.

— Если ты пытаешься свести себя в могилу, Макс, — ответил он, — давай ускорим процесс.

Вдвоем мы вылили весь алкоголь в раковину. Рейд взял отгул и пошел со мной на первую встречу в клуб анонимных алкоголиков. С тех пор прошло семнадцать лет. Когда я повстречал Зои, мне было двадцать девять лет, я не пил и уже определился в том, как может заработать на жизнь человек без университетского диплома. Я вспомнил, что по-настоящему любил в колледже — геологию, и решил быть ближе к земле. Я взял кредит на открытие небольшого дела и купил первую газонокосилку, выкрасил борт своего грузовика и распечатал объявления. Может быть, я и не утопаю в роскоши, как Рейд и Лидди, но в прошлом году я получил двадцать три тысячи долларов чистого дохода и всегда могу взять выходной, чтобы позаниматься серфингом, если есть хорошие волны.

С тем, что зарабатывала Зои, нам хватало на то, чтобы снимать дом — дом, в котором она сейчас живет. Если ты являешься инициатором развода, ты и должен уходить. Временами, хотя уже прошел целый месяц, я ловлю себя на мысли, не забыла ли она сказать домовладельцу, чтобы прочистил дымоход? Или подписала ли она договор аренды на следующий год уже без моей фамилии на документах? Интересно, кто теперь таскает по лестнице ее тяжелые барабаны, или она просто оставляет их на ночь в машине?

Неужели я совершил ошибку?

Я поглядываю на мартини женщины с кроссвордом.

— Эй, — окликаю я Ирва, бармена, — можно и мне бокальчик этого?

Женщина постукивает ручкой по стойке.

— Значит, вы преподаете геологию?

По телевизору Опра рассказывает о том, как самостоятельно приготовить скраб из соли по древним рецептам самой Клеопатры.

— Нет. Древнеегипетский язык, — лгу я.

— Как Индиана Джонс?

— Вроде того, — отвечаю я. — Только я змей не боюсь.

— А вы там были? На Ниле?

— Разумеется, — говорю я, хотя у меня нет даже загранпаспорта. — Раз десять.

Она придвигает мне ручку и кроссворд.

— Не могли бы вы написать мое имя по-древнеегипетски?

Ирв ставит передо мной бокал мартини. Я начинаю потеть. Так просто!

— Меня зовут Салли, — представляется женщина.

Удивительно, на что способен человек, когда чего-то сильно желает. Готов на что угодно: что хочешь сделает, скажет, будет кем угодно. Раньше я чувствовал подобную тягу к спиртному — уверен, что навсегда стер из памяти воспоминания о том, на что я был способен, чтобы добыть денег на бутылку. Когда-то я также проявлял подобное упорство в своем желании иметь ребенка. Поделиться с незнакомым человеком подробностями своей сексуальной жизни? Пожалуйста! Вогнать в зад жены иглу? С удовольствием! Подрочить в пробирку? Без проблем! Если бы врачи велели нам идти спиной вперед и распевать оперу в надежде, что это увеличит наши шансы зачатия, — мы бы и глазом не моргнули.

Когда чего-то очень хочешь, постоянно себя обманываешь.

Например: «пять» — магическое число.

Например: наши с Зои отношения были бы лучше, как только родился бы ребенок.

Например: один глоток меня не убьет.

Однажды я смотрел документальный фильм о гигантском кальмаре; показали, как кальмар выпустил в воду свои чернила, чтобы избавиться от врага. Чернила были черные, красивые и извивались, как дымок, — отвлекающий маневр, чтобы кальмар мог спастись бегством. Вот так и алкоголь побежал по моим венам. Это чернила кальмара, средство, чтобы ослепить самого себя, чтобы я смог скрыться от всего, что причиняет боль.

Я владею только одним языком — родным английским. Но на кромке газеты я рисую три волнистые линии, а потом некое подобие змеи и солнце.

— Это, разумеется, всего лишь передача звучания имени, — объясняю я. — Перевода имени Салли не существует.

Она отрывает край газеты, сворачивает и засовывает в лифчик.

— Я обязательно сделаю себе такую татуировку.

Вполне вероятно, что и татуировщик не будет иметь понятия, что это не настоящие иероглифы. Кто знает, может быть, я написал: «Если хочешь хорошо провести время, звони Нефертити».

Салли соскакивает со стула и пересаживается поближе ко мне.

— Ты будешь пить свой мартини или подождешь, пока он станет древним? — перешла она на «ты».

— Пока еще не решил. — Это первые сказанные ей слова правды.

— Так решай, — отвечает Салли, — чтобы я могла угостить тебя еще бокальчиком.

Я поднимаю бокал с мартини и выпиваю содержимое одним длинным, обжигающим и потрясающим глотком.

— Ирв, — говорю я, опуская на стойку пустой стакан, — вы слышали, что сказала дама?

Когда мне впервые пришлось оставить в клинике образец спермы, в приемный покой вышла медсестра и назвала мое имя. Я встал и подумал: «Теперь все присутствующие точно знают, зачем я сюда пришел».

В литературе, которой снабдили нас с Зои, говорилось, что жена может «помогать» в заборе спермы, но еще большую неловкость, чем сама мастурбация в клинике, вызвало бы присутствие при этой процедуре моей жены, когда за дверью стоят доктора, медсестры и пациенты. Медсестра провела меня по коридору.

— Держите, — сказала она, протягивая мне коричневый бумажный пакет. — Только прочтите инструкцию.

— Все не так уж плохо, — успокаивает меня Зои за завтраком. — Считай это визитом в крошечный домик Германа.[6]

Нашел кому жаловаться, ведь ей самой приходилось делать уколы дважды в день и постоянно проходить процедуру вагинального УЗИ, к тому же принимать столько гормонов, что она могла расплакаться уже из-за того, что не сумела перейти улицу. По сравнению с этим сдать сперму казалось сущей ерундой.

В комнате было чертовски холодно, из мебели — застеленная простыней кушетка, телевизор с видеомагнитофоном, раковина и кофейный столик. Лежало несколько дисков с фильмами «Кошечки в сапогах», «Грудастая история», «Сверху на золотоволосой блондинке», множество журналов «Плейбой» и «Хаслер» и непонятно как затесавшийся экземпляр «Домохозяйке на заметку». Справа находилось крошечное окно, больше похожее на окошко подпольного бара, где незаконно торгуют спиртным, — в нем я должен был оставить, когда закончу, свою сперму. Медсестра покинула комнату, я запер дверь на задвижку. Потом открыл и снова закрыл. Для надежности.

Я открыл бумажный пакет. Емкость для сбора семенной жидкости казалась огромной. Можно сказать, целое ведро. Чего они от меня ждут?

А если я разолью?

Я начал перелистывать один из журналов. Последний раз я занимался подобным, когда мне было лет пятнадцать и я украл в магазине с витрины декабрьский номер «Плейбоя». Я услышал свое громкое, учащенное дыхание. Наверное, это ненормально? Может быть, у меня сердечный приступ?

Может быть, стоит на этом поставить точку?

Я включил телевизор. В видеомагнитофоне уже стоял диск. Минуту я просто смотрел, а потом меня начали грызть сомнения, не слышит ли тот, кто сидит по ту сторону окошка, эти звуки.

Казалось, прошла целая вечность.

В конце концов я закрыл глаза и представил Зои.

Ту Зои — еще до того, как мы стали говорить о женитьбе. Например, когда мы разбили лагерь в Белых горах, я проснулся и обнаружил, что она сидит на валуне и играет на флейте совершенно обнаженная.

Я опустил глаза на сперму в емкости. Неудивительно, что мы не можем забеременеть, — всего лишь пара капель, по крайней мере, если говорить о количестве семенной жидкости. Я написал свою фамилию и дату. Опустил емкость в специальное окошко и закрыл дверь, решая, нужно ли постучать и кого-нибудь позвать или каким-либо иным способом дать знать лаборанту, что сперма уже готова и ждет.

Решил, что персонал сам разберется. Вымыл руки и выскочил в коридор. Когда я уходил, девушка в регистратуре приветливо улыбнулась. «Уже закончили?» — спросила она.

Шутите? Почему этот вопрос не написать на плакате и не вывесить над входом в клинику, где проводят ЭКО?

Я шел к машине и думал о том, как буду рассказывать Зои о последнем вопросе из регистратуры. Как мы вместе посмеемся.

Я просыпаюсь и обнаруживаю, что лежу на подушке, накрытой пурпурным мехом, на полу незнакомой комнаты. Наконец, несмотря на раскалывающуюся голову, я сажусь и вижу голую ногу с ярко-красным педикюром. У меня как будто язык отсох.

Стараясь удержать равновесие, я встаю и смотрю на лежащую на полу женщину. Целую минуту я пытаюсь припомнить, как ее зовут. Я не могу четко вспомнить, как мы тут оказались, но припоминаю, что после «У Квазимодо» мы заглянули в еще один бар, а возможно, и не один. Я чувствую привкус текилы и стыда.

Салли храпит как сапожник — и на том спасибо. Меньше всего мне хотелось бы сейчас с ней разговаривать. Я на цыпочках выхожу из комнаты, прикрывая причинное место скомканными брюками, рубашкой и туфлями. Я вчера приехал сюда на машине? Очень надеюсь, что нет. Одному богу известно, где я оставил свой грузовик.

Ванная комната. Зайду в ванную, а потом слиняю отсюда. Поеду домой и сделаю вид, что ничего не было.

Я справляю малую нужду, умываюсь, опускаю голову под кран, а потом вытираю волосы розовым полотенцем для рук. Мой взгляд падает на ванную полочку, на серебристую змею презервативов. Слава богу! Слава богу, что хоть тут я не совершил ошибку.

«Макс, возьми себя в руки, — молча велел я себе. — Ты уже это проходил и не хочешь возвращаться».

Время от времени все срываются. Может быть, я срывался чаще, чем другие, но это не значит, что меня нужно сбрасывать со счетов. Я же не с поезда свалился. Я просто… притормозил у «лежачего полицейского».

Я открываю дверь ванной и вижу малыша, сосущего большой палец и пристально меня разглядывающего, и его старшую сестру-подростка. Девочка стоит за спиной у брата.

— Кто вы, черт возьми, такой? — спрашивает она.

Я молча выбегаю из дома и мчусь по подъездной дороге, на которой моей машины не наблюдается. Бегу в одних трусах прочь из этого загородного тупика. На перекрестке с шоссе натягиваю на себя одежду и лезу в карман за сотовым телефоном, но батарея села. Я продолжаю бежать, уверенный, что Салли с детьми гонятся за мной в мини-вэне, который стоял у дома. Останавливаюсь я только у магазинов. Мне нужен телефон; я вызову такси, чтобы добраться до бара «У Квазимодо», чтобы забрать свою машину (я надеюсь, что оставил ее именно там), а потом найду себе приют в доме Рейда.

Разве я виноват, что первым мне на глаза попался ресторан, хозяин которого затеял субботним утром переучет? Парень качает головой, когда я прошу разрешения позвонить, и говорит, что, похоже, у меня была трудная ночка. И предлагает рюмочку за счет заведения.

Обычно раньше мы сидели дома. В конце концов, укол прогестерона необходимо было делать между семью и четвертью восьмого вечера — несложно было планировать наши вечера так, чтобы успеть сделать укол, ведь лишних денег, чтобы сходить в кино или в ресторан, у нас не было. Но как-то раз Зои пригласили на свадьбу двух стариков, которые познакомились на ее групповых сеансах в доме престарелых.

— Если бы не я, — заметила она, — ни о какой свадьбе речь бы и не шла.

Поэтому я вернулся домой с работы, принял душ, повязал галстук, и мы поехали в дом престарелых. В сумочке у Зои лежал прогестерон, влажные салфетки и шприцы. Мы стали свидетелями того, как Сэди и Кларка, чей общий возраст равнялся ста восьмидесяти четырем годам, соединили священными узами брака. Потом мы ели протертое мясо и желе — пищу, которую легко пережевывать — и смотрели на танцующих под оркестровые записи стариков в инвалидных креслах.

Счастливые молодожены кормили друг друга тортом. Я наклонился к Зои и прошептал:

— Они проживут самое большее лет десять.

Зои засмеялась.

— Осторожнее, умник. Мы тоже когда-то состаримся. — Потом запикал будильник на ее часах, она взглянула на них. — Ой, уже семь!

Я пошел за ней в туалет.

Туалетов было два — мужской и женский, каждый довольно просторный, чтобы въехала инвалидная коляска… или смог войти муж, который собирается сделать жене укол прогестерона. Женский был занят, поэтому мы уединились в мужском. Зои задрала юбку.

На ягодице вверху нарисовано маркером «яблочко». Каждый день за последнюю неделю, с тех пор как мы начали делать уколы, я после того, как Зои выходила из душа, заново рисовал этот кружок. Я не хотел втыкать иглу в то место, где было бы еще больнее.

Я уверился в том, что нет ничего хуже, чем делать уколы в живот Зои. Смешиваешь порошок и воду, оттягиваешь кожу, чтобы ввести репронекс, набираешь дозу в небольшой, умещающийся в ладони шприц с фоллистимом. Иглы у шприцов тонюсенькие, и Зои уверяла, что ей ничуть не больно, несмотря на то что на месте уколов на животе оставались синяки, — весь живот в синяках. Иногда было тяжело найти живое место, чтобы сделать очередной укол.

Но с прогестероном другая песня.

Во-первых, иглы толще. Во-вторых, само лекарство на маслянистой основе, поэтому выглядит гуще и вводится медленнее. В-третьих, уколы приходится делать каждый вечер на протяжении тринадцати недель.

Зои достает тампон, смоченный спиртом, и ампулу. Я протираю конец ампулы, потом протираю место на ее ягодице, отмеченное маркером.

— Тебе удобно стоя? — спрашиваю я. Обычно она ложится на кровать.

— Давай коли, — отвечает Зои.

Я поспешно опускаю большую иглу в жидкость и набираю в шприц дозу. Из-за того, что жидкость маслянистая, необходима некая сноровка — как будто тянешь через соломинку патоку. Я жду, пока жидкости в шприце будет чуть больше необходимой отметки, и давлю на поршень, чтобы выпустить воздух.

Потом снимаю иглу и надеваю другую, которую мы используем для уколов. Она не такая толстая, но такая же ужасающе длинная — необходимо вводить иглу внутримышечно сантиметров на пять.

— Ладно, — говорю я, сделав глубокий вдох, хотя укол делается Зои, а не мне.

— Подожди! — выкрикивает она. И поворачивается ко мне лицом. — Ты забыл сказать.

У нас сложился определенный ритуал.

— Жаль, что вместо тебя нельзя сделать укол мне, — как и каждый вечер, говорю я.

Она кивает и упирается ладонями в стену.

Никто никогда вам не расскажет, какая у человека эластичная кожа. Самой природой заложено то, что она пружинит, поэтому необходима определенная смелость, чтобы проткнуть ее иглой. Но Зои еще хуже, чем мне, поэтому я стараюсь унять дрожь в руках (вначале это было для меня настоящей проблемой) и воткнуть иглу прямо в центр отметины. Нужно убедиться, что кровь не попала в лекарство, а потом начинается самое сложное. Вы можете себе представить, какую необходимо приложить силу, чтобы ввести в тело человека маслянистую жидкость? Клянусь, сколько бы уколов я ни сделал своей жене (а я отношусь к уколам, как к боли, которую ей причиняю), каждый раз я чувствую, как плоть и кровь сопротивляются тому, что в них вводят прогестерон.

Когда — наконец-то! — лекарство введено, я вытаскиваю иглу и втыкаю ее в специальный контейнер для использованных игл, висящий рядом с умывальником. Потом массирую место укола, чтобы там не образовалось уплотнение. Дома я, как обычно, приложил бы жене грелку, но сегодня вечером, разумеется, никакой грелки нет.

Зои складывает все назад в свою дамскую сумочку и одергивает платье.

— Надеюсь, мы не пропустили тот момент, когда невеста бросает букет, — сказала она и открыла дверь туалета.

Старик в ходунках терпеливо ждал в коридоре. Он увидел выходящую из мужского туалета Зои, потом меня и подмигнул.

— Помню-помню, дело молодое, — мечтательно произнес он.

Мы с Зои прыскаем от смеха.

— Если только он не диабетик, — замечаю я, и мы возвращаемся к гостям, держась за руки.

Суд по гражданским делам округа Кент находится рядом с Уилмингтоном, где мы с Зои вот уже несколько лет снимаем квартиру; но довольно далеко от Ньюпорта, где обитает Рейд. Я, сжимая в руках копию свидетельства о браке, которую получил в муниципалитете, иду вдоль крытой галереи, которая тянется от парковки прямо к зданию суда.

Через каждые несколько шагов я слышу щебет птицы.

Останавливаюсь, поднимаю голову и замечаю колонку и датчик движения. На всем пути к зданию суда меня преследуют звуки, несущие некие природные знамения.

Откровенно говоря, чтобы подать на развод и понять, что все, что я когда-то считал настоящим, оказалось всего лишь дымом и зеркалами, нужен соответствующий настрой.

Чиновница поднимает голову, когда я вхожу в кабинет. У нее черные вьющиеся волосы и такие же усики над верхней губой.

— Слушаю вас, — говорит она. — Чем могу помочь?

Я не думаю, что сейчас кто-то в силах мне помочь. Но подхожу к стойке, которая доходит мне до груди.

— Я хочу развестись.

Она растягивает губы в улыбке.

— Дорогой, я что-то не припоминаю, чтобы мы вообще женились. — Я продолжаю молчать, и моя собеседница закатывает глаза. — Хотя бы раз… хотя бы раз кто-нибудь засмеялся. Кто ваш адвокат?

— У меня нет адвоката.

Она протягивает мне пакет документов.

— У вас есть имущество?

— Нет.

— Дети?

— Нет, — отвечаю я и отворачиваюсь.

— В таком случае заполняйте бумаги и несите в департамент шерифа дальше по коридору.

Я благодарю ее и сажусь с документами на скамью в коридоре.

Дело: Расторжение брака

Истец (Это, должно быть, я.)

Ответчик (Это, должно быть, Зои.)

Я внимательно читаю первое поле, которое необходимо заполнить: мой домашний адрес.

После минутного колебания вписываю адрес Рейда. Я живу у него уже два месяца. К тому же далее следует адрес Зои. Не хочу, чтобы у судьи сложилось неверное представление, что мы продолжаем жить вместе, и он не даст нам развод.

Дела о разводе, конечно, так просто не решаются, но тем не менее…

Номер 3: дата__________, место_________ (город), ________ (округ), _______ (штат), где Истец и Ответчик зарегистрировали брак. К заявлению прилагается копия свидетельства о браке.

Наш брак с Зои зарегистрировал мировой судья, страдающий заиканием. Когда он попросил нас повторять за ним наши клятвы, ни я, ни Зои не поняли, что он сказал.

— Мы написали собственные, — в порыве вдохновения произнесла Зои и, как и я, стала выдумывать клятву тут же, на ходу.

В заявлении о разводе четыре строки отводилось на детей, их даты рождения.

Я почувствовал, как вспотел.

Основания для развода по взаимному согласию

Здесь у меня два варианта, и оба перечислены ниже. Я аккуратно переписываю первое основание: «Непримиримые разногласия, послужившие причиной распада семьи».

Я не в полной мере понимаю смысл написанного, но догадываюсь. Похоже, очень точно сказано о нас с Зои. Она не хочет оставить попытки завести ребенка, а меня страшит даже сама мысль о том, чтобы все начинать сначала. Непримиримые разногласия — это дети, которых у нас нет. Это те минуты, когда она сидит за столом и улыбается, но я знаю, что она думает не обо мне. Это книги «Тайна имени», которые грудами лежат у туалета, игрушка на кроватку, которую она купила три года назад, но так и не распаковала, это проценты по кредиту, мысли о которых не дают мне спать по ночам.

Как раз над тем местом, где я должен поставить подпись, напечатано: «Истец требует официального расторжения брака».

Да, наверное, так и есть.

Я бы уверовал в кого угодно и во что угодно, что могло бы изменить мою жизнь.

Так уж получилось, что с невесткой я лажу гораздо лучше, чем с собственным братом. За минувшие два месяца каждый раз, когда Рейд спрашивает меня, чем я собираюсь заниматься дальше, какова моя цель, как я намерен становиться на ноги, Лидди просто напоминает ему, что мы одна семья и я могу жить у них столько, сколько захочу. За завтраком, если она поджаривает нечетное количество кусочков бекона, то мне, а не Рейду, отдает лишний. Похоже, она единственный человек, которому не наплевать, жив я или умер, который либо не замечает, что я полнейший кретин, либо — хотелось бы верить! — ей все равно.

Лидди выросла в семье священника-пятидесятника и когда не вела себя чересчур набожно, то с ней было довольно весело. Например, она собирала комиксы «Зеленый фонарь». И увлекалась малобюджетными научно-фантастическими фильмами — чем отвратительнее фильм, тем лучше. Поскольку ни Зои, ни Рейд не разделяли страсть к подобной дешевой ерунде, у нас с Лидди сложилась традиция каждый месяц ходить на полуночные сеансы в дешевые кинотеатры, где проходили фестивали дерьмовых фильмов и награждались актеры, имен которых вы даже не слышали, например Уильям Касл или Берт Гордон. Сегодня мы собираемся на «Вторжение похитителей тел» — не римейк 1978 года под названием «Угроза вторжения», а оригинальную версию Дона Сигела 1956 года.

За билеты всегда платит Лидди. Раньше я предлагал деньги, но Лидди говорила, что это просто смешно: во-первых, у нее есть деньги мужа, а у меня нет, а во-вторых, я постоянно составляю ей компанию, когда Рейд занят ужином с клиентом или сидит на церковном собрании. Заплатить за билет — самое малое, чем она может меня отблагодарить. Мы всегда покупали самые большие стаканчики с попкорном — с маслом, потому что когда Лидди ходит в ресторан с Рейдом, то он настаивает на здоровой пище. Честно говоря, это со стороны Лидди нечто вроде протеста.

На этой неделе я выпивал трижды: всего лишь по бокальчику пива то тут, то там — словом, ничего особенного, с чем я не смог бы справиться. Но зная, что сегодня мы с Лидди идем в кино, я решил не брать в рот ни капли. Я не хочу, чтобы она побежала к Рейду и нажаловалась ему, что от меня разит спиртным. Я к тому, что я знаю, что она меня любит, что мы отлично ладим, но она прежде всего жена моего брата со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Лидди хватает меня за руку, когда главный герой, доктор Беннелл, бежит по шоссе в кульминационный момент фильма. Она к тому же закрывает глаза, когда наступают по-настоящему жуткие моменты, но потом требует, чтобы я пересказывал в малейших подробностях все, что она пропустила.

«Они уже здесь! — говорит актер, глядя прямо в камеру. — Ты следующий!»

Мы всегда досиживаем до титров, до самого конца, когда идут благодарности городским властям, разрешившим съемки этого фильма. Обычно мы остаемся в кинотеатре последними.

Мы продолжаем сидеть на своих местах, когда какой-то прыщавый подросток появляется в зале, чтобы подмести проход и собрать мусор.

— Ты видел римейк семьдесят восьмого года? — спрашивает Лидди.

— Мура полнейшая! — отвечаю я. — Я даже не сразу понял, что это «Вторжение».

— Наверное, это мой любимый фильм ужасов, — говорит Лидди.

— Ты говоришь это каждый раз.

— Нет, правда, — уверяет Лидди и откидывает голову на спинку кресла. — Как ты думаешь, они знают, что с ними произошло?

— Кто?

— Люди-стручки. Пришельцы. Как ты думаешь, они когда-нибудь просыпались, смотрели в зеркало и удивлялись, почему они такие?

Парень, подметающий проходы, останавливается около нас. Мы встаем и выходим в полутемный коридор кинотеатра.

— Это просто кино, — говорю я Лидди, хотя на самом деле мне хочется сказать, что нет, люди-стручки не задаются вопросом «Что произошло?».

Что на самом деле, когда ты поворачиваешься к человеку, которого не узнаешь, вообще ничего не чувствуешь.

Семьдесят семь.

Именно через столько дней после подачи заявления на развод я обязан явиться в суд. Именно через столько дней Зои, после того как получит повестку в суд, предстанет там в роли ответчицы.

С тех пор как я подал на развод, мне стало не до работы. Мне следовало уже развесить объявления о вспашке земли, почистить и сложить на зиму свои газонокосилки. Но вместо этого я целыми днями спал, до ночи гулял — просто занимал место в доме своего брата.

Поэтому когда Рейд попросил меня рано утром встретить пастора Клайва, прилетающего ночным рейсом в аэропорт Логан после съезда евангелистов в церкви Сэдлбэк, я должен был тут же воскликнуть: «Разумеется!» Я к тому, что у меня вагон времени. И после всего, что Рейд для меня сделал, я, по крайней мере, мог бы отплатить ему если не деньгами, то своим временем.

Но я просто тупо уставился на брата, не зная, что ответить.

— Ты, — тихо сказал Рейд, — и вправду на меня не похож, братишка.

В кухню, где я сидел, вошла Лидди и налила мне стаканчик апельсинового сока. Как будто я сам не понимал, что являюсь всего лишь черной дырой в их доме, куда утекают еда, деньги и личное время.

И если у меня не получилось сказать «да» брату, то его жене я не смог отказать.

Светает, и я честно собираюсь поехать в Логан, чтобы встретить в семь утра частный самолет, но когда проезжаю мимо маяка Точка Джудит, то замечаю волны. Смотрю на часы на приборной панели. Доска для серфинга и мокрый гидрокостюм у меня всегда с собой — так, на всякий случай, лежат в грузовике, — и я думаю о том, что глупо было подниматься в такую рань, если не поплавать четверть часа, а после поехать в Бостон.

Надеваю мокрый гидрокостюм, капюшон и перчатки и направляюсь на отмель, которая уже неоднократно себя показывала, — добрая фея-крестная из залегшего на небольшой глубине песка, которая может превратить длинную низкую волну в захватывающий вихрь.

Я гребу в море, проплываю мимо двух молодых парней.

— Джерри, Эрк! — киваю им я.

Серфингисты, которые катаются на волнах осенью и зимой, — своего рода уникумы; мы в основном знаем друг друга, потому что немного найдется безумцев, готовых заниматься серфингом, когда температура воды десять градусов, а окружающего воздуха — всего пять. Я удачно выбрал время, чтобы удачно поймать хорошую двухметровую волну. Уже поймав ее, я вижу, как волна Эрка вздымается вертикально, но ему удается пролететь на гребне и не оказаться в воронке.

Я чувствую, как горят мои трицепсы, ощущаю знакомую леденящую головную боль от того, что в лицо плещет холодный манящий океан. Легче кивнуть другим, указывая на подходящую волну, и остаться ждать следующей, чем самому взобраться на доску.

— Ты уверен, дед?

Мне сорок лет. Не старый еще, но в мире серфингистов я — древний старик. «Вы еще поцелуете деда в задницу», — думаю я и решаю, что поймаю следующую волну и покажу этим молокососам, как плавают настоящие серферы.

Одно «но».

Только я выпрямился на доске и развернул парус, как неожиданно поскользнулся и упал на спину. Последнее, что я вижу, — это плоский остов своей доски, который обрушивается на меня с невероятной силой.

Когда я прихожу в себя, одна моя щека прижата к песку, а с головы сорван капюшон. На ветру мои мокрые волосы заледенели. Зрение медленно фокусируется на лице Джерри.

— Эй, Грэмпс, ты как? — спрашивает он. — Тебя сильно ударило по голове.

Я встаю, морщась от боли.

— Со мной все в порядке, — бормочу я.

— Хочешь, отвезем тебя в больницу, чтобы осмотрели врачи?

— Нет. — Я в синяках, у меня все болит, тело сотрясает крупная дрожь. — Который час?

Эрк отодвигает неопреновый край своего гидрокостюма, чтобы взглянуть на часы на руке.

— Десять минут восьмого.

Я катаюсь целый час?

— Черт! — ругаюсь я, пытаясь встать.

На мгновение земля уходит из-под ног. Эрк подхватывает меня, чтобы я не упал.

— Может быть, позвонить родным, знакомым? — спрашивает он.

Я не могу дать телефон своих помощников, потому что на зиму я всех уволил. Не могу дать номер Рейда с Лидди, потому что они думают, что я поехал встречать пастора. И номер Зои я назвать не могу, потому что подал на развод.

Я качаю головой, но не могу собраться с духом, чтобы произнести эти слова: «Некому звонить».

Эрк с Джерри удерживают меня, но я медленно направляюсь к грузовику. У меня на телефоне пятнадцать сообщений. Даже нет нужды прослушивать голосовую почту, чтобы узнать, что звонил Рейд и он в бешенстве.

Я перезваниваю ему.

— Рейд, — говорю я, — слушай, старина, мне очень жаль. Я только выехал на девяносто третье шоссе, как сломался грузовик. Я пытался дозвониться, но не было связи…

— Ты где?

— Жду эвакуатор, — солгал я. — Не знаю, сколько времени займет ремонт.

Рейд вздыхает.

— Я отправлю за пастором Клайвом лимузин, — говорит он. — Тебя подобрать по пути?

Не знаю, чем я заслужил такого брата, как Рейд. Я к тому, что другой уже давно бы вычеркнул меня из своей жизни.

— Сам доберусь, — отвечаю я.

Зои когда-то настаивала, чтобы я бросил серфинг. Она не понимала моего увлечения, не понимала, почему я не могу проехать мимо пляжа, когда на море волны. «Макс, пора взрослеть, — говорила она. — Какие могут быть дети, если ты сам еще ребенок?»

Неужели она права?

Во всем права?

Я представил себе, как шериф приезжает к ней домой. «Зои Бакстер?» — спросит он. Она кивнет. «Вам повестка». Потом он уйдет, а она останется стоять, сжимая в руках небольшой голубой конверт, — возможно, она знала, что рано или поздно это произойдет, но тем не менее это все равно как удар в спину.

Я сижу в грузовике, но меня продолжает бить дрожь, хотя я включил обогреватель на максимум. После колебания я протягиваю руку к бардачку. Там лежит бутылочка «Джагермейстера», исключительно для медицинских целей. Такое постоянно показывают в кино: человек с обморожением, например, упавший с моста в воду или слишком долго пробывший на холоде… они все сбиты с толку и трясутся от страха, пока не выпьют рюмочку, чтобы согреть кровь.

Один глоток — и они здоровы.

Два месяца спустя

Если бы не мусоровоз, я бы пропустил день суда.

Я, вздрогнув, просыпаюсь, когда слышу резкие звуки клаксона, вскакиваю и ударяюсь головой о крышу автомобиля. Мусоровоз сдает задом к мусорному контейнеру, у которого я припарковал машину, и поддевает его своими зубцами за металлические петли, чтобы поднять бак. Я понимаю одно: мусоровоз издает такие звуки, как будто настал чертов конец света.

Стекла в машине запотевают, я дрожу от холода, поэтому завожу мотор и включаю обогреватель стекол. Вот тут-то я и понимаю, что сейчас не шесть утра, как мне казалось, а восемь тридцать четыре.

Через двадцать шесть минут у меня бракоразводный процесс.

У меня, по всему выходит, не остается времени вернуться к Рейду и принять душ. К тому же придется побить мировой рекорд скорости, чтобы добраться до окружного суда Кента вовремя.

— Черт! — ругаюсь я под нос, разворачивая машину и срываясь со стоянки какого-то банка, где я, по всей видимости, уснул вчера ночью. Тут за углом ирландский паб, он работает до трех утра. Я смутно помню компанию парней, которые устраивали мальчишник; меня пригласили выпить с ними текилы.

К счастью, еще не выпал снег, поэтому и грузовик не перевернулся на шоссе. Я паркуюсь в неположенном месте, тут и парковаться-то запрещено (не очень умный поступок рядом с судом, но что мне остается делать?), и вбегаю как угорелый в здание суда.

— Простите, — бормочу я.

Моя голова раскалывается, пока я бегу по лестнице в зал заседания, где председательствует судья Мейерс. Налетаю на женщину с двумя детьми и адвоката, который изучает дело.

— Прошу прощения… простите…

Опускаюсь на скамью в последнем ряду. Я истекаю по́том, рубашка торчит из брюк. У меня не было времени, чтобы побриться. Даже просто умыться. Я нюхаю свои рукава, от которых пахнет вчерашней вечеринкой.

Когда я вновь поднимаю голову, то замечаю ее недоуменный взгляд.

Зои выглядит так, как будто она все эти семьдесят семь дней тоже не спала. Под глазами черные круги. Она такая худенькая. Ей достаточно одного взгляда на мое лицо, волосы, одежду — и она все понимает. Она знает, чем я занимался.

Она отворачивается и смотрит прямо перед собой.

Я чувствую, как эта неприязнь прожгла в моей груди дыру. Единственное, к чему я всегда стремился, — быть достойным Зои, но все испортил. Я не мог дать ей детей, о которых она мечтала. Не мог дать ей ту жизнь, которую она заслуживала. Я не тот мужчина, которого она себе придумала.

Встает секретарь и начинает зачитывать список:

— Маллой против Маллой.

Поднимается адвокат.

— Мы готовы, Ваша честь, можем начать слушания.

— Джоунс против Джоунс?

Встает еще один адвокат.

— В принципе готовы.

— Кейзен против Кейзен?

— Ваша честь, прошу назначить новую дату слушания. Например, восемнадцатое декабря.

— Горовиц против Горовиц, — продолжает зачитывать секретарь.

— У меня ходатайство, Ваша честь, — отвечает очередной адвокат. — Я могу подойти?

— Бакстер против Бакстер?

Я не сразу понимаю, что секретарь называет мое имя.

— Да, — говорю я, вставая.

Зои тоже встает, как будто нас через зал связывает некая нить.

— Здесь, — отвечаю я, — присутствует.

— Вы сами будете представлять свои интересы, сэр? — интересуется судья Мейерс.

— Да, — отвечаю я.

— Ваша жена здесь?

Зои откашливается.

— Да.

— Вы сами будете представлять свои интересы, миссис? — задает вопрос судья.

— Да, — говорит Зои.

— Вы готовы сегодня начать бракоразводный процесс?

Я киваю. На Зои я не смотрю, чтобы не видеть, кивает ли она.

— Если вы сами представляете свои интересы, — поясняет судья Мейерс, — следовательно, вы сами себе адвокаты. Это означает, что вы обязаны сами изложить суть своих требований, если хотите начать бракоразводный процесс сегодня. Я настоятельно рекомендую вам наблюдать за другими представителями истца и ответчика, чтобы уяснить процедуру, потому что за вас я этого сделать не смогу. Это ясно?

— Да, Ваша честь, — уверяю я, хотя с таким же успехом она могла бы изъясняться и на португальском.

Нас повторно вызвали лишь спустя два часа. А это означает, что я мог бы принять душ, поскольку, несмотря на то что присутствовал при пяти разводах, все равно понятия не имел, что я должен делать. Я прошел на свидетельское место в передней части зала суда. Один из приставов в форме подошел ко мне с Библией.

— Мистер Бакстер, вы клянетесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, да поможет вам Господь?

Краем глаза я замечаю, как секретарь показывает Зои, чтобы та заняла место за столом в первом ряду.

— Клянусь, — произношу я.

Смешно, не так ли, что приходится произносить одни и те же слова и когда женишься, и когда разводишься?

— Пожалуйста, назовите для протокола свое имя…

— Макс, — отвечаю я. — Макс Бакстер.

Судья скрещивает руки на столе.

— Мистер Бакстер, вы зарегистрировали свою явку?

Я непонимающе смотрю на судью.

— Шериф, мистер Бакстер зарегистрировал явку? Мистер Бакстер, вы хотите сегодня развестись?

— Да.

— И вы сами представляете свои интересы?

— У меня нет денег на адвоката, — поясняю я.

Судья смотрит на Зои.

— А вы, миссис Бакстер? Вы тоже сами будете представлять свои интересы?

— Да.

— Вы не возражаете против развода, верно?

Она кивает.

— Шериф, зарегистрируйте личную явку миссис Бакстер, пожалуйста. — Судья вновь поворачивается ко мне и чихает. — Мистер Бакстер, от вас жутко разит спиртным. Вы находитесь под действием алкоголя или наркотиков?

Я в нерешительности молчу.

— Уже нет, — отвечаю я.

— Ты шутишь, Макс? — взрывается Зои. — Ты опять начал пить?

— Больше тебя это не касается…

Судья стучит молотком.

— Если вы намерены вступать в дискуссию, не тратьте мое время.

— Нет, Ваша честь, — говорю я. — Я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось.

— Хорошо, мистер Бакстер. Продолжайте.

Только я не знаю, что дальше говорить. Где я живу, жил ли до этого целый год в Уилмингтоне, когда женился, когда мы расстались — откровенно говоря, ничего из этого не объясняет, почему двое людей, которые думали, что будут вместе до конца жизни, однажды просыпаются и понимают, что совершенно не знают человека, который спит рядом.

— Сколько вам лет, мистер Бакстер? — спрашивает судья.

— Сорок.

— Какое у вас законченное образование?

— Я три года отучился в колледже, потом бросил и начал собственное ландшафтное дело.

— Сколько лет вы этим занимаетесь?

— Десять лет, — отвечаю я.

— Сколько вы зарабатываете?

Я смотрю в зал. Даже одной судье признаваться в таких вещах не хочется, что уж говорить обо всех присутствующих в зале.

— Около тридцати пяти тысяч в год, — отвечаю я, но лукавлю. Столько я заработал только однажды.

— В своем заявлении о разводе вы ссылаетесь на то, что между вами возникло определенное непонимание, которое разрушило ваш брак. Это правда? — спрашивает судья.

— Да, Ваша честь. Мы девять лет пытаемся завести ребенка. И я… я больше этого не хочу.

В глазах Зои блестят слезы, но она не делает даже попытки вытащить салфетку из стоящего рядом коробка.

Мы встретились два месяца назад, после того как она получила документы на развод, чтобы обсудить вопросы, которые могут возникнуть в суде. Да, скажу я вам, странное чувство появляется, когда возвращаешься в дом, который раньше снимал, садишься за стол, за которым раньше ужинал каждый день, и ощущаешь себя совершенно чужим человеком.

Зои, когда открыла дверь, выглядела просто ужасно. Но не мне упрекать ее за внешний вид. Я топтался на пороге, пока она сама не пригласила меня войти. Мне кажется — именно в тот момент! — если бы она попросила меня вернуться, все начать сначала, я бы вернулся. Но Зои только сказала: «Давай быстрее покончим с формальностями». На том мы и порешили.

— У вас есть собственность? — задает вопрос судья.

— Мы снимали дом, — отвечаю я.

— Ценное имущество?

— Я забрал свой садовый инвентарь. Зои — свои музыкальные инструменты.

— Следовательно, вы просите, чтобы вам присудили предметы, которыми на данный момент владеете вы, а вашей жене — предметы, которыми владеет она?

Разве я не сказал то же самое, но более понятным языком?

— Думаю, да.

— Ваша жизнь застрахована? — интересуется судья.

— Мы договорились, что каждый оплачивает свою страховку сам.

Судья кивает.

— У вас есть долги на ваше имя?

— В данный момент я не могу их погасить, — признался я. — Но обязательно погашу.

— У вашей жены есть долги?

— Да, — отвечаю я.

— Мистер Бакстер, у вас крепкое здоровье?

— Да.

— Вы понимаете, что такое «алименты»? — Я киваю. — В заявлении указано, что вы просите, чтобы суд позволил вам отказаться сегодня от алиментов?

— Вы имеете в виду, что Зои не должна мне ничего выплачивать? Да, верно.

— Вы понимаете, что это окончательный отказ? Вы больше не сможете обратиться ни в этот суд, ни в какой-либо другой с требованием присудить вам алименты?

Мы с Зои никогда не шиковали, но одна мысль о том, чтобы она меня содержала, кажется унизительной.

— Понимаю, — заверяю я.

— Вы просите сегодня же окончательно развести вас с женой?

Я понимаю, что это юридический жаргон, но слова судьи заставляют меня задуматься. Окончательный. Раз и навсегда. Это как с любимой книгой — ты не хочешь, чтобы она заканчивалась, потому что знаешь, что ее нужно будет вернуть в библиотеку, когда прочтешь до конца.

— Мистер Бакстер, — торопит судья, — вы хотите что-то еще сообщить суду?

Я качаю головой.

— Не суду, Ваша честь. Я бы хотел кое-что сказать Зои.

Я жду, пока она посмотрит на меня. Ее взгляд ничего не выражает, как будто она смотрит на незнакомого человека в метро. Как будто мы вообще с ней не знаем друг друга.

— Прости меня, — говорю я.

Поскольку мы живем в Род-Айленде, в штате преимущественно католическом, разводят здесь не сразу. После семидесяти семи дней, которые мы ожидали, чтобы явиться в суд, до того момента, когда будет принято окончательное решение, должен пройти еще девяносто один день — как будто судья дает паре еще один шанс на раздумья.

Призна́ю, бо́льшую часть этих трех месяцев я нажирался до поросячьего визга.

Плохие привычки — как вербейник пурпурный. Когда растение только поселяется у вас в саду, кажется, что вы владеете ситуацией, — всего несколько красивых пурпурных стебельков. Но это растение подобно лесному пожару: не успеешь и глазом моргнуть, как этот сорняк душит все вокруг, пока весь сад не застилает пурпурный ковер, а вы удивляетесь тому, как же не уследили.

Я поклялся, что никогда не попаду в восемьдесят процентов бросивших пить алкоголиков, которые заканчивают тем, что опять наступают на те же грабли. И тем не менее где я сейчас? Прячу бутылки за вытяжкой в ванной Рейда, за книгами на его полках, в комнате для гостей, в углу матраса, который аккуратно вспорол. Когда Лидди не бывает дома, я выливаю в раковину целый пакет молока, а позже, вечером, галантно предлагаю сбегать в магазин, чтобы у нас было молоко на завтрак, но останавливаюсь по пути из универсама у ближайшего бара, чтобы опрокинуть рюмашку. Если я знаю, что мне предстоит общаться с людьми, я пью водку — от нее меньше перегар. Под кроватью у меня от похмелья всегда стоит энергетический напиток. Я осторожен: хожу в разные бары в небольших городках, чтобы кто-нибудь из местных доброхотов не сдал меня Рейду. Однажды я поехал в Уилмингтон. Я настолько напился, что даже рискнул проехать мимо нашего общего с Зои дома. Сейчас Зои, разумеется, живет здесь одна. Свет горел в спальне. Интересно, чем она занимается? Наверное, читает. А может быть, делает маникюр.

Потом я задумался над тем, а одна ли она дома. Я надавил на газ так, что колеса завизжали по асфальту.

Конечно, я убеждал себя в том, что пока никто не замечает, что я пью, проблемы как таковой и не существует.

Я до сих пор не съехал от Рейда в основном потому, что меня никто не гонит. Не думаю, что он рад, что я оккупировал первый этаж, на самом деле он терпит меня из христианского милосердия. До женитьбы на Лидди мой брат обрел второе рождение («Разве первого рождения недостаточно?» — удивилась Зои) и стал посещать протестантскую церковь, прихожане которой собирались в столовой местной средней школы. В конечном счете он стал ее финансировать. Я не религиозный человек — каждому свое, как мне кажется, — но все свелось к тому, что мы стали все реже и реже встречаться с моим братом и его женой только потому, что ни один семейный ужин не обходился без перепалки между Зои и Рейдом — шла ли речь о законности абортов, о политиках, замеченных в скандальных любовных похождениях, или о молитвах в общеобразовательных школах. Когда мы последний раз ходили к брату в гости, Зои ушла сразу после закуски, когда Рейд стал распекать ее за то, что она поет песни панк-группы Green Day одному из своих обожженных пациентов.

— Анархисты! — припечатал Рейд. Рейд, который сам в детстве слушал Led Zeppelin в своей комнате.

Я решил, что церковь выступает против богохульных текстов песен, но оказалось, что церковь не приемлет самого характера песен этой группы, считая их злом.

— Серьезно? — скептически переспрашивает Зои. — Какие именно ноты? Какой аккорд? И где об этом написано в Библии?

Я уже не помню, во что перерос спор, но закончилось все тем, что Зои вскочила, перевернув кувшин с водой.

— Может быть, для тебя, Рейд, это будет новостью, но Бог не голосовал за республиканцев.

Я знаю, что Рейд хочет, чтобы я присоединился к его церкви. Лидди оставляет на моей кровати брошюры о спасении души, когда меняет постель. Рейд устроил у себя в доме встречу единомышленников-протестантов («Мы заставим этих жеребцов вернуться к изучению Библии») и пригласил меня присоединиться к их компании в гостиной.

Я выдумал какой-то предлог и ушел, чтобы напиться.

Однако сегодня вечером я понимаю, что Лидди с Рейдом подключили тяжелую артиллерию. Когда я услышал, как Лидди звонит в крошечный антикварный колокольчик, который хранит на каминной полке, извещая о том, что настало время обеда, я покинул свою берлогу для гостей на первом этаже и обнаружил, что на диване рядом с Рейдом сидит Клайв Линкольн.

— Макс, — произносит мой брат, — ты знаком с пастором Клайвом?

Кто же не знает пастора!

Он не сходит со страниц газет из-за акций протеста, которые организовал у стен Капитолия против однополых браков. Когда подростку-гомосексуалисту в школе разрешили привести на выпускной бал своего приятеля, тут же на ступенях школы появился Клайв с сотней прихожан, которые стали громко молиться о том, чтобы Иисус помог заблудшей овце вновь обрести путь к христианской жизни. Этой осенью он стал звездой канала новостей в Бостоне, когда публично потребовал пожертвовать порнофильмы в фонд детских садов, уверяя, что это то же самое, что намерение президента ввести курс сексуального воспитания в учебный план дошкольных учреждений.

Это высокий мужчина с гладкой гривой седых волос. Одет он очень дорого. Должен признаться, он производит неизгладимое впечатление. Когда он в комнате, невольно не можешь отвести от него глаз.

— А-а, это и есть брат, о котором я так много слышал?

Я не противник церкви. В детстве я каждое воскресенье ходил в церковь с мамой, которая возглавляла женский комитет. Однако после ее смерти не стал больше посещать службу. А когда женился на Зои, вообще перестал бывать в церкви. Она — привожу ее слова — не человек Иисуса. Она говорила, что религия проповедует безоговорочную любовь к Господу, но на определенных условиях: ты должен верить в то, что тебе говорят, чтобы получить то, что хочешь. Ей не нравилось, что религиозные люди смотрели на нее искоса за ее атеистические убеждения, но, если честно, она тоже презирала тех, кто исповедовал христианство.

Клайв пожимает мне руку, и между нами словно пробегает электрический разряд.

— Не знал, что у нас на ужин будут гости, — говорю я, глядя на Рейда.

— Пастор не гость, — отвечает Рейд, — он наша семья.

— Брат во Христе, — улыбается Клайв.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Понятно. Пойду посмотрю, не нужна ли Лидди помощь в кухне.

— Я сам помогу, — перебивает меня Рейд. — Составь компанию пастору Клайву.

Становится ясно, что мое пьянство — которое я, как считал, хитроумно скрывал, — уже никакая не тайна. Что этот ужин не просто дружеские посиделки со священником, а настоящая ловушка.

Ощущая неловкость, я сажусь на то место, где мгновение назад сидел Рейд.

— Не знаю, что наговорил вам мой брат… — начинаю я.

— Он просто молится за тебя, — отвечает пастор Клайв. — Он попросил и меня помолиться, чтобы ты нашел выход.

— Я считаю, что отлично ориентируюсь, — пробормотал я.

Клайв подался вперед.

— Макс, — интересуется он, — как лично ты относишься к Иисусу Христу?

— Мы… Это скорее шапочное знакомство.

Он даже не улыбается.

— Знаешь, Макс, я никогда не думал, что стану пастором.

— Правда? — вежливо поддерживаю я разговор.

— Я вырос в семье, где не было лишних пяти центов, а у меня еще пятеро младших братьев и сестер. Мой отец потерял работу, когда мне было двенадцать лет, мама заболела и попала в больницу. На мои плечи взвалились заботы о семье, а у нас не было в банке никаких накоплений. Однажды я зашел в местный продуктовый магазин и пообещал кассирше, что заплачу́, как только заработаю деньги, но кассирша ответила, что не может дать мне еду бесплатно. И тогда какой-то мужчина сзади — в костюме и галстуке — сказал, что заплатит за меня. «Нужно составлять список покупок, парень», — сказал он, нацарапал что-то на визитной карточке и положил ее на весы в кассе. Несмотря на то что это был всего лишь клочок бумаги, чаша весов стала опускаться вниз. Потом он достал из моей тележки молоко, хлеб, яйца и гамбургер и положил их на вторую чашу весов. Весы даже не шелохнулись, хотя было совершенно ясно, что эти покупки должны перевесить. Покупки не весили ничего, поэтому у кассира не оставалось другого выхода, как отдать их мне бесплатно, но незнакомец все-таки протянул ей двадцать долларов. Когда я пришел домой, то обнаружил визитную карточку в пакете с продуктами. Я вытащил ее, чтобы прочесть список, который составил мой благодетель. На обороте карточки было написано: «Отче наш, пожалуйста, помоги этому мальчику». На лицевой стороне стояло имя: «Преподобный Билли Грэхэм».

— Похоже, сейчас вы станете утверждать, что вам явилось чудо.

— Нет, конечно, просто весы не работали. Владельцу магазина пришлось покупать новые, — ответил Клайв. — Чудо состояло в том, что Господь сломал весы в нужный момент. Суть в том, Макс, что у Господа относительно тебя свои планы. Смешно то, что Он любит тебя даже сейчас, когда ты грешишь. Но Он слишком любит тебя, чтобы позволить тебе погрязнуть в грехе.

Теперь я начинаю злиться. Хотя это и не мой дом, но разве это цивилизованно — пытаться обратить человека в свою веру в его собственной гостиной?

— Единственный способ угодить Господу — поступать так, как Он тебе велит, — продолжает пастор Клайв. — Если твое дело — печь пироги в булочной «Только горячие пирожки», не нужно приходить на работу и начинать печь домашнее печенье. Так никогда ничего не добьешься. Даже если ты печешь самое вкусное в мире печенье, все равно это не то, что требует от тебя хозяин булочной.

— Я не пеку ни пирожков, ни печенья, — отвечаю я. — И при всем моем уважении, мне нет необходимости обращаться к Богу.

Пастор Клайв усмехается и откидывается на спинку дивана, барабаня пальцами по подлокотнику.

— Есть еще одна удивительная вещь в Господе, — говорит он. — Он найдет способ показать человеку, что тот ошибается.

Буря началась внезапно. Не то чтобы совсем неожиданно, ведь стоит уже конец ноября, но, как предсказывали синоптики, ожидался кратковременный снегопад. Однако, когда я открываю дверь бара и поскальзываюсь на заледенелом крыльце, снег напоминает белую пелену.

Я тут же ныряю назад и велю бармену налить мне еще пивка. Бессмысленно ехать прямо сейчас; я могу спокойно переждать бурю.

Сегодня вечером в баре пусто — когда дороги скользкие, многие решают остаться дома. Бармен протягивает мне пульт от телевизора, и я нахожу баскетбол по одному из кабельных спортивных каналов. Мы болеем за «Бостон Селтикс». Они получают дополнительное время и в конечном счете проигрывают.

— Бостонские команды, — говорит бармен, — каждый раз разбивают мне сердце. Наверное, сегодня я закроюсь пораньше. Уже выпало сантиметров пятнадцать снега. Вы сумеете добраться домой?

— Я же убираю снег, — отвечаю я. — Со мной все будет в порядке.

Мой пикап оснащен снегоочистителем, и благодаря объявлениям, которые я напечатал на компьютере Рейда, у меня масса клиентов, ожидающих, что я приеду и расчищу дорожки к их домам до того, как им нужно будет завтра отправляться на работу. Во время сильного снегопада, такого как этот, я по ночам не сплю — я убираю снег, как только снегопад прекращается. Это первая серьезная буря в этом году, и я уже слышу, как у меня в кармане звенят денежки.

Я забираюсь в грузовик, и от моего дыхания ветровое стекло тут же запотевает. Я включаю обогреватель стекол и вижу красные дьявольские огни отъезжающей с парковки «тойоты» — машину бармена заносит на скользкой дороге. Я завожу мотор и направляюсь к дому своего первого клиента.

Скользко, но я и не такое видывал. Я включаю радио, и кабину заполняет голос долбаного Джона Теша: «Вам известно, что пройдет двадцать минут, прежде чем ваш желудок подаст сигнал в мозг о том, что вы сыты?»

— Нет, неизвестно, — отвечаю я.

Нельзя переключиться на дальний свет, потому что метет снег, поэтому я едва не пропускаю изгиб дороги. Задние колеса прокручиваются, машину начинает заносить. Мое сердце продолжает глухо биться в груди, я убираю ногу с педали газа и еду медленнее, а колеса вязнут в снегу все глубже и глубже.

Через несколько минут мир вокруг преображается. Кругом белым бело, пригорки и холмы похожи на спящих гигантов. Никаких ориентиров. Я даже не уверен, что оказался в нужном месте. Я не просто не уверен, я на самом деле не знаю, где нахожусь.

Я прищуриваюсь и тру глаза, переключаю дальний свет… Но ничего не меняется.

Меня начинает охватывать паника. Я тянусь за телефоном. В нем есть джи-пи-эс, и я смогу посмотреть, в каком месте неправильно повернул. Пока я шарю по приборной панели, грузовик врезается в груду грязного снега, и его разворачивает на триста шестьдесят градусов.

На дороге стоит женщина.

Ее черные волосы развеваются на ветру, она съежилась от холода. Мне удается вжать педаль тормоза до пола и резко дернуть вправо в отчаянной попытке повернуть грузовик, чтобы не сбить женщину. Но колеса на льду не слушаются, я в ужасе поднимаю голову и встречаюсь с женщиной глазами.

Это Зои.

— Н-е-е-е-т! — ору я.

Я поднимаю руку, готовясь к неизбежному столкновению. Раздается противный скрежет металла, и подушка безопасности взрывается, когда грузовик бросает прямо на то место, где она стояла.

Я прихожу в себя весь в бриллиантовой пыли от разбитого стекла. Я сижу в перевернутой машине и не могу пошевелить ногами.

«Господи, помоги мне! Пожалуйста… Господи… Помоги… Мне…»

Стоит гробовая тишина, слышно лишь, как на машину мягко падает снег. Не знаю, сколько я лежал в отключке, но не похоже, что скоро рассвет. Я мог бы замерзнуть до смерти, запертый в этой машине. Я мог бы стать еще одним из этих снежных холмов — об аварии никто и не узнает, пока не станет уже слишком поздно.

«Господи, — думаю я. — Я умру здесь».

А после этого меня пронзает еще одна мысль: «Меня никто не хватится».

Правда ранит больно. Больнее, чем жгучая боль в левой ноге и лихорадочно стучащая кровь в голове, больнее, чем кусок металла, впившийся мне в плечо. Я могу исчезнуть из этого мира — и, возможно, окажусь в лучшем месте.

Я слышу шорох шин и вижу, как дорога предо мной озаряется светом автомобильных фар.

— Эй! — кричу я изо всех сил. — Эй, я здесь! Помогите!

Свет фар проплывает мимо, потом я слышу, как хлопает дверца машины. Снег вылетает из-под форменных полицейских ботинок, когда человек сбегает по насыпи к перевернутому грузовику.

— Я вызвал машину скорой помощи, — говорит он.

— Женщина… — хриплю я. — Где она?

— В грузовике были еще пассажиры?

— Нет… на дороге. Я сбил ее…

Он выбегает на дорогу, и я вижу, как он освещает окрестности прожектором. Я хочу что-то сказать. Но у меня кружится голова, а когда я пытаюсь что-то произнести, меня тут же выворачивает наизнанку.

Может быть, проходит несколько часов, а может, минут, но один спасатель перерезает ремень безопасности, который спас мне жизнь. Второй с помощью гидравлического инструмента разрезает покореженные части машины. Вокруг слышатся голоса:

— Положите его на спину…

— Сложный перелом…

— …тахикардия…

Передо мной неожиданно опять возникает полицейский.

— Мы все осмотрели. Грузовик никого не сбивал, — говорит он. — Просто врезался в дерево. Если бы вы не успели повернуть и съехать с дороги, сейчас лежали бы у подножия утеса. Вы в рубашке родились.

Вздох от облегчения, которое я испытываю, перерастает во всхлип. Я начинаю так сильно рыдать, что не могу дышать. И остановиться тоже не могу. Неужели мне привиделась Зои, потому что я напился?

Снег колет мне лицо, тысячи крошечных иголочек, когда меня несут от покореженной машины в салон скорой помощи. Из носа течет, глаза застит кровь.

Неожиданно я больше не хочу быть тем, кто я есть. Я больше не хочу делать вид, что обманываю весь мир, хотя никто и не обманывается. Я хочу, чтобы кто-то за меня решал, потому что у меня самого не очень-то получается.

Двигатель машины скорой помощи оживает. Врач неотложки подсоединяет меня к очередному монитору и ставит капельницу. Такое впечатление, что мою ногу обжигает огнем всякий раз, когда водитель жмет на тормоз.

— Моя нога…

— Она сломана, мистер Бакстер, — сообщает врач. Я удивляюсь, откуда она знает, как меня зовут, а потом понимаю: видела мои права. — Мы везем вас в больницу. Хотите кому-нибудь позвонить?

Не Зои, только не Зои. Рейду надо будет сообщить, но сейчас я не хочу думать об укоре в его глазах, когда он поймет, что я сел за руль пьяный. Наверное, мне понадобится адвокат.

— Моему пастору, — отвечаю я. — Клайву Линкольну.

Я весь на нервах, но Рейд с Лидди стоят по обе стороны от меня с такими широкими улыбками на лицах, что создается впечатление, будто я излечился от рака или придумал, как сохранить мир во всем мире, а не просто пришел в церковь Вечной Славы, чтобы поделиться своей историей о том, как я обрел Господа.

Правда была настолько очевидна, как будто ответы были вытатуированы у меня на лбу: для меня пределом стала та авария. Иисус вошел в мою жизнь в облике Зои. Если бы не это видение, я был бы уже мертв. Но я успел свернуть. Свернул прямо в Его распростертые объятия.

Когда ко мне в больницу пришел Клайв, меня уже обкололи болеутоляющими, наложили на левую ногу новый гипс, на плечо и голову швы. Я продолжал рыдать, когда меня грузили в машину скорой помощи. Пастор присел на край моей кровати и протянул мне руку.

— Отпусти нечистого, сын мой, — сказал Клайв. — Впусти Господа.

Не знаю, как объяснить, что произошло потом. Как будто кто-то щелкнул во мне выключателем, и боль исчезла. Я почувствовал, что могу воспарить над кроватью, — так бы и случилось, если бы меня не удерживало тяжелое одеяло. Когда я взглянул на свое тело, на просветы между моими пальцами и кончиками ногтей, то могу поклясться — я увидел исходящий от них свет.

Для человека, который еще не впустил в свое сердце Господа, все так и происходит: как будто он упорствует в заблуждении, что его зрение просто затуманилось, а ему на самом деле необходимы очки. В конечном счете он не видит уже даже на расстоянии вытянутой руки, натыкается на предметы, постоянно оказывается в тупиках — и тогда он идет к офтальмологу. Человек выходит из кабинета с очками, и окружающий мир обретает резкость, становится ярче и красивее. Четче. И он не может понять, почему так долго не обращался к специалисту.

Когда с тобой Иисус, ты ничего не боишься. Тебя не страшит, что ты больше никогда не будешь пить, тебе не страшно сидеть в суде, когда тебе предъявляют обвинение в управлении автомобилем в нетрезвом виде. Не страшно и сейчас, когда тебя крестят во имя Отца, Сына и Святого Духа.

После того как меня выписали из больницы, я стал посещать церковь Вечной Славы. Встречался с пастором Клайвом, который разослал «письма счастья», чтобы все эти люди, которых я даже не знаю, молились за меня. Раньше я никогда ничего подобного не чувствовал — посторонние люди не осуждали меня за совершенные ошибки, а просто радовались моему приходу. Мне не приходилось стыдиться того, что я бросил колледж, развелся или напивался как сапожник. На самом деле мне не приходилось отвечать чьим-то требованиям. Сам факт того, что Господь привел меня в их жизни, означал, что я уже достоин уважения.

У церкви Вечной Славы не было собственного помещения, поэтому она арендовала аудиторию в местной школе. Мы стоим сзади и ожидаем, пока пастор Клайв подаст нам знак. Жена Клайва аккомпанирует на пианино, а его три маленькие дочери поют.

— Поют словно ангелы, — бормочу я.

— Да, — соглашается Рейд. — У пастора четверо дочерей, но старшей сегодня нет.

— Как знаменитые братья Джонас, — говорю я.

Церковный гимн заканчивается, и на сцену, хлопая в ладоши, выходит пастор Клайв.

— Сегодня, — взывает он, — восславим Иисуса.

Прихожане хором выражают свое согласие.

— Сегодня наш вновь обретенный брат во Христе расскажет свою историю. Макс, подойди ко мне.

С помощью Рейда и Лидди я на костылях иду по проходу. Обычно я не люблю быть центром внимания, но сейчас другое дело. Сегодня я расскажу собравшимся о том, как пришел к Господу. Я публично объявлю, что уверовал, чтобы эти люди могли с меня спросить.

— Добро пожаловать, — слышу я. — Здравствуй, брат Макс.

Клайв ведет меня к стулу, стоящему на сцене. Наверное, его взяли прямо из класса, на ножки надеты теннисные шарики, чтобы стул не царапал линолеум. Рядом со стулом стоит предмет, напоминающий морозилку для мяса, только наполненную водой, наверх ведут несколько ступеней. Я сажусь на стул, Клайв становится между Лидди и Рейдом и берет их за руки.

— Господи Иисусе, позволь Максу стать к Тебе ближе. Позволь Максу познать Бога, возлюбить Бога и провести драгоценные минуты со словом Божьим.

Пока он молится за меня, я закрываю глаза. Свет со сцены согревает мне лицо, и я вспоминаю о своем детстве, когда ездил на велосипеде с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу, веря, что я непобедим, что не упаду, не разобьюсь.

К голосу пастора Клайва присоединяются другие голоса. Это похоже на тысячу поцелуев, как будто тебя всего распирает от всеобщей доброты, где для зла совершенно не остается места. Это любовь, безоговорочное признание — я не только не подвел Господа, но Он говорит, что я никогда Его не подведу. Любовь Всевышнего проливается на меня щедрым дождем, я больше не могу сдерживать ее внутри себя. Она вырывается из моего открытого рта — какие-то звуки, которых нет ни в одном языке, тем не менее я все понимаю. Для меня их смысл абсолютно ясен.

Ванесса

Фонограмма 3 «Бегущая от любви»

Я нечасто вспоминала Зои Бакстер, пока не обнаружила ее на дне бассейна при ассоциации молодых христиан.

Сперва я ее даже не узнаю́. Я наматываю круги в бассейне в половине седьмого утра — единственное, ради чего я способна вылезти из постели в такую рань, — я плыву кролем, как раз делаю гребок, когда замечаю женщину, медленно идущую ко дну бассейна. Волосы развеваются вокруг ее головы. Руки вытянуты в стороны. Не похоже, что она тонет, скорее, просто отдалась на волю волн.

Я складываюсь пополам, ныряю, хватаю ее за руку и тяну. Она начинает сопротивляться, когда мы приближаемся к поверхности, но в крови уже прилив адреналина — я вытаскиваю ее из бассейна, склоняюсь над ней, с моих мокрых волос ей на лицо капает вода, она кашляет и переворачивается на бок.

— Какого черта, — задыхается она, — вы лезете?

— Какого черта лезете в воду вы? — отвечаю я и, когда она садится, понимаю, кого спасла. — Зои?

Перед Рождеством в бассейне малолюдно, на дорожках я одна, не считая пары пожилых пловцов и случайного пациента из отделения физиотерапии. Мы с Зои разыгрываем эту маленькую сцену в дальнем конце бассейна, никто даже не обращает на нас внимания.

— Я смотрела на свет, — говорит Зои.

— Спешу вам сообщить: чтобы посмотреть на свет, тонуть необязательно.

Теперь, когда мы вылезли из воды, меня бьет дрожь. Я хватаю полотенце и набрасываю его себе на плечи.

Я, конечно, слышала о ребенке. По меньшей мере это ужасно — прямо с вечеринки по случаю дня рождения тебя забирают в госпиталь и рождается мертвый ребенок. Я даже не собиралась идти на эту вечеринку, но мне стало жаль Зои: каково тому, кто вынужден приглашать на день рождения чужих людей, с которыми общаешься лишь на работе? Неужели у нее нет подруг? Естественно, после случившегося мне стало жаль ее еще больше. Я помогла ее подруге-бухгалтеру убрать в ресторане, когда унеслась с мигалками машина скорой помощи. У каждого столового прибора лежали маленькие бутылочки с жидкостью для пускания мыльных пузырей, и я, покидая ресторан, собрала все, рассудив, что когда-нибудь в будущем верну их Зои. Они до сих пор лежат где-то у меня в багажнике.

Я не знаю, что сказать ей. Спросить «Вы как?» кажется излишним. «Мне очень жаль» — еще хуже.

— Стоит попробовать, — говорит Зои.

— Покончить жизнь самоубийством?

— Школьный психолог всегда остается школьным психологом, — отвечает она. — Уверяю вас, я не собиралась сводить счеты с жизнью. Как раз наоборот. Когда находишься глубоко под водой, ощущаешь, как бьется сердце, до самых кончиков пальцев.

Она соскальзывает в воду, словно большая речная выдра, и смотрит на меня снизу вверх. Ждет. Я со вздохом сбрасываю полотенце и ныряю. Открываю под водой глаза и вижу, как Зои снова опускается ко дну. Я следую ее примеру. Ложусь на спину и смотрю на дрожащую азбуку Морзе флуоресцентных ламп, набираю воздух носом и начинаю тонуть.

Мой первый инстинкт — запаниковать: мне не хватает воздуха. Но тут под ногтями, в горле, между ног я ощущаю биение собственного пульса. Как будто мое сердце раздулось настолько, что заполнило все подкожное пространство.

Я понимаю, почему человек, который так много потерял, испытывает в этот миг чувство успокоения.

Я больше не выдерживаю и делаю рывок к поверхности. Зои выскакивает рядом со мной и бултыхается, удерживая вертикальное положение.

— В детстве я мечтала, когда вырасту, стать русалкой, — объясняет она. — Раньше у меня была привычка связывать ноги и плавать так в городском бассейне.

— И что дальше?

— Как видите, русалкой я так и не стала.

— Классическая двоечница…

— Но ведь никогда не поздно, верно?

Зои подтягивается и садится на край бассейна.

— Я просто не знаю, как на сегодняшний день обстоят дела у морских сирен на рынке труда, — шучу я. — Но, с другой стороны, вампиры сейчас очень востребованы. В наши дни огромный спрос на всяких живых мертвецов.

— Так я и знала! — вздыхает Зои. — И это выясняется, когда я только вернулась в мир живых.

Я встаю и протягиваю Зои руку, чтобы помочь ей подняться.

— Добро пожаловать назад, — говорю я.

Поскольку мы находимся в центре молодежной Христианской организации, здесь нет модного безалкогольного бара, и мы отправляемся выпить кофе в пончиковую «Данкин Донатс», которые настолько густо разбросаны по Уилмингтону, что можно с порога одной доплюнуть до двери соседней. Зои едет за мной на своей машине и паркуется рядом.

— Ничего себе номерок, — произносит она, когда я выбираюсь из машины.

Номер моей машины «Ви-Эс-66». В Род-Айленде престижно иметь двухзначный номер. Есть те, кто завещают свои двух- и трехзначные номера близким. В свое время бывший губернатор внес в предвыборную программу пункт о борьбе с подкупом чиновников с целью получения престижных номерных знаков. Если на твоей машине твои инициалы и двухзначный номер, как у меня, скорее всего, ты большая шишка. Я не шишка, но я умею устраиваться в жизни. В день, когда я должна была регистрировать машину, я купила каждому инспектору по упаковке пива и спросила, чем они могут мне помочь.

— Друзья — это сила, — отвечаю я.

Мы входим в пончиковую, заказываем ванильный латте и занимаем столик в глубине зала.

— К которому часу тебе на работу? — спрашивает Зои. Мы уже перешли на «ты».

— К восьми. А тебе?

— Тоже. — Она делает глоток кофе. — Сегодня я работаю в больнице.

При упоминании больницы между нами повисает молчание — воспоминание о том, что ее увезли на «скорой» с собственной вечеринки, словно наброшенная на нас сеть. Я кручу крышку своего стаканчика. Несмотря на то что я каждый день консультирую детей, в присутствии Зои я испытываю неловкость. На самом деле я не понимаю, зачем пригласила ее выпить кофе. Мы ведь практически ничего друг о друге не знаем.

Несколько месяцев назад я прибегла к услугам Зои в качестве музыкального терапевта для мальчика-аутиста. Он уже шесть лет учился в школе и ни разу, насколько мне было известно, не сказал ни слова ни одному из учителей. Его мать услышала о музыкальной терапии и попросила меня попытаться найти специалиста, чтобы поработать с ее сыном. Я вынуждена признать, что, познакомившись с Зои, не ждала особых успехов от этих сеансов. Она немного выпадала из времени, что ли, — как будто ребенка семидесятых забросили в новое тысячелетие. Но через месяц мальчик уже играл с Зои импровизированные симфонии. Его родители считали Зои гением, а директор моей школы считал меня умницей за то, что я ее нашла.

— Послушай, — прерываю я затянувшееся неловкое молчание. — На самом деле я не знаю, что сказать о ребенке.

Зои поднимает на меня глаза.

— И никто не знает.

Она проводит кончиком пальца по пластиковой крышечке стаканчика. Я решаю, что пора закругляться, уже собираюсь взглянуть на часы и воскликнуть, что опаздываю, как она продолжает:

— В больнице была распорядитель из морга. Она вошла в палату — уже после всего — и спросила у нас с Максом, что мы намерены делать с телом. Будем ли мы делать вскрытие? Решили ли мы, какой гробик заказать? А может быть, мы хотим кремировать тело? Она сказала, что мы можем забрать его домой. И похоронить, я не знаю, у себя на заднем дворе. — Зои смотрит на меня. — Иногда мне снятся кошмары. Что мы его хороним, а потом в марте тает снег, я выхожу на улицу и вижу на месте захоронения кости. — Она промокает глаза платком. — Прости. Я никому этого не говорю. Я никогда и никому об этом не говорила.

Я знаю, почему она мне открылась. По той же причине, по которой дети приходят ко мне в кабинет и признаются, что после каждого приема пищи идут в туалет и насильно вызывают у себя рвоту, или вскрывают себе вены острой бритвой, лежа в одиночестве в ванной. Иногда легче поговорить с незнакомым человеком. Суть в том, что как только ты выворачиваешь свою душу наизнанку, твой визави тут же перестает быть безликим незнакомцем.

Однажды, когда Зои работала с мальчиком-аутистом, я наблюдала за ее сеансом. «Необходимо с помощью музыки оказаться в том месте, где находится пациент», — объяснила она и, когда он пришел, отводила глаза и не навязывала контакт. Вместо этого она вытащила свою гитару и стала наигрывать и петь для себя. Мальчик сел за пианино и начал зло бить по клавишам в арпеджио. И каждый раз, когда он делал паузу, она исполняла те же яростные аккорды на гитаре. Сперва он не реагировал на ее действия, но потом начал делать паузы чаще и ждать, когда она вступит с ним в музыкальный диалог. Я поняла, что они ведут беседу: сначала его фраза, потом ее. Они просто говорили на другом языке.

Возможно, именно этого и не хватало Зои Бакстер — нового способа общения. Поэтому она перестала опускаться на дно бассейна. Поэтому она улыбалась.

Надо внести ясность: я тот человек, который покупает поломанную мебель, потому что уверен, что может ее починить. Я даже борзую себе брала, которую «отправили на пенсию» с ипподрома. Я патологически люблю все чинить, что и объясняет выбор профессии — школьный психолог, потому что, Бог свидетель, дело тут не в деньгах и не в удовлетворении от работы. Поэтому я совершенно не удивилась, когда с Зои Бакстер сработал мой инстинкт и мне захотелось собрать ее в единое целое.

— Распорядитель из морга… — качаю я головой. — А я считала, что моя работа полный отстой.

Зои смотрит на меня, и у нее из горла вырывается смешок. Она прикрывает рот рукой.

— Не стыдись своего смеха, — негромко успокаиваю я.

— А мне стыдно. Как будто для меня все произошедшее пустяки. — Она качает головой, и внезапно ее глаза наполняются слезами. — Извини. Ты не для того сегодня утром пришла в бассейн, чтобы все это выслушивать. Вот так свидание!

Я тут же замираю. Откуда она знает? Что именно ей известно?

А какое это имеет значение?

Я думала: в таком возрасте, когда тебе уже тридцать четыре, тебя мало волнует мнение окружающих. Похоже, все дело в том, что, обжегшись на молоке, дуешь и на воду.

— Какая удача, что мы случайно встретились, — слышу я свой голос. — Я как раз собиралась тебе звонить.

«Неужели?» — молча удивляюсь я: к чему это я клоню?

— Неужели? — удивляется Зои.

— У нас есть девочка, страдающая депрессией, — объясняю я. — Она то и дело попадает в больницу, забросила школу. Я хотела, чтобы ты поработала с ней.

На самом деле, если честно, я совсем не думала о Зои и ее музыкальной терапии, по крайней мере, применительно к Люси Дюбуа. Но сейчас, когда я произнесла эти слова, они обрели смысл. С этой девочкой, которая дважды пыталась покончить с собой, ничего не помогало. Ее родителей — настолько консервативных, что они не позволяют Люси обратиться к психиатру, — еще придется убедить, что музыкальная терапия — это не современное колдовство.

Зои молчит, но я вижу, что она размышляет над моим предложением.

— Ванесса, я уже говорила тебе: не нужно меня спасать.

— А тебя никто спасать не собирается, — отвечаю я. — Я просто прошу, чтобы ты спасла другого человека.

В тот момент мне кажется, что я говорю о Люси. Я даже не понимаю, что имею в виду себя.

В годы своего детства в южных окрестностях Бостона я разъезжала по соседним улицам на желтом велосипеде с блестящими лентами и про себя отмечала дома, где, по моему мнению, жили красивые девочки. В шестилетнем возрасте я искренне верила, что Кэти Уиттайкер с золотистыми волосами и созвездием веснушек однажды выйдет за меня замуж и мы будем жить долго и счастливо.

Я не помню, когда в действительности поняла, что остальные девочки мечтают совершенно об ином, поэтому стала повторять за другими второклассницами, что по уши влюблена в Джареда Тишбаума, который был невероятно крутым, играл за футбольную команду и каждый день надевал в школу одну и ту же джинсовую куртку, потому что однажды в аэропорту у терминала выдачи багажа ее коснулся известный актер Робин Уильямс.

Девственность я потеряла однажды вечером на скамейке запасных бейсбольной команды гостей, на школьном стадионе, со своим первым парнем, Айком. Он был мил, нежен и уверял, что я красавица, — другими словами, он делал все правильно, — тем не менее помню, что, направляясь после домой, я удивлялась, почему вокруг секса столько суеты. Было потно, как на тренажере, и хотя мне по-настоящему нравился Айк, чего-то не хватало.

Все свои переживания я доверила Молли, лучшей подруге. Я висела с ней на телефоне после полуночи и обсасывала косточки наших с Айком отношений. Я сдавала с ней экзамен по истории и не хотела уходить. Строила планы, как мы пойдем с ней в воскресенье по магазинам, и, затаив дыхание, считала школьные дни до выходных. Мы осуждали тех несерьезных девочек, которые, начав встречаться с парнями, тут же забывали о своих подружках. Мы поклялись, что будем неразлучны.

В октябре 1998 года, когда я училась на первом курсе университета, жестоко избили и оставили умирать Мэттью Шепарда — студента-гомосексуалиста из университета Вайоминг. С Мэттью Шепардом я знакома не была. Я не отличалась политической активностью. Но в то время мы с моим парнем отправились на серебристом автобусе «Грейхаунд» в Ларами, чтобы принять участие в бессрочных пикетах у стен университета. Именно тогда, в окружении этих свечей, я смогла признаться в том, в чем боялась признаться даже себе: на его месте могла оказаться и я. Потому что я лесбиянка и всегда была ею.

И самое удивительное: после того как я призналась в этом вслух, Земля не перестала вращаться.

Я продолжала учиться в университете на факультете образования, и средний балл у меня был 3,8. Я продолжала весить пятьдесят пять килограммов, предпочитала шоколад ванили и распевала а капелла песни группы под названием «Сан оф э питч». Продолжала, по крайней мере дважды в неделю, посещать школьный бассейн, и меня скорее можно было застать за просмотром ситкома, чем на студенческой вечеринке. Мое признание в нетрадиционной сексуальной ориентации ничего во мне не изменило: ни того, кто я есть, ни того, кем буду.

В глубине души я волновалась, что не вольюсь в другой лагерь. Я никогда еще не была с женщиной и боялась, что секс с женщиной окажется таким же пресным, как и с мужчиной. А что, если на самом деле я не лесбиянка — просто абсолютно равнодушна к половой жизни? К тому же седых волос добавляли размышления о том, когда знакомишься с женщиной, является ли она гетеросексуалкой (если только встреча произошла не на концерте «Индиго гёрлз»… или на игре женской баскетбольной лиги). У девушек-лесбиянок на лбу же не вытатуирована большая буква «Л», и у меня нет чувствительно настроенного гей-радара.

Однако в конечном счете я зря беспокоилась. Девушка, с которой мы вместе делали лабораторную по биохимии, пригласила меня к себе в общежитие позаниматься, и очень скоро мы все свободное время проводили вместе. Если ее не было рядом, я очень об этом жалела. Когда преподаватель говорил что-то смешное, веселое или какую-то гадость о женщинах — мне хотелось ей первой рассказать об этом. Однажды в субботу на футбольном матче мы сидели на трибунах, трясясь под шерстяным клетчатым одеялом, и по очереди отхлебывали горячее какао с «Бейлисом» из термоса. Разница в счете была в одно очко, и, когда забили четвертый, решающий гол, она схватила меня за руку и даже после того, как гол засчитали, не отпустила моей руки. Когда она впервые меня поцеловала, я искренне решила, что у меня случился аневризм, настолько гулко колотилось сердце и все чувства, казалось, вот-вот взорвутся. «Вот оно!» — помню, были единственные слова, за которые я ухватилась в этом море чувств.

После я оглянулась и отчетливо увидела, что с подругами у меня не существовало границ. Мне хотелось рассматривать их детские фотографии, слушать их любимые песни и делать такие же прически, какие носили они. Вешая телефонную трубку, я вспоминала, что забыла сказать им еще одну вещь. И дело было не в физической привлекательности, скорее, в эмоциональной привязанности. Мне всегда было мало общения, но я никогда не позволяла себе задаваться вопросом, что означает «мало».

Поверьте, человек не выбирает, быть геем или нет. Никому не хочется усложнять себе жизнь, и не имеет значения, насколько уверен в себе человек-гомосексуалист, насколько спокоен, — он не в состоянии контролировать мысли других людей. Я наблюдала, как люди пересаживаются в кинотеатре на другой ряд, когда замечали, что я держусь за руки с женщиной, — их явно возмущало наше публичное проявление чувств, хотя всего через ряд позади нас пара подростков друг друга только что не раздевали. Мне краской из баллончика писали на машине «лесбиянка». Некоторые родители переводили своих детей в другую школу, где работал другой школьный психолог, а на вопрос «почему?» отвечали, что моя «философия воспитания» расходится с их философией.

Можно поспорить, что мир после того, как убили Мэттью Шепарда, изменился, но существует едва уловимая разница между терпимостью и принятием. Одно дело — жить где-то на окраине, где соседка просит тебя присмотреть за своей малышкой дочерью, пока она сбегает на почту, но до того дня, когда тебя пригласят с твоей «супругой» на свадьбу к коллеге, где можно будет танцевать медленный танец и никто из присутствующих гостей не станет перешептываться у вас за спиной, далеко, как до луны.

Помню, как мама вспоминала, что в детстве, когда она посещала церковную школу, монахини били ее по левой руке, когда она пыталась ею писать. В наше время, если учитель позволит себе нечто подобное, его, скорее всего, арестуют за жесткое обращение с детьми. Оптимист, живущий во мне, хочет верить, что сексуальная ориентация когда-нибудь станет чем-то вроде письма — не существует законов, какой рукой правильно писать: правой или левой. Мы просто все по-разному устроены.

Заметим, что, когда знакомишься с человеком, не спрашиваешь у него, правша он или левша.

В конечном счете какое это имеет значение для кого-то, кроме того, кто держит ручку?

Дольше всех я встречалась с Раджази, своей парикмахершей. Каждые четыре недели я посещаю парикмахерскую, чтобы подкрасить отросшие корни и поправить свою рваную короткую стрижку. Но сегодня Раджази в бешенстве и сопровождает свою речь злобным лязганьем ножниц.

— Послушай, — говорю я, украдкой глядя в зеркало на свою челку. — Не коротковато ли?

— Сосватали они! — возмущается Раджази. — Представляешь? Мы приехали сюда из Индии двадцать лет назад. Мы американцы. Мои родители каждую неделю, елки-палки, ходят в «Макдоналдс».

— Возможно, если бы ты с ними поговорила…

У меня перед глазами пролетает прядь волос.

— В прошлую пятницу к ним на ужин приходил мой жених, — раздраженно бросает Раджази. — Неужели они наивно полагают, что я брошу человека, с которым встречаюсь уже три года, только потому, что какой-то немощный, старый пенджабец дал им в качестве выкупа стаю кур?

— Кур? — удивляюсь я. — Шутишь?

— Да не знаю я. Не суть важно. — Раджази продолжает меня стричь, погруженная в свои разглагольствования. — Сейчас какой год? Две тысячи одиннадцатый или нет? — возмущается она. — Разве я не могу выйти замуж за того, за кого хочу?

— Милая, — отвечаю я, — меня уговаривать не надо.

Я живу в Род-Айленде, последнем штате Новой Англии, где еще запрещены однополые браки. Именно по этой причине пары, которые хотят связать себя узами брака, вынуждены ехать в соседний Фолл-Ривер, штат Массачусетс. На первый взгляд — чего проще, но на самом деле возникает масса проблем. У меня есть друзья, два гомосексуалиста, которые связали себя узами брака в Массачусетсе, а потом, спустя пять лет, разошлись. Все их имущество и активы находились в Род-Айленде, где они проживали. Но поскольку их брак не был признан законным в этом штате, они так и не смогли развестись.

Раджази запинается.

— И? — спрашивает она.

— Что?

— Я тут распинаюсь о своей личной жизни, а ты ни слова не сказала о своей…

Я смеюсь.

— Раджази, у меня появилась прекрасная возможность сплавить тебя твоему индусу. Думаю, запас моих романтических чувств исчерпался.

— Ты говоришь так, будто тебе шестьдесят лет, — отвечает Раджази. — И ты собираешься все выходные просидеть дома за вязанием в окружении сотни кошек.

— Не говори глупости. Кошки намного лучше, чем вышивание крестиком. Кроме того, у меня на выходные большие планы. Я собираюсь в Бостон на балет.

— А ведь обещали снег.

— Не настолько сильные снегопады, чтобы мы никуда не поехали, — отвечаю я.

— Мы? — переспрашивает Раджази. — С кем это…

— Она просто моя подруга. Мы собираемся отметить ее праздник.

— Без ее мужа?

— Мы отмечаем развод, — поясняю я. — Я пытаюсь поддержать ее в трудную минуту.

За те несколько недель после того, как столкнулись в бассейне, мы с Зои стали добрыми друзьями. Наверное, я позвонила первая, потому что именно я знала номер ее домашнего телефона. Я собиралась забрать картину из багетной мастерской, которая находится рядом с ее домом: может быть, вместе пообедаем? За бутербродами с деликатесами мы разговорились об исследовании, которое она проводит, — влияние музыкальной терапии на депрессию, а я рассказала о том, что обсудила вопрос о лечении Люси с ее родителями. На следующие выходные она выиграла в радиовикторине два билета на закрытый показ фильма и спросила, не хочу ли я пойти с ней. Мы стали проводить время вместе, и наша зародившаяся дружба крепла в удивительной геометрической прогрессии, похожей на снежный ком: все сложнее и сложнее было представить, как я раньше жила без нее.

Мы говорили о том, откуда она узнала о музыкальной терапии (еще в детстве она сломала руку и ей должны были вставить спицу, а в педиатрическом отделении был музыкальный терапевт). Говорили о ее матери (которая звонит Зои трижды в день, чаще всего, чтобы обсудить всякую чепуху, например вчерашнее выступление Андерсона Купера или на какой день через три года выпадет Рождество). Говорили о Максе, о его пьянстве, о дошедших до нее слухах, что сейчас он оказался в надежных руках пастора из церкви Вечной Славы.

Чего я не ожидала от Зои, так это того, что с ней весело. Она смотрит на окружающий мир такими глазами, что ее самобытный взгляд неожиданно вызывает у меня смех: «Если человек с раздвоением личности пытается покончить с собой, это можно рассматривать как попытку убийства? Разве немного не огорчает, что врачи называют свою работу „практикой“? Почему говорят „в кино“, но „на телевидении“? Разве зал для курящих в ресторане не напоминает чем-то дорожку для писающих в бассейне?»

У нас много общего. Мы обе выросли в неполных семьях (ее отец умер, а мой сбежал со своей секретаршей); мы всегда хотели путешествовать, но ни у одной из нас не было достаточно денег, чтобы осуществить свою мечту; нас обеих бесят клоуны. Мы тайно увлекаемся телевизионными реалити-шоу. Нам нравится запах бензина, мы ненавидим запах хлорки, и обе жалеем, что не умеем пользоваться помадкой, как повара-кулинары. Мы предпочитаем белое вино красному, сильный холод — удушающей жаре, арахис в шоколаде «Губерз» — изюму в шоколаде «Рейзинетс». Мы обе без проблем можем воспользоваться мужским туалетом в общественном месте, если в женский слишком длинная очередь.

Завтра она отмечала бы десятую годовщину своей свадьбы, и я вижу, что она нервничает. Мама Зои, Дара, уехала в Сан-Диего на конференцию инструкторов по персональному росту, поэтому я предложила сделать что-нибудь такое, чего никогда не сделал бы в этот день Макс. Зои тут же выбрала балет в великолепном концерт-холле «Ванг-театр». Давали «Ромео и Джульетту» Прокофьева. «Макс, — сказала Зои, — терпеть не мог классический балет. Если он не отпускал язвительные замечания относительно трико танцовщиков, то крепко спал».

— Может быть, именно так мне и следует поступить, — задумчиво произносит Раджази. — Отвести этого дурака туда, где ему точно не понравится. — Она закатывает глаза. — А что больше всего ненавидят брамины?

— Шашлык из свинины? — предположила я.

— Вечеринку в стиле хеви-метал.

Потом мы обмениваемся взглядами и одновременно произносим:

— Гонки серийных автомобилей!

— Я лучше пойду, — говорю я. — Мне через пятнадцать минут нужно забрать Зои.

Раджази снова разворачивает кресло к зеркалу и прищуривается.

Когда твой парикмахер щурится, хорошего не жди. У меня настолько короткие волосы, что на макушке торчат похожими на траву пучочками. Раджази открывает рот, и я бросаю на нее убийственный взгляд.

— Даже не смей успокаивать меня, что волосы отрастут…

— Я всего лишь хотела сказать, что нынешней весной в моде прически в стиле милитари…

Я провожу рукой по волосам, чтобы хоть чуть их взъерошить, но тщетно.

— Я бы тебя убила, — говорю я с угрозой, — но лучше оставлю в живых, чтобы ты помучилась со своим индусом.

— Вот видишь? Тебе уже начинает нравиться твоя стрижка. — Она берет у меня деньги. — Будь осторожна за рулем, — предупреждает Раджази. — Уже начинает валить снег.

— Легкая пороша, — отмахиваюсь я на прощание. — Не о чем волноваться.

Как оказалось, нас с Зои объединяет еще одно — «Ромео и Джульетта».

— Это моя самая любимая пьеса Шекспира, — признается она, когда исполнители выходят на поклон, а Зои догоняет меня в роскошном, недавно отремонтированном коридоре концерт-холла после посещения туалета. — Всегда мечтала, чтобы ко мне подошел мужчина и завел разговор, который бы свободно перетек в сонет.

— Макс так не поступал? — улыбнулась я.

Она хмыкает.

— Макс считал, что сонет — это предмет, который надо спрашивать в сантехнической секции строительного супермаркета.

— Когда я однажды призналась заведующей кафедрой английского языка в школе, что больше всего мне нравится «Ромео и Джульетта», — говорю я, — она сказала, что я мещанка.

— Что? Почему?

— Наверное, потому что эта пьеса не такая сложная, как «Король Лир» или «Гамлет».

— Но она волшебнее. Об этом ведь каждый мечтает, верно?

— Умереть со своим любимым?

Зои смеется.

— Нет. Умереть до того, как начнешь составлять список того, что тебя в нем раздражает.

— Да, представляешь продолжение, если бы у пьесы был другой конец, — отвечаю я. — От Ромео и Джульетты отреклись родные, они переезжают в передвижной домик. Ромео отращивает волосы и пристращается к покеру на компьютере, пока Джульетта заводит интрижку с монахом Лоренцо.

— Который, как оказывается, — подхватывает Зои, — в подвале своего дома оборудовал подпольную лабораторию по производству метамфетамина.

— Точно! Откуда ему изначально было знать, какое лекарство ей давать?

Я обматываю шею шарфом, и мы решительно выходим на мороз.

— А куда теперь? — спрашивает Зои. — Думаешь, уже поздно где-нибудь поужинать?

Звук ее голоса замирает, когда мы выходим на улицу. За те три часа, что мы были в концерт-холле, снег повалил сильнее — началась настоящая снежная буря. Не видно ни зги, только бешеное кружение снежинок. Мои туфли утопают в почти пятнадцатисантиметровом слое снега.

— Ого! — восклицаю я. — Вот невезение!

— Может быть, стоит переждать, а потом ехать домой, — предлагает Зои.

Водитель лимузина, опершись на автомобиль, смотрит на нас.

— В таком случае, леди, устраивайтесь поудобнее, — говорит он. — В прогнозе погоды сообщают, что снегопад будет продолжительный, наметет больше полуметра.

— Переночуем в Бостоне, — заявляет Зои. — Здесь множество гостиниц…

— Которые обойдутся в копеечку.

— Если только мы не снимем один номер на двоих. — Она пожимает плечами. — Кроме того, для чего еще нужны кредитные карты?

Она берет меня под руку и тащит в самую метель. На противоположной стороне улицы находится аптека.

— Зубные щетки, паста, еще мне нужны тампоны, — говорит она, когда за нами закрываются раздвижные двери. — Можно купить лак для ногтей и бигуди, мы могли бы накрасить друг друга. Допоздна не будем ложиться спать, посплетничаем о парнях…

«Вот этого точно не будет», — думаю я. Но она права: ехать домой по такой погоде — полное безрассудство.

— У меня есть аргумент из трех слов, — уговаривает меня Зои. — Обслуживание в номере.

Я стою в нерешительности.

— Возьму фильм напрокат.

— Договорились. — Зои протягивает руку для рукопожатия.

Я не вижу причин спорить по поводу гостиницы, в которой придется остановиться. На одну ночь я могу позволить себе снять номер даже в роскошной гостинице или, по крайней мере, оправдать свою кредитоспособность. Но все равно, когда мы регистрируемся и несем пакеты с покупками наверх, мое сердце учащенно бьется. И дело не в том, что я поступила с Зои нечестно и утаила свою сексуальную ориентацию, просто этой темы мы никогда не касались. Если бы она спросила, я бы сказала правду. И тот факт, что я лесбиянка, вовсе не означает, что я набрасываюсь на любую женщину, оказавшуюся рядом, что бы там ни думали гомофобы. Тем не менее сомнения существуют: нелепо полагать, что женщина с нормальной ориентацией не может поддерживать с мужчиной платонических, дружеских отношений… но все же если бы она оказалась в схожей ситуации, то вряд ли бы решилась поселиться со своим приятелем в одном гостиничном номере.

Когда я в конце концов призналась матери, что лесбиянка, первое, что она воскликнула: «Но ты ведь такая красавица!» — как будто это два взаимоисключающих качества. Потом замолчала и пошла в кухню. Через несколько минут она вернулась в гостиную и села напротив меня.

— Когда ты ходишь в бассейн, — спросила она, — то продолжаешь пользоваться женской раздевалкой?

— Разумеется, — раздраженно бросила я. — Я же не транссексуалка.

— Но, Ванесса, — продолжила она расспросы, — когда ты переодеваешься… ты подглядываешь?

Кстати, ответ отрицательный. Я переодеваюсь в кабинке и бо́льшую часть времени смотрю просто в пол. Откровенно говоря, я бы чувствовала себя крайне неловко и стесненно, если бы окружающие знали, что женщина в сиреневом купальнике — лесбиянка.

Но это еще одна причина для волнений, которые не свойственны большинству людей.

— Ого! — восклицает Зои, когда мы входим в номер. — Какая роскошь!

Это одна из гостиниц, перестроенных в угоду бизнесменам-метросексуалам, которым, видимо, нравятся твидовые черные стеганые одеяла, хромированные светильники и коктейль «Маргарита» в мини-баре. Зои раздвигает шторы и смотрит на центральный парк Бостона. Потом она снимает сапоги и прыгает на одну из кроватей. После протягивает руку к пакету из аптеки.

— Что ж, — говорит она, — нужно устраиваться. — Она достает две зубные щетки, одну голубую, вторую фиолетовую. — Какую предпочитаешь?

— Зои… Знаешь, я лесбиянка.

— Я говорила о зубных щетках, — отвечает она.

— Знаю. — Я провожу рукой по своим нелепо торчащим волосам. — Я просто… Я не хотела, чтобы ты считала, что я от тебя что-то скрываю.

Она садится напротив меня на кровати.

— Я Рыба по знаку зодиака.

— И что?

— И что с того, что ты лесбиянка? — вопросом на вопрос отвечает Зои.

Я и сама не заметила, что сидела, затаив дыхание, и теперь с облегчением вздыхаю.

— Спасибо.

— За что?

— За… Я не знаю. За то, что ты такая, какая есть.

Она усмехается.

— Да. Мы, Рыбы, — народ особый. — Она снова роется в пакете и достает пачку тампонов. — Сейчас вернусь.

— Ты не заболела? — спрашиваю я. — За час ты уже пятый раз идешь в туалет.

Пока Зои в ванной, я беру пульт от телевизора. Предлагается список из сорока фильмов.

— Слушай, — кричу я, — читаю… — Я читаю вслух все названия под бесконечный, на большой громкости, повтор клипа к фильму с участием Адама Сэндлера. — Хочу комедию, — заявляю я. — Ты когда-нибудь смотрела в кинотеатре фильмы с Дженнифер Энистон?

Зои молчит. Я слышу, как бежит вода.

— Идеи? — кричу я. — Пожелания? — Я снова клацаю по названиям. — Тогда я принимаю волевое решение…

Я выбираю «Покупку» и нажимаю на паузу, потому что не хочу, чтобы Зои пропустила начало фильма. Пока жду, изучаю меню. За стейк на кости я вполне могла бы купить небольшой автомобиль, и я не понимаю, почему здесь мороженое продается ведерками, а не ложечками, но оно определенно выглядит намного аппетитнее, чем я приготовила бы дома.

— Зои! У меня уже желудок сводит!

Я смотрю на часы. Прошло уже десять минут с тех пор, как я нажала на паузу, и пятнадцать, как она ушла в ванную.

А что, если она сказала обо мне не то, что на самом деле думает? Если она жалеет, что согласилась остаться на ночь, если боится, что я посреди ночи заползу к ней в постель? Я встаю и стучу в дверь ванной комнаты.

— Зои! — окликаю я. — С тобой все в порядке?

Молчание.

— Зои!

Я начинаю нервничать.

Дергаю за ручку и еще раз выкрикиваю ее имя, а потом всем весом налегаю на дверь, чтобы защелка открылась.

Из крана бежит вода. Пачка с тампонами не тронута. А Зои лежит без сознания на полу. Джинсы ее приспущены, все белье в крови.

«Скорая» быстро домчала нас с Зои до гинекологического отделения клиники Брайхэма — одной из престижнейших больниц Бостона. Одно радует, если можно так выразиться в подобной ситуации: если беда случилась с тобой в Бостоне, до лучших врачей и клиник в мире — рукой подать. Врач скорой помощи задает мне вопросы: «Она всегда такая бледная? Обмороки с ней раньше случались?»

Я не знаю, что ответить.

К этому времени Зои уже приходит в себя, но она еще очень слаба и не может сидеть.

— Не волнуйся… — бормочет она. — Случались… и часто.

Вот так я и поняла простую истину: как бы я ни была уверена в том, что уже хорошо изучила Зои, не знаю я о ней гораздо больше.

Пока Зои осматривают и делают переливание крови, я сижу и жду. По телевизору идет повтор «Друзей», в больнице стоит гробовая тишина, как в городе-призраке. Я задаюсь вопросом: неужели врачи тоже, как и мы, задержались здесь из-за снегопада? Наконец меня подзывает медсестра, и я вхожу в палату, где на кровати с закрытыми глазами лежит Зои.

— Эй! — негромко окликаю я. — Как ты себя чувствуешь?

Она поворачивает ко мне голову и смотрит на пакет с кровью, которую ей переливают.

— Как вампирша.

— Вторая положительная, — пытаюсь пошутить я, но ни одна из нас даже не улыбается. — Что сказал врач?

— Что я должна была сразу же обратиться в больницу, когда последний раз потеряла сознание.

У меня от удивления расширяются глаза.

— Ты и раньше падала в обморок накануне месячных?

— Это не совсем месячные. У меня не случается овуляций, по крайней мере регулярных. Всегда так было. Но с тех пор как… ребенок… у меня так выглядят месячные. Врач обследовала меня на УЗИ. Сказала, что у меня рыхлый эндометрий.

Я непонимающе смотрю на нее.

— Это хорошо?

— Нет. Мне необходимо выскоблить полость матки. — Глаза Зои наполняются слезами. — Это словно дурной сон.

Я присаживаюсь на краешек ее кровати.

— Сейчас все по-другому, — успокаиваю я. — Ты поправишься.

Совершенно по-другому — и не только потому, что нет никакого замершего плода. Последний раз, когда у Зои случились проблемы со здоровьем, рядом с ней были муж и мать. А сейчас с ней рядом только я — а разве я умею заботиться о ком-то, кроме себя? У меня даже собаки нет. Даже рыбки. И погибла орхидея, которую директор подарил мне на Рождество.

— Ванесса, ты не могла бы дать мне телефон, чтобы я позвонила маме? — просит она.

Я киваю и достаю из ее сумочки телефон, но тут в палату входят две медсестры, чтобы подготовить Зои к операции.

— Я сама позвоню ей, — обещаю я, когда Зои увозят на каталке по коридору. Через мгновение я открываю ее мобильный телефон-«раскладушку».

Не могу удержаться. Это сродни тому, как тебя пригласили на ужин, а ты направляешься в ванную и роешься в шкафчике для лекарств, — я просматриваю список контактов Зои, чтобы лучше понять, кто она такая. Как и предполагалось, имена большинства людей мне ни о чем не сказали. Потом шли основные контакты: американская ассоциация автомобилистов, местная пиццерия, номера больниц и школ, с которыми она сотрудничала.

Я поймала себя на том, что не могу сдержать любопытство: кто такая Джейн? А Элис? Ее университетские подруги или коллеги? Она когда-нибудь говорила мне о них?

А им обо мне?

Номер Макса все еще в списке. Не знаю, нужно ли ему звонить. Хотела бы Зои, чтобы я ему позвонила?

Нет, она не просила. Я листаю дальше, нахожу номер Дары — как и ожидалось, написано «мама».

Набираю номер, но попадаю на голосовую почту и вешаю трубку. Я считаю неправильным оставлять тревожное сообщение на автоответчике, когда адресат в пяти тысячах километрах и ничем не может помочь. Буду дозваниваться.

Через полтора часа после того, как Зои забрали из палаты, ее вкатывают назад.

— Некоторое время еще продлится слабость, но с ней все будет хорошо, — заверяет медсестра и выходит.

Я киваю.

— Зои! — шепчу я.

Она крепко спит, еще не отошла от наркоза, под опущенными ресницами на щеках залегли синие тени. Вытянутая рука лежит поверх хлопчатобумажного одеяла, как будто она протягивает мне что-то невидимое. Слева от нее на штативе свисает еще один пакет с кровью для переливания, его содержимое змеится по невозможно тонкой соломинке, воткнутой в изгиб ее локтя.

Последний раз я была в больнице, когда умирала моя мама. Ей поставили диагноз — рак поджелудочной железы, и ни для кого не было секретом, что дозы морфия становились все больше и больше, пока сон не стал ее перманентным состоянием, чтобы отогнать боль. Я понимаю, что Зои не моя мама и больна она не раком, и тем не менее что-то в ее позе — неподвижной и молчаливой — заставляет меня ощутить дежавю, как будто я опять перечитываю ту же главу, которую не хотела бы даже видеть напечатанной.

— Ванесса! — окликает меня Зои, и я вздрагиваю. Она облизывает белые пересохшие губы.

Я беру ее за руку. Я впервые держу Зои за руку — ладошка такая маленькая, похожая на птичку. На кончиках пальцев мозоли от гитарных струн.

— Я звонила твоей маме, но не смогла дозвониться. Я могла оставить сообщение, но подумала…

— Не могу… — перебивает меня шепотом Зои.

— Что не можешь? — шепчу я, наклоняясь ближе и пытаясь расслышать.

— Не могу поверить…

Я во многое не верю. Люди заслуживают то, что имеют, и хорошее, и плохое. Когда-нибудь я попаду в мир, где людям воздастся по делам их, а не по тому, кто они есть. У счастливых концов нет непредвиденных обстоятельств и условий.

— Не могу поверить, — повторяет Зои таким тихим голосом, как будто из-под толщи ткани, — что мы выбросили деньги на ветер за гостиничный номер…

Я смотрю на нее, чтобы понять, шутит она или нет, но Зои уже вновь погрузилась в сон.

Уже давно канули в Лету те времена, когда быть гомосексуалистом и учителем — две несовместимые вещи, но в школе, где я работаю, предпочитают придерживаться политики «не спросят — не рассказывай». Я намеренно не скрываю свою сексуальную ориентацию от коллег, но и не трублю о ней на каждом углу. Психологами от «Рейнбоу Альянс»[7] в старших классах нас работает двое, но мой коллега Джек Куманис самой что ни на есть традиционной ориентации. У него пятеро детей, он занимается триатлоном и любит говорить цитатами из фильма «Бойцовский клуб» — однако так случилось, что его воспитали две мамы.

Тем не менее я осторожна. Несмотря на то что многие школьные психологи не видят ничего крамольного в том, чтобы проводить личные беседы со школьниками за закрытой дверью, я двери никогда не закрываю. Моя дверь всегда остается чуточку приоткрытой, чтобы не было ни малейшего сомнения в том, что происходящее за ней — совершенно законно и это можно прервать в любой момент.

У меня широкий круг обязанностей: я выслушиваю тех учеников, которым просто необходимо, чтобы их выслушали; налаживаю связи с приемными комиссиями колледжей, чтобы они не забывали о нашей школе; поддерживаю тех, кто слишком робок и боится говорить; проявляю чудеса изобретательности, составляя расписания занятий трехсот учеников, которые все хотят изучать английский факультативно. Сегодня на моем диване сидит мама Микаэлы Берриуик — девятиклассницы, которая только что получила по социологии четыре с плюсом.

— Миссис Берриуик, — говорю я, — это еще не конец света.

— Я и не рассчитывала, что вы поймете, мисс Шоу. Микаэла с рождения мечтает поступить в Гарвард.

Что-то я в этом сомневаюсь. Ни один ребенок не вылезает из материнской утробы с четким планом, в какой университет отправит свое резюме, — выбор помогают сделать рьяные родители. Когда я училась в школе, термина «родители-вертолеты» еще даже не существовало.

— Нельзя позволить учителю истории, который невзлюбил мою дочь, запятнать ей характеристику, — гнет свое миссис Берриуик. — Микаэла с радостью готова пересдать экзамен, чтобы мистер Левин задумался над своей системой оценивания знаний…

— Гарварду все равно, что у Микаэлы по социологии. Гарвард больше интересует, готова ли девочка весь первый курс по-настоящему искать себя, узнать, к чему она склонна.

— Вот именно! — восклицает миссис Берриуик. — Именно поэтому она посещала курсы по подготовке к сдаче отборочного теста.

Микаэле еще два года учиться до сдачи вступительных тестов. Я вздыхаю.

— Я поговорю с мистером Левиным, — говорю я. — Но ничего не обещаю.

Миссис Берриуик открывает сумочку и вытаскивает пятидесятидолларовую банкноту.

— Я рада, что вы на моей стороне.

— Я не могу взять у вас деньги. Нельзя за деньги купить Микаэле лучшие оценки.

— Я не покупаю, — прерывает меня собеседница, натянуто улыбаясь. — Микаэла ее заслужила. Я просто… хочу выразить свою признательность.

— Спасибо, — отвечаю я, отталкивая протянутую банкноту. — Но я на самом деле не могу взять деньги.

Она меряет меня взглядом.

— Только не обижайтесь, — таинственно шепчет она, — но вы могли бы одеваться не так старомодно?

Я думаю о том, как подойду к Алеку Левину и попрошу его изменить оценку Микаэле Берриуик, когда слышу чей-то плач в смежном кабинете.

— Прошу прощения, — говорю я, уверенная, что это плачет десятиклассница, с которой я общалась час назад. У нее двухнедельная задержка, и парень бросил ее после того, как у них случился секс. Я хватаю коробку с салфетками — школьные психологи могли бы рекламировать «Клинекс» — и покидаю кабинет.

Однако плачет не десятиклассница. Плачет Зои.

— Привет.

Она пытается улыбнуться, но выходит лишь жалкое подобие.

После нашей злополучной поездки в Бостон прошло три дня. После выскабливания я в конце концов дозвонилась до ее матери, которая вернулась с конференции и встретилась со мной в доме Зои. С тех пор я звонила Зои бессчетное количество раз, чтобы справиться о ее самочувствии, пока она не сказала, что, если я еще раз позвоню и спрошу, как она себя чувствует, она положит трубку. Если честно, сегодня она должна была вернуться на работу.

— Что случилось? — спрашиваю я, заводя ее в свой кабинет.

И закрываю дверь.

Она вытирает салфеткой глаза.

— Я этого не заслужила. Я хороший человек, — говорит Зои, и губы ее дрожат. — Я пытаюсь быть доброй, удобряю землю и жертвую бездомным. Не забываю говорить «спасибо» и «пожалуйста», каждый день чищу зубы зубной нитью и на День благодарения помогаю на походной кухне. Я работаю с людьми, страдающими болезнью Альцгеймера, и людьми, страдающими от депрессии, с теми, кто напуган, пытаюсь привнести в их жизнь что-то хорошее, хоть что-то, о чем они бы помнили. — Она поднимает на меня взгляд. — И что я получаю взамен? Бесплодие. Выкидыши. Мертворожденного ребенка. Чертов эмболизм. Развод.

— Это нечестно, — просто отвечаю я.

— Как и прозвучавший сегодня телефонный звонок. Врач, та, из Бостона… Она сказала, что они сделали анализы. — Зои качает головой. — У меня рак. Эндометриальный рак. И — подожди, я еще не закончила! — это хорошая новость. Его диагностировали на ранней стадии, поэтому мне могут удалить матку и у меня все будет прекрасно. Разве не поразительно? Наверное, стоит поблагодарить, что я родилась под счастливой звездой. А что дальше? Мне со второго этажа кирпич упадет на голову? Или меня выселят из квартиры? — Она встает и начинает оглядываться. — Можете выходить! — кричит она стенам, полу, потолку. — Что за чертова версия скрытой камеры? Кто решил, что в этом году я многострадальный Иов? С меня хватит. Я сыта по горло. Я…

Я встаю и крепко ее обнимаю, обрывая на полуслове. Зои на мгновение замирает, а потом начинает рыдать, уткнувшись в мою шелковую блузу.

— Зои, я… — начинаю я.

— Не смей! — обрывает меня Зои. — Не смей говорить, что тебе жаль.

— Мне не жаль, — отвечаю я серьезно. — Я имею в виду, что, если взглянуть исключительно на вероятность, то, что происходит с тобой, означает, что я, скорее всего, в безопасности. Откровенно признаться, я очарована. Ты для меня — счастливый билет.

Ошеломленная Зои непонимающе смотрит на меня, потом с ее губ срывается смешок.

— Не верю, что ты это сказала!

— Не верю, что заставила тебя смеяться, когда ты, безусловно, должна была бы сетовать на судьбу и отрекаться от Бога и всего остального. Знаешь, Зои, из тебя получается отличный раковый больной.

Очередной смешок.

— У меня рак, — скептически произносит она. — На самом деле рак.

— Может быть, до заката у тебя обнаружат и гангрену.

— Не хотелось бы показаться завистливой… — отвечает Зои. — Я к тому, что, несомненно, кому-то необходимо пережить нашествие саранчи или свиной грипп…

— Термитов! — добавляю я. — Сухую гниль!

— Воспаление десен…

— Засорившуюся выхлопную трубу, — добавляю я.

Зои замолкает.

— Образно говоря, — замечает она, — отсюда-то и все проблемы.

От этой шутки мы смеемся настолько громко, что в дверь просовывает голову секретарша профориентационного отделения, чтобы удостовериться, что с нами все в порядке. У меня на глаза наворачиваются слезы, а мышцы живота начинают болеть по-настоящему.

— Мне нужно удалять матку, — говорит Зои, согнувшись пополам, чтобы перевести дыхание, — но я не могу перестать смеяться. Со мной что-то не так?

Я смотрю на нее и со всей серьезностью, на какую способна, заявляю:

— Что ж, похоже, у тебя рак.

Когда я призналась Тедди, своему парню из колледжа, во время пикета в поддержку Мэттью Шепарда, произошло невероятное — он тоже мне открыл свою тайну. Так мы и стояли — голубой и лесбиянка, которые на глазах у остальных изо всех сил пытались вести себя как люди с нормальной ориентацией, — к счастью, теперь очистившись. Мы продолжали обниматься и прижиматься друг к другу, с чувством невероятного облегчения понимая, что больше не нужно притворяться (тщетно), чтобы возбудить друг друга или прикидываться влюбленными. (Когда я рассказываю гетеросексуалам, что когда-то в колледже у меня был парень, что я спала с ним, была готова за ним в огонь и в воду, мое признание всегда вызывает удивление. Но тот факт, что я лесбиянка, не означает, что я не могу заняться сексом с мужчиной, — вопрос лишь в том, что я не хочу этим заниматься.) После нашего с Тедди взаимного освобождения от иллюзий касательно сексуальной ориентации, тридцатого мая, в День памяти погибших мы поехали в Провинстаун. Мы провожали глазами гомиков, прогуливающихся на высоченных каблуках по Комерсиал-стрит и гуляющих по пляжу намазанных маслом загорелых мужчин в стрингах. Мы сходили на танцевальный вечер в «Боатслип», а после направились в гей-клуб — я еще никогда в жизни не видела столько лесбиянок в одной комнате. В те выходные, казалось, весь мир перевернулся с ног на голову — люди с традиционной ориентацией были скорее аномалией, чем нормой. И тем не менее я не чувствовала себя здесь своей. Я никогда не относилась к тем лесбиянкам, которые общаются исключительно с голубыми, у которых вся жизнь — сплошной праздник, или к тем, кто необузданно прожигает жизнь. Я не мужик в юбке. Я не сумела бы завести мотоцикл, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Нет, в восемь вечера я уже лежу в пижаме и смотрю по кабельному повтор «Дома». Следовательно, женщины, с которыми мне чаще всего приходится сталкиваться, скорее традиционной ориентации, а не лесбиянки.

У каждого гея своя история о несчастливой любви к человеку, который не был геем. Когда это случается впервые, думаешь: «Я смогу ее изменить. Я знаю ее лучше, чем она саму себя». В итоге неизбежно остаешься у разбитого корыта с еще более разбитым сердцем. В известном смысле можно провести параллель с женщиной традиционной ориентации, которая уверена, что ее любимый, избивающий ее каждый вечер, в конце концов прекратит издевательства. Результат обоих этих случаев одинаков: люди не меняются; и не имеет значения, насколько ты привлекательна, насколько сильна твоя любовь, — невозможно превратить человека в того, кем он не является.

Я все детство влюблялась в обычных девчонок, несмотря на то что тогда не могла объяснить это свое чувство, — но моей первой взрослой ошибкой стала Джанин Дюрфи, играющая на первой базе в университетской команде по софтболу. Я знала, что у нее есть парень — парень, который постоянно ей изменял. Однажды вечером, когда она пришла ко мне в комнату в общежитии вся в слезах, потому что застукала его с другой, я пригласила ее войти, чтобы она успокоилась. Так или иначе, но от выслушивания ее рыданий я перешла к поцелуям, и целых десять удивительных дней мы были вместе, но потом она вернулась к парню, который вытирал об нее ноги. «Было весело, Ванесса, — извинилась она. — Только это не для меня».

Важно упомянуть, что у меня много подруг традиционной ориентации, женщин, которые меня сексуально не привлекают, но с которыми я все же люблю пообедать, сходить в кино и тому подобное. Но за многие годы лишь нескольким удалось зажечь во мне крошечный огонек «а что, если…». Именно от них я усердно пыталась дистанцироваться, потому что я не мазохистка. Столько раз доводится слышать: «Дело не в тебе. Дело во мне».

Я не испытательный полигон. Не хочу, чтобы на мне ставили эксперименты. Мне не доставляет удовольствия проверять, удастся ли моему личному обаянию подавить чью-то мозговую «проводку».

Я верю, что родилась лесбиянкой, — следовательно, приходится считать, что люди с традиционной ориентацией тоже такие от рождения. Но я также верю, что можно влюбиться в человека, — само собой разумеется, что иногда это парень. Иногда девушка. Я часто задаюсь вопросом, что буду делать, если величайшей любовью моей жизни окажется все-таки мужчина. Любишь же человека за то, кем он является, а не за то, что он голубой или лесбиянка?

Не знаю. Но я точно знаю, что нахожусь на том этапе своей жизни, когда важнее «навсегда», а не «здесь и сейчас».

Я понимаю, что человек, которому я подарю последний поцелуй, во сто крат важнее того, которому я подарила первый.

И я также знаю, что лучше не мечтать о том, что несбыточно.

Я сижу за письменным столом и не могу сосредоточиться на работе.

Каждые две минуты я смотрю на часы в углу экрана компьютера. Без пятнадцати час — а это означает, что операция Зои уже давно закончилась.

Ее мама сейчас в больнице. Я хотела тоже туда поехать, но не решилась: а вдруг мой поступок покажется странным? В конце концов, сама Зои меня не приглашала. А я не желаю навязываться, если она хочет побыть только с мамой.

Но меня раздирают противоречия: может быть, она не просила меня приехать, потому что не хотела, чтобы я чувствовала себя обязанной навестить ее в больнице?

Что, разумеется, полнейшая ерунда.

Без четырнадцати час.

В минувшие выходные мы с Зои ходили в художественный музей при Род-Айлендской школе искусств. Современная выставка представляла собой пустой зал, по периметру которого стояли картонные коробки. Я присела на одну, но на меня тут же зашикал смотритель музея, и я поняла, что случайно стала частью выставки.

— Можешь считать меня мещанкой, — сказала я, — но мне больше нравится любоваться живописью на полотнах.

— Всему виной Дюшан, — ответила Зои. — Парень взял писсуар, подписал его и выставил в семнадцатом году в качестве предмета искусства, который назвал «Фонтан».

— Шутишь?

— Нет, — сказала Зои. — Недавно этот горшок как предмет, оказавший на искусство огромное влияние, назвали примерно пятьсот специалистов.

— Видимо, так случилось потому, что человек должен понимать, что предметом искусства может стать что угодно — например, ночной горшок или картонная коробка, — если поместить этот предмет в музей?

— Да. Именно по этой причине, — с серьезным лицом ответила Зои, — я жертвую свою матку анатомическому театру.

— Убедись, что там будут стоять еще картонные коробки. А в зале будет окно. Тогда экспонат можно будет назвать «Матка с пейзажем».

Она засмеялась, но как-то тоскливо.

— Скорее уж «Пустая матка», — возразила Зои, и пока она не погрузилась в собственные мысли, я потащила ее на улицу в кафе, где варят самое изумительное латте с пенкой, которую поистине можно считать искусством.

Без десяти час.

Интересно, Дара позвонит мне, когда Зои привезут из операционной? Я к тому, что вполне естественно с моей стороны удостовериться, что она легко перенесла операцию. Я убеждаю себя, что отсутствие новостей не означает, что произошло что-то непредвиденное.

Я из тех людей, которые склонны предполагать худшее. Когда мои друзья куда-нибудь летят, я проверяю, что самолет приземлился, чтобы убедиться, что не случилось авиакатастрофы. Когда я покидаю город, то выключаю из розеток все приборы: а вдруг случится скачок напряжения?

Я загружаю на компьютере главную страницу сайта больницы, в которой Зои делают операцию, набираю в поисковике словосочетание «лапароскопическая гистерэктомия» и читаю перечень возможных осложнений.

Когда звонит телефон, я коршуном бросаюсь на трубку.

— Да?

Но звонит не Дара и не Зои. Голос чуть слышен, такой слабый, что едва различимы слова звонящего.

— Звоню, чтобы попрощаться, — шепчет Люси Дюбуа.

Эта девочка, девятиклассница, о которой я говорила Зои несколько недель назад, страдает от затянувшейся депрессии. Она уже не первый раз звонит мне в трудную минуту.

Но впервые ее голос едва слышен. Как будто она под водой и быстро идет ко дну.

— Люси! — кричу я в трубку. — Ты где?

Я слышу, как гудит поезд и вдалеке раздается колокольный звон.

— Передайте всему миру, — бормочет Люси, — что я сказала: «Пошли вы все!»

Я беру лист, где ежедневно отмечается посещаемость: напротив Люси Дюбуа, словно пророчество, стоит «отсутствует».

Удивительное ощущение, когда спасаешь чужую жизнь.

Основываясь на гудках поезда и церковном звоне, который я слышала в трубке, полиция сузила радиус поисков до территории вокруг старого деревянного моста, который упирается одним концом в католическую церковь, где служили (в час дня) обедню. Люси обнаружили лежащей под скамьей, рядом с ней пустой пузырек от тайленола и литровая бутылка из-под энергетического напитка «Гаторейд».

В больнице я встретила ее мать. Сейчас, после того как Люси сделали промывание желудка, девочку перевели в стационарное психиатрическое отделение, чтобы пресечь попытки самоубийства. Ее оставили, чтобы понять, какой вред нанесен ее почкам и печени.

Сандра Дюбуа сидит рядом со мной на стуле в комнате ожидания.

— За ней несколько дней понаблюдают, — говорит она и заставляет себя взглянуть мне в глаза. — Мисс Шоу, не знаю, как вас благодарить.

— Пожалуйста, называйте меня Ванесса, — отвечаю я. — Зато я знаю: позвольте мне помочь вашей дочери.

За прошедший месяц я неоднократно пыталась убедить родителей Люси, что музыкальная терапия — действенная, имеющая под собой научное обоснование методика, с помощью которой можно попытаться пробиться к их все больше и больше уходящей в себя дочери. Пока мне не удалось заручиться их согласием. Сандра с мужем глубоко верующие люди, прихожане церкви Вечной Славы, поэтому к психическим заболеваниям они относятся совершенно не так, как к обычным проблемам со здоровьем. Если бы Люси поставили диагноз «аппендицит», они бы поняли, что дочери необходима операция. Но в их понимании депрессия — это то, что можно вылечить хорошим сном и посещением церкви.

Я думаю, сколько еще попыток самоубийства предпримет девочка, прежде чем их взгляды поменяются.

— Мой муж не верит психиатрам…

— Вы мне это говорите! — Он даже не приехал в больницу, несмотря на недавний звонок Люси, — по всей видимости, где-то в разъездах. — Вашему мужу знать об этом не обязательно. Сохраним все в тайне. Будем знать только вы и я.

Она качает головой.

— Честно говоря, не понимаю, как пение песен может…

— «Тебе, Господи, буду петь», — цитирую я псалом, и мама Люси изумленно смотрит на меня, как будто я наконец заговорила на понятном ей языке. — Послушайте, миссис Дюбуа, я не знаю, что может помочь Люси, но пока все, что мы с вами испробовали, не дает результата. И даже если вся ваша паства будет молиться за спасение девочки, на вашем месте я бы — на всякий случай! — разработала запасной план.

Ноздри женщины трепещут. Я не сомневаюсь, что нарушила неписаное правило, согласно которому личное неотделимо от общего.

— А этот музыкальный терапевт, — наконец произносит Сандра, — раньше работала с подростками?

— Да. — И после секундной паузы я добавляю: — Она моя подруга.

— Но она добрая христианка?

Я осознаю́, что понятия не имею о религиозных пристрастиях Зои, если таковые вообще есть. Не знаю, приглашала ли она в больницу священника, делала ли пожертвования какой-либо религиозной конфессии. Не зная, что ответить, я молча смотрю, как Сандра Дюбуа встает и идет по коридору к палате Люси.

И тут я вспоминаю о Максе.

— Кажется, ее родственники посещают вашу церковь! — кричу я вслед.

Мама Люси колеблется. Потом, прежде чем повернуть за угол, оглядывается и кивает.

Когда я первый раз пришла навестить Зои, она лежала без сознания. Мы с Дарой сыграли в картишки, и она стала расспрашивать меня о моем детстве, потом предложила погадать на чайной гуще.

Во второй мой визит я принесла цветок — своеобразную ромашку, которую сделала из трех десятков медиаторов. Сразу скажу, я не большая умелица; откровенно признаться, меня тошнит, когда я остаюсь один на один с пистолетом для склеивания или вязальным крючком.

В третий визит Зои уже ждет меня у входной двери своей квартиры.

— Увези меня отсюда, — молит она. — Пожалуйста!

Я смотрю через ее плечо в направлении кухни, откуда слышно, как Дара гремит кастрюлями и сковородками — готовит ужин.

— Ванесса, я не шучу. Нормальному человеку не выдержать такого количества разговоров о благотворном влиянии медных браслетов на теле.

— Она меня убьет, — шепчу я.

— Нет, — возражает Зои. — Убьет она меня.

— Тебе, наверное, нельзя вставать…

— Врач не запрещает немного прогуляться. Свежий воздух, — продолжает она. — У тебя же кабриолет…

— Сейчас зима, — напоминаю я.

Тем не менее я знаю, что сделаю так, как она просит; возможно, Зои удастся меня убедить в том, что отпуск в Антарктике посреди зимы — предел мечтаний. Черт, я могла бы даже заказать билет, если бы она полетела со мной!

Она ведет меня к заснеженному полю для гольфа — любимое место здешних ребятишек, которые тянут на горку надутые автомобильные камеры, а потом хватают друг друга за ноги и за руки и съезжают вниз, сцепившись, словно атомы гигантской молекулы. Зои опускает окно, чтобы можно было расслышать их голоса:

— Чувак, это было круто!.. Ты чуть в дерево не врезался!.. Ты видел, сколько воздуха вышло, когда я прыгнул? В следующий раз я поеду первым!

— Помнишь, — спрашиваю я, — те времена, когда самым страшным днем в твоей жизни был день, когда на обед в столовой давали мясной рулет?

— А каково было проснуться и увидеть, что выпал снег?

— Если честно, — признаюсь я, — меня до сих пор не перестает это удивлять.

Зои наблюдает за бегущими друг за другом детьми.

— Когда я лежала в больнице, мне приснилась маленькая девочка. Мы катались на санках, и я держала ее перед собой. Она впервые села на санки. Сон был таким реальным. Я хочу сказать, что у меня слезились глаза из-за ветра, мороз кусал за щеки, а эта малышка… Я чувствовала запах шампуня от ее волос, как стучит ее сердечко…

Значит, вот почему она привезла меня на горку. Вот почему не сводит глаз с ребятни, как будто позже ей устроят проверку, запомнила ли она черты их лиц.

— Я так думаю, девочка тебе не знакома?

— Нет. И теперь я с ней никогда не познакомлюсь.

— Зои…

Я кладу руку ей на плечо.

— Я всегда мечтала стать матерью, — говорит она. — Наверное, потому, что мне хотелось читать на ночь сказки, слышать, как мой ребенок поет в школьном хоре, выбирать ей платье на выпускной, — ну, понимаешь, те мелочи, которые, я помню, делали счастливой мою маму. Но в действительности истинной причиной оказался эгоизм. Я хотела, чтобы рядом был человек, который, когда вырастет, стал бы мне опорой, понимаешь? — спрашивает она. — Который бы звонил каждый день и справлялся о моем здоровье. Который бы среди ночи побежал в аптеку, если я заболею. Который скучал бы, когда меня нет рядом. Который несмотря ни на что любил бы меня.

Я могла бы стать этим человеком.

Меня словно обухом по голове ударило от осознания того, что — по крайней мере, с моей стороны — то, что я назвала дружбой, переросло в нечто большее. Понимание того, что я хочу от Зои того, чего никогда не получу.

Такое уже случалось со мной и раньше, поэтому я знаю, как поступить, как притворяться. В конце концов, лучше довольствоваться всего лишь дружбой, чем остаться вообще без ничего.

Поэтому я отстраняюсь от Зои, моя рука сползает с ее плеча, я намеренно отодвигаюсь подальше.

— Что ж, — выдавливаю я улыбку, — похоже, навязалась я на твою голову…

Зои

Фонограмма 4 «Последняя»

Впервые я крепко подружилась с девочкой, потому что та обитала по соседству. Элли жила в доме напротив, который всегда выглядел немного обветшалым из-за покосившихся световых приямков и старых досок, которыми он был обшит. Ее мама тоже воспитывала одна, как и меня, хотя она сама, а не судьба, сделала свой выбор. Она работала в страховой компании и на работу носила обувь на низком каблуке и свободного покроя костюмы, но я помню, как, отправляясь по выходным на танцы, она клеила длиннущие накладные ресницы и начесывала волосы.

Я была полной противоположностью Элли, которая уже к одиннадцати годам превратилась в сногсшибательную девушку с золотистыми локонами и длинными стройными ногами, которые покрывал несмывающийся летний загар. В ее комнате всегда царил беспорядок, и, чтобы присесть на кровать, приходилось перекладывать кипы одежды, книг и плюшевых игрушек на пол. Она не видела ничего зазорного в том, чтобы забраться к маме в шкаф и «одолжить» у нее наряд или флакончик духов. Она читала только журналы и никогда не интересовалась книгами.

Но нас с Элли объединяло одно: у нас единственных из всего класса не было отцов. Даже дети, чьи родители находились в разводе, виделись с отцом или матерью по выходным или на праздники, но только не мы с Элли. Я, по понятным причинам, просто не могла видеть папу. А Элли своего даже не знала. Ее мама называла его не иначе как «единственный», и в ее голосе слышалось такое благоговение, что мне почему-то казалось, что он, скорее всего, умер совсем молодым, как и мой отец. Много лет спустя я узнала, что все обстояло совершенно иначе: «единственный» оказался женатым человеком, который постоянно изменял своей жене, но не решался с ней развестись.

Предполагалось, что, когда мамы Элли по вечерам не было дома, за нами должна присматривать старшая сестра Элли, но Лайла все время сидела, запершись в своей комнате. Нам было запрещено ее беспокоить, и чаще всего мы к ней не совались, несмотря на то что у нее были самые крутые флуоресцентные плакаты, светящиеся в неярком свете над ее кроватью. Мы занимались тем, что готовили себе консервированные супы и смотрели ужастики по кабельному, закрывая глаза руками, когда становилось особенно страшно.

Я могла рассказать Элли все. Например, что иногда я просыпаюсь от собственного крика, потому что мне приснился кошмар, будто и моя мама умерла. Или поведать свои страхи о том, что я никогда ни в чем не добьюсь успеха, — а кто хочет быть посредственностью всю свою жизнь? Я призналась ей, как симулировала, что у меня болит живот, чтобы выйти с контрольной по математике, что я однажды в лагере видела пенис — у одного мальчика соскочили плавки, когда он нырял в воду. В будние дни я звонила ей перед сном, а по утрам она мне перезванивала, чтобы спросить, какого цвета блузку я надену, чтобы наши наряды сочетались.

Однажды в воскресенье, когда я ночевала у Элли, я вылезла из кровати, на которой мы вместе спали, и вышла в коридор. Дверь в спальню ее матери была открыта, в комнате никого не было, несмотря на то что была глубокая ночь — три часа. Дверь в спальню Лайлы, как обычно, была закрыта, но из-под нее пробивалась узкая багровая полоска света. Я повернула дверную ручку — неужели она до сих пор не спит? Комната казалась волшебной — в сумраке отсвечивали фиолетовым светом ожившие трехмерные плакаты. Один, на котором был изображен череп с розетками вместо глаз, казалось, надвигался прямо на меня. Лайла лежала на кровати с широко распахнутыми глазами, ее рука обвязана резиновым жгутом вроде тех, которые я видела у врача в кабинете, когда должна была сдать кровь на анализ. На разжатой ладони у нее лежал шприц.

Я была абсолютно уверена, что она умерла.

Я шагнула в комнату. Лайла не шелохнулась, она выглядела синюшно-бледной в этом зловещем освещении. Я вспомнила своего отца, как он упал на лужайке. Крик застрял у меня в горле, когда неожиданно Лайла медленно повернулась на бок, напугав меня до смерти.

— Исчезни, маленькая мерзавка, — сказала она. Ее слова казались такими круглыми и тихими, как пузырьки, которые лопались, едва соприкоснувшись с воздухом.

Остаток ночи стерся у меня из памяти. Помню только, что я стремглав бросилась домой, хотя и было три часа утра.

И помню, что после случившегося мы с Элли перестали быть подругами.

Когда я училась в старших классах, моя мама частенько давала девочкам, которых я приглашала к нам в гости, другие имена. Робин становилась Бонни, Алиса — Элизой, Сьюзи — Джулией. И сколько бы раз я ее ни поправляла, она предпочитала называть их теми именами, которые считала более подходящими. Мои подружки даже стали откликаться на имена, которыми она их награждала.

Поэтому у меня вызывает огромное изумление то, что моя мама никогда — ни разу — не назвала Ванессу другим именем. Эти двое с самого начала нашли общий язык. У них было столько общего, что не перечесть, и, похоже, им нравилось дразнить меня.

Прошло два месяца с тех пор, как мы с Ванессой столкнулись в бассейне, и она плавно заняла место моей лучшей подруги, когда мне по-настоящему нужно было верное плечо — поскольку, так уж получилось, мой бывший лучший друг не так давно со мной развелся. Становление дружбы во многом напоминает любовный роман — новое сверкающее убранство изнашивается и становится чем-то приятным и предсказуемым, как шерстяная кофта, которую достаешь из ящика комода в дождливое воскресенье, потому что хочешь завернуться во что-то уютное и знакомое. Именно Ванессе я звоню, когда не могу разобраться с налогами, когда, переключая каналы, нахожу «Грязные танцы» и не могу оторваться; когда бродяга у закусочной смотрит на пятидолларовую банкноту, которую я ему протянула, и просит, чтобы я разменяла ее по доллару. Именно ей я звоню, когда попадаю в пробку на шоссе № 95, когда рыдаю, потому что ночью умер двухгодовалый малыш — ожог его тела составлял более восьмидесяти процентов. Я внесла номер ее сотового телефона в свой и присвоила ей клавишу быстрого набора, которая раньше принадлежала Максу.

И невооруженным глазом видно, как я пришла к тому, что у меня не стало друзей. Когда вступаешь в брак, все меняется: твоим лучшим другом становится человек, с которым ты спишь по ночам. Но потом все мои знакомые женщины родили детей, и я отдалилась от них из ревности и чувства самосохранения. Макс был единственным человеком, который понимал, чего я хочу больше всего. Что мне необходимо как воздух. Или я в этом себя убедила.

Вот для чего нужны подруги: чтобы спустить тебя с небес на землю. Именно подруги скажут, что у тебя между зубами застрял шпинат, что в этих джинсах у тебя слишком толстый зад, что ты ведешь себя, как настоящая стерва. Они говорят, и в этом нет никакой трагедии или злого умысла, в отличие от того, как если бы то же самое ты услышала от мужа. Они говорят правду, потому что ты должна ее услышать, но это никак не влияет на ваши отношения. Похоже, до настоящего момента я не понимала, как мне этого не хватает.

Сейчас мы с Ванессой рискуем опоздать на сеанс в кино, потому что моя мама рассказывает о достижениях одной из своих клиенток.

— И тогда я купила два десятка кирпичей и загрузила их себе в багажник, — вещает она, — а потом, когда мы приехали на скалы, я заставила Диану написать маркером на каждом кирпиче ключевое слово — ну, вы понимаете, которым она могла бы обозначить свое эмоциональное состояние.

— Гениально! — восклицает Ванесса.

— Думаешь? Ну вот, на одном она пишет «мой бывший». На втором «никогда не ладила с сестрой». На третьем «после рождения детей не могу скинуть лишние девять килограммов». И так далее. Скажу тебе, Ванесса, она исписала три маркера. А потом я подошла к краю утеса и велела ей швырять кирпичи вниз по одному. Я заверила ее: как только кирпич соприкоснется с водой, с ее плеч навсегда спадет груз.

— Надеюсь, у подножия утеса не происходила миграция горбатых китов, — бормочу я, нетерпеливо притопывая ногой. — Послушайте, не хотелось бы прерывать разговор двух профессионалов, но мы опоздаем к началу…

Ванесса встает.

— Я считаю, ты отлично придумала, Дара, — говорит она. — Ты должна подробно описать этот метод и послать в специализированный журнал.

Щеки мамы розовеют.

— Ты серьезно?

Я хватаю кошелек и жакет.

— Ты сама закроешь дверь? — спрашиваю я у мамы.

— Нет, нет, — отвечает она, тоже вставая. — Я пойду домой.

— Ты уверена, что не хочешь с нами? — интересуется Ванесса.

— Уверена, у мамы найдутся дела поинтереснее, — быстро говорю я и порывисто обнимаю маму. — Я позвоню тебе завтра утром, — обещаю я, вытаскивая Ванессу из квартиры.

На полпути к машине Ванесса оборачивается.

— Я кое-что забыла, — говорит она, передавая мне ключи. — Сейчас вернусь.

Я сажусь в ее машину с откидным верхом и включаю зажигание. Я как раз пытаюсь найти подходящую радиостанцию, когда она опускается на водительское сиденье.

— Ну и кто наплевал тебе в завтрак? — спрашивает Ванесса, сдавая по подъездной дороге.

— Скажи, о чем ты думала, когда приглашала маму с нами в кино?

— Что ей одиноко в субботний вечер.

— Ванесса, мне уже сорок лет. Я не хочу ходить в кино со своей мамой!

— Тебе бы хотелось, если бы ты не могла уже этого сделать, — отвечает Ванесса.

Я смотрю на нее. В темноте отражение в зеркале заднего вида отбрасывает на ее лицо желтую тень.

— Если ты так скучаешь по своей маме, можешь пожить пока с моей, — предлагаю я.

— Я просто хочу сказать, что не нужно быть такой противной.

— А тебе не следовало ее хвалить. Неужели ты на самом деле думаешь, что ее идея с кирпичами сто́ящая?

— Конечно. Я бы и сама воспользовалась ее методом, только дети на кирпичах, которые стали бы швырять, вероятнее всего, написали бы имена учителей, а это не принесет желаемых результатов. — Она останавливается у знака «СТОП» и поворачивается ко мне. — Знаешь, Зои, моя мама по пять раз рассказывала одну и ту же историю. Независимо от обстоятельств. Я постоянно отвечала: «Да, мама, я знаю» — и закатывала глаза. А теперь я не могу даже вспомнить ее голос. Иногда мне кажется, что я слышу его у себя в голове, но он замирает еще до того, как я могу по-настоящему его расслышать. Иногда я пересматриваю старые видеокассеты, чтобы не забыть звук ее голоса, слушаю, как она велит мне взять для картофеля порционную ложку или поет «С днем рождения». Сейчас я готова была бы убить за возможность по пять раз выслушивать ее истории. Да что там пять, хотя бы один!

На середине ее рассказа я понимаю, что сдаюсь.

— Ты такое и со школьниками проделываешь? — вздыхаю я. — Заставляешь их почувствовать, какие они на самом деле мерзкие, жалкие людишки?

— Если вижу, что это поможет, — улыбается она.

Я берусь за сотовый.

— Скажу маме, пусть подъезжает к кинотеатру.

— Она уже едет. Именно за этим я и возвращалась — пригласить ее с нами.

— Ты была настолько уверена, что я передумаю?

— Да перестань! — смеется Ванесса. — Я даже знаю, что ты закажешь в буфете кинотеатра.

Наверное, она права. В этом вся Ванесса — если человек что-то говорит или делает хотя бы раз, это откладывается у нее в голове, поэтому, когда необходимо, она может порыться у себя в памяти. Например, как-то я упомянула, что не люблю оливки, а потом в ресторане, когда нам подали корзинку хлеба с маслинами, она попросила принести вместо хлеба крекеры — я даже сказать ничего не успела.

— Официально заявляю, — предупреждаю я, — ты еще много чего обо мне не знаешь.

— Попкорн, без масла, — говорит Ванесса. — «Спрайт». — Она поджимает губы. — И арахис в шоколаде «Губерз», потому что мы идем на романтическую комедию, а романтические комедии лучше смотреть, заедая шоколадом.

Она права. Вплоть до шоколада.

Я думаю (уже не в первый раз), если бы Макс хотя бы наполовину был таким внимательным и наблюдательным, как Ванесса, я бы до сих пор оставалась замужем.

Когда мы подъезжаем к кинотеатру, я с удивлением обнаруживаю там кучу народа. Фильм в прокате уже несколько недель — это глупая, игривая романтическая комедия. В другом кинотеатре показывают какой-то независимый фильм под названием «Джилли», который привлек внимание прессы, потому что в главной роли там очень популярная двенадцатилетняя певица, а еще потому, что сюжет фильма, в отличие от классической трагедии Ромео и Джульетты… любовная история Джульетты и Джульетты.

Ванесса замечает позади толпы мою мать и машет ей.

— Ты в это веришь? — спрашивает она, оглядываясь вокруг.

Я читала несколько статей, посвященных этому фильму и возникшим вокруг него спорам. Я уже начинаю задумываться над тем, а не посмотреть ли нам этот фильм вместо романтической комедии, — вон какой он вызвал общественный резонанс! Но когда мы подходим к кинотеатру поближе, я понимаю, что люди, толпящиеся вокруг, — не очередь в кассу. Они стоят по обе стороны от кассы и размахивают транспарантами:

«ГОСПОДУ НЕУГОДНЫ ГОМИКИ!»

«ГОМИК! ТЫ НЕУГОДЕН ГОСПОДУ БОГУ!»

«АДАМ И ЕВА, А НЕ АДАМ И СТИВ!»

Это не воинственно настроенные, сумасшедшие люди. Протестующие хорошо организованы и ведут себя тихо, на них черные костюмы с узкими галстуками или скромные платья в цветочек. Они похожи на твоих соседей, твою бабушку, учителя истории. В этом, как по мне, они схожи с теми, кого пытаются опорочить.

Я чувствую, как напряглась Ванесса.

— Мы можем уехать, — бормочу я. — Давай возьмем фильм напрокат и посмотрим дома.

Но прежде чем я успеваю рвануть со стоянки, я слышу, как меня окликают по имени:

— Зои!

Сперва я даже не узнаю Макса. В конце концов, когда я видела его последний раз, он был пьян и небрит и пытался объяснить судье, что нас необходимо развести. Я слышала, что он стал посещать церковь, куда ходили Рейд и Лидди, но, откровенно признаться, не ожидала, что он изменится так… радикально.

На Максе был отлично сидящий костюм с черным галстуком. Волосы аккуратно подстрижены, а сам он чисто выбрит. На лацкане пиджака — крошечный золотой крестик.

— Ничего себе! — восклицаю я. — Отлично выглядишь, Макс.

Мы неловко пробираемся сквозь толпу, целуемся в щеку и отстраняемся друг от друга, опуская взгляд.

— Ты тоже, — говорит он в ответ.

У него нога в гипсе.

— Что случилось? — спрашиваю я. Кажется невероятным, что мне ничего не известно. Что Макс получил травму, а мне никто об этом не сообщил.

— Пустяки. В аварию попал, — отвечает Макс.

Интересно, кто ухаживал за ним, когда он попал в аварию?

Я спиной ощущаю присутствие моей матери и Ванессы. Я ощущаю их присутствие, словно жар от камина. Какой-то человек покупает билет на «Джилли», и протестующие начинают бунтовать всерьез: распевают псалмы, кричат и размахивают транспарантами.

— Я слышала, что ты присоединился к церкви Вечной Славы, — говорю я.

— Откровенно говоря, церковь стала частью меня, — отвечает Макс. — Я впустил Иисуса в свое сердце.

Он произносит это со сверкающей, белозубой улыбкой, с какой сказал бы «Сегодня вечером мне натерли машину полиролью» или «Думаю, на ужин я хочу что-нибудь из китайской кухни» — как будто это часть обыденного ежедневного разговора, а не заявление, которое делаешь, предварительно все хорошо и всесторонне обдумав. Я жду, что вот сейчас Макс захихикает — раньше мы подсмеивались над Рейдом и Лидди из-за постоянно слетающих у них с языка восхвалений Господа, — но он остается серьезен.

— Ты опять начал пить? — спрашиваю я. Это единственное пришедшее мне на ум объяснение, способное как-то объединить того мужчину, которого я знала, с тем, кто сейчас стоит передо мной.

— Нет, — отрицает Макс. — Больше ни капли.

Может быть, он алкоголь и не употребляет, но совершенно ясно, что Макс залпом выпивает любые растворимые прохладительные напитки типа «Кул-эйд», которые предлагает церковь Вечной Славы. Что-то в нем погасло — появилась какая-то неестественность. Мне больше нравился Макс со всеми его изъянами и недостатками. Больше нравился Макс, подшучивающий над Лидди, которая терялась, когда поминала имя Господа всуе. Макс, смеющийся над наивностью невестки, когда она поверила его заверениям, что пастор Рик Уоррен лидирует в президентской кампании.

Буду абсолютно откровенной: я не религиозный человек. Я не отнимаю у людей права верить в то, во что они хотят, но мне не нравится, когда мне эти самые верования навязываются. Поэтому когда Макс произносит: «Я буду за тебя молиться, Зои», я не нахожу, что ответить. Я к тому, что, наверное, хорошо, когда за тебя молятся, даже если ты об этом никого никогда не просила.

Но неужели я действительно хочу, чтобы за меня молились люди, которые, прикрываясь именем Божьим, выплескивают свою ненависть? Перед кассой стоят красивые, здоровые девочки-подростки, размахивая плакатами, на которых написано: «Я родилась блондинкой. А ты решил стать голубым». Их милые личики, их заверения в том, что они «добрые христианки» — всего лишь, как я догадываюсь, сахарная глазурь на торте, сдобренном мышьяком.

— Почему ты занимаешься подобными вещами? — спрашиваю я у Макса. — Разве само кино имеет для тебя значение?

— Возможно, я смогу ответить на ваш вопрос, — вмешивается какой-то мужчина. У него седая грива, он почти одного роста с Максом; кажется, я видела его в новостях, он пастор этой церкви. — Нас бы тут не было, если бы гомосексуалисты не навязывали собственные ценности, свой стиль жизни. Если мы будем молчать, кто защитит права традиционной семьи? Если мы будем молчать, кто даст гарантию, что наша великая страна не станет государством, где у Джонни будет две мамы, где браки будут совершаться не только между мужчиной и женщиной, как это было предначертано Богом? — Он заговорил громче. — Братья и сестры, мы пришли сюда потому, что христиане остались в меньшинстве! Гомосексуалисты заявляют о том, что имеют право быть услышанными? В таком случае и мы, христиане, тоже имеем на это право!

Среди его прихожан послышались крики одобрения, и они еще выше подняли в воздух плакаты.

— Макс, — говорит пастор, бросая связку ключей, — нам нужен еще один ящик с буклетами. Принеси из грузовика.

Макс кивает и поворачивается ко мне.

— Я действительно искренне рад, что с тобой все хорошо, — говорит он, и впервые с начала нашего разговора я ему верю.

— Я тоже рада, что у тебя все в порядке.

Я не кривлю душой, несмотря на то, что он ступил на путь, который я для себя никогда бы не избрала. Но в некотором смысле это является для меня бесспорным доказательством того, что отношения между нами уже не возобновить. Если Макс шагает в ту сторону — мне с ним не по пути.

— Надеюсь, ты пришла не на «Джилли»? — интересуется Макс, улыбаясь мне легкой улыбкой, от которой я когда-то потеряла голову.

— Нет. На фильм с Сандрой Буллок.

— Хороший выбор, — одобряет Макс.

По привычке он подается вперед и целует меня в щеку. Я вдыхаю запах его шампуня, и перед глазами возникает флакон шампуня в душе, с синей крышечной и маленькой наклейкой, где описаны лечебные свойства масла чайного дерева.

— Я каждый день вспоминаю тебя… — признается Макс.

Я неожиданно чувствую головокружение и отшатываюсь назад — неужели это призрак былой любви?

— …и думаю, насколько ты стала бы счастливее, если бы открыла сердце Господу, — заканчивает Макс.

Вот так — прямо обухом по голове.

— Да кто ты такой? — бормочу я, но Макс уже повернулся ко мне спиной и направился на стоянку, чтобы выполнить распоряжение пастора.

Бар называется «Атлантида» — ужасно модное местечко, расположенное в небольшом, но роскошном бутик-отеле в Провиденсе. Свет прожектора имитирует рябь на стенах, как будто ты находишься под водой. Спиртное подают в синих бокалах, кабинки сделаны из искусственных кораллов, а подушки стилизованы под яркие морские актинии. Посреди зала размещается огромный аквариум, в котором плавают экзотические рыбы и сидит женщина, ноги которой втиснуты в силиконовый русалочий хвост, а бюстгальтер сделан из ракушек.

К счастью, мама решила после кино ехать домой, оставив нас с Ванессой вдвоем, чтобы мы могли пропустить по бокальчику. Меня завораживает женщина в бассейне.

— Как она дышит? — громко спрашиваю я, а потом замечаю, как она тайком вдыхает кислород из похожего на скубу устройства, которое прячет в руке. Само устройство подсоединено к аппарату наверху аквариума.

— Признаю́ свою ошибку, — говорит Ванесса, — это огромный шаг вперед для женщин, которые в детстве мечтали стать русалками.

Официантка приносит нам нашу выпивку и орешки, как и можно было предполагать, в большой раковине.

— Но я уже догадываюсь, почему это быстро устареет, — отвечаю я.

— Не знаю. Я читала, что в Китае тематические рестораны — последний писк моды. Есть ресторан, где готовят только полуфабрикаты. В другом подают только средневековую пищу, к тому же есть приходится руками. — Она поднимает на меня глаза. — Я бы не отказалась посетить доисторический ресторан. Там подают сырое мясо.

— Посетитель сам должен убить дичь?

Ванесса смеется.

— Возможно. Представь, ты хозяйка такого ресторана. «Ой, мисс, мы резервировали столик с охотниками, а вместо этого нас подсадили к собирателям». — Она поднимает свой бокал с сухим мартини, вкус которого мне больше напоминает растворитель для красок (когда я сказала об этом Ванессе, она ответила: «А когда это ты в последний раз пробовала растворитель?»), и произносит тост: — За Вечную Славу. Возможно, когда-нибудь им удастся отделить Церковь от Ненависти.

Я тоже поднимаю свой бокал, но не пью. Я думаю о Максе.

— Не понимаю людей, которые жалуются на некий загадочный гомосексуальный стиль жизни, — задумчиво говорит Ванесса. — Знаешь, чем занимаются мои друзья-гомосексуалисты? Проводят время со своими семьями, оплачивают счета, покупают молоко по дороге с работы домой.

— Макс страдал алкоголизмом, — резко перебиваю я. — Ему пришлось бросить колледж из-за пьянки. Раньше он занимался серфингом, когда, по его мнению, стояла подходящая погода. Мы ссорились из-за того, что он должен был работать, а позже выяснялось, что он не приехал к клиенту, потому что были трехметровые волны.

Ванесса опускает бокал на стол и смотрит на меня.

— Я к тому, — продолжаю я, — что он не всегда был таким. Даже этот костюм… Мне кажется, что за все годы нашего брака он носил только спортивные куртки.

— Он чем-то напомнил мне агента ЦРУ, — признается Ванесса.

Мои губы невольно расплываются в улыбке.

— Не хватает только наушника.

— Я уверена, что с Господом связь беспроводная.

— Должны же люди видеть суть вещей за этим краснобайством! — возмущаюсь я. — Неужели они всерьез воспринимают слова Клайва Линкольна?

Ванесса проводит пальцем по краю бокала.

— Вчера я была в бакалейном магазине и на бампере пикапа, который стоял рядом с моей машиной, была наклейка: «Спаси оленя… застрели гомика». — Она поднимает глаза. — Поэтому я тебе отвечу: «Да, некоторые люди воспринимают его речи абсолютно серьезно».

— Но я никогда бы не подумала, что Макс станет одним из них. — И после паузы я добавляю: — Ты считаешь, что в этом есть и моя вина?

Я ожидаю, что Ванесса тут же отвергнет это бредовое предположение, но она на секунду задумывается.

— Если бы тебе не нужно было прийти в себя после утраты ребенка, возможно, ты могла бы протянуть Максу руку помощи, когда он в ней нуждался. Однако, сдается мне, что, когда вы встретились, Макс уже был сломлен. А в таком случае, как бы ты ни старалась его подлатать, рано или поздно он все равно развалится. — Она берет мартини и выпивает до дна. — Знаешь, что тебе нужно? Необходимо отпустить.

— Что?

— Макса, естественно.

Я чувствую, как пылают мои щеки.

— Я больше за него не держусь.

— Да я поняла. Вполне естественно, раз вы двое…

— Он даже не мой тип, — выдаю я и тут же понимаю, что это правда. — Макс был… Как бы тебе объяснить? Совершенно не похож на тех парней, которые обычно обращали на меня внимание.

— Ты к тому, что он большой, загорелый и сексуальный?

— Ты находишь? — удивляюсь я.

— Если я не вешаю современную живопись у себя в доме, это не означает, что я в ней не разбираюсь, — отвечает Ванесса.

— Макс всегда хотел научить меня играть в футбол, а я терпеть не могла футбол. Все эти парни, которые валятся друг на друга на футбольном поле… И баскетбол бессмысленная вещь. Нет нужды даже смотреть игру полностью — все решают последние две минуты. И Макс всегда оставлял за собой беспорядок. Оставлял дыню на столе, после того как отрезал себе ломтик, а ночью кухню атаковали муравьи. Мог затаить злобу. Однажды я даже не знала, что он обиделся, пока спустя полгода он в пылу ссоры по поводу чего-то совершенно другого не вспомнил свою былую обиду.

— Но ты вышла за него замуж, — напоминает Ванесса.

— Да, — отвечаю я. — Вышла.

— Зачем?

Я даже не знаю, что ей ответить.

— Потому что, — наконец говорю я, — когда любишь человека, не замечаешь его недостатков.

— Сдается мне, что в следующий раз нужно выбирать получше.

— В следующий раз… — повторяю я. — Не думаю. С меня хватит.

— Неужели? Ты списываешь себя со счетов в сорок лет?

— Помолчи уж, — говорю я. — Поговорим, когда ты разведешься.

— Зои, я бы поймала тебя на слове, просто ради того, чтобы доказать: я тоже имею право выйти замуж. Серьезно, оглянись вокруг. Здесь должен найтись человек, который бы тебе понравился…

— Ванесса, я не поведусь…

— Тогда просто расскажи мне. Чисто теоретически, разумеется.

— Что рассказать?

— Какого принца ты ждешь?

— Господи, Ванесса, никого я не жду! Я об этом даже не думала.

Я смотрю на русалку. У нее перерыв, и она выбирается из аквариума по лесенке. Вылезает наверх, на бортик, где можно присесть, тянется за полотенцем и вытирается, а потом проверяет, не звонил ли ей кто-нибудь по сотовому.

— Кого-то настоящего… — слышу я свой голос. — Человека, которому никогда не придется притворяться и рядом с которым не придется притворяться мне. Умного, но способного посмеяться над собой. Человека, который, слушая симфонию, заплачет, потому что понимает: музыка может сказать намного больше слов. Человека, который знает меня лучше меня самой. Человека, с которым я хочу просыпаться по утрам и засыпать по вечерам. Человека, которого я, кажется, знаю всю жизнь, даже если это и не так.

Я заканчиваю свою пламенную речь, смотрю на Ванессу и вижу, что она ухмыляется.

— Ого! — замечает она. — Я очень рада, что ты пока об этом не думала.

Я допиваю вино.

— Ты сама спросила.

— Верно. На тот случай, чтобы, столкнувшись на улице с твоим будущим суженым, я могла дать ему твой номер телефона.

— А каков твой идеал? — интересуюсь я.

Ванесса кладет на стол двадцать долларов.

— Я не такая привередливая. Это должна быть женщина, доведенная до отчаяния и которая была бы не против отношений. — Она бросает взгляд на русалку, которая сейчас угрюмо потягивает из бокала виски. — Чтобы была из рода людей.

— Ты такая требовательная, — смеюсь я. — Как ты собираешься искать себе спутницу?

— В том-то и проблема, — отвечает она. — В том-то и проблема.

Лишь вернувшись домой, уже лежа в кровати, я понимаю, что Ванесса так и не дала серьезный ответ на мой вопрос, — по крайней мере, не была настолько откровенна, как я.

А еще — за исключением местоимения мужского рода, которое я употребляла, — словесный портрет, который я дала своему идеальному избраннику, на самом деле полностью подходит Ванессе.

Какие песни, способные тебя охарактеризовать, были бы в сборнике песен на кассете?

Этот вопрос я задаю в качестве элементарного психологического теста, который отражает характер человека. Этот вопрос возник из старой песни «Колдун», которая напоминает моей маме об умершем муже. Нет никакого сомнения, что в ее сборнике обязательно была бы эта песня. Еще «Раз и навсегда» — песня, под которую они с отцом танцевали на свадьбе. Поэтому, когда раздавались уже набившие оскомину первые такты этой мелодии, родители сразу кружились в танце, не обращая внимания на то, где находятся и сколько кругом народу, — мне это казалось и чарующим, и смущающим одновременно. А еще песня «Битлз» — и мама рассказывает историю о том, как они ночевали под гостиницей, где остановилась великолепная четверка, когда приезжала на презентацию своего нового альбома, чтобы хоть одним глазком посмотреть на музыкантов, когда те поедут в аэропорт. Еще инструментальные композиции Янни и Энии, которые мама ставит, когда занимается дыхательной гимнастикой. Если откровенно, просмотрев список «Избранное» в плеере моей мамы, так же легко понять, что она за человек, как и при личном знакомстве.

Это правило срабатывает относительно любого человека: музыка, которую мы выбираем, — яркое подтверждение того, что на самом деле мы из себя представляем. Можно многое сказать о человеке, у которого любимая группа «Бон Джови». Или, скажем, альт-рок-группа «Визер». Или песни из мюзикла «Прощай, прощай, Бёрди».

Впервые я использовала сборник песен в качестве теста в старших классах, чтобы проверить совместимость на уровне чувств, когда мой парень настоял на том, чтобы постоянно, раз за разом, слушать в своей машине с запотевшими окнами композицию группы «Джорни». Он бросал все, чем бы мы ни занимались, и начинал громко подпевать. Следовало хорошо подумать, прежде чем довериться мужчине, который любит рок-баллады.

После этого случая я всех своих потенциальных женихов просила составить воображаемый сборник любимых композиций. Я уверяла их, что правильного ответа нет, — и не лгала. Тем не менее существуют явно неправильные ответы: «Сумасшедшая», «Я слишком сексуален», «МММбоп», «Вспышка света», «Все мои бывшие живут в Техасе».

Сборник любимых песен Макса состоял из музыки в стиле кантри — я никогда не была поклонницей этого жанра. Так уж выходит, что в этих песнях всегда поется о пьянстве и о том, как от мужчины ушла жена, а еще в них женщины сравниваются с большими сельскохозяйственными машинами, например тракторами или грузовиками. Знаете старый анекдот о ковбое и байкере, которые сидят в камере смертников и которых должны казнить в один день? Надзиратель спрашивает ковбоя, какое у него последнее желание, и ковбой отвечает, что хочет перед смертью послушать песню «Ноющее разбитое сердце». Потом надзиратель спрашивает у байкера о его последнем желании. Тот отвечает: «Убейте меня прежде, чем поставите эту песню».

Самыми интересными оказывались люди, которые отвечали на мой вопрос музыкой, о которой я раньше даже не слышала: южноафриканские группы, поющие а капелла, перуанские барабанщики, перспективные альт-рокеры из Сиэтла, Джейн Биркин, «Зи Постелз». Учась в Беркли, я встречалась с парнем, который увлекался исключительно рэпом. Я выросла в пригороде, слушая Кейси Касэма, и почти ничего не знала о хип-хопе. Но мой парень объяснил, что эта музыка уходит корнями в творчество гриотов из Западной Африки — странствующих музыкантов и поэтов, которые хранили тысячелетние фольклорные традиции. Он ставил мне рэп на остросоциальные темы. Научил меня писать собственные тексты, научил чувствовать поэзию в звуке и ритме между словами. Научил меня тому, что недосказанность так же важна, как и то, что было сказано.

На самом деле я без памяти в него влюбилась.

Я, разумеется, прекратила свои исследования потенциальных женихов, как только встретила Макса. Но саму методику не забыла. Теперь я использую ее со своими пациентами. Я встречала людей, которые любят только классическую музыку; знала и тех, кто предпочитает исключительно тяжелый рок. Я знавала крепкого, покрытого татуировками байкера, который любил оперу, и бабушек, которые наизусть знали песни Эминема.

Наверное, музыка и не может точно сказать, кто мы есть.

Но, черт возьми, это отличное начало для знакомства!

В феврале мы с Ванессой записались на занятия бикрам-йогой. В классе стоит удушающая жара, мы сбегаем посреди первого занятия во время пятиминутного перерыва, потому что обе уверены, что у нас случится удар.

На следующей неделе я звоню Ванессе и говорю, что, возможно, нам больше подойдет танец живота. Откровенно говоря, у нас хорошо получается, в отличие от остальной группы. Но нас выгоняет инструктор, потому что мы беспрестанно хохочем и не можем сосредоточиться.

У нас складывается и субботняя традиция. В этот день Ванесса приезжает ко мне домой с кофе и рогаликами. Мы читаем в кухне газеты, потом составляем список дел, которые необходимо переделать за выходные. Как и я, Ванесса слишком занята среди недели, чтобы сходить в прачечную, в магазин или на почту, поэтому мы объединяем наши усилия. Намного веселее бродить по рядам супермаркета вдвоем, обсуждая, занимает ли нижнее белье пятидесятого размера с диснеевскими персонажами свою узкоспециализированную нишу на рынке или создает нечто отклоняющееся от нормы.

Мы едем на рынок. В это время года здесь в основном представлены банки с медом и восковые свечи, а еще домотканые шерстяные изделия. Мы ходим от палатки к палатке и пробуем бесплатные образцы. Иногда нас посещает вдохновение, и мы находим рецепт в «Готовим легко», а потом поспешно собираем все ингредиенты и весь вечер готовим какое-нибудь суфле, рагу или говядину «Веллингтон».

Однажды в субботу в начале марта я осталась одна — Ванесса поехала в Сан-Франциско на свадьбу подруги, что само по себе было очень кстати, поскольку у меня накопилось больше дел, чем обычно. Ученицу, о которой мне несколько месяцев назад говорила Ванесса, Люси Дюбуа, только что выписали из клиники Маклин, где она проходила шестинедельный курс реабилитации для пребывающих в депрессии подростков. Она возвращается в школу, и я начну с ней работать. Я погрузилась в изучение книг по проблемам депрессивных состояний у подростков, по музыкальной терапии и аффективным расстройствам.

Я пообещала Ванессе, что заберу ее чистое белье, когда поеду за своим, поэтому, прежде чем засесть за изучение личного дела Люси, еду в город. Женщина, которая заведует химчисткой, невысокая и миниатюрная, а движения ее настолько стремительные, что она всегда напоминает мне колибри.

— Вы сегодня одна, — говорит она, беря у меня квитанции и включая удивительный лабиринт с механизированными кронштейнами. На прошлой неделе, когда мы с Ванессой заметили, что они напоминают декорации к фильмам Тима Бёртона, владелица пригласила нас зайти за прилавок, чтобы мы могли посмотреть, как они, словно гигантская молния, змеятся по периметру потолка.

— Да. Сегодня я приехала одна, — отвечаю я.

Она отдает мои брюки и яркий ворох сорочек Ванессы. Я передаю приемщице вещи в чистку и кладу розовое белье Ванессы в свою сумочку.

— Спасибо, — благодарю я. — До следующей недели.

— Передавайте привет вашей подружке!

Я как раз пытаюсь застегнуть кошелек. Моя рука застывает в воздухе.

— Она мне… Я не… — Я качаю головой. — Миссис Чин, мы с Ванессой… мы просто друзья.

Я думаю, она не хотела меня обидеть. В течение нескольких недель мы приходили с Ванессой вдвоем — удивительно, как изменился мир, что даже хозяйка химчистки решила, что если два человека одного пола ходят вместе, значит, они пара.

Тогда почему у меня горят щеки?

Я несу чистые вещи к машине и размышляю над тем, что на самом деле это даже весело. Когда я расскажу об этом Ванессе, мы вместе посмеемся.

Последний раз я работала с подростками в рамках программы по переключению внимания, цель которой состояла в том, чтобы примирить враждующие подростковые группировки из гетто. До этого они встречались только на улицах, пытаясь убить друг друга. Когда я сказала им, что мы сядем в круг и будем играть на африканских барабанах, они чуть не вцепились друг другу в глотку, но школьные охранники заставили их рассесться вокруг кучи ударных инструментов, которые мне удалось собрать: джембе и тубано, конга, ашико, джун-джун. Один за другим я раздала все барабаны, и, поверьте, если уж у подростка в руках оказывается барабан, то он обязательно по нему ударит. Мы начали с простого ритма: там-там-та, там-там-та. Потом стали двигаться под стук барабанов. В конечном итоге мы ходили по кругу, чтобы каждый смог оказаться в центре внимания и сыграть свою уникальную мелодию.

Самое удивительное в «барабанном круге» — никому не приходится играть в одиночку. И можно всем выплеснуть злость, вместо того чтобы хулиганить, колотя по барабану в спокойной обстановке под контролем специалиста. Прежде чем группа успела это понять, она уже создавала музыкальное произведение, и делали это все вместе.

Поэтому, должна признаться, я была уверена в себе перед первой встречей с Люси Дюбуа. Музыка обладает одним удивительным свойством: она затрагивает оба полушария мозга — аналитическое левое и эмоциональное правое — и заставляет их работать одновременно. Именно поэтому люди после инсульта, которые не в состоянии связать ни одного предложения, могут петь песни; именно поэтому пациент, страдающий тяжелейшей болезнью Паркинсона, может благодаря последовательности нот и присущему музыке ритму снова двигаться и танцевать. Если музыка способна обтекать ту часть мозга, которая работает неправильно, чтобы помочь наладить связь с остальной частью мозга в подобных ситуациях, стало быть, она способна проделывать то же и с мозгом, страдающим от клинической депрессии.

В школе Ванесса совсем другая, не такая, как та Ванесса, которая болтается со мной по магазинам и кино. Она носит строгие брючные костюмы и шелковые блузы ярких, под цвет натуральных камней, цветов. Ходит она быстро, как будто уже куда-то на пять минут опоздала. Когда ей мешают пройти двое неспешно идущих по коридору подростков, она деловито расталкивает их.

— Неужели, — со спокойным превосходством вздыхает она, — вы хотите таким образом впустую потратить мое время?

— Нет, мисс Шоу, — бормочет девочка, и они с парнем шарахаются в разные стороны коридора, словно два магнита с одинаковой полярностью.

— Прости, — извиняется Ванесса, когда я едва поспеваю за ней. — В моей работе профессиональный риск — это гормоны. — Она улыбается мне. — И какой на сегодня план?

— Составление первого впечатления, — отвечаю я. — Суть музыкальной терапии — оказаться там, где находится Люси.

— Горю желанием посмотреть, я ведь никогда раньше не видела, как ты работаешь, — признается Ванесса.

Я останавливаюсь.

— Не знаю, хорошая ли это мысль…

— Ой, я уверена, что ты будешь на высоте…

— Я не об этом, — перебиваю я. — Ванесса, это терапия. Если бы ты направила Люси к психиатру, ты бы не думала, что тебя пригласят на сеанс, верно?

— Верно. Все поняла, — отвечает она, но я вижу, что она обиделась. — Во всяком случае, — Ванесса вновь начинает шагать очертя голову, — я выделила тебе кабинет в крыле для учеников с особыми потребностями.

— Послушай, я не хочу, чтобы ты…

— Зои, — тут же обрывает Ванесса, — я понимаю.

Я уговариваю себя, что объяснюсь с ней позже. Потому что мы уже поворачиваем за угол в выделенный кабинет, где, ссутулившись, сидит на стуле Люси Дюбуа.

У нее длинные рыжие волосы, отдельные пряди оказались под фланелевой рубашкой в клетку. И глубоко посаженные злые карие глаза. Рукава рубашки закатаны, чтобы были видны едва заметные красные шрамы на запястьях, как будто она бросает вызов окружающим: «Ну давайте, спросите!» Она жует жвачку, что запрещено на территории школы.

— Люси, — командует Ванесса, — выплюнь жвачку!

Девочка достает жевательную резинку изо рта и вдавливает ее в поверхность парты.

— Люси, это мисс Бакстер.

Я подумывала взять назад свою девичью фамилию Уикс, но потом вспомнила свою маму. Макс многое у меня отобрал, но юридически я могла, если хотела, продолжать пользоваться его фамилией. И любая девчонка, которая выросла с фамилией, стоящей в конце списка, не станет легкомысленно разбрасываться фамилией, которая начинается с буквы «Б».

— Можешь называть меня Зои, — говорю я.

Все в этой девочке говорит о том, что она заняла глухую оборону, — от сгорбленной спины до откровенного нежелания смотреть мне в глаза. Я замечаю у нее в носу кольцо — крошечное тоненькое золотое колечко, которое сначала принимаешь за игру света, пока не присмотришься повнимательнее, — и рисунки, похожие на татуировки, на костяшках пальцев.

На самом деле это буквы.

«Н.А.Х.Е.Р.»

Помнится, Ванесса говорила мне, что семья Люси посещает церковь Вечной Славы — ультраконсервативную церковь, к которой примкнул Макс. Я пытаюсь представить Люси с брошюрой в руках перед кинотеатром рядом с другими яркими, искрящимися энтузиазмом девочками-подростками, которые участвовали в митинге протеста, организованном пастором Клайвом и иже с ним.

Интересно, а Макс ее знает?

— Я с нетерпением жду, Люси, когда мы начнем заниматься, — говорю я.

У нее не дрогнул ни один мускул.

— Я надеюсь, что ты уделишь Зои внимание, — добавляет Ванесса. — У тебя есть вопросы до начала занятия?

— Да. — Голова Люси откидывается назад, как у одуванчика, слишком тяжелого для своего стебля. — Если я не приду на занятие, в моем личном деле поставят прогул?

Ванесса смотрит на меня и удивленно приподнимает брови.

— Удачи! — желает она и закрывает за собой дверь.

— Ну-с… — Я ставлю стул напротив Люси, чтобы она не могла от меня отвернуться, и сажусь. — Я действительно рада, что буду с тобой заниматься. Тебе когда-нибудь объясняли, что такое музыкальная терапия?

— Ерунда? — строит она предположение.

— Это способ посредством музыки достучаться до чувств, которые иногда заперты внутри, — объясняю я, словно не слыша ее реплики. — На самом деле ты, наверное, и сама уже занималась музыкальной терапией. Так все поступают. Например, когда день не задался и единственное твое желание — натянуть любимый спортивный костюм, съесть плитку шоколада и пореветь под песню «Совсем одна». Это и есть музыкальная терапия. Или когда на улице потеплело настолько, что опускаешь в машине окна, врубаешь на полную магнитофон и подпеваешь. Это тоже музыкальная терапия.

Я говорю и параллельно достаю блокнот, чтобы сделать записи. Суть состоит в том, чтобы записать все комментарии, которые отпускает пациент, и мои собственные впечатления, а позже объединить все это в более формальный документ — историю болезни. Когда я занимаюсь этим в больнице, там все просто — я оцениваю порог переносимой боли, выражение лица пациента, состояние тревоги, в котором он находится.

Однако Люси — чистый лист.

Она глядит поверх моего плеча, большим пальцем бездумно царапая исписанную скучающими учениками парту.

— Что ж, — весело продолжаю я, — я подумала, что сегодня ты, возможно, поможешь мне лучше тебя узнать. Например, ты когда-нибудь играла на музыкальном инструменте?

Люси зевает.

— Похоже, это означает «нет». А хотела научиться?

Она продолжает молчать, и я немного придвигаю свой стул.

— Люси, я спросила: ты когда-нибудь хотела научиться играть на каком-либо музыкальном инструменте?

Она опускает голову на руки и закрывает глаза.

— Ничего страшного. Многие не умеют ни на чем играть. Но знаешь, если тебя что-то заинтересует во время наших занятий, я тебе с удовольствием помогу. Я умею играть на всем: на духовых инструментах, на ударных, на клавишных, на гитаре.

Я смотрю в свой блокнот. Пока в нем значится лишь имя Люси и больше ничего.

— На всем, — негромко повторяет Люси.

Я так рада слышать ее хриплый голос, что чуть не падаю со стула.

— Да, — заверяю я, — на всем.

— Вы умеете играть на аккордеоне?

— Нет, — поколебавшись, отвечаю я. — Но, если хочешь, мы можем научиться вместе.

— Диджериду?

Однажды я пыталась поиграть на этой двухметровой деревянной трубе, но мне не хватило дыхания.

— Нет.

— Следовательно, — говорит Люси, — вы чертова обманщица, как и все, кого я знаю.

Я давно уже усвоила, что ответная реакция — любая, даже злость — это шаг к преодолению полнейшего безразличия.

— А какую музыку любишь ты? Что у тебя в плеере?

Люси хранит молчание. Она достает ручку и рисует на внутренней стороне ладони замысловатый узор — узел племени маори, сплошные изгибы и завитки.

Может быть, у нее нет плеера. Я прикусываю губу, злясь на себя за то, что затронула вопрос о том, каковы доходы моего пациента.

— Я знаю, что у тебя очень религиозная семья, — говорю я. — Ты слушаешь христианский рок? Возможно, тебе нравится какая-нибудь группа?

Молчание.

— А что ты скажешь насчет первых популярных песен, тексты которых ты запомнила? Когда я была маленькая, у старшей сестры моей лучшей подруги был магнитофон, она часто ставила «Билли, не строй из себя героя». Это было в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году, ее исполняла британская группа «Пейпер лейс». Я копила карманные деньги, чтобы купить себе кассету. Даже сейчас, когда я слышу эту песню, у меня наворачиваются слезы на глаза, когда в конце песни девушка получает известие о смерти своего парня, — признаюсь я. — Смешно, но если бы пришлось выбирать одну песню, которую можно взять с собой на необитаемый остров, то я выбрала бы именно эту. Можешь мне поверить, с тех пор я слышала много более сложной и достойной музыки, но из-за ностальгии отдала бы свой голос за эту. — Я смотрю на Люси. — А ты? Какую песню взяла бы ты, если бы тебя выбросило на необитаемый остров?

Люси сладко мне улыбается.

— «Лучшее из Дэвида Хассельхоффа», — говорит она и встает. — Можно мне в туалет?

Я мгновение озадаченно смотрю на нее: мы с Ванессой не оговаривали, разрешено ли ее отпускать. Но у нас же терапия, а не тюрьма. Кроме того, не пустить ребенка в туалет — слишком жестокое и неординарное наказание.

— Конечно, — разрешаю я, — я подожду здесь.

— Держу пари, что будете ждать, — бормочет Люси и выскальзывает за дверь.

Я барабаню пальцами по столу, беру ручку. «Пациентка никак не желает делиться личной информацией, — пишу я. — Любит Хассельхоффа». Потом зачеркиваю последнее предложение. Люси сказала это лишь для того, чтобы увидеть, как я отреагирую.

Я думаю.

Изначально я была абсолютно уверена, что мне удастся достучаться до Люси; я никогда не сомневалась в своих способностях терапевта. Но опять-таки, в последнее время мне приходилось иметь дело с подневольной аудиторией (пациентами дома престарелых) или людьми, которые испытывали такие физические страдания, что музыка была им только во благо, а не во вред (пациенты ожогового отделения). Я не учла одного: невзирая на то что я с нетерпением ждала этой встречи, Люси Дюбуа хотела быть где угодно, только не здесь.

Через несколько минут я начинаю оглядывать кабинет.

Несмотря на то что большинство ребят с особыми потребностями учатся с основной массой школьников, в этом небольшом кабинете находились приспособления и инвентарь для тех, кто учился по индивидуальной программе: пружинистые мячи, на которых можно сидеть вместо стульев, мини-рабочие станции, где ученики могли заниматься стоя или работать в парах; полки с книгами; корзины с резиновыми «волосатыми» мячиками, банки с рисом и наждачной бумагой. На белой доске написана одна фраза: «Привет, Ян!»

«Кто такой Ян? — удивляюсь я. — И куда они его подевали, чтобы мы могли встретиться с Люси?»

Я понимаю, что прошло уже минут пятнадцать с тех пор, как Люси ушла в туалет. Я покидаю кабинет. Напротив женский туалет. Я толкаю дверь и вижу склонившуюся к зеркалу девочку, которая подводит глаза.

Я нагибаюсь, но никаких ног под дверями кабинок не замечаю.

— Ты знаешь Люси Дюбуа?

— Да уж! — отвечает девочка. — Совсем чокнутая!

— Она заходила в туалет?

Девочка качает головой.

— Черт! — негромко ругаюсь я, возвращаясь в коридор.

Заглядываю в кабинет, где мы сидели, но я не настолько наивная, чтобы думать, что там меня уже ждет Люси.

Придется идти в дирекцию и докладывать, что Люси сбежала с занятия.

Придется сказать Ванессе.

И я поступаю так, как недавно поступила Люси: освобождаю себя от всяких обязательств и ухожу.

После прискорбной неудачи с Люси мне меньше всего хочется возвращаться домой. Я знаю, что на автоответчике меня ждут послания от Ванессы — ее не было в кабинете, когда я сдавала пропуск, поэтому мне пришлось оставить ей записку с извинениями и объяснениями, почему раньше времени закончился первый сеанс музыкальной терапии. Я выключаю свой сотовый и еду туда, где меньше всего можно встретить знакомых, — в гипермаркет «Волмарт». Просто удивительно, сколько времени можно потратить, бродя по рядам, разглядывая посуду фирмы «Корелл» из ударопрочного, жаростойкого стекла с изображенными на ней лимонами или лаймами, сравнивая цены на непатентованные витамины известных фирм. Я набиваю тележку ненужными вещами: кухонными полотенцами, туристическим фонариком, набором бисера, тремя дисками с Джимом Керри, которые продаются комплектом за три доллара, отбеливающими полосками для зубов. Потом я бросаю тележку где-то в отделе «Все для рыбалки и охоты», раскладываю складной стульчик, сажусь и пытаюсь читать свежий выпуск «Пипл».

Сама не понимаю, почему меня так расстроила неудача с Люси. У меня было много пациентов, при первом знакомстве с которыми я тоже не могла похвастаться значительными успехами. Например, мальчик-аутист из этой же школы, с которым я работала год назад, во время первых четырех сеансов просто раскачивался на стуле и больше ничего. Я знаю, несмотря на случившееся сегодня, Ванесса поверит мне на слово, если я скажу, что в следующий раз все пройдет намного глаже. Она простит меня за то, что я отпустила Люси. Возможно, она обвинит во всем Люси, а не меня.

Я не гнева ее боюсь.

Я просто не хочу ее расстраивать.

— Прошу прощения, — обращается ко мне работник магазина.

Я поднимаю глаза, вижу его большой значок с символикой «Волмарта», его жидкие волосы. Он говорит медленно, как будто обращается к младенцу, не способному его понять.

— Эти стулья не для сидения.

«А для чего они тогда?» — удивляюсь я. Но только вежливо улыбаюсь, встаю, складываю стул и кладу его назад на полку.

Я еду куда глаза глядят минут тридцать и оказываюсь на стоянке перед баром всего в паре километров от своего дома. Раньше я здесь работала — сперва официанткой, потом певицей — пока мы с Максом не начали процедуру ЭКО. Потом я постоянно чувствовала усталость или находилась в нервном напряжении — иногда и то и другое. Поэтому игра на акустической гитаре дважды в неделю по вечерам потеряла свою привлекательность.

В баре почти пусто, сегодня среда, послеобеденное время.

А еще я перестала здесь бывать из-за большого плаката, который гласит, что по средам здесь поют караоке.

Караоке, на мой взгляд, занимает ведущее место в списке величайших изобретений-ошибок, когда-либо совершенных человечеством, наряду с «Виндоуз Виста» и лаком, маскирующим лысину у мужчин. Караоке позволяет людям, которые обычно имеют смелость петь в стенах собственной ванной, когда громко журчит вода, выйти на сцену и обрести пятнадцать минут сомнительной славы. На каждое по-настоящему впечатляющее выступление, которое вам приходилось слышать в караоке, по всей видимости, приходится выступлений двадцать, от которых бегут мурашки.

Но после четвертого выпитого за два часа бокала я чуть ли не вырываю микрофон из рук какой-то женщины средних лет с жуткой химической завивкой на голове. Я убеждаю себя, что поступаю так потому, что если она споет еще одну песню Селин Дион, то мне придется удавить ее шлангом, который тянется от бочонка с содовой, стоящего под стойкой бара. Но, вполне вероятно, есть еще одна причина, по которой мне хочется спеть: я точно знаю, что, когда пою, мне становится легче.

Разница между тем, кто становится музыкантом, и тем, кто становится музыкальным терапевтом, очень проста — смещаются приоритеты: с того, что ты лично можешь извлечь из музыки, на то, что способны извлечь из нее с твоей помощью другие. Музыкальная терапия — это музыка без эго, хотя многие из нас продолжают оттачивать свое мастерство, выступая в коллективах или церковных хорах.

Или, как в моем случае, распеваясь в караоке.

Я знаю, что у меня хороший голос. И в этот день, когда все мои остальные таланты были поставлены под вопрос, чрезвычайно бодрит, когда тебе хлопают постоянные посетители бара и просят спеть на бис, когда бармен протягивает тебе стакан, чтобы собирать деньги.

Я исполняю несколько песен Линды Ронстадт. Немного из Ареты Франклин. Потом из Евы Кессиди. В какой-то момент я иду в машину и приношу свою гитару. Исполняю несколько авторских песен, разбавляя их песнями Мелиссы Этеридж и версией «Дней славы» Брюса Спрингстина для акустической гитары. К тому времени, когда я начинаю «Американский пирог», мне уже подпевает весь бар и я совершенно не думаю о Люси Дюбуа.

Я просто не думаю. Точка. Я позволяю музыке нести меня, быть мною. Я словно звуковая нить, которая проникает в каждого присутствующего в зале и крепко связывает нас вместе.

Когда я замолкаю, все аплодируют. Бармен придвигает мне еще один джин с тоником.

— Зои, — говорит он, — тебе уже пора вернуться к нам.

Может быть, он и прав.

— Не знаю, Джек. Подумаю.

— Ты заказы принимаешь?

Я оглядываюсь и вижу стоящую у барного стула Ванессу.

— Прости, — извиняюсь я.

— В чьем исполнении? Бренды Ли или «Бакчерри»?

Я жду, пока она усядется на стул рядом со мной и сделает заказ.

— Не буду спрашивать, как ты меня нашла.

— В этом городе только один ярко-желтый джип. Даже патрульные вертолеты могут тебя найти. — Ванесса качает головой. — Ты не первая, от кого Люси сбежала. Тот же фокус она проделывала со школьным психиатром во время их первой встречи.

— Ты могла бы меня предупредить.

— Я надеялась, что на этот раз все будет по-другому, — призналась Ванесса. — Ты придешь еще раз?

— А ты хочешь, чтобы я пришла? — спрашиваю я. — Я к тому, что, если тебе просто нужно «свежее тело», которое могла бы бортануть Люси, ты могла бы нанять какого-нибудь подростка за сущие копейки.

— В следующий раз я лично привяжу ее к стулу, — обещает Ванесса. — И может быть, тебе удастся заставить ее послушать Селин Дион в исполнении вон той дамы.

Она кивает на женщину, чью карьеру певицы в караоке я прервала.

— Ты давно здесь сидишь?

— Да. Почему ты не говорила, что умеешь так петь?

— Ты сто раз слышала, как я пою…

— Да как-то, когда ты выстукиваешь мелодию к рекламе хрустящих горячих блинчиков, она не очень-то раскрывает диапазон твоего голоса.

— Раньше я выступала здесь два раза в неделю, — говорю я ей. — Я и забыла, как мне это нравилось.

— В таком случае ты должна опять начать петь. Я даже буду ходить с тобой, чтобы тебе не пришлось выступать перед пустым залом.

При упоминании Ванессой пустого зала я вспоминаю сеанс музыкальной терапии, с которого сбежала моя пациентка. Я обхватываю гриф гитары, как будто прячась за щитом.

— Я действительно думала, что смогу заставить Люси раскрыться. Я теперь чувствую себя полной неудачницей.

— Я лично не считаю тебя неудачницей.

— А кем ты меня считаешь? — Вопрос сорвался с губ помимо моей воли.

— Ну, — медленно произносит Ванесса, — я считаю тебя самым интересным человеком, с которым мне пришлось познакомиться. Каждый раз, когда я думаю, что раскусила тебя, я узнаю что-то новое, что совершенно сбивает меня с толку. Как, например, в прошлое воскресенье, когда ты призналась, что хранишь список тех мест, в которых мечтала побывать в юности. Или что ты раньше смотрела «Звездный путь» и помнила диалоги из всех серий. Или, например, сейчас, когда я понимаю, что ты вторая Шерил Кроу.

Бар заливает приглушенный желтый свет, мои щеки пылают, голова кружится, хотя я продолжаю сидеть на стуле. Будучи замужем за Максом, я редко выпивала — сперва из солидарности, потом из-за того, что хотела забеременеть, — именно поэтому на мой организм, не привыкший к алкоголю, так повлияло выпитое за этот вечер. Я протягиваю через Ванессу руку к пачке салфеток, которые находятся рядом с подносом с оливками, и тоненькими волосками на своем запястье задеваю шелковый рукав ее блузы. У меня по телу пробегает дрожь.

— Джек, — зову я, — мне нужна ручка.

Бармен подает мне ручку, я разворачиваю салфетку и пишу на ней числа от одного до восьми.

— Какие песни, — спрашиваю я, — вошли бы в сборник произведений, способных описать тебя?

Затаив дыхание, я жду, что она рассмеется или просто скомкает салфетку, но Ванесса неожиданно берет ручку у меня из рук. Когда она склоняется над стойкой бара, челка падает ей на один глаз.

«Ты когда-нибудь обращала внимание, что у каждого дома свой запах?» — спросила я во время нашего первого с Ванессой похода в кафе. «Пожалуйста, только не говори, что мой пахнет чем-то ужасным вроде сарделек». — «Нет, — ответила я. — Он пахнет чистотой. Как солнечный свет на простынях». Потом я попросила ее сказать, чем пахнет моя квартира. «А ты разве не знаешь?» — «Нет, — ответила я. — Я не чувствую, потому что живу здесь. Уже принюхалась». — «Она пахнет тобой, — объяснила Ванесса. — Как дом, откуда никогда не хочется уходить».

Ванесса закусывает губу и пишет свой список. Временами она щурится, или смотрит на бармена, или задает риторический вопрос о том, как называется группа, но тут же сама вспоминает.

Несколько недель назад мы смотрели документальный фильм, в котором говорилось, что человек в среднем лжет четыре раза в день. «Целых тысяча четыреста шестьдесят раз в год», — подсчитала тогда Ванесса. Я тоже прикинула: «Почти восемьдесят восемь тысяч раз за шестьдесят лет». — «Могу поспорить, что знаю, какая самая распространенная ложь, — похвасталась тогда Ванесса. — „У меня все в порядке“».

Я пыталась убедить себя, что ушла из школы, не дождавшись, пока в свой кабинет вернется Ванесса, лишь по одной причине — Ванессе было не до того. Я боялась, что она решит, что я бездарный музыкальный терапевт. Но была еще одна причина, по которой я сбежала, — я хотела, чтобы она пришла за мной.

— Готово! — говорит Ванесса и подталкивает ко мне салфетку. Она вспархивает, словно бабочка, и снова опускается на стойку бара.

Эйми Манн. Ани Дифранко. Дэмьен Райс. Хауи Дэй.

Тори Эймос. Шарлотта Мартин. «Гарбидж». Элвис Костелло.

«Уилко». «Индиго гёрлз». Элисон Краусс.

Ван Моррисон. Анна Налик. Этта Джеймс.

На мгновение у меня пропал дар речи.

— Знаю, что это покажется странным… Записать «Уилко» и Этту Джеймс на одном диске все равно что посадить рядом за обеденным столом сенатора Джесса Хелмса и Адама Ламберта.[8] Но если бы я кого-нибудь исключила, то чувствовала бы себя виноватой. — Ванесса наклоняется ближе и снова указывает на список. — И отдельные песни я тоже выбрать не смогла. Разве можно у матери спрашивать, какого из своих детей она любит больше?

Каждого исполнителя, которого она указала в своем списке, я бы тоже внесла в свой. Тем не менее я была уверена, что не рассказывала ей об этом. Да и не могла бы рассказать, ведь формально я никогда не составляла свой список песен. Я когда-то пыталась, но не смогла закончить — невозможно было внести все написанные на земле песни.

В музыке абсолютный слух — это способность воспроизвести мелодию, не обращаясь к оригиналу. Другими словами, не нужны никакие пометы или названия нот, человек просто берет ноту «до» или слышит «ля» и тут же узнает ее. Слышит звук клаксона и понимает, что это нота «фа».

В жизни абсолютный слух — это способность узнавать человека изнутри, знать его даже лучше, чем он знает себя сам.

Когда мы с Максом были женаты, мы постоянно ссорились из-за радиостанции в машине. Он любил новости, а я музыку. И я понимаю, что за все месяцы нашей дружбы с Ванессой во время всех наших поездок — начиная от короткой поездки в ближайшую булочную до нашей поездки в Нью-Гэмпшир, в парк «Франкония Нотч», — я никогда не переключала радиостанцию. Ни разу. Мне даже никогда не хотелось переключить песню на выбранном ею компакт-диске.

Что бы ни поставила Ванесса, мне всегда хотелось это слушать.

Может быть, я издаю вздох, а может быть, и нет, но Ванесса поворачивается, и на секунду мы замираем от ощущения собственной близости.

— Мне пора, — бормочу я, желая спасти себя. Вытаскиваю из кармана мятые купюры и оставляю их на стойке, потом хватаю гитару и спешу на стоянку. Даже открывая машину, я чувствую, как дрожат мои руки, и замечаю стоящую в дверях бара Ванессу. Даже захлопнув дверцу машины, заведя мотор, я знаю, что она окликает меня.

В ту ночь, когда Лайла вкалывала себе героин, я бродила по дому Элли не просто так.

Я проснулась среди ночи от пристального взгляда Элли.

— Что случилось? — спросила я, потирая сонные глаза.

— Ты это слышишь? — прошептала она.

— Что?

— Тс-с… — Элли прижала палец к губам. Потом прижала этот же палец к моим губам.

Но я ничего не слышала.

— Наверное…

Я не успела закончить, как Элли положила руки мне на щеки и поцеловала.

И в эту секунду я все услышала. От гулкого биения своего сердца до звуков спящего дома. Услышала, как мотыльки бьются своими тяжелыми крыльями о стекло, услышала, как где-то вдалеке плачет ребенок.

Я выскочила из постели и побежала по коридору. Я знала, что Элли не бросится за мной следом, чтобы не разбудить весь дом. Но, как оказалось, ее мама до сих пор не вернулась домой. А Лайла, сестра Элли, ширялась в своей комнате, когда я туда ворвалась.

Тогда мне казалось, что я бегу от Элли, но теперь я сомневаюсь: может быть, на самом деле я тогда бежала от себя самой?

Я не обиделась на свою лучшую подругу за то, что она неожиданно меня поцеловала.

Я обиделась на себя, потому что ответила на ее поцелуй.

Целых два часа я бесцельно еду в машине, но, видимо, знаю, куда направляюсь, даже еще не осознавая этого. На втором этаже дома Ванессы горит свет, поэтому, когда она открывает дверь, я не чувствую вины за то, что разбудила ее.

— Где ты была? — взрывается она. — Ты не отвечаешь на звонки. Мы с Дарой пытаемся до тебя дозвониться. Тебя весь вечер не было дома…

— Нам нужно поговорить, — перебиваю я ее.

Ванесса отступает в сторону, давая мне пройти. На ней все еще костюм, который она сегодня надевала в школу. Она выглядит ужасно: на голове беспорядок, под глазами бледно-сиреневые круги.

— Прости, — говорит она. — Я не хотела, чтобы ты… чтобы я… — Она замолкает, качая головой. — Зои, ничего не изменилось. Я могу тебе пообещать, что все останется по-прежнему. Ты слишком дорога мне как друг, чтобы я стала рисковать потерять тебя из-за…

— Ничего не изменилось? Ничего не изменилось? — Я едва могу дышать. — Ты моя лучшая подруга, — признаюсь я. — Я хочу быть с тобой всегда, а когда тебя нет рядом, я постоянно думаю о тебе. Я не знаю другого человека, включая свою маму и бывшего мужа, который понимал бы меня так, как понимаешь ты. Я не успеваю закончить мысль, как ты делаешь это за меня. — Я смотрю на Ванессу, пока она не поднимает на меня глаза. — Поэтому когда ты заявляешь, что ничего не изменилось, ты в корне ошибаешься, Ванесса, потому что я люблю тебя. А это означает, что все изменилось. Все.

Ванесса потрясена. Но ни один мускул на ее лице не дрогнул.

— Я… я не понимаю…

— Это же я могу сказать и о себе, — признаюсь я.

Мы никогда не знаем людей настолько хорошо, как нам кажется, — и мы сами не исключение. Я не верю, что можно однажды проснуться и понять, что ты лесбиянка. Но я верю, что можно проснуться и понять, что не можешь прожить остаток жизни без определенного человека.

Она выше меня, поэтому мне приходится встать на носочки. Я кладу руки ей на плечи.

Поцелуй совсем не похож на поцелуй с мужчиной. Он намного нежнее. Понятнее. Здесь мы на равных.

Она обхватывает мое лицо ладонями, и земля уходит у меня из-под ног. Я еще никогда не чувствовала себя такой потерянной после поцелуя.

А потом пространство между нами взрывается. Мое сердце замирает, мои руки не могут прижать ее еще ближе. Я ощущаю ее вкус и понимаю, что изголодалась.

Я раньше любила, но так — никогда.

Я раньше целовалась, но поцелуй никогда не сжигал меня заживо.

Возможно, это длилось всего минуту, а может быть, целый час. Единственное, что я знаю, что этот поцелуй, ощущение ее нежной кожи, когда она соприкасалась с моей (несмотря на то что я не понимала этого до настоящей минуты), — это то, чего я ждала всю жизнь.

Ванесса

В детстве я помешалась на призах, которые разыгрывались в комикс-вкладышах о Базуке Джо. Золотое кольцо с моими инициалами, набор юного химика, телескоп, настоящий компас… Помните вощеные бумажки, которыми была обернута жевательная резинка? Тончайшая белая пыль покрывала вкладыш и оставалась на пальцах, когда читаешь очередную историю, редко когда по-настоящему смешную.

Каждый новый приз казался еще более экзотичным, чем предыдущий, и я могла стать его обладательницей за сущие гроши и смехотворное количество собранных вкладышей. Но ничто не занимало мое воображение так, как приз, который я обнаружила на обертке жевательной резинки весной тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Если бы мне удалось наскрести всего доллар и десять центов и собрать шестьдесят пять вкладышей, у меня бы были собственные рентгеновские очки.

Целую неделю я засыпала с одной мыслью: а что я смогу увидеть через рентгеновские очки? Я представляла людей в одном нижнем белье, скелеты собак, разгуливающих по улицам, содержимое шкатулок с драгоценностями и футляров для скрипок. Меня занимала одна мысль: смогу ли я видеть сквозь стены, буду ли видеть, что происходит в учительской, смогу ли разглядеть через пластиковую обложку на письменном столе мисс Уоткинс ответы к контрольной по математике? С рентгеновскими очками открывалась бездна возможностей, и я чувствовала, что без этих очков мне не прожить ни дня.

Поэтому я начала копить. Накопить доллар и десять центов оказалось парой пустяков, но с комиксами вышла совершенно другая история. На карманные деньги я купила в ту неделю двадцать жвачек. Продала свою лучшую бейсбольную карточку — дебютирующего игрока из «Бостон Ред Сокс» Роджера Клеменса — Джои Паллиазо за десять комиксов (он их собирал для того, чтобы обменять на кольца-дешифраторы). Я позволила Адаму Уолдмэну потрогать свои сиськи еще за пять (поверьте, ни мне, ни ему это не понравилось). В конечном счете через две недели я насобирала достаточное количество комиксов и денег, чтобы отправить на указанный адрес. Через месяц-полтора эти рентгеновские очки должны были стать моими.

Я постоянно придумывала мир, каким он предстанет предо мной, когда я смогу видеть его нутро. Мир, в котором я смогу подслушать разговор своих родителей, решающих, что подарить мне на Рождество. Смогу видеть, что лежит в холодильнике, даже не открывая его. Смогу прочесть дневник своей лучшей подруги, чтобы узнать, относится ли она ко мне так же, как отношусь к ней я.

И вот однажды прибыла обыкновенная коричневая коробка, на которой было указано мое имя. Я рывком открыла ее, развернула пузырчатую оберточную пленку и достала белые пластмассовые очки.

Они оказались слишком большими и соскальзывали у меня с носа. У них были немного затемненные линзы и в центре каждой вытравлена смазанная белая кость. Когда я их надела, на всем, на что бы я ни посмотрела, была эта дурацкая фальшивая кость.

И я совершенно не могла видеть сквозь предметы!

Я рассказываю вам эту поучительную историю как предупреждение: остерегайтесь получить желаемое. Возможно, оно вас разочарует.

Вам может показаться, что после первого поцелуя между нами возникнет какая-то натянутость, неловкость. Но на самом деле на следующий день, отработав восемь часов в школе, проанализировав каждую секунду этого поцелуя («Она напилась в стельку или была чуть навеселе? Это я подвигла ее на этот поступок или идея принадлежала ей самой? Все было действительно так волшебно, как мне показалось, или мы, как обычно, крепки задним умом?»), я встретила Зои в больнице, где она занималась с пациентами ожогового отделения. Она сказала медсестрам, что возьмет десятиминутный перерыв, и мы пошли по длинному больничному коридору достаточно близко друг к другу, чтобы взяться за руки, но только мы не взялись.

— Послушай… — сказала я, как только мы вышли на улицу и нас никто не мог подслушать.

Я успела произнести только это, как Зои набросилась на меня. Ее поцелуй был страстным.

— Боже, да! — выдохнула она мне в губы, когда мы отстранились. — Именно таким я его и запомнила. — Она взглянула на меня сияющими глазами. — Это всегда так?

Что я должна была ответить? Первый раз, когда я поцеловала женщину, я почувствовала, что оказалась в космосе. Ощущение было таким незнакомым и волнующим и невероятно правильным, что я не могла поверить, что никогда не делала этого раньше. Какое-то душевное спокойствие, отличавшее этот поцелуй от поцелуев, которые я дарила парням, — тем не менее этот поцелуй не был слишком нежен и чувственен. Он был объемным, настойчивым, от него земля уходила из-под ног.

Но как бы там ни было, это не всегда так.

Я хотела заверить Зои, что да, она чувствует, что ее кожа пылает именно потому, что она поцеловала женщину. Но больше всего мне хотелось сказать Зои, что ее кожа пылает потому, что она поцеловала именно меня.

Я не смогла внятно ответить. Я просто протянула руки, обхватила ее голову и поцеловала.

Целых три дня мы часами сидели в ее машине, у меня на диване, в кладовой в больнице и вели себя как подростки. Я теперь знаю каждый миллиметр ее рта. Знаю, от прикосновения к какому месту на подбородке она вздрагивает. Знаю, что ложбинка у нее за ухом пахнет лимоном, а сзади на шее у нее родимое пятно, по форме напоминающее штат Массачусетс.

Вчера, когда мы остановились, тяжело дыша и разгорячившись, Зои спросила:

— А что дальше?

Вот так я и оказалась там, где нахожусь сейчас: лежу в постели, полностью одетая, Зои целует меня, ее волосы ниспадают мне на лицо. Ее руки исследуют каждый изгиб моего тела.

Я думаю, мы обе знали, что сегодняшний вечер этим и закончится — несмотря на робкое начало в итальянском ресторане и продолжение за просмотром плохого фильма. А как по-другому случается у людей секс? Между ними накапливается электрический разряд, который в конечном счете и вызывает возгорание.

Но на этот раз все иначе. Несмотря на то что у Зои это впервые, у меня на карту поставлено все, если этот первый раз не будет идеален.

Все — это Зои.

Поэтому я убеждаю себя позволить ей задавать темп — это невыносимые муки, когда ее руки медленно скользят по моим плечам, талии… Потом она останавливается.

— В чем дело? — шепчу я, представляя самое худшее: ей противно, она ничего не чувствует, она понимает, что совершает ошибку.

— Мне страшно, — признается Зои.

— Мы не должны ничего делать против воли, — отвечаю я.

— Я хочу. Я просто боюсь, что сделаю что-то неправильно.

— Зои, — уверяю ее я, — в любви неправильно не бывает.

Я запускаю ее руки себе под блузу. Ее ладони гладят мой живот, и я уверена, что проснусь, а на моем теле будут выжжены ее инициалы. Ее руки медленно поднимаются вверх, пока не касаются кружев моего бюстгальтера.

Вот что отличает лесбийскую любовь: не имеет значения, что твое тело несовершенно, потому что твоя партнерша чувствует то же самое. И не имеет значения, что ты раньше не прикасалась к женщине, потому что ты сама женщина и уже знаешь, каково это. Когда Зои наконец снимает с меня блузку, наверное, я вскрикиваю, потому что она накрывает мой рот своим и проглатывает крик. А потом настает черед ее рубашки и всего остального. Мы — сплетение гладких ног, изгибов и впадин, вздохов и призывов. Она хватается за меня, а я пытаюсь не спешить, и мы сходимся на золотой середине.

Позже мы лежим обнявшись. Я чувствую запах ее кожи, ее пота, волос — мне приятна одна мысль о том, что, даже когда она уйдет, мои простыни сохранят ее запах. Но такое совершенство не может длиться слишком долго. Я уже раньше ступала на эту дорожку с женщиной традиционной ориентации, поэтому понимаю: если фантазия осуществилась, то это абсолютно не означает, что она навечно. Я верю, что Зои хотела, чтобы между нами это произошло. Я просто не верю, что она захочет продолжения.

Она ерзает во сне, переворачивается и сейчас лежит ко мне лицом. Ее ноги скользят между моими. Я прижимаю ее крепче и задаюсь вопросом: когда новизна познания меня утратит свою остроту?

Две недели спустя я все еще жду, что пресловутые розовые очки спадут. Мы с Зои проводим вместе все ночи — отношения развились уже до того уровня, что я даже не спрашиваю, заедет ли она ко мне после работы, потому что знаю: она будет ждать меня дома с едой из китайского ресторанчика или фильмом на диске, который мы собирались посмотреть. Или со свежеиспеченным пирогом, который, по ее заверениям, она не может осилить одна.

Бывают моменты, когда я не могу поверить в свое счастье. Но ровно столько же раз я понимаю, что для Зои это все еще новая, яркая, блестящая игрушка. Когда мы одни, Зои настоящая лесбиянка. Она читает мои старые номера журнала для лесбиянок «Кёрв». Звонит в кабельную компанию и получает заставку. Начинает заговаривать со мной о Провинстауне: была ли я там, поеду ли когда-нибудь еще. Она ведет себя точно так же, как вела себя я, когда впервые осознала, кто я на самом деле, — как будто меня впервые за двадцать лет выпустили из клетки. Однако она никому — даже мне! — не признается, что влюбилась в женщину. У нее никогда не было отношений, которые заставляют людей на улице останавливаться и шептаться у тебя за спиной. Ее никогда не обзывали лесбиянкой. Для нее пока все не по-настоящему. А когда наступит озарение, она придет ко мне и скажет, что все случившееся — чудесная, забавная ошибка.

И тем не менее… у меня не хватает решительности отвернуться от нее сейчас, когда она меня хочет. Когда так, черт побери, хорошо быть рядом с ней!

Поэтому, когда она просит меня присутствовать во время ее второго сеанса с Люси, я тут же соглашаюсь. Прошлый раз я сама напрашивалась, но сейчас не уверена, что причина моего желания в том, чтобы посмотреть, как работает Зои, а не в том, что я думала о благополучии Люси. В любом случае тогда Зои отказала и была права — но на этой неделе она, после побега Люси, передумала. Откровенно говоря, похоже, что она хочет, чтобы я преградила Люси путь, если она опять вздумает сбежать.

Сегодня я помогаю ей загрузить в багажник машины инструменты.

— Люси играет на этом? — спрашиваю я, укладывая небольшую маримбу.[9]

— Нет. Она не умеет играть ни на одном музыкальном инструменте. Но сегодня я беру именно эти, потому что играть на них может любой. Они все настроены по пентатоническому звукоряду.

— А что это такое?

— Интервальная система с пятью ступенями. В отличие от диатоники с семью ступенями, как классическая интервальная система — до, ре, ми, фа, соль, ля, си. Их можно услышать во всем мире — в джазе, в блюзе, в кельтских народных напевах, в японской народной музыке. Суть в том, что в пентатонике нельзя взять неправильную ноту — по какой бы клавише ни ударяли, звук получается правильный.

— Не поняла.

— Знаешь песню «Моя девушка»? В исполнении «Темптейшн»?

— Да.

Зои поднимает арфу, которую держит в руках, и наигрывает вступление — шесть знакомых, повторяющихся восходящих нот.

— Это пентатоника. Так же, как и мелодия, которую поняли пришельцы в фильме «Близкие контакты третьей степени». И блюз основан на малом пентатоническом звукоряде. — Она укладывает арфу и протягивает мне колотушку. — Попробуй.

— Спасибо, но нет. Последний раз я играла на скрипке, когда мне было восемь лет. Соседи вызвали наряд пожарных, потому что подумали, что где-то в моем доме умирает кошка.

— Просто попробуй.

Я беру колотушку и осторожно ударяю по клавише. Еще раз. И еще раз. Потом я выстукиваю эту же мелодию. Еще не осознавая этого, ударяю по разным клавишам — и у меня рождается песня.

— Круто! — восхищенно говорю я.

— Знаю. Из музыки исчезает напряжение.

Вот если бы и в жизни все было построено по пентатонике: куда бы ты ни пошел, всегда берешь правильную ноту!

Я протягиваю Зои колотушку, когда в дверь кабинета протискивается мрачная Люси. «Мрачная» — единственное подходящее для ее настроения слово; одного взгляда на Зои, потом на меня ей достаточно, чтобы понять: на этот раз так просто сбежать не удастся. Она опускается на стул и начинает грызть большой палец.

— Здравствуй, Люси, — говорит Зои. — Рада тебя видеть.

Люси выдувает и хлопает пузырь из жевательной резинки. Я встаю, беру урну для мусора и подношу ее ко рту девочки, чтобы она выплюнула жвачку. Потом я закрываю дверь в кабинет для учеников с особенностями психофизического развития, чтобы шум из коридора не мешал занятию.

— Как видишь, сегодня с нами мисс Шоу. Она здесь потому, что мы хотим быть уверены, что у тебя больше нигде не назначена неотложная встреча, — продолжает Зои.

— Вы намекаете, что не хотите, чтобы я смылась? — говорит Люси.

— И это тоже, — соглашаюсь я.

— Я подумала, Люси, возможно, ты скажешь, что тебе больше всего понравилось в нашем прошлом занятии, чтобы мы могли это повторить…

— Что я с него слиняла, — отвечает Люси.

На месте Зои я бы задушила эту нахалку. Но она только улыбается в ответ.

— Хорошо, — говорит она. — В таком случае я попытаюсь и сегодня действовать в том же духе. — Она достает небольшую арфу и кладет ее на парту перед Люси. — Ты когда-нибудь видела такой инструмент?

Когда Люси отрицательно качает головой, Зои дергает струны. Сперва ноты кажутся извлеченными наобум, но потом сливаются в колыбельную.

— «Тихо, малышка, молчи, — негромко напевает Зои, — мама купит тебе пересмешника. А если этот пересмешник не будет петь, мамочка купит тебе бриллиантовое колечко». — Зои откладывает арфу. — Если честно, я никогда не понимала эти стихи. Разве не лучше иметь пересмешника, который станет повторять за тобой все, чему ты его научишь? Говорящая птичка намного лучше какого-то украшения. — Она еще несколько раз дергает струны. — Может быть, попробуешь?

Люси не делает даже попытки коснуться инструмента.

— Лучше бы мне купили бриллиантовое кольцо, — наконец говорит она, — я бы заложила его, а на вырученные деньги купила билет на автобус, чтобы уехать к черту отсюда.

За год, что я знакома с Люси, я еще никогда не слышала, чтобы она произносила столько слов сразу. Я ошеломленно подаюсь вперед — может быть, музыка на самом деле способна творить чудеса? — чтобы увидеть, что Зои предпримет дальше.

— Правда? — говорит она. — И куда бы ты поехала?

— Спросите, куда бы я не поехала!

Зои придвигает поближе маримбу. И начинает выстукивать ритм, который отдаленно напоминает что-то африканское или карибское.

— Раньше я хотела объездить весь мир. Я собиралась сделать это после окончания колледжа. Даже работала официанткой, чтобы наскрести достаточно денег и куда-нибудь уехать. В юности я уверяла себя, что никогда не стану одной из тех, у которых пожитков больше, чем они могут унести в рюкзаке.

Впервые я замечаю, что Люси внимательно смотрит на Зои.

— И почему вы не уехали?

Зои пожимает плечами.

— Жизнь внесла свои коррективы.

Интересно, куда это она мечтала поехать? На необитаемый остров? На ледник? В забитые книгами магазины на берегах Сены?

Зои начинает выстукивать колотушкой другую мелодию. Эта больше похожа на польку.

— Что по-настоящему классно в этих двух инструментах — они оба настроены по пентатоническому звукоряду. На пентатонике основано большинство мировой народной музыки. Мне нравится, что, когда слушаешь музыку, она мысленно переносит тебя в другой конец земного шара. Это положительный момент наших занятий, поскольку ты не можешь запрыгнуть в самолет и улететь, если у тебя, например, следующим уроком математика.

Зои стучит колотушкой, и мелодия уже кажется восточной, клавиши маримбы прыгают вверх-вниз. Я закрываю глаза и вижу цветущие вишни, бумажные домики…

— Держи, — протягивает она колотушку Люси. — Может быть, сыграешь мне песню, которая звучала бы так, как то место, где ты мечтаешь побывать?

Люси зажимает колотушку в кулаке и недоуменно смотрит на нее. Она ударяет по самой высокой планке, всего один раз. Это похоже на резкий крик. Люси ударяет еще раз и выпускает колотушку из рук.

— Это звучит как «эге-гей», — говорит она.

Я мимо воли вздрагиваю.

Зои даже не смотрит в мою сторону.

— Если под словом «эге-гей» ты имеешь в виду «весело», наверное, так и есть, потому что я не могу себе представить, что в игре на маримбе можно указывать на сексуальную ориентацию. Я считаю, что японские напевы очень меланхоличные.

— А что, если я имела в виду что-то другое? — с вызовом бросает Люси.

— Тогда я должна задаться вопросом: почему девочка, которая ненавидит, когда на нее навешивают ярлыки, даже если это делает психотерапевт, с такой готовностью навешивает ярлыки на других?

После ее слов Люси замыкается. Уже нет той девочки, которая с радостью готова говорить о побеге. Вместо нее перед нами подросток со знакомо поджатыми губами, злыми глазами и скрещенными руками. Один шаг вперед и два назад.

— Хочешь попробовать поиграть на маримбе? — снова спрашивает Зои.

В ответ ей непробиваемая стена молчания.

— А на арфе?

Люси игнорирует вопрос, и Зои откладывает инструменты в сторону.

— Каждый автор песен использует музыку для выражения чего-то, чего у него нет. Это может быть какое-то место или какое-то чувство. Тебе знакомо ощущение, когда не можешь выразить то, что раздирает тебя внутри и ты вот-вот взорвешься? Песня может стать такой разрядкой. Может быть, выберешь песню, и мы поговорим о том, куда она нас уносит, когда мы ее слушаем?

Люси закрывает глаза.

— Я дам тебе несколько подсказок, — продолжает Зои. — «О благодать», «Разбуди меня, когда закончится сентябрь» или «Прощай, дорога, мощенная желтым кирпичом».

Она не могла бы подобрать три более разнотипные песни: христианский гимн, песню группы «Грин Дей» и старую балладу Элтона Джона.

— Ладно, — говорит Зои, когда Люси продолжает хранить молчание. — Выберу я.

Она начинает играть на арфе, хриплым голосом берет низкую ноту и тянет вверх.

О благодать! Спасен Тобой

Я из пучины бед;

Был мертв — и чудом стал живой,

Был слеп — и вижу свет.[10]

В пении Зои такая глубина, как теплый чай в дождливый день, как наброшенное на плечи одеяло, когда холодно. У многих женщин красивые голоса, но у ее голоса есть душа. Мне нравится, как звучит ее голос, когда она просыпается по утрам, — как будто засыпанный песком. Я люблю, как звучит ее голос, когда она злится, — она не кричит, а издает одну высокую, длинную ноту злости.

Я смотрю на Люси и замечаю, что ее глаза полны слез. Она косится на меня и вытирает их, когда Зои, несколько раз дернув напоследок струны, заканчивает петь.

— Каждый раз, когда я слышу этот гимн, я представляю девочку в белом платье, которая босиком стоит на качелях, — говорит Зои. — А качели висят на большом старом вязе. — Она смеется, качая головой. — Понятия не имею почему. Ведь на самом деле песня о рабовладельце, который боролся с собственным укладом жизни, потом на него снизошла благодать и он увидел, к чему должен стремиться. А ты? О чем тебя заставляет задуматься эта песня?

— О лжи.

— Серьезно! — восклицает Зои. — Интересно? О какой лжи?

Неожиданно Люси вскакивает, стул падает.

— Я ненавижу эту песню. Ненавижу!

Зои быстро подходит к девочке, между ними всего несколько сантиметров.

— Отлично. Музыка заставляет тебя чувствовать. А что ты ненавидишь в этой песне?

Люси прищуривает глаза.

— То, что вы ее запели, — отвечает она и отталкивает Зои. — С меня хватит!

Она, проходя мимо, ударяет по маримбе. Инструмент издает низкое «прощай».

Когда за Люси захлопывается дверь, Зои поворачивается ко мне.

— Вот видишь! — улыбается Зои. — По крайней мере, на этот раз она высидела вдвое дольше.

— Покойник в поезде, — говорю я.

— Прошу прощения?

— Вот какие мысли навевает на меня эта песня, — поясняю я. — Я училась в колледже и ехала домой на День благодарения. В поезде было много людей, и я оказалась рядом со стариком, который спросил, как меня зовут. «Ванесса», — ответила я. «Ванесса, а фамилия?» — допытывался он. Я его не знала и боялась назвать свою фамилию, а вдруг бы он оказался серийным убийцей или кем-то в этом роде, поэтому ответила, что меня зовут Ванесса Грейс. И он начал напевать этот гимн, заменяя слова на мое имя. У него был по-настоящему красивый, глубокий голос, и все ему аплодировали. Мне стало неловко, но он не унимался, поэтому я сделала вид, что сплю. Когда мы доехали до Сауз-стейшн, до конечной, он сидел с закрытыми глазами, упершись головой в окно. Я потрясла его, сказала, что пора выходить, но он не просыпался. Я подозвала проводника, приехала полиция и «скорая помощь». Мне пришлось рассказать все, что я знала, то есть практически ничего. — Я делаю паузу. — Его звали Мюррей Вассерман, иностранец, я была последней, кому он пел перед смертью.

Я замолкаю и вижу, что Зои не сводит с меня глаз. Она бросает взгляд на дверь кабинета, которая все еще закрыта, потом порывисто обнимает меня.

— Я думаю, ему крупно повезло.

Я с сомнением смотрю на нее.

— Умереть? В поезде? В канун Дня благодарения?

— Нет, — объясняет Зои. — Что ты оказалась с ним рядом, когда он завершил свой земной путь.

Я не религиозна, но в этот момент молюсь о том, чтобы, когда настанет мой черед, мы с Зои ехали вместе.

Через день после того, как я призналась маме, что я лесбиянка, потрясение прошло, уступив место тысяче вопросов. Она спрашивала, не было ли это какой-то очередной фазой, которую я в тот момент переживала, как то время, когда я любой ценой хотела добиться того, чтобы покрасить волосы в фиолетовый цвет или проколоть бровь. Когда я ответила, что убедилась в том, что меня привлекают женщины, она разрыдалась и стала задаваться вопросом, почему она оказалась такой плохой матерью. Она заверила, что будет молиться за меня. Каждый вечер, когда я ложилась спать, она просовывала мне под дверь новый буклет. Сколько деревьев погибло, чтобы католическая церковь могла бороться против гомосексуализма!

Я развернула ответную кампанию. На каждой брошюре я толстым маркером писала имя человека, у которого ребенок гей или лесбиянка: Шер, Барбара Стрейзанд, Дик Гепхардт, Майкл Лэндон. И просовывала их под дверь ее спальни.

В конце концов, оказавшись загнанной в угол, я согласилась встретиться с ее священником. Он задал мне вопрос, как я могу так поступать с женщиной, которая вырастила меня, как будто моя сексуальная ориентация была протестом против нее лично. Он спросил, не хочу ли я пойти в монашки. Но ни разу он не спросил меня, не страшно ли мне, ни одиноко ли, не волнует ли меня мое будущее.

Возвращаясь из церкви домой, я спросила у мамы, продолжает ли она меня любить.

— Я пытаюсь, — ответила она.

И только моя первая постоянная подружка (чья собственная мать, когда она ей призналась, пожала плечами и ответила: «Думаешь, я этого не знала?») помогла мне понять, почему моя мама отреагировала совершенно по-другому.

— Ты для нее умерла, — сказала она мне. — Всему, о чем она мечтала для тебя, всему, что она для тебя придумала, не суждено случиться. Она видела тебя в загородном доме с обычным мужем, двумя-четырьмя детьми и собакой. А ты взяла и все разрушила.

Поэтому я дала своей маме время погоревать. Я никогда не выставляла напоказ своих подружек, никого из них не приводила на праздничный обед, не подписывала рождественских открыток. И не потому, что я стыдилась, а просто потому, что любила свою маму и понимала, что именно этого она от меня и хотела. Когда моя мама заболела и легла в больницу, я заботилась о ней. Мне хотелось думать, что, прежде чем морфий застил ей разум, — перед смертью, — она поняла, что моя сексуальная ориентация значит намного меньше того факта, что я хорошая дочь.

Я рассказываю вам, чтобы объяснить: я уже через это проходила и горела таким же желанием повторить это, как человек, которому необходимо пломбировать второй корневой канал. Но когда Зои просит пойти с ней к Даре, чтобы рассказать о нас, я знаю, что пойду. Потому что для меня это первое доказательство того, что — может быть! — Зои не просто примеряет на себя свой новый голубой образ, но и не собирается его сбрасывать, вернувшись к своей старой, традиционной личности.

— Нервничаешь? — спрашиваю я, когда мы стоим рядом у двери квартиры матери Зои.

— Нет. Да. Немного. — Она смотрит на меня. — У вас же хорошие отношения. Хорошие, верно?

— Твоя мать одна из самых непредубежденных женщин, каких я знаю.

— Но она считает, что знает меня как свои пять пальцев, — отвечает Зои. — Она вырастила меня одна.

— Что ж, я тоже выросла в неполной семье.

— Это совсем другое, Ванесса. Мама до сих пор звонит мне на мой день рождения в три минуты одиннадцатого, кричит и часто дышит в трубку, чтобы оживить в памяти процесс родов.

Я непонимающе смотрю на нее.

— Это просто удивительно.

Зои улыбается.

— Знаю. Она уникальная. Это и благословение, и проклятие одновременно.

Глубоко вздохнув, она звонит в дверь.

Дара открывает. В руках у нее сломанная вешалка для пальто.

— Зои! — восклицает она обрадованно. — Не знала, что вы заглянете!

Зои натянуто смеется.

— Ты понятия не имеешь…

Дара стремительно обнимает и меня тоже.

— Как дела, Ванесса?

— Отлично, — отвечаю я. — Как никогда.

Где-то позади раздается мужской голос, низкий и успокаивающий. «Почувствуйте воду. Почувствуйте, как она поднимается снизу…»

— Ой, — смущается Дара. — Сейчас выключу. Проходите. — Она бросается к стереосистеме и выключает проигрыватель, достает диск и кладет назад в пластмассовую коробку. — Это мое домашнее задание по биолокации. Вот почему у меня в руках вешалка.

— Ищешь воду?

— Да, — отвечает Дара. — Когда я обнаружу воду, палочки начнут двигаться и перекрещиваться в моих руках.

— Позволь избавить тебя от лишних хлопот, — говорит Зои. — Я стопроцентно уверена, что вода льется из крана.

— Маловеры! Чтоб ты знала, моя практичная дочь, биолокация — очень выгодное умение. Скажем, ты захочешь вложить деньги в землю. Разве тебе не интересно узнать, что скрывается в ее недрах?

— Я, скорее всего, найму компанию, которая занимается бурением артезианских скважин, — говорю я. — Но это мое личное мнение.

— Возможно, Ванесса, ты и права, но кто укажет этой компании, где именно бурить? — улыбается она мне. — Вы проголодались? У меня в холодильнике вкусный кекс к кофе. Одна из моих подопечных пытается представить себя в роли кондитера…

— Знаешь, мама, на самом деле я пришла сказать тебе одну важную новость, — говорит Зои. — По-моему, очень хорошую новость.

Дара удивленно распахивает глаза.

— Мне сегодня приснился сон. Дай сама догадаюсь… Ты возвращаешься в институт!

— Что? Нет! — отвечает Зои. — О чем ты говоришь? У меня уже есть диплом магистра!

— Но ты могла бы закончить отделение классического вокала. Ванесса, ты когда-нибудь слышала, как она поет?

— Да.

— Мама, — обрывает ее Зои, — я не вернусь в университет на отделение вокала. Меня полностью устраивает моя работа музыкального терапевта.

Дара смотрит на дочь.

— Тогда, может быть, на отделение джазового фортепиано?

— Ради бога, я не собираюсь возвращаться в университет. Я пришла сказать тебе, что я лесбиянка!

Это слово раскололо комнату пополам.

— Но, — через секунду пришла в себя Дара, — ты же была замужем!

— Знаю. Я была с Максом. Но теперь… теперь я с Ванессой.

Дара переводит взгляд на меня. В ее глазах читается боль — как будто я предала ее, выдавая себя за лучшую подругу Зои, хотя на самом деле…

— Понимаю, это несколько неожиданно… — начинаю я.

— Зои, это не ты. Я тебя знаю. Я знаю, кто ты.

— И я тоже. И если ты думаешь, что теперь я стану разъезжать на «харлее» и одеваться в кожу, то ты вообще меня не знаешь. Поверь, я удивилась не меньше тебя. Никогда не думала, что такое может произойти со мной.

Дара обхватывает руками лицо Зои и начинает плакать.

— Ты могла бы еще раз выйти замуж.

— Могла бы, но я не хочу, мама.

— А как же внуки?

— Как видишь, я не смогла родить тебе внуков даже с мужчиной, — отвечает Зои и берет маму за руку. — Я встретила человека, с которым хочу быть. Я счастлива. Неужели ты не можешь за меня порадоваться?

Мгновение Дара сидит не шелохнувшись, опустив голову. Потом убирает руку.

— Мне нужна минутка, — говорит она, берет свои «ивовые прутья» и идет в кухню.

Когда она уходит, Зои поднимает на меня полные слез глаза.

— Слишком большое потрясение даже для ее широких взглядов.

Я обнимаю Зои.

— Дай ей время. Ты сама еще до конца не привыкла к новым чувствам, а прошло уже несколько недель. Нельзя же ожидать, что она оправится от шока за пять секунд.

— Как думаешь, с ней все хорошо?

Теперь понимаете, за что я люблю Зои? Даже в критический для себя момент она беспокоится о маме.

— Пойду посмотрю, — успокаиваю я и направляюсь в кухню.

Дара стоит, опираясь о кухонный стол, сломанная вешалка лежит на гранитной столешнице.

— Может быть, это моя вина? — спрашивает она. — Наверное, мне следовало второй раз выйти замуж. Чтобы в доме был мужчина…

— Вряд ли это что-то бы изменило. Вы были отличной матерью. Именно поэтому Зои так боится, что вы откажетесь от нее.

— Откажусь от нее? Не говори глупостей. Она же сказала, что лесбиянка, а не республиканка. — Дара шумно вздыхает. — Просто… мне нужно к этому привыкнуть.

— Вы должны ей об этом сказать. Она поймет.

Дара смотрит на меня, потом кивает. Возвращается через вращающиеся двери в гостиную. Я собираюсь последовать за ней, но хочу дать Зои минутку побыть наедине с матерью. Хочу, чтобы у них было время пересмотреть и переоценить свои отношения — чего я не смогла сделать с собственной мамой, этого сальто-мортале любви, когда все встает с ног на голову, тем не менее они обе все еще удерживают равновесие.

Поэтому я решаю подслушать. Приоткрываю дверь и слышу голос Дары.

— Я не смогла бы любить тебя больше, если бы ты прямо сейчас сказала, что у тебя традиционная ориентация, — произносит она. — Но я не могу любить тебя меньше только потому, что ты призналась, что лесбиянка.

Я осторожно прикрываю дверь. Оглядываюсь, замечаю на столе вазу с фруктами, темно-синий тостер и кухонный комбайн. Дара забыла свои «ивовые прутья». Я беру их и некрепко сжимаю в руках. Несмотря на то что кран и трубы находятся меньше чем в полуметре, «прутья» не начинают подпрыгивать или перекрещиваться. И я представляю себе, что обладаю пресловутым шестым чувством, уверенностью в том, что искомое находится на расстоянии вытянутой руки, несмотря на то что все еще невидимо.

Кинотеатры — отличное место для голубых. Как только гаснет свет, никто не станет пялиться на тебя, если ты возьмешь подругу за руку или придвинешься к ней поближе. Все внимание в кинотеатрах, по определению, сосредоточено на происходящем на экране, а не в зрительном зале.

Я не из тех, кто публично выражает свои чувства. Я никогда не стану целоваться на людях; мне просто не присуща та беззастенчивая развязность, которую можно наблюдать у подростков, когда парочки постоянно занимаются сексом на глазах у посторонних или ходят по улице, засунув руки друг другу в трусы. Я не к тому веду, что обязательно идти по улице в обнимку с любимой женщиной, — но мне бы доставило удовольствие знать, что, если мне приспичит, меня не будут преследовать шокированные, вызывающие неловкость взгляды. Нам привычнее видеть мужчин, сжимающих оружие, а не мужчин, держащихся за руки.

Идут титры, и зрители начинают вставать со своих мест. Когда зажигается свет, голова Зои лежит на моем плече. Потом я слышу:

— Зои! Привет!

Она подскакивает, как будто ее застали за каким-то постыдным занятием, и растягивает губы в широкой улыбке.

— Ванда! — восклицает она, обращаясь к женщине, которая кажется мне отдаленно знакомой. — Фильм понравился?

— Я не большая поклонница фильмов Тарантино, но, откровенно говоря, этот оказался неплохим, — отвечает она и берет своего спутника под руку. — Зои, не знаю, знакома ли ты с моим мужем Стэном? Зои — музыкальный терапевт, которая приходит в дом престарелых, — объясняет Ванда.

Зои поворачивается ко мне.

— А это Ванесса, — говорит она. — Моя… подруга.

Вчера вечером мы праздновали наш первый проведенный вместе месяц. Открыли шампанское, ели клубнику, она обыграла меня в «Эрудит». Мы занимались любовью, а когда проснулись утром, она обвила меня руками и ногами, как виноградная лоза.

Подруга…

— Мы знакомы, — говорю я Ванде, хотя и не собираюсь напоминать, что мы познакомились на вечеринке в честь дня рождения ребенка, который умер.

Мы выходим из кинотеатра вместе с Вандой и ее мужем, обсуждаем сюжет фильма, может ли он претендовать на «Оскар». Зои намеренно держится от меня чуть в стороне. Она даже не смотрит мне в глаза, пока мы не оказываемся в моей машине, направляясь ко мне домой.

Зои заполняет повисшую тишину рассказом о дочери Ванды и Стэна: девочка хотела пойти в армию, потому что призвали ее жениха. Похоже, она не замечает, что я не произнесла ни слова. Когда мы подъезжаем к дому, я отпираю дверь, вхожу и снимаю пальто.

— Чай будешь? — спрашивает Зои, направляясь в кухню. — Пойду поставлю чайник.

Я молчу. Я сейчас словно оголенный нерв и не могу говорить.

Вместо этого я сажусь на диван и беру газету, которую за сегодня не было времени прочесть. Слышу, как Зои тарахтит в кухне, достает из посудомоечной машины чашки, наливает в чайник воду, включает печь. Она все знает: в каком ящике лежат ложки, на какой полочке я храню пакетики чая… Она двигается по моему дому, как хозяйка.

Я невидяще смотрю на статью редактора, когда она входит в гостиную, склоняется над диваном и обнимает меня.

— Еще письма о скандале с начальником полиции?

Я отстраняюсь от нее.

— Не надо.

Она отступает.

— Наверное, на тебя так подействовал фильм.

— Не фильм. — Я поворачиваюсь к ней лицом. — А ты.

— Я? А что я сделала?

— Все дело в том, чего ты не сделала, Зои, — отвечаю я. — Что именно? Ты хочешь меня только тогда, когда никого нет рядом? Тебе больше нравится флиртовать со мной, когда никто не видит?

— Ладно. У тебя явно дерьмовое настроение…

— Ты не хотела, чтобы Ванда узнала, что мы вместе. Это было очевидно.

— Моим коллегам не обязательно знать подробности моей личной жизни…

— Правда? А разве ты не сказала ей, что беременна? — спрашиваю я.

— Конечно, сказала…

— То-то и оно! — Я глотаю обиду, изо всех сил пытаясь не расплакаться. — Ты сказала ей, что я твоя подруга.

— А ты и есть моя подруга, — возмущается Зои.

— И все?

— А как мне тебя представлять? Любовница? Больше смахивает на плохое кино семидесятых. Сожительница? Я даже не уверена, что мы сожительствуем. Но разница между нами заключается в том, что мне плевать, как называются наши отношения. И мне не нужно навешивать ярлыки, чтобы другим было понятно. Только зачем это нужно тебе? — В кухне свистит чайник. — Послушай, — говорит она, глубоко вздохнув. — Ты все принимаешь слишком близко к сердцу. Я выключу чайник и пойду домой. Поговорим обо всем завтра, утро вечера мудренее.

Она идет в кухню, но я не отпускаю ее, а следую за ней. Наблюдаю за ее рациональными и грациозными движениями — как она снимает чайник с плиты. Когда она оборачивается ко мне, ее лицо спокойно и ничего не выражает.

— Спокойной ночи.

Она проходит мимо меня. Когда она уже стоит у двери, я говорю:

— Я боюсь.

Зои колеблется, вцепившись в дверь, словно застыв между двумя мгновениями.

— Боюсь, что я тебе надоем, — признаюсь я. — Боюсь, что ты устанешь от жизни, которую пока не в полной мере приемлет общество. Боюсь, что если поддамся чувствам, то, когда ты меня оставишь, не оправлюсь от такой потери.

Одним движением Зои пересекает кухню и оказывается напротив меня.

— Почему ты думаешь, что я тебя брошу?

— По опыту, — отвечаю я. — И еще потому, что ты понятия не имеешь, насколько это тяжело. Я до сих пор боюсь, что кто-то из родителей потребует моего увольнения и убедит руководство школы со мной расстаться. Я смотрю новости и слышу политиков, которые, ничего не зная обо мне, принимают решения, что мне можно, а чего нельзя. Я не понимаю, почему в моей особе всегда больший интерес вызывает то, что я лесбиянка, а не то, что я по знаку зодиака Лев, умею отбивать чечетку или специализировалась в зоологии?

— А ты умеешь бить чечетку? — удивляется Зои.

— Суть в том, — продолжаю я, — что ты сорок лет была традиционной ориентации. Почему бы тебе не вернуться на дорогу с наименьшим сопротивлением?

Зои смотрит на меня так, будто я совсем тупая.

— Потому что ты, Ванесса, не мужчина.

В этот вечер мы не занимаемся любовью. Мы пьем заваренный Зои чай, и я рассказываю, как меня впервые обозвали лесбиянкой, а я прибежала домой и расплакалась. Обсуждаем, как я ненавижу, когда механик каждый раз решает, что я понимаю, о чем он говорит, когда ремонтирует мою машину, лишь потому, что я лесбиянка. Я даже немного отбиваю чечетку: шаг — на носочки — другую ногу, шаг — на носочки — другую ногу. Мы лежим обнявшись на диване.

Последнее, что я помню прежде, чем уснуть в ее объятиях: «И так тоже хорошо».

Несмотря на разочарование рентгеновскими очками от комикс-вкладышей, я стала собирать еще на один приз, который был мне просто позарез необходим. Зуб кита — брелок на ключи, приносящий удачу. Больше всего меня заинтриговало описание предмета: «Гарантированно принесет обладателю удачу в жизни».

После рентгеновских очков я уже не ожидала, что китовый зуб окажется зубом настоящего кита, да и зубом вообще. Скорее всего, он будет сделан из пластмассы, вверху проделано отверстие для металлического кольца, на которое вешают ключи. Но я все равно копила карманные деньги, чтобы купить жвачку «Базука». Я обыскала весь пол в маминой машине, надеясь найти завалившиеся монетки, чтобы насобирать доллар и десять центов на доставку.

Через три месяца у меня уже было шестьдесят пять комиксов, которые я отправила по почте, чтобы получить приз. Когда пришел амулет, я была немного удивлена тем, что зуб выглядел, как настоящий (хотя я и не могла сказать точно, китовый ли это зуб), а серебряное колечко для ключей было тяжелым и блестящим. Я опустила его в накладной карман своего рюкзака и стала загадывать желания.

На следующий день в школе отмечали День святого Валентина. У каждого были маленькие «почтовые ящички», которые мы сделали из обувных коробок и цветного картона. Чтобы никто не почувствовал себя обделенным — это из области анализа поступков! — учительница придумала надежный план: каждая девочка в классе пошлет валентинку каждому мальчику и наоборот. Таким образом, я гарантированно должна была получить четырнадцать валентинок в обмен на четырнадцать открыток с изображением кенара Твитти и кота Сильвестра, которые я адресовала мальчикам из класса, даже Люку, который, к сожалению, ковырялся в носу и ел козявки. После занятий я принесла свою коробку домой, поставила на кровать и рассортировала открытки. К моему удивлению, одна открытка оказалась лишней. Да, каждый мальчик, как и ожидалось, прислал мне валентинку. А пятнадцатая открытка была от Эйлин Коннелли — девочки со сверкающими голубыми глазами и черными как смоль волосами, которая однажды на физкультуре обняла меня, чтобы показать, как правильно держать ракетку. «С Днем святого Валентина, — было написано на открытке, — от Эйлин». И неважно, что отсутствовала надпись «с любовью». И неважно, что, скорее всего, она прислала открытку каждой девочке в классе, а не только мне. В тот момент единственное, о чем я думала, единственное, что имело значение: она, пусть и на секунду, вспомнила обо мне. Я была уверена, что получила эту дополнительную валентинку исключительно благодаря амулету из зуба кита, — действительно, быстро действует.

За все эти годы каждый раз, когда я переезжала — из отчего дома в общежитие колледжа, из комнаты в общежитии в свою городскую квартиру, из квартиры в этот дом, я перебирала пожитки и отделяла зерна от плевел. И каждый раз на прикроватной тумбочке я натыкалась на счастливый китовый зуб. У меня даже мысли такой не возникает — выбросить его!

По-видимому, амулет все еще действует.

Макс

В дальнем восточном уголке заднего двора в доме моего брата лежат четыре белые мраморные плиты. Слишком маленькие для брода через ручей, некоторые даже заросли кустами — розовыми кустами, которые, насколько я вижу, никогда не подстригали. Это памятники каждому из детей, которых потеряли Рейд с Лидди.

Сегодня я устанавливаю пятый.

На этот раз выкидыш случился на ранних сроках, но в доме стоит плач. Я бы хотел сказать, что пришел сюда, чтобы мой брат с женой могли скорбеть в одиночестве, но правда в том, что это событие всколыхнуло во мне слишком много воспоминаний. Поэтому я поехал в питомник и нашел подходящую мраморную плиту. Я решаю, что, когда сойдет снег, в благодарность за все, что сделал для меня Рейд, я превращу этот небольшой запущенный участок в сад. Я думаю над тем, как посажу цветущую айву и несколько красноталов, пестрых вейгел. В центре поставлю небольшую гранитную скамейку, а вокруг установлю камни в форме полумесяца — сюда Лидди могла бы приходить, просто посидеть, подумать, помолиться. В шахматном порядке я посажу цветы, чтобы всегда какие-нибудь цвели — пурпурные и голубые, например лук кустистый и василек, гелиотроп и пурпурная вербена. И белые из белых — магнолию звездчатую, китайскую грушу, дикую морковь.

Я уже начал делать наброски этого ангельского сада, когда услышал шаги за спиной. Рейд стоит, засунув руки в карманы пиджака.

— Привет, — говорит он.

Я оборачиваюсь и щурюсь от солнца.

— Как она?

Рейд пожимает плечами.

— Сам знаешь.

Знаю. Я никогда не чувствовал себя таким потерянным, как в тот день, когда у Зои случился выкидыш. В этом все будущие родители солидарны с церковью Вечной Славы: для них жизнь есть жизнь, даже такая крошечная. Это не просто клетки, они твое будущее.

— Сейчас с ней пастор Клайв, — добавляет Рейд.

— Я правда очень соболезную, Рейд, — говорю я. — Хотя это уже ничего не изменит.

Мы с Зои вместе обратились в клинику, чтобы сдать анализы на бесплодие. Не помню, почему именно считается, что у меня не слишком большое количество сперматозоидов, и почему и те, что есть, не слишком подвижны, но я помню, что это дело генетики. А это означает, что, скорее всего, мы с Рейдом находимся в одной лодке.

Неожиданно он нагибается и поднимает мраморную плиту, которую я купил. Мне не удалось прорубить промерзшую землю, чтобы установить плиту как следует. Я смотрю, как он вертит ее в руках, а потом обхватывает как диск и швыряет в каменную стену встроенного барбекю. Мрамор раскалывается пополам и падает на землю. Рейд опускается на колени и закрывает лицо руками.

Вы должны понять, мой старший брат — один из самых невозмутимых людей, которых я когда-либо встречал. Всю мою жизнь, когда я теряю самообладание, он остается величиной постоянной — человеком, на которого я всегда могу рассчитывать в трудную минуту. При виде того, как он теряет над собой контроль, меня словно громом поразило.

Я хватаю его за плечи.

— Рейд, братишка, ты должен взять себя в руки!

Он смотрит на меня, его дыхание повисает в морозном воздухе.

— Пастор Клайв там говорит о Боге, о том, что нужно молиться, но знаешь, что я думаю, Макс? Мне кажется, Бог давным-давно умер. Я думаю, что Богу плевать на то, что мы с женой хотим завести ребенка.

За эти несколько месяцев я уверовал в то, что у Господа на все есть свои причины. Абсолютно понятно, когда по заслугам получает плохой человек, но намного труднее понять, почему наш Спаситель, который любит нас, посылает ужасные испытания хорошим людям. Я долго и истово молился, пытаясь это осмыслить, и мне кажется, что в большинстве случаев, когда Бог посылает нам что-то плохое, это следует расценивать как тревожный сигнал — таким образом Всевышний недвусмысленно дает нам понять, что мы запутались в жизни. Может быть, это знак того, что мы рядом не с той девушкой, возможно, слишком много о себе возомнили или просто слишком откровенно хотим все здесь и сейчас, забывая, что во главу угла должна быть поставлена преданность, а не эгоизм. Просто вспомните о тех людях, которые излечились от смертельных болезней, — многие ли из них стали везде и всюду благодарить за это Господа? Я только одно пытаюсь донести: может быть, причина нашей болезни кроется в том, что эта болезнь — единственный способ для Бога привлечь наше внимание.

Могу признаться вам — хотя мне и больно об этом говорить, — что теперь я вижу, почему у нас с Зои не было детей. Это Иисус бил меня, словно обухом по голове, снова и снова, чтобы я понял, что недостоин быть отцом, пока не принял всем сердцем Сына. Но Рейд и Лидди — они совсем другое дело. Они так долго вели праведную жизнь. Они не заслуживают таких страданий.

Мы поднимаем головы на выходящего из дома пастора Клайва. Он останавливается перед Рейдом, отбрасывая на него свою тень.

— Она и вас выгнала, — догадывается Рейд.

— Лидди просто нужно дать немного времени, — отвечает пастор. — Вечером я загляну, Рейд, справиться, как она.

Пастор Клайв покидает двор через калитку. Рейд вытирает рукой лицо.

— Она не хочет со мной разговаривать. Ничего не ест. Не принимает предписанные врачом лекарства. Она даже не хочет молиться. — Он смотрит на меня покрасневшими от слез глазами. — Может, так и грешно говорить, но я, конечно, любил этого ребенка, однако жену я люблю больше.

Я качаю головой. Брат столько раз протягивал мне руку, когда я оказывался в тупике и не мог найти выхода, и наконец мне представился случай протянуть ему руку помощи.

— Рейд, — говорю я, — кажется, я знаю, что надо делать.

Поездка в Джерси и обратно заняла у меня десять часов. Когда я останавливаю машину у дома Рейда, в их спальне темно. Брата я застаю в кухне, он моет посуду. Он надел фартук Лидди, на котором написано: «Я повар, вот почему!», а по краю — оборочки.

— Привет! — окликаю я, и он оборачивается. — Как она?

— Так же, — отвечает Рейд.

Он с сомнением смотрит на бумажный пакет у меня в руках.

— Поверь мне. — Я достаю коробку с попкорном «От Орвилла Реденбахера», известного под брендом «Залей меня маслом в кинотеатре», и кладу его в микроволновку. — Пастор Клайв приходил?

— Да, но она не захотела с ним разговаривать.

«Потому что она просто не хочет ни с кем разговаривать», — думаю я. Все эти разговоры возвращают ее назад, в тот кошмар. А сейчас ей необходимо отвлечься.

— Лидди не ест попкорн из микроволновки, — говорит Рейд.

На самом деле это Рейд не позволяет Лидди питаться попкорном. Он большой приверженец здоровой пищи, хотя я не уверен, что причина этого кроется в пользе для здоровья, а не просто в том, что ему нравится иметь все самое лучшее, и неважно, в чем именно.

— Все когда-нибудь бывает в первый раз, — отвечаю я.

Микроволновка сигналит. Я беру раздувшийся пакет и высыпаю его содержимое в большую голубую керамическую миску.

В спальне кромешная тьма и пахнет лавандой. Лидди лежит под одеялом, отвернувшись от меня, на своей половине огромной кровати с пологом. Я не знаю, спит она или нет, но потом слышу ее голос.

— Уходи, — шепчет она.

Слова звучат глухо, словно она на дне колодца.

Я не обращаю на нее внимания и съедаю целую горсть попкорна.

От запаха масла и звука она оборачивается. Искоса смотрит на меня и говорит:

— Макс, я хочу побыть одна.

— Вот и отлично! — отвечаю я. — Я просто пришел взять у тебя проигрыватель компакт-дисков.

Я лезу в пакет и достаю фильм. Потом ставлю диск и включаю телевизор.

«Пуля его не берет! — обещает реклама. — В огне он не горит! Его ничто не остановит! ПАУК… съест тебя заживо!»

Лидди садится, облокотившись на подушки. Ее глаза прикованы к экрану, на котором гигантский бутафорский тарантул терроризирует группу подростков.

— Где ты это взял?

— Места нужно знать.

В магазине для наркоманов в городке Элизабет, Нью-Джерси, любят высылать по почте ужастики и малобюджетные фильмы. Я заказал диск у них по Интернету. Но поскольку я не мог ждать, пока придет диск, а дело касалось Лидди, я сам к ним съездил.

— Это хорошая экранизация, — говорю я Лидди. — Пятьдесят восьмого года.

— Мне сейчас не до фильмов, — возражает она.

— Ладно, — пожимаю я плечами. — Я прикручу звук.

И я делаю вид, что смотрю фильм, в котором девочка-подросток с парнем ищут ее пропавшего отца, а вместо этого находят паутину гигантского тарантула. Но на самом деле я искоса наблюдаю за Лидди. Она не может удержаться и не смотреть фильм. Через несколько минут она тянется за попкорном у меня на коленях, и я отдаю ей все миску.

В тот момент, когда подростки тянут безжизненное тело паука в школьный спортзал — где обнаружат, что он все еще жив! — в комнату заглядывает Рейд. К этому времени я уже развалился на его половине кровати. Я показываю Рейду большой палец и вижу на его лице облегчение, когда он замечает сидящую на кровати Лидди, вновь вернувшуюся в мир живых. Он пятится в коридор и закрывает за собой дверь.

Через полчаса мы доели почти весь попкорн. Когда тарантула наконец убивает током и он падает, я поворачиваюсь и вижу, как по щекам Лидди текут слезы.

Я абсолютно уверен, что она даже не замечает, что плачет.

— Макс, — просит она меня, — а можно посмотреть еще раз?

Есть явное преимущество в том, чтобы примкнуть к церкви, такой как Вечная Слава, — это спасение. Но есть и другие преимущества, например готовность прийти на помощь. Готовность прийти на помощь, в отличие от обретения Господа, которое похоже на удар молнии, не так заметна. Например, через неделю после того, как я первый раз пошел в церковь, у двери дома Рейда возникает старушка со связкой бананов в руках, чтобы приветствовать меня в рядах прихожан. А еще мое имя, когда я болею гриппом, поминается в списке тех, за кого нужно помолиться. Информацию обо мне разместили на церковной доске объявлений, и буквально через несколько дней все отрывные листочки с моим телефоном оборвали прихожане Вечной Славы, потому что хотят поддержать своего собрата. Я не просто родился заново — у меня появилась новая большая семья.

Пастор Клайв — пример отца, которого я хотел бы иметь в детстве, отца, который понимает, что в прошлом я, возможно, оступился, но при этом видит для сына огромные возможности. Вместо того чтобы зацикливаться на том, что плохого я совершил в жизни, он радуется каждому моему благому поступку. На прошлой неделе он водил меня в итальянский ресторан, чтобы отпраздновать мой третий месяц трезвости; он поручает мне все больше и больше ответственных заданий в церкви — начиная с того, что меня вызвали читать проповедь во время воскресной службы, и заканчивая сегодняшней поездкой по магазинам, чтобы закупить продукты к ежегодному церковному ужину.

Еще только половина четвертого, а мы с Элкином уже загрузили по тележке в магазине «Стоп-энд-шоп». Я обычно покупаю продукты не здесь, но хозяин магазина — член церкви Вечной Славы и предоставляет пастору Клайву скидку, и, что еще важнее, он согласился бесплатно пожертвовать цыплят.

Мы загрузили наши тележки смесями для подрумянивания корочки у пирога, морожеными горошком и морковью и ждем своей очереди к мясному прилавку, чтобы забрать оставленных для нас кур, когда я слышу знакомый голос. Обернувшись, вижу Зои, которая читает этикетку на банке с приправой к салату «Цезарь».

— По-моему, здесь следовало бы указать новые нормы питательной ценности: без жира, низкое содержание жиров, пониженное содержание жиров и жирная, но яркая личность.

Ее собеседница забирает из рук Зои приправу к «Цезарю» и ставит ее на полку, а вместо этого берет приправу из уксуса и оливкового масла с зеленью.

— По-моему, запеканки должны быть выделены в отдельную пищевую группу, — говорит она, — но не всегда получаешь желаемое.

— Я сейчас, — говорю я Элкину и подхожу к Зои. Она стоит ко мне спиной, поэтому я хлопаю ее по плечу. — Привет!

Она оборачивается и широко улыбается. Она выглядит спокойной и счастливой, как будто последнее время много и часто смеялась.

— Макс! — обнимает она меня в ответ.

Я неловко похлопываю ее по спине. Потому что не знаю, можно ли обнимать женщину, с которой развелся. Ее спутница — женщина повыше, немного моложе, с мальчишеской короткой стрижкой — поджимает губы, что, наверное, обозначает улыбку. Я протягиваю руку.

— Макс Бакстер.

— Ой, Макс, — спохватывается Зои, — это… Ванесса.

— Приятно познакомиться.

— Только посмотри на себя! Куда бы ты ни пошел, всегда так нарядно одет. — Зои шутливо тянет меня за галстук. — И ты выровнял зубы.

— Да, — отвечаю я. — Сейчас ношу уже только пластинки.

— Каким ветром тебя сюда занесло? — спрашивает Зои и закатывает глаза. — Боже, конечно, я знаю, зачем ты здесь. Зачем же еще ходить в продуктовый магазин…

— Вы не должны на нее обижаться, — вмешивается Ванесса, — она всегда такая, если выпьет с утра слишком много кофе…

— Да, — негромко отвечаю я. — Знаю.

Ванесса переводит взгляд с меня на Зои и обратно. Не знаю почему, но мне кажется, что она немного злится. Если она подруга Зои, разумеется, ей известно, что я ее бывший муж. Представить не могу, что из сказанного мною могло так ее расстроить.

— Пойду возьму зелень, — говорит Ванесса, отступая назад. — Приятно было познакомиться.

— Мне тоже.

Мы с Зои провожаем ее взглядами до отдела с экологически чистыми продуктами.

— Помнишь, как ты решила перейти на здоровую пищу и наш счет за бакалею за неделю вырос в четыре раза? — спрашиваю я.

— Да. Сейчас я пристрастилась к здоровой пище: винограду и салату, — отвечает она. — Век живи — век учись, правда?

Странное это дело — развод. Мы с Зои прожили вместе почти десять лет. Я любил ее, спал с ней, хотел завести с ней семью. Было время — хотя и давным-давно, — когда она знала меня лучше, чем кто бы то ни было на этой земле. Я не хочу обсуждать с ней еду. Я хочу спросить ее, как мы от свадебного танца докатились до того, что стоим на расстоянии вытянутой руки в проходе магазина и ведем светскую беседу.

Но тут появляется Элкин со своей тачкой.

— Брат, нам уже пора. — Он дергает в сторону Зои подбородком. — Здравствуйте.

— Зои, это Элкин. Элкин, это Зои. — Я смотрю на нее. — Сегодня у нас церковный ужин, куриный пирог. Все домашнее. Ты должна прийти.

Ее лицо каменеет.

— Да, может быть.

— Что ж, — улыбаюсь я, — рад был повидаться.

— Я тоже, Макс.

Она толкает тележку мимо меня и идет к Ванессе, которая остановилась у листовой свеклы. Я вижу, как они ссорятся, но стою слишком далеко, чтобы что-нибудь услышать.

— Идем, — торопит меня Элкин. — Наши дамы по-настоящему рассердятся, если мы вовремя не привезем продукты.

Пока Элкин выгружает покупки на ленту конвейера на кассе, я пытаюсь понять, что же в Зои, как мне почудилось, было не так. Я к тому, что она выглядела превосходно, казалась счастливой. Она явно, как и я, нашла себе друзей, компанию, с которой проводит время. И тем не менее что-то выпадало из общей картины, но что именно, я понять не мог. Пока кассир пробивает наши покупки, я ловлю себя на том, что бросаю взгляд назад, на проходы магазина, чтобы еще раз увидеть Зои.

Мы идем к моему грузовичку и загружаем все в кузов. Начинается дождь.

— Я отвезу назад тележку! — кричит Элкин и толкает тележку к клетке-приемнику через два ряда от нас.

Я уже собираюсь сесть в грузовик, как меня останавливает Зои.

— Макс! — Она выбежала из магазина, ее волосы развеваются за спиной, словно хвост воздушного змея. Капли дождя падают ей на лицо, на свитер. — Я должна тебе кое-что сказать.

Во время нашего пятого свидания мы отправились в поход в Белые горы, взяв с собою палатку, позаимствованную у одного парня, которому я стриг газон. Когда мы приехали, уже стемнело. В итоге мы проехали палаточный лагерь и сошли прямо в лесу, чтобы разбить палатку. Мы заползли в наш маленький домик, застегнули его на молнию, и только нам удалось стянуть с себя верхнюю одежду, как на нас упала палатка.

Зои расплакалась. Она свернулась калачиком на грязной земле, я положил ей руку на плечо. «Все в порядке», — уверял я, хотя это была откровенная ложь. Я не мог остановить дождь. И не мог установить палатку. Она повернулась на бок и посмотрела на меня, и вот тогда-то я понял, что она не плачет, а смеется. Она так сильно хохотала, что не могла дышать.

Думаю, именно тогда я понял, что хочу всю жизнь провести с этой женщиной.

Каждый раз, когда Зои плакала, когда оказывалось, что она не беременна, я проверял дважды, надеясь, что это окажутся не слезы, а смех. Только все тщетно.

Не знаю, почему я об этом вспоминаю прямо сейчас, когда от дождя волосы у нее висят мокрыми прядями и блестят глаза.

— Женщина, с которой я была в магазине, — говорит Зои, — Ванесса… Я живу с ней.

Когда мы были женаты, Зои всегда говорила о том, как тяжело найти человека, который считает музыкальную терапию эффективным способом лечения, как хорошо было бы организовать сообщество терапевтов, подобное тем, которые она посещала, учась в Беркли.

— Отлично, — отвечаю я, потому что мне кажется, что именно это она хочет от меня услышать. — Ты всегда хотела найти человека, с которым бы могла открыть свое дело.

— Ты не понял. Я живу с Ванессой. — Она замолкает в нерешительности. — Мы вместе.

В это мгновение я понимаю, что мне показалось необычным в магазине. Зои с той женщиной складывали покупки в одну тележку. Разве люди ходят в магазин с одной тележкой, если не складывают продукты в один холодильник?

Я недоуменно смотрю на Зои, не зная, что должен сказать. Перед моим мысленным взором возникает настоящая проблема, которая выливается в слова: «Грешники не будут приняты в Царство Божие. И не стоит обманываться: ни распутники, ни идолопоклонники, ни прелюбодеи, ни корыстолюбцы, ни пьяницы, ни клеветники, ни мошенники не обретут Царство Божие».

Это из Послания к Коринфянам 6:9–10, и мне абсолютно ясно отношение Господа к гомосексуализму. Я открываю рот, чтобы предостеречь Зои, но вместо этого произношу:

— Но ты же жила со мной.

Потому что одно исключает — должно исключать! — другое.

Элкин стучит с пассажирской стороны пикапа, чтобы я открыл автомобиль и дал ему укрыться от дождя. Я нажимаю на кнопку на брелоке, слышу, как открывается и хлопает дверца, но продолжаю стоять под дождем, ошарашенный новостью, которую сообщила Зои.

Беспомощность, которую я ощущаю, такая множественная, что я даже не могу всего осознать. Потрясение от сказанного. Недоверие — потому что я не верю, что она все эти девять лет, которые прожила со мной, могла притворяться. И боль — потому что (хотя мы уже не муж и жена) меня страшит одна мысль о том, что она не обретет Царство Божие, когда случится пришествие Господа. Я никому бы не пожелал такого ужаса.

Элкин нажимает на клаксон, я вздрагиваю.

— Что ж, — говорит Зои с легкой улыбкой, от которой я раньше изо дня в день сходил с ума. Она поворачивается и бежит к навесу над магазином, где ее ждет с тележкой Ванесса.

Когда она бежит, ее сумочка соскальзывает с плеча и повисает на сгибе локтя. Пока Зои толкает тележку на стоянку, Ванесса поправляет сумочку.

Это естественный, но такой интимный жест. То, что раньше я сам сделал бы для Зои.

Я не могу оторвать взгляда от этих двоих, загружающих продукты в багажник незнакомой мне машины — старомодного кабриолета. Я продолжаю таращиться на свою бывшую жену, ставшую неожиданно лесбиянкой, хотя сам промок до нитки, хотя дождь застилает мне глаза и я плохо ее вижу.

Церковь Вечной Славы избрала себе местом для сборов школьный актовый зал, хотя фактически ее представительство располагается по совершенно другому адресу. Это небольшая бывшая адвокатская контора, которая находится среди магазинов и примыкает к закусочной «Данкин Донатс». Тут есть приемная, где сидит секретарь, копировальный аппарат, комната отдыха с маленьким столиком, мини-холодильником и кофеваркой, молельня и кабинет пастора Клайва.

— Теперь можешь войти, — разрешает Альва, его секретарь. Это маленькая женщина, скрюченная, как вопросительный знак, с редким пушком седых волос на голове. Рейд шутит, что она сидит здесь со времен Всемирного потопа, и где-то в глубине души я ему верю.

Кабинет пастора Клайва теплый и какой-то старинный, с цветастыми диванами и множеством растений, с книжной полкой, заваленной духовными текстами. На аналое лежит большая открытая Библия. Позади письменного стола — огромная картина с изображением Иисуса на фениксе, когда тот возрождается из пепла. Однажды пастор Клайв рассказал мне, что Господь явился ему во сне и поведал, что миссия Клайва — как у этой мифической птицы: воспарить из бездны распущенности к славе. На следующее утро он пошел и заказал картину.

Пастор склонился над паучником, знававшим и лучшие времена. Кончики его листьев подсохли и стали ломкими.

— Как бы я ни заботился об этом малыше, — говорит пастор, — всегда кажется, что он погибает.

Я подхожу к растению и засовываю палец в грунт, чтобы проверить уровень влаги.

— Альва его поливает?

— Исправно.

— Наверное, водой из-под крана. Паучники очень чувствительны к примесям, которые содержатся в водопроводной воде. Если поливать дистиллированной водой и обрезать подсохшие кончики, растение оживет, станет здоровым и зеленым.

Пастор Клайв улыбается мне.

— Ты, Макс, настоящее сокровище.

От его слов я чувствую, как внутри вспыхивает пламя. Я так много напортачил в жизни, что слышать похвалу из чужих уст для меня все еще в диковинку. Он ведет меня к дивану в дальнем углу кабинета, предлагает присесть и протягивает вазу с лакричными конфетами.

— Альва сказала, что по телефону у тебя был очень расстроенный голос.

Я не знаю, как сказать то, что должен, — знаю только, что молчать не могу. У человека, которому я обычно доверял самое сокровенное, у Рейда, — сейчас своих проблем невпроворот. Лидди уже лучше, но до конца она еще не оправилась.

— Уверяю тебя, — негромко говорит пастор Клайв, — что последнее испытание еще больше закалит твоего брата и Лидди. У Господа на них свои виды, даже если пока Он предпочитает держать свой план в тайне.

От упоминания пастором о выкидыше я начинаю ерзать — мне следовало бы молиться за своего брата, а не упиваться собственным смятением, что внесла в мою душу женщина, с которой я с готовностью развелся.

— Дело не в Рейде, — отвечаю я. — Вчера я встретил свою бывшую жену. Она сказала мне, что стала лесбиянкой.

Пастор Клайв откидывается на спинку кресла.

— Вот как.

— Мы встретились в продуктовом магазине, она была с женщиной, с которой живет. Так она это назвала. — Я опускаю глаза. — Как она могла? Она же любила меня! Я точно знаю, что любила. Она вышла за меня замуж. Мы с ней… мы… ну, вы понимаете. Я бы понял, если бы она делала это ради проформы. Я бы понял. — Я замолкаю, чтобы перевести дух. — Или нет?

— Возможно, — задумчиво говорит пастор Клайв, — ты это понял и подсознательно почувствовал, что вашему браку пришел конец.

Неужели такое возможно? Неужели я уловил какие-то флюиды от Зои и все понял о ней еще до того, как она поняла сама?

— Наверное, ты чувствуешь себя… недостойным, — продолжает пастор. — Тебе кажется, что если бы ты был более мужественным, то этого никогда бы не произошло.

Я не могу смотреть ему в глаза, мои щеки пылают.

— И, наверное, ты злишься. Скорее всего, тебе кажется, что все, кто услышит о ее новом образе жизни, будут тебя осуждать, считая, что тебя одурачили.

— Да! — взрываюсь я. — Я просто не хочу, не могу… — Слова застревают у меня в горле. — Я не понимаю, почему она так поступает.

— Это не ее выбор, — поясняет пастор Клайв.

— Но… гомосексуалистами не рождаются. Вы же сами это все время подчеркиваете.

— Ты прав. И я прав. Биологического гомосексуализма не бывает — мы все гетеросексуальны. Но некоторые из нас, по разным причинам, сталкиваются с проблемой гомосексуализма. Никто по доброй воле не выбирает влечение к людям одного с ним пола, Макс. Но мы знаем, как реагировать на это влечение. — Он подается вперед, зажав руки между коленями. — Мальчики не рождаются голубыми, они ими становятся. Из-за матерей, которые душат их своей любовью, или матерей, которые воспитывают сыновей для удовлетворения личных эмоций; из-за отцов, которые слишком холодны, — это приводит к тому, что мальчик ищет мужского признания в другой, извращенной форме. И наоборот, маленькие девочки, чьи матери слишком отдалены от дочерей, могут так и не найти образец для того, чтобы развить собственную женственность, и отцов у них обычно нет.

— Отец Зои умер, когда она была еще маленькая, — говорю я.

Пастор Клайв смотрит на меня.

— Я хочу донести до тебя, Макс, что не стоит на нее злиться. Ей не злость твоя нужна. Ей нужна — и она этого заслуживает — твоя благосклонность.

— Я… я не понимаю.

— В юности я служил у пастора, который был таким же консерватором, как и все священники. Во время вспышки эпидемии СПИДа пастор Уоллес начал проведывать заболевших геев, которых доставили в больницу. Он молился с ними, если они умели молиться, или просто составлял им компанию, если не умели. В конечном счете местная голубая радиостанция прознала о действиях пастора Уоллеса и пригласила его в свою студию. Когда его спросили, как он относится к гомосексуализму, он прямо ответил, что это грех. Диджей признался, что ему неприятны эти слова, но ему нравится сам пастор Уоллес. На следующие выходные на службу в его церковь пришли несколько гомосексуалистов. Еще через неделю их число увеличилось вдвое. Прихожане испугались и спросили, как им поступать, когда вокруг сидят эти гомики. И пастор Уоллес ответил: «Что за вопрос? Пусть садятся». Он сказал, что гомосексуалисты могут занять свое место рядом со сплетниками, прелюбодеями, блудницами и другими сидящими среди нас грешниками.

Пастор Клайв встает и идет к столу.

— Это странный мир, Макс. У нас есть мегацеркви. Есть христианское спутниковое телевидение и христианские группы в хит-парадах. У нас есть, прости Господи, «Хижина».[11] Христос намного реальнее, чем когда бы то ни было, и еще более влиятелен. Тогда почему до сих пор процветают клиники, где делают аборты? Почему растет число разводов? Почему бушует порнография? — Пастор Клайв замолкает, но я не думаю, что он ждет от меня ответа. — А я скажу тебе, Макс, почему. Потому что падение нравственности, которое мы наблюдаем за пределами церкви, наводнило и ее стены. Не нужно далеко ходить, возьми Теда Хаггарда и Поля Барнса — вот тебе и скандалы в рядах наших собственных вождей. Причина, по которой мы не можем в наше время выражать свое мнение по многим критическим проблемам, кроется в том, что в душе мы перестали верить своим лидерам.

Я, несколько сбитый с толку, хмурюсь. На самом деле я не понял, как мне поступить с Зои.

— На молитвенных собраниях мы слышим, как люди признаются в том, что у них рак или что им нужна работа. Но никогда не услышим признание в том, что человек бродит по порносайтам или у него гомосексуальные фантазии. Почему так происходит? Разве это грешно? Если мы не в состоянии стать таким надежным местом, то обязаны нести ответственность за грехопадение этих людей. Не мне тебе объяснять, каково это — сидеть в баре и не ловить на себе осуждающие взгляды, просто выпивать и плевать на все остальное. Почему церковь не может стать таким местом? Почему нельзя просто прийти и сказать: «Господи, это Ты. Замечательно! Теперь я могу быть самим собой»? И не потому, что Всевышний не обращает внимания на твои прегрешения, а потому что мы становимся ответственны за них. Понимаешь, к чему я веду, Макс?

— Нет, сэр, — признаюсь я. — Не совсем…

— Знаешь, что привело тебя сегодня ко мне? — интересуется пастор Клайв.

— Зои?

— Нет. Иисус Христос. — На его лице сияет улыбка. — Ты ниспослан сюда, чтобы напомнить мне, что нельзя настолько погружаться в мелкие схватки, чтобы забыть о войне. Бывшим алкоголикам вручают медальоны как напоминание о том времени, когда они не пили. Мы в церкви должны стать таким же символом для гомосексуалистов, которые хотят измениться.

— Не знаю, захочет ли Зои меняться…

— Нам уже известно, что нельзя беременной женщине запретить делать аборт, — необходимо помочь ей поступить правильно, помочь советом, оказать поддержку, рассказать о программах усыновления. Поэтому нельзя просто сказать, что быть голубым плохо. Мы должны принять этих людей в лоно церкви, показать им, как вести праведную жизнь.

Я понимаю, что слова пастора должны стать руководством к действию. Представим, что Зои заблудилась в лесу. Я не могу заставить ее прямо сейчас пойти со мной, но я могу дать ей карту.

— Думаете, мне следует с ней поговорить?

— Вот именно, Макс.

Только ведь мы уже разговаривали.

Я сам не так давно родился заново, чтобы быть настолько убедительным.

И…

Несмотря на то, что это причиняет мне боль…

Несмотря на то, что я не до конца чувствую себя мужчиной…

Кто я такой, чтобы говорить ей, что она неправа?

Но в последнем я не могу признаться даже себе, не говоря уж о пасторе Клайве.

— Не думаю, что она захочет слышать то, что ей скажет церковь.

— А я и не говорил, что это будет простой разговор, Макс. Но речь не о сексуальной этике. Мы не против геев, — утверждает пастор Клайв. — Мы за Христа.

Если посмотреть с этой точки зрения, все становится просто и понятно. Я преследую Зои не потому, что она делает мне больно, не потому, что мне обидно. Я всего лишь пытаюсь спасти ее душу.

— И что мне делать?

— Молиться. Зои должна признать свой грех. А если не сможет, молись за то, чтобы это произошло. Нельзя насильно привести ее к нам, нельзя навязать помощь. Но можно показать ей другой путь. — Он садится за стол и листает перекидной календарь. — Среди наших прихожан есть те, кто поборол нежеланное влечение к своему полу и держится за христианское мировоззрение.

Я думаю о нашей пастве — счастливые семьи, улыбающиеся лица, свет в их глазах, который идет, я уверен, от Святого Духа. Эти люди мои друзья, моя семья. Я пытаюсь догадаться, кто вел гомосексуальный образ жизни. Может быть, Патрик, парикмахер, который надевает воскресный галстук в тон блузы своей жены? Или Нил, который работает поваром-кондитером в пятизвездочном ресторане в центре города?

— По-моему, ты знаком с Паулиной Бриджмен? — спрашивает пастор Клайв.

Паулина?

Не может быть!

Мы с Паулиной только вчера чистили морковь, готовя пирог с курицей для церковного ужина. Это невысокая девушка с вздернутым носиком и выщипанными бровями. Она жестикулирует при разговоре. Мне кажется, я всегда видел ее в розовом.

Когда я думаю о лесбиянках, мне представляются крепкие и воинственные женщины с коротко остриженными волосами, в мешковатых джинсах и фланелевых рубашках. Конечно, это сложившийся стереотип… тем не менее ничто в Паулине Бриджмен не указывало на то, что раньше она была лесбиянкой.

Но, с другой стороны, в Зои тоже ничто меня не насторожило.

— Паулина искала помощи в «Исходе».[12] Раньше она рассказывала на ежегодных конференциях экс-геев о том, как нашла свободу от гомосексуализма. Думаю, если мы попросим, она с радостью поделится своим опытом с Зои.

Пастор Клайв пишет телефон Паулины на бумаге для заметок с липким краем.

— Я подумаю, — уклончиво отвечаю я.

— Я бы сказал: «А что ты теряешь?» Только сейчас важно не это. — Пастор Клайв ждет, пока я посмотрю ему прямо в глаза. — Важно то, что может потерять Зои.

Вечное спасение.

Даже если она мне больше не жена.

Даже если она меня никогда не любила.

Я беру у пастора Клайва лист бумаги, сворачиваю его пополам и кладу себе в бумажник.

Ночью мне приснилось, что мы с Зои все еще женаты, она лежит в моей постели, и мы занимаемся любовью. Я провожу рукой вверх по ее бедру до изгиба талии. Зарываюсь лицом в ее волосы. Целую ее в рот, в шею, в грудь. Потом опускаю взгляд на свои руки, лежащие у нее на животе. Это не мои руки! Во-первых, на большом пальце кольцо — тонкое золотое колечко. И красный лак на ногтях. «Что случилось?» — спрашивает Зои. «Что-то не так», — отвечаю я ей. Она хватает меня за руку и крепче прижимает к себе. «Все в порядке». Но я, спотыкаясь, иду в ванную и включаю свет. Гляжу в зеркало — оттуда на меня смотрит Ванесса…

Когда я просыпаюсь, простыни мокрые от пота. Я вылезаю из кровати, иду из гостевой спальни дома Рейда в ванную (намеренно не глядя в зеркало), умываюсь и подставляю голову под струю воды. Теперь мне точно не уснуть, поэтому я направляюсь в кухню перекусить.

К моему удивлению, в три часа ночи не я один не сплю.

За кухонным столом сидит Лидди и сжимает в руках салфетку. Поверх ночной сорочки она накинула тонкий белый хлопчатобумажный халат. Лидди на самом деле носит ночные сорочки — рубашки, сотканные из тончайшего хлопка с крошечными розочками, вышитыми на воротнике и подоле. Зои обычно спала голой, а если что-то и надевала, то одну из моих футболок и широкие спортивные трусы.

— Лидди, — окликаю я, и от звука моего голоса она вздрагивает. — С тобой все в порядке?

— Макс, ты напугал меня.

Она всегда казалась мне слишком хрупкой — приблизительно такими я представляю себе ангелов: прозрачными и изящными, слишком красивыми, чтобы ими можно было долго любоваться. Но сейчас она выглядит разбитой. Под глазами залегли темные круги, губы потрескались. Руки, когда она перестает рвать салфетку, подрагивают.

— Тебе помочь? Довести до кровати? — мягко спрашиваю я.

— Нет… я в порядке.

— Хочешь чаю? — продолжаю я. — Или разогреть суп?

Она качает головой. На плечи ниспадает грива ее золотистых волос.

Мне кажется совершенно неуместным оставаться здесь, когда Лидди пришла на собственную кухню, явно чтобы побыть одной. Но и оставлять ее здесь в одиночестве тоже кажется мне неправильным.

— Я мог бы позвать Рейда, — предлагаю я.

— Пусть спит.

Она вздыхает, и небольшая кучка бумаги, которую она сама и изорвала, разлетается и оседает на полу. Лидди нагибается, чтобы собрать клочки.

— Ой! — восклицаю я, обрадовавшись, что можно хоть на что-то отвлечься. — Давай я.

Я опускаюсь на колени, но она отталкивает меня.

— Прекрати! — кричит она. — Прекрати сейчас же!

Она закрывает лицо руками. Я ничего не слышу, но вижу, как вздрагивают ее плечи, и понимаю — она плачет.

В растерянности я нерешительно глажу ее по спине.

— Лидди! — шепчу я.

— Немедленно прекрати быть таким дьявольски предупредительным со мной!

Я замираю. За все годы знакомства с Лидди я никогда не слышал, чтобы она ругалась, не говоря уж о том, чтобы упоминала сатану.

Она тут же заливается румянцем.

— Прости, — извиняется она. — Я не знаю… Не знаю, что на меня нашло.

— Зато я знаю. — Я сажусь напротив нее. — Твоя жизнь. Все складывается не так, как ты себе представляла.

Лидди долго, пристально смотрит на меня, как будто раньше никогда не видела. Потом накрывает мою руку ладонями.

— Да, — шепчет она. — Именно так. — Она едва заметно хмурится. — А тебе чего не спится?

Я убираю руку.

— Пить захотелось, — отвечаю я, пожимая плечами.

— Запомни, — предупреждает Паулина, прежде чем мы выбираемся из «Фольксвагена-жука», — сегодня говорим только о любви. Мы лишим ее почвы под ногами, потому что она ожидает осуждения и неприятия, но мы пришли не за этим.

Я киваю. Откровенно говоря, даже добиться у Зои согласия на эту встречу оказалось намного сложнее, чем я предполагал. Мне показалось неправильным искать встречи под надуманным предлогом — лгать, что ей нужно подписать какие-то документы или обсудить финансовые проблемы, имеющие отношение к разводу. Вместо этого я позвонил ей на сотовый (пастор Клайв стоял рядом и молился за то, чтобы я нашел правильные слова) и сказал, что по-настоящему был рад нашей встрече в магазине. Что я очень удивился, услышав от нее о Ванессе. И если у нее найдется пара свободных минут, я бы хотел встретиться и поговорить.

Само собой разумеется, я не упомянул о том, что при нашей встрече будет присутствовать Паулина.

Наверное, поэтому Зои, когда открывает дверь этого незнакомого дома (яркое пятно в тупике с впечатляющим палисадником), смотрит на Паулину и хмурит брови.

— Макс, — говорит она, — я думала, ты придешь один.

Необычно видеть Зои в чужом доме с кружкой, которую я подарил ей на Рождество. На кружке написано «У меня сопрано». У Зои за спиной на полу куча обуви — какие-то пары я узнаю, какие-то нет. От этого мою грудную клетку сжимает, словно в тисках.

— Это мой друг, из церкви, — объясняю я. — Паулина, это Зои.

Я верю Паулине, которая говорит, что она больше не лесбиянка, тем не менее пристально слежу за тем, как они с Зои пожимают друг другу руки. Чтобы подметить, не блестят ли у нее подозрительно глаза, не задержит ли она руку Зои в своей на секунду дольше. Однако ничего подобного не замечаю.

— Макс, — спрашивает Зои, — что происходит?

Она скрещивает руки на груди. Раньше она так поступала, когда в нашу дверь звонил коммивояжер, а Зои хотелось недвусмысленно донести до него, что у нее совершенно нет времени выслушивать его болтовню. Я открываю рот для объяснений и тут же закрываю, не сказав ни слова.

— Какой красивый дом, — говорит Паулина.

— Спасибо, — отвечает Зои. — Это дом моей подружки.

Слова взрывают комнату, но Паулина делает вид, что не услышала их. Она указывает на фотографию на стене за спиной у Зои.

— Это остров Блок?

— Наверное. — Зои оборачивается. — У родителей Ванессы, когда она была маленькая, был там летний домик.

— У моей тети тоже, — говорит Паулина. — Я постоянно напоминаю себе, что нужно съездить туда, но никак не вырвусь.

Зои поворачивается ко мне.

— Послушай, Макс, вы можете, наконец, перестать ломать комедию? Буду с тобой откровенна. Говорить нам не о чем. Если ты хочешь, чтобы тебя засосало в воронку извращенного мира церкви Вечной Славы, это твое право. Но если ты пришел сюда с подругой, чтобы обратить меня в свою веру, этому не бывать.

— Я здесь не для того, чтобы обращать тебя. Что бы между нами ни произошло, ты должна знать: ты мне не безразлична. И я хочу быть уверенным, что ты делаешь правильный выбор.

В глазах Зои вспыхивают злые огоньки.

— Ты мне читаешь проповедь о правильном выборе? Да это просто смешно, Макс!

— Я совершил много ошибок, — признаю я. — И совершаю их каждый день. Я не идеал, как ни крути. Но никто не идеален. Именно поэтому ты должна прислушаться ко мне, когда я говорю: ты не виновата в своих чувствах. С тобой это произошло. Но на самом деле ты не такая.

Она недоуменно смотрит на меня, пытаясь понять смысл моих слов. Я сразу вижу, когда эта загадка решается.

— Ты имеешь в виду Ванессу? Боже мой! Ты решил провести кампанию против геев прямо у меня в гостиной! — Зои всплескивает руками, и я затравленно смотрю на Паулину. — Так входи, Макс, — ехидно говорит она. — Мне не терпится послушать, что ты скажешь о моем стиле жизни, ведущем к вырождению. В конце концов, я целый день провела в больнице у постели умирающих детей, поэтому заслужила право на то, чтобы немного расслабиться и развлечься.

— Пожалуй, мы пойдем, — шепчу я Паулине, но она проходит мимо меня в гостиную и садится на диван.

— Я раньше была такой, как вы, — сообщает она Зои. — Жила с женщиной, любила ее, считала себя лесбиянкой. Мы поехали вместе отдыхать, пошли обедать в ресторан, и официантка, приняв заказ моей подружки, повернулась ко мне. «Сэр, — сказала она, — а вы что будете заказывать?» Должна признаться, что тогда я выглядела совершенно по-другому. Одевалась, как парень, ходила, как парень. Хотела, чтобы меня принимали за юношу, чтобы в меня влюблялись девушки. Я на сто процентов была уверена, что такой родилась, потому что с рождения ощущала себя не такой, как все. В тот вечер я сделала то, что не делала с детства: взяла с прикроватной тумбочки в гостиничном номере Библию и стала читать. По чистой случайности я открыла ее на Третьей книге Моисеевой, на Левите: «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость». Я не мужчина, но я поняла, что Бог говорит обо мне.

Зои закатывает глаза.

— Я не очень сведуща в Библии, но абсолютно уверена, что развод тоже запрещен. Тем не менее я же не явилась к тебе в дом, Макс, когда мы получили в суде решение о расторжении брака.

Паулина продолжает вещать, словно не слыша едких замечаний Зои.

— Я стала понимать, что могу отделять одно от другого. Я не лесбиянка — я отождествляла себя с ними. Я перечитала статьи, в которых утверждалось, что человек якобы рождается гомосексуальным, и обнаружила в них слишком много ошибок и расхождений. Я попалась на удочку. И как только я это поняла, тут же осознала, что все можно изменить.

— Вы намекаете, — говорит с придыханием Зои, — что все так просто? Просите — и будет дано вам! Я говорю, что верую, — и тут же чудесным образом спасена? Говорю: я не лесбиянка — и аллилуйя! — я излечена? И если бы сейчас в эту дверь вошла Ванесса, она показалась бы мне совершенно непривлекательной?

Словно по волшебству, в гостиной, на ходу расстегивая жакет, появляется Ванесса.

— Я ослышалась или упоминали мое имя?

Зои подходит и быстро целует ее в губы — привет.

Как будто они всегда так здороваются.

Как будто это абсолютно естественно.

И от этого у меня внутри все переворачивается.

Зои смотрит на Паулину.

— Пропади вы пропадом! Я ни капельки не исцелилась.

Ванесса уже заметила нас.

— Не знала, что у нас будут гости.

— Это Паулина, — представляет Зои, — а Макса ты знаешь. Они здесь, чтобы уберечь нас от ада.

— Зои, — говорит Ванесса, — можно тебя на минутку?

Она уводит Зои в примыкающую к гостиной кухню. Мне приходится напрягать слух, но многое удается расслышать.

— Я не стану запрещать тебе приводить в дом гостей, но о чем, черт побери, ты думаешь?

— Думаю, что они сумасшедшие, — отвечает Зои. — Ванесса, я не шучу: если им никто никогда не говорил, что они безумны, как они об этом узнают?

Они еще о чем-то говорят, но слов не разобрать. Я растерянно оглядываюсь на Паулину.

— Не волнуйся, — успокаивает она, похлопывая меня по плечу. — Протест — это естественная реакция. Господь взывает к нам, чтобы мы сеяли Его слово, даже если может казаться, что мы взываем к глухим. Но я всегда сравнивала подобные разговоры с нанесением морилки на натуральный дуб. Даже если удастся оттереть насыщенное пятно, след все равно останется — морилка проникает в крошечные щели, от нее невозможно избавиться. И после нашего ухода Зои еще долго будет думать об этом разговоре.

С другой стороны, если покрыть морилкой сосну, дерево лишь снаружи изменит свой вид. Оно ведь не превратится в настоящее красное дерево. Интересно, Паулина никогда об этом не задумывалась?

В дверях появляется Зои, за ней идет Ванесса.

— Не делай этого, — умоляет она. — А если ты станешь встречаться с негром, то пригласишь поговорить об этом ку-клукс-клановцев?

— Ванесса, прекрати! — отмахивается Зои и поворачивается к Паулине. — Простите, так что вы там говорили?

Паулина складывает руки на коленях.

— По-моему, мы говорили о том, как я прозрела, — отвечает она. Ванесса хмыкает. — Я поняла, что оказалась подвержена гомосексуальному влечению по нескольким причинам. Моя мама — простая сельская девушка из Айовы, из тех, что встают в четыре утра и за день успевают изменить весь мир. Она верила, что руки даны человеку для того, чтобы трудиться; что если упадешь и заплачешь — значит, ты слабак. Мой отец много путешествовал, его просто не было дома. Я всегда была девчонкой-сорванцом, мне больше нравилось играть с братьями в футбол, чем сидеть дома и нянчить кукол. И конечно, у меня был двоюродный брат, который сексуально меня домогался.

— Ну разумеется, — бормочет Ванесса.

— Знаете, — говорит Паулина, глядя на Ванессу, — все мои знакомые, которые считали себя геями, так или иначе испытали жестокое обращение.

Я с тревогой смотрю на Зои. С ней никто жестоко не обращался. Она бы мне сказала.

С другой стороны, она же не сказала мне, что ей нравятся женщины.

— Дайте угадаю, — говорит Ванесса. — Ваших родителей не обрадовало известие о том, что вы лесбиянка?

Паулина улыбается.

— Сейчас у меня с родителями прекрасные отношения — мы многое пережили, Боже милостивый! Это не их вина, что я считала себя лесбиянкой. На мой выбор повлияло несколько факторов — начиная с домогательств и чувства незащищенности, которое испытывает женщина, до осознания того, что к женщинам относятся как к гражданам второго сорта. По этим причинам я стала вести себя определенным образом. Вела жизнь, которая отдаляла меня от Господа. Меня мучает вопрос, — обращается она к Зои, — почему вы считаете возможным для себя добиваться любви у представительниц своего пола? Вы же, по всему видно, такая не от рождения… у вас же была счастливая семья…

— Настолько счастливая, — возражает Ванесса, — что она развелась.

— Все верно, — соглашаюсь я. — Меня не оказалось рядом, когда Зои была необходима моя помощь. Мне нет за это прощения. Но я не могу допустить ту же ошибку второй раз, Зои. Я могу познакомить тебя с людьми, которые тебя поймут, которые не станут осуждать, которые будут любить тебя такой, какая ты есть, а не за твои поступки.

Зои берет Ванессу под руку.

— Я уже нашла такого человека.

— Ты не можешь… ты не… — Я не могу подобрать слов. — Ты не лесбиянка, Зои. Не лесбиянка.

— Наверное, ты прав, — отвечает Зои. — Я не лесбиянка. Возможно, это минутное увлечение. Но я знаю одно: я хочу, чтобы это минутное увлечение длилось вечно. Я люблю Ванессу. Так уж случилось, что она оказалась женщиной. Если это делает меня лесбиянкой — что ж, так тому и быть!

Я начинаю про себя молиться. Молюсь, чтобы не вскочить и не закричать. Молюсь, чтобы Зои поскорее почувствовала себя несчастной, чтобы увидела, что Господь стоит прямо перед ней.

— Я тоже не люблю навешивать ярлыки, — признается Паулина. — Боже мой! Посмотрите на меня сейчас. И мне не нравится, чтобы меня называли бывшей лесбиянкой, поскольку это предполагает, что я от рождения гомосексуальна. Никоим образом — я обычная гетеросексуальная протестантка. Я чаще ношу юбки, чем брюки. Никогда не выйду на улицу без макияжа. А если вы случайно увидите идущего по улице Хью Джекмана, не могли бы вы его задержать, пока…

— Вы спали с мужчиной? — Голос Ванессы напоминает выстрел.

— Нет, — признается зардевшаяся Паулина. — Это вопреки канонам церкви, поскольку я не замужем.

— Как лихо! — Ванесса поворачивается к Зои. — Ставлю двадцать баксов на то, что Мэган Фокс смогла бы соблазнить Паулину, не успела бы та и «Отче наш» прочесть.

Паулина не заглатывает наживку. Она смотрит на Ванессу, в ее глазах печаль.

— Можете говорить обо мне все, что вам заблагорассудится. Я понимаю, почему вы злитесь. Не забывайте, что я когда-то была одной из вас. Я знаю, каково вести тот образ жизни, какой ведете вы, и видеть такую женщину, как я, и думать, что по мне плачет психушка. Поверьте, и мне на комод подкладывали книги, а на кухонный стол, под чашку кофе, различные статьи — мои родители делали все, чтобы заставить меня отречься от моей лесбийской сущности, но я только лишний раз убеждалась, что права. Однако, Ванесса, я пришла сюда не для этого. Я не стану читать вам нотации, а в дальнейшем докучать телефонными звонками или пытаться делать вид, что я ваша новая подруга. Я пришла, чтобы сказать: когда вы с Зои будете готовы — а я верю, что однажды это произойдет, — я смогу дать вам то, что вы ищете, чтобы поставить Божьи нужды превыше собственных.

— Значит, если я правильно вас поняла, — говорит Зои, — мне не нужно меняться прямо сейчас. А как-нибудь в другой раз…

— Совершенно верно! — восклицаю я.

По-моему, это первый шаг в правильном направлении, разве нет?

— Но вы продолжаете считать наши отношения злом.

— Так считает Иисус, — отвечает Паулина. — Если вы посмотрите в Святое Писание и придете к иным выводам, значит, вы неправильно его толкуете.

— Знаете, я уже десять лет читаю катехизис, — сообщает Ванесса. — И абсолютно уверена, что в Библии говорится, что полигамия — вещь хорошая. И что морские гребешки нельзя есть.

— Все, что написано в Библии, не означает, что это замысел Господень…

— Вы только что сами сказали: что написано в Святом Писании — неоспоримый факт! — возражает Ванесса.

Паулина вздергивает подбородок.

— Я пришла не для того, чтобы обсуждать терминологию. Антоним гомосексуализма не гетеросексуализм, а благочестие. Именно поэтому я здесь — как живое доказательство того, что существует другой путь. Лучший путь.

— А как же насчет «подставь вторую щеку»?

— Я не осуждаю вас, — объясняет Паулина. — Просто делюсь своим христианским мировоззрением.

— Что ж, — говорит Ванесса, вставая. — В таком случае я слепа, поскольку не вижу принципиальной разницы. Как вы смеете говорить, что то, что делает меня мною, — неправильно? Как смеете разглагольствовать о своей терпимости, когда я проявляю чудеса своей? Как смеете заявлять, что мне нельзя сочетаться браком с человеком, которого я люблю, усыновить ребенка? Что права геев нельзя рассматривать как гражданские права, потому что вы полагаете, что, в отличие от цвета кожи и физических недостатков, сексуальную ориентацию можно изменить? Но знаете что… Даже этот спор не выдерживает никакой критики, потому что можно изменить вероисповедание, а религиозная принадлежность защищена законом. Только по этой причине я вежливо попрошу вас покинуть мой дом, а не вышвырну ваши лицемерные протестантские задницы вон.

Зои тоже поднимается.

— И не хлопайте дверью, когда будете уходить, — говорит она нам вдогонку.

Когда мы возвращаемся домой, начинается дождь. Я прислушиваюсь к размеренному шелесту дворников и вспоминаю, как раньше Зои, сидя на пассажирском сиденье, барабанила по бардачку ему в такт.

— Можно задать тебе личный вопрос? — поворачиваюсь я к Паулине.

— Конечно.

— Ты… ну… когда-нибудь жалела?

Паулина смотрит на меня.

— Некоторые жалеют. Борются несколько лет. Это как наркотик — человек понимает, что это наркотик, и решает больше не связывать свою жизнь с ним. Если повезет, можно считать себя полностью исцеленным, считать, что в корне изменился. Но даже если настолько не посчастливится, человек продолжает просыпаться по утрам и молиться Господу, чтобы помог пережить еще один день и не поддаться соблазну.

Я понимаю, что на вопрос она так и не ответила.

— Христиане сражаются многие века, — продолжает Паулина. — Это такая же битва, как и другие.

Однажды мы с Зои ходили на свадьбу ее пациентов. Свадьба была еврейская и по-настоящему красивая — с традиционными обрядами, которых я раньше не видел. Жених с невестой стояли под балдахином, и молитвы звучали на незнакомом языке. В конце церемонии раввин заставил жениха раздавить завернутый в салфетку бокал. «Пусть брак ваш длится столько, сколько понадобится, чтобы склеить вместе все эти осколки», — пожелал он. Потом, когда все стали поздравлять молодоженов, я тайком пробрался под балдахин и нашел в салфетке, которая так и валялась в траве, крошечный осколок стекла. По пути домой я выбросил его в океан, чтобы, несмотря ни на что, бокал невозможно было склеить, чтобы эта пара оставалась вместе всегда.

Когда Зои спросила меня, что я делаю, я рассказал, и она призналась, что в эту секунду любит меня больше, чем когда-либо.

Сейчас мое сердце чем-то напоминает этот бокал. Как то, что должно было быть единым целым — благодаря какому-то идиоту, который решил, что ему лучше знать, — так и не получило даже долбаного шанса?

Зои

Фонограмма 5 «Выходи за меня замуж»

Всем хочется знать, каково заниматься любовью с женщиной.

Совсем по-другому, по понятным причинам, чем с мужчиной, но подобное вы себе даже представить не можете. Во-первых, секс более эмоционален, и никому ничего не нужно доказывать. Есть нежные и чувственные моменты, есть обжигающие и сильные — но не так, как с парнем, которому отводится главенствующая роль, а девушке — роль пассивная. Мы по очереди примеряем на себя роль и тех, кто нуждается в защите, и тех, кто может защитить.

Секс с женщиной — это секс, который хотелось бы иметь с мужчиной, но мечтам, похоже, сбыться не суждено: чтобы важен был сам процесс, а не его результат. Это бесконечная прелюдия. Свобода не втягивать живот и не думать о целлюлите. Возможность прошептать «Как хорошо!» и, что более важно, «А так не очень». Должна признать, что сперва казалось странным засыпать в объятиях Ванессы, после того как я привыкла класть голову на мужскую грудь, — но эта странность не вызывала неприятия. Просто незнакомое чувство: как будто я переехала жить в тропики, прожив всю жизнь в пустыне. Другая, непохожая красота.

Когда мои коллеги-мужчины узнают, что я живу с Ванессой, я читаю в их глазах уверенность в том, что каждую ночь у нас лесбийское порно. Моя нынешняя сексуальная жизнь так же похожа на мою прежнюю, как прежняя на любовную сцену с Брэдом Питтом. Я могла бы переспать с мужчиной, но сомневаюсь, что мне это понравится и я буду чувствовать себя так же надежно, так же раскованно. Поэтому если Ванесса и не может войти в меня — в буквальном смысле этого слова, — она меня удовлетворяет, а это намного лучше.

Настоящее отличие моего брака с Максом и моих отношений с Ванессой на самом деле не имеет к сексу никакого отношения. Дело в душевном спокойствии. Когда Макс приходил домой, я гадала, в каком он вернулся настроении, хорошо ли прошел у него день — и, соответственно, становилась тем, кем он хотел меня видеть. С Ванессой я просто возвращаюсь домой и остаюсь сама собой.

С Ванессой я просыпаюсь и думаю: «Это моя лучшая подруга. Это самый замечательный человек в моей жизни». Я просыпаюсь и думаю: «Мне есть, что терять».

Каждый день мы разговариваем. Мы с Ванессой садимся рядом с чашечками кофе и, вместо того чтобы уткнуться в газету, как обычно делал Макс, обсуждаем насущные вопросы. Теперь, когда я переехала к ней, мы ведем совместное хозяйство. У нас нет мужчины, который менял бы перегоревшие лампочки или выносил мусор. Если нужно передвинуть что-нибудь тяжелое, мы двигаем вместе. Кто-нибудь из нас стрижет лужайку, заполняет счета, чистит водопровод.

Когда я была замужем, Макс всегда интересовался, что будет на обед, а я спрашивала, забрал ли он вещи из химчистки. Теперь мы с Ванессой распределяем, кто что делает. Если по пути домой Ванессе нужно куда-то заехать, она привозит еду. Если в город отправляюсь я, то беру на весь день ее машину и заправляю полный бак. Если в кухне две женщины — там много болтают и обмениваются шутками.

Смешно, но раньше, когда я слышала, как геи употребляют слово «партнер» по отношению друг к другу, это казалось мне странным. В таком случае разве гетеросексуальные пары не партнеры? Но теперь я вижу, что так бывает не всегда: одно дело — представить кого-то своей второй половинкой на вечеринке и совершенно другое — когда человек по-настоящему дополняет тебя. Нам с Ванессой приходится притираться друг к другу на ходу, потому что у нас не традиционные отношения между мужем и женой. В результате мы всегда и все решения принимаем вместе. Всегда спрашиваем мнение друг друга. Никто не тянет одеяло на себя. И поэтому вероятность ранить чувства другого намного меньше.

Вам может показаться, что сейчас, спустя месяц после начала наших отношений, розовые очки уже спали с глаз, что мне нравится Ванесса, но я в нее не влюблена, — это неправда. Она продолжает оставаться тем человеком, с которым мне не терпится поговорить, если на работе случается что-нибудь из ряда вон выходящее. Она та, с кем мне хочется отпраздновать радостное известие: через три месяца после выскабливания у меня не обнаружено раковых образований. Она та, с кем я хочу бездельничать по воскресеньям. Именно поэтому многие из дел, выполнение которых мы могли бы разделить, забирают на выходных в два раза больше времени, потому что мы делаем их вместе. А поскольку мы хотим быть вместе, то почему бы и нет?

Именно поэтому мы оказались мартовским воскресным днем в бакалейном магазине, где читали этикетки на приправах к салатам, когда ко мне подошел Макс. Я обняла его по многолетней привычке, стараясь не видеть его черный узкий галстук. Он был похож на старшеклассника, который думает, что если оденется, как крутой парень, то таким, по сути, и будет, — только на самом деле все это самообман.

Я чувствую, как за моей спиной кипит возмущением Ванесса, ожидая, пока я их познакомлю. Но слова застревают у меня в горле.

Макс протягивает руку, Ванесса ее пожимает. «Черт!» — ругаюсь я. Мужчина, которого я когда-то любила, и женщина, без которой я жить не могу. Я знаю, чего она хочет, чего ждет. Это было бы самое веское доказательство из всех приведенных мною, когда я пыталась убедить Ванессу, что не собираюсь ее в скором времени бросить. Единственное, что я должна сделать сейчас, — это сказать Максу, что мы с Ванессой пара.

Тогда почему я не могу этого произнести?

Ванесса пристально смотрит на меня и сжимает губы.

— Пойду возьму зелени, — говорит она, и с ее уходом я чувствую, как внутри меня что-то лопается. Словно чересчур натянутая струна.

Появляется друг Макса в таком же черном костюме, кадык его дергается, словно пузырек воздуха в строительном уровне. Я бормочу приветствие и стараюсь через его плечо заглянуть в отдел корнеплодов, где спиной ко мне стоит Ванесса. Потом я слышу, как Макс приглашает меня в церковь.

«Держи карман шире», — про себя думаю я и представляю, как появлюсь перед гомофобами под ручку с Ванессой. Наверное, нас линчуют. Я что-то бормочу в ответ, а ноги сами несут меня к Ванессе.

— Ты злишься, — говорю я.

Ванесса берет манго.

— Не злюсь. Просто расстроилась. — Она смотрит на меня. — Почему ты ему ничего не сказала?

— А зачем ему говорить? Это никого, кроме нас с тобой, не касается. Я только что встретила друга Макса и не услышала, чтобы он кричал: «Да, кстати, у меня традиционная ориентация».

Она кладет манго на место.

— Я меньше всего на свете хочу размахивать транспарантами или участвовать в гей-парадах, — говорит Ванесса. — Я понимаю, как непросто сказать человеку, которого когда-то любил, что полюбил другого. Но если не произнести это вслух, то люди заполняют молчание своими собственными дурацкими предположениями. Тебе не кажется, что если бы Макс знал, что у тебя отношения с женщиной, он бы дважды подумал, прежде чем устраивать пикеты против геев? Потому что внезапно геи становятся не какой-то безликой массой, Зои, а реальным, знакомым ему человеком. — Она отводит взгляд. — А как мне быть? Когда я вижу, как ты изо всех сил пытаешься не назвать меня своей подружкой, то поневоле думаю: «Что бы ты там ни говорила, все ложь». И что ты все еще ищешь запасной выход.

— Я не поэтому…

— Тогда почему? Ты меня стыдишься? — спрашивает Ванесса. — Или стыдишься себя?

Я стою перед картонными коробочками с клубникой. Однажды у меня была пациентка, которая, до того как попала в дом престарелых с раком яичников, занималась ботаникой. Она больше не могла есть твердую пищу, но призналась мне, что больше всего соскучилась по клубнике. Это единственная ягода на земле, у которой зернышки расположены с наружной стороны, поэтому ее, строго говоря, и ягодой назвать нельзя. Клубника — растение из семейства розовых, а по виду сразу не скажешь.

— Жди меня на улице, — говорю я Ванессе.

Когда я догоняю Макса у грузовичка, опять льет дождь.

— Женщина, с которой я была в магазине, — говорю я, — Ванесса… Я живу с ней.

Макс смотрит на меня как на сумасшедшую. Зачем я выбежала под дождь, чтобы сообщить ему об этом? Потом он начинает спрашивать о моей работе, и я понимаю, что Ванесса права: он меня неправильно понял, потому что я не сказала ему простую правду.

— Ты не понял. Я живу с Ванессой, — повторяю я. — Мы вместе.

Сразу ясно, когда наступает озарение и он понимает, о чем я говорю. И не потому, что с его глаз спадает невидимая пелена, а потому что внутри меня что-то лопается — я чувствую себя свободно и легко. Не знаю, почему я считала, что мне важно одобрение Макса. Возможно, я не та женщина, о которой он думал, что знает ее, но это же я могу сказать и о нем.

Еще не осознав, что сделала, я уже направляюсь к Ванессе, которая ждет меня с тележкой под навесом магазина. Я ловлю себя на том, что бегу.

— Что ты ему сказала? — спрашивает Ванесса.

— Что-то типа того, что хочу навсегда остаться с тобой. Только «навсегда» — это не слишком долго, — отвечаю я. — Возможно, я выразилась немного другими словами.

Глядя на ее лицо, я испытываю то же чувство, которое обычно посещает меня, когда после долгих месяцев зимы я вижу первый шафран. Наконец-то!

Съежившись из-за дождя, мы спешим к машине Ванессы, чтобы выгрузить продукты. Пока она ставит сумки в багажник, я смотрю на проходящих мимо детей. Им лет по десять-одиннадцать: мальчик с первым пушком на щеках и девочка, выдувающая из жевательной резинки пузыри. Они идут в обнимку, засунув руки друг другу в задние карманы джинсов.

Они слишком юные, чтобы смотреть порнографию, не говоря о том, чтобы встречаться, но никто не пялится на них, когда они проходят мимо.

— Эй! — окликаю я Ванессу.

Она поворачивается, продолжая держать пакет с продуктами. Я обхватываю ее лицо руками и целую — долго, медленно, с любовью. Надеюсь, что Макс смотрит. Надеюсь, что это видит весь мир.

Когда люди слышат крики, они чаще всего бегут в обратном направлении. Я же хватаю гитару и мчусь на крик.

— Привет, — врываюсь я в детскую палату. — Нужна помощь?

Медсестра, которая героически пытается вытащить у маленького мальчика из руки капельницу, с облегчением вздыхает.

— Зои, проходи, пожалуйста.

Мама мальчика, удерживая его, кивает мне.

— Он знает, что ставить капельницу больно, поэтому думает, что и вынимать иголку тоже больно.

Я смотрю ее сыну прямо в глаза.

— Привет, — говорю я. — Меня зовут Зои. А тебя?

Его нижняя губа подрагивает.

— К-карл.

— Карл, ты любишь петь?

Он решительно качает головой. Я окидываю взглядом палату и замечаю на прикроватной тумбочке несколько фигурок из «Могучих рейнджеров». Я беру гитару и начинаю наигрывать детскую песенку об автобусе «Колеса на автобусе», только меняю слова: вместо автобуса пою о могучих рейнджерах.

— Могучие рейнджеры… бух-бух-бух, — пою я. — Бух-бух-бух… бух-бух-бух. Могучие рейнджеры… бух-бух-бух… целый день.

Где-то на середине куплета он перестает вырываться и смотрит на меня.

— Они еще умеют прыгать, — говорит он.

Поэтому следующий куплет мы поем вместе. Целых десять минут он рассказывает мне все, что знает о могучих рейнджерах — о красном, розовом и черном. Потом поднимает взгляд на медсестру.

— Когда вы будете вытаскивать?

Она улыбается.

— А я уже вытащила.

Мама Карла с благодарностью смотрит на меня.

— Спасибо вам большое.

— Не за что, — отвечаю я. — Карл, спасибо, что спел со мной.

Не успеваю я выйти из палаты и свернуть за угол, как подбегает другая медсестра.

— А я тебя повсюду ищу. Мариса…

Ей нет нужды уточнять, в чем дело. Мариса — трехлетняя девочка, которая уже год периодически ложится в больницу с диагнозом «лейкемия». Ее отец — кантри-музыкант, исполняющий песни в стиле блюграсс, — в восторге от идеи о музыкальной терапии для дочери, потому что знает, как много музыка может дать человеку. Иногда я прихожу, когда малышка возбуждена и счастлива, и тогда мы поем ее любимые песни: «У старого Макдональда» и «Я маленький чайничек», «Джон Джейкоб Джинглхеймер Шмит» и «Мой Бонни лежит на другом берегу океана». Иногда я прихожу на сеансы химиотерапии и, когда Марисе кажется, что ее руки горят, придумываю песни о том, как она опускает пальчики в ледяную воду, о том, как строит эскимосскую юрту. Однако в последнее время Мариса настолько слаба, что пою только я или кто-то из родных, пока она спит затуманенным лекарствами сном.

— Врач говорит, что счет идет на минуты, — шепчет мне сестра.

Я тихонько открываю дверь палаты. Свет не горит, а сероватые ранние сумерки запутались в складках больничного одеяла, которым укрыта малышка. Она бледная и неподвижная, на ее лысой головке розовая вязаная шапочка, на ногтях блестит серебристый лак. Я приходила сюда на прошлой неделе, как раз когда старшая сестра Марисы красила ей ногти. Мы пели «Девочки любят веселиться», хотя Мариса все время спала. И понятия не имела, что кто-то заботится о том, чтобы она выглядела красавицей.

Ее мама тихонько плачет в объятиях мужа.

— Майкл, Луиза, — говорю я, — мне очень жаль…

Они молчат. Да и что тут ответишь? Болезнь может сплотить абсолютно посторонних людей.

Санитарка сидит у кровати и делает гипсовый слепок с ладошки Марисы, пока она еще жива, — эту услугу предлагают в детском отделении родителям всех умирающих пациентов.

Воздух кажется тяжелым, как будто мы дышим свинцом.

Я отступаю за спину Ани, сестры Марисы. Она смотрит на меня красными, опухшими глазами. Я пожимаю ее руку и начинаю импровизировать на гитаре мелодию, соответствующую общему настроению, — инструментальную джазовую фразу, грустную, в минорном тоне. Неожиданно Майкл поворачивается ко мне:

— Нам сейчас не до этой музыки.

Мои щеки вспыхивают.

— Простите… Я пойду.

Майкл качает головой.

— Нет, мы хотим, чтобы вы играли те песни, которые всегда ей пели. Те, которые она любит.

И я играю. Запеваю «У старого Макдональда», и постепенно ко мне присоединяется вся семья. Санитарка прижимает ладошку Марисы к гипсу, потом вытирает детскую ручку.

На приборах, к которым подсоединена Мариса, появляется прямая линия, а я продолжаю петь:

Мой Бонни лежит на другом берегу океана.

Мой Бонни лежит на другом берегу моря.

Я вижу, как Майкл опускается на колени у кровати дочери, как Луиза берет ее ладошку в свои, а Ани обнимает сестричку за талию. Оригами скорби.

Мой Бонни остался на том берегу океана.

Верните моего Бонни.

Раздается высокий писк. В палату входит медсестра, выключает монитор и нежно касается лба Марисы, как будто приносит свои соболезнования.

Верните мне…

Верните мне…

Верните мне моего Бонни.

Я замолкаю. Единственный звук в палате — отсутствие дыхания маленькой девочки.

— Мне очень жаль, — снова говорю я.

Майкл протягивает руку. Я не знаю, что он хочет, но, похоже, мое тело это знает. Я передаю ему медиатор, которым только что играла на гитаре. Он вдавливает его в гипс, прямо над оттиском ладошки Марисы.

Я пытаюсь сдерживаться, пока не оказываюсь в коридоре, где опираюсь о стену, соскальзываю на пол и захожусь в рыданиях. Я сижу в обнимку с гитарой, как сидела Луиза, укачивая тело своей дочери.

И вдруг…

Я слышу детский крик — высокий, пронзительный вопль, который все больше и больше напоминает истерику. Я с трудом встаю и иду на звук, который раздается из соседней, через две двери палаты, где заплаканная мама и медсестра пытаются удержать вырывающегося ребенка, чтобы эксфузионист мог взять у него кровь. Они все поднимают на меня глаза, когда я вхожу.

— Может быть, я смогу помочь, — говорю я.

День в больнице выдался отвратительным, трудным. По дороге домой меня греет только мысль, что сейчас я смогу выпить большой бокал вина и развалиться на диване. Именно поэтому я не хочу брать сотовый, когда вижу, что на дисплее высвечивается имя Макса. Но потом вздыхаю и отвечаю. Он просит уделить ему несколько минут. Он не говорит, для чего, но я почему-то решаю, что дело касается каких-то бумаг, связанных с разводом. Даже после развода бумажной волокиты не избежать.

Поэтому я крайне удивлена, когда он приезжает с женщиной. Еще больше я удивляюсь, когда понимаю причину, по которой он притащил ее с собой: чтобы спасти меня от нового, развратного образа жизни, который я веду.

Впору рассмеяться, если бы не хотелось так плакать. Сегодня я видела, как умерла трехлетняя девочка, а мой бывший муж полагает, что все зло в мире сосредоточено во мне. Возможно, если бы Бог не настолько занимался жизнью таких людей, как мы с Ванессой, он мог бы спасти Марису.

Но жизнь несправедлива. Поэтому маленькие девочки не доживают до своего четвертого дня рождения. Поэтому я потеряла столько детей. Поэтому такие люди, как Макс и губернатор моего штата, думают, что имеют право указывать мне, кого любить. Если все в жизни устроено неправильно, я тоже буду несправедливой. Поэтому я направляю весь свой гнев на вещи, которые не в силах изменить, на сидящих напротив меня на диване мужчину и женщину.

Интересно, а пастору Клайву, который возглавляет в этих краях самую большую антигомосексуальную общину, когда-нибудь приходило в голову, что бы сказал о его тактике Иисус? Что-то подсказывает мне, что принимающий всех учитель, который помогает прокаженным и проституткам и всем остальным людям, которых общество изолирует от себя, тот, кто советует относиться к людям так, как хочешь, чтобы они относились к тебе, был бы не в восторге от методов церкви Вечной Славы. Но надо отдать им должное: они мирные. И у них на все один ответ. Я ловлю себя на мысли, что восхищаюсь Паулиной, которая даже не называет себя бывшей лесбиянкой, потому что теперь считает себя истинной гетеросексуалкой. Неужели на самом деле так легко поверить в то, что сам себе втемяшил? Если бы я во время своих сорвавшихся беременностей и выкидышей убеждала себя, что счастлива, неужели я была бы счастливой?

Если бы только мир был таким простым, как думает Паулина…

Я пытаюсь подловить Паулину на ее же словах, когда домой возвращается Ванесса. Я целую ее в знак приветствия. Я бы все равно ее поцеловала, но мне особенно приятна мысль, что это увидят Макс и Паулина.

— Это Паулина, а Макса ты, конечно, знаешь, — представляю я. — Они здесь, чтобы уберечь нас от ада.

Ванесса смотрит на меня, как будто я выжила из ума.

— Зои, можно тебя на минутку? — говорит она и тащит меня в кухню. — Я не стану запрещать тебе приводить в дом гостей, но о чем, черт побери, ты думаешь?

— Знаешь, ты не лесбиянка, — говорю я. — У тебя просто проблемы с ориентацией.

— Сейчас у меня одна проблема: как выставить из гостиной этих незваных гостей, — отвечает Ванесса и возвращается со мной в комнату.

Я вижу, как она все больше и больше заводится, слушая рассказы Паулины о том, что со всеми гомосексуалистами жестоко обращались в детстве, что женственность заключается в том, чтобы носить чулки и делать макияж. Наконец у Ванессы лопается терпение. Она вышвыривает Макса с Паулиной из дома и закрывает за ними дверь.

— Я люблю тебя, — говорит она мне, — но если ты опять захочешь повидать своего бывшего с этим жалким подобием Аниты Брайант, предупреди заранее, чтобы меня не было поблизости. Желательно не ближе пяти тысяч километров.

— Макс сказал, что хочет со мной поговорить, — объясняю я. — Я решила, что о разводе. Я не знала, что он придет не один.

Ванесса хмыкает. Снимает туфли на высоких каблуках.

— Если честно, мне противно даже то, что они сидели на моем диване. Похоже, придется отдавать его в чистку. Или провести обряд изгнания нечистой силы, или что-то вроде того…

— Ванесса!

— Я просто не ожидала увидеть его в своем доме. Особенно сегодня, когда я… — Она замолкает.

— Когда ты что?

— Ничего, — качает она головой.

— Думаю, ты не должна винить их за то, что они хотят, чтобы однажды мы проснулись и осознали, как ошибались.

— Не должна?

— Нет, — заверяю я, — потому что именно этого мы желаем им самим.

Ванесса отвечает мне слабой улыбкой.

— Предоставляю тебе найти единственное, что объединяет меня с пастором Клайвом и его компанией веселых гетеросексуалов.

Она идет в кухню и, я слышу, достает из холодильника бутылку вина. У нас сложилась традиция расслабляться и рассказывать друг другу о том, как прошел день, за бокалом отличного «Пино Гриджио».

— Мне кажется, у нас осталось немного «Кризиса среднего возраста»! — кричу я.

Так называется вино, которое мы купили с Ванессой в Калифорнии, прельстившись исключительно этикеткой. Я опускаюсь на диван, на то место, где сидел Макс. Я щелкаю по каналам телевидения и останавливаю свой выбор на «Эллен».

Иногда мы с Максом смотрели этот сериал, когда Макс возвращался с работы. Ему нравились ее кеды «Конверс» и голубые глаза. Он, бывало, шутил, что не хотел бы оказаться запертым с одной комнате с Опрой, потому что она наводит ужас. Но Эллен Деженер… С такой девушкой любой бы захотел выпить пивка.

Что мне нравится в Эллен… Несмотря на то что она лесбиянка — да-да! — не это в ней самое интересное. Запоминается то, что она настоящий профессионал телевидения, а не то, что она возвращается домой к Портии Де Росси.

В гостиную входит Ванесса, но вместо вина она несет два бокала шампанского.

— Это «Дом Периньон», — говорит она. — Потому что нам есть что отметить.

Я смотрю на пузырьки, поднимающиеся в бледно-желтой жидкости.

— У меня сегодня умерла больная, — тут же признаюсь я. — А ей было всего три.

Ванесса ставит бокалы на пол и обнимает меня. Она молчит. Слова излишни.

Человек понимает, что нашел свою половинку, когда молчание намного важнее слов.

Слезами Марису не вернуть. Слезы не заставят таких людей, как Паулина и Макс, перестать меня осуждать. Но от слез, тем не менее, становится легче. Я продолжаю рыдать. Ванесса гладит меня по голове, пока слезы не высыхают, а внутри не образовывается пустота. Я поднимаю на нее глаза.

— Прости. Ты хотела что-то отметить.

Щеки Ванессы вспыхивают.

— В другой раз.

— Я не позволю, чтобы мой неудачный день испортил тебе настроение.

— Зои, это подождет, правда.

— Нет. — Я усаживаюсь на диване по-турецки и поворачиваюсь к ней лицом. — Рассказывай.

Ей, похоже, неловко.

— Да так, ерунда. Я спрошу тебя в другой раз.

— О чем спросишь?

Ванесса собирается с духом.

— Если ты говорила вчера серьезно… После того, как мы в магазине встретили Макса…

Я сказала, что хотела бы остаться с ней навсегда. И что «навсегда» — это слишком короткий срок.

И несмотря на то, что я не такой представляла свою жизнь…

Несмотря на то, что есть люди, с которыми я даже не знакома, но которые уже ненавидят меня за это…

Несмотря на то, что мы знакомы всего несколько месяцев, а не лет…

Каждое утро я просыпаюсь, охваченная паникой. А потом смотрю на Ванессу и с облегчением говорю себе: «Не волнуйся, она рядом».

— Да, — подтверждаю я. — Готова подписаться под каждым словом.

Ванесса разжимает руку. На ее ладони лежит золотое кольцо с россыпью бриллиантов.

— Если «всегда» — недостаточно долго, может быть, «до конца жизни»?

На мгновение меня словно парализовало, я не могу дышать. Я не думаю ни о последствиях, ни о том, как отреагируют на эту новость окружающие. Единственная моя мысль: «Ванесса моя. Моя и только моя».

Я снова заливаюсь слезами, но уже по другой причине.

— До конца жизни — это неплохое начало, — отвечаю я.

Меня окружают облака. Они касаются носков моих кроссовок. Стелются по полу. Наверное, я зашла настолько далеко, что оказалась на небесах. Вот только я совсем не хочу свадебное платье (сама покупка которого делает всю затею больше похожей на пытку).

Мама держит платье с декольте в форме сердца, которое заканчивается юбкой из перьев. Больше похоже на цыпленка, которого переехал комбайн.

— Нет, — говорю я. — Категорически.

— Вот там висит платье с кристаллами «Сваровски» на лифе, — настаивает мама.

— Сама его надевай, — бурчу я.

Идея посетить салон новобрачных в Бостоне принадлежит не мне. Моей маме приснился сон, и в итоге мы оказались в примерочной салона «Присцилла», и уклониться от похода куда не представляется возможным, — мама непоколебимо верит в пророческую силу подсознания.

Мама, которой понадобилась целая неделя, чтобы привыкнуть, что мы с Ванессой вместе, намного больше обрадовалась предстоящей свадьбе, чем мы. Мне в глубине души кажется, что она любит Ванессу гораздо сильнее, чем меня, потому что Ванесса серьезная, имеющая голову на плечах дочь, которой у мамы никогда не было. Дочь, с которой можно обсудить индивидуальный пенсионный счет и порядок выхода на пенсию, которая ведет книгу, куда записывает дни рождения, чтобы не забыть послать поздравление. Мне кажется, мама искренне верит, что Ванесса всегда будет обо мне заботиться, в то время как относительно Макса у нее были сомнения.

Но у меня все зудит в этом месте, где полно других невест, которые выходят замуж без всяких осложнений. Такое ощущение, что я буквально утопаю в тюле, кружевах и атласе, а ведь я еще ни одного платья не померила.

Когда к нам подходит продавщица и предлагает свою помощь, мама с широкой улыбкой делает шаг ей навстречу.

— Моя дочь-лесбиянка выходит замуж, — сообщает она.

Я чувствую, как пылают мои щеки.

— Чего это вдруг я дочь-лесбиянка?

— Ну, мне казалось, кому, как ни тебе, знать ответ на этот вопрос.

— Ты же раньше никогда не представляла меня: «Вот моя дочь традиционной сексуальной ориентации».

У мамы вытягивается лицо.

— Я думала, ты хочешь, чтобы я тобой гордилась.

— Не нужно делать из меня виноватую, — отвечаю я.

Продавщица переводит взгляд с меня на маму.

— Наверное, вам нужно еще несколько минут подумать, — говорит она и поспешно удаляется.

— Полюбуйся, что ты сделала. Поставила девушку в неловкое положение, — вздыхает мама.

— Ты смеешься? — Я хватаю с полки туфли-лодочки в блестках. — Привет! — передразниваю я. — А у вас нет таких туфель для моей мамы-садомазохистки? У нее тридцать восьмой размер.

— Во-первых, я не садо-мазо. Во-вторых, эти туфли просто ужасные. — Она смотрит на меня. — Знаешь, не все собираются на тебя нападать. Не стоит думать, только на том основании, что ты сама недавно стала членом гей-меньшинства, о других людях самое плохое.

Я опускаюсь на белый диван посреди гор тюля.

— Тебе легко говорить. Тебе каждый день не присылают брошюры из церкви Вечной Славы. «Десять крошечных шагов к Иисусу», «„Норма“ не значит „Ненависть“». — Я смотрю на маму. — Тебе, возможно, хочется всем раструбить о моем новом статусе, но я не хочу. Не стоит никого вгонять в краску. — Я оглядываюсь на продавщицу, которая заворачивает платье. — Единственное, что нам о ней известно: она поет в церковном хоре Вечной Славы.

— Единственное, что нам о ней известно, — возражает мама, — она тоже лесбиянка. — Мама сидит рядом. Вокруг нас, напоминая небольшой взрыв, громоздятся платья. — Милая, что случилось?

К моему величайшему изумлению, мои глаза наполняются слезами.

— Я не знаю, что надеть на собственную свадьбу, — признаюсь я.

Мама бросает на меня взгляд, потом хватает за руку, стягивает с дивана и тащит вниз по лестнице на Боулстон-стрит.

— О чем, черт побери, ты говоришь?

— Невеста должна приковывать взгляды, — всхлипываю я. — А если так случилось, что на свадьбе две невесты?

— А что наденет Ванесса?

— Костюм.

Красивый белый костюм, который она нашла в фирменном магазине «Маршалл» и который сидит на ней как влитой. Но я никогда в жизни не носила костюмов.

— В таком случае ты можешь надеть то, что захочешь…

— Только не белое, — предупреждаю я.

Мама поджимает губы.

— Потому что ты уже один раз была замужем?

— Нет. Потому что…

Я прикусываю губу, чтобы не произнести то, что вертится на языке и тяжелым грузом лежит у меня на сердце, словно свежий слой асфальта.

— Почему? — допытывается мама.

— Потому что это голубая свадьба, — шепчу я.

Когда Ванесса сделала мне предложение, я без раздумий ответила «да». Но я была бы абсолютно счастлива, если бы наш брак скромно зарегистрировали в суде Массачусетса, вместо того чтобы раздувать церемонию и приглашать гостей.

— Брось, Зои, — сказала она. — В жизни только два раза собираются вместе все, кого ты любишь: на твою свадьбу и твои похороны. И поверь, во второй раз тебе будет уже не до веселья.

И хотя я каждый вечер сажусь с Ванессой за компьютер, чтобы подыскать музыкантов и место для церемонии, я не перестаю думать о том, что найду предлог и сумею убедить ее просто поехать на медовый месяц в Турцию или на Багамы.

И все же…

В отличие от меня, Ванесса никогда не шла по проходу. Никогда не ела свадебного торта и не танцевала, пока на ногах не появятся мозоли. А если она хочет именно этого, то я не могу лишить ее праздника.

Мне хотелось бы, чтобы все знали, как я счастлива с Ванессой, но для этого свадьба мне не нужна. Я не была до конца уверена, в чем кроется причина. То ли для меня до сих пор все в новинку, то ли я отчетливо понимаю, что подумает Макс: лесбийская свадьба не настоящая.

Не могу объяснить, почему его мнение вообще имеет какое-то значение. В конце концов, мы же не собираемся просить пастора Клайва сочетать нас браком. Люди, которых мы пригласим на нашу свадьбу, любят нас и не станут осуждать за то, что на торте две крошечные фигурки невесты, а не жениха и невесты.

Но, чтобы пожениться, придется выехать за пределы штата Род-Айленд. Нам пришлось искать священника, который не выступает против однополых браков. И мы наймем адвоката, чтобы составить бумаги, которые бы давали нам право принимать друг за друга решения, связанные со здоровьем, и наследовать страховки жизни друг друга. Я не стыжусь своего желания прожить всю жизнь с Ванессой. Но мне стыдно оттого, что шаги, которые мне приходится предпринимать для достижения своей мечты, делают меня гражданином второго сорта.

— Я счастлива, — уверяю я маму, ревя во всю.

Мама меряет меня взглядом.

— Того, что тебе нужно, — машет она в сторону свадебного салона за нашими спинами, — здесь нет. Тебе нужно нечто элегантное и лаконичное. Похожее на вас с Ванессой.

Мы обходим три магазина, прежде чем находим желаемое — простое, узкое, облегающее фигуру платье цвета слоновой кости, длиной до колена, в котором я не напоминаю Золушку.

— Я влюбилась в твоего отца во время пожарных учений, — без умолку говорит мама, застегивая пуговицы на спине. — Мы оба работали в юридической фирме — он бухгалтером, я секретаршей. Пожарные эвакуировали из здания людей. Мы встретились у цепного забора, и он предложил мне половинку шоколадного батончика. Когда в здании уже все было чисто, мы туда не вернулись. — Она пожимает плечами. — На его похоронах многие мои друзья говорили, что мне не повезло влюбиться в парня, который умер в сорок лет. Но знаешь, я всегда думала иначе. Я считала, что мне повезло. А если бы учения не проводились? Мы бы никогда не встретились. И пусть лучше я прожила всего несколько удивительных лет с ним, чем без него вообще. — Она поворачивается ко мне лицом. — Не позволяй никому указывать тебе, кого любить, а кого нет, Зои. Да, это однополая свадьба. Но она твоя.

Она снова разворачивает меня, чтобы я посмотрела на себя в зеркало. Спереди это простое красивое платье. Но со спины совершенно другое дело. По спине идет ряд атласных пуговиц, которые у талии переходят в веер складок. Как будто платье раскрывается, словно роза.

Как будто, глядя мне вслед, человек может подумать: «Я ожидал совсем другого».

Я пристально себя разглядываю.

— Что скажешь?

Возможно, мама говорит о платье, а может, о моем будущем.

— Скажу, что ты нашла то, что надо.

Когда в конференц-зал входит Люси, я уже подбираю на гитаре мелодию и напеваю.

— Привет, — поднимаю я на нее глаза. Ее рыжие волосы спутаны и перекручены. — Пыталась заплетать африканские косички?

Она пожимает плечами.

— Со мной в комнате в университетском общежитии жила девочка, которая хотела заплести африканские косички. В последнюю секунду она передумала по одной простой причине: единственный способ от них избавиться — остричь волосы.

— Что ж, в таком случае я просто побреюсь наголо, — говорит Люси.

— Тоже выход, — соглашаюсь я, радуясь тому, что между нами завязалось подобие беседы. — Ты могла бы стать второй Шинейд О’Коннор.

— Кем?

Я понимаю, что лысая певица разорвала изображение папы римского во время воскресного прямого эфира в девяносто втором году, — Люси тогда еще и на свете не было.

— Или на Мелиссу Этеридж. Ты видела ее выступление на награждении «Грэмми», когда она была лысой после химиотерапии? Она пела песню Дженис Джоплин.

Я достаю медиатор и начинаю наигрывать вступление к «Частичке моего сердца». Краем глаза я вижу, что Люси неотрывно смотрит на мои пальцы, двигающиеся вверх-вниз по ладам.

— Помню, когда я смотрела ее выступление, то подумала, какая она смелая, сумела победить рак… и какая точная песня. Неожиданно оказалось, что поет она не о женщине, которая перечит мужчине, — песня о том, что следует преодолевать все, что может тебя сломать.

Я проигрываю один пассаж, а потом пою следующую строчку: «Я покажу тебе, милый, что женщина может быть сильной, непокорной».

Заканчиваю я решительным аккордом.

— Знаешь, — говорю я, как будто эта мысль только что пришла мне на ум, а не была уроком, продуманным заранее, — самое удивительное в песнях то, что они берут за душу, когда непосредственно касаются исполнителя… или слушателя.

Я вновь начинаю наигрывать эту же мелодию, но на этот раз импровизирую со словами:

Разве ты никогда не чувствовала, что человек по сути одинок, о да?

Неужели ты не чувствовала, что совсем одна?

Милая, я знаю, что чувствовала.

Каждый раз, когда ты убеждаешь себя, что тебе не повезло,

Ты задаешься вопросом: почему, ну почему ты такая невезучая?

Я хочу, чтобы ты наконец услышала, услышала, услышала,

Чтобы поняла, что я хочу помочь тебе, Люси.

Я докажу, что хочу тебе помочь, Люси…

Люси хмыкает.

— Такой откровенной ерунды я еще никогда не слышала! — бормочет она.

— Может быть, сама попробуешь? — предлагаю я, откладывая гитару и протягивая руку за блокнотом и ручкой. Пишу слова песни в стиле мэд-либ, оставляя пропуски, чтобы Люси вписала собственные мысли и чувства.

Временами ты заставляешь чувствовать себя _________.

Неужели ты не знаешь, что я_____________?

Так я поступаю со всей песней, а потом кладу слова между нами. Несколько минут Люси не обращает на блокнот внимания и сосредоточенно крутит спутанную прядь волос. Потом ее рука медленно тянется к песне, придвигает ее ближе.

Я пытаюсь не закричать от радости, что она сделала шаг к общению. Беру гитару и делаю вид, что настраиваю ее, хотя приготовилась еще до прихода Люси.

Она пишет, согнувшись над бумагой, как будто не хочет открывать тайну. Девочка левша — почему я раньше этого не замечала? Волосы падают ей на лицо, полностью скрывая его. Ногти у нее выкрашены в разные цвета.

В какой-то момент рукава ее рубашки задираются, и я вижу шрамы на запястьях.

Она бросает мне блокнот.

— Отлично! — весело восклицаю я. — Давай посмотрим.

В каждом пропуске Люси написала набор бранных слов. Она приподнимает брови и усмехается в ожидании моей реакции.

— Что ж, — я беру гитару, — споем.

Я кладу бумагу так, чтобы могла ее видеть, и начинаю петь, уверенная, что если кто и в состоянии понять, что такое гнев и мука, так это Дженис Джоплин. Она-то не перевернется в своей могиле.

— Временами ты заставляешь чувствовать себя, как гребаная жопа с ручкой, — пою я как можно громче. — Неужели ты не знаешь, что я… долбаный… — Я замолкаю, указывая на строчку. — Не могу разобрать…

Люси вспыхивает.

— Э-э… пидор.

— Неужели ты не знаешь, что я долбаный… — пою я.

Дверь в коридор широко открыта. Проходящий мимо учитель заглядывает к нам.

— Иди же, иди же, иди же, иди же и возьми… возьми б… задницу…

Я пою это, как любую другую песню, как будто эти бранные слова не имеют для меня никакого значения. Я пою от души. В итоге, когда я заканчиваю куплет, Люси не сводит с меня глаз, а на губах у нее играет подобие улыбки.

К сожалению, в дверях собралась небольшая толпа учеников, застывших со смешанным чувством изумления и восхищения.

— Похоже, урок окончен, — говорю я.

Люси набрасывает на плечо рюкзак и, как обычно, пулей вылетает из кабинета, чтобы оказаться от меня как можно дальше. Я безропотно протягиваю руку за чехлом для гитары.

Но на пороге она оборачивается.

— Увидимся через неделю, — прощается Люси, впервые давая мне понять, что намерена вернуться.

Знаю, считается, если на свадьбу идет дождь — это к счастью, но не уверена, что можно считать хорошей приметой снежный буран. Сегодня день нашей с Ванессой свадьбы, и капризная апрельская снежная буря, которую предсказывали синоптики, превратилась в настоящую вьюгу. Транспортники даже закрыли некоторые участки магистрали.

Вчера вечером мы приехали в Фолл-Ривер, чтобы уладить все проблемы, но бо́льшая часть наших гостей должны приехать сегодня на вечернюю церемонию. В конце концов, до Массачусетса менее часа езды. Но сейчас даже такое расстояние кажется непреодолимым.

И еще, как будто одной стихии нам мало, возникли проблемы с водопроводом. В ресторане, где мы планировали принимать гостей, прорвало трубы. Я вижу, как Ванесса пытается успокоить своего друга Джоэла — распорядителя на свадьбах, который в качестве подарка решил бесплатно провести наше торжество.

— У них по щиколотку воды! — вопит Джоэл, обхватывая голову руками. — Похоже, я сейчас сойду с ума.

— Уверена, можно по-быстрому найти другой ресторан, — успокаивает его Ванесса.

— Ага. И сам Рональд Макдональд даже согласится провести церемонию. — Джоэл смотрит Ванессе прямо в глаза. — У меня же репутация! Я не стану — повторяю, не стану! — есть на закуску картофель фри.

— Может быть, отложить свадьбу? — предлагает Ванесса.

— Или, — вношу я встречное предложение, — можно просто пойти к мировому судье и покончить с формальностями.

— Дорогая, — отвечает Джоэл, — не можешь же ты явиться в этом шикарном вечернем платье в городскую управу, чтобы тяп-ляп сочетаться браком.

Ванесса не обращает на него внимания.

— Продолжай, — говорит она мне.

— Ведь банкет не самое главное на свадьбе, верно?

Джоэл тяжело вздыхает за моей спиной.

— Я этого не слышал! — возмущается он.

— Не хочу, чтобы гости, рискуя жизнью, ехали на нашу свадьбу, — продолжаю я. — Один свидетель у нас есть — Джоэл. Уверена, на улице можно найти еще кого-нибудь.

Ванесса смотрит на меня.

— Разве ты не хочешь, чтобы приехала твоя мама?

— Разумеется, хочу. Но больше всего я хочу просто выйти замуж. У нас есть разрешение на вступление в брак. Мы есть друг у друга. Остальное не имеет особого значения.

— Сделай одолжение, — молит Джоэл. — Позвони своим гостям и предоставь им самим решать.

— А их нужно предупредить, чтобы захватили на банкет купальники? — шутит Ванесса.

— Это уж предоставь мне, — отвечает Джоэл. — Если Дэвид Тутера может спасти свадьбу, значит, и я смогу.

— Кто такой этот Дэвид Тутера?

Он закатывает глаза.

— Иногда ты ведешь себя как истинная лесбиянка. — Он берет со стола сотовый телефон и вкладывает ей в руку. — Давай звони, сестричка.

— Хорошая новость, — сообщает мама, закрывая за собой дверь уборной, — что ты все-таки будешь идти по проходу.

Дорога заняла пять часов, но маме удалось добраться до Массачусетса в разгар бури столетия. Теперь она будет со мной до самой церемонии. Здесь пахнет попкорном. Я смотрю на себя в большое зеркало. Платье сидит идеально, но макияж в приглушенном свете кажется чересчур театральным. Мои волосы при такой влажности никакими молитвами не заставить виться.

— Священник уже здесь, — говорит мама.

Я это знаю, потому что женщина-священник уже заглядывала ко мне поздороваться. Мэгги Макгилан — самая гуманная женщина-священник, которую нам удалось найти в справочнике. Она не лесбиянка, но постоянно сочетает браками однополые пары, и нам с Ванессой очень импонирует, что в ее церемонии нет налета религиозности. Откровенно говоря, после визита Макса религией мы обе сыты по горло. Но Мэгги Макгилан подкупила нас еще в своем кабинете тем, что искренне порадовалась за нас, когда мы сказали, что приехали в Массачусетс, чтобы пожениться.

— Жаль, что в Род-Айленде запрещены однополые браки, — с улыбкой произнесла она. — Мне кажется, законодатели боятся, что если предоставить геям и лесбиянкам гражданские права, то все жители этого штата захотят ими воспользоваться.

В уборную заглядывает Джоэл.

— Готова? — спрашивает он.

Я делаю глубокий вдох.

— Наверное.

— Знаешь, я пытался пригласить к тебе на свадьбу фокусника-гея, но не получилось, — говорит Джоэл, — он исчез вместе с дружком. — Он ждет, пока до меня дойдет смысл, и усмехается. — Всегда срабатывает с нервничающими невестами.

— Как Ванесса? — спрашиваю я.

— Великолепна, — отвечает он. — Почти так же великолепна, как ты.

Мама целует меня в щеку.

— Увидимся в зале.

Мы с Ванессой решили идти по проходу вместе. Ни у одной из нас не было отца, чтобы провести невесту к алтарю, и в этот раз я не чувствовала, что меня отдают в чьи-то надежные руки. Я ощущала, что мы стали друг для друга плечом. Поэтому я вслед за Джоэлом покидаю уборную и жду, пока он приведет из мужской уборной Ванессу в белом костюме. Она не сводит с меня восхищенных глаз.

— Ух ты!

Я вижу, как дергается у нее горло, словно она пытается найти слова, но их не хватает, чтобы передать наши чувства. Наконец она протягивает ко мне руки и касается лбом моего лба.

— Я боюсь, — шепчет она, — что в любую секунду могу проснуться.

— Ладно вам, неразлучники, — торопит Джоэл, хлопая в ладоши. — Приберегите это для гостей.

— Всех четырех? — бормочу я, а Ванесса хмыкает.

— Я вспомнила еще одного, — говорит Ванесса. — Раджази.

Целых четыре часа до этого мы перебирали имена гостей, у которых, по нашему мнению, хватит храбрости, чтобы отметить с нами свадьбу. Может быть, Ванда из дома престарелых? Она выросла в Монтане и привыкла к снежным бурям. И Алекса, моя бухгалтер, — ее муж работает на министерство транспорта и, возможно, сможет угнать снегоуборочную машину, чтобы подбросить жену к нам. Само собой, давняя приятельница Ванессы, парикмахер, тоже может оказаться в числе гостей.

Вместе с мамой их набирается целых четверо.

Джоэл ведет нас по закоулкам среди какого-то инвентаря, оборудования, мимо груды ящиков к двери. На ней висит короткая занавеска. Джоэл шепотом командует:

— Просто идите по дорожке, не споткнитесь о желоб… И помните, дамы: вы великолепны!

Он целует нас в щеки, потом Ванесса берет меня за руку.

Звучит струнный квартет. Мы вместе, Ванесса и я, ступаем на белую дорожку и решительно подныриваем под занавеску — туда, откуда мы будем идти по проходу кегельбана к месту, где нас будут встречать гости.

Только их не четверо. А почти восемьдесят человек. Насколько я вижу, все, кому мы сегодня звонили, все, кому советовали не ехать по такой ненастной погоде, — все приехали сюда, к нам.

Это первое, что я замечаю. И второе, эта дорожка в кегельбане компании «Эй-эм-си лейн-энд-геймз» — единственное место, которое удалось найти Джоэлу за такое короткое время, — совсем не похожа на дорожку в кегельбане. Желоба по обе стороны дорожки, по которой мы идем, украшены виноградной лозой с вплетенными в нее лилиями. Со стен и потолка свисают волшебные фонари. Желоб автоматического возврата шаров задрапирован белым шелком, на нем портреты моего отца и родителей Ванессы. Автоматы для игры в пинбол, накрытые бархатом, ломятся от закусок и блюд со свежими креветками. На столе для воздушного хоккея возвышается фонтан из шампанского.

— Сама квинтэссенция свадьбы лесбиянок, — говорит мне Ванесса. — Кто еще станет сочетаться браком в помещении, полном шаров?

Мы продолжаем смеяться и тогда, когда достигаем конца импровизированного прохода. Там нас ждет Мэгги Макгилан в пурпурной шали, расшитой по краям бисером.

— Добро пожаловать, — говорит она, — в снежную бурю две тысячи одиннадцатого года и на свадьбу Ванессы и Зои. Я воздержусь от шуток насчет того, что такая погода к счастью, вместо этого я скажу: они пришли сюда, чтобы связать себя обязательствами друг перед другом, и не только на сегодня, но и на завтра, и на все последующие дни. Мы радуемся с ними… и за них.

Слова Мэгги не могут передать того, что я вижу, когда смотрю на свою маму, на лица друзей и даже на лицо парикмахерши Ванессы. Потом Ванесса откашливается и начинает читать стихи Руми:

В тот момент, когда я задумался о любви,

Я начал искать тебя, не понимая, насколько слепо это было.

Любовники не встречаются где-то,

Они все время находятся друг в друге.[13]

Она замолкает, и я слышу всхлипывание мамы. Я вытаскиваю из памяти ленту слов, которые выучила специально для Ванессы, стихотворение Э. Э. Каммингса, где каждый звук — музыка.

Я несу твое сердце в себе,

Твое сердце в моем.

Никогда не расстанусь я с ним,

И куда ни пойду,

Ты со мной, дорогая.

Все дела и поступки мои

Разделю я с тобой, моя радость.

И судьбы не боюсь,

Ибо ты мне судьба и звезда.

Мне не нужен весь мир,

Ты — мой мир, моя истина и красота.

Вот кольца, и мы вместе плачем и смеемся.

— Ванесса и Зои, — говорит Мэгги, — пусть минуют вас ссоры, пусть все у вас будет хорошо. Поскольку вы уже пообещали на этой церемонии перед родными и друзьями быть вместе до конца жизни, я могу лишь добавить то, что уже тысячи раз говорила раньше, на тысяче свадеб…

Мы с Ванессой усмехаемся. Мы долго гадали, как закончится церемония. Нельзя же просто сказать: «Я объявляю вас мужем и женой». По той же причине «Объявляю вас сожительницами» звучит несколько несерьезно для настоящей свадьбы.

Мэгги Макгилан улыбается нам.

— Зои! Ванесса! — провозглашает она. — Теперь можете поцеловать невесту.

На случай, если вы не до конца уверены, что гостиница «Хайлэнд-инн» дружелюбно настроена к лесбиянкам, хотя вы и позвонили им (877-ЛЕС-БИ-ИНН), на вершине горы найдется ряд удобных, глубоких дачных кресел с широкими подлокотниками всех цветов радуги. От меня не ускользнула парадоксальность того, что этот маленький уголок рая с широкими взглядами расположен в Вифлееме, штат Нью-Гэмпшир, и, вполне возможно, тихий город-тезка у подножия Белых гор станет колыбелью для нового образа мысли.

После свадебной церемонии — это, наверное, единственная в мире церемония, где сочетались торт с шоколадной помадкой, ликер «Гран Марнье» и игра в полночь в темноте в боулинг, — мы с Ванессой переждали бурю, чтобы выехать к месту, где намеревались провести медовый месяц. Мы хотели покататься на лыжах, поездить по древним городкам, но почти сутки нашего медового месяца проводим в номере — и не просто бездельничаем, хотя случаются и такие восхитительные отступления. Мы сидим перед камином, пьем шампанское, которое презентовал нам хозяин гостиницы, и беседуем. Мне кажется невероятным, что мы до сих пор не устали от своих историй, но каждая новая перетекает в следующую. Я открываю Ванессе секреты, которыми никогда не делилась с мамой: как выглядел отец в день своей смерти; как я украла его дезодорант из ванной и спрятала в своем ящике с бельем, где хранила несколько лет на случай, если мне понадобится вспомнить его запах, чтобы успокоиться. Я рассказываю ей, как пять лет назад нашла в сливном бачке бутылку с джином и выбросила ее, но так и не призналась Максу в своей находке, словно если умалчивать о проблеме, то она перестанет существовать.

Я пою ей алфавит в обратном порядке.

В ответ Ванесса рассказывает мне о своем первом годе работы школьным психологом, о шестикласснице, которая призналась, что ее насилует собственный отец, и которую этот же отец в конечном счете забрал из школы и вывез за пределы штата, — Ванесса периодически залезает в поисковую систему, чтобы выяснить, жива ли эта девочка. Она признается, что, после того как похоронила мать, в ее сердце еще долго оставался горький осадок оттого, что она ненавидела эту женщину, которая так и не приняла Ванессу такой, как она есть.

Она признается, что единственный раз в жизни, еще в колледже, попробовала «травку», — закончилось тем, что она съела целую пиццу с пепперони и буханку хлеба.

Она рассказывает мне, что раньше ее мучили кошмары: она умирает в одиночестве на полу в гостиной, и проходит несколько недель, прежде чем кто-то из соседей замечает, что она уже давно не выходит из дому.

Рассказывает, что ее первым домашним любимцем был хомяк, который убежал среди ночи, спрятался за батареей, и больше его никто не видел.

Временами, когда мы беседуем, я кладу ей голову на плечо. Иногда она меня обнимает. Часто мы сидим на разных концах дивана, но наши ноги переплетены. Когда Ванесса впервые дала мне рекламный проспект этой гостиницы, я не стала его читать: зачем нам прятаться среди других ищущих уединения лесбийских пар во время медового месяца? Почему бы просто не поехать в Нью-Йорк, Поконос, Париж, как остальные молодожены?

— Можно и туда, только там у нас все будет не как у остальных молодоженов, — возразила Ванесса.

И вот мы здесь. Здесь никто не таращится, если мы держимся за руки или заказываем номер с огромной кроватью. Мы выезжаем за пределы своей гостиницы — на обед в гостиницу «Маунт-Вашингтон», в кинотеатр, — и каждый раз, когда мы покидаем территорию своей гостиницы, я отмечаю, что мы автоматически не приближаемся друг к другу ближе чем на шаг. Тем не менее как только мы приезжаем назад — опять прилипаем друг к другу.

— Это как разделять учащихся по категориям, — объясняет Ванесса, пока мы сидим в столовой гостиницы за завтраком, наблюдая за белкой, которая скачет по заледенелой каменной стене. — Меня чуть не выгнали из магистратуры, когда я написала работу, где доказывала, что следует разделять учеников в соответствии с их способностями. И знаешь что? Спроси любого ребенка, которому с трудом дается математика, хочет ли он учиться в классе, где учатся дети с разным уровнем знаний, и он скажет, что будет чувствовать себя идиотом. Спроси математического гения, хочет ли он учиться в таком классе, и он скажет, что устал выполнять за всех работу во время групповых заданий. Иногда лучше объединять подобное с подобным.

Я смотрю на нее.

— Осторожнее, Несс. Если бы сейчас тебя услышали из АЗПГЛ, то лишили бы твоего розового статуса.

Она смеется.

— Я не ратую за лагеря для интернированных геев. Просто, когда растешь католиком, если отпускаешь шутку о папе римском или обсуждаешь крестный ход, приятно, когда в ответ не встречаешь непонимающий взгляд. Есть определенные преимущества в том, чтобы быть среди своих.

— Вот правда и вылезает наружу, — говорю я. — Не знала, что у креста есть ходы.

— Верни назад кольцо, — шутит она.

Наш разговор прерывает визг малыша, который вбегает в столовую и чуть не сбивает официантку. Его мамочки спешат за ним.

— Трэвис!

Мальчик смеется, оглядывается через плечо и ныряет под наш стол, такой себе человеческий детеныш.

— Простите! — извиняется одна из женщин.

Она вытягивает его из-под стола, прижимается лицом к его животику, а потом закидывает ребенка себе за спину.

Ее подруга смотрит на нас и улыбается.

— Мы не можем найти у него выключатель.

Семья удаляется к стойке выдачи, а я не свожу глаз с мальчика, Трэвиса, и представляю, как в этом возрасте выглядел бы мой сын. Пахнул бы он какао и мятой, был бы его смех похож на каскад пузырей? Интересно, боялся бы он чудовищ, которые живут под матрасом? Смогла бы я своей колыбельной успокоить его ночью, чтобы он смог заснуть?

— Может быть, — говорит Ванесса, — и мы когда-то будем так ходить.

Меня охватывает беспросветное отчаяние.

— Ты же говорила, что для тебя дети не имеют значения. У тебя есть твои ученики. Ты же знаешь, я детей иметь не могу. — Я с трудом выговариваю эти слова.

— Для меня дети не имели значения, потому что я не хотела быть матерью-одиночкой. Я достаточно в детстве насмотрелась на таких матерей. И, разумеется, я знаю, что ты не можешь иметь детей. — Ванесса переплетает свои пальцы с моими. — Но, Зои, я же могу!

Эмбрион замораживается на стадии бластоцисты, когда ему пять дней. В запечатанной пробирке, заполненной криозащитным веществом, человеческим антифризом, жидкость уже предварительно охлаждена до ста девяноста шести градусов по Цельсию. Пробирку помещают в алюминиевый контейнер, который потом хранится в бидоне. Если пробирку нагреть до комнатной температуры, криозащитное вещество разжижается, и эмбрион можно помещать в его культуральную среду. Медики определяют, не поврежден ли эмбрион, возможна ли его пересадка. Если эмбрион остается практически неповрежденным, его подсадка имеет большие шансы привести к желаемой беременности. Клеточные повреждения, если они незначительные, не являются условием, препятствующим оплодотворению. Некоторые эмбрионы замораживали на десять лет, а потом из них рождались здоровые дети.

Когда я проходила курс ЭКО, я всегда относилась к дополнительным эмбрионам, которые мы замораживали, как к снежинкам. Крошечные потенциальные малыши — каждый немного отличается от другого.

Согласно результатам исследования, опубликованным в журнале «Фертильность и стерильность» в 2008 году, если родители не хотят больше иметь детей и их просят отдать свои замороженные эмбрионы, пятьдесят три процента не согласны отдавать их чужим людям, потому что не хотят, чтобы их дети однажды узнали о существовании неизвестного брата или сестры. Вдобавок они не хотят, чтобы их детей воспитывали чужие люди. Шестьдесят шесть процентов согласились бы отдать свои эмбрионы для исследования, но не во всех клиниках есть необходимое оборудование. Двадцать процентов хотели бы оставить эмбрионы замороженными навечно. Очень часто мнения мужа и жены по этому вопросу расходятся.

У меня целых три замороженных эмбриона плавают в жидком азоте в клинике Уилмингтона, в Род-Айленде. И теперь, когда Ванесса заговорила о детях, я не могу больше ни есть, ни пить, ни спать. Все мои мысли только об этих крошках, которые ждут меня.

Несмотря на усилия всех активистов, которые так рьяно противятся внесениям в конституцию изменений, разрешающих однополые браки, ничего не меняется. Да, у нас с Ванессой теперь есть клочок бумаги, который лежит в небольшом несгораемом сейфе в одном конверте с нашими паспортами и карточками социального страхования, но это единственное, что поменялось. Мы с ней так и остаемся лучшими подругами. Мы продолжаем читать друг другу колонку редактора в утренней газете, мы целуем друг друга и говорим «Спокойной ночи», прежде чем погасить свет. Другими словами, можно остановить закон, но любовь не остановишь.

Свадьба оказалась разочарованием, «лежачим полицейским» на дороге реальной жизни. Но сейчас мы вернулись домой, к своей обычной жизни. Мы просыпаемся, одеваемся, ходим на работу, которая в моем случае оказалась необходимой отдушиной, потому что когда я одна, то ловлю себя на том, что сижу, уставившись на документы из клиники, которая за последние пять лет стала мне вторым домом, пытаясь собраться с духом и позвонить туда.

Я понимаю, что нет логического объяснения моим страхам, что Ванесса столкнется с такими же медицинскими осложнениями, что и я. Она моложе меня, она здоровая женщина. Но от одной мысли, что ей придется пройти через то, через что прошла я, — не через физические мучения, а через душевные терзания, — у меня почти опускаются руки. Надо отдать должное Максу. Больнее, чем утратить собственного ребенка, мне кажется, видеть, как теряет ребенка твой самый близкий в мире человек.

Поэтому я по-настоящему рада отвлечься чем-то от грустных мыслей — например, провести урок с Люси. В конце концов, когда я горланила ругательства, это вызвало у нее улыбку.

Когда я вхожу в класс, она вовсе не выглядит обрадованной. Ее отросшие косички расплетены, волосы прилизаны и немыты. Под заплаканными глазами темные круги. На ней черные гамаши и рваная футболка, а кеды «Конверс» разного цвета.

На правом запястье — марлевая прокладка, обмотанная, похоже, клейкой лентой.

Люси не смотрит мне в глаза. Она падает на стул, поворачивает его так, чтобы не сидеть ко мне лицом, и опускает голову на парту.

Я встаю и закрываю дверь кабинета.

— Хочешь поговорить? — спрашиваю я.

Она качает головой, но голову так и не поднимает.

— Как ты поранилась?

Люси подтягивает колени к подбородку, сворачиваясь в клубок.

— Знаешь, — говорю я, мысленно перечеркивая план урока, — может быть, послушаем вместе музыку? И если захочешь, то поговорим.

Я подхожу к цифровому плееру, который подключен к переносным колонкам, и просматриваю список воспроизведений.

Первой я ставлю песню «Злюсь на себя» Джила Скотта. Я пытаюсь найти произведение, которое отвечало бы настроению Люси, чтобы девочка мысленно вернулась ко мне.

Она даже не шевелится в ответ.

Я продолжаю ставить неистовые песни — «Бенглз», песнопения Карен О, даже «Металлику». На шестой песне «Любовь — это поле боя» в исполнении Пэт Бенатар я признаю свое поражение.

— Ладно, Люси. На сегодня хватит.

Я нажимаю «паузу» на плеере.

— Нет.

Голос ее еле слышен, голова по-прежнему упирается в колени, лицо спрятано.

— Что ты сказала?

— Нет, — повторяет Люси.

Я опускаюсь рядом с ней на колени и жду, чтобы она подняла на меня глаза.

— Почему?

Она облизывает губы.

— Эта песня… Так звучит моя кровь.

Слушая неистовые басы и необычную перкуссию этой песни, я понимаю ее чувства.

— Когда я злая как черт, — признаюсь я, — то ставлю именно эту песню. Очень громко. И барабаню в такт.

— Я ненавижу сюда приходить.

Ее слова больно ранят меня.

— Очень сожалею…

— Серьезно? Кабинет для умственно отсталых? Меня и так уже считают в школе самой большой уродиной, а теперь все думают, что я умственно отсталая.

— Эмоционально нестабильная, — автоматически поправляю я, и Люси меряет меня убийственным взглядом.

— Тебе, по-моему, следует постучать на барабанах, — говорю я.

— А вам, по-моему, следует пойти…

— Хватит! — Я хватаю ее за руку, за здоровую руку, и заставляю встать со стула. — Пойдем на экскурсию.

Сначала мне приходится ее тащить, но, когда мы идем по коридору, она уже сама плетется рядом. Мы минуем целующиеся парочки, прилипшие к шкафчикам, обходим стороной четырех хохочущих девочек, которые склонились над телефоном и таращатся на экран, просачиваемся между разжиревшими игроками в лакросс в их спортивной форме.

Я знаю, где находится столовая, только потому, что во время моих прошлых визитов в школу Ванесса водила меня туда выпить кофе. Эта столовая ничем не отличается от других школьных столовых, в которых мне приходилось бывать, — настоящая чашка Петри в натуральную величину, где взращивается общественное недовольство, а учащиеся разбиваются по видам: популярные дети, чокнутые, деревенщина, нытики. Мы проходим прямо в центр столовой к женщине, которая ляпает на тарелки картофельное пюре.

— Я должна попросить вас освободить нам место.

— Да что вы говорите! — удивляется она, приподнимая бровь. — Кто-то умер и назначил вас королевой?

— Я школьный психотерапевт.

Это не совсем правда. Я не имею к школе никакого отношения. Именно поэтому, когда у меня начнутся неприятности, на мне это никак серьезно не отразится.

— Всего на десять минут.

— Меня никто не предупреждал…

— Послушайте… — Я отодвигаю ее в сторону и менторским тоном продолжаю: — У меня здесь склонная к самоубийству девочка, и я пытаюсь внушить ей чувство самоуважения. Насколько я знаю, одна из первоочередных задач нашей школы, как и всех остальных школ штата, — профилактика суицида среди учащихся. Неужели вы хотите, чтобы начальник полиции узнал, что вы препятствуете этому процессу?

Я блефую. Я даже имени начальника полиции не знаю. А Ванесса, когда услышит, что произошло, либо убьет меня, либо поздравит, — я не знаю, что и предположить.

— Я приведу директора! — грозит женщина.

Не обращая на нее внимания, я иду за стойку и начинаю хватать кастрюли и сковородки, переворачивать и расставлять их. Собираю черпаки, ложки и лопаточки.

— Вам за это дадут пинком под зад, — предупреждает Люси.

— Я не работаю в этой школе, — пожимаю я плечами. — Я здесь тоже чужая.

Я устраиваю две барабанные установки — один импровизированный хай-хет (перевернутый котелок), малый барабан (перевернутая кастрюля) — и кладу у наших ног металлический поднос — турецкий барабан.

— Будем играть на барабанах, — объявляю я.

Люси смотрит на обедающих в столовой — некоторые уставились на нас, но бо́льшая часть просто не обращает внимания.

— Или не будем.

— Люси, ты ведь хотела уйти из этого ужасного кабинета для детей с особыми потребностями? Или нет? Иди сюда и прекрати спорить!

К моему удивлению, она слушается.

— На полу — наш большой барабан, «бочка». Четыре удара, равномерных. Бей левой ногой, потому что ты левша. — Я отсчитываю и ударяю ногой по металлическим дверцам сервировочного стола. — Теперь ты.

— Это глупо, — отвечает Люси, однако осторожно бьет по дверцам.

— Отлично! На счет четыре, — говорю я. — Теперь малый барабан у твоей правой руки. — Я протягиваю ей ложку и указываю на перевернутую кастрюлю. — Бей по ней на счет два и четыре.

— По-настоящему? — спрашивает Люси.

В ответ я играю барабанный бой — восемь нот на хай-хете: и раз, и два, и три, и четыре. Люси соблюдает свой ритм и левой рукой делает то же, что и я.

— Не останавливайся! — командую я. — Это базовый фоновый ритм.

Среди этой какофонии я беру две деревянные лопатки и отбиваю соло на барабанах.

Теперь на нас смотрит уже вся столовая. Некоторые даже получают удовольствие от импровизированного рэпа.

Люси ничего не замечает. Она полностью погрузилась в ритм, который вибрирует в ее руках и позвоночнике. Я запеваю «Любовь — это поле боя» — слова беззащитны, как рвущиеся на ветру флаги. Люси не сводит с меня глаз. Я пою целый куплет, на втором она начинает мне подпевать:

— Никаких обещаний. Никаких просьб…

Она веселится как ненормальная, а я думаю, что это достижение непременно войдет в анналы музыкальной терапии. Но тут в столовую входит директор в сопровождении работницы столовой и Ванессы.

Должна сказать, что моя вторая половинка выглядит не особенно счастливой.

Я замолкаю и прекращаю бить по кастрюлям и сковородкам.

— Зои, — говорит Ванесса, — что, черт возьми, ты делаешь?

— Свою работу.

Я беру Люси за руку и вытаскиваю из-за стола. Она чуть не умирает от страха, что ее застали на горячем. Я вручаю директору лопаточку, которой стучала, и, не говоря ни слова, прохожу мимо него. Когда мы с Люси оказываемся лицом к лицу с полной учеников столовой, я поднимаю наши сцепленные руки, как обычно это делают рок-группы.

— Спасибо средней школе Уилмингтона! — кричу я. — Пока!

Без лишних слов — и с прожигающими мою спину взглядами директора и Ванессы — мы с Люси под шквал аплодисментов покидаем столовую.

— Зои… — говорит она.

Я тащу ее за собой по незнакомым школьным коридорам, стремясь оказаться как можно дальше от административного крыла.

— Зои…

— Меня уволят, — бормочу я.

— Зои, — снова зовет Люси, — остановитесь!

Я со вздохом поворачиваюсь, чтобы извиниться.

— Мне не следовало вот так выставлять тебя на всеобщее обозрение.

И тут я вижу, что ее щеки горят не от стыда, а от удовольствия. Глаза блестят, а улыбается она так, что нельзя не улыбнуться в ответ.

— Зои, — выдыхает она, — а мы можем повторить это еще раз?

Несмотря на предупреждение Ванды, мне все равно немного не по себе, когда я открываю дверь палаты мистера Докера в «Тенистых аллеях» и вижу его сморщенного и бледного в кровати. Раньше, даже когда он находился в одном из своих спокойных, недвижимых состояний, его можно было пересадить в кресло-качалку или в общую комнату, но, по словам Ванды, вот уже две недели он не встает с кровати. И ничего не говорит.

— Доброе утро, мистер Докер! — приветствую я, расчехляя гитару. — Помните меня? Я Зои. Пришла, чтобы немного с вами помузицировать.

Я наблюдала подобное и раньше у некоторых своих пациентов, особенно находящихся в хосписе. В конце человеческой жизни есть пропасть; многие из нас заглядывают через край, крепко уцепившись за что-нибудь руками. Именно поэтому, когда человек решает разомкнуть руки, — это так заметно. Тело становится почти прозрачным. Глаза смотрят на что-то, чего остальным видеть не дано.

Я начинаю теребить струны и напевать импровизированную колыбельную. Сегодня цель — не вовлечь мистера Докера в процесс. Сегодня музыкальной терапии отводится роль Крысолова, который отвел бы старика в то место, где он может закрыть глаза и оставить нас.

Я молча играю для мистера Докера и ловлю себя на том, что плачу. Старик был капризным, злым ублюдком, но все же… Я кладу гитару и беру его за руку. Она напоминает горсть костей. Его слезящиеся голубые глаза неотрывно смотрят на пустой черный экран выключенного телевизора.

— А я замуж вышла, — хвастаюсь я, хотя уверена, что он меня не слышит.

Мистер Докер даже пальцем не шелохнет.

— Удивительно, верно, как мы оказываемся там, где и подумать не могли? Держу пари, когда вы сидели в своем огромном угловом кабинете, вам и в голову не приходило, что однажды вы окажетесь здесь, в палате, окна которой выходят на стоянку. Вы и представить себе не могли, когда отдавали окружающим приказы, что однажды вас некому будет слушаться. Я знаю, каково это, мистер Докер. — Я опускаю на него глаза, но он продолжает таращиться в никуда. — Однажды вы влюбились. Я знаю, что влюбились, потому что у вас есть дочь. Поэтому вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что у влюбленного человека выбора нет. Тебя просто притягивает к этому человеку магнитом, и не важно, сулит это тебе счастье или разобьет сердце.

Когда я была замужем за Максом, я ошибочно принимала роль «спасательного троса» за влюбленность. Я была человеком, который мог его спасти; я была тем, кто мог заставить его бросить пить. Но существует огромная разница между спасанием утопающего и обретением человека, с которым становишься одним целым.

Я не говорю этого вслух, но точно знаю, что Ванесса никогда меня не обидит: она больше печется о моем благополучии, чем о собственном. Она скорее разобьет свое сердце, чем позволит хоть тончайшей трещинке появиться на моем.

На этот раз, опустив глаза, я вижу, что мистер Докер смотрит на меня.

— У нас будет ребенок, — сообщаю я ему.

Улыбка рождается где-то глубоко внутри и раздувает пламя возможности.

Когда я произношу это вслух — мечта становится реальностью.

Мы с Ванессой стоим у окошка регистратуры в клинике репродукции человека.

— Бакстер, — представляюсь я. — Нам назначена встреча, чтобы обсудить подсадку замороженного эмбриона.

Сестра находит в компьютере мою фамилию.

— Да, есть. Вы пришли с мужем?

Я чувствую, что краснею.

— Я повторно вышла замуж. Когда я звонила, мне сказали, что я должна прийти со своей второй половиной.

Сестра смотрит на меня, потом на Ванессу. Если она и удивлена, то виду не подает.

— Подождите здесь, — просит она.

Ванесса, как только она уходит, смотрит на меня.

— В чем проблема?

— Не знаю. Надеюсь, с эмбрионами все в порядке…

— Ты читала статью о том, как одной семье подсадили не их эмбрионы? — спрашивает Ванесса. — Представляешь, что творится!

Я бросаю на нее укоризненный взгляд.

— Зои!

При звуке своего имени я поворачиваюсь и вижу направляющуюся ко мне доктора Анну Фуршетт, директора клиники.

— Пройдите, пожалуйста, в мой кабинет.

Мы идем за ней по коридору в обитый деревом роскошный кабинет — наверное, я была здесь раньше, но не помню. Чаще всего я посещала процедурные.

— Возникли какие-то проблемы, доктор Фуршетт? Эмбрионы погибли?

Директриса — эффектная женщина с копной рано поседевших волос, с крепким рукопожатием и настолько медленной речью, что растягивает мое имя на три или даже четыре слога.

— Боюсь, возникло недоразумение, — отвечает она. — Ваш бывший муж не подписал отказ от эмбрионов. Как только подпишет, мы можем назначить дату операции.

— Но Максу они не нужны! Он развелся со мной из-за того, что больше не хотел быть отцом.

— В таком случае это всего лишь простая формальность, — с улыбкой отвечает доктор Фуршетт. — Этот организационный вопрос нужно решить прежде, чем мы сможем назначить вам встречу с социальным работником.

— Социальным работником? — удивляется Ванесса.

— Так мы обычно поступаем с однополыми парами, чтобы решить некоторые вопросы, о которых вы, возможно, даже не подозреваете. Если ваша сожительница, Зои, родит ребенка, как только он родится, вам придется его официально усыновлять.

— Но мы в браке…

— Только не по законам штата Род-Айленд. — Директриса качает головой. — Но беспокоиться не о чем. Нужно только запустить механизм.

Меня охватывает знакомая волна разочарования: вновь дорога к материнству полна преград.

— Хорошо, — вмешивается Ванесса. — Что Макс должен подписать? Есть какая-нибудь форма?

Доктор Фуршетт протягивает ей лист бумаги.

— Пусть пришлет нам по почте. Как только мы получим официальный отказ, мы вам позвоним. — Она улыбается нам. — И я от всей души рада за вас, Зои. Поздравляю вас обеих.

Мы с Ванессой молчим, пока покидаем стены клиники и спускаемся в пустом лифте.

— Ты должна с ним поговорить, — произносит она.

— И что сказать? «Привет, мы с Ванессой поженились и хотим, чтобы ты стал нашим донором спермы»?

— Все совершенно не так, — замечает Ванесса. — Эмбрионы уже существуют. Какие у него на них планы?

Двери разъезжаются на первом этаже. Там ждет женщина с ребенком в коляске. На малыше белый свитер с капюшоном, на котором торчат маленькие медвежьи ушки.

— Попробую, — обещаю я.

Макса я застаю в доме одного из его клиентов: он выгребает из клумб мульчу и ветки, чтобы подготовиться к весенней посадке. Снег растаял так же быстро, как и выпал, уже пахнет весной. Макс в рубашке с галстуком, но все равно вспотел.

— Красивое место, — говорю я, оглядывая земли этого Макмэншна.

Макс поворачивается на звук моего голоса.

— Зои? Что ты здесь делаешь?

— Лидди сказала, где я могу тебя найти, — отвечаю я. — У тебя есть свободная минутка?

Он опирается на грабли, вытирает пот со лба и кивает.

— Конечно. Не хочешь присесть?

Он указывает на каменную лавочку в центре дремлющего сада. Я ощущаю холод гранита даже через джинсы.

— И какие они? — спрашиваю я. — Я имею в виду, когда цветут?

— О, на самом деле довольно необычные. Тигровые лилии. Они расцветут к концу апреля, если их не съедят жуки.

— Я рада, что ты продолжаешь заниматься ландшафтами. Я боялась, ты бросишь работу.

— С чего бы это?

— Не знаю. — Я пожимаю плечами. — Думала, может, станешь работать в церкви.

— Я и работаю, по понедельникам, — объясняет он. — Это один из моих клиентов. — Он трет подбородок кулаком. — Я видел вывеску на баре, что ты там поешь. Ты не выступала с тех пор, как мы… уже очень давно.

— Знаю, я решила опять начать петь. — Я замолкаю в нерешительности. — Ты же не ходил в бар?

— Нет, — смеется Макс. — Теперь я трезв как стеклышко.

— Хорошо. Правда отлично! Да, я немного пою, то там, то здесь. Под акустическую гитару. Чтобы не терять форму для терапевтических сеансов.

— Значит, ты продолжаешь этим заниматься.

— А почему нет?

Он качает головой.

— Не знаю. Многое в тебе… изменилось.

Так необычно встречаться со своим бывшим. Как будто ты в зарубежном фильме, и то, что ты говоришь собеседнику, не имеет ничего общего с бегущими внизу субтитрами. Мы старательно избегаем касаться друг друга, хотя когда-то я спала с Максом в обнимку в нашей постели, прилипнув к нему, как лишайник к скале. Мы теперь два чужих человека, которые знают все постыдные секреты, все скрытые морщинки, все пагубные привычки друг друга.

— Я вышла замуж, — признаюсь я.

Поскольку Макс не платил мне алименты, не было веских причин ему об этом сообщать. Секунду он кажется сбитым с толку. Потом его глаза расширяются.

— Ты намекаешь, что вы с…

— Ванессой, — подсказываю я. — Да.

— Боже! — Макс начинает ерзать, отодвигаясь от меня на каменной скамье на несколько сантиметров. — Я… просто… не думал, что все настолько… реально.

— Реально?

— Я хочу сказать, серьезно. Я решил, что это просто очередная попытка вырваться из прежней жизни.

— Ты имеешь в виду, нечто сродни твоему алкоголизму?

Я жалею об этих словах, как только они слетают с моих губ. Я здесь, чтобы заручиться поддержкой Макса, а не для того, чтобы настроить его против себя.

— Прости. Не следовало этого говорить.

У Макса такой вид, как будто его сейчас стошнит.

— Я рад, что ты сказала мне об этом сама. Было бы жестоко услышать это из уст сплетников.

На мгновение мне становится его даже жалко. Могу представить, какие неприятные отзывы он услышит обо мне от своих новых братьев по вере.

— И это не все, — сглатываю я стоящий в горле ком. — Мы с Ванессой хотим завести настоящую семью. Ванесса молодая и здоровая женщина, и нет причин, по которым она бы не смогла родить ребенка.

— Мне приходит на ум одна очень веская, — возражает Макс.

— Откровенно говоря, именно поэтому я здесь. — Я делаю глубокий вдох. — Для нас было бы чрезвычайно важно, если бы ребенок, которого родит Ванесса, был биологически моим. У нас после последней попытки ЭКО осталось три эмбриона. Я бы хотела, чтобы ты дал согласие на их подсадку.

Макс вскидывает голову.

— Что-о?

— Понимаю, слишком много новостей для одного раза…

— Я же сказал тебе, что не хочу быть отцом!

— А я тебя и не прошу. Без каких-либо обязательств, Макс. Мы подпишем все, чтобы гарантировать тебе это. Мы не рассчитываем, что ты каким-то образом будешь поддерживать этого ребенка — ни деньгами, ни фамилией, ничем. Ты не будешь нести за него ответственности, не будешь связан никакими обязательствами, если нам повезет и он родится. — Я смотрю ему в глаза. — Эти эмбрионы… они уже существуют. Они просто ждут. Сколько? Пять лет? Десять? Пятьдесят? Ни один из нас не хочет их уничтожать, а ты уже сказал, что не хочешь иметь детей. Но я хочу! Я так сильно хочу иметь детей, что становится больно.

— Зои…

— Это мой последний шанс. Я слишком стара, чтобы пережить очередной цикл искусственного оплодотворения и вырастить еще несколько яйцеклеток с анонимным донором спермы. — Дрожащими руками я достаю из сумочки форму отказа, которую нам дали в клинике. — Пожалуйста, Макс! Я умоляю тебя!

Он берет лист бумаги, не глядя на него. На меня он тоже не смотрит.

— Я… я не знаю, что должен ответить.

«Знаешь, — понимаю я. — Только не хочешь говорить».

— Ты подумаешь? — спрашиваю я.

Он кивает. Я встаю.

— Я очень ценю это, Макс. Знаю, ты этого не ожидал… — Я делаю шаг назад. — Давай я тебе позвоню. Или ты мне.

Он кивает, складывает лист пополам, потом еще раз и засовывает в задний карман брюк. Неужели даже читать не станет? А если он разорвет его на мелкие клочки и втопчет в грязь? А если выстирает вместе с джинсами и не сможет разобрать слов?

Я направляюсь к обочине, где оставила машину, но Макс окликает меня.

— Зои, — кричит он вслед, — я продолжаю за тебя молиться! Так и знай.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Макс, мне твои молитвы ни к чему, — отвечаю я. — Мне нужно твое согласие.

Макс

Фонограмма 6 «Вера»

Иногда Господь меня просто бесит.

Я первый готов признать, что у меня не самый острый ум, и я никогда не считал себя провидцем, чтобы понять, что же Всевышний припрятал в рукаве, но бывают ситуации, когда я совершенно не могу представить, о чем вообще думал Господь.

Например, когда узнаю́, что в школе расстреляли нескольких учеников.

Или когда налетает ураган, который сметает целые города.

Или когда Элисон Герхарт, красивой девушке двадцати с лишним лет, которая училась в университете Боба Джонса и имела самое сладкоголосое сопрано в церковном хоре, которая ни дня в жизни не курила, ставят диагноз «рак легких», и несчастная сгорает за месяц.

Или когда Эд Эммерли, дьякон церкви Вечной Славы, потерял работу именно в тот момент, когда его сыну так нужна была дорогостоящая операция на позвоночнике.

После неожиданного визита Зои я молился о том, чтобы принять правильное решение, но тут все не так просто — не белое и черное. Мы едины в одном: для нас в этой клинике хранятся не просто замороженные клетки — это будущие дети. Может быть, наши убеждения имеют абсолютно разную подоплеку (мои — религиозную, ее — личную), но, как бы там ни было, мы не хотим, чтобы эти эмбрионы смыли в унитаз.

Я откладывал неизбежное, согласившись на их заморозку, оставив их судьбу в подвешенном состоянии.

Зои хочет дать им шанс жить — шанс, который заслуживает каждый ребенок.

Даже пастор Клайв встал бы на ее сторону в этом вопросе.

Но он, возможно, не на шутку разозлился бы, если бы я сказал ему, что этот будущий младенец будет жить с двумя матерями-лесбиянками.

С одной стороны, Господь напоминает мне, что нельзя убить будущую жизнь. Но какая жизнь ожидает этого невинного ребенка в однополой семье? Я к тому, что прочел книги, которые дал мне пастор Клайв, и мне абсолютно ясно — равно как и ученым, чьи труды цитировались, — что гомосексуализм не заложен в человеке биологически, а возникает под влиянием окружающей среды. Вы знаете, как размножаются геи, не так ли? Поскольку они не могут делать это так, как сказано в Библии, они вербуют людей. Именно поэтому церковь Вечной Славы так категорично настроена против учителей-гомосексуалистов — их бедные ученики неизбежно должны погрязнуть в пороке.

— Добрый день, Макс, — слышу я, поднимаю голову и вижу идущего со стоянки пастора Клайва с коробкой из кондитерской. Он не пьет и не курит, но имеет слабость к канноли.[14] — Не желаешь отведать кусочек райского блюда из «Федерал-хилл»?

— Нет, спасибо. — Солнце за его спиной сияет, словно нимб над головой. — Пастор Клайв, у вас найдется минутка?

— Разумеется, пойдем внутрь, — приглашает он.

Я следую за ним мимо секретарши церкви, которая предлагает мне шоколадный батончик «Поцелуй от Херши» из вазы на своем письменном столе, в его кабинет. Пастор Клайв перерезает ленточки на коробке охотничьим ножом, который носит на поясе, и достает одно пирожное.

— Все еще не соблазнился? — интересуется он, а когда я качаю головой, слизывает крем с одного бока. — Благодаря этому, — говорит он с набитым ртом, — я знаю, что Бог есть.

— Не Бог же испек эти пирожные. Их испек Большой Майк из «Братьев Сиало».

— А Большого Майка создал Господь. Все зависит от того, как посмотреть. — Пастор Клайв вытирает рот салфеткой. — Что гнетет тебя, Макс, сегодня?

— Моя бывшая жена только что сообщила, что вышла замуж за женщину и хочет использовать наши эмбрионы, чтобы завести ребенка.

Мне хочется прополоскать рот. От стыда во рту горечь.

Пастор Клайв медленно откладывает пирожное.

— Понятно, — говорит он.

— Я молился. Знаю, что ребенок заслуживает того, чтобы жить. Но не так… не таким образом. — Я опускаю глаза. — Возможно, мне не удастся спасти Зои и в Судный день она попадет в ад, но я не позволю, чтобы она забрала с собой нашего ребенка.

— Вашего ребенка, — повторяет пастор Клайв. — Макс, неужели ты не слышишь? Ты сам только что сказал, что твоего ребенка. Вероятно, твоими же устами Господь дает тебе понять, что настал твой черед взять ответственность за эти эмбрионы на себя, чтобы ими в конечном счете не завладела твоя бывшая жена.

— Пастор Клайв, — обеспокоенно говорю я, — я не готов стать отцом. Посмотрите на меня. Мне еще расти и расти.

— Нам всем еще нужно расти. Но взять ответственность за жизнь этого ребенка не обязательно означает то, о чем ты подумал. Чего бы ты хотел для этого ребенка больше всего?

— Чтобы он рос в окружении любящих папы и мамы, наверное. Которые могли бы дать ему все необходимое…

— И которые были бы добрыми христианами, — закончил пастор Клайв.

— Да! — восклицаю я и поднимаю на него глаза. — Такими, как Рейд и Лидди.

Пастор Клайв обходит письменный стол и присаживается на его край.

— И которые уже много лет стараются, чтобы Бог благословил их собственным ребенком. Ты же молился за своего брата и невестку, верно?

— Конечно, молился…

— Ты же просил Господа, чтобы он подарил им дитя?

Я киваю.

— Что ж, Макс. Если Господь закрывает дверь, то только для того, чтобы открыть окно.

Лишь однажды в жизни у меня случилось такое «тучи-раздвинулись-и-выглянуло-солнце» озарение, как сейчас: тогда я лежал в больнице, и пастор Клайв помог мне развеять дым и все наносное, чтобы я смог увидеть Христа настолько близко, что можно было бы его коснуться — только руку протяни. Но теперь я вижу: Зои пришла ко мне потому, что у Всевышнего были на меня планы. Если я не способен сам вырастить этого ребенка, по крайней мере, я знаю, что о нем будет заботиться моя плоть и кровь.

Этот ребенок — моя семья, в ней он и останется.

— Я хочу с вами кое о чем поговорить, — говорю я вечером за ужином, когда Рейд передает мне тарелку с запеченным картофелем. — Хочу вам кое-что подарить.

Рейд качает головой.

— Макс, я уже говорил: ты нам ничего не должен.

— Должен. Я вам жизнью обязан, если уж быть откровенным, но сейчас разговор не об этом, — отвечаю я.

И поворачиваюсь к Лидди. Уже прошло несколько недель после выкидыша, но она до сих пор напоминает привидение. Только вчера я обнаружил ее сидящей в машине, которая стояла в гараже: моя невестка невидящими глазами смотрела через лобовое стекло на ряд полок, заставленных электроинструментами и красками. Я спросил, куда она собралась. Лидди вздрогнула от неожиданности. «Понятия не имею», — ответила она и огляделась по сторонам, как будто не понимала, как вообще сюда попала.

— Вы не можете иметь детей, — констатирую я.

На глаза Лидди наворачиваются слезы, а Рейд тут же возражает.

— Нет, можем, у нас еще будут дети. Мы просто надеялись, что это случится в соответствии с нашими планами, а не волей Господа. Разве не так, дорогая?

— А у меня есть ребенок, которого я не могу иметь, — продолжаю я. — Когда мы с Зои развелись, у нас в клинике осталось три замороженных эмбриона. Зои хочет их подсадить. Но я подумал… Я считаю, что они должны достаться вам.

— Что? — охает Лидди.

— Какой из меня отец? Я едва о себе могу позаботиться, что уж говорить о ком-то еще. Но вы, ребята… Вы заслуживаете иметь настоящую семью. Не могу представить для ребенка лучшей жизни, чем с вами. — Я медлю в нерешительности. — Честно признаться, я это ощутил на себе.

Рейд качает головой.

— Нет. Лет через пять ты встанешь на ноги. Возможно, снова женишься…

— Вы же не станете увозить от меня ребенка! — удивляюсь я. — Я так и останусь дядюшкой Максом. И смогу брать его с собой покататься на волнах. Научу его водить машину. И все такое.

— Макс, это безумие…

— Нет. Вы же рассматривали возможность усыновления, — говорю я. — Я видел брошюру на кухонном столе. Это то же самое. Пастор Клайв говорит, что люди часто усыновляют эмбрионы. Но этот эмбрион — ваша родная кровь.

Я вижу, что мой брат сдается. Мы смотрим на Лидди.

Должен признаться, во мне сейчас говорит эгоизм. Такая женщина, как Лидди, — красивая, умная, религиозная, — мечта любого парня, воплощение всего, чего у меня, наверное, никогда не будет. Все эти годы она оставалась ко мне благосклонной, даже когда Рейд злился на меня за то, что я не веду достойный образ жизни, или за то, что я бесшабашно гублю свою жизнь. Если Лидди забеременеет после подсадки эмбрионов, это будет ее ребенок, ее и Рейда, но, должен признаться, мне льстит мысль о том, что именно я смог вернуть на ее лицо улыбку.

Одному Богу известно, почему я не смог заставить улыбаться собственную жену.

Однако Лидди совсем не выглядит счастливой. Скорее испуганной.

— А если я и этого потеряю?

Такая вероятность не исключается, она всегда существует, когда речь идет об ЭКО. В жизни вообще нет гарантий. Точка. Ребенок, который родился совершенно здоровым, может неправильно лечь и задохнуться во сне. Многоборец может упасть замертво из-за врожденного порока сердца, о котором он даже понятия не имел. Любимая девушка может полюбить другого. Да, у Лидди может случиться выкидыш. Но какие остаются альтернативы? Что на последующие девять-двадцать лет этот ребенок останется кубиком льда? Или родится в семье двух женщин, решивших жить во грехе?

Рейд с такой надеждой смотрит на Лидди, что я смущенно отворачиваюсь.

— А если нет? — говорит он.

Внезапно я чувствую себя так, словно подглядываю в окно с улицы. Любопытный Том, соглядатай, а не молящийся.

Но ребенок… Этот ребенок не будет здесь лишним.

Вечером я чищу зубы в ванной для гостей, когда туда заглядывает Рейд.

— Ты можешь передумать, — говорит он, и я не делаю вид, что не понимаю, о чем речь.

Я выплевываю пасту, вытираю рот.

— Не передумаю.

Рейд смущенно переминается с ноги на ногу. Руки он держит в карманах брюк. Он мало напоминает того Рейда, которого я знаю, — человека, который всегда держит ситуацию под контролем, человека, обаянию которого можно противопоставить только его ум. И я с содроганием понимаю, что, несмотря на то что Рейд «золотой мальчик», который, кажется, всегда и во всем первый, я только что обнаружил, в чем он не силен.

В выражении благодарности.

Он снимет для другого последнюю рубашку, но когда речь заходит о том, чтобы получить добрую, такую в наше время редкую, помощь для себя самого, тут же теряется.

— Не знаю, что сказать, — признается Рейд.

Когда мы были маленькими, Рейд выдумал секретный язык, для которого составил словарь и все такое. Потом он научил этому языку меня. За столом он говорил: «Муму рабба воллабенг», и я прыскал. Мама с папой недоуменно переглядывались, потому что не понимали, что Рейд только что сказал, будто мясной рулет пахнет, как обезьянья задница. Этот язык сводил родителей с ума, они злились, что мы можем общаться за пределами обычной беседы.

— Не нужно ничего говорить, — отвечаю я. — И так все понятно.

Рейд кивает и обнимает меня. Он вот-вот расплачется, я чувствую это по его дыханию.

— Я люблю тебя, мой младший братик, — шепчет он.

Я закрываю глаза. «Я верю в тебя. Молюсь за тебя. Хочу тебе помочь». За эти годы Рейд много чего мне наговорил, но лишь теперь я понял, как долго ждал от него именно этих слов.

— Я это уже понял, — отвечаю я.

Миссис О’Коннор приготовила пончики. Она печет их по старинному рецепту, а потом посыпает сахаром. Я всегда ищу ее имя на информационной доске среди тех, кто записался принести что-нибудь к совместному распитию кофе после службы. Можете не сомневаться, я первый покидаю аудиторию, чтобы добраться до блюда с пончиками раньше детей из воскресной школы.

Я набираю себе в тарелку больше, чем положено по совести, когда слышу голос пастора Клайва.

— Макс, — окликает он. — Так и знал, что мы найдем тебя здесь!

Я оборачиваюсь с набитым ртом. Пастор стоит рядом с незнакомым мужчиной — по крайней мере, я вижу его впервые. Он выше пастора Клайва, его черные волосы гладко зачесаны назад с помощью какого-то мусса или масла. Галстук у него такого же цвета, как и торчащий из кармана пиджака уголок платка, — розоватый, цвета копченого лосося. Я никогда еще не видел у человека таких белых зубов.

— Ага, — говорит он, протягивая мне руку. — Печально известный Макс Бакстер.

«Печально известный? А что я сделал?»

— Макс, это Уэйд Престон, — представляет пастор. — Возможно, ты видел его по телевизору?

Я качаю головой.

— К сожалению, нет.

Уэйд смеется громко и искренне.

— Специалист по рекламе из тебя никудышный! Я старинный друг Клайва. Мы вместе учились в семинарии.

У него южный акцент, и от этого кажется, что слова, которые он произносит, плывут под водой.

— Значит, вы тоже пастор?

— Я адвокат и добрый христианин, — отвечает Уэйд. — Насколько одно может не исключать другое.

— Уэйд скромничает, — объясняет Клайв. — Он «голос» нерожденных детей. По сути, он всю жизнь посвятил тому, чтобы отстаивать и защищать их права. Он очень заинтересовался твоим случаем, Макс.

Каким случаем?

Я не понимаю, что произнес это вслух, пока не слышу ответ Уэйда Престона:

— Клайв говорит, что ты хочешь подать иск, чтобы твоя бывшая жена-лесбиянка не смогла заграбастать твоего ребенка.

Я смотрю на пастора Клайва, потом обвожу взглядом фойе, чтобы увидеть, пришли ли уже Рейд с Лидди, но я здесь один.

— Макс, ты должен знать: ты не одинок, — уверяет Уэйд. — Это какой-то гейби-бум:[15] гомосексуалисты пытаются извратить понятие семьи, подменив ее чем-то совершенно иным, а не любящими отцом и матерью в христианской семье. Моя цель — сделать для усыновления то, что делает «Закон о защите брака», ради неприкосновенности этого таинства, а именно: уберечь невинных детей, чтобы они не стали жертвами. — Он обхватывает меня руками за плечи и разворачивает от стайки церковных кумушек, которые подошли к кофейнику. — Знаешь, как я обрел Иисуса, Макс? Мне было десять лет. Я застрял в летней школе, потому что завалил экзамены после четвертого класса. И моя учительница, миссис Персиваль, спросила, не хочет ли кто-нибудь остаться с ней на переменке и помолиться. Призна́юсь тебе, в то время меня меньше всего заботила религия. Единственным моим желанием было стать любимчиком учительницы, чтобы она мне первому дала в тот день печенье. Нам давали печенье, но шоколадного на всех не хватало, а ванильное на вкус было, извини за выражение, как дерьмо. Я решил, что если прочитаю вместе с ней несколько глупых молитв, то буду первым в очереди за печеньем. Разумеется, я слушал ее байки о том, что Господь то, Господь се. Я делал вид, что внимаю, но думал только об этом печенье. Когда пришло время обеда, миссис Персиваль разрешила мне быть первым. Я побежал к столу, чуть ли не полетел, ноги сами несли меня. Посмотрел на поднос — на нем не было ни одного шоколадного печенья.

Я опускаю глаза на свою тарелку с пончиками.

— Но самое невероятное в этой истории, Макс, то, что когда я взял ванильное печенье, которое, вероятно, сделали из картона и ослиного помета, и откусил большой кусок, мне показалось, будто я никогда не ел ничего вкуснее. Оно имело вкус шоколада, напоминало рождественское утро, победу в чемпионате по бейсболу — и все в крошечном кусочке теста. И в это мгновение я понял, что Иисус со мной, даже когда я этого не жду.

— И вы спаслись благодаря печенью? — удивляюсь я.

— Да. И знаешь, почему я в этом так уверен? Потому что после этих дополнительных летних уроков с миссис Персиваль я попал в автомобильную катастрофу, все погибли, я один выжил. Я пережил спинномозговой менингит. Я одним из лучших закончил юридический факультет в «Старом Мисе».[16] Я много повидал в жизни, Макс, и достаточно умен, чтобы понять: не я капитан своего корабля. Если ты понимаешь, о чем я. И поскольку Господь следит за мной, я считаю своим долгом оберегать тех, кто сам не может о себе позаботиться. Мне дано право заниматься адвокатской практикой в девятнадцати штатах, — продолжает Уэйд, — я активный член программы «Снежинка — усыновление эмбрионов». Слышал о такой?

Только потому, что о ней упоминал пастор Клайв в разговоре с Рейдом и Лидди после последнего выкидыша. Это христианская организация, которая занимается вопросами усыновления нерожденных детей и помогает людям после ЭКО подобрать своим дополнительным эмбрионам новые семьи, которые не могут иметь своих детей.

— Я что пытаюсь до тебя донести, — вкрадчиво продолжает Уэйд Престон, — что у меня есть опыт в подобного рода делах, которого могут не иметь местные адвокаты. По всей стране много таких мужчин — таких, как ты, — которые пытаются поступать по справедливости, но все равно оказываются в подобной ужасной ситуации. Ты был спасен. Теперь настал твой черед спасти своих детей. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Я здесь, чтобы помочь тебе.

Я не знаю, что ответить. Вчера я получил на голосовую почту сообщение от Зои. Она спрашивала, подписал ли я документы. Если я хочу еще раз все обговорить, она предлагает встретиться за чашкой кофе и обсудить любые вопросы.

Я не стер это сообщение. Не из-за ее предложения, а чтобы слышать ее голос. Хотя она и не пела, но в ее словах присутствовали восходящие и нисходящие интонации, которые навевали мне мысли о музыке.

Дело в том, что я опять все испортил. Честно говоря, я не хочу признаваться Зои, что уже принял решение, но вынужден это сделать. И что-то подсказывает мне, что она будет так же рада отдать своих детей на воспитание Рейду и Лидди, как я рад отдать их на воспитание двум лесбиянкам.

Уэйд Престон лезет во внутренний карман пиджака и достает свою визитную карточку.

— Может быть, встретимся на следующей неделе? — предлагает он. — Нам многое нужно обсудить, прежде чем сдвинуть дело с мертвой точки.

Пастор Клайв уводит его знакомиться с остальными прихожанами, и напоследок адвокат снова одаривает меня лучезарной улыбкой.

На моей тарелке шесть пончиков, но у меня пропал аппетит. В действительности меня просто тошнит.

Потому что правда в том, что механизм запущен.

Лавина уже преодолела половину горы.

За день до нашей встречи с Уэйдом Престоном, которая должна была состояться в кабинете пастора Клайва — последний решил, что нам не помешает поговорить наедине, — мне снится сон. Лидди уже беременна, и вместо одного Рейда в родильном зале собрались десятки людей, все в медицинских халатах и голубых масках. Я никого не узнаю́, вижу только глаза.

У Лидди между ногами сидит пастор Клайв и ведет себя как врач. Он опускает вниз руки, чтобы принять ребенка.

— Ты просто умница, — уверяет он, когда она кричит, выталкивая окровавленный комок, младенца, в наш мир.

Акушерка берет ребенка, пеленает его и неожиданно открывает от удивления рот. Она подзывает пастора Клайва, который заглядывает в складки голубенького одеяльца и произносит:

— Очаровательный Иисус.

— Что-то не так? — спрашиваю я, протискиваясь сквозь толпу. — В чем дело?

Но меня никто не слышит.

— Может быть, она не заметит, — шепчет акушерка и протягивает Лидди ребенка. — Вот ваш сынок, — воркует она.

Лидди приподнимает кончик одеяла, в которое закутан новорожденный, и начинает визжать. Она едва не роняет младенца. Я вовремя подбегаю и успеваю его поймать.

Тут-то я и замечаю, что у него нет лица.

Вместо этого пятнистый овал из шишек и нарывов, а на месте рта — рубец.

— Мне он не нужен! — кричит Лидди. — Это не мой ребенок!

Один из зрителей в маске делает шаг вперед. Он выхватывает у меня ребенка и начинает вылепливать плоть (холмик — нос, два отпечатка большого пальца — глаза), как будто ребенок сделан из глины. Он глядит на это личико так, словно ничего прекраснее ему видеть не доводилось.

— Вот, — произносит он, снимает маску и улыбается.

И тогда я узнаю Зои.

Я вхожу в кабинет пастора Клайва на встречу с Уэйдом весь в поту, у меня даже рубашка намокла. Боюсь, он решит, что я или наркоман, или у меня непонятное нарушение обмена веществ, хотя на самом деле мне было просто страшно открыть ему то, о чем я думал все утро.

А именно: возможно, я совершаю ошибку. Конечно, я хочу помочь Лидди и Рейду… но не хочу обижать Зои.

Уэйд был в очередном идеально сшитом костюме, на этот раз с едва заметным серебристым отливом, что делало его похожим на Иисуса, каким его изображают на полотнах, — немного ярче, чем окружающие его люди.

— Рад видеть тебя, Макс, — говорит Уэйд, пожимая мою руку. — Должен признаться, что после нашего воскресного разговора ты не выходишь у меня из головы.

— Правда? — спрашиваю я.

— Мы сейчас должны обсудить все в подробностях, поэтому я буду задавать вопросы, а ты постарайся откровенно на них ответить.

— Можно сперва я спрошу? — интересуюсь я.

Он кивает.

— Безусловно!

— На самом деле это не совсем вопрос. Скорее утверждение. Я имею в виду, что у меня есть право распоряжаться этими эмбрионами, но ведь у Зои оно тоже есть.

Уэйд присаживается на краешек письменного стола Клайва.

— Ты на сто процентов прав, по крайней мере, если рассматривать этот вопрос поверхностно. Вы с Зои имеете одинаковые гаметические права на эти эмбрионы. Но позволь тебя спросить: ты собирался воспитывать этих нерожденных детей в гетеросексуальной семье вместе со своей бывшей женой?

— Да.

— Однако, к сожалению, ваш брак развалился.

— Вот именно! — восклицаю я. — Все пошло не так, как мы планировали. Но в конце концов она, похоже, нашла свое счастье. Возможно, ни вы, ни я так бы не поступили, но зачем мне разрушать ее мечту? Я всегда считал, что она будет хорошей матерью. И она уверяла, что я не обязан выплачивать алименты на ребенка…

— Не торопись! — останавливает меня Уэйд, поднимая руку. — Давай сперва уясним одну деталь. Прежде всего, если ты даже отдашь этих нерожденных детей Зои, ты все равно останешься их отцом. Макс, эти маленькие люди… они уже существуют. Поэтому, даже если они будут расти в семье лесбиянок, ты будешь обязан выплачивать алименты. И даже если твоя бывшая жена сейчас не требует выплачивать их, в любой момент этот ребенок может прийти к тебе и сказать, что ему необходима твоя материальная и эмоциональная поддержка. Зои может говорить, что ты не обязан общаться с ребенком, но не ей принимать подобные решения. — Он складывает руки на груди. — Также ты утверждаешь, что твоя бывшая жена была бы хорошей матерью, — и я нисколько не сомневаюсь, что это правда. А как же твои брат и невестка?

Я смотрю на пастора Клайва.

— Они стали бы лучшими родителями, которых я только могу представить.

— А как насчет любовницы твоей бывшей жены?

— Я мало что о ней знаю…

— Только то, что она хочет забрать у тебя твоих детей, — замечает Уэйд.

Вот все, что мне известно о Ванессе: у меня была жена, жена, которая меня любила, занималась со мной любовью, а теперь неожиданно она спит с другой женщиной, которая соблазнила ее.

Пастор Клайв подходит к большой Библии, лежащей на аналое, и зачитывает вслух:

— «Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое заблуждение». Вот что Господь говорит о гомосексуализме в Послании к Римлянам, стихи 26–27, — сказал пастор. — Гомосексуализм — это извращение. За которое следует наказывать.

— А что, если родится мальчик, Макс? — спрашивает Уэйд. — Ты хотя бы отдаешь себе отчет, что у него все шансы стать гомосексуалистом, если позволить воспитывать его двум лесбиянкам? Честно говоря, даже если бы Зои получила титул «Мать года», кто в этой семье будет папой? Как твой сын научится быть мужчиной?

Я качаю головой. На этот вопрос у меня нет ответа. Если ребенок попадет к Рейду и Лидди, у него будет самый замечательный отец. Отец, которого я сам искал всю жизнь.

— Лучшее решение, которое ты как отец можешь принять, — продолжает Уэйд, — даже если это будет твое единственное решение в роли отца, — спросить себя, как будет лучше для твоего ребенка.

Я закрываю глаза.

— Из слов пастора Клайва я понимаю, что вы с Зои потеряли много детей, когда пытались забеременеть, — ведет свое Уэйд. — Включая и того, что был почти доношен.

Я чувствую, что у меня в горле стоит ком.

— Да.

— Что ты чувствовал, когда он умер?

Я прижимаю большие пальцы к уголкам глаз. Я не хочу плакать. Не хочу, чтобы они видели мои слезы.

— Адскую боль.

— Если ты испытывал подобное, когда потерял одного ребенка, — спрашивает Уэйд, — как же ты будешь чувствовать себя, когда потеряешь еще троих?

«Прости», — думаю я и даже не понимаю, перед кем сейчас извиняюсь.

— Хорошо, — бормочу я.

— Прошу прощения?

— Хорошо, — повторяю я, поднимая взгляд на Уэйда. — Что мы предпримем дальше?

Когда я возвращаюсь домой после встречи, Лидди крутится в кухне. Печет черничный пирог, хотя сейчас совсем не сезон для ягод. Этот пирог мой любимый.

Она и тесто делает сама. Зои никогда сама не месила тесто. Она считала это бессмысленным занятием, когда компания «Пиллсбери» уже сделала за тебя всю тяжелую работу.

— Это называется «для выполнения особого поручения», — объясняю я. — И означает, что Уэйд Престон, будучи адвокатом из другого штата, имеет право представлять меня в суде, потому что у него есть определенный опыт в этой сфере.

— Значит, у тебя два адвоката? — спрашивает Лидди.

— Наверное. Я еще не встречался с Беном Бенджамином, но Уэйд утверждает, что он знаком с судьями в этом штате и поможет мне разработать лучшую стратегию. Раньше он работал секретарем у судьи О’Нила, и есть шанс, что это дело будет слушаться под его председательством.

Лидди склоняется над столом, раскатывая тесто между двумя слоями пленки. Шарик превращается в идеальный круг, который она подбрасывает и опускает в керамическую форму для выпекания.

— Звучит слишком запутанно.

— Да, но они знают свое дело.

Я не хочу, чтобы она волновалась по этому поводу. Хочу, чтобы она верила: все будет так, как она того желает. Позитивный настрой так же важен, как и проходимость труб, когда речь идет о беременности. По крайней мере, так раньше утверждала гинеколог Зои.

Лидди ложкой выкладывает начинку — из ягод, которые она не дает мне «подъедать», сахара и какого-то белого порошка, но не муки, — на тесто. Сверху она кладет несколько кусочков масла. Потом достает из холодильника второй комок теста, чтобы раскатать верхний слой.

Лидди поднимает пищевую пленку, но, вместо того чтобы раскатывать тесто, сгибается, опирается на стол и закрывает лицо руками.

Она рыдает.

— Лидди! Что случилось?

Она качает головой, отмахиваясь от меня.

Меня охватывает паника. Я должен позвонить Рейду! Должен позвонить в 9–1–1!

— Со мной все в порядке, Макс, — сдавленным голосом произносит она. — Честно.

— Но ты же плачешь!

Она поднимает на меня взгляд. Ее глаза — цвета морских камешков, которые находят на берегу, а потом носят в кармане.

— Потому что я счастлива. Ты сделал меня невероятно счастливой.

Я не понимаю, о чем она говорит, как не могу понять, что чувствую, когда она на секунду прижимается ко мне. Лидди поспешно обнимает меня, возвращается к пирогу и раскатывает тесто, как будто Земля только что не перестала вращаться.

У Бена Бенджамина маленькие круглые очки и напоминающий узкую воронку рот. Он сидит напротив меня в конференц-зале церковного офиса и записывает все, что я говорю, как будто позже будет проходить викторина.

— Как вы разделили имущество? — спрашивает он.

— Каждому свое.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, Зои забрала свои музыкальные инструменты, я забрал свой садовый инвентарь. Мы решили, что каждый погашает свои долги. До́ма и другой недвижимости у нас не было.

— В своем окончательном решении вы касались вопроса эмбрионов?

— Нет. Нам не приходило в голову, что они тоже имущество.

Уэйд подается вперед.

— Разумеется, нет. Они — люди.

Бен делает пометку в своем блокноте.

— Следовательно, когда вы сами представляли себя в суде, оба допустили добросовестное заблуждение. Вы забыли во время бракоразводного процесса обсудить судьбу этих маленьких… людей… находящихся замороженными в пробирках. Верно?

— Видимо, да, — соглашаюсь я.

— Нет, вы уверены в этом, — поправляет меня Бен. — Потому что именно с этого мы и начнем дело. Вы не понимали, что во время развода необходимо было поднять и этот вопрос, поэтому мы подаем иск в суд по семейным делам.

— А что, если Зои первая подаст иск? — спрашиваю я.

— Поверьте мне, — заверяет Уэйд, — клиника и пальцем не пошевелит, не получив согласие от вас обоих или до решения суда. Но я собираюсь позвонить в клинику и убедиться в этом.

— Но даже если мы обратимся в суд, не решит ли судья, что я просто затеял склоку, а на самом деле хочу отдать своих детей? Я к тому, что Зои хочет забрать их себе.

— Это неопровержимый аргумент, — соглашается Бен, — но только вы оба имеете равные права на эти эмбрионы…

— На нерожденных детей, — поправляет Уэйд.

Бен вскидывает голову.

— Верно. Детей. У вас столько же прав распоряжаться их судьбой, как и у вашей бывшей жены. Даже если бы вы захотели их уничтожить…

— Чего он, разумеется, не хочет, — вносит свою лепту пастор Клайв.

— Разумеется, но если бы захотел, то суд вынужден был бы уважать ваше решение.

— Суд больше всего печется об интересах ребенка, — добавляет Уэйд. — Ты слышал этот термин. А здесь приходится выбирать между традиционной христианской семьей и союзом людей, который даже близко не подходит под это описание.

— Мы вызовем в качестве свидетелей вашего брата с женой. Они станут главным и весомым аргументом в суде, — говорит Бен.

Я провожу ногтем большого пальца по выемке на столе. Вчера вечером Лидди с Рейдом подыскивали в Интернете имя ребенку. «Джошуа — звучит красиво», — сказал Рейд. Лидди предложила назвать Мейсон. «Слишком современное», — возразил Рейд. На что Лидди ответила: «А что думает Макс? Он должен сказать свое слово».

Я кладу ладони на стол.

— Кстати, о суде… Наверное, следовало обговорить это раньше, но я не могу позволить себе нанять даже одного адвоката, не говоря уже о двух.

Пастор Клайв кладет руку мне на плечо.

— Об этом можешь не беспокоиться, сынок. Церковь берет все расходы на себя. В конце концов, этот процесс привлечет к нам повышенное внимание.

Уэйд откидывается на спинку кресла, на его лице расплывается улыбка.

— Внимание… — говорит он. — В привлечении внимания я дока.

Зои

Мне нравится Эмма. И Элла. И Ханна.

Мы лежим на полу гостиной в окружении всех книг с вариантами детских имен, которые только смогли найти в соседнем книжном магазине.

— А если цветочные имена? — предлагает Ванесса. — Роза? Лилия? Дейзи?[17] Мне всегда нравилось имя Дейзи.

— А как насчет имен для девочек, которые могут носить и мальчики? — предлагаю я. — Например, Стиви. Или Алекс.

— В таком случае мы бы вдвое сократили время поиска, — соглашается Ванесса.

Я беременела трижды и раньше всегда избегала этого — надежды. Значительно легче не расстраиваться, когда не питаешь никаких надежд.

Однако на этот раз я не могу удержаться. Видимо, что-то в разговоре с Максом заставляет меня верить, что все может получиться.

В конце концов, он же не отказался сразу, как я боялась.

А это означает, что он все еще думает.

Наверное, это хороший знак, правда?

— Джо, — предлагает Ванесса. — Прелестное имя.

— Если бы ты была самкой кенгуру… — Я переворачиваюсь на спину и смотрю на потолок. — Клауд.

— Ни в коем случае! Никаких имен в стиле хиппи. Никаких Клауд, Рейн или Мэдоу.[18] Представь, что когда-то бедняжке исполнится девяносто и он будет жить в доме престарелых…

— Я сейчас не об именах, — говорю я. — Я подумала о детской. Мне всегда казалось, что было бы спокойнее засыпать, любуясь на облака, нарисованные на потолке.

— Клёво! Думаешь, в «Желтых страницах» найдется телефончик Микеланджело?

Я как раз швыряю в нее подушкой, когда раздается звонок в дверь.

— Ты кого-то ждешь? — удивляюсь я.

Ванесса качает головой.

— А ты?

На пороге стоит улыбающийся мужчина. У него на голове красная бейсболка, одет он в футболку с логотипом «Ред Сокс» и совершенно не похож на серийного убийцу, поэтому я открываю дверь.

— Вы Зои Бакстер? — спрашивает он.

— Да.

Он достает из заднего кармана пачку голубых листов.

— Это вам. Повестка в суд.

Я разворачиваю документ, и на меня со страницы прыгают слова:

Просит достопочтенный суд…

…присудить ему право полностью распоряжаться и предоставить опеку над его нерожденными детьми…

…желает отдать их в подходящую полноценную семью…

Я опускаюсь на пол и продолжаю читать.

В подтверждение вышесказанного сим констатирую:

1. Истец является биологическим отцом этих нерожденных детей, которые были зачаты во время гетеросексуального, благословленного Господом, законного брака, чтобы вырастить и воспитать их в законном, гетеросексуальном браке, благословленном Господом.

2. После зачатия этих нерожденных детей стороны развелись.

3. После развода ответчица стала вести распутный, порочный гомосексуальный образ жизни.

4. Ответчица обратилась в клинику, чтобы завладеть этими нерожденными детьми и подсадить их своей любовнице-лесбиянке.

— Зои!

Голос Ванессы звучит откуда-то издалека. Я слышу ее, но не могу пошевелиться.

— Зои! — снова окликает она и выхватывает документы у меня из рук.

Я открываю рот, но не издаю ни звука. Нет слов, чтобы описать такое чудовищное предательство.

Ванесса так быстро пролистывает страницы, что мне кажется, они сейчас вспыхнут ярким пламенем.

— Что за ерунда?

Затишье — всего лишь дым и зеркала. Тебя могут ранить, даже не нанося удар.

— Это от Макса, — говорю я. — Он пытается отнять нашего ребенка.

Ванесса

В 2008 году сразу после Дня благодарения одна женщина на смертном одре призналась, что сорок два года назад убила двух девушек за то, что они смеялись над ней, потому что она была лесбиянкой. Шэрон Смит зашла в кафе-мороженое в Стаунтоне, штат Виргиния, где работали все трое, чтобы сказать, что завтра на работу выйти не сможет. По сведениям полиции, слово за слово — и она их застрелила.

Не знаю, зачем она взяла с собой автоматический пистолет калибра 6,35 мм, когда шла в кафе-мороженое, но я могу понять, что ею двигало. В особенности сейчас, когда стою, держа в руках это смешное исковое заявление от бывшего мужа Зои.

То самое, в котором меня называют распутной и отклоняющейся от нормы.

Меня охватило чувство, которое, как я считала, осталось во временах студенчества, когда девчонки в раздевалке обзывали меня лесби и отодвигались от меня, потому что были уверены, что я стану на них пялиться. Или когда на танцах меня зажал в темном углу и облапал какой-то ублюдок из футбольной команды, который поспорил с приятелями, что сможет превратить меня в настоящую девушку. Меня наказывали просто за то, что я оставалась сама собой, и мне так хотелось сказать: «А какое вам до меня дело? Почему бы вам не заняться собой?»

И хотя я не приветствую насилия, чтобы мое поведение и на самом деле нельзя было назвать распутным и девиантным, в это мгновение я пожалела, что у меня не хватает смелости известной писательницы-феминистки Шэрон Смит.

— Сейчас я позвоню этому сукиному сыну! — грозится Зои.

Не помню, чтобы она так расстраивалась. Ее лицо стало просто пунцовым, она плачет и одновременно извергает проклятия. Она с такой силой жмет на кнопки телефона, что трубка выпадает у нее из рук. Я поднимаю ее, включаю громкую связь и кладу на кухонный стол, чтобы обеим было слышно.

Откровенно говоря, я даже удивлена, что Макс вообще снял трубку.

— Мне нельзя с тобой разговаривать. Мой адвокат сказал, что…

— Почему? — перебивает его Зои. — Почему ты так со мной поступаешь?

Повисает долгое молчание — настолько долгое, что мне начинает казаться, что Макс положил трубку.

— Ты тут ни при чем, Зои. Я так поступаю ради наших детей.

Когда на том конце провода раздаются гудки, Зои хватает телефон и швыряет его через всю кухню.

— Он ведь не хочет иметь детей, — плачет она. — Как он собирается поступить с эмбрионами?

— Не знаю.

Мне ясно одно: для Макса здесь дело не в детях. Все дело в Зои, в том образе жизни, который она ведет.

Другими словами, ее наказывают за то, что она просто хочет быть собой.

Неожиданно перед моим мысленным взором вспыхивает воспоминание о том, как рыдала моя мама, когда однажды повела меня к доктору на прививку. Мне было пять лет, и естественно, что я до смерти боялась уколов. Я практически все утро учащенно дышала из-за боязни грядущей боли, и было вполне предсказуемым, что я вся сжалась в комок, пытаясь увернуться от медсестры. Однако при звуке маминых рыданий я тут же замерла. В конце концов, не ей же будут делать прививку?

«Мне больно, — попыталась объяснить она, — если больно тебе».

Я была слишком мала и воспринимала все чересчур буквально, чтобы до конца понять смысл ее слов, и до настоящего момента я никого не любила настолько сильно, чтобы понять, что мама имела в виду. Но, видя Зои в таком состоянии, зная, что самая заветная мечта ускользает у нее из рук, — честно, я даже дышать не могу. Я ничего не вижу, у меня перед глазами все полыхает огнем.

Поэтому я оставляю ее в кухне и направляюсь в спальню. Опускаюсь на колени перед тумбочкой и начинаю шарить в старых непрочитанных выпусках журнала «Школьный психолог» и рецептах, которые я вырезала по средам из газеты, намереваясь когда-нибудь приготовить по ним, но так и не находила для этого времени. Под несколькими выпусками журнала лежит экземпляр бюллетеня «Право выбора» — журнала для транссексуалов, лесбиянок, геев, бисескуалов и неопределившихся. На обороте раздел объявлений: «АЗПГЛ. Адвокаты и защитники прав геев и лесбиянок. Уинтре-стрит, Бостон».

Я хватаю бюллетень и несу его в кухню, где над столом увядает Зои. Я поднимаю телефон, улетевший под подоконник, и набираю номер, указанный в объявлении.

— Здравствуйте, — отрывисто говорю я. — Меня зовут Ванесса Шоу. Моей жене только что прислали повестку в суд. На нее подал иск ее бывший муж. Он пытается получить опеку и право распоряжаться замороженными эмбрионами, которыми мы рассчитывали воспользоваться, чтобы завести ребенка. А он превращает все это в протестантское, правое, ударяющее по правам геев дело, создающее прецедент. Вы можете нам помочь?

Слова льются яростным потоком. Зои поднимает со стола голову и широко распахнутыми глазами смотрит на меня.

— Да, — говорю я секретарю, — я подожду.

В трубке звучит приглушенная музыка. Именно Зои рассказала мне, что компания, которая придумала эту чудовищную, набившую оскомину фоновую музыку, в 2009 году обанкротилась. Она назвала это музыкальной кармой.

Зои подходит ко мне, берет у меня из рук бюллетень и читает объявление о юридических услугах.

— Если Макс хочет войны, — говорю я ей, — он ее получит.

Когда мне было двадцать четыре года, я сломала лодыжку, играя в хоккей на следующий день после Рождества. Треснула именно малая берцовая кость, и хирург прикрепил к моей кости металлическую пластину (я люблю повторять, что именно тогда мужчине удалось в последний раз уложить меня в постель). И хотя в больницу меня приходили навещать игроки моей команды, маме пришлось переехать ко мне, потому что я стала совершенно недееспособной. Я могла передвигаться по дому на костылях, но не могла сходить сама в туалет. Не могла выбраться из ванной. Я вообще не могла никуда выйти, потому что костыли разъезжались на мерзлой земле.

Если бы не мама, мне, наверное, довелось бы существовать на водопроводной воде, соленых крекерах и ужасных мыльных операх.

Но мама героически помогала мне залезать в ванну и вылезать из нее. Мыла мне голову в раковине, чтобы я не упала. Возила на прием к врачу, забивала продуктами холодильник и убирала в доме.

В ответ я жаловалась и ворчала на нее, потому что на самом деле злилась на себя. В конце концов я перегнула палку. Она швырнула тарелку с приготовленной для меня едой — горячий сандвич с сыром, если память меня не подводит, потому что я, помню, брюзжала, что сыр американский, а не голландский, — и вышла за дверь.

«Отлично! — сказала я себе. — Сама справлюсь».

И справлялась. По крайней мере, первые три часа. А потом мне захотелось пи́сать.

Я доковыляла на костылях до туалета, но не смогла усесться на унитаз, потому что боялась упасть. Закончилось тем, что я, стоя на одной ноге, попи́сала в пустую кофейную чашку, а потом упала на кровать и позвонила маме.

«Прости меня! — рыдала я. — Я без тебя беспомощна!»

«Вот тут ты ошибаешься, — возразила мама, — ты не беспомощная. Тебе просто нужна помощь. А это большая разница».

На письменном столе Анжелы Моретти стояла запечатанная стеклянная банка, а внутри плавало нечто, напоминающее сушеную сливу.

— А-а, — сказала она, заметив мое любопытство, — это с моего последнего дела.

Мы с Зои взяли выходной, чтобы встретиться с Анжелой у нее в конторе в центре Бостона. Она напоминает мне фею Динь-Динь — хрупкая, произносящая сто слов в минуту. Когда она поднимает банку и придвигает ближе ко мне, ее черные кудри подрагивают.

— Что это?

— Яичко, — отвечает Анжела.

Неудивительно, что я его не узнала. Сидящая рядом со мной Зои давится и заходится кашлем.

— Одному идиоту откусили его во время пьяной драки в баре.

— И он сохранил его на память? — Я не верю своим ушам.

— В формальдегиде. — Анжела пожимает плечами. — Мужчины… — говорит она, как будто этим все объясняется. — Я представляла интересы его бывшей жены. Сейчас она состоит в однополом браке, а этот урод не позволяет ей видеться с детьми. Она принесла это мне на сохранение, потому что, по ее словам, для него это самый важный в мире предмет. Я сберегла его, потому что мне понравилась сама идея подержать истца за яйца.

Мне сразу понравилась Анжела — и не потому, что хранит на своем столе репродуктивный орган. Мне она нравится потому, что, когда мы с Зои вошли к ней в контору, никто ни капли не удивился, заметив, что мы держимся за руки, — из солидарности или на нервной почве. Мне нравится Анжела еще и потому, что она на нашей стороне, и мне даже не пришлось ее переманивать.

— Мне на самом деле очень страшно, — признается Зои. — Я просто не могу поверить, что Макс может так поступить.

Анжела достает блокнот и дорогую на вид шариковую ручку.

— Знаешь, жизнь иногда меняет людей. Мой двоюродный брат, Эдди, был самой последней сволочью на севере Нью-Джерси, пока не попал на войну в Персидском заливе. И я говорю не только о своенравном характере — он был из тех ребят, которые обязательно попытаются сбить белку, если та будет перебегать дорогу перед их машиной. Не знаю, что уж Эдди повидал в пустыне, но он, когда вернулся домой, стал монахом. Истинная правда!

— Вы сможете нам помочь? — спрашиваю я.

Зои прикусывает губу.

— И скажите, сколько будут стоить ваши услуги.

— Ни копейки, — отвечает Анжела. — И я говорю в буквальном смысле. Наша организация некоммерческая. Мы уже более тридцати лет защищаем в Новой Англии гражданские права геев, лесбиянок, транссексуалов, бисексуалов и неопределившихся. Мы довели до суда дело, ставшее прецедентом, — дело «Гудридж против Министерства здравоохранения», в котором утверждалось, что неконституционно запрещать геям вступать в брак, — и в результате Массачусетс стал первым штатом, где узаконили однополые браки еще в две тысячи четвертом году. Мы отстаивали права геев на усыновление, чтобы сожитель или сожительница биологического родителя ребенка могли усыновить этого ребенка и стать ему вторым законным родителем, при этом биологическая мать не лишается своих прав. Мы бросили вызов федеральному Закону о защите брака. Ваш случай соответствует именно нашему профилю, — говорит Анжела, — равно как и случай твоего бывшего мужа соответствует тому, чем занимается Уэйд Престон.

— Ты знакома с этим адвокатом? — спрашиваю я, тоже переходя на «ты».

Она хмыкает.

— Знаешь, чем отличаются друг от друга Уэйд Престон и гриф? Программой лояльности авиакомпании. Уэйд — свихнувшийся гомофоб, который путешествует по стране, пытаясь заставить правительства штатов внести изменения в свои конституции и запретить однополые браки. Он — Анита Брайант и Джесси Хелмс нашего тысячелетия в одном флаконе, к тому же засунутый в костюм от «Армани». Но он играет жестко и грубо, поэтому процесс будет не из приятных. Он наверняка привлечет средства массовой информации и поставит суд на уши, потому что захочет склонить общественность на свою сторону. Он представит вас как наглядный пример не состоящих в законном браке нехристей, которые недостойны воспитывать ребенка. — Анжела переводит взгляд с меня на Зои. — Я должна знать, что вы обе готовы к этой долгой борьбе.

Я беру Зои за руку.

— Абсолютно.

— Но мы состоим в браке, — возражает Зои.

— Только не по законам великого штата Род-Айленд. Если бы дело рассматривалось в суде Массачусетса, ваши позиции были бы намного прочнее, чем в вашем родном штате.

— А как же миллионы традиционных пар, которые не состоят в браке, но воспитывают детей? Почему никто не подвергает сомнению их родительские способности?

— Потому что Уэйд Престон сделает все, чтобы это дело рассматривалось как вопрос о предоставлении опеки, даже несмотря на то, что мы говорим не о детях, а об имуществе. А поскольку дело касается опеки, под прицелом окажется ваш моральный облик.

Зои качает головой.

— Биологически это мой ребенок.

— На это тебе возразят, что это ребенок и Макса тоже. У него столько же прав на эти эмбрионы, как и у тебя. А Престон станет убеждать, что у отца более высоконравственные планы на этих нерожденных детей.

— Ну, Макса трудно назвать образцовым отцом-христианином, — говорю я. — Он не женат. Бывший алкоголик.

— Отлично, — бормочет Анжела, записывая это себе в блокнот. — Это может пригодиться. Но мы все еще не знаем, как Макс намерен поступить с этими эмбрионами. Наша задача — представить вас любящей, преданной парой, которая крепко стоит на ногах и пользуется уважением коллег.

— И этого будет достаточно? — удивляется Зои.

— Не знаю. Мы не в состоянии контролировать дикую гонку, которую намерен начать Уэйд Престон, но у нас сильные позиции, и мы не позволим ему подмять нас под себя. А сейчас мне нужно больше узнать о вас. Когда вы поженились?

— В апреле, в Фолл-Ривере, — отвечаю я.

— А где проживаете в настоящий момент?

— В Уилмингтоне, штат Род-Айленд.

Анжела делает пометки.

— Проживаете вместе?

— Да, — отвечаю я. — Зои переехала ко мне.

— У вас собственный дом?

Я киваю.

— В нем три спальни. Для детей у нас достаточно места.

— Зои, — продолжает задавать вопросы Анжела, — я знаю, ты лечилась от бесплодия и не имеешь детей. А ты, Ванесса? Ты когда-нибудь была беременна?

— Нет.

— Но у нее нет проблем с бесплодием, — добавляет Зои.

— Я думаю, что нет. Лесбиянкам не от кого беременеть, поэтому никогда не знаешь наверняка.

Анжела усмехается.

— Давайте немного поговорим о Максе. Когда вы были женаты, он пил?

Зои опускает глаза.

— Иногда я находила спрятанную бутылку, но тут же ее выбрасывала. Он знал, что я выливаю спиртное, — в конце концов, он сам относил пустые бутылки в утилизацию. Но мы никогда об этом не говорили. Если я находила тайник, то выливала содержимое бутылки в раковину, а он начинал вести себя как образцовый муж: предлагал помассировать спинку, водил в ресторан… Это продолжалось до того момента, пока я не находила очередную бутылку в мешках для пылесоса или за лампочками в туалете.

— Макс когда-либо прибегал к насилию?

— Нет, — отвечает Зои. — Мы прошли через ад, пытаясь завести ребенка, но я ни секунды не сомневалась в том, что он меня любит. Сейчас слова, которые срываются с губ Макса, совершенно не его. Так мог бы сказать его брат.

— Брат?

— До нашего знакомства с Максом о нем пекся Рейд, он же отправил его в организацию анонимных алкоголиков. Рейд член церкви Вечной Славы, куда теперь ходит и Макс. Макс живет у брата.

— Знаете, как называется монашка, которая успешно сдает экзамен, дающий ей право заниматься юридической практикой? — спрашивает Анжела, лениво просматривая исковое заявление, которое я, предварительно позвонив, отправила ей по факсу. — Сестра в законе.[19]

Сидящая рядом Зои смеется.

— Вот это другой разговор! — восклицает Анжела. — Пока адвокат может смешно шутить, надежда еще жива. А шуток я знаю миллион. — Она кладет факс на стол. — Здесь много религиозных терминов. А не мог Рейд повлиять на решение Макса подать иск?

— Или Клайв Линкольн, — отвечает Зои. — Он пастор этой церкви.

— Приятный мужчина, — отвечает Анжела, закатывая глаза. — Однажды он выплеснул на меня ведро краски на ступеньках суда в Массачусетсе. Макс всегда был религиозен?

— Нет. Когда мы поженились, то даже прекратили ходить в гости к Рейду с Лидди, потому что стало казаться, что нам постоянно читают проповеди.

— Как тогда Макс относился к гомосексуализму? — задает следующий вопрос Анжела.

Зои прикрывает глаза.

— Не помню, чтобы мы вообще затрагивали эту тему. Я к тому, что открыто он не выражал свою нетерпимость, но, с другой стороны, и за права геев не ратовал.

— Сейчас у Макса есть девушка?

— Не знаю.

— Когда вы сообщили ему, что хотите подсадить эти эмбрионы, он вам сказал что-нибудь о том, что имеет на них виды?

— Нет. Он ответил, что подумает, — призналась Зои. — Я вернулась домой и сказала Ванессе, что, мне кажется, все будет хорошо.

— Что ж, люди часто оказываются не теми, кем мы их считаем. — Анжела откладывает блокнот. — Давайте обсудим, как будет проходить сам процесс. Зои, ты знаешь, что должна будешь давать показания. И ты тоже, Ванесса. Вы должны будете откровенно, ничего не скрывая, рассказать о своих отношениях, хотя на вас может обрушиться град упреков даже в наши дни. Я сегодня утром позвонила секретарю и узнала, что дело будет вести судья О’Нил.

— Это хорошо? — спрашиваю я.

— Нет, — прямо отвечает Анжела. — Знаете, как называют адвоката, у которого коэффициент умственного развития равен пятидесяти, нет? Ваша честь. — Она хмурится. — Патрик О’Нил должен идти на пенсию — лично я молюсь об этом вот уже целых десять лет. У него крайне традиционные, консервативные взгляды.

— Мы можем поменять судью? — интересуется Зои.

— К сожалению, нет. Если бы можно было менять судей только потому, что нам не нравятся те, кого нам назначили, мы бы постоянно заявляли об отводах судей. Тем не менее даже такой консерватор, как О’Нил, должен руководствоваться законом. А по закону у нас очень сильная позиция.

— Каким был исход подобных дел в Род-Айленде?

Анжела смотрит на меня.

— Прецедентов еще не было. Мы делаем закон.

— Следовательно, — бормочет Зои, — исход дела неизвестен.

— Послушай, — говорит Анжела. — Я бы лично судью О’Нила не выбрала, но мы имеем то, что имеем. А потому представим наше дело таким образом, чтобы он понял: вы двое лучше других сможете распорядиться этими эмбрионами. Главный довод Уэйда Престона базируется на том, что нет ничего прекраснее традиционной семьи, однако Макс не женат. У него нет даже собственного дома, где мог бы расти ребенок. С другой стороны, вы обе являетесь образцом верной, любящей, интеллигентной пары. Вы первые в клинике подняли вопрос об использовании эмбрионов. В конце концов дело сведется к тому, что на одной чаше весов будете вы, на другой — Макс. И даже такой судья, как Патрик О’Нил, сообразит, что по чем.

Неожиданно у нас за спиной раздался негромкий стук в дверь. В кабинет заглядывает секретарша.

— Анжела! Пришел посетитель, которому ты назначала на одиннадцать.

— Отличный малый, вы должны с ним познакомиться. Он транссексуал и хочет попасть в школьную футбольную команду, но пока ему еще не сделали операцию, а тренер говорит, что не может позволить себе расходы на отдельный гостиничный номер. Так что выиграем и это дело. — Анжела встает. — Я позвоню вам, скажу, что делать дальше, — обещает она. — Может быть, у вас есть вопросы?

— У меня есть один, — отвечает Зои, — но он несколько личный.

— Хочешь знать, не лесбиянка ли я?

Зои вспыхивает.

— Ну… да… Если не хочешь, можешь не отвечать.

— Я традиционной ориентации. Традиционнее не бывает. У нас с мужем трое озорников, и в доме постоянно все вверх дном.

— Но ты… — Зои замолкает. — Ты же работаешь здесь…

— Я до безумия люблю курицу «гунбао» — классическое блюдо сычуаньской кухни, но на сто процентов уверена, что во мне нет примеси восточной крови. Мне нравятся романы Тони Моррисона и фильмы Тайлера Перри, хотя я не чернокожая. — Анжела улыбается. — Я традиционной ориентации, Зои. И счастлива замужем. А работаю я здесь, потому что считаю, что и вы имеете право на счастье.

Не могу с уверенностью сказать, когда я начала убеждать себя, что у меня никогда не будет детей. Разумеется, я еще достаточно молода, но ситуация в корне меняется, если ты лесбиянка. К тому же, в отличие от людей с традиционной ориентацией, от которых ожидается, что они пойдут по проторенной дорожке, ведущей к браку и детям, однополой паре необходимо приложить серьезные усилия и вложить немало средств, чтобы завести ребенка. Лесбиянкам нужен донор спермы, геям — суррогатная мать. Или мы вынуждены погружаться в волокиту с усыновлением, где однополым парам часто дают от ворот поворот.

Я никогда не принадлежала к тем девчонкам, которые мечтают о детях и примеряют на себя роль мамочек, баюкая плюшевых медвежат. Поскольку я была единственным ребенком в семье, мне не довелось заботиться о младших братьях и сестрах. До Зои у меня уже несколько лет не было серьезных отношений. Если бы пришлось выбирать, я бы с радостью выбрала любовь без продолжения рода.

Кроме того, я убедила себя, что у меня уже есть дети. Почти шестьсот человек из средней школы Уилмингтона. Я выслушиваю их, плачу вместе с ними, уверяю их, что завтра все будет казаться не таким ужасным, как сегодня. Я не перестаю думать даже о выпускниках, общаюсь с ними в Интернете. Мне приятно узнавать, что, как я и обещала, все сложилось хорошо.

Но в последнее время я много думаю.

Что, если бы я была настоящей, а не всеобщей второй мамой между восемью утра и тремя часами дня? Что, если бы на школьный бал я пришла как зритель, а не выступала с речью? А что, если бы однажды я оказалась по другую сторону стола школьного психолога, прося за свою дочь, которая отчаянно хотела бы попасть на занятия по английскому языку, когда все классы уже укомплектованы?

До сих пор я еще никогда не чувствовала зарождающуюся внутри себя крошечную жизнь. Но могу поспорить, что это ощущение чем-то напоминает надежду. Как только почувствуешь надежду, сразу ощутишь, когда ее потеряешь.

У нас с Зои нет детей, но мы позволили себе мечтать о ребенке. И признаюсь вам: с этого момента я пропала.

Утро выдалось кошмарное. Одного старшеклассника временно исключили из школы за то, что он поломал автомат, напившись сиропа от кашля, чтобы поймать кайф. Но сейчас все спокойно. Я бы позвонила Зои, но знаю, что ей некогда. Чтобы поехать к адвокату, ей пришлось отпроситься в больнице; из-за этого она отложила урок с Люси, чтобы иметь возможность несколько часов провести в детском ожоговом отделении. Стоит май, у меня самой по горло работы, но вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, я включаю компьютер и набираю в поисковике слово «беременность».

Щелкаю по первому же сайту.

«Срок три-четыре недели: ваш ребенок размером с маковое зернышко.

Седьмая неделя: ваш ребенок размером с ягоду черники.

Девятая неделя: ваш ребенок размером с оливку.

Девятнадцатая неделя: ваш ребенок размером с манго.

Двадцать шестая неделя: ваш ребенок размером с баклажан.

Роды: ваш ребенок размером с арбуз».

Я прижимаю руки к животу. Кажется невероятным, что он вскоре может стать кому-то домом. По крайней мере, кому-то размером с оливку. Почему все описывается на примерах овощей и фруктов? Неудивительно, что беременные женщины постоянно хотят есть.

Неожиданно в мой кабинет врывается Люси.

— Какого черта! — кричит она.

— Выбирай выражения! — отвечаю я.

Она закатывает глаза.

— Знаете, если я нахожу время, чтобы встретиться с ней, она могла бы хоть из вежливости не пропускать урок!

Я без труда понимаю, почему злится Люси: на самом деле она огорчена из-за того, что урок пришлось отложить. И что — но она скорее умрет, чем признается в этом! — ей нравятся уроки Зои.

— Я оставила записку на твоем шкафчике, — отвечаю я. — Ты не получала?

Таким образом мы в школе общаемся: оставляем на шкафчиках записки, что нужно посетить школьного психолога или педсовет, даже объявления о школьном чемпионате по хоккею на траве.

— К своему шкафчику я даже не приближаюсь. В прошлом году кто-то положил туда дохлую мышь, просто чтобы посмотреть на мою реакцию.

Чудовищно, но не удивительно. Подростки не устают изумлять меня своей изобретательностью и жестокостью.

— На этой неделе у Зои немного сдвинулось расписание, ей пришлось кое-что перенести. Она придет на следующей неделе.

Люси не спрашивает меня, откуда я это знаю. Она и понятия не имеет, что ее музыкальный терапевт — моя жена. Однако известие о том, что Зои исчезла не навсегда, похоже, примиряет ее с действительностью.

— Значит, она придет, — повторяет Люси.

Я киваю.

— А ты этого хочешь?

— Если она меня бросит, ее поступок идеально, черт побери, впишется в мою жизнь! Понадеешься на человека, а он тебя кинет.

Люси поднимает на меня глаза.

— Выбирай выражения! — произносим мы одновременно.

— Ваш урок на барабанах был очень интересным, — говорю я, вспоминая импровизированный рок-концерт в столовой.

После этого экспромта я целый час провела в кабинете директора, пытаясь объяснить пользу музыкальной терапии для склонных к суициду подростков. А потому повторная чистка кастрюль, сковородок и половников — ничтожная плата за психическое здоровье.

— Для меня раньше никто ничего подобного не делал, — признается Люси.

— Что ты имеешь в виду?

— Зои знала, что ей попадет. Но ей было плевать. Вместо того чтобы заставлять меня делать то, что я должна делать, или быть тем, кем все хотят меня видеть, она совершила настоящее безумие. Это было… — Люси запинается, пытаясь подобрать слова. — Это было чертовски смело, вот как!

— Возможно, Зои дает тебе свободу почувствовать себя самой собой.

— Возможно, вы тратите время, отведенное на музыкальную терапию, возомнив себя Фрейдом.

Я усмехаюсь.

— Тебя не проведешь.

— Ваши мысли на лбу написаны.

— Люси, не забывай, — напоминаю я, — через два месяца каникулы.

— Это вы мне говорите? Да я дни считаю!

— Что ж, если ты собираешься и летом заниматься музыкальной терапией, об этом надо побеспокоиться заранее.

Люси переводит взгляд на меня. Я вижу, что об этом она даже не думала: когда в июне закончатся уроки, закончатся все школьные занятия, включая психологические сеансы, проводимые в школе.

— Уверена, Зои согласится заниматься с тобой летом, — успокаиваю я. — А я с радостью дам вам ключи, чтобы вы могли заниматься в школе.

Она задирает подбородок.

— Посмотрим! На самом деле мне все равно.

Но она хочет, очень. Просто ей трудно признаться в этом.

— Тебе следует быть честной, Люси, — говорю я, — у тебя значительный прогресс. Во время вашего первого с Зои занятия ты не могла дождаться, когда вырвешься из этого кабинета, а посмотри на себя сейчас. Ты злишься, что она отменила занятие.

Люси сверкает глазами, и мне кажется, что сейчас она пошлет меня куда-нибудь в анатомически непроходимое место, но она только пожимает плечами.

— Она зацепила меня. Но… в хорошем смысле. Сродни тому, как стоишь на берегу океана и кажется, что ты управляешь ситуацией, но когда в очередной раз опускаешь глаза, то замечаешь, что стоишь уже по колено в воде. И прежде чем ты начинаешь бить тревогу, понимаешь, что на самом деле не прочь поплавать.

Моя рука под столом снова прижалась к животу. Наш ребенок будет размером со сливу, нектарин, танжело. Самый сладкий плод. Неожиданно мне захотелось услышать голос Зои, которая в тысячный раз спрашивает, можно ли утилизировать упаковки от йогурта, брала ли я на прошлой неделе ее голубую блузку, отдала ли ее в чистку. Я хочу провести с ней десять тысяч обычных дней; я хочу этого ребенка как доказательство того, что мы любили друг друга настолько сильно, что случилось чудо.

— Да, — соглашаюсь я. — Она именно такая.

Анжела Моретти обещала позвонить, когда будут новости, но мы не ожидали, что это случится так скоро. Она сказала, что на этот раз хотела бы сама приехать к нам, поэтому мы с Зои приготовили овощную лазанью и открыли вино еще до приезда Анжелы — исключительно на нервной почве.

— А если она не любит лазанью? — спрашивала Зои, перемешивая салат.

— С итальянской фамилией Моретти?

— Это ничего не значит.

— А разве кто-то не любит лазанью? — удивляюсь я.

— Не знаю. Многие.

— Зои, любит она макароны или нет, на исход дела это никак не повлияет.

Она поворачивается, скрестив руки.

— Не нравится мне все это. Если бы речь шла о пустяке, она бы просто сказала по телефону.

— А может, она узнала, что ты готовишь чертовски вкусную лазанью.

Зои роняет щипцы, которыми перемешивает салат.

— Нервы ни к черту, — говорит она. — Не могу это вынести.

— Сначала будет намного хуже, прежде чем забрезжит свет.

Она бросается ко мне в объятия, и целую минуту мы просто обнимаем друг друга, стоя в кухне.

— Сегодня в доме престарелых во время группового сеанса мы звонили в колокольчики, а миссис Гривс встала, пошла в туалет и забыла вернуться, — рассказывает Зои. — Она была нотой фа. Ты даже не представляешь, насколько трудно играть «О благодать!» без ноты фа!

— И куда она пошла?

— Персонал приюта обнаружил ее в гараже. Она сидела в грузовике, который возил стариков по четвергам в бакалейный магазин. Колокольчик они обнаружили в печке примерно через час.

— В работающей?

— Машине? — уточняет Зои.

— Печке.

— Слава богу, нет.

— Мораль сей истории такова: возможно, нам с тобой придется пережить тяжелый судебный процесс, но свои колокольчики мы не потеряли.

Я чувствую, как она улыбается мне в ключицу.

— Я знала, что ты знаешь, как утешить, — говорит Зои.

У входной двери раздается стук. Не успеваю я открыть, как Анжела начинает тараторить:

— Знаешь, что общего между Уэйдом Престоном и донором спермы? Один из трех миллионов шансов стать человеком. — Она протягивает толстую пачку бумаг. — Тайна раскрыта. Теперь нам известно, как Макс собирается поступить с эмбрионами: подарить их брату!

— Что? — Это голос Зои, но он звучит как удар.

— Я не понимаю. — Я листаю документы, но они изобилуют юридической терминологией. — Он не может их просто подарить!

— Он абсолютно уверен, что стоит попробовать, — отвечает Анжела. — Сегодня я получила ходатайство от Бена Бенджамина, местного адвоката, который работает в паре с Уэйдом Престоном. Он хочет привлечь Рейда и Лидди Бакстер в качестве соистцов. Макс присоединяется к этому ходатайству и называет своего брата и невестку будущими реципиентами этих эмбрионов. — Анжела хмыкает. — Угадайте с десяти раз, кто оплачивает толстые счета Уэйда!

— Значит, они просто покупают эмбрионы?

— Они в этом никогда не признаются, но, в сущности, именно это они и делают. Рейд с Лидди оплачивают судебные издержки, они позиционируют себя потенциальными родителями — одним махом Уэйд получает свой гонорар и традиционную христианскую пару, чтобы размахивать ею, как знаменем, перед судьей О’Нилом.

Очень медленно я складываю кусочки мозаики.

— Ты хочешь сказать, что Лидди намерена вынашивать ребенка Зои?

— Таков их план, — подтверждает Анжела.

Я настолько зла, что в буквальном смысле дрожу от гнева.

— Я буду вынашивать ребенка Зои.

Но Анжела уже не слушает, она смотрит на Зои.

— Зои, что с тобой?

Я слишком хорошо знаю эту особенность своей второй половинки: когда она кричит, удар минует быстро; когда ее голос больше напоминает шепот — она в гневе; а сейчас слова Зои фактически не слышны.

— Ты намекаешь, что моего ребенка, ребенка, которого я хочу, чтобы выносила моя жена, которого я сама хочу воспитать… будет вынашивать и воспитывать человек, которого я на дух не переношу? Не спрашивая моего мнения?

Анжела берет у меня из рук бокал с вином и выпивает одним глотком.

— Они намерены просить судью отдать эмбрионы Максу. Потом он будет волен поступать с ними так, как сочтет нужным, — но они скажут судье, что он намерен подарить их Рейду с Лидди, потому что им отлично известно, что это может существенно повлиять на решение суда.

— Почему эти долбаные Рейд и Лидди не могут завести собственных детей? — спрашиваю я.

Зои поворачивается ко мне.

— Потому что у Рейда та же форма мужского бесплодия, что и у Макса. Это генетическая патология. Мы обратились за помощью в клинику, они отправились к Клайву Линкольну.

— Эти эмбрионы зародились в то время, когда Макс и Зои были женаты. Если она хочет ими воспользоваться, как судья может отдать их посторонним людям?

— С их точки зрения и с точки зрения Макса, для этих потенциальных детей будет лучше, если они станут расти в полной гетеросексуальной богатой христианской семье. К тому же Рейд с Лидди не посторонние. Они генетические родственники этим эмбрионам. Слишком близкие родственники, если хотите знать мое мнение. Рейд — их родной дядя, следовательно, его жена родит ему племянницу или племянника. Больше похоже на воссоединение семьи.

— Но Рейд с Лидди могли бы воспользоваться услугами донора. Или пройти через ЭКО, как поступили Макс и Зои. Это последние жизнеспособные яйцеклетки Зои. Это наш последний шанс быть биологическими родителями этого ребенка, — говорю я.

— Именно это я и собираюсь сказать судье, — успокаивает Анжела. — Зои как биологическая мать имеет бесспорные, непосредственные права на эти эмбрионы и намерена вырастить этого ребенка или детей в крепкой, дружной семье. Совсем не похожей на то будущее в аду и сере, которое навязчиво рисует Уэйд Престон.

— И что нам делать? — спрашивает Зои.

— Сейчас мы сядем, и ты мне расскажешь все, что знаешь о Рейде и Лидди Бакстер. Я собираюсь ходатайствовать о том, чтобы не вводить их соистцами в это дело, но у меня такое гаденькое предчувствие, что они все равно проползут, словно черви, — признается Анжела. — Мы будем бороться. Просто борьба становится немного серьезнее.

В это время выключается таймер на печке. У нас сегодня лазанья с соусом собственного приготовления; свежий хлеб с чесноком и салат с грушей, сыром бри и грецкими орехами. Еще пять минут назад мы с Зои пытались приготовить незабываемый обед. На случай, если в юридическом мире есть свои кармические пережитки, Анжела Моретти не понаслышке убедилась бы, насколько хлебосолен этот дом, и в результате на сто десять процентов, душой и сердцем отдалась бы борьбе. Еще пять минут назад обед источал восхитительный аромат.

Теперь же уже никому кусок в горло не лез.

Макс

Представьте себя положительным полюсом магнита, и вам ни при каких обстоятельствах не разрешено прикасаться к отрицательному полюсу, который затягивает подобно черной дыре. Или представьте, что вы выползаете из пустыни и видите женщину с кувшином ледяной воды, но не можете до него дотянуться. Представьте, что прыгаете со здания, но вам не разрешено падать.

Вот когда хочется выпить.

Вот так я чувствую себя, когда мне звонит Зои после того, как получает повестку в суд.

Пастор Клайв знал, что она обязательно позвонит, поэтому велел Рейду не отходить от меня ни на шаг в тот день, когда ей должны были передать бумаги. Рейд взял выходной, и мы пошли на рыбалку на губана, взяв его лодку. У него отличная лодка «Бостон Вейлер», он вывозит своих клиентов порыбачить на макрель и луфаря. Однако губан совсем другое дело. Он живет в местах, где леска обязательно запутается в корягах. Да и крючка не видать, пока не почувствуешь поклевку. Приходится ждать, когда губан заглотнет целого краба, который используется в качестве наживки, или останешься с пустым крючком.

Пока мы за те несколько часов, что рыбачим, еще ничего не поймали.

Для начала мая стоит довольно теплая погода, поэтому мы сняли свитера и уже успели обгореть. Кажется, что лицо у меня сжалось и стянулось, хотя, возможно, это ощущение скорее имеет отношение не к солнцу, а к тому, что я представляю, как Зои открывает дверь…

Рейд лезет в холодильник и достает две холодные бутылки безалкогольного пива.

— Рыба сегодня явно не хочет ловиться, — говорит он.

— Похоже на то.

— Придется придумывать для Лидди какую-нибудь правдоподобную историю, — продолжает Рейд, — чтобы избавить себя от чрезмерного унижения.

Я искоса смотрю на брата.

— Мне кажется, ей все равно, принесем мы рыбу или нет.

— И все же никому не хочется признавать, что его перехитрил обитатель подводных пещер.

Рейд подматывает леску и насаживает очередного краба. Именно брат научил меня насаживать червяка на крючок, однако когда я попробовал — меня вырвало. Брат был рядом, когда я поймал свою первую озерную форель, и по его виду можно было решить, что я выиграл в лотерею.

Из него на самом деле получился бы хороший отец.

Как будто прочитав мои мысли, Рейд поднимает голову и широко улыбается.

— Помнишь, как я учил тебя забрасывать удочку? А твой крючок угодил в мамину соломенную шляпку, и она оказалась в озере!

Я не вспоминал об этом много лет. Я киваю.

— Возможно, твой сын окажется более способным учеником.

— Или дочь, — говорит Рейд. — Может, она тоже станет заядлой рыбачкой.

Он так радуется этому предположению. Сто́ит посмотреть на его лицо, и я практически вижу будущее его ребенка: первое сольное выступление, выпускной альбом, танец отца с невестой на свадьбе. Все эти годы я его недооценивал. Я полагал, что его волнует только работа, но сейчас я вижу, что, вероятно, он ушел с головой в работу, потому что хотел семью, которой у него не было. Слишком больно, когда тебе об этом напоминают изо дня в день.

— Макс, эй! — окликает Рейд, и я поднимаю глаза. — Как думаешь, мой ребенок… Как думаешь, он будет меня любить?

Я нечасто видел, чтобы Рейд настолько в себе сомневался.

— Ты о чем? — удивляюсь я. — Разумеется, будет.

Рейд потирает шею. Эта ранимость делает его… более человечным.

— Ты так уверенно говоришь, — замечает он. — Но мы ведь не особенно любили своего старика.

— Сейчас совершенно другое дело, — успокаиваю я. — Папа был не ты.

— Почему это?

Мне приходится на секунду задуматься.

— Ты никогда не прекращаешь заботиться о других, — говорю я. — А он никогда и не начинал.

Рейд впитывает мои слова и улыбается в ответ.

— Спасибо, — благодарит он. — Для меня очень важно знать, что ты доверяешь мне быть отцом.

Конечно, доверяю. Теоретически трудно найти родителей лучше, чем Рейд и Лидди. Внезапно меня пронзило воспоминание о том, как я сижу на кровати с калькулятором в руках и пытаюсь подсчитать, насколько сильно мы с Зои залезли бы в долги, если бы не только воспользовались ЭКО, но в конечном счете нам пришлось бы оплачивать визиты педиатра, покупать подгузники, еду и детскую одежду. Зои скомкала мои подсчеты. «Если не получается на бумаге, — сказала она тогда, — это абсолютно не означает, что в реальной жизни мы бы не придумали, как свести концы с концами».

— Это же естественно, верно? Немного нервничать, когда должен стать отцом?

— Ты — образец для подражания не потому, что очень умен и знаешь все правильные ответы, — медленно говорю я, думая, почему я всегда смотрел на него снизу вверх. — Ты — образец для подражания, потому что достаточно умен, что продолжаешь задаваться правильными вопросами.

Рейд меряет меня взглядом.

— Знаешь, ты очень изменился. Изменилась твоя манера выражаться, ты принимаешь другие решения. Серьезно, Макс. Ты уже не такой, как был раньше.

Я всю жизнь ждал похвалы брата. Тогда почему у меня такое чувство, что сейчас меня стошнит?

Внезапно звонит телефон. Мы удивились не потому, что отплыли от берега Род-Айленда, а потому что оба знаем, кто звонит.

— Не забудь, что говорил Уэйд, — напоминает мне Рейд, когда я беру сотовый.

Зои начинает орать, не успеваю я еще поднести трубку к уху.

— Мне нельзя с тобой разговаривать, — перебиваю я. — Мой адвокат сказал мне, что…

— Почему? — плачет Зои.

Я точно знаю, что она плачет, потому что тогда ее голос звучит, словно завернутый во фланелевую ткань. Одному Богу известно, сколько раз я слышал по телефону этот голос, когда она звонила, чтобы сообщить о еще одном выкидыше, и пыталась заверить меня, что с ней все в порядке, когда на самом деле это было совершенно не так.

— Почему ты так со мной поступаешь?

Рейд кладет руку мне на плечо — из чувства солидарности, в знак поддержки. Я закрываю глаза.

— Ты тут ни при чем, Зои. Я так поступаю ради наших детей.

Я чувствую, как Рейд протягивает руку к телефону и нажимает кнопку «отбой».

— Ты правильно поступаешь, — успокаивает он.

Если я действительно так изменился, почему мне нужно одобрение Рейда?

У моих ног стоит ведро с крабами, которых мы используем для наживки. Никто не любит этих крабов, они стоят в самом низу пищевой цепочки. Движутся кругами, натыкаются друг на друга. У меня возникает немотивированное желание выбросить их за борт, дать им второй шанс.

— Ты как? — спрашивает Рейд, пристально глядя на меня. — Как себя чувствуешь?

«Пить хочется».

— Хочешь верь, хочешь нет, но я, похоже, подхватил морскую болезнь. Думаю, нужно заканчивать с рыбалкой.

Когда пятнадцать минут спустя мы швартуемся в доке, я говорю брату, что обещал пастору Клайву подрезать кусты у него на участке.

— Прости за неудачную рыбалку, — говорит Рейд. — В следующий раз повезет больше.

— Куда уж хуже…

Я помогаю ему затянуть лодку на прицеп, зачехлить ее и машу на прощание, когда он уезжает домой, к Лидди.

Дело в том, что я не обещал пастору Клайву подрезать кусты. Я сажусь в свой грузовик и еду. Бросаюсь на доску и катаюсь на волнах, чтобы выбить из головы все мысли, но сегодня — проклятие! — мертвый штиль. Через какое-то время мне кажется, что язык во рту распух, увеличившись в размере вдвое, а горло стало настолько узким, что я едва могу сделать вдох.

«Пить».

Один маленький бокальчик не повредит. В конце концов, как сказал Рейд, я стал другим человеком. Я обрел Иисуса, и вместе мы сможем избежать соблазна пропустить еще один. Откровенно говоря, мне кажется, что если бы сейчас Иисус был в моей шкуре, то он бы тоже не отказался от бокальчика чего-нибудь холодненького.

В бар я идти не хочу, потому что и у стен есть уши, и никогда не знаешь, до кого дойдет. Теперь, когда Рейд оплачивает кипу счетов Уэйда Престона («Все для младшего брата», — заявил он), а все остальное улаживает церковь, меньше всего мне хотелось бы, чтобы прихожане судачили о том, что я не держусь на ногах. Поэтому я еду в ликеро-водочный магазин в Вунсокет, где ни меня никто не знает, ни я никого.

Выражаясь языком допустимых, то есть принимаемых судом, доказательств, — а ведь именно это в ближайшем будущем я буду делать неоднократно, — мы имеем:

1. Я покупаю только одну бутылку виски.

2. Я собираюсь сделать несколько глотков, а остальное вылить.

3. В качестве доказательства того, что я мыслю ясно и не собираюсь снова уходить в запой (или, в данном случае, топить горе в стакане), я не стану открывать бутылку, пока не вернусь в Ньюпорт. Отсюда до дома мне рукой подать.

И все вышеперечисленное, Ваша честь, является доказательством того, что Макс Бакстер полностью контролирует себя, свою жизнь и желание выпить.

Но когда я останавливаюсь на стоянке и открываю бутылку, руки мои дрожат. И когда первые золотистые капли оросили мое горло — клянусь, я увидел лицо Господа.

Когда меня представили Лидди, она сначала мне не понравилась. Рейд познакомился с ней, когда ездил по делам в Миссисипи. Лидди — дочь одного из его клиентов, чьим портфелем ценных бумаг он занимался. Она тогда вяло протянула мне руку, на щечках у нее появились ямочки, и она сказала: «Я так рада познакомиться с младшим братом Рейда». Она походила на куклу со своими белокурыми кудряшками, тонкой талией, крошечными ручками и ступнями. Она была девственница.

Мы с Рейдом обсуждали эту пикантную подробность. Я знал, что Рейд не святой и в прошлом имел за плечами достаточное количество романов, — я тоже не мог даже представить себе, как можно купить запас мороженого на всю жизнь, не попробовав прежде его на вкус, — но это жизнь моего брата, и не мне указывать, как ему жить. Если он хочет до свадьбы только держать свою невесту за нежные ручки — это его проблемы, не мои.

Единственное занятие Лидди — преподавание в воскресной школе при церкви своего отца, хотя она уже три года как закончила библейский колледж. Она так и не получила водительские права. Иногда у нас случались размолвки, потому что я считал: научиться водить машину — пара пустяков. «Как ты поступала, когда нужно было что-то купить? — допытывался я. — А если однажды тебе захочется поехать посидеть в бар?» — «Папа заплатит, — отвечала она. — А по барам я не хожу».

Она была не просто милая, она была приторная, и, хоть убей, я не понимал, как может Рейд быть настолько слепым, чтобы не замечать очевидного: Лидди слишком хорошая, чтобы быть настоящей. Никто не может быть таким искренним и добрым, никто в действительности не читает Библию от корки до корки, никто не заливается слезами, когда Питер Дженнингс сообщает о голодающих детях Эфиопии. Я решил, что она что-то скрывает, например, что раньше была любовницей байкера, или утаивает где-нибудь в Арканзасе десяток детей, но Рейд только смеялся надо мной. «Иногда, Макс, — поучал он, — сигара всего лишь сигара».

Лидди была единственным горячо любимым ребенком в семье протестантов, перебравшихся на север от южной границы Пенсильвании, и ее отец настоял на том, чтобы сперва она поехала к нам погостить. Поэтому Лидди с двоюродной сестрой Мартиной переехала в Провиденс, в крохотную квартирку, которую снял для них Рейд. Мартине было всего восемнадцать, и она была безумно рада вырваться из родительского дома. Она начала носить короткие юбки, туфли на каблуках и много времени проводила, флиртуя на Тейер-стрит со студентами университета Брауна. Лидди, с другой стороны, добровольно согласилась работать в бесплатной столовой в общественной организации «Амос Хауз». «Говорю тебе, она ангел», — повторял Рейд.

На это я ничего не отвечал. И поскольку он видел, что я недолюбливаю его невесту, — а брат не хотел, чтобы в его семье царили натянутые отношения, — он решил, что лучший способ заставить меня полюбить Лидди — проводить с ней как можно больше времени. Он стал придумывать различные предлоги, задерживаться допоздна на работе и попросил меня каждый день возить Лидди из центра Провиденса в Ньюпорт, а потом они ходили в кино или обедать в ресторан.

Я подбирал ее по пути, и она тут же переключала радиостанцию на классическую музыку. Именно Лидди рассказала мне, что раньше композиторы всегда заканчивали произведения на мажорной ноте, даже если само произведение было написано в миноре, потому что если оно заканчивалось в миноре, то каким-то образом имело отношение к сатане. Оказалось, что она играет на флейте, выступала с симфоническим оркестром штата и была первой флейтой в своем библейском колледже.

Если меня подрезали, я тут же разражался потоком брани, а Лидди вздрагивала так, как будто я ее ударил.

Когда она задавала вопросы, я пытался ее шокировать. Признался, что иногда занимаюсь серфингом в темноте, чтобы выяснить, смогу ли оседлать волну и не разбить голову о скалы. Я рассказал ей, что моя последняя подружка была «съемщица». К проституции и стриптизу это не имело никакого отношения, она просто сдирала старые обои. Однако этого я говорить не стал.

Однажды морозным днем, когда мы стояли в пробке, она попросила включить в машине обогреватель. Я включил, и уже через три секунды она пожаловалась, что ей жарко.

— Господи! — воскликнул я. — Ты уж выбери что-то одно.

Я думал, что сейчас она отругает меня за то, что я помянул имя Господа всуе, но Лидди повернулась ко мне и спросила:

— Почему я тебе не нравлюсь?

— Ты выходишь за моего брата, — ответил я. — Мне кажется, гораздо важнее, что ты нравишься ему.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Я закатил глаза.

— Мы просто разные люди, вот и все.

Она поджала губы.

— Знаешь, а я так не думаю.

— Серьезно? — удивился я. — А ты когда-нибудь напивалась?

Лидди покачала головой.

— Стреляла сигаретку?

Не стреляла.

— Когда-нибудь воровала жвачку?

Ни разу.

— Изменяла парню?

Нет.

— Держу пари, ты никогда не делала минет, — пробормотал я, и она стала такой пунцовой, что мне кажется, будто я сам горю.

— Ждать до свадьбы — это не преступление, — сказала Лидди. — Это лучший подарок, какой только можно преподнести любимому человеку. Кроме того, я не единственная сохраняю девственность до свадьбы.

«Но, похоже, единственная, кто осуществит задуманное до конца», — подумал я.

— Ты когда-нибудь обманывала?

— Ну… да. Но только для того, чтобы сохранить в тайне подарок на день рождения для папочки.

— Ты когда-нибудь сожалела о своих поступках?

— Нет, — ответила она, и именно этого ответа я и ожидал.

Я сложил руки на руле и посмотрел на нее.

— А хотелось совершить что-нибудь эдакое?

Мы остановились на красный свет. Лидди взглянула на меня, и я, наверное, впервые по-настоящему посмотрел на нее. Голубые глаза, которые я считал пустыми и стеклянными, как у куклы, сейчас были исполнены желания.

— Конечно, — прошептала она.

Загорелся зеленый. Водитель стоящей за нами машины посигналил. Я посмотрел в лобовое стекло и увидел, что пошел снег, а это означало, что мои услуги водителя еще потребуются.

— Придержи-ка коней, — пробормотал я в ответ нетерпеливому водителю.

Тут и Лидди заметила, что погода ухудшилась.

— Вот тебе на! — воскликнула она — кто в наше время говорит «Вот тебе на»? — и выскочила из грузовика.

Я не успел ее остановить. А она выбегает на середину перекрестка, вытягивает руки в стороны и закрывает глаза… Снежинки садятся ей на волосы, на лицо.

Я нажал на клаксон, но она никак не отреагировала. Из-за нее грозила образоваться пробка, и, выругавшись про себя, я вылез из пикапа.

— Лидди! — позвал я. — Садись, черт возьми, в машину!

Она продолжает кружиться.

— Я никогда раньше не видела снега! — признается она. — В Миссисипи снега нет! Это так красиво!

Ничего красивого. И особенно на грязной улице Провиденса, где на углу торгуют наркотиками. Но циники всегда и все видят в черном цвете, а я, наверное, самый циничный из циников. И в тот момент я осознал, почему изначально невзлюбил Лидди. Я боялся, что где-то во вселенной существуют такие создания, как Лидди, чтобы уравновесить существование таких, как я. Женщина, которая не способна сделать ничего плохого, естественно, может свести на нет все прегрешения человека, который в жизни не сделал ничего хорошего.

Вместе мы были двумя половинками одного целого.

Я понял, почему в нее влюбился Рейд. Не потому, что она настолько оторвана от реальной жизни, а потому что ее необходимо опекать. Он стал бы для нее всем: будет рядом, когда она откроет свой первый банковский счет, станет ее первым мужчиной, ободрит, когда она найдет первую работу. Я никогда ни для кого не был первым, если не считать ошибок.

Теперь уже сигналили и остальные машины. Лидди схватила меня за руки и, смеясь, закружилась со мной.

Мне таки удалось усадить ее в машину, но лучше бы я этого не делал. Жаль, что мы не могли остаться кружиться посреди улицы.

Когда мы снова тронулись, ее щеки порозовели, дыхание было прерывистым.

Помнится, я подумал: «Возможно, у Рейда будет все остальное, но только не этот первый снег». Этот первый снег был моим.

Один глоток, если вдуматься, практически ничто. Чайная ложка. Только попробовать на вкус. Явно недостаточно для того, чтобы помочь человеку утолить жажду, именно поэтому этот первый глоток ведет к крошечному второму, и опять-таки — только губы помочить. Потом я начинаю вспоминать голоса Зои и Лидди, они смешиваются, и я делаю еще один глоток, потому что мне кажется, что это поможет мне вновь разделить эти голоса.

На самом деле выпил я немного. Просто я уже давно не пил, поэтому быстро приканчиваю бутылку и хмелею. Ощущение сродни воображаемой волне, которая накатывает каждый раз, когда я жму на тормоз. Волне, способной смыть все мои мысли на тот момент.

И становится невообразимо хорошо.

Я вновь тянусь к бутылке, но, к моему удивлению, бутылка пуста.

Должно быть, я разлил виски, потому что никоим образом не мог выпить почти литр.

По-моему, не мог, разве не так?

В зеркале заднего вида я вижу сверкающую огнями рождественскую елку. Когда я случайно замечаю ее, то удивляюсь и не могу оторвать от нее глаз, хотя прекрасно понимаю, что должен смотреть на дорогу. Потом елка включает сирену.

Сейчас май, какие рождественские огоньки? Мне в стекло стучит полицейский.

Мне приходится опустить стекло, в противном случае он меня арестует. Я велю себе собраться, быть вежливым и приветливым. Необходимо убедить его, что я не пил. Я поступал так с окружающим миром много лет.

Похоже, я узнаю́ его. Кажется, он посещает нашу церковь.

— Только не говорите мне, — произношу я, натянуто и глуповато улыбаясь, — что я превысил скорость.

— Прости, Макс, но я должен попросить тебя выйти из…

— Макс!

Мы оба поворачиваемся на голос, потом хлопает дверца машины.

Полицейский отступает, и к моему окну наклоняется Лидди.

— О чем ты думал, когда сам решил ехать в неотложку? — Она поворачивается к полицейскому. — Ой, Грант, слава богу, ты его нашел…

— Но я не…

— Он упал с лестницы, когда чистил водосточный желоб, и ударился головой. Я пошла за холодным компрессом, а когда вернулась, то увидела, что он уже умчался на своем грузовике. — Она неодобрительно смотрит на меня. — Ты мог разбиться! Или хуже того — могли пострадать невинные люди! Ты же сам говорил, что у тебя в глазах двоится.

Я честно не знаю, что ответить. Может быть, головой ударился не я, а она?

Лидди открывает дверцу со стороны водителя.

— Подвинься, Макс, — велит она, и я отстегиваю ремень и перебираюсь на пассажирское сиденье. — Грант, даже не знаю, как тебя благодарить. Нам так повезло, что ты служишь в полиции, не говоря уж о том, что являешься членом нашей паствы. — Она поднимает на него глаза и улыбается. — Сделай милость, проследи, чтобы мою машину отогнали домой.

Она машет ему на прощание, когда трогается с места.

— Я не ударялся головой…

— Думаешь, я не знаю? — резко отвечает Лидди. — Я повсюду тебя искала. Рейд сказал, что оставил тебя на пристани, потому что ты собирался помочь пастору Клайву.

— Я и помогал.

Лидди смотрит на меня.

— Очень смешно. Потому что я провела с пастором Клайвом целый день и что-то тебя там не видела.

— Ты Рейду об этом сказала?

— Нет, — вздыхает она.

— Я могу объяснить…

Она вскидывает свою маленькую ладошку.

— Не нужно, Макс. Просто… не нужно. — Морща носик, она говорит: — Виски.

Я закрываю глаза. Какой же я идиот, если решил, что смогу обвести всех вокруг пальца! Выгляжу пьяным, пахнет от меня алкоголем…

— Откуда ты знаешь, если никогда не пробовала?

— Мой папочка пробовал, каждый день, когда я была маленькая, — сознается Лидди.

Что-то в ее тоне заставляет меня задуматься: неужели ее папочка священник тоже пытался утопить в алкоголе собственных демонов?

Она проезжает поворот, ведущий к нашему дому.

— Господи, в таком виде я не могу привезти тебя домой.

— Можешь стукнуть меня по голове и отвезти в больницу, — ворчу я.

Лидди поджимает губы.

— Не думай, что это не приходило мне в голову, — отвечает она.

Самый громкий скандал у нас с Зои случился после кануна Рождества, который мы провели в гостях у Рейда с Лидди. К тому времени мы были женаты пять лет и уже вкусили свою долю кошмаров, связанных с бесплодием. Ни для кого не секрет, что Зои не очень-то жалует моего брата и его жену. Она весь день включала канал «Погода», надеясь убедить меня, что снежная буря, в которую мы попадем, достаточно весомый предлог, чтобы не ехать к ним в гости.

Лидди любила Рождество. Она украшала дом не убогими надувными Сантами, а обматывала балясины настоящими гирляндами, а с люстр свисала омела. У нее была коллекция старинных деревянных кукол святого Николая, которых она рассаживала на подоконниках и столах. А блюда украшала по краям остролистом. Рейд говорил мне, что она целый день занималась подготовкой дома к празднику, и, оглядываясь по сторонам, я безусловно ему поверил.

— Ого! — пробормотала Зои, пока мы ждали в прихожей, что Лидди возьмет наши куртки и повесит в шкаф. — Такое ощущение, что мы оказались на одной из картин Томаса Кинкейда.

В эту секунду появился Рейд, неся кружки с горячим сидром. Он никогда не пил в моей компании.

— Счастливого Рождества, — пожелал он, хлопая меня по спине и целуя Зои в щеку. — Что там на дорогах?

— Ужас! — признался я. — А будет еще хуже.

— Мы ненадолго, — добавляет Зои.

— Мы видели, как машина въехала в кювет, когда возвращались из церкви, — рассказывает Рейд. — К счастью, никто не пострадал.

Каждый год в канун Рождества Лидди ставит детский спектакль «Рождение Христа».

— Как прошел спектакль? — спросил я. — Твоих актеров приглашают на Бродвей?

— Незабываемое зрелище! — ответил Рейд, и Лидди шлепнула его по плечу.

— У нас сегодня было нечто вроде службы спасения диких животных, — сказала Лидди. — У одной из девочек из воскресной школы есть дядя, у которого небольшой зоопарк. Он одолжил нам осла.

— Осла? — изумился я. — Настоящего?

— Ослик был совсем ручной. Он даже не шевельнулся, когда девочка, игравшая Марию, вскарабкалась ему на спину. Но потом… — Лидди передернуло, — он остановился посреди прохода и… справил нужду.

Я засмеялся.

— Навалил кучу?

— Прямо перед женой пастора Клайва, — подтвердила Лидди.

— А вы что?

— Один из пастухов убрал кучу, а мама одного из ангелочков побежала за чистящим средством для ковров. А что было делать? Официально школа не разрешала мне приводить животных.

— Не впервой осел в церкви, — серьезно сказала Зои.

Я схватил ее за локоть.

— Зои, помоги мне!

Я втащил ее в кухню через вращающиеся двери. Пахло великолепно — имбирным пряником и ванилью.

— Никакой политики. Ты мне обещала.

— Я не буду молчать, когда он…

— Когда он что? — вспылил я. — Он ничего не сделал. Это ты отпускаешь ехидные замечания.

Она упрямо отвернулась от меня. Ее взгляд остановился на холодильнике, на магните в виде ребенка в утробе, сосущего большой палец. «Я РЕБЕНОК, — гласила надпись, — А НЕ ПРЕДМЕТ ВЫБОРА».

Я положил руку ей на плечо.

— Рейд — вся моя семья. Возможно, он консервативен, но он мой брат, а сегодня Рождество. Я одного прошу, всего на час: улыбайся и кивай, не затрагивай последние новости.

— А если он сам их затронет?

— Зои, — взмолился я, — пожалуйста!

И целый час складывалось впечатление, что нам удастся пережить ужин без особых эксцессов. Лидди подала ветчину с жареным картофелем и запеканку из зеленых бобов. Она рассказала нам об украшениях на их елке, о коллекции старинных игрушек, которая досталась ей от бабушки. Она спросила Зои, любит ли та печь, и Зои рассказала о лимонном пироге-полуфабрикате, который в детстве пекла ее мама. Мы с Рейдом обсуждали университетскую футбольную команду.

На компакт-диске заиграла рождественская песенка «Ангелы, к нам весть дошла», и Лидди принялась подпевать.

— В этом году мы с детьми разучили для спектакля эту песню. Некоторые никогда раньше ее не слышали.

— В младшей школе рождественская сказка, по всей видимости, становится просто праздничным концертом, — сказал Рейд. — Набралась даже группа родителей, которые жалуются, что на Рождество не исполняют песни, хотя бы отдаленно напоминающие религиозные.

— Потому что их дети ходят в обычную, светскую школу, — заметила Зои.

Рейд отрезал от куска ветчины небольшой аккуратный треугольник.

— Свобода отправления религиозных обрядов закреплена конституцией.

— Равно как и свобода вероисповедания, — возразила Зои.

Рейд усмехнулся.

— Ты можешь говорить что угодно, дорогая, но Христа из Рождества не вычеркнешь.

— Зои… — вмешался я.

— Он сам начал, — ответила Зои.

— Пожалуй, пришло время для следующего блюда.

Лидди, которая всегда берет на себя роль примирителя, вскакивает из-за стола, собирает тарелки и исчезает в кухне.

— Прости мою жену… — говорю я, но взбешенная Зои не дает мне закончить.

— Во-первых, я сама в состоянии разговаривать. Во-вторых, я не намерена сидеть тут и делать вид, что у меня нет собственного мнения!

— Ты пришла сюда, чтобы поругаться… — возражаю я.

— Я готов к примирению, — вклинивается Рейд, неловко улыбаясь. — Зои, сегодня Рождество. Давай остановимся на том, что у нас разные взгляды. Поговорим о погоде.

— Кто хочет десерт?

Распахнулись вращающиеся двери кухни, и вошла Лидди с домашним тортом. Поверх сахарной глазури написано: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, КРОШКА ИИСУС».

— Мой бог! — пробормотала Зои.

Лидди улыбнулась.

— И мой тоже!

— Сдаюсь. — Зои встает из-за стола. — Лидди, Рейд, спасибо за чудесный ужин. Надеюсь, у вас будет веселое Рождество. Макс! Если хочешь, можешь оставаться. Встретимся дома.

Она вежливо улыбнулась и направилась в прихожую надевать сапоги и куртку.

— И куда ты собралась? Пешком? — прокричал я ей вслед.

Извинившись, я поблагодарил Рейда, поцеловал на прощание Лидди и вышел. Зои с трудом тащилась по улице. Снега было по колено. Мой грузовик с легкостью преодолел расстояние и остановился рядом с ней. Я наклонился и открыл пассажирскую дверцу.

— Садись! — отрывисто велел я.

Она немного подумала, но потом забралась в машину.

Несколько километров я с женой не разговаривал. Не мог. Боялся, что сразу взорвусь. Потом, когда мы выехали на магистраль, которую уже очистили от снега, я повернулся к Зои.

— Тебе никогда не приходило в голову, насколько это для меня унизительно? Неужели я слишком много прошу: просто пообедать с моим братом и его женой и при этом не строить из себя исходящую сарказмом стерву?

— Очень мило, Макс. Да, сейчас я стерва, потому что не хочу, чтобы мне промывали мозги крайне правые христианские фундаменталисты.

— Это всего лишь семейный ужин, Зои, а не собрание членов секты возрожденцев, черт возьми!

Она развернулась ко мне, и ремень безопасности врезался ей в шею.

— Прости, что я не похожа на Лидди, — извинилась она. — Может быть, сегодня Санта положит мне в носок инструмент для препарирования мозгов. Это наверняка поможет.

— Почему бы тебе просто не помолчать? Чем она тебе насолила?

— Ничем, потому что у нее нет собственных мозгов, — ответила Зои.

Мы с Лидди много спорили о том, снискали ли Джек Николсон и Джонатан Демми любовь зрителей благодаря успеху в фильмах ужасов; о влиянии «Психо» на цензуру.

— Ты ее совсем не знаешь, — возразил я. — Она… она…

Я как раз свернул к дому, и мои слова повисли в воздухе.

Зои выскочила из грузовика. Мело так сильно, что за ее спиной образовалась белая пелена.

— Святая? — подсказала она. — Ты это слово подыскивал? Что ж, Макс, я не такая. Я женщина из плоти и крови, и меня сейчас вырвет.

Она хлопнула дверцей и бросилась в дом. Взбешенный, я выкрутил рулевое колесо и помчался по улице.

Благодаря кануну Рождества и сильному снегопаду, похоже, я был единственный на дороге. Все было закрыто, даже «Макдоналдс». Представить, что я остался последним человеком во вселенной, было легко, поэтому с уверенностью могу сказать, что именно такое чувство меня и посетило.

Остальные мужчины занимались тем, что собирали велосипеды и гимнастические снаряды для своих чад, чтобы те, проснувшись в рождественское утро, несказанно удивились, но я не мог даже зачать ребенка.

Притормозив на пустой автостоянке у торгового центра, я наблюдал за снегоуборочной машиной. И вдруг вспомнил, как Лидди впервые увидела снег.

Я полез за своим сотовым и набрал номер брата, потому что знал, что именно Лидди снимет трубку. Я хотел только услышать ее «да» и повесить трубку.

— Макс? — удивилась она, и я поморщился: я совершенно забыл об определителе номера.

— Привет, — сказал я.

— Что-то случилось?

Было десять часов вечера, мы уехали в разгулявшуюся снежную бурю. Разумеется, она всполошилась.

— Я должен тебя кое о чем спросить, — сказал я.

«Ты знаешь, что от тебя в комнате становится светло? Ты когда-нибудь думала обо мне?»

И тут я услышал вдалеке голос Рейда.

— Дорогая, ложись в кровать. Кто звонит так поздно?

И ответ Лидди:

— Это всего лишь Макс.

«Всего лишь Макс».

— Так о чем ты хотел спросить? — поинтересовалась Лидди.

Я закрыл глаза.

— Я там… у вас шарф не оставлял?

Она обратилась к Рейду:

— Милый, ты шарфа Макса не видел? — Последовал обмен фразами, но слов я разобрать не смог. — Прости, Макс, шарфа мы не находили. Но мы поищем.

Через полчаса я вошел в квартиру. Свет над печкой продолжал гореть, а в углу гостиной светилась небольшая елочка, которую Зои купила и украсила сама. Моя жена решительно настояла на том, чтобы елочка была живая, несмотря на то, что нужно было затянуть ее по лестнице на второй этаж. В этом году она привязала к веткам две белые атласные гирлянды. Сказала, что каждая знаменует собой желание, которое она загадала на следующий год.

Единственная разница между загадыванием желания и молитвой в том, что в первом случае ты полагаешься на космос, а во втором просишь помощи свыше.

Зои спала на диване, свернувшись калачиком под одеялом. На ней была пижама с изображением снежинок. По лицу было видно, что она плакала.

Я поцеловал ее и разбудил.

«Прости, — прошептала она мне в губы, — мне не стоило…»

«Мне тоже», — извинился перед ней я.

Продолжая покрывать Зои поцелуями, я просунул руку ей под пижаму. Ее кожа была такой горячей, что обжигала ладони. Она запустила пальцы мне в волосы и обхватила меня ногами. Я знал каждый шрам на ее теле, каждую морщинку, каждый изгиб. Они были своеобразными метками на дороге, по которой я ездил всю жизнь.

Той ночью мы настолько отдались страсти, что, похоже, забыли о главной цели — зачатии ребенка. Только это было иллюзией.

Я помню, что мои сны были исполнены желания, хотя когда я проснулся, то не мог вспомнить ни одного.

К тому времени, когда Лидди прибывает туда, куда и собиралась, хмель слетел с меня окончательно. Я был необычайно зол на себя и на весь мир. Как только Рейд узнает, что меня остановила полиция за вождение в нетрезвом виде, он обязательно сообщит об этом пастору Клайву, а тот расскажет Уэйду Престону, который прочтет мне лекцию о том, как легко проиграть суд. Когда единственным моим желанием — клянусь! — было всего лишь утолить жажду.

Я ехал с закрытыми глазами, потому что внезапно навалилась такая усталость, что я едва мог сидеть. Лидди поворачивает в парк.

— Приехали! — возвещает она.

Мы стоим перед входом в здание, где находятся административные кабинеты церкви Вечной Славы.

Уже поздно, и я знаю, что пастора Клайва поблизости нет, но от этого чувство вины не становится меньше. Алкоголь уже однажды сгубил мою жизнь, а теперь я благодаря ему испоганю жизнь еще нескольких людей.

— Лидди, это случилось в последний раз… — обещаю я.

— Макс! — Она бросает мне ключи от конторы, которые носит с собой, потому что руководит воскресной школой. — Заткнись!

Внутри пастор Клайв обустроил небольшую часовню на случай, если кому-то понадобится помолиться не только во время еженедельной службы в школьном зале. В часовенке несколько рядов стульев, аналой и картина с изображением распятого Иисуса. Я иду за Лидди мимо стола секретарши, мимо копировального аппарата, прямо в часовню. Вместо того чтобы включить свет, она чиркает спичкой и зажигает свечу, стоящую на аналое. Из-за теней лицо Христа похоже на лицо Фредди Крюгера.

Я сажусь рядом с ней и жду, пока она начнет молиться. Так мы обычно поступаем в церкви Вечной Славы. Пастор Клайв ведет разговор с Господом, а мы слушаем.

Однако сегодня Лидди складывает руки на коленях, как будто ожидает, что молитву начну я.

— Ты ничего не будешь говорить? — удивляюсь я.

Лидди смотрит на крест позади аналоя.

— Знаешь, какой мой любимый отрывок из Библии? Самое начало двадцатой главы Евангелия от Иоанна. Когда Мария Магдалена скорбит о смерти Иисуса. Для нее он был не просто Иисусом, понимаешь, он был ее другом, учителем, человеком, который по-настоящему о ней заботился. Она пришла к могиле, потому что хотела быть ближе к телу, даже если это единственное, что от него осталось. Можешь себе представить, насколько ей было одиноко? Поэтому она расплакалась, и какой-то незнакомец спросил, что произошло, а потом назвал ее имя, и тогда она поняла, что на самом деле с ней разговаривает Иисус. — Лидди смотрит на меня. — Мне не раз казалось, что Господь оставил меня. Но потом оказывалось, что я смотрю не в ту сторону.

Я не знаю, из-за чего мне стыдно больше: оттого, что я оказался неудачником в глазах Господа или в глазах Лидди.

— Господа нет на дне бутылки. Судья О’Нил будет пристально изучать все наши поступки. Мои, Рейда, твои. — Лидди закрывает глаза. — Макс, я хочу родить твоего ребенка.

Я чувствую, как меня пронзает электрический ток.

«Господи, — про себя молюсь я, — позволь взглянуть на себя Твоими глазами. Не дай мне забыть, что никто из нас не совершенен, пока не посмотрит в Твое лицо».

Но я смотрю на Лидди.

— Если родится мальчик, — продолжает она, — я назову его Максом.

Неожиданно у меня пересыхает во рту.

— Не обязательно называть его в мою честь.

— Знаю, но мне хочется. — Лидди поворачивается ко мне. — Ты когда-нибудь испытывал такое непреодолимое желание, что казалось, что надеждой можно его спугнуть?

Между словами я слышу то, о чем она промолчала. Поэтому я обхватываю руками голову Лидди, наклоняюсь и целую ее.

«Господь есть любовь». Я слышал эти слова из уст пастора Клайва тысячу раз, но только теперь понимаю их истинный смысл.

Лидди упирается руками мне в грудь и с силой, которой я в ней не ожидал, отталкивает меня. Мой стул со скрипом царапает пол. Ее щеки пламенеют, одной рукой она прикрывает рот.

— Лидди… — Я ощущаю, как ухает вниз мое сердце. — Я не хотел…

— Не нужно извиняться, Макс. — Внезапно между нами вырастает стена. Незримая, но ощутимая. — Это алкоголь дает о себе знать. — Она задувает свечу. — Нам пора.

Лидди покидает часовню, но я не спешу за ней. И по крайней мере еще минуту жду в кромешной темноте.

После аварии, когда я впустил в свое сердце Иисуса, я также впустил в свою жизнь Клайва Линкольна. Мы встречались у него в кабинете, беседовали о причинах, которые заставили меня начать пить.

Я признался ему, что ощущаю внутреннюю пустоту, поэтому пытаюсь как-то ее заполнить.

Он сказал, что эта пустота — зыбучие пески, и я быстро иду ко дну.

Он попросил перечислить все, что делает эту пустоту еще больше.

— Безденежье, — ответил я. — Алкоголь. Потеря клиентов. Потеря Зои. Потеря ребенка.

Потом мы стали обсуждать, чем можно заполнить эту пустоту. Господом. Друзьями. Семьей.

— Да, — произнес я, глядя в пол. — Спасибо Рейду.

Но пастор Клайв — он всегда чувствует, когда вы чего-то не договариваете, — откинулся на спинку стула.

— Рейд ведь не в первый раз выручает тебя из беды, верно?

— Да.

— И что ты чувствуешь?

— А вы как думаете? — вспылил я. — Чувствую себя последним кретином. Рейду все дается так легко, а я… я всегда иду ко дну.

— Это потому, что Рейд посвятил себя Господу. Он позволяет вести себя через пороги жизни, Макс, а ты продолжаешь плыть против течения.

Я ухмыляюсь.

— Значит, если я перестану сопротивляться, Господь позаботится обо мне?

— Почему нет? Разве ты сам не удостоверился, что недавно он блестяще справился со своими обязанностями? — Пастор Клайв заходит за свой стул. — Признайся Иисусу в своих желаниях. Что есть у Рейда, что хотелось бы иметь и тебе?

— Я не собираюсь говорить с Иисусом вслух…

— Ты думаешь, Он не умеет читать твои мысли?

— Ладно, — вздыхаю я. — Я завидую своему брату. Я хочу иметь его дом. Его банковский счет. Даже его религиозность.

От такой черной неблагодарности я почувствовал себя просто дерьмом. От брата я видел только поддержку, а сейчас возжелал все, что он имеет. Я почувствовал себя настолько скверно, как будто вскрыл нарывавший под кожей гнойник.

Господи, моим единственным желанием было исцеление!

Потом, наверное, я заплакал, точно не помню. Знаю одно: тогда я впервые увидел себя со стороны — гордец, не желающий признавать собственные недостатки.

В разговоре с пастором Клайвом я не сказал одного. Я так и не признался, что желаю жену Рейда.

Сохранил это в тайне.

Намеренно.

По пути домой я по меньшей мере раз пятьдесят извиняюсь перед Лидди, но она остается отстраненной и молчаливой.

— Прости, — снова повторяю я, когда она поворачивает к дому.

— За что? — удивляется Лидди. — Ничего ведь не произошло.

Она открывает входную дверь и кладет мою руку себе на плечо, чтобы казалось, что она поддерживает меня.

— Делай, как я, — велит она.

Я все еще нетвердо держусь на ногах. В прихожей стоит Рейд.

— Слава богу! Где ты его нашла?

— Его рвало на обочине, — отвечает Лидди. — По словам врача, у него сильнейшее пищевое отравление.

— Братишка, что же ты съел? — спрашивает Рейд, обхватывая меня рукой, чтобы взять на себя часть моего веса.

Я делаю вид, что едва передвигаю ноги, и позволяю отвести себя в комнату для гостей на первом этаже. Пока Рейд укладывает меня на кровать, Лидди разувает меня. Ее теплые руки согревают мои лодыжки.

Даже в темноте кажется, что потолок вращается. Или это просто вентилятор.

— Врач заверил, что он поспит и отойдет, — шепчет Лидди.

Из-под опущенных век я смотрю, как мой брат обнимает жену.

— Я позвоню пастору Клайву, скажу, что Макс вернулся живой и почти невредимый, — говорит Рейд и выходит.

Меня и пастор Клайв искал? Меня с головой накрывает новая волна вины. Через какое-то время Лидди подходит к шкафу и тянется к верхней полке. Достает одеяло и укрывает меня. Я хочу еще раз извиниться, но потом решаю притвориться спящим.

Кровать проседает под весом Лидди. Она сидит настолько близко, что может коснуться меня рукой. Я, затаив дыхание, чувствую, как она убирает мне со лба волосы.

Она что-то шепчет, и мне приходится напрягать слух, чтобы разобрать слова.

Она молится. Я прислушиваюсь к мелодии ее голоса и представляю себе, что, вместо того чтобы просить Господа о помощи, она просит Его обо мне.

Утром, когда мы в первый раз должны предстать в зале суда, Уэйд Престон появляется у входной двери дома Рейда с костюмом в руках.

— У меня есть костюм, — говорю я.

— Есть, — отвечает он, — но подходящий ли у тебя костюм, Макс? Первое впечатление очень важно. Второй возможности у тебя не будет.

— Я собирался надеть черный костюм, — сообщаю я.

Это единственный костюм, который у меня есть, — его пожертвовал кто-то из прихожан. Он оказался достаточно хорош для того, чтобы надевать его по воскресеньям в церковь или когда я ездил по поручениям пастора Клайва.

Костюм, который принес Престон, темно-серого цвета. К нему накрахмаленная белая рубашка и синий галстук.

— Я хотел надеть красный галстук, — говорю я. — Я взял его у Рейда.

— Ни в коем случае! Ты не должен выделяться. Ты должен выглядеть скромным, решительным и солидным. Ты должен выглядеть так, как выглядел бы на родительском собрании в детском саду.

— Но туда будет ходить Рейд.

Уэйд отмахивается от меня.

— Макс, не строй из себя тупицу. Ты понимаешь, о чем я. Красный галстук говорит: «Обратите на меня внимание».

Я молчу. Костюм на Уэйде сидит настолько идеально, что я еще никогда не видел, чтобы так искусно был сшит костюм. Его инициалы вышиты на отложных манжетах рубашки. В нагрудном кармашке шелковый платок.

— Но вы же надели красный галстук! — замечаю я.

— Он отражает мою суть, — отвечает Уэйд. — Иди одевайся.

Через час мы втискиваемся за один из столов в передней части зала суда: Лидди, Рейд, Бен Бенджамин, Уэйд и я. Мы с Лидди все утро не разговаривали. Она, наверное, единственная, кто мог бы меня успокоить, но каждый раз, когда я пытаюсь с ней заговорить, Уэйд вспоминает что-то, что забыл рассказать мне о поведении в суде: «Сиди прямо, не ерзай, не реагируй на слова ответчиков, насколько бы обидными они ни казались». Складывалось впечатление, что у меня сценический дебют, а не всего лишь подача ходатайства в суд.

Галстук мешает мне дышать, но каждый раз, когда я дергаю за него, Рейд или Престон велят немедленно прекратить.

— Началось, — бормочет Уэйд.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, куда он смотрит. В зал суда только что вошли Зои с Ванессой и миниатюрная женщина с черными кудрями-пружинками, торчащими в разные стороны.

— Мы в меньшинстве, — негромко произносит Ванесса, но мне все равно удается расслышать ее слова, и мне нравится, что Уэйд уже спутал им все карты.

Зои даже не смотрит в мою сторону, когда занимает свое место. Держу пари, эта крошка адвокат тоже велела ей следовать определенным правилам.

Уэйд молча набирает на сотовом номер. Через секунду двойные двери в дальнем конце зала распахиваются, и молодая женщина, помощница Бена Бенджамина, ввозит тележку, набитую книгами. Она выкладывает их на столе перед Уэйдом под недоуменными взглядами Зои, Ванессы и их адвоката. Это плоды проведенных исследований, своды законов других штатов. Я начинаю читать названия на корешках: «Традиционный брак», «Охрана семейных ценностей». Последней она выкладывает Библию.

— Зои, — обращается к своей клиентке адвокатша, — знаешь разницу между сомом и Уэйдом Престоном? Один — скользкий, питающийся отходами падальщик. А второй — всего лишь рыба.

Секретарь встает.

— Всем встать! Председательствует преподобный Патрик О’Нил.

Из другой двери выходит судья. Высокий мужчина с гривой седых волос и крошечным черным треугольником, где волосы образовывали надо лбом букву «V». Две глубокие морщины очерчивают рот, как будто привлекая еще больше внимания к его и без этого сердитому виду.

Он садится, мы вслед за ним.

— Бакстер против Бакстер, — оглашает секретарь.

Судья надевает очки для чтения.

— Чье ходатайство?

Встает Бен Бенджамин.

— Ваша честь, я сегодня представляю соистцов, Рейда и Лидди Бакстер. Мой клиент присоединяется к их ходатайству выступить соистцами по этому делу, а мой коллега мистер Престон и я просили бы суд выслушать нашу позицию по этому вопросу.

На лице судьи появляется кривая улыбка.

— А-а, Бен Бенджамин! Встречаться с тобой в суде одно удовольствие. Посмотрим, усвоил ли ты мои уроки. — Он смотрит в лежащие на столе бумаги. — О чем вы просите в этом ходатайстве?

— Ваша честь, речь идет об опеке над тремя замороженными эмбрионами, которые остались после развода Макса и Зои Бакстер. Рейд и Лидди Бакстер — брат и невестка моего ответчика. Они хотят — равно как того желает и Макс — получить опеку над этими эмбрионами, чтобы их подсадили Лидди Бакстер и она их выносила, а брат и невестка моего клиента воспитали бы их как собственных детей.

Судья О’Нил сдвигает брови.

— Речь идет об окончательном разделе собственности, которую стороны не учли во время бракоразводного процесса?

Встает сидящий рядом со мной Уэйд. От него пахнет лаймом.

— Ваша честь, при всем уважении, — говорит он, — но речь идет о детях. О еще не рожденных детях…

Через проход встает адвокат Зои.

— Протестую, Ваша честь. Это смешно. Пожалуйста, скажите мистеру Престону, что мы находимся не в Луизиане.

Судья О’Нил тычет пальцем в Уэйда.

— Вы! Немедленно сядьте!

— Ваша честь, — продолжает адвокат Зои, — Макс Бакстер использует биологию в качестве козырной карты, чтобы забрать у моей клиентки этих трех эмбрионов — а она является их будущей матерью. Она и ее законная супруга намерены вырастить их в здоровой, любящей семье.

— Где этот законный супруг? — вопрошает Уэйд. — Что-то я не вижу, чтобы он сидел рядом с ответчицей.

— Моя клиентка официально сочеталась браком с Ванессой Шоу в штате Массачусетс.

— Но, миссис Моретти, — отвечает судья, — в штате Род-Айленд официально они не женаты. Позвольте мне традиционно озвучить суть…

Я слышу, как рядом фыркает Ванесса.

— Но ты не традиционной ориентации, — бормочет она.

— Вы хотите эти эмбрионы. — Судья указывает на Зои. — И вы хотите, — продолжает он, указывая на меня, а потом указывает на Рейда и Лидди. — А они здесь при чем?

— На самом деле, Ваша честь, — произносит адвокат Зои, — Максу Бакстеру не нужны эти эмбрионы. Он собирается их отдать.

Встает Уэйд.

— Наоборот, Ваша честь. Макс хочет, чтобы его дети росли в традиционной семье, а не в семье с сексуальными отклонениями.

— Следовательно, мужчина желает получить опеку над эмбрионами, чтобы отдать их кому-то еще, — подытоживает судья. — И вы утверждаете, что это традиционный поступок? Потому что это явно не в традициях того места, откуда я родом.

— Если позволите, Ваша честь, это запутанное дело, — вступает адвокат Зои. — Насколько мне известно, это новая область юриспруденции, такие дела в Род-Айленде еще не рассматривались. Однако сегодня мы собрались, чтобы рассмотреть ходатайство о привлечении Рейда и Лидди Бакстер в качестве соистцов, и я категорически возражаю против их участия в этом судебном процессе. Сегодня я подала служебную записку, в которой говорится, что если суд позволит будущей суррогатной матери выступать соистцом по делу, то я немедленно ходатайствую о том, чтобы полноправным соответчиком выступала и Ванесса Шоу…

— Протестую, Ваша честь! — возражает Уэйд. — Вы уже заметили, что официально они не женаты, а сейчас миссис Моретти в качестве отвлекающего маневра поднимает вопрос, который вы уже отклонили.

Судья пристально смотрит на адвоката.

— Мистер Престон, если вы еще раз перебьете миссис Моретти, я лишу вас слова. Это не телевизионное шоу, а вы не Пэт Робертсон. Это мой зал суда, и я не позволю превратить его в цирк, как бы вам этого ни хотелось. Это мое последнее дело, потом я выхожу на пенсию, поэтому помогите мне, я не намерен принимать участие в религиозных женских боях. — Он стучит молотком. — Ходатайство о соистцах отклонено. Дело между Максом Бакстером и Зои Бакстер будет рассматриваться в обычном порядке. Вы, мистер Бенджамин, вольны вызвать кого угодно в качестве свидетелей, но соистцов в этом деле не будет. Ни Рейда с Лидди Бакстер, — уточняет он, потом поворачивается к другой стороне, — ни Ванессы Шоу, поэтому больше подобных ходатайств не подавайте. — Напоследок он обращается к Уэйду: — И для вас, мистер Престон… Умный поймет с полуслова. Очень хорошо подумайте, прежде чем играть на публику. Потому что в этом зале я не позволю самолюбования. Здесь я решаю.

Он встает и выходит из-за стола, мы тоже вскакиваем с места. Пребывание в суде ничем не отличается от пребывания в церкви. Встаешь, садишься, смотришь вперед, ожидая наставлений…

К нашему столу подходит адвокат Зои.

— Анжела, — говорит Уэйд, — я хотел бы сказать, что рад тебя видеть, но врать грешно.

— Прости, что не все прошло так гладко, как ты рассчитывал, — отвечает она.

— Все прошло просто отлично, спасибо тебе большое.

— Возможно, вы все так думаете в Луизиане, но, поверь мне, здесь тебя прихлопнут как муху, — говорит адвокат.

Уэйд склоняется над книгами, которые принесла помощница Бена Бенджамина.

— Дорогая, скоро проявится истинная сущность этого судьи, — обещает он. — И поверь, она не будет радужной.

Зои

Фонограмма 7 «Русалка»

Люси рисует русалку: у нее длинные спутанные волосы, хвост свернут кольцом в углу плотной желтоватой бумаги. Я заканчиваю петь «Ангела», откладываю в сторону гитару, но Люси продолжает наносить последние штрихи — ленту из морских водорослей, отражение солнца на воде.

— Ты отлично рисуешь, — одобрительно говорю я.

Она пожимает плечами.

— Я сама придумываю татуировки.

— А у тебя есть татуировки?

— Если бы я сделала себе хоть одну, меня тут же вышвырнули бы из дома, — признается Люси. — Один год, шесть месяцев и четыре дня.

— И тогда ты сможешь сделать себе татуировку?

Она поднимает на меня глаза.

— В ту же секунду, когда мне исполнится восемнадцать.

После нашего «барабанного» урока я поклялась никогда не заниматься с Люси в кабинете для детей с особыми потребностями. Вместо этого Ванесса сообщает мне, какие кабинеты свободны (кабинет французского языка — класс уехал на экскурсию, кабинет рисования — класс отправился в актовый зал смотреть фильм). Например, сегодня мы встречаемся в классе здоровья. Вокруг нас «вдохновляющие» плакаты: «ЭТО ТВОЙ МОЗГ, ЗАТУМАНЕННЫЙ НАРКОТИКАМИ». Или «ВЫБРАВ АЛКОГОЛЬ, ТЫ ПРОИГРАЛ». И беременная девочка-подросток: «НЕТ БУДУЩЕГО, НЕТ ВОЗВРАТА».

Мы занимаемся анализом слов песни. Я раньше занималась подобным на групповых занятиях в доме престарелых, потому что это заставляет людей взаимодействовать друг с другом. Обычно я начинаю с того, что называю песню, часто им не известную, и прошу догадаться, о чем она. Потом я ее пою и спрашиваю, какие слова и фразы больше всего им запомнились. Мы обсуждаем индивидуальную реакцию человека на слова песни, и в конце я спрашиваю, какие эмоции вызвала эта песня.

Поскольку я считала, что Люси не захочет открыться словами, я прошу ее нарисовать свою реакцию на песню.

— Удивительно, что ты нарисовала русалку, — заметила я. — Обычно ангелов под водой не изображают.

Люси моментально ощетинивается.

— Вы говорили, что здесь нет правильных или неправильных ответов.

— Верно.

— Наверное, я могла бы нарисовать одного из этих наводящих тоску животных, как в рекламе американского общества защиты животных…

Этот рекламный ролик крутили уже несколько лет: умирающие щенки и котята с грустными глазами, а на заднем фоне звучит эта песня.

— Знаешь, Сара Маклаклан сказала, что это песня о клавишнике из «Смешинг Пампкингз», который умер от передозировки героина, — говорю я. Я выбрала именно эту песню, потому что надеялась, что она даст толчок и девочка заговорит о своих предыдущих попытках самоубийства.

— Тоже мне новость! Поэтому я и нарисовала русалку. Она одновременно плывет и тонет.

Иногда Люси выдает такое, что я даже не знаю, как реагировать. Я диву даюсь, почему Ванессе и другим школьным психологам взбрело в голову, что девочка дистанцируется от окружающего мира. Она не сводит с него жадных глаз и знает его лучше многих из нас.

— А тебя когда-нибудь посещали подобные чувства? — спрашиваю я.

Люси вскидывает голову.

— Например, вколоть себе побольше героина?

— И это в том числе.

Она украшает русалочьи волосы, игнорируя мой вопрос.

— Если бы вам предоставили выбор, как бы вы предпочли умереть?

— Во сне.

— Так все говорят. — Люси закатывает глаза. — А если не во сне, то как?

— Это очень опасный разговор…

— Как и беседа о самоубийстве.

Я киваю, признавая ее правоту.

— Быстро. Как во время расстрела. Я бы не хотела ничего чувствовать.

— Авиакатастрофа, — говорит Люси. — Человек практически превращается в пыль.

— Да, но представь, каково прожить эти несколько минут, зная, что падаешь.

Раньше мне снились кошмары с авиакатастрофами. Что я не смогу быстро включить телефон или не будет сигнала, и мне не удастся оставить Максу сообщение, что я его люблю. Я, бывало, представляла его сидящим после моих похорон у автоответчика, слушающего молчание и гадающего, что же я пыталась сказать.

— Я слышала, что и тонуть не так уж страшно. Человек теряет сознание, потому что нечем дышать, а потом уже происходит все самое страшное. — Она смотрит на рисунок, на свою русалку. — С моим везением я смогу дышать под водой.

Я смотрю на девочку.

— А разве это так плохо?

— А как русалке покончить с собой? — задумчиво произносит Люси. — Задохнуться от кислорода?

— Люси! — Я жду, когда она посмотрит мне в глаза. — Ты до сих пор думаешь о самоубийстве?

Она не превращает вопрос в шутку. Но и не отвечает на него. Начинает рисовать узоры на русалочьем хвосте — завитушки чешуи.

— Знаете, какой злой я иногда бываю? — говорит она. — Потому что злость — это единственное, что я еще в состоянии чувствовать. Порой мне просто необходимо испытать себя, чтобы удостовериться, что я все еще существую.

Музыкальный терапевт — профессия-гибрид. Иногда я играю роль артиста-затейника, иногда врача. Иногда психолога, а иногда я просто жилетка, в которую можно поплакаться. Искусство моей работы заключается в том, чтобы знать, когда и кем необходимо быть.

— Возможно, есть другие способы испытать себя? Чтобы проверить ощущения? — спрашиваю я.

— Например?

— Ты могла бы писать музыку, — предлагаю я. — Для многих музыкантов песня — способ выразить все то, через что им приходится проходить.

— Я даже на казу[20] играть не умею.

— Я могла бы тебя научить. И необязательно на казу. Можно на гитаре, на барабанах, на пианино. На чем захочешь.

Она качает головой, уже опуская руки.

— Давайте сыграем в русскую рулетку, — предлагает она и хватает мой цифровой плеер. — Давайте нарисуем следующую песню, которая попадется в списке воспроизведения. — Она придвигает ко мне изображение русалки и тянется за чистым листом бумаги.

Начинает играть «Олененок Рудольф».

Мы обе поднимаем головы и заливаемся смехом.

— Шутите? И эта песня есть в вашем списке воспроизведения? — удивляется Люси.

— Я работаю с малышами. Они очень любят эту песенку.

Она склоняется над бумагой и снова начинает рисовать.

— Моя сестра каждый год смотрит этот мультфильм по телевизору. И каждый год он пугает меня до жути.

— Ты боишься Рудольфа?

— Не Рудольфа. А места, куда он скачет.

Она изображает поезд с квадратными колесами, пятнистого слона.

— Остров потерянных игрушек? — спрашиваю я.

— Да. — Люси отрывается от бумаги. — У меня от них мороз по коже.

— Я сама никогда не понимала, что же с ними не так, — признаюсь я. — Например, с Чарли Попрыгуном? Подумаешь! Красный монстр Элмо из «Улицы Сезам» все равно бы пользовался успехом, даже если бы его звали Гертруда. Я всегда думала, что водяной пистолет, стреляющий желе, мог бы стать следующим Трансформером.

— А как насчет слона в горошек? — спрашивает Люси, и на губах ее играет улыбка. — Настоящая загадка природы.

— Наоборот, поселить его на острове — вопиющий случай расизма. Единственное, что нам известно, — это что у его мамы была интрижка с гепардом.

— Ужаснее всех кукла.

— А что с ней?

— У нее депрессия, — объясняет Люси. — Потому что никому из детей она не нужна.

— Они так на самом деле говорили?

— Нет, но какие еще у нее могут быть проблемы? — Неожиданно Люси улыбается. — Если только она — это он…

— Переодетый в платье, — произносим мы одновременно.

Мы смеемся, потом Люси вновь склоняется над своим рисунком. Несколько минут она творит молча, дорисовывая горошек на этом несчастном непонятом слоне.

— Наверное, меня на этом дурацком острове приняли бы за свою, — говорит Люси. — Потому что я должна была бы быть невидимкой, но все равно все бы меня видели.

— Может быть, ты не должна становиться невидимкой. Возможно, ты просто непохожая.

Произнося эти слова, я думаю об Анжеле Моретти, о Ванессе, о замороженных эмбрионах. Вспоминаю об Уэйде Престоне в китайском, сшитом на заказ костюме, о его зализанных назад волосах, который смотрит на меня как на опасное отклонение, преступление против человечества.

Если я не ошибаюсь, все эти игрушки попрыгали в сани к Санте и их снова разложили под рождественские елочки. Надеюсь, что если это правда, то в конечном счете я окажусь под елочкой Уэйда Престона.

Я поворачиваюсь к Люси и вижу, что девочка не сводит с меня глаз.

— Еще я начинаю чувствовать, — признается она, — когда я рядом с вами.

Обычно после занятий с Люси я иду в кабинет к Ванессе и мы вместе обедаем в столовой — должна вам сказать, что жареная картошка явно недооценена, — но сегодня Ванессы в школе нет, она уехала на «ярмарку абитуриентов» в Бостон, поэтому я направляюсь к своей машине. По дороге проверяю, не было ли сообщений. Одно от Ванессы, в котором она пишет, что член приемной комиссии из Эмерсона с оранжевой прической-ульем напоминает персонаж с обложки альбома группы «Би-52», и еще одно, в котором она говорит, что любит меня. Третье сообщение от мамы: она спрашивает, не могу ли я сегодня помочь ей передвинуть мебель.

Подходя к своему желтому джипу на школьной стоянке, я замечаю Анжелу Моретти, которая стоит, облокотившись на машину.

— Что-то случилось? — тут же всполошилась я. Новости не могут быть хорошими, если твой адвокат тратит час времени, чтобы сообщить их тебе лично.

— Я была неподалеку. В Фолл-Ривере. Поэтому решила заехать к вам, поделиться последними новостями.

— Звучит не очень оптимистично.

— Сегодня утром мне на стол легло еще одно ходатайство от любезного Уэйда Престона, — объясняет Анжела. — Он хочет назначить в этом деле опекуна-представителя.

— Кого?

— Это обычная практика в делах об опеке. Это человек, чья обязанность блюсти интересы ребенка и представлять их в суде. — Она качает головой. — Престон хочет назначить такого опекуна-представителя еще не рожденным детям.

— Как он может… — У меня не хватает слов.

— Он встал в позу, — объясняет Анжела, — и таким образом просто хочет придать делу политический подтекст, вот и все. Ты не успеешь занять свое место, как этот подтекст из дела удалят. — Она смотрит на меня. — И еще одно. Вчера Престон выступал в программе Джо Хоффмана.

— Кто такой Джо Хоффман?

— Консерватор, который ведет программу «Голос свободы». Если хочешь знать мое мнение — это Мекка для закостенелых умов.

— О чем они говорили?

Анжела смотрит мне в глаза.

— О разрушении семейных ценностей. Он особо упомянул о тебе с Ванессой, назвав вас арьергардом гомосексуального движения, которое уничтожит Америку. Вы получаете почту на дом? Потому что я настоятельно рекомендую обзавестись абонентским ящиком на почте. И, надеюсь, у вас есть сигнализация…

— Ты намекаешь, что нам грозит опасность?

— Не знаю, — отвечает Анжела. — Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Программа Хоффмана — это только цветочки, Престон преследует иные цели. Он метит в такие высокорейтинговые программы, как шоу О’Рейлли, Гленна Бека, Лимбо. Он занялся этим делом не потому, что его безумно волнует судьба Макса. Он занялся им, потому что оно станет плацдармом, на котором он будет читать свои проповеди. И потому, что в данный момент это популярная тема, позволяющая ему засветиться в этих программах. К тому моменту, когда начнется слушание, Престон уже позаботится о том, чтобы, включив телевизор, зрители обязательно видели его лицо.

Анжела и раньше предупреждала нас, что борьба будет непростой, что нам нужно быть морально готовыми. Я думала, что на кону мой шанс стать матерью, но мне даже в голову не приходило, что я утрачу личную жизнь, анонимность.

— Когда думаешь, куда он замахнулся, становится смешно, — говорит Анжела.

Но я ничего смешного в этом не нахожу. У меня начинают литься слезы, и Анжела обнимает меня.

— Неужели все будет так? — спрашиваю я.

— Еще хуже, — обещает она. — Но только представь, как однажды ты будешь рассказывать об этом своему ребенку.

Она ждет, пока я успокоюсь, а потом велит явиться завтра в суд, чтобы подать ходатайство. Когда я сажусь в машину, звонит мой сотовый.

— Ты уже дома? — спрашивает Ванесса.

Я должна рассказать ей о визите Анжелы; об Уэйде Престоне. Но когда любишь человека, хочешь его защитить. Я могу потерять доверие, репутацию, карьеру — но опять-таки, это моя война. Это мой бывший муж, мои эмбрионы от предыдущего брака. Ванесса оказалась замешана в этой возне по единственной причине: она, к несчастью, влюбилась в меня.

— Нет, еще появились дела, — отвечаю я. — Расскажи мне о мадам с ульем.

Но Ванессу не проведешь.

— Что случилось? Ты что, плакала?

Я закрываю глаза.

— Кажется, я заболеваю.

И понимаю, что солгала ей в первый раз.

Нам с мамой понадобилось два часа, чтобы поменять всю мебель в моей старой спальне и в ее комнате. Она решила, что ей необходим новый ракурс, а разве можно придумать лучшее начало дня, чем новая окружающая обстановка?

— К тому же, — добавляет она, — твое окно выходит на запад. Я уже устала просыпаться, когда в окно светит солнце.

Я окидываю взглядом ту же кровать, ту же мебель.

— Следовательно, по сути, ты сама себе инструктор по персональному росту?

— Как я могу рассчитывать, что мои клиенты будут следовать моим советам, если сама им не следую?

— И ты искренне считаешь, что переезд на три метра по коридору способен коренным образом изменить твою жизнь?

— Вера — это дорога, по которой мы идем к достижению своей мечты. Будешь верить, что можешь что-то сделать, или не будешь верить в свои силы — и каждый раз будешь права.

Я закатываю глаза. Я знаю, что не так давно возникло движение «Помоги себе сам», которое исповедовало эти же каноны. Помню, читала в газете о старшекласснице, которая записалась на занятия по философии, но не стала готовиться к тесту на проверку академических способностей, потому что понадеялась на компьютерную программу по подготовке к экзаменам. Излишне говорить, что она смогла поступить только в техникум и принялась жаловаться на телевидение, что все на самом деле полная ерунда.

Я окидываю взглядом то же старое постельное белье, ту же мебель.

— Разве идея не лишается смысла, если ты начинаешь новую жизнь со старыми вещами?

— Честно скажу, Зои, ты иногда такая нудная. — Мама вздыхает. — Я бы с радостью поработала над твоим персональным ростом, причем бесплатно.

— Спасибо, как-нибудь в другой раз.

— Как знаешь.

Я ложусь на матрас и вижу веснушки мерцающих в темноте звезд на потолке.

— Я совсем о них забыла, — признаюсь я.

После смерти отца я помешалась на привидениях. Я отчаянно хотела, чтобы он стал одним из них, надеялась, что однажды проснусь посреди ночи, а он сидит на краешке моей кровати и от его шепота по спине бегут мурашки. С этой целью я брала в библиотеке книги о паранормальной активности и пыталась проводить в своей спальне спиритические сеансы, а по ночам тайком спускалась вниз и смотрела фильмы ужасов, хотя должна была давно уже спать. Мой учитель заметил, как я изменилась, и сказал маме, что мне нужна помощь. Психиатр, который время от времени консультировал меня после смерти отца, согласился, что проблема требует пристального внимания.

Но мама отказалась от лечения. Она решила, что если я хочу, чтобы мой отец был призраком, значит, у меня есть на это веские причины.

Однажды за ужином она сказала:

— Мне кажется, папа не привидение. Он звезда, которая смотрит на нас сверху.

— Глупости! Звезда — это всего лишь сгусток газа, — подняла я ее на смех.

— А привидение? — возразила мама. — Спроси у любого ученого, и тебе все скажут, что каждую минуту рождается новая звезда.

— Умершие люди не становятся звездами.

— Коренные жители Америки с тобой не согласились бы.

Я задумалась над ее словами.

— А куда же звезды прячутся днем?

— В том-то и фокус, — ответила мама. — Они на небе и смотрят на нас, но мы слишком заняты, чтобы их замечать.

На следующий день, пока я была в школе, мама приклеила на потолок маленькие пластмассовые звездочки. Вечером мы вместе лежали на кровати, укрывшись моим одеялом. Я не вылезла тайком из кровати, чтобы посмотреть фильм ужасов. Я заснула в маминых объятиях…

Сейчас я смотрю на нее.

— Ты думаешь, что сложилось бы по-другому, если бы папа был жив?

— Конечно, — уверяет мама, опускаясь рядом со мной на кровать. — Но мне кажется, что он все равно гордился бы тобой.

После ухода Анжелы я заехала домой, вошла в Интернет, загрузила радиошоу Джо Хоффмана и прослушала, как они с Уэйдом Престоном болтали о статистике: дети, выросшие в однополых семьях, вероятнее всего, сами попытаются завести однополые отношения; дети однополых родителей стыдятся того, что друзья узнают об их семейном укладе; матери-лесбиянки делают из сыновей неженок, а дочерям прививают мужской стиль поведения.

— Мой судебный процесс обсуждался в программе Джо Хоффмана, — признаюсь я.

— Знаю, слышала, — отвечает мама.

— Ты такое слушаешь?

— Я настраиваю эту радиостанцию, когда занимаюсь на беговой дорожке. Я выяснила, что когда злюсь, то иду быстрее. — Она смеется. — Группу «Раш» я приберегаю для упражнений на пресс.

— А если он прав? А если у меня родится мальчик? Я не знаю, как воспитывать мальчиков. Ничего не знаю о динозаврах, конструкторах, не умею играть в мяч…

— Дорогая, к детям не прилагаются инструкции. Ты научишься, как мы все учились: почитаешь о динозаврах, поищешь в Интернете информацию о трелевочных тракторах и экскаваторах. И чтобы купить бейсбольную рукавицу, пенис тоже не обязателен. — Мама качает головой. — Неужели, Зои, ты позволишь посторонним людям указывать тебе, кем быть?

— Ты должна признать, что жить было бы проще, если бы папа был с нами, — говорю я.

— Да. В одном я согласна с Уэйдом Престоном: каждый ребенок должен расти в полноценной семье. — Она широко улыбается. — Именно поэтому необходимо легализовать однополые браки.

— Когда это ты стала такой гей-активисткой?

— Я не борюсь за права геев. Я борюсь за права Зои. Если бы ты призналась, что вегетарианка, не могу обещать, что я перестала бы есть мясо, но боролась бы за твое право его не есть. Если бы ты сказала, что постриглась в монашки, не обещаю, что сама бы постриглась, но я прочла бы Библию, чтобы нам было о чем разговаривать. Но ты лесбиянка, именно поэтому мне известно, что американская ассоциация психологов утверждает, что процент детей, которые выросли в однополой семье и считают себя людьми с традиционной ориентацией, равен проценту детей из гетеросексуальных семей. Мне известно, что нет научно обоснованных доказательств того, что голубые родители хуже, чем родители с традиционной ориентацией. По сути, есть определенные плюсы в том, что тебя воспитывают две мамы или два папы, — во-первых, есть с чем сравнивать. К тому же девочки играют и одеваются, разрушая гендерные стереотипы, а мальчики стараются быть более нежными, более воспитанными и менее беспорядочными в связях. И, вероятно, благодаря тому, что они всю жизнь задаются вопросами, дети, выросшие в однополых семьях, более приспособлены к жизни.

У меня даже челюсть отвисает.

— Откуда ты этого набралась?

— Из Интернета. Потому что если я не слушаю Джо Хоффмана, то готовлюсь к тому, что скажу Уэйду Престону, когда в конце концов припру его к стенке.

Что бы ни говорили Джо Хоффман и Уэйд Престон, но не половая принадлежность определяет семью, а любовь. Необязательно иметь отца и мать, даже необязательно иметь обоих родителей. Человеку всего лишь необходимо плечо, на которое можно опереться.

Я представила, как моя мама гоняется за Уэйдом Престоном, и улыбнулась.

— Надеюсь, что я буду неподалеку и смогу за этим понаблюдать.

Мама сжимает мою руку. Смотрит на звезды на потолке.

— А где тебе еще быть? — удивляется она.

Я стою у Люси за спиной и вкладываю ей в руки гитару.

— Обнимай ее, как ребенка, — советую я. — Левой рукой держи за гриф.

— Вот так?

Она поворачивается на стуле, чтобы взглянуть на меня.

— Надеюсь, что ты, когда будешь нянчить настоящего ребенка, не станешь так его душить.

Она ослабевает мертвую хватку за гриф гитары.

— Ой!

— Теперь положи левый указательный палец на пятую струну, второй лад. Левый средний палец на четвертую струну второго лада.

— Мои пальцы сейчас запутаются…

— Игра на гитаре чем-то напоминает «Твистер» для рук. Держи медиатор между большим и указательным пальцами правой руки. Прижимай струны левой рукой, а правой нежно веди медиатором над эфом.

Аккорд наполняет стены медкабинета, в котором у нас сегодня проходит занятие. Люси поднимает голову, сияя от счастья.

— Получилось!

— Это ми минор, Em. Это первый аккорд, который я выучила. — Я наблюдаю, как она еще несколько раз берет этот аккорд. — У тебя по-настоящему хорошее чувство музыки.

Люси склоняется над гитарой.

— Наверное, это на генетическом уровне. Моя семья любит издавать радостные звуки.

Я часто забываю, что семья Люси посещает ту же церковь, что и Макс. Ванесса рассказала мне об этом несколько месяцев назад, когда мы с Люси только начинали заниматься. Скорее всего, они знакомы с Максом и Уэйдом Престоном. Они просто еще не сложили два плюс два и не поняли, что их драгоценная доченька проводит время с воплощением самого дьявола.

— Я могу сыграть песню? — ликует Люси.

— Ну, если выучишь еще один аккорд, сможешь сыграть «Безымянную лошадку».

Я беру в руки гитару, потом беру Еm, за ним D6, D9.

— Подождите, — просит Люси.

Она кладет свою руку поверх моей, чтобы ее пальцы лежали там же, где мои. Потом она убирает мою руку с грифа и крутит мое обручальное кольцо.

— Очень красивое, — говорит Люси.

— Спасибо.

— Я раньше его не замечала. Это обручальное?

Я обнимаю гитару. Почему так трудно ответить на такой простой вопрос?

— Мы пришли сюда не для того, чтобы говорить обо мне.

— Но я о вас ничего не знаю. Не знаю, замужем ли вы, есть ли у вас дети. Может быть, вы серийный убийца…

Когда она произносит слово «дети», внутри у меня все переворачивается.

— Я не серийный убийца.

— Хоть это радует.

— Послушай, Люси, я не хочу тратить время на…

— Если хотите знать мое мнение, это не пустая трата времени.

Я уже достаточно хорошо знаю Люси: ее не остановить. Если в ее голове поселилась какая-нибудь идея, она ее не выбросит. Именно поэтому она так быстро откликается на любое музыкальное задание, которое я перед ней ставлю, — от анализа слов песни до обучения игре на музыкальном инструменте. Я часто думаю, что в этом кроется причина того, почему она была настолько оторвана от окружающего мира в нашу первую встречу: не потому что ей было на все плевать, а именно потому, что ей совсем не наплевать; чем бы она ни занималась, она уходит в дело с головой.

Еще мне известно, что, хотя сама девочка не производит такого впечатления, ее семья чрезвычайно консервативна. И в этом случае незнание не может причинить ей вреда. Если же она случайно расскажет маме, что мы с Ванессой состоим в браке, ни капли не сомневаюсь, что наши занятия придут к мучительному концу. Я не потерплю, если моя личная жизнь каким-то образом окажет на нее негативное влияние.

— Не понимаю, что за тайна за семью печатями?

Я пожимаю плечами.

— Ты же не станешь задавать школьному психологу вопросы о ее личной жизни, верно?

— Школьный психолог мне не подруга.

— Я тоже тебе не подруга, — уточняю я. — Я твой музыкальный терапевт.

Она тут же отстраняется от меня. Потом зажмуривает глаза.

— Люси, ты не понимаешь…

— Уж поверьте, я понимаю, — уверяет она. — Я ваша чертова диссертация. Ваш маленький экспериментальный Франкенштейн. Вы покидаете эти стены, идете домой, и вам на меня наплевать. Для вас я всего лишь работа. Отлично! Я все поняла.

Я вздыхаю.

— Знаю, тебе больно это слышать, но это моя работа, Люси. Разговаривать с тобой. Концентрироваться на тебе. Разумеется, ты мне не безразлична, и я, конечно, вспоминаю о тебе, когда мы не видимся. Но как бы там ни было, я хочу, чтобы ты видела во мне музыкального терапевта, а не подругу.

Люси разворачивается на стуле и не мигая смотрит в окно. Следующие сорок минут она никак не реагирует, пока я пою, играю, спрашиваю, какую песню она хочет послушать. Когда наконец звенит звонок, она уносится, как мустанг, сорвавшийся с привязи. Уже на полпути к двери я напоминаю ей, что мы встретимся в следующую пятницу, но не уверена, что она меня услышала.

— Прекрати ерзать, — шепчет Ванесса.

Я сижу рядом с Анжелой Моретти и жду, пока в зал войдет судья и огласит свое решение касательно ходатайства Уэйда Престона назначить опекуна-представителя.

— Не могу усидеть на месте, — бормочу я.

Ванесса сидит у нас за спиной. Сидящая рядом с ней моя мама громко произносит:

— Беспокойство сродни креслу-качалке. Тебе есть чем заняться, но далеко на нем не уедешь.

Ванесса изумленно поднимает на нее глаза.

— Кто это сказал?

— Я. Только что.

— Но кого вы цитировали?

— Себя, — гордо отвечает она.

— Я скажу так одному из своих ботаников-заучек. Он фактически разобрал машину, чтобы прочесть «Гарвард, или Полный провал».

От разговора меня отвлекает прибывший Макс с адвокатами. Первым по проходу шагает Уэйд Престон, за ним Бен Бенджамин, а потом Рейд. Немного позади идет Макс в очередном новом костюме, который ему, по всей видимости, купил брат. Его отросшие волосы вьются над ушами. Раньше я смеялась над ним, когда он настолько зарастал, шутила, что он похож на актрису Кэрол Брэди из «Семейки Брэди».

Если существует физическая составляющая влюбленности — бабочки в животе, американские горки в душе, — то в таком случае есть и подобная составляющая, когда влюбленность проходит. Кажется, что твои легкие словно решето — ты не можешь набрать достаточно воздуха. Все внутри замерзает. Сердце превращается в крошечную ожесточенную жемчужину — химическая реакция на раздражающее зерно правды.

Замыкает шествие Лидди. Сегодня она строит из себя Джеки Кеннеди.

— Она из управления гражданской обороны? — шепчет Ванесса. — Или перчатки — просто дань моде?

Я не успеваю ответить, как помощница адвоката уже спешит с ручной тележкой по проходу и начинает вываливать перед Уэйдом Престоном различные справочники, совсем как в прошлый раз. Даже если она делает это просто на публику, то трюк срабатывает. Я окончательно пугаюсь.

— Зои, очнись! — окликает меня Анжела, не отрываясь от своих записей. — Тебе известно, что почта чуть ли не выпустила марку с изображением Уэйда Престона? Но они передумали, когда люди так и не смогли решить, на которую сторону плевать.

Шорох черных одежд, входит судья О’Нил.

— Знаете, мистер Престон, вы ничего не выгадаете, если зачастите в суд. — Он просматривает лежащее перед ним ходатайство. — Мне кажется, сторона истца в вашем лице просит назначить опекуна-представителя для ребенка, которого еще нет и который, возможно, так никогда и не родится?

— Ваша честь, — встает Престон, — самое главное, что мы говорим о ребенке. Вы сами это только что подтвердили. И поскольку этот нерожденный ребенок уже зачат, ваше решение определит, в какой семье он будет расти. Поэтому я считаю, что суд обязан прислушаться к советам квалифицированного специалиста, который проводит беседы с потенциальными семьями и будущими родителями и сможет дать суду рекомендации перед принятием решения.

Судья пристально смотрит поверх очков на Анжелу.

— Миссис Моретти, что-то подсказывает мне, что у вас другое мнение?

— Ваша честь, в обязанности опекуна-представителя входит беседа с ребенком, ставшим источником разногласий. Каким образом будут беседовать с эмбрионом?

Уэйд Престон качает головой.

— Никто и не предлагает опекуну-представителю разговаривать с чашкой Петри, Ваша честь. Но мы полагаем, что беседа с потенциальными родителями желательна, чтобы понять, какой стиль жизни более приемлем для ребенка.

— Пробиркой, — шепчу я.

Анжела рассеянно наклоняется ближе.

— Что?

Я молча кручу головой. Эмбрионы хранятся в пробирках, а не в круглых чашках Петри. Если бы Престон как следует подготовился, он бы знал такие вещи. Но для него суть не в том, чтобы дотошно и педантично изучить дело. Для него важно стать инспектором манежа в цирке.

— При всем уважении, Ваша честь, но в законе штата Род-Айленд все четко прописано, — вмешивается Анжела. — Когда мы, слушая дело об опеке, обсуждаем интересы ребенка, мы говорим об уже рожденных детях. Мистер Престон пытается всеми силами поднять статус замороженных эмбрионов до того, чем в этом штате они не являются, — а именно, до статуса человека.

Судья поворачивается к Уэйду Престону.

— Мистер Престон, вы затронули интересную тему. Не уверен, что в дальнейшем не пожалею о том, что не развил ее, но миссис Моретти права. Назначение опекуна-представителя предполагает наличие хотя бы младенца, поэтому ваше ходатайство я вынужден отклонить. Однако касательно этого суда в наших интересах защитить невинные жертвы, посему я сам выслушаю всех свидетелей и возьму на себя роль опекуна-представителя. — Он поднимает глаза. — Мы готовы назначить дату слушания?

— Ваша честь, — отвечает Анжела, — моей клиентке сорок один год, ее жене почти тридцать пять. Эмбрионы уже около года находятся в криокамере. Мы бы хотели, чтобы дело слушалось как можно скорее, чтобы увеличить шансы удачной беременности.

— Похоже, хотя бы в одном мы с миссис Моретти единодушны, — вмешивается Уэйд Престон. — Хотя мы желаем, чтобы этот спор разрешился как можно быстрее по другой причине: эти дети заслуживают того, чтобы расти в любящей традиционной христианской семье.

— Есть и третья причина для своевременного слушания этого дела, — заявляет судья О’Нил. — В конце июня я выхожу на пенсию, и мне бы очень не хотелось, чтобы моему преемнику пришлось подчищать за мной хвосты. Назначим слушание через пятнадцать дней. Надеюсь, обе стороны успеют подготовиться?

Когда судья покидает зал суда, я поворачиваюсь к Анжеле.

— Это хорошо, верно? Мы выиграли ходатайство?

Но она настроена менее оптимистично, чем я ожидала.

— Технически да, — признает она. — Но мне не нравятся слова судьи о невинных жертвах. Как по мне, попахивает предвзятым отношением.

Мы замолкаем, когда к нам подходит Уэйд Престон и передает Анжеле лист бумаги.

— Список ваших свидетелей. — Она просматривает документ. — Вы не переусердствовали?

Он кровожадно усмехается.

— Это еще цветочки, дорогая.

В пятницу Люси опаздывает на занятие на пятнадцать минут. Я объясняю это тем, что мы перебрались в фотостудию на третьем этаже, — я и понятия не имела о существовании подобного кабинета.

— Здравствуй, — приветствую я, когда она заходит. — Не смогла сразу найти, да?

Люси молчит. Садится за парту, достает книгу и погружается в чтение.

— Ладно, ты продолжаешь на меня злиться. Ты очень ясно даешь это понять. В таком случае давай об этом поговорим. — Я подаюсь вперед, мои руки зажаты между коленями. — Для пациента вполне естественно неверно истолковывать свои отношения с терапевтом, Фрейд даже называл это ключом, который может помочь найти корни недовольства человека, кроющиеся в его прошлом. Может быть, мы можем конструктивно взглянуть на причины, по которым ты хочешь, чтобы я была твоим другом? Как это характеризует тебя в настоящий момент? Чего ты сейчас хочешь?

С непроницаемым лицом Люси продолжает листать книгу, это сборник рассказов Антона Чехова.

— Занимаешься русской литературой? — высказываю я догадку. — Впечатляет.

Люси не обращает на меня никакого внимания.

— Я никогда не изучала русскую литературу. Слишком скучно. Мне с головой хватает того, что написано на английском. — Я тянусь за гитарой и наигрываю «Славянский марш», минорный набор нот. — Если бы мне довелось сыграть русскую литературу, наверное, получилось бы нечто подобное, — задумчиво говорю я. — Единственное «но» — нужна скрипка.

Люси захлопывает книгу, бросает на меня испепеляющий взгляд и кладет голову на стол.

Я придвигаю свой стул поближе к ней.

— Если не хочешь говорить, что тебя тревожит, может быть, хочешь сыграть?

Молчание.

Я тянусь за джамбе, зажимаю инструмент между коленями и поворачиваю таким образом, чтобы она смогла на нем играть.

— Ты так злишься? — спрашиваю я, легонько стукнув по барабану. — Или так? — Теперь я ударяю сильно, всей ладонью.

Люси продолжает смотреть в противоположную сторону. Я начинаю отбивать ритм «там-там-там-ТАМ, там-там-там-ТАМ».

В конце концов я останавливаюсь.

— Если не хочешь разговаривать, может быть, сегодня просто послушаешь?

Я кладу плеер на переносные колонки и ставлю музыку, на которую у Люси раньше наблюдалась реакция — либо положительная, либо отрицательная. На этот раз я просто хочу ее подразнить. По-видимому, мне удалось пробить ее защитный панцирь, потому что она нагибается и роется в рюкзаке. Через секунду она достает скомканную тряпку, отрывает от нее два клочка, скатывает их в шарик и затыкает уши.

Я выключаю музыку.

Когда я только начала работать с Люси, она вела себя именно так, и я расценивала это как некую сложную задачу, которую мне необходимо решить, — подобный вызов мне бросали все пациенты. Но после нескольких месяцев улучшения… Это похоже на личное оскорбление.

Фрейд назвал бы это контрперенесением. Другими словами, случай переплетения эмоций терапевта и чувств пациента. Я должна отойти в сторону и разобраться, почему Люси выплескивает свою злость на меня. Так я вновь возьму под контроль эмоции в наших отношениях врач — пациент, и что еще важнее — обнаружу недостающий кусок головоломки, которую представляет собой Люси.

Проблема в том, что Фрейд ошибся.

Когда мы с Максом познакомились, он взял меня на рыбалку. Я раньше никогда не рыбачила и не понимала, как люди целый день могут забрасывать в океан удочки, ожидая поклевки, но так ее и не дождавшись. Это казалось глупой тратой времени. Но в тот день «гулял» полосатый окунь. Макс насадил на мой крючок наживку, забросил удочку и показал, как ее держать. Минут через пятнадцать я почувствовала рывок. «Поймала!» — обрадованно воскликнула я. Я внимательно слушала Макса, когда он рассказывал, что делать — крутить медленно и ритмично, не отпускать ручку катушки, но неожиданно натяжение ослабело. Я смотала леску и увидела, что наживка исчезла. И в этот момент я поняла, почему рыбаки выжидают целый день, чтобы поймать рыбу: понимаешь, что теряешь, еще до того, как на самом деле ощутишь потерю.

Именно поэтому бойкот Люси сейчас ранит меня намного больнее, чем в начале занятий. Теперь я ее знаю. Я с ней общалась. Поэтому ее уход в себя уже не вызов, это провал.

Через несколько минут я выключаю музыку, и остаток занятия мы сидим в тишине.

Когда мы с Максом пытались зачать ребенка, нам пришлось встречаться с социальным работником в клинике репродукции, но я не помню, чтобы нам задавали вопросы, которые мы слышали с Ванессой сейчас.

Социального работника зовут Фелисити Граймз, и, похоже, она понятия не имеет, что восьмидесятые уже давно прошли. На ней асимметричный красный пиджак с огромными подплечниками. Волосы так высоко начесаны, что могли бы выполнить роль паруса.

— Вы искренне считаете, что останетесь вместе? — спрашивает она.

— Мы женаты, — напоминаю я. — Думаю, это отличный показатель серьезности наших отношений.

— Пятьдесят процентов браков заканчиваются разводом, — возражает Фелисити.

Я стопроцентно уверена: когда мы с Максом общались с социальным работником, она не задавала нам вопросы о том, как долго продлится наш брак.

— Это касается разнополых браков, — говорит Ванесса. — Но однополые браки разрешены относительно недавно, поэтому по ним нет статистики. Опять-таки, учитывая те препятствия, которые нам пришлось преодолеть, чтобы вступить в брак, можно утверждать, что наш союз даже более прочен, чем среднестатистический союз разнополой пары.

Я сжимаю руку Ванессы — знак предупреждения. Я пыталась объяснить ей: какими бы глупыми ни казались вопросы, мы должны оставаться спокойными и давать на них ответы. Сейчас цель — не размахивать разноцветным флагом. Цель — получить добро от социального работника, чтобы иметь возможность двигаться дальше.

— Она хочет сказать, что мы вместе надолго, — говорю я, робко улыбаясь.

Нам пришлось преодолеть сопротивление главврача клиники репродукции человека, чтобы начать подготовку к процедуре ЭКО, невзирая на факт, что судьба эмбрионов до решения суда находится в подвешенном состоянии. Главврач разрешила нам уладить вопрос с социальными работниками, чтобы потом — если решение суда будет в нашу пользу — не откладывая начать с Ванессой медикаментозную терапию. Но при этом подчеркнула, что если Макс захочет, чтобы Рейда с Лидди наделили такими же правами, то она не сможет им отказать.

Мы уже объяснили социальному работнику, как мы познакомились, как долго вместе.

— Вы уже обсудили юридические формальности, поскольку вы однополые родители?

— Да, — отвечаю я. — После рождения ребенка Ванессой я его усыновлю.

— Как я понимаю, вы являетесь доверителями друг другу?

Мы переглядываемся. В отличие от разнополых пар, если я попаду в автокатастрофу и буду умирать, Ванесса не будет иметь права как моя супруга сидеть у моей кровати в больнице, не сможет принимать решение отключить систему жизнеобеспечения. Поскольку наш брак официально в штате не признан, нам приходится преодолевать подобные юридические ловушки, чтобы получить равные права — 1138 из них! — которыми автоматически обладают гетеросексуальные пары, вступившие в брак. Мы с Ванессой планировали сесть за бутылочкой бурбона и задать друг другу вопросы, на которые никому не хотелось бы отвечать, — о донорстве органов и помещении в хоспис, о смерти мозга, но когда мы получили повестку в суд, желание обратиться к адвокату с просьбой официально наделить нас такими полномочиями отошло на второй план.

— Мы как раз этим занимаемся.

Это не ложь, если мы планировали решить этот вопрос, верно?

— Почему вы хотите завести ребенка? — спрашивает Фелисити.

— Не стану говорить за Ванессу, — отвечаю я, — но я всегда мечтала иметь детей. Мы с моим бывшим мужем десять лет пытались завести ребенка. Мне кажется, что я не буду чувствовать себя полноценной женщиной, если не смогу стать матерью.

Собеседница поворачивается к Ванессе.

— Я каждый день на работе общаюсь с детьми. Некоторые стеснительные, другие смешные, третьи настоящие занозы. Но каждый является живым доказательством того, что в какой-то момент их родители верили, что вместе у них есть будущее. Я хочу родить ребенка Зои, чтобы он вырос в окружении двух матерей, которые перевернули небо и землю, лишь бы он смог появиться на свет.

— Но вы испытываете желание стать матерью?

— Разумеется, — отвечает Ванесса.

— Тем не менее раньше вы не выказывали желания иметь ребенка…

— Потому что рядом со мной не было человека, с которым я хотела бы завести детей.

— Вы делаете это ради Зои или ради себя?

— Разве возможно отделить одно от другого? — раздражается Ванесса. — Конечно, я делаю это ради Зои, но и ради себя тоже.

Фелисити что-то черкает в своем блокноте. Я начинаю нервничать.

— Что дает вам повод думать, что вы станете хорошими родителями?

— Я терпеливая, — отвечаю я. — У меня большой опыт помощи людям выражать себя различными способами. Я умею слушать.

— Так сильно, как она, любить никто не умеет, — добавляет Ванесса. — Она сделает все для своего ребенка. А я… Ну, я школьный психолог. Смею надеяться, что моя профессия поможет в воспитании собственного ребенка.

— Она умная, уверенная в себе и чуткая, — говорю я. — Великолепный образец для подражания.

— Значит, мисс Шоу, вы работаете с подростками. Вы когда-нибудь работали с детьми помладше? У вас есть младшие братья или сестры, которых вы помогали растить?

— Нет, — отвечает Ванесса. — Но я абсолютно уверена, что если окажусь в тупике, то посмотрю в Интернете, как менять подгузники.

— Еще она веселая, — вставляю я. — У нее отличное чувство юмора!

— Знаете, за время работы я сталкивалась с несколькими малолетними матерями, — замечает Ванесса. — Они сами еще дети, не успели ничего забыть, но я бы не сказала, что они лучше подготовлены к роли родителей…

Фелисити поднимает на нее глаза.

— Вы всегда такая ранимая?

— Только когда я разговариваю с человеком…

— Еще что-нибудь? — весело спрашиваю я. — Наверное, у вас еще есть к нам вопросы?

— Как вы объясните ребенку, почему у него две мамы и нет папы? — интересуется Фелисити.

Я ожидала этого вопроса.

— Я бы начала с того, что существуют разные семьи, и одни ничем не лучше других.

— Как вам известно, дети могут быть жестокими. А если одноклассники будут его дразнить из-за того, что у него две мамы?

Ванесса кладет ногу на ногу.

— Я приду и надеру уши тем, кто его дразнит.

Я пристально смотрю на свою вторую половинку.

— Ты ведь это несерьезно…

— Ладно. Мы с этим справимся. Мы поговорим об этом с нашим ребенком, — говорит Ванесса, — а потом я пойду и надеру обидчику уши.

Я стискиваю зубы.

— Она хочет сказать, что мы поговорим с родителями обидчика и попытаемся убедить их научить детей быть терпимее.

Звонит телефон, социальный работник отвечает на звонок.

— Простите, — извиняется она. — Простите, я на минутку.

Как только Фелисити Граймз выходит из кабинета, я поворачиваюсь к Ванессе.

— Неужели ты только что сказала это социальному работнику, который решает, достойны ли мы того, чтобы воспользоваться этими эмбрионами?

— Не ей решать. А судье О’Нилу. Кроме того, вопросы эти просто смешные. На свете полно отцов-тунеядцев, и это уже весомая причина для того, чтобы прославлять матерей-лесбиянок.

— Но социальный работник должен дать нам зеленый свет, прежде чем клиника предпримет какие-либо шаги, — возражаю я. — Ванесса, ты не умеешь играть в эту игру, но я умею. Ты не готова что угодно сказать и что угодно сделать, чтобы получить от социальных органов добро.

— Я не позволю людям осуждать меня только потому, что я лесбиянка. Разве недостаточно того, что наши отношения выставлены на обозрение в зале суда? Неужели мне действительно придется сидеть и улыбаться, пока какая-нибудь Пэм Юинг[21] будет говорить мне, что лесбиянка не может быть хорошей матерью?

— Она такого никогда не говорила, — возражаю я. — Ты сама это придумала, потому что хотела это услышать.

Я представляю, что Фелисити Граймз стоит по ту сторону двери и ставит большой жирный крест на нашем деле. «Пара, которая не в состоянии сойтись во взглядах во время часового собеседования, НЕ МОЖЕТ стать родителями».

Ванесса качает головой.

— Прости, но я не стану играть в эту игру, как это делал Макс. Я не стану выдавать себя за другого человека, Зои. Я полжизни притворялась.

В это мгновение злость, которую я чувствовала к Максу, пузырится, как волдыри на языке. Одно дело, когда он хочет лишить меня права использовать эти эмбрионы, и совсем другое — забрать то, что делает меня счастливой.

— Ванесса, — говорю я, — я хочу ребенка. Но только не ценой твоей любви.

Ванесса пристально смотрит на меня, и тут в дверь вплывает социальный работник.

— Еще раз приношу свои извинения. С моей стороны возражений нет.

Мы с Ванессой переглядываемся.

— Вы имеете в виду, что мы закончили? — уточняю я. — Мы сдали?

Собеседница улыбается.

— Это не экзамен. Никто не ожидает от вас правильных ответов. Мы просто хотим, чтобы у вас были эти ответы, и точка.

Ванесса встает и пожимает ей руку.

— Спасибо.

— Удачи.

Я хватаю куртку и сумочку, и мы выходим из кабинета. Секунду мы стоим в коридоре, потом Ванесса хватает меня и обнимает так сильно, что приподнимает от пола.

— У меня такое чувство, словно я только что выиграла Суперкубок.

— Скорее первую игру в этом сезоне, — уточняю я.

— И все же. Так приятно, когда тебе говорят «да» вместо «нет».

Мы идем по коридору, она обнимает меня за плечи.

— Официально заявляю, — говорю я, — что когда ты пойдешь откручивать уши этому гипотетическому обидчику — мисс Граймз я признаваться не хотела, — то я обязательно пойду с тобой.

— За это я тебя и люблю.

Мы подходим к лифту. Я нажимаю кнопку вызова. Когда раздается звонок, свидетельствующий о том, что лифт приехал, мы с Ванессой отстраняемся друг от друга.

Это уже вторая натура.

Чтобы люди, стоящие в лифте, не таращились на нас.

Во вторник по утрам я езжу в хоспис и занимаюсь музыкальной терапией с людьми, которые медленно умирают. Это жестокая, опустошающая душу работа. Тем не менее я лучше побуду в хосписе, чем в зале суда рядом с Анжелой Моретти. На этот раз слушается внеочередное ходатайство Уэйда Престона, которое он подал вчера прямо перед закрытием предварительных слушаний. Анжела настолько злая, что даже шуток насчет Престона не отпускает.

Судья О’Нил сердито смотрит на Престона.

— Передо мной лежит внеочередное ходатайство, которое подала ваша сторона, и в нем вы просите дисквалифицировать Анжелу Моретти как адвоката Зои Бакстер, и ходатайство, поданное миссис Моретти, со ссылкой на статью одиннадцать, которое аннулирует ваше. Или, как я люблю это называть, целый флакон экседрина на ночь. В чем дело, стороны?

— Ваша честь, мне бы не хотелось разглашать эту информацию в суде. Но как видно по снимкам, которые прилагаются к ходатайству и которые я хотел бы приобщить к делу как вещественное доказательство номер один, миссис Моретти не только симпатизирует лесбиянкам, но и сама ведет такой же развратный образ жизни.

Он поднимает повыше шероховатый снимок двадцать на тридцать, на котором мы обнимаемся с Анжелой. Мне приходится прищуриться, чтобы понять, где, черт возьми, была сделана эта фотография. Потом я вижу забор в форме цепи, фонарь и узнаю стоянку у средней школы.

В тот день мы с Анжелой предварительно не договаривались о встрече.

А это означает, что Престон нанял кого-то следить за мной.

Уэйд Престон пожимает плечами.

— Фотография красноречивее слов.

— Он прав, — соглашается Анжела. — И это обманчивое фото говорит само за себя.

— Если они занимаются этим на людях, только представьте, чем они занимаются наедине…

— Боже мой! — бормочет Анжела.

— Сейчас уже поздно поминать Господа, дорогая. Очевидно, что ответчица со своим адвокатом состоят в порочащей связи, что является нарушением этических норм, которыми руководствуются адвокаты штата Род-Айленд, — говорит Престон.

Со своего места медленно встает Бен Бенджамин.

— Уэйд, ты что? В Род-Айленде не запрещено вступать в интимные отношения со своими клиентами.

Престон резко поворачивается к Бенджамину.

— Не запрещено?

Я недоуменно смотрю на Анжелу.

— Не запрещено?

Бенджамин кивает.

— Если только секс не рассматривается в качестве гонорара.

Престон бесстрашно поворачивается к судье.

— Ваша честь, Род-Айленд не исключение, нам всем известно, что существуют этические нормы в юриспруденции. Насколько же низко должен пасть адвокат, чтобы завести интрижку с клиентом! Это просто переходит все нормы приличия, и об этом свидетельствует вещественное доказательство номер один. Миссис Моретти, безусловно, не может объективно представлять своего клиента в этом процессе.

Судья поворачивается к Анжеле.

— Я думаю, у вас есть что добавить?

— Я категорически отрицаю, что меня с клиенткой, чья супруга сидит у нас за спиной, связывают какие-либо любовные отношения. Папарацци мистера Престона стал свидетелем всего лишь невинных объятий, которые имели место во время моей встречи с клиенткой, когда она буквально обезумела, узнав о попытке Уэйда Престона извратить правосудие, подав ходатайство с просьбой назначить опекуна-представителя зиготам. И хотя я вполне понимаю желание мистера Престона принимать обычное человеческое сочувствие за нечто иное — поскольку это означает, что прежде всего он сам должен быть человеком, — он совершенно неверно истолковал ситуацию. В довершение ко всему возникает вопрос, Ваша честь: зачем он нанял человека фотографировать мою клиентку?

— Она находилась в общественном месте, на стоянке, у всех на виду, — возражает Престон.

— У вас на руке обручальное кольцо? — интересуется судья у Анжелы.

— Да.

— Вы замужем, миссис Моретти?

Адвокат прищуривается.

— Да.

— За мужчиной или за женщиной? — вмешивается Уэйд Престон.

Анжела поворачивается к нему.

— Протестую! Ваша честь, это переходит все границы приличия. Это порочащие предположения и клевета…

— Довольно! — кричит судья О’Нил. — Ходатайство отклонено. Я не стану применять санкции к сторонам, не стану штрафовать. Стороны, перестаньте тратить попусту мое время.

В ту же минуту, как судья покидает свою скамью, Анжела идет к столу истца и орет на Уэйда Престона, который по меньшей мере на полголовы выше ее:

— Клянусь, еще раз подобным образом запятнаешь мое имя, я мгновенно подам на тебя в суд и тебе всыплют по первое число!

— Пятнать ваше имя? А почему, миссис Моретти, вы считаете, что быть лесбиянкой оскорбительно? — спрашивает он. — Стыдно, стыдно! Ваша контора должна пожизненно отстранить вас от юридической практики.

Она тыкает пальцем в его костлявую грудь, и кажется, что сейчас Анжела будет метать громы и молнии, но неожиданно она отступает, подняв вверх руки, — словно признает, что неправа.

— Знаете что? Я собиралась сказать «Да пошел ты!», но потом решила подождать начала процесса, чтобы ты сам облажался.

Она разворачивается на каблуках и покидает зал суда. Ванесса смотрит на меня.

— Пойду прослежу, чтобы она не взорвала его машину, — говорит она и спешит за Анжелой.

В это время Уэйд Престон поворачивается к своей свите.

— Дело сделано, друзья мои. Когда бежит защита, нападения не будет.

Они с Беном Бенджамином уходят, продолжая переговариваться приглушенным шепотом. Они оставляют на столе кипу книг, которые появляются каждый раз вместе с Уэйдом Престоном… и Макса, который сидит, обхватив голову руками.

Я встаю, за мной встает и Макс. В зале еще секретарь, пара судебных приставов, но в это мгновение все исчезают, кажется, что только мы одни. Я замечаю седину в его щетине. Глаза по цвету похожи на синяки.

— Зои… За это… Прости. Мне очень жаль.

Я пытаюсь вспомнить, что сказал Макс, когда умер наш сын. Возможно, из-за успокоительных, возможно, потому что я была сама не своя, но я не могу вспомнить ни слова утешения. На самом деле я не могу вспомнить ни одного конкретного слова из тех, которые он мне говорил, говорил ли он вообще «Я люблю тебя». Как будто все разговоры из нашего прошлого ссохлись, превратившись в древнюю реликвию, которая рассыпается в прах, если подходишь слишком близко.

— Знаешь, Макс, — отвечаю я, — я очень в этом сомневаюсь.

На следующие два занятия музыкальной терапии Люси опять опаздывает, просиживает их, не обращая на меня внимания, и уходит. На третьем я решаю, что с меня довольно. Мы сегодня располагаемся в математическом классе, доска исписана символами, от которых у меня начинает кружиться голова и немного подташнивает. Когда Люси приходит, я, как обычно, интересуюсь, как прошел ее день, и, как обычно, она отвечает молчанием. Но на этот раз я беру гитару и играю композицию «Эйр сэпплай» «Все из-за любви».

На бис следует исполнение Селин Дион «Мое сердце будет биться».

Я играю все, что, по моему мнению, либо погрузит Люси в диабетическую кому, либо заставит ее вырвать у меня из рук инструмент. Сейчас даже такая реакция казалась бы успехом. Но Люси непоколебима.

— Прости, — в конце концов говорю я, — но ты не оставляешь мне выбора, я достаю тяжелую артиллерию.

Я зачехляю гитару, а вместо нее беру укулеле[22] и начинаю исполнять лейтмотив фильма «Барни и его друзья».

Первые три куплета Люси меня игнорирует, но в конце концов молниеносным движением хватается за гриф укулеле и зажимает струны, чтобы я не могла играть.

— Просто оставьте меня в покое! — кричит она. — Вы же этого хотите!

— Если ты сама за меня решаешь, я поступлю так же, — отвечаю я. — Я понимаю, что ты делаешь, и знаю почему. Я вижу, что ты злишься.

— Благодарю, капитан Очевидность, — бормочет Люси.

— Но ты злишься не на меня. Ты злишься на себя. Потому что, несмотря ни на что, вопреки твоей уверенности, что ты возненавидишь наши встречи и посещение сеансов музыкальной терапии, они стали давать результаты. И тебе нравится их посещать. — Я кладу укулеле на парту и пристально смотрю на Люси. — Тебе нравится быть рядом со мной.

Она поднимает глаза. Ее взгляд настолько открыт и безоружен, что на мгновение я забываю, о чем говорила.

— И как ты поступаешь? Ты разрушаешь здоровые отношения, которые мы построили, потому что тогда ты сможешь сказать себе, что была права. Что все — полная чушь. И никогда не давала результата. И не имеет значения, как ты себя ведешь, как объясняешь причины нашей ссоры. Ты разрушила единственное хорошее, что у тебя было, лишь потому, что если ты разрушишь это сама, то позже не придется разочаровываться.

Люси резко вскакивает с места. Кулаки сжаты, рот похож на бледно-красную прорезь.

— Почему вы не понимаете простых намеков? Почему вы, черт возьми, все еще здесь?

— Потому что, что бы ты ни сказала, как бы себя ни повела, меня не прогонишь, Люси. Я тебя не оставлю.

Она замирает.

— Никогда?

Слово подобно закаленному стеклу, разбитому и исполненному красоты.

Я знаю, как ей тяжело раскрыться, оголить ранимую душу, скрытую под твердым панцирем. Поэтому я даю обещание. И не удивляюсь хлынувшим слезам, когда она падает мне на грудь. Я поступаю так, как на моем месте поступил бы любой человек. Обнимаю Люси, пока она не успокаивается.

Звенит звонок, но Люси не собирается идти на занятия. Мне приходит в голову, что, вероятно, кому-нибудь может понадобиться этот класс, но когда входит учительница, у которой закончился перерыв, то видит сидящую за партой Люси, которая уронила голову на парту, а я легонько поглаживаю ее по спине. Мы смотрим друг другу в глаза, и учительница выскальзывает за дверь.

— Зои! — Голос у Люси тягучий и бархатистый, как будто она выписывает круги под водой. — Обещаете?

— Уже пообещала.

— Что больше никогда не будете играть «Барни».

Она отводит глаза. Они покраснели и припухли, из носа течет, но губы ее улыбаются. «Я вернула на ее лицо улыбку», — думаю я.

Я делаю вид, что обдумываю ее требование.

— Ты ставишь почти невыполнимое условие, — шучу я.

Макс

Фонограмма 8 «Обычная жизнь»

Ничто так не сплачивает церковь, как трудности. Покажите прихожанам умирающего родственника, ребенка, который должен перенести операцию, — и каждый тут же внесет свою лепту. На пороге вашего дома будут стоять кастрюльки с запеканками, а ваше имя окажется в списках тех, за кого будут молиться. В вашем доме появятся женщины, готовые помочь с уборкой или присмотреть за детьми. И человек понимает: какие бы адские испытания ему ни выпали, он не один.

Уже несколько недель за меня молились все прихожане церкви Вечной Славы, поэтому к тому времени, когда я пойду в суд, Господь уже будет по горло сыт молитвами по меньшей мере сотни прихожан. Сегодня я сижу в школьном актовом зале, пастор Клайв начинает свою проповедь.

Дети прихожан в соседнем кабинете рисования наклеивают изображения животных на растиражированные копии ковчега. Мне об этом известно, потому что вчера вечером я помогал Лидди рисовать жирафов и бегемотов, белок и муравьедов, чтобы дети их раскрасили и вырезали во время занятий в воскресной школе. И очень хорошо, что сейчас их нет здесь, потому что пастор Клайв говорит о сексе.

— Братья и сестры, — начинает он, — хочу задать вам один вопрос. Вам известно, что некоторые вещи, похоже, всегда рядом? Упоминаешь одно и автоматически думаешь о втором, естественном его дополнении. Например, соль и перец. Арахисовое масло и желе. Рок-н-ролл. Объятия и поцелуи. Если же получаешь только что-то одно, то кажется, будто сидишь на колченогом стуле, верно? Ощущаешь некую незаконченность, незавершенность. А если в паре слышишь другое слово — например, «кошки и попугаи» вместо «кошки и собаки», — это звучит неправильно, не так ли? К примеру, если я говорю «мать», вы говорите…

— Отец, — бормочу я хором с остальными.

— Муж…

— Жена.

Пастор Клайв кивает.

— Заметьте, не «мать и мать». Не «муж и муж» или «жена и жена». Потому что когда мы слышим нечто подобное, то в глубине души чувствуем, что это неправильно. Я думаю, это особенно верно, когда речь заходит о понимании того, почему в планы Господа не входит гомосексуальный образ жизни. — Он обводит глазами паству. — Найдутся те, кто станет утверждать, что в Библии ничего не сказано о гомосексуализме, но это неправда. Послание к Римлянам, стихи 26 и 27: «Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое заблуждение». Некоторые скептики — те, которые утверждают, что Господь ничего не говорит о гомосексуализме, — скажут вам, что Павел говорит о том, что происходило в языческих пантеонах в Греции. Эти скептики станут уверять, что слова выхвачены из контекста. Но я отвечу так: «Друзья мои, нам контекст известен». — Он замолкает, пытаясь взглянуть каждому в глаза. — Господь ненавидит гомосексуализм, — утверждает он.

Пастор Клайв зачитывает строки, которые написаны в сегодняшнем бюллетене. Это из Первого Послания к Коринфянам, глава 6, стихи 9 и 10: «Или не знаете, что неправедные Царства Божиего не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни грабители — Царства Божиего не наследуют».

— Я спрашиваю вас, друзья: разве Бог выразился недостаточно ясно? Для извращенцев нет вечной жизни. На это скептики возразят, что тут проблема кроется в переводе Библии. Что в этом абзаце слово «гомосексуальный» имеет иное значение: так в Греции называли женоподобного мальчика-прислугу. Они станут уверять, что до тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года в англоязычной Библии не было даже слова «гомосексуальный», пока его случайно не ввел некий переводчик. Но я скажу так: это совсем не случайность. В этом отрывке описано общество, не способное отличить добро от зла. В действительности каждый раз, когда в Священном Писании упоминается гомосексуализм, он порицается.

Рядом со мной на скамью опускается Лидди. Она открыла занятия в воскресной школе, оставила детей на попечение учителей и пришла послушать проповедь пастора Клайва. Я чувствую жар ее тела всего в паре сантиметров от своей руки.

— Завтра, когда бывшая жена Макса предстанет перед судом, присягнет на Библии и станет утверждать, что она ведет нормальный, здоровый образ жизни, исполненный любви, я отвечу ей словами из Послания к Евреям, стих 11 и 25: «И лучше захотел страдать с народом Божиим, нежели иметь временное греховное наслаждение». Но как сказано в Послании к Галатам: «Сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление». Завтра, когда бывшая жена Макса предстанет перед судом Божьим и заявит, что гомосексуализм — распространенное явление, я отвечу ей, что, возможно, она и права, но от этого в глазах Господа он не перестает быть грехом. Пусть лучше я буду в меньшинстве и буду прав, чем в большинстве и буду ошибаться.

Прихожане одобрительно зашептались.

— Завтра, когда бывшая жена Макса предстанет в суде, присягнет на Библии и скажет, что она с рождения была лесбиянкой, я отвечу ей, что этому нет ни одного научно обоснованного доказательства. У нее есть всего лишь склонность к подобному образу жизни. К примеру, я люблю плавать, но это не делает меня рыбой.

Пастор Клайв спускается по ступеням со сцены, идет по проходу и останавливается у моей скамьи.

— Макс, поднимись со мной на сцену.

От смущения я сперва даже не могу пошевелиться, но потом Лидди кладет мне руку на плечо. «Иди!» — подгоняет она, и я иду. Поднимаюсь за пастором Клайвом на сцену, в центре которой один из его помощников уже поставил стул.

— Макс не просто наш брат. Он слуга Господа на передовой, который борется за торжество правды Божией. По этой причине я буду за него молиться.

— Аминь! — выкрикивает кто-то.

Голос пастора звучит громче:

— Кто поднимется сюда и будет молиться со мной?

Десяток собравшихся встают с мест и поднимаются на сцену. Они кладут руки мне на плечи, а голос пастора Клайва звучит у меня в ушах, словно рядом хлопает крыльями сотня ворон:

— Всевышний, да окажись рядом с Максом в зале суда! Помоги его бывшей жене понять, что ее грех не тяжелее моего или Твоего греха, что ее все еще с нетерпением ждут в Царствии Божьем. Помоги детям Макса Бакстера найти к Тебе дорогу.

На сцену поднимается вереница людей, чтобы помолиться за меня, коснуться меня. Их пальцы похожи на бабочек, которые присаживаются на секунду, а потом вновь взлетают. Я слышу, как они шепотом возносят Господу свои молитвы. Тем, кто не верит в исцеляющую силу молитвы, хочу сказать: придите в такую церковь, как моя, и почувствуйте накал толпы, которая болеет за вашу победу!

От стоянки до здания суда округа Кент ведет длинная пешеходная дорожка, которая кишит прихожанами церкви Вечной Славы. Здесь же прохаживаются двое полицейских, чтобы не допустить беспорядков, но участники акции протеста далеки от радикальных действий. Пастор Клайв выстроил собравшихся, распевающих церковные гимны, по обе стороны дорожки. Я к тому, что нельзя ведь арестовать человека за то, что он поет, так ведь?

Как только мы приезжаем — под «мы» я имею в виду себя в окружении Уэйда и Бена, а также Рейда и Лидди, которые идут чуть позади нас, — пастор Клайв тут же покидает строй и медленно шествует посреди дорожки. На нем белый льняной костюм, розовая рубашка и галстук в полоску. Он явно выделяется из толпы, но объективности ради следует сказать, что его трудно было бы не заметить, даже если бы на нем был мешок из-под картошки.

— Макс! — Он обнимает меня. — Как держишься, молодцом?

Сегодня утром Лидди приготовила плотный завтрак, я съел его и тут же вырвал. Настолько нервничаю. Но я не успеваю сообщить об этом пастору Клайву, как к нам наклоняется Уэйд.

— Посмотрите налево.

Я поворачиваюсь и замечаю камеры.

— Помолимся, — предлагает пастор Клайв.

Мы останавливаемся между двумя рядами людей, образовав нечто вроде подковы, которая перекрывает вход в здание суда. Уэйд держит меня за правую руку, пастор Клайв — за левую. Журналисты начинают сыпать вопросами, но голос пастора звучит громко и решительно.

— Отец наш! Как написано в Святом Писании: ищите и обрящите, и Ты явишь великие чудеса! Сегодня мы просим Тебя, чтобы Макс и его адвокат оставались непреклонными, просим для них победы. Убереги Макса от злых языков, которые станут оскорблять его, от лжесвидетелей, распускающих сплетни. Благодаря Тебе Макс не будет нервничать. Он знает, как знаем все мы, что Святой Дух поможет ему сказать то, что должно.

— Посторонись! — слышу я и открываю глаза. В метре от меня стоит Анжела Моретти, адвокат, представляющая Зои, которая не может пройти из-за нашего молельного круга. — Не хотелось бы прерывать ваше воззвание а-ля Билли Грэм,[23] но мне и моей клиентке желательно попасть в здание суда.

— Миссис Моретти! — откликается Уэйд. — Вы, разумеется, не станете лишать собравшихся здесь людей Первой поправки к Конституции?

— Разумеется, нет, мистер Престон. Это претит моему внутреннему естеству. Равно как, например, и самовлюбленный адвокат, который заранее созвал журналистов, зная, что между его стороной и стороной ответчика возникнут надуманные противоречия.

Зои ждет, стоя за спиной Анжелы с матерью и Ванессой.

Секунду я раздумываю над тем, кто первый уступит. Но тут Лидди поступает совершенно для меня неожиданно. Она делает шаг вперед и обнимает Зои, а потом с улыбкой произносит:

— Знай, Господь любит тебя.

— Мы молимся за тебя, Зои, — добавляет кто-то из собравшихся.

Этих слов хватило, чтобы плотину прорвало: и вот уже каждый бормочет что-то о вере и надежде. Мне это напоминает поимку мух на мед, гуманное убийство.

И это срабатывает. Застигнутая врасплох Анжела хватает Зои за руку и спешит к входу в здание суда. Уэйд отпускает мою руку, давая им пройти. Проходя мимо, Зои смотрит мне в глаза.

На мгновение весь мир замирает.

— Господь простит тебя, — заверяю я ее.

Широко распахнутые глаза Зои грозового цвета.

— Богу известно, что прощать не за что, — отвечает она.

На этот раз все по-другому.

Я уже не раз бывал в суде благодаря ходатайствам Уэйда, и процедура всегда повторялась: мы идем по проходу и занимаем наши места за столом истца, подхалимка секретарша Уэйда выгружает перед ним с десяток книг, которые, откровенно говоря, он ни разу не открыл, пристав велит всем встать, в зал врывается судья О’Нил.

Но на этот раз мы в зале суда не одни. Здесь сидят журналисты и художники, делающие наброски, поскольку на большинство процессов телевизионщиков с камерами не пускают. Также тут присутствует делегация из баптистской церкви Вестборо под началом Фреда Фелпса. Баптисты в желтых футболках, на которых большими буквами написано: «Господь ненавидит гомиков», «Господь ненавидит Америку», «Гомосексуализм = грех», «Вы попадете в ад». Я видел снимки этих фундаменталистов, когда они выступали с акцией протеста на солдатских похоронах, — они верят, что Господь убивает американскую армию, чтобы наказать Америку за гомосексуализм, — и теперь на секунду задумываюсь: насколько далеко зашел Уэйд в своих публичных выступлениях? Неужели этот суд, мой суд, привлек внимание воинствующих баптистов?

В суд явились не только фундаменталисты из Вестборо, пришли и прихожане из моей церкви, что несколько меня успокоило.

Но были и другие зрители. Мужчины, сидящие рядом с мужчинами и держащиеся за руки. Две женщины, поочередно укачивающие младенца. Наверное, друзья Зои. Или ее адвоката-лесбиянки.

Председательствует судья О’Нил.

— Представление началось, — шепчет Уэйд.

— Прежде чем мы начнем, — произносит судья, — хочу предупредить всех присутствующих, включая адвокатов, стороны, журналистов и простых обывателей, — это зал суда, и здесь я — Бог. Любой, кто нарушит спокойное течение процесса, будет немедленно удален из зала. Поэтому все присутствующие в желтых футболках их либо сейчас же снимают, либо выворачивают наизнанку — или их выведут из зала суда. И прежде чем вы, мистер Престон, заикнетесь о свободе слова, позволю себе повториться: любое проявление неуважения не доставляет судье О’Нилу удовольствия.

Баптисты надевают спортивные куртки. У меня такое чувство, что им это не впервой.

— Есть ли вопросы, подлежащие обсуждению на предварительном заседании? — спрашивает судья.

Анжела Моретти встает.

— Ваша честь, я бы хотела вынести на рассмотрение суда ходатайство об изоляции свидетелей.

— Кто ваши свидетели, мистер Престон? — задает вопрос судья.

Уэйд предоставляет суду список, так же поступает и Анжела Моретти.

О’Нил кивает.

— Все перечисленные в этих списках свидетели покиньте зал заседания.

— Что? — восклицает за моей спиной Лидди. — А как же я…

— Я хочу остаться с тобой, — говорит Ванесса Зои.

Судья О’Нил меряет обеих женщин взглядом.

— Не-у-ва-же-ние, — равнодушно произносит он.

Ванесса, Рейд и Лидди неохотно направляются к выходу.

— Держись, брат! — говорит Рейд, хлопая меня по плечу, потом обнимает жену за талию и выводит ее из зала суда. Интересно, куда они пойдут. Чем займутся?

— Мы будем сегодня слушать вступительные речи? — интересуется судья О’Нил и, когда представители обеих сторон кивают, переводит взгляд на Уэйда. — Мистер Престон, можете начинать.

Хотя это суд по семейным делам и вместо жюри присяжных решение принимает судья единолично, Уэйд обращается ко всем присутствующим. Он встает, поправляет изумрудного цвета галстук и с улыбкой поворачивается к залу.

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы скорбеть об утрате того, что близко и дорого нам всем, — об утрате традиционной семьи. Разумеется, вы все помните ее до ее безвременной кончины. Муж, жена и дети. Белый забор. Мини-вэн. Возможно, собака. Семья, которая по воскресеньям посещала церковь и любила Господа. Мама, которая пекла по выходным домашнее песочное печенье и играла роль вожатой в скаутских лагерях. Папа, который гонял мяч и вел дочь к алтарю. Уже давно это перестало быть нормой в нашем обществе, но мы уверяли себя, что такой непоколебимый институт, как традиционная семья, переживет что угодно. И тем не менее, принимая это за аксиому, мы, в сущности, предопределили ее кончину. — Уэйд кладет руки на сердце. — Покойся с миром! Уважаемый суд, это не только суд о правах опеки. Это сигнал к тому, что необходимо сохранить краеугольный камень нашего общества — традиционную христианскую семью. Поскольку и исследования, и здравый смысл говорят о том, что детям нужно иметь перед глазами образцы и женского, и мужского стиля поведения и что отсутствие одного из них может привести к ужасающим последствиям, начиная с плохой успеваемости в школе и заканчивая нищетой и авантюрным поведением. Когда рассыпаются традиционные семейные ценности, страдают дети. Макс Бакстер, мой клиент, знает об этом, Ваша честь. Именно поэтому он сегодня присутствует в зале суда, чтобы защитить трех еще не рожденных детей, которых зачал, будучи в браке с ответчицей, Зои Бакстер. Единственное, о чем просит мой клиент: дать ему завершить то, что изначально планировали обе стороны, а именно позволить этим детям вырасти в гетеросексуальной семье. Позволить им процветать, уважаемый суд, в традиционной христианской семье. — Уэйд поднимает палец, повторяя последние слова: — В традиционной семье. Именно об этом мечтали Макс и Зои, когда воспользовались достижениями медицины и создали этих благословенных нерожденных детей. Теперь, к сожалению, Макс и Зои больше не состоят в браке. И сам Макс пока не готов повторно вступить в него. Но мой клиент признает, что остался в долгу перед своими нерожденными детьми, поэтому он принимает решение, руководствуясь интересами ребенка, а не собственными. Он видит своего брата Рейда, доброго открытого человека, чьи показания вы услышите, и его жену Лидди, образец христианской добродетели в этом сообществе, будущими родителями своих нерожденных детей.

— Аминь! — слышу я за спиной.

— Ваша честь, вы ясно дали понять сторонам, что это ваше последнее дело в долгой и успешной карьере судьи. И совершенно правильно, что именно вам выпало защитить традиционную семью здесь, в Род-Айленде, в штате, основанном Роджером Уильямсом, который приплыл в колонию в поисках свободы вероисповедания. Род-Айленд — один из последних бастионов Новой Англии, штат, где еще сохранились христианские семейные ценности. Но чтобы проверить на прочность нашу точку зрения, давайте взглянем на альтернативу. И хотя лично Макс не имеет ничего против своей бывшей жены Зои, которая сейчас живет во грехе со своей любовницей-лесбиянкой…

— Протестую! — восклицает Анжела Моретти.

— Сядьте, сторона ответчика, — отвечает судья. — У вас будет шанс высказаться.

— Этим двум женщинам пришлось сочетаться браком в штате Массачусетс, потому что в этом штате, в их родном штате, однополые браки официально не признаны. Ни правительство, ни Бог не считают подобные браки законными. А теперь представим, что нерожденные дети все-таки окажутся в этой семье, уважаемый суд. Представим мальчика, который растет с двумя мамочками и на которого наложил отпечаток гомосексуальный образ жизни. Что будет с ним, когда он пойдет в школу, где его будут дразнить тем, что у него две мамы? Что произойдет, когда он, как показывают исследования, сам станет геем, потому что вырос в этой среде? Ваша честь, вас растил отец. И вы сами отец. Вам известно, что для мальчика значит отец. Молю вас от лица нерожденных детей Макса Бакстера, не позволяйте своему решению лишить их такой же возможности! — Он поворачивается к присутствующим. — Если мы забьем последний гвоздь в гроб ценностей традиционной семьи, — восклицает Уэйд, — мы никогда не сможем их возродить!

Он занимает свое место. Встает Анжела Моретти.

— Если это похоже на семью, говорит как семья, ведет себя как семья и функционирует как семья, — начинает она, — следовательно, это и есть семья. Отношения между моей клиенткой, Зои Бакстер, и Ванессой Шоу — не отношения соседей или сожителей, а отношения двух спутников жизни. Супругов. Они любят друг друга, преданы друг другу, они — единый организм, а не просто два отдельно взятых человека. А это и есть, с правовой точки зрения, определение семьи. Мистер Престон разглагольствовал о гибели традиционной семьи. Он упомянул тот факт, что Род-Айленд является штатом, основанным на свободе вероисповедания, и с этим не поспоришь. Однако нам также известно, что не все жители штата верят в то, во что верит мистер Престон и его клиент. — Она поворачивается к залу. — Более того, Род-Айленд все же признает отношения между Зои и Ванессой. Вот уже пятнадцать лет штат предоставляет ограниченные права однополым парам, живущим гражданским браком. Именно в этом суде регулярно решаются вопросы об усыновлении вторым родителем в семьях геев и лесбиянок. И Род-Айленд одним из первых в стране заменил в свидетельстве о рождении графу «мать» и «отец» на гендерно-нейтральное «родитель» и «родитель». В отличие от мистера Престона, я не считаю, что в этом деле стоит вопрос об общесемейных ценностях. Я считаю, что речь идет о конкретной семье. — Она смотрит на Зои. — Эмбрионы, о которых идет речь, были зачаты в браке Зои с ее первым супругом, Максом Бакстером. Эти эмбрионы являются общей собственностью, которая не была поделена при бракоразводном процессе. Есть два биологических родителя этих эмбрионов — истец и ответчик, которые имеют равные права на эти эмбрионы. Тем не менее разница заключается в том, что Макс Бакстер больше не хочет иметь детей. Он использует биологическое родство в качестве козырной карты, чтобы настоять на своем праве и отобрать эмбрионы у будущей матери и ее законной супруги. Если многоуважаемый суд решит вопрос в пользу моей клиентки, мы приложим все усилия к тому, чтобы включить второго биологического родителя эмбрионов, Макса Бакстера, в состав этой семьи. Мы верим, что любящих родителей не может быть слишком много. Но если многоуважаемый суд откажет в опеке моей клиентке, матери этих эмбрионов, ей не дадут возможности участвовать в воспитании собственного биологического ребенка.

Она жестом указывает на Зои.

— Вы выслушаете показания, Ваша честь, о медицинских осложнениях, в результате которых Зои больше не может выносить собственные эмбрионы. В настоящий период ее репродуктивный цикл не позволяет пройти еще одну процедуру ЭКО и собрать яйцеклетки. Ее, которая так отчаянно хочет иметь ребенка, бывший муж лишает последней возможности иметь детей — и это муж, который сам иметь детей не хочет. Он борется не за право быть родителем. Он борется за то, чтобы отобрать это право у Зои. — Анжела Моретти смотрит на судью. — Адвокат мистера Бакстера много говорил о Боге, о том, чего хочет Бог, и о том, какой Бог видит семью. Но сейчас Макс Бакстер не просит благословения у Бога, чтобы стать отцом. Он не спрашивает Бога, что лучше для этих эмбрионов.

Анжела смотрит на меня, и я едва могу дышать.

— Макс Бакстер просит вас взять на себя роль Бога, — произносит она.

Пастор Клайв говорит, что давать свидетельские показания сродни торжественному заявлению о своей вере в церкви. Ты просто занимаешь свидетельскую трибуну и рассказываешь свою историю. И неважно, что она унизительна, что тяжело даются воспоминания. Важно то, что ты на сто процентов честен, потому что именно поэтому люди тебе поверят.

Пастор Клайв — один из свидетелей, ждущих своей очереди в безвестности, в которую их отослали, и я от всей души сожалею об этом. Мне очень понадобилась бы его уверенность, чтобы я мог на ком-то сконцентрировать свое внимание, пока буду стоять за свидетельской трибуной. А теперь мне постоянно приходится вытирать ладони о брюки, потому что я сильно потею.

Как ни странно, меня успокаивает пристав, подошедший ко мне с Библией. Сперва я думаю, что сейчас он попросит меня прочесть отрывок, но потом вспоминаю, как начинается любой суд. «Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?» Я кладу руку на потертый кожаный переплет. И тут же мое сердце перестает неистово биться. «Ты не один», — сказал пастор Клайв и, естественно, оказался прав.

Мы с Уэйдом десяток раз репетировали мои показания. Я знаю все вопросы, которые он будет задавать, поэтому в этой части не волнуюсь. Мне не дает покоя то, что произойдет потом, когда он закончит допрос, когда настанет черед Анжелы Моретти рвать меня на части.

— Макс, — начинает Уэйд, — почему вы обратились в суд с просьбой назначить вас опекуном этих нерожденных детей?

— Протестую! — вступает Анжела Моретти. — Одно дело слышать, как адвокат называет эмбрионы нерожденными детьми во время вступительной речи, но неужели мы весь процесс будем вынуждены слышать это определение?

— Протест отклонен, — отвечает судья. — Мне не до семантики, миссис Моретти. Вы говорите «помидор», я называю его «томат». Мистер Бакстер, отвечайте на вопрос.

Я делаю глубокий вдох.

— Я хочу быть уверен, что их ждет прекрасное будущее с моим братом Рейдом и его женой Лидди.

«Его женой Лидди». Эти слова жгут мне язык.

— Почему вы не обсудили вопрос опеки во время бракоразводного процесса?

— У нас не было адвокатов, мы сами себя представляли. Я знал, что мы должны разделить имущество, но это… это наши дети.

— При каких обстоятельствах были зачаты эти нерожденные дети? — задает Уэйд следующий вопрос.

— Когда мы с Зои были женаты, мы хотели иметь детей. Все закончилось тем, что мы пять раз проходили процедуру ЭКО.

— Кто из вас двоих бесплоден?

— Оба, — отвечаю я.

— Как проходит процедура ЭКО?

Пока Уэйд прогоняет нашу медицинскую историю, я чувствую внутри пустоту. Неужели все девять лет брака могут закончиться вот так: два выкидыша, один мертворожденный? Тяжело представить, что единственное, что осталось, — несколько юридических документов и этот кровавый след.

— Как вы отреагировали на рождение мертвого ребенка? — спрашивает Уэйд.

Это прозвучит кощунственно, но когда умирает ребенок, мне кажется, матерям легче это перенести. Мать может неприкрыто скорбеть; ее утрата — это то, что видят все, глядя на ее опавший живот. В моем случае утрата поселилась в душе. Она съедала меня изнутри. Поэтому так долго моим единственным желанием было заполнить пустоту.

Господь знает, что я старался. С помощью алкоголя.

Ни с того ни с сего у меня в горле пересыхает и кажется, что если я не выпью, то умру. Я заставляю себя подумать о Лидди, вспомнить вчерашний вечер, когда она сидела на краю кровати и молилась за меня.

— Я переживал не лучшие времена. Потерял возможность зарабатывать. И опять начал пить. Брат забрал меня к себе, но меня засасывало все глубже и глубже. Пока однажды я не врезался на грузовике в дерево и не оказался на больничной койке.

— После этого жизнь изменилась?

— Да, — отвечаю я. — Я обрел Иисуса.

— Протестую, Ваша честь! — восклицает Анжела Моретти. — Мы в суде, а не на молельном бдении.

— Я разрешаю этот вопрос, — отвечает судья О’Нил.

— Следовательно, вы стали набожным человеком, — подсказывает Уэйд.

Я киваю.

— Я стал посещать церковь Вечной Славы и беседовать с пастором Клайвом Линкольном. Он спас мне жизнь. Я ведь окончательно опустился. Я потерял дом, стал алкоголиком и не знал ничего о религии. Сперва я думал, что если приду в церковь, то все станут меня осуждать. Но действительность сразила меня наповал: этим людям было все равно, кто я есть, — они видели во мне того, кем я мог бы стать. Я стал посещать взрослую группу по изучению Библии, всевозможные обеды, собрания паствы после воскресной службы. Все молились за меня: и Рейд, и Лидди, и пастор Клайв, и остальные прихожане. Все безоговорочно любили меня. И однажды я сел на краю кровати и попросил Господа спасти мою душу и мою жизнь. Когда Господь меня спас, в мое сердце упало семя Святого Духа.

Когда я заканчиваю свою речь, мне кажется, что из меня изнутри исходит сияние. Я бросаю взгляд на Зои, которая смотрит на меня так, как будто видит впервые.

— Ваша честь, — вмешивается Анжела Моретти, — мистер Престон, по всей видимости, не понял, что следует разделять суд и церковь…

— Мой клиент имеет право рассказать о том, что изменило его жизнь, — отвечает Уэйд. — Религия — вот что заставило мистера Бакстера подать этот иск.

— В конкретном случае я вынужден согласиться, — говорит судья О’Нил. — Душевное преображение мистера Бакстера существенно для рассматриваемого дела.

— Я не верю своим ушам, — бормочет Анжела Моретти. — И буквально, и фигурально.

Она садится на место, скрестив руки на груди.

— Необходимо внести ясность… — говорит Уэйд. — Вы продолжаете употреблять спиртное?

Я вспоминаю о Библии, на которой поклялся. Думаю о Лидди, которая так хочет иметь ребенка.

— Ни капли в рот не беру, — обманываю я.

— Как давно вы в разводе?

— Брак расторгнут окончательно три месяца назад.

— Когда после развода вы в очередной раз вспомнили о своих нерожденных детях?

— Протестую! Если сторона истца продолжит называть эти эмбрионы детьми, Ваша честь, я буду продолжать протестовать…

— А я буду постоянно отклонять ваши протесты, — отвечает судья О’Нил.

Когда мы с Уэйдом репетировали ответ на этот вопрос, адвокат велел сказать: «Каждый день». Но я вспоминаю, что соврал о спиртном, чувствую стоящего за моей спиной Господа, который всегда знает, когда ты лжешь себе и лжешь Ему. Поэтому, когда судья вопросительно смотрит на меня, ожидая ответа, я честно отвечаю:

— Когда Зои завела о них разговор. Месяц назад.

На секунду мне кажется, что у Уэйда Престона сейчас случится сердечный приступ. Потом черты его лица разглаживаются.

— И что она сказала?

— Она хочет использовать эмбрионы, чтобы завести ребенка с… Ванессой.

— Как вы отреагировали?

— Я был потрясен. Особенно при мысли о том, что мой ребенок будет расти в доме, исполненном греха…

— Протестую, Ваша честь!

— Протест принят.

Уэйд даже бровью не повел.

— И что вы ей ответили?

— Что мне нужно время подумать.

— И к какому выводу вы пришли?

— Что это неправильно. Господь не желает, чтобы две женщины воспитывали ребенка. Моего ребенка. Каждый ребенок должен иметь мать и отца, таков согласно Библии естественный порядок вещей. — Я вспоминаю вырезанных животных, которых мы с Лидди приготовили для детей из воскресной школы. — Я имею в виду, что не увидишь садящихся в ковчег двух самок одного животного.

— Протестую! — возражает Анжела Моретти. — Какое это имеет отношение к делу?

— Протест принят.

— Макс, — продолжает допрос Уэйд, — когда вы узнали, что ваша бывшая жена ведет лесбийский образ жизни?

Я смотрю на Зои. Мне трудно представить, как она обнимает Ванессу. Мне кажется, что ее новый образ жизни — притворство, в противном случае притворством был наш брак, и я просто не позволяю себе об этом думать.

— После того как мы расстались.

— Что вы почувствовали?

Как будто я проглотил деготь. Как будто открыл глаза, а мир неожиданно оказался черно-белым, и сколько бы я ни тер глаза, краски назад не возвращались.

— Как будто проблема во мне, — лаконично ответил я. — Как будто я был для нее недостаточно хорош.

— Ваше мнение о Зои изменилось с тех пор, как вы узнали, что она ведет гомосексуальный образ жизни?

— Я стал молиться за нее, потому что это грех.

— Вы считаете себя противником гомосексуализма, Макс? — спрашивает Уэйд.

— Нет, — отвечаю я. — Никогда. Я поступаю так не потому, что хочу обидеть Зои. Я любил ее и не могу вычеркнуть из жизни девять лет брака. Да и не хотел бы. Я просто хочу позаботиться о своих детях.

— Если суд сочтет возможным отдать вам этих нерожденных детей, как вы поступите?

— Они заслуживают самых лучших на свете родителей. Но мне хватает ума понять, что это не я. Именно поэтому я бы хотел, чтобы их забрал мой брат Рейд. Они с Лидди заботились обо мне, любили меня, верили. Я изменился в лучшую сторону только благодаря им. Я понимаю, что стану частью большой семьи этих детей, что они вырастут в христианской, полной, традиционной семье, с мамой и папой. Будут ходить в воскресную школу и церковь, будут воспитаны в любви к Господу. — Я поднимаю глаза, как велел мне Уэйд, и говорю, как мы репетировали: — Пастор Клайв говорил мне, что Господь не совершает ошибок, что всему есть причина. Я долгое время думал, что моя жизнь — ошибка. Что я сам — ошибка. Но сейчас я думаю по-другому: такова воля Божья — свести меня с Рейдом и Лидди в то время, когда моим нерожденным детям необходим дом и любящая семья. — Я киваю, убеждая себя. — Именно для этого я родился на этой земле.

— Больше вопросов не имею, — говорит Уэйд, с ободряющей улыбкой кивает мне и занимает свое место.

Когда вперед выходит Анжела Моретти, я понимаю, кого она мне напоминает. Камышовую кошку. Пантеру — своими черными волосами.

— Мистер Бакстер, все те четыре года вашего брака, когда Зои пыталась забеременеть естественным путем, и все те пять лет лечения от бесплодия вы верили, что из нее получится хорошая мать?

— Разумеется.

— Почему же в таком случае сейчас она недостойна растить ребенка?

— Она ведет образ жизни, который я считаю неправильным, — отвечаю я.

— Скажем, отличный от вашего, — поправляет адвокат. — Тот факт, что она лесбиянка, — единственная причина, по которой вы не видите Зои в роли матери?

— Крайне весомая причина. Господь объясняет в Библии, что…

— Отвечайте «да» или «нет», мистер Бакстер. Это единственный недостаток Зои, который мешает назвать ее хорошей матерью?

— Да, — негромко подтверждаю я.

— Правда ли, что у вас, мистер Бакстер, по-прежнему есть сперма, с помощью которой вы можете оплодотворить еще эмбрионы?

— Не знаю. Меня признали бесплодным, а это означает, что если и могу, то это будет непросто.

— Тем не менее вам не нужны эти эмбрионы. Вы хотите их отдать?

— Я хочу, чтобы у этих детей была самая лучшая жизнь, — отвечаю я. — И в моем понимании это полноценная семья — мама и папа.

— Как известно, вас воспитывали отец с матерью, не так ли, мистер Бакстер?

— Да.

— Тем не менее вы стали спившимся разведенным неудачником, живущим у брата в доме, в комнате для гостей.

Этого я вынести не могу и привстаю со стула.

— Протестую! — кричит Уэйд. — Предвзятое отношение!

— Снимаю вопрос. Если суд отдаст вашему брату и невестке эмбрионы, — спрашивает Анжела Моретти, — кем будете вы?

— Я… буду дядей.

— Да? А как же вы будете дядей, если являетесь для них биологическим отцом?

— Это что-то вроде усыновления. — Я заметно нервничаю. — Я имею в виду, это и есть усыновление. Рейд станет отцом, а я дядей.

— Следовательно, вы собираетесь отказаться от своих родительских прав, когда родятся эти дети?

Бен Бенджамин говорил: что бы я ни подписал, в любой момент повзрослевшие дети смогут найти своих настоящих родителей. Я озадаченно смотрю на своего адвоката, сидящего за столом.

— Мне показалось или вы намекнули, что я не смогу этого сделать?

— Вы хотите, чтобы эти эмбрионы выросли в традиционной христианской семье? — спрашивает она.

— Да.

— При этом вы просите, чтобы суд отдал их биологическому отцу, которого они будут называть дядей и который живет на первом этаже в доме родителей, которые их растят? Разве это похоже на традиционную христианскую семью, мистер Бакстер?

— Нет! Я хотел сказать, да…

— Так нет или да?

Ее слова словно пули. Хоть бы она говорила не так быстро. Пусть дала бы мне время подумать.

— Это… это семья…

— Когда вы порождали с Зои эти эмбрионы, в тот момент вы хотели растить этих детей вместе с ней, верно?

— Да.

— Более того, Зои до сих пор готова, хочет и может забрать эти эмбрионы и вырастить их как своих детей. С другой стороны, вы ретировались.

— Я не ретировался.

— Это она подала на развод или вы?

— Я. Но я оставил свою жену, а не детей…

— Нет, конечно, их вы только собираетесь отдать, — говорит Анжела. — Вы также свидетельствовали, что в промежуток между разводом и днем, когда Зои пришла к вам, чтобы поговорить о судьбе эмбрионов, вы о них даже не вспоминали?

— Я не это хотел сказать…

— Но сказали именно это. Что еще вы сказали, но говорить не хотели, мистер Бакстер? — Она делает шаг ко мне. — Что вы довольны, что отдадите эти эмбрионы брату, а сами займете место стороннего наблюдателя в их воспитании? Что вы полностью изменились? Что вы раздули весь этот процесс лишь для того, чтобы отомстить бывшей жене, чей новый образ жизни заставляет вас чувствовать себя ущербным?

— Протестую! — ревет Уэйд, но к тому времени я уже взвился со стула, меня трясет, лицо покраснело, а за зубами накопились сотни злых ответов.

— Больше вопросов не имею, мистер Бакстер, — улыбается Анжела Моретти. — Достаточно.

Уэйд просит объявить перерыв, чтобы я смог взять себя в руки. Я покидаю зал суда под аплодисменты баптистов церкви Вестборо. Я чувствую себя грязным. Одно дело — возлюбить Иисуса всем сердцем, и совсем другое — протестовать за пределами храма, потому что веришь, что евреи убили твоего Спасителя.

— От них можно избавиться? — шепчу я Уэйду.

— Ни в коем случае, — бормочет он в ответ. — Они оказывают существенное давление. Макс, самое сложное уже позади. Серьезно. Знаешь, почему ей пришлось сделать все, чтобы вывести тебя из себя? Потому что ей больше нечем крыть. Ни по законам этого штата, ни, разумеется, по законам Божьим.

Он заводит меня в крошечный кабинет, где стоят стол, два стула, кофеварка и микроволновая печь. Уэйд подходит к микроволновке и нагибается, чтобы его лицо оказалось на уровне блестящей черной дверцы. Он широко улыбается, чтобы рассмотреть свои зубы, большим пальцем вычищает какую-то крошку между ними и снова улыбается.

— Если тебе кажется, что этот перекрестный допрос был жестоким, тогда сиди и наслаждайся тем, что я намерен сделать с Зои.

Не знаю, от чего мне стало хуже.

— Сделайте одолжение, — прошу я, — позовите ко мне пастора Клайва.

Уэйд колеблется.

— Только если ты будешь разговаривать с ним как со своим духовным наставником, а не как с изолированным свидетелем…

Я киваю. Меньше всего мне хочется пересказывать все, что за последний час произошло в зале суда.

Уэйд уходит, забирая с собой весь воздух. Я сажусь на пластмассовый стул и опускаю голову на колени. Мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание. Через несколько минут дверь открывается, и я вижу белый льняной костюм пастора Клайва. Он придвигает ко мне второй стул.

— Давай помолимся, — предлагает он и склоняет голову.

Его слова переполняют меня, вбирают в себя все грубые обломки и уносят их. Молитва, как вода: невозможно представить, что эта стихия обладает силой делать добро, однако дайте время и она изменит рельеф Земли.

— Макс, такое впечатление, что у тебя внутри идет борьба, — говорит пастор.

— Просто… — Я отвожу глаза и качаю головой. — Не знаю. Может быть, стоит отдать их Зои.

— Что заставляет тебя сомневаться в своем решении? — спрашивает пастор Клайв.

— Слова ее адвоката. Что на самом деле я отец, а буду дядей. Если я запутался, как же в этом разберется ребенок?

Пастор похлопывает ладонью о ладонь и кивает.

— Знаешь, я помню одну очень похожую ситуацию. Почему я не вспомнил о ней раньше?

— Правда?

— Да. О биологическом отце, ребенка которого вырастила другая пара. Этот мужчина сам выбрал их родителями, совсем как ты, потому что действовал в интересах ребенка. Тем не менее ему удалось внести свою лепту в воспитание этого малыша.

— Вы знакомы с ними?

— Очень близко, — улыбается пастор Клайв. — И ты тоже. Всевышний подарил Марии Иисуса, чтобы она его выносила, а Иосиф его воспитал. Он знал, что так нужно. А Иисус… Что ж, несомненно, он смог во всем разобраться.

Но я не Бог. Я всего лишь человек, который постоянно все портит, который изо всех сил старается не допустить очередной ошибки.

— Все будет хорошо, Макс, — обещает пастор Клайв.

И я поступаю так, как поступаю всегда, когда рядом с пастором: я верю его словам.

Должен признаться, когда в зал суда входит Рейд, мои сомнения развеиваются. Он в одном из своих модных дорогих костюмов, сшитых на Савил-Роу в Лондоне, и в итальянских туфлях ручной работы. Черные волосы аккуратно подстрижены; мне доподлинно известно, что сегодня утром он вызывал профессионального брадобрея, что тот его побрил. Он из тех мужчин, которые, когда входят в комнату, притягивают к себе всеобщее внимание, и не столько благодаря внешности, а скорее уверенности в себе. Когда он проходит мимо меня к свидетельской трибуне, я улавливаю запах лосьона после бритья и чего-то еще. Не одеколона, одеколонами Рейд не пользуется. Это запах денег.

— Назовите для протокола свое имя, — говорит Уэйд.

— Рейд Бакстер.

— Где вы живете, мистер Бакстер?

— Ньюпорт. Оушен-драйв, сорок один.

— Какие отношения связывают вас с истцом, Максом Бакстером?

— Я его старший брат, — улыбается Рейд.

— Вы женаты, мистер Бакстер?

— Вот уже одиннадцать лет на своей любимой Лидди.

— У вас есть дети? — спрашивает Уэйд.

— Господь не благословил нас детьми, — отвечает Рейд. — Однако, признаюсь, не из-за отсутствия старания.

— Расскажите немного о своем доме, — просит Уэйд.

— Дом площадью четыреста восемнадцать квадратных метров на берегу океана. В нем четыре спальни, три ванные комнаты и еще один туалет. Огромный двор, где есть кольцо для игры в баскетбол. Не хватает одного — детей.

— Чем вы зарабатываете себе на жизнь?

— Я управляю портфелем ценных бумаг в компаниях «Монро» и «Флэтт-энд-Коэн», — отвечает Рейд. — Я работаю с ними уже семнадцать лет. Я старший партнер. Я управляю, вкладываю и снова вкладываю деньги других людей, чтобы сохранить и приумножить их богатство.

— Какова ваша чистая прибыль, мистер Бакстер?

Рейд скромно опускает глаза.

— Чуть больше четырех миллионов долларов.

Ничего себе!

Я знал, что мой брат богат, но четыре миллиона долларов…

Самое большее, что я смог бы предложить ребенку, — это долю в дрянном ландшафтном бизнесе и свои знания о том, как в суровом климате вырастить розы. Явно не доверительный фонд.

— Ваша жена Лидди тоже работает? — спрашивает Уэйд.

— Она работает на добровольных началах в различных организациях. Она организовала при нашей церкви воскресную школу, раздает обеды в местном приюте для бездомных, состоит членом католической женской больничной ассоциации Ньюпорта. Она также входит в совет общества охраны архитектурного наследия. Но мы всегда хотели, чтобы она была домохозяйкой, чтобы могла сама воспитывать наших детей.

— Вы считаете себя религиозным человеком? — спрашивает Уэйд.

— Да, — отвечает Рейд.

— Какую церковь вы посещаете, мистер Бакстер?

— Церковь Вечной Славы. Я являюсь ее прихожанином уже пятнадцать лет.

— Вы занимаете какие-либо посты или должности в церковной иерархии?

— Я казначей, — отвечает Рейд.

— Вы с женой регулярно посещаете церковь?

Он кивает.

— Каждое воскресенье.

— Вы считаете себя возродившимся христианином?

— Если вы имеете в виду, считаю ли я Господа своим спасителем, то да, — говорит Рейд.

— Я бы хотел обратить ваше внимание на истца в этом деле, на Макса Бакстера. — Уэйд указывает на меня. — Как бы вы описали ваши с ним отношения?

Рейд на секунду задумывается.

— Благословением, — говорит он. — Невероятно, что мой младший брат вновь вернулся в мою жизнь и встал на праведный путь.

Мои первые воспоминания относятся к трехлетнему возрасту. Я завидую тайному клубу Рейда. Он находится в домике на дереве — особом тайнике, где брат может укрыться со школьными друзьями. Я еще слишком мал, чтобы лазать на дерево, — об этом мне постоянно твердили родители и сам Рейд, который не хотел, чтобы за ним таскался докучливый младший брат. По ночам я думал о том, какой же внутри этот домик на дереве. Я представлял себе необычайно яркие стены, горы конфет и комиксов. Однажды я, хотя и знал, что мне влетит, залез в домик на дереве, пока Рейд был в школе. К моему удивлению, домик был просто деревянным, кое-где разрисованным карандашами. На полу газета и несколько сломанных пистонов от игрушечного пистолета.

Я думал, что это самое волшебное место, которое только существует, — но опять-таки, люди так часто думают о недостижимых вещах. Поэтому я спрятался, хотя и слышал, что меня зовет мама. Рейд как раз вернулся из школы и, как обычно, полез по лестнице в домик, даже не заходя домой.

«Что ты здесь делаешь?» — спросил он, и тут же раздался мамин голос, а через минуту в люке показалась ее голова. — «Как Макс сюда забрался? — закричала она. — Он еще маленький, чтобы лазать по деревьям…» — «Не волнуйся, — ответил Рейд. — Это я ему помог». Я не понимал, почему он солгал ради меня. Не понимал, почему он не злится из-за того, что я залез в его домик. Мама поверила, но сказала, что придет, чтобы снять меня, потому что совсем не хочет ехать в травмпункт. Потом Рейд посмотрел на меня. «Если хочешь быть членом клуба, ты должен соблюдать правила. А правила устанавливаю я», — сказал он.

Мне кажется, я всю жизнь стремился быть частью любого сообщества, куда входил мой брат.

Уэйд продолжает задавать ему вопросы, а я вновь возвращаюсь к происходящему в зале.

— Как давно вы знакомы с Зои Бакстер?

— Она пела на нашей с Лидди свадьбе. Тогда мы и познакомились. Она стала встречаться с моим братом.

— Вы ладили? — спрашивает Уэйд.

Рейд робко улыбается.

— Скажем так, у нас разные взгляды на жизнь.

— Вы часто встречались с Зои, когда она состояла в браке с вашим братом? — продолжает Уэйд.

— Пару раз в год.

— Вам было известно об их проблемах с бесплодием?

— Да, — отвечает Рейд. — Откровенно говоря, однажды брат обратился ко мне за помощью.

Я чувствую, как учащенно забилось мое сердце. Я не присутствовал во время репетиций выступления Рейда, когда Уэйд инструктировал моего брата, что отвечать на вопросы. Если бы я там был, я бы знал, чем все закончится.

— Мы встретились за обедом, — объясняет Рейд. — Я знал, что они с Зои уже пару раз проходили ЭКО, и Макс рассказывал мне, что для пары это не только огромная эмоциональная нагрузка, но и процедура, требующая значительных денежных средств. — Он смотрит на меня. — Макс заверил Зои, что изыщет возможность оплатить пятую процедуру ЭКО, но не знал как. Заложить дом он не мог, потому что сам снимал квартиру. Он уже и так распродал часть своего инвентаря. Ему необходимо было десять тысяч долларов, чтобы оплатить процедуру, и он не знал, к кому еще можно обратиться.

Я не смотрю в сторону Зои, но чувствую ее испепеляющий взгляд на своей щеке. Я никогда не рассказывал ей об этой встрече. Сказал только, что во что бы то ни стало найду способ, чтобы она смогла родить ребенка.

— И как вы поступили, мистер Бакстер?

— А как на моем месте поступил бы брат? — удивляется Рейд. — Я выписал ему чек.

Анжела Моретти просит объявить перерыв. В основном потому, что боится, что Зои вот-вот задушит меня голыми руками.

Я не то чтобы пытался ее обмануть или скрыть тот факт, что на последнюю процедуру деньги нам дал Рейд. Но мы погрязли в долгах, я не мог взять кредит еще на десять тысяч или найти иной способ оплатить ЭКО. Но и мысль о том, чтобы сказать ей, что у нас закончились деньги, претила мне. Каким бы неудачником я выглядел!

Я всего лишь хотел, чтобы она была счастлива. Я не хотел, чтобы она думала о том, сколько мы должны, если у нас родится ребенок.

И не то чтобы Рейд просил меня вернуть эти деньги. Думаю, мы оба понимали, что это не заем, а скорее подарок. Так он мне и сказал, когда ставил свою подпись на чеке: «Знаю, если бы я оказался на твоем месте, Макс, ты сделал бы все, чтобы помочь мне». Это его слова.

Когда Зои возвращается в зал суда, на меня она не смотрит. Уставилась перед собой, куда-то справа от судьи, пока ее адвокат приступает к перекрестному допросу Рейда.

— Значит, вы покупаете ребенка, — начинает Анжела Моретти.

— Нет. Эти деньги были подарком.

— Но вы же дали брату десять тысяч долларов, которые он использовал на зачатие эмбрионов, опеку над которыми вы сейчас просите, верно?

— Да.

— И у вас есть права на эти эмбрионы, потому что вы их купили, не так ли? — стоит на своем Анжела.

— Я морально отвечаю за то, чтобы они были воспитаны надлежащим образом, — говорит он.

— Я спрашиваю не об этом. Вы считаете, что у вас есть права на эти эмбрионы, потому что вы их купили. Я права, мистер Бакстер? Я права, мистер Бакстер?

Ни разу во время наших разговоров с Рейдом и Лидди об этих детях брат не поднимал вопрос о чеке, который мне выписал. Он ни единым словом не упомянул о том, что сейчас я что-то ему должен, потому что тогда он дал мне деньги.

Рейд опускает глаза, тщательно подбирая слова, прежде чем произнести их вслух.

— Если бы не я, — наконец говорит он, — этих детей вообще не существовало бы.

Когда судья решает, что на сегодня довольно, я вскакиваю с места, пока меня не остановил Уэйд, и выбегаю из зала суда. Мне приходится протискиваться сквозь группу фундаменталистов из Вестборо, которые кричат, что они на моей стороне.

Когда это превратилось в настоящую войну?

Как только я вылетаю из здания суда, ко мне спешит толпа журналистов. Я слышу за спиной голос Уэйда, и у меня чуть ноги не подкашиваются от облегчения.

— Мой клиент не дает комментариев! — заявляет он, кладет руку мне на плечо и ведет меня по дорожке к стоянке. — Не смей больше так поступать, — шипит он. — Я не позволю тебе, Макс, запороть этот процесс.

Я останавливаюсь и расправляю плечи. Тыкаю пальцем в его вычурную, сшитую на заказ сорочку.

— Ты, — говорю я, — работаешь на меня.

Но это правда не на сто процентов. Потому что все счета Уэйда оплачивает Рейд.

При мысли об этом мне хочется обо что-нибудь почесать кулаки. Лицо Уэйда — соблазнительная мишень. Но вместо этого я только толкаю его в грудь, но так, что он чуть не падает. И не оглядываясь иду к своему грузовику.

Похоже, я знаю, куда направляюсь, еще не доехав до места. В Ньюпорт возле Рагглз-авеню, где скалы. И в те дни, когда сезон серфинга в разгаре, здесь самые невероятные волны, которые мне доводилось видеть.

И еще здесь можно разбиться насмерть.

Моя доска в кузове грузовика. Я раздеваюсь, натягиваю гидрокостюм, который всегда лежит у меня на заднем сиденье, — так, на всякий случай. Потом осторожно, чтобы не напороться на камни, пробираюсь по скалам.

Отдыхающие в воде не плещутся — я один на один с самыми красивыми на свете волнами.

Не знаю, почему в океане все земные проблемы кажутся мелкими. Возможно, потому что я намного меньше окружающей меня стихии. Возможно, потому что я знаю: даже если я перевернусь, можно еще раз выплыть в море и начать все сначала.

Если вы никогда не занимались серфингом, вам не понять тяги к этому виду спорта. Что бы ни говорил, что бы ни делал пастор Клайв, именно в океане я чувствую себя ближе всего к Богу. Это самая удивительная смесь абсолютной безмятежности и безудержного веселья. Вот ты во всеоружии ждешь подходящую волну. Работаешь руками, гребешь как сумасшедший, пока, словно по волшебству, пена у тебя под ногами не становится крылом, и тебя поднимает волной. Ты летишь. Летишь, а потом, когда тебе кажется, что сердце вот-вот вырвется наружу, все заканчивается.

Под доской поднимается зыбь. Я оборачиваюсь и вижу, как следом за мной образуется воронка. Я выпрямляюсь, надеваю заплечник и лечу на доске. Волна обрушивается на меня. Я падаю, кувыркаюсь, ухожу под воду и уже не знаю, где верх, а где низ.

Я разрываю водную гладь. Легкие горят огнем, волосы свисают спутанными сосульками, в ушах покалывает от холода. Это я понимаю. В этом я дока.

Я намеренно не возвращаюсь домой до заката. Кутаюсь в одеяло, сижу на краю скалы и наблюдаю, как луна то исчезает, то появляется из-за набегающих волн. Голова гудит, из-за ужасного падения болит плечо, да и соленой воды я наглотался. Не могу даже описать, как мне хочется выпить. Я бы убил за пиво. Но я понимаю, что если сяду в грузовик, то отправлюсь прямиком в бар и выпью это пиво. Поэтому я сижу и жду, когда закроется большинство заведений, а потом разрешаю себе поехать домой.

В доме Рейда темно. Оно и понятно, ведь когда я сворачиваю к дому, на часах уже почти три ночи. Я поворачиваю ключ в замке, разуваюсь на пороге, чтобы никого не разбудить, и на цыпочках вхожу в дом.

Крадучись я иду в кухню, чтобы выпить воды, и тут замечаю Лидди, сидящую за кухонным столом, словно привидение. Она встает и поворачивается ко мне лицом. Кружева на ее ночной рубашке напоминают морскую пену.

— Слава Богу! — вздыхает она. — Ты где был?

— Катался на серфинге. Мне нужно было проветриться.

— Я тебе звонила. Волновалась.

Я видел, что она звонила мне на сотовый, но удалил голосовые сообщения, даже не прослушав. Я должен был так поступить, хотя и не могу объяснить почему.

— Я не пил, если ты на это намекаешь, — говорю я.

— При чем здесь это? Я просто… Я уже хотела обзванивать больницы, но Рейд сказал, что ты большой мальчик и сможешь о себе позаботиться.

Я вижу открытую телефонную книгу на столе и чувствую угрызения совести.

— Я не хотел, чтобы ты из-за меня не спала. У тебя завтра ответственный день.

— Я все равно не засну. Рейд принял снотворное и теперь храпит, как медведь.

Лидди садится на пол, упираясь спиной о стену. Когда она жестом просит меня присесть рядом, я тоже опускаюсь на пол. Минуту мы молчим, прислушиваясь к тишине дома.

— Помнишь «Машину времени»?

— Конечно.

Этот фильм мы смотрели несколько лет назад. Абсолютно второсортная лента о путешественнике во времени, который потерялся в пространстве и застрял в будущем на восемьсот тысяч лет вперед.

— Ты бы хотел заглянуть в будущее, даже если бы знал, что не в силах его изменить? — спрашивает Лидди.

Я задумываюсь над ее вопросом.

— Не знаю. Наверное, будущее может слишком больно ранить.

Когда она кладет голову мне на плечо, клянусь, я перестаю дышать.

— В детстве я любила читать детективы, потому что в конце очередной главы выбираешь иное развитие событий. И в зависимости от этого меняется конец истории.

Я чувствую запах ее мыла — манго и мята — и шампуня, который иногда краду у нее из ванной и пользуюсь им сам.

— Бывало, я откладывала книгу и пыталась воссоздать ход событий… — Она смеется. — У меня никогда не получалось. Никогда не складывалось все так, как я хотела.

Когда Лидди впервые увидела снег (и я стал тому невольным свидетелем), она вскидывала руки и ловила снежинки. «Посмотри на узор», — сказала она и протянула ко мне ладонь, чтобы и я смог увидеть. Однако снежинка уже растаяла.

— Рейд рассказал мне о своем выступлении в суде.

Я смотрю в пол. Не знаю, что я должен сказать.

— Знаю, иногда Рейд может быть таким… чурбаном. Знаю, что он ведет себя так, как будто ему принадлежит весь мир. Мне это известно лучше, чем другим, за исключением, может быть, тебя. Я также понимаю, что ты, Макс, задаешься вопросом, зачем тебе все это. — Лидди становится на колени и наклоняется ближе, волосы падают ей на лицо. Она кладет руку мне на щеку. Потом медленно меня целует. — Ты делаешь это ради меня, — шепчет она.

Я жду, что сейчас очнусь от этого дьявольского, но сладкого наваждения. Я уверен, что в любую минуту открою глаза и увижу перед собой врача, который пристально меня осматривает и сообщает, что после падения я надолго потерял сознание. Я хватаю Лидди за запястье, чтобы она не успела убрать руку с моей щеки. У нее теплая гладкая кожа.

Я отвечаю на ее поцелуй. Господи, да, я целую ее в ответ! Обхватываю ее голову руками и пытаюсь выплеснуть на нее то, что мне никогда не дозволено было говорить. Я жду, что она отстранится, ударит меня, но в этом новом мире достаточно места для нас двоих. Я хватаюсь за край ее рубашки и приподнимаю, чтобы ее ноги переплелись с моими. Потом стягиваю свою рубашку, чтобы Лидди могла поцелуями убрать соль с моих лопаток. Я укладываю ее на пол. Я люблю ее.

Позже, когда возвращается реальность, я чувствую твердый кафель под бедром и тяжесть ее тела, обвивающего меня, и меня охватывает проклятая паника.

Всю свою жизнь я мечтал стать таким, как мой брат. И вот я им стал.

Как и Рейд, я хочу иметь то, что мне не принадлежит.

Я просыпаюсь один на полу в кухне, в трусах, надо мной стоит Рейд.

— Смотри-ка, явился! — говорит он. — Я же говорил Лидди, что у тебя девять жизней. — Одет он безукоризненно, в руках чашка кофе. — Давай скорее в душ, или опоздаешь в суд.

— А Лидди где?

— Заболела, — отвечает Рейд. — Наверное, лихорадит. Она хотела остаться дома, но я напомнил, что она следующий свидетель.

Я хватаю одежду и бегу наверх. Мне следовало внять словам Рейда и одеться, но вместо этого я стучу в закрытую дверь супружеской спальни.

— Лидди! — шепчу я. — Лидди, что с тобой?

Дверь приоткрывается. Лидди стоит в халате. Она крепко придерживает его у воротника, как будто я никогда не видел того, что под ним. Щеки у нее пунцовые.

— Мне нельзя с тобой разговаривать.

Я просовываю ногу в щель, чтобы она не могла захлопнуть дверь.

— Все должно было быть не так. Вчера ночью ты…

— Согрешила, — перебивает Лидди, и ее глаза наполняются слезами. — Вчера ночью я была замужем. Я и сейчас замужем, Макс. И хочу ребенка.

— Мы можем все решить. Мы можем сказать суду…

— Что сказать? Что ребенок должен достаться паре, в которой жена изменяет своему мужу? В которой жена любит своего деверя? Макс, вряд ли окружающие видят традиционную семью такой.

Но последнее предложение я уже не слышу.

— Ты меня любишь?

Она втягивает голову в плечи.

— Человек, которого я полюбила, готов отдать мне самое дорогое — своего ребенка. Человек, которого я полюбила, любит Господа так же сильно, как и я. Человек, которого я полюбила, никогда бы не посмел обидеть своего брата. Макс, вчерашней ночи не было. Потому что в противном случае ты уже больше не тот человек.

Она захлопывает дверь, но я продолжаю стоять, не в силах пошевелиться. По коридору эхом разносится звук приближающихся шагов Рейда. Он обнаруживает меня перед дверью своей спальни, хмурится и смотрит на часы.

— Ты еще не готов?

Я сглатываю.

— Нет, — отвечаю я. — Похоже, не готов.

Сидя за свидетельской трибуной, Лидди не может унять дрожь. Она зажала руки между коленями, но я все равно вижу, как она содрогается всем телом.

— Я всегда мечтала стать матерью, — говорит она. — В старших классах мы с подружками даже придумывали имена своим будущим детям. Я планировала завести детей, еще даже будучи не замужем.

Когда она произносит «не замужем», ее голос срывается.

— У меня идеальная жизнь. У нас с Рейдом есть красивый дом, он прилично зарабатывает, вкладывая ценные бумаги. Но, как сказано в Библии, цель любого брака — это дети.

— Вы с мужем пытались зачать ребенка? — спрашивает Уэйд.

— Да. На протяжении нескольких лет. — Она опускает глаза. — Мы даже стали рассматривать возможность усыновления в рамках программы «Снежинка». Но потом Макс… Макс сделал нам другое предложение.

— У вас близкие отношения с деверем?

Кровь отливает от лица Лидди.

— Да.

— Как вы отреагировали, когда он рассказал о своем желании отдать вам с мужем своих нерожденных детей?

— Я подумала, что Господь услышал мои молитвы.

— Вы спрашивали у него, почему он не хочет сам воспитывать детей? Возможно, в будущем?

— Рейд спрашивал у него, — признается Лидди. — И Макс ответил, что, по его мнению, из него выйдет плохой отец. Слишком много ошибок он совершил в жизни. Он хотел, чтобы его дети росли рядом с матерью и отцом, которые бы… любили друг друга.

— У вас есть опыт общения с детьми?

Впервые за все время, пока она сидит на месте свидетеля, Лидди приободряется.

— Я руковожу воскресной школой при нашей церкви. А летом организовываю при церкви детский лагерь. Я люблю детей.

— Если суд сочтет вас достойными родителями для этих нерожденных детей, — спрашивает Уэйд, — как вы будете их воспитывать?

— Чтобы они стали добрыми христианами, — отвечает Лидди. — Чтобы не грешили. — При этих словах она поникает. — Простите, — всхлипывает она.

Сидящая через проход от меня Зои фыркает. Сегодня она в черном, как будто носит траур. Она сверлит Лидди глазами, словно та антихрист.

Уэйд достает из нагрудного кармана малиновый шелковый платок и протягивает его Лидди, чтобы она вытерла слезы.

— Свидетель ваш, — говорит он, поворачиваясь к адвокату Зои.

Анжела Моретти встает и поправляет полы жакета.

— Что вы можете дать этим эмбрионам, чего не может дать им биологическая мать?

— Возможности, — отвечает Лидди. — Крепкую христианскую семью.

— Следовательно, вы считаете, что деньги — это единственное, что нужно для воспитания детей?

— Разумеется, нет. Они будут жить в любящей семье.

— Когда вы в последний раз проводили время с Зои и Ванессой?

— Я не… никогда…

— Следовательно, вам неизвестно, какой любовью наполнен их дом, не так ли?

— Я знаю, что эта любовь аморальна, — отвечает Лидди.

— Значит, только из-за сексуальной ориентации Зои считается плохой матерью? Вы это хотите сказать?

Лидди колеблется.

— Я этого не говорила. Я просто считаю, что мы с Рейдом… Мы будем этим детям лучшими родителями.

— Какими средствами контрацепции вы пользуетесь? — спрашивает Анжела.

Лидди заливается краской.

— Никакими.

Неожиданно в моей памяти всплывает прошлая ночь, ее запрокинутая назад голова, изгибающаяся подо мной спина.

— Как часто вы с мужем занимаетесь сексом?

— Протестую!

— Я разрешаю этот вопрос, — отклоняет протест судья.

Грязный старикашка!

— Отвечайте на вопрос, миссис Бакстер.

— По четвергам, — произносит Лидди.

По четвергам? Раз в неделю? Как часы? Если бы Лидди была моей женой, я бы каждое утро принимал с ней душ. Я бы хватал ее в охапку, когда она проходит мимо меня к обеденному столу, усаживал бы на колени…

— Вы планируете свою сексуальную жизнь таким образом, чтобы повысить вероятность забеременеть?

— Да.

— Вы когда-нибудь были беременны?

— Да… несколько раз… но случались выкидыши.

— А вы уверены, что вообще сможете доносить ребенка до срока?

— А разве можно быть в этом уверенной? — удивляется Лидди.

Молодчина!

— Вы отдаете себе отчет в том, что в случае, если вы получите эти эмбрионы и вам их подсадят, вы можете не родить живого ребенка.

— Или, — возражает Лидди, — могу родить тройню.

— Вы сказали, что в Библии говорится, что цель любого брака — это дети.

— Да.

— Следовательно, если бы Господь хотел, чтобы у вас были дети, разве бы он вас ими уже не благословил?

— Я… я считаю, что у Него для нас иной путь, — отвечает Лидди.

Адвокат кивает.

— Разумеется, Всевышнему угодно, чтобы вы стали суррогатной матерью, лишив биологическую мать этого же права.

— Протестую! — вклинивается Уэйд.

— Позвольте я перефразирую, — уступает Анжела. — Вы согласны с тем, что ваше самое заветное желание родить и вырастить ребенка?

Лидди переводит взгляд, который намеренно не отрывала от Анжелы, на меня. Мне кажется, что рот мой наполняется толченым стеклом.

— Да, — отвечает она.

— Вы согласны с тем, что невозможность иметь собственного биологического ребенка опустошает? Разрывает душу?

— Да.

— Тем не менее именно эта участь уготована Зои Бакстер, если вы отберете у нее эмбрионы?

Лидди поворачивается к Зои, в ее глазах стоят слезы.

— Я выращу этих детей как своих собственных, — шепчет она.

Зои вскакивает с места.

— Они не твои, — отвечает она, сначала негромко, но потом более решительно. — Они мои!

Судья стучит молотком.

— Миссис Моретти, успокойте свою клиентку.

— Оставь ее в покое! — с криком вскакиваю я. — Неужели вы не видите, что она не в себе?

На мгновение весь мир замирает. Зои поворачивается ко мне с подобием благодарной улыбки — потому что думает, что эти слова относятся к ней.

А потом понимает, что ошиблась.

Невозможно прожить десять лет с человеком и не научиться читать азбуку Морзе отношений. Робкие взгляды за званым ужином, говорящие о том, что пришло время придумать предлог и отправляться домой. Молчаливое извинение, когда под столом тянешься к ее руке. Улыбка «Я люблю тебя», брошенная к ее ногам.

Она знает. Я вижу по ее взгляду, что она понимает, что я натворил. Что она потеряла меня и, вероятнее всего, своих детей, уступила их женщине, которую терпеть не может.

И тут оцепенение проходит, Зои бросается к свидетельской трибуне. Судебный пристав перехватывает ее и заставляет опуститься на колени. Раздаются крики.

— Я требую порядка в зале суда. Немедленно! — ревет судья О’Нил.

Лидди уже рыдает в голос. Уэйд хватает меня за руку.

— Заткнись, пока все не испортил!

— Зои! — Анжела Моретти пытается оттеснить пристава от своей клиентки. — Тебе нужно успокоиться…

— Суд объявляет перерыв! — кричит судья и поспешно покидает зал.

Уэйд дожидается, пока Анжела не выведет Зои из зала суда, пока основная масса присутствующих не направится к выходу, обсуждая увиденное.

— Что, скажи на милость, это было? — обвиняющим тоном спрашивает он меня.

Я не знаю, что ответить. Я и сам себя с трудом понимаю.

— Просто вырвалось, — выдавливаю я.

— Позаботься о том, чтобы подобного больше не произошло, если хочешь выиграть процесс. Если твоя бывшая жена намерена вскакивать и вести себя как умалишенная, нам это только на руку. Как, думаешь, судья посмотрит на это и сочтет ли он ее хорошей матерью? Если такое еще раз повторится — а я буду об этом молиться! — сиди сложа руки и излучай спокойствие. Только, ради бога, не вскакивай и не начинай ее защищать!

Я опускаю голову, чтобы он не увидел нахлынувшее на меня облегчение.

Я понятия не имею, где Уэйд откопал Женевьеву Ньюкирк. Дипломированного клинического психолога со степенью доктора наук, полученной в Калифорнийском университете. Психолога, который регулярно публикует труды на тему брака, сексуальности и воспитания детей. Она выступала на радио и телевидении — местном и национальном, давала интервью печатным изданиям и в Интернете. Она была консультантом в семидесяти пяти гражданских делах, а в сорока из них выступала в качестве свидетеля.

— Доктор Ньюкирк, — начинает он, когда ее признали свидетелем-экспертом, — в своей работе вы сталкивались с проблемой наследования гомосексуальности?

— Сталкивалась. Откровенно говоря, эта проблема мало исследована, поэтому легко просмотреть все статьи.

— Вы знакомы с работами Бейли — Пилларда?

— Да. — Доктор Ньюкирк поворачивается к присутствующим в зале. — В период с девяносто первого по девяносто третий год Бейли и Пиллард исследовали гомосексуальность у близнецов. Они выяснили, что пятьдесят два процента однояйцовых мальчиков-близнецов от гомосексуальных мужчин тоже становились гомосексуалистами, у двуяйцовых близнецов этот процент равнялся двадцати двум, и примерно одиннадцать процентов сводных братьев от гомосексуальных мужчин сами становились гомосексуалистами. Среди женщин этот процент составил сорок восемь для однояйцовых девочек-близняшек, шестнадцать для двуяйцовых и шесть для сводных сестер.

— О чем это говорит?

— Сложно сказать. Некоторые станут доказывать, что приведенные данные говорят о биологической природе гомосексуализма. Однако на растущих вместе близнецов оказывается одинаковое влияние. Чтобы получить достоверные результаты, следовало бы изучить близнецов, воспитанных раздельно, — однояйцовых близнецов, которые бы выросли в разных семьях и никак не контактировали. Другими словами: на одном основании, что один из близнецов гомосексуален, нельзя утверждать, что его однояйцовый близнец тоже гомосексуален. Более того, если сексуальная ориентация наследуется, как в таком случае объяснить, почему остальные сорок восемь процентов однояйцовых близнецов-мальчиков и пятьдесят два процента однояйцовых близнецов-девочек оказались не гомосексуальными?

— Секундочку, — прерывает ее Уэйд. — Вы утверждаете, что однояйцовые близнецы — близнецы, рожденные из абсолютно одинакового генетического материала, — вырастают, и один становится гомосексуалистом, а второй нет?

— Почти половина, — соглашается Ньюкирк. — Это достоверно говорит о том, что гомосексуальность не является генетической детерминацией. Можно говорить о генетической предрасположенности, но это при ближайшем рассмотрении не одно и то же. Многие люди рождаются с генетической предрасположенностью к депрессиям или злоупотреблению спиртным и наркотиками, тем не менее не потакают своим слабостям. Или другими словами: окружение, в котором растет ребенок, оказывает огромное влияние на то, станет он гомосексуалистом или нет.

— Благодарю вас, доктор. А как насчет исследований Саймона Левея?

— Доктор Левей, нейробиолог из Института биологических исследований Солка, решил подвести психологическую основу под гомосексуальность, изучив мозг сорока одного человека: девятнадцати гомосексуалистов, шестнадцати гетеросексуальных мужчин и шести гетеросексуальных женщин. Он выяснил, что небольшая кучка нейронов в гипоталамусе — нейронов, которые призваны контролировать сексуальное поведение, — у гомосексуальных мужчин меньше, чем у гетеросексуальных. Более того, он установил, что эта кучка по размеру сравнима с гипоталамусом гетеросексуальной женщины, который, как показали предыдущие исследования, был наполовину меньше размера гетеросексуального мужчины.

— И это доказывает биологическую основу гомосексуальности? — спрашивает Уэйд.

— Нет. Во-первых, область гипоталамуса демонстрирует значительные различия — у некоторых гомосексуальных мужчин эта область такая же, как у гетеросексуальных мужчин; у некоторых гетеросексуалов эта область меньше, чем у гомосексуалов. Более того, контрольная группа была крайне немногочисленна, и исследования не проводились повторно. В конце концов приходится задаваться вопросом: структура ли мозга определяет сексуальную ориентацию или изменяется благодаря ей? Например, исследования, проведенные Национальным институтом здоровья, показывают, что у людей, которые читают после потери зрения шрифт Брайля, область мозга, контролирующая палец, которым человек читает, как это ни удивительно, увеличивается в размере.

— А что вы скажете об исследованиях, которые провел Дин Хамер в девяносто третьем году? — ведет свое Уэйд. — Он обнаружил гомо-ген?

— Не совсем, — отвечает доктор Ньюкирк. — Он выяснил, что у братьев-гомосексуалов одна и та же Х-хромосома — Xq28 — встречается намного чаще, чем у братьев традиционной ориентации. Но опять-таки, это исследование не повторялось.

— Следовательно, ни один из этих многоуважаемых ученых не смог решительно доказать, что человек рождается гомосексуалом?

— Нет, — отвечает психолог. — Это совершенно не похоже на цвет кожи, например. Нельзя изменить цвет кожи — несмотря на Майкла Джексона. Сексуальная ориентация — не только природа. Но и от нее человеку дано немало.

— Поэтому я возвращаюсь к вашей последней статье: «По ту сторону любви: почему однополые браки негативно влияют на детей». Расскажите нам, что подтолкнуло вас к ее написанию.

— Существует огромное количество доказательств, что это в интересах ребенка — расти в полной гетеросексуальной семье, — говорит доктор Ньюкирк. — Лесбиянки могут быть великолепными матерями, но они просто не могут быть отцами.

— Расскажите подробнее.

Доктор Ньюкирк кивает.

— Существуют четыре основные причины, почему для ребенка важна как материнская, так и отцовская любовь. Во-первых, привязанность каждого из разнополых родителей к своему ребенку хотя и одинаково важна, но по-своему уникальна. Безоговорочная материнская любовь и обусловленная отцовская компенсируют друг друга и оказывают влияние на то, кем вырастет ребенок. Отношения с представителями обоих полов в годы, когда формируется личность, позволят ребенку в дальнейшем легче взаимодействовать с миром. Во-вторых, общеизвестно, что в развитии ребенка, с точки зрения психологии, существует несколько стадий. Например, несмотря на то что младенцы обоих полов сперва живее реагируют на материнскую заботу, в определенный момент, дабы отточить свою мужественность, мальчик должен оторваться от матери и идентифицировать себя с отцом, чтобы научиться обуздывать агрессию и контролировать эмоции. Отношения с отцом так же важны и для подрастающей девушки — в этих отношениях она может с уверенностью удостовериться в своей женственности. Без фигуры отца девушка, вероятнее всего, будет в жизни утолять свой голод по мужскому вниманию таким образом, что станет сексуально активна в не свойственной женщине манере.

— А третья причина? — подсказывает Уэйд.

— Научно доказано, что однополые отношения вызывают у детей сексуальное замешательство и, как следствие, сексуальную распущенность. Дети получают следующий посыл: любой выбор одинаково приемлем, и неважно, кто твой супруг. По этой причине молодые люди, воспитанные в однополых семьях, склонны к тому, чтобы быть одновременно сексуально активными и неразборчивыми в сексуальных связях.

— Вы имеете в виду, что они, скорее всего, сами будут заводить гомосексуальные связи?

— Именно. Вспомните, например, Древнюю Грецию. Гомосексуализм процветал, но не из-за гомосексуального гена, а потому что общество попустительствовало ему. Потворство подобного рода поведению ведет к дальнейшему распространению такого поведения.

— А последняя причина, по которой однополые браки пагубно сказываются на детях?

— Это первые шаги к еще более социально неприемлемому поведению. Полигамные связи, например. Можете себе представить, какие эмоциональные последствия переживает ребенок, у которого один отец и несколько мам? С кем этот ребенок себя отождествляет? А если копнуть глубже… Представьте, что происходит, если эти браки разрушаются, а потом создаются новые семьи, — вероятно, появятся дети, у которых будет два отца и шесть мам… — Она качает головой. — Это уже не семья, мистер Престон. Это уже коммуна.

— Позвольте вас спросить, доктор Ньюкирк, ваш протест основан на том, что однополые пары не могут окружить ребенка любовью?

— Нет, конечно. Разумеется, гомосексуальные пары могут так же окружить ребенка любовью, как и гетеросексуальные. Но детям нужна не только любовь. Им нужен дополнительный опыт, мужская и женская роль для подражания, наставления для психологического развития.

— Скептики спросят: а где доказательства? — произносит Уэйд.

Доктор Ньюкирк улыбается.

— Более пяти тысяч лет воспитания детей, мистер Престон. Если проводить над детьми новомодный социальный эксперимент, это может иметь разрушительные последствия для следующих поколений. — Она смотрит на Зои. — Я испытываю сочувствие к однополым парам, которые хотят завести семью. Но я не могу позволить своему сочувствию перечеркнуть нужды невинных детей.

— Основываясь на результатах своего исследования, доктор Ньюкирк, вы сформировали свое мнение как эксперта касательно того, в какую семью будет лучше и правильнее поместить этих нерожденных детей?

— Да. Я твердо верю, что этим детям будет значительно лучше в семье Рейда и Лидди Бакстер.

— Благодарю вас, доктор, — говорит Уэйд и поворачивается к Анжеле Моретти. — Свидетель ваш.

— Вы утверждаете, что гомосексуальность не врожденная черта, верно, доктор? — начинает Анжела.

— Этому нет доказательств.

— Вы сказали, что исследования Бейли и Пилларда необоснованны, потому что не все однояйцовые близнецы, которые считают себя геями, имеют и гея-близнеца, верно?

— Верно.

— Вам известно, что, несмотря на то что однояйцовые близнецы имеют много сходных черт, есть определенные биологические особенности, которые у каждого из близнецов отличаются? Например, отпечатки пальцев.

— Ну…

— И вы, доктор, сбросили со счетов результаты исследования Левея только потому, что они не подтвердились похожими исследованиями?

— Верно, — подтверждает психолог.

— Вы знакомы с исследованиями, которые проводились над восьмью процентами домашних баранов, которых интересовало спаривание исключительно с другими самцами?

— Нет.

— Что ж, — продолжает Анжела Моретти, — ученые установили, что у этих баранов кучка нейронов в гипоталамусе меньше, чем у обычных гетеросексуальных баранов. На самом деле полученные данные очень сходны с результатами исследования Саймона Левея. Доктор, вы раскритиковали работу Дина Хамера, потому что повторно исследования не проводились, не так ли?

— Да.

— Это означает, что когда-нибудь подобное исследование может повториться?

— Естественно, будущее я предсказывать не могу.

— Вы знакомы с работами шведских ученых, которые установили, что мозг гомосексуального и гетеросексуального мужчины по-разному реагирует на мужские и женские феромоны, что свидетельствует о значительной психологической составляющей гомосексуальности?

— Да, но…

— Вам известно, что венские ученые обнаружили генетический «переключатель» сексуальной ориентации у плодовой мушки? И когда этот «переключатель» выходил из строя, самки дрозофилы игнорировали самцов, а сами пытались спариться с другими самками, имитируя брачные ритуалы самцов.

— Нет, мне об этом неизвестно, — признается психолог.

— А вам известно, доктор Ньюкирк, что в настоящий момент Национальным институтом здоровья выделено два с половиной миллиона долларов на проведение генетического скрининга у тысячи пар братьев-геев, чтобы лучше понять генетическую составляющую гомосексуализма? Нам с вами отлично известно, что правительство редко пачкает руки об исследования, связанные с сексуальностью. Разве это не свидетельствует о том, что даже такой уважаемый институт, как Национальный институт здоровья, подтверждает биологическую основу гомосексуальности?

— Любой может выдвинуть гипотезу, миссис Моретти. Однако исследования не всегда эти гипотезы подтверждают.

— В таком случае что вы скажете о докторе Уильяме Рейнере из университета Оклахомы? — спрашивает Анжела. — Вам известно, что он исследовал сотни случаев детей, рожденных с различными сексуальными отклонениями, — например, младенец с недоразвитым пенисом или вообще без оного? Обычно протокол лечения предполагает оперативное вмешательство и кастрацию ребенка, который потом воспитывается как девочка. Вам известно, доктор, что ни одного из этих детей, когда они выросли, мужчины сексуально не привлекали? Что большинство этих гендерно измененных малышей вернулись к тому, чтобы опять стать мужчинами, потому что их привлекали женщины? Я бы сказала, что это яркий пример того, что воспитанием природу не обманешь, разве не так?

— Уважаемый адвокат, — говорит психолог, — как я понимаю, вы знакомы с теорией Дарвина о естественном отборе.

— Разумеется.

— В таком случае вам известно, что научно доказано: главная цель всех видов — передать свои самые сильные гены будущим поколениям. Поскольку потомство гомосексуалов составляет лишь двадцать процентов от потомства гетеросексуалов, разве этот гомо-ген, о котором вы твердите, не был бы истреблен во время естественного отбора? — Она улыбается. — Нельзя разыгрывать биологическую карту, если не можешь привести доказательства.

Анжела Моретти отмахивается от замечания свидетеля.

— Я всего лишь скромный адвокат, доктор Ньюкирк. От меня не ожидают, что я буду интересоваться наукой или псевдонаукой. Одним из ваших аргументов, почему дети должны расти в гетеросексуальном союзе, был довод о том, что отсутствие матери или отца чревато определенными проблемами, верно?

— Да.

— Следовательно, если один из родителей в гетеросексуальной паре умирает, вы ратуете за то, чтобы забрать этого ребенка и поместить его в семью к другой гетеросексуальной паре?

— Это просто смешно! Оптимально желательно, чтобы у ребенка были мать и отец, но очевидно, что так бывает не всегда. Трагедии не редкость.

— Как, например, не отдавать эмбрионы их биологической матери?

— Протестую!

Судья хмурится.

— Протест принят.

— Я снимаю вопрос, — заявляет Анжела Моретти.

— Я бы хотела ответить, — вмешивается доктор Ньюкирк. — Я могу назвать миссис Моретти огромное количество исследований, которые доказывают, что мальчик, выросший без отца, вероятнее всего, станет преступником и в конечном счете окажется в тюрьме.

— А как же утверждение о том, что однополые браки открывают двери полигамии? За все годы, что в Массачусетсе официально разрешены однополые браки, разве кто-то обращался в суд с просьбой зарегистрировать полигамный союз?

— Я не знакома с законодательством этого штата…

— Я вам помогу. Ответ «нет», — говорит Анжела. — И никто не просил сочетать его браком ни со скалой, ни с козой. — Она начинает загибать пальцы. — Давайте подытожим ваши показания, доктор Ньюкирк. Однополые родители ведут к различного рода разрушительным последствиям в развитии ребенка. Гомосексуализм является не врожденным, а приобретенным. Если у человека родители гомосексуалисты, вероятнее всего, он и сам станет гомосексуалистом. Если вырос в семье гетеросексуальных родителей, то и сам станет гетеросексуалом.

Психолог кивает.

— Кажется, все правильно.

— Тогда объясните мне вот что: почему у большинства гомосексуалистов родители традиционной ориентации? — спрашивает Анжела Моретти, поворачивается и идет на место, пока психолог пытается найти ответ. — Больше вопросов не имею.

Анжела Моретти откровенно не хочет, чтобы место свидетеля занял пастор Клайв.

— Ваша честь, — говорит она, — если мистер Линкольн дает показания о репутации Макса Бакстера, нет необходимости называть его экспертом в своей области. Изучение Макса Бакстера не является учебной дисциплиной.

— Пастор Клайв духовный наставник и ученый, — возражает Уэйд. — Он ездит по стране, проповедуя слово Божье.

— Вам известно, где ему нельзя проповедовать? В зале суда, — отвечает Анжела.

— Я думаю, что послушаю, что он скажет, — решает судья О’Нил.

— Посмей только, — бормочет Анжела.

Судья хмурит брови.

— Прошу прощения?

Она поднимает голову.

— Я сказала, что я еврейка.

— Да? Никогда бы не подумал. Но спасибо, что сказали, — добавляет он. — В этом свете ваши предыдущие протесты выглядят по-другому. Мистер Престон, можете вызывать своего свидетеля.

Зал реагирует на появление из неизвестности пастора Клайва в сопровождении шерифа. Прихожане церкви Вечной Славы выкрикивают «Аллилуйя» и «Аминь», баптисты из Вестборо начинают хлопать. Пастор, скромно потупившись, идет по проходу.

Он просит разрешения принимать присягу на собственной Библии.

— Пожалуйста, назовите для протокола свое имя, — просит Уэйд.

— Клайв Линкольн.

— Чем вы зарабатываете на жизнь?

— Я пастор евангелистской церкви Вечной Славы.

— У вас есть семья, святой отец?

— Да, — отвечает пастор Клайв. — У меня превосходная жена, и Господь благословил нас четырьмя прекрасными дочерьми.

Троих я знаю. Чисто умытые девочки лет десяти-двенадцати в подходящих платьицах. Они поют по воскресеньям с пастором Клайвом. Четвертая молча сидит в заднем ряду во время службы. Ходят слухи, что она не приняла Христа как своего Спасителя. Невозможно представить, какой это стыд для такого человека, как пастор Клайв.

Наверное, у каждого свой крест.

— Вы знакомы с истцом?

— Да. Макс примкнул к нашей церкви полгода назад.

— Вы знакомы с Лидди и Рейдом Бакстер? — спрашивает Уэйд.

— Я знаком с Рейдом уже пятнадцать лет. Честно говоря, он финансовый гений и уже более десяти лет управляет деньгами церкви. Мы, наверное, стали единственной некоммерческой организацией, которая заработала деньги во время кризиса. — Пастор Клайв поднимает глаза к потолку. — По-видимому, кто-то свыше следит за нами на рынке ценных бумаг.

— Как давно вы являетесь пастором этой церкви?

— Двадцать один незабываемый год.

— Святой отец, а что говорит ваша церковь о гомосексуализме?

— Протестую! — восклицает Анжела Моретти. — Непонятно, как эти показания относятся к пониманию характера истца.

— Протест отклонен!

— Мы верим слову Господа, — отвечает пастор Клайв. — Вы буквально толкуете Библию. А в ней неоднократно сказано, что браки заключаются между мужчиной и женщиной с целью продолжения рода. И много других отрывков, в которых прямо осуждается гомосексуализм.

— Расскажите подробнее.

— Протестую! — Анжела Моретти встает. — Библия не имеет отношения к суду.

— Неужели? — Уэйд указывает на Библию, которая лежит на столе секретаря. — На ней клянутся говорить правду и только правду.

Анжела не обращает на него внимания.

— Ваша честь, интерпретация Библии мистером Линкольном является неприкрытым смешиванием религии и правосудия, что нарушает основные принципы нашей судебной системы.

— Наоборот, Ваша честь, это касается непосредственно интересов этих нерожденных детей и той семьи, в которой они окажутся.

— Я разрешу эти показания, — говорит судья О’Нил.

В глубине зала вскакивает какой-то мужчина в футболке с надписью «ШКАФЫ — ДЛЯ ОДЕЖДЫ».

— Да пошел ты, судья!

О’Нил поднимает голову.

— Ходатайство отклонено, — сухо произносит он. — Пристав, пожалуйста, выведите этого мужчину из зала суда. — Судья поворачивается к пастору Клайву. — Как я уже сказал, можете продолжать. Но я разрешаю вам привести всего один абзац в качестве примера. Миссис Моретти права в одном: это суд, а не воскресная школа.

Пастор Клайв молча открывает свою Библию и зачитывает вслух:

— «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость. Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них». Это два стиха, но они почти на одной странице.

— Как вы и ваша паства понимаете эти отрывки? — спрашивает Уэйд.

— Мне кажется, их понимаем не только я и моя паства, — отвечает пастор Клайв. — Они понятны любому, кто их прочтет: гомосексуализм мерзость, грех.

— Господи! — восклицает Анжела Моретти. — Я в сотый раз протестую!

— Я оценю эти показания как должно, — заверяет ее судья О’Нил.

Уэйд поворачивается к пастору Клайву.

— Я бы хотел вернуться к нерожденным детям, которые стали камнем преткновения в этом деле, — говорит он. — Когда вы о них узнали?

— Макс, очень расстроенный после разговора с бывшей женой, пришел ко мне за советом. Она, несомненно, живет сейчас во грехе…

— Протестую!

— Пожалуйста, вычеркните это из протокола, — распоряжается судья.

— Бывшая жена Макса хотела получить опеку над этими нерожденными детьми, чтобы потом подсадить их своей любовнице.

— И что вы ему посоветовали? — спрашивает Уэйд.

— Я сказал ему, что таким образом Господь, по-видимому, пытается ему о чем-то сказать. Мы обсудили, в какой семье он хотел бы, чтобы выросли его дети, и он ответил: в любящей традиционной христианской семье. Когда я спросил, знает ли он такую семью, Макс не задумываясь назвал своего брата с женой.

«Лидди… — Острая боль в груди. — А если бы я предложил вместе растить этих детей?»

Мы бы сказали Уэйду, он сообщил бы судье, и тогда биологический отец, то есть я, тоже стал бы составляющей этого уравнения. И я не стал бы отдавать этих детей, оставил бы их для себя.

Только Уэйд весь процесс построил на том, что я не готов стать отцом.

А Лидди…

Даже если бы она захотела, я бы не смог забрать у нее все, что она имеет. Деньги, дом, уверенность в завтрашнем дне. Как можно даже близко сравнивать меня с Рейдом?

Рейдом, от которого я видел только добро и который в ответ получает брата, который спит с его женой.

Да уж, я «идеальный отец». Настоящий образец для подражания.

— Рейд с Лидди много лет молились о детях, — вещает пастор Клайв. — Недавно они стали задумываться о том, чтобы усыновить эмбрион в рамках программы «Снежинка». Когда ко мне пришел Макс, я подумал, что, вероятно, Бог предлагает нам другое решение, решение, которое пошло бы во благо всем заинтересованным сторонам. Что, может быть, Лидди с Рейдом будут самыми лучшими родителями для этих конкретных нерожденных детей.

— Как отреагировал Макс?

— Отнесся с осторожным оптимизмом. — Клайв поднимает глаза. — Как и все мы.

— Спасибо, пастор, — благодарит Уэйд и садится на свое место.

Анжела Моретти начинает задавать вопросы, еще не встав со стула.

— Решение, которое пошло бы во благо всем заинтересованным сторонам… — повторяет она. — Вы так подумали?

— Да.

— Что-то не похоже, чтобы это пошло во благо Зои, биологической матери этих эмбрионов.

— Насколько я понимаю, нужды ребенка намного важнее, чем удовлетворение интересов мисс Бакстер, — отвечает пастор Клайв.

— Следовательно, вы полагаете, что лучше отдать эти эмбрионы небиологическим родителям, чем родителю, который имеет к ним прямое гаметическое отношение.

— Мое мнение ничто в сравнении с мнением Господа.

— Неужели? — спрашивает Анжела. — А когда вы в последний раз с ним общались?

— Протестую! — восклицает Уэйд. — Я не позволю насмехаться над моим свидетелем.

— Протест принят. Подбирайте слова, миссис Моретти.

— Вы сказали, что знакомы с Максом уже полгода, пастор?

— Да.

— И не знакомы с Зои Бакстер, впервые увидели ее только в зале суда, верно?

— Верно.

— Вы ничего не знали о них, когда они состояли в браке?

— Нет. Тогда они не являлись прихожанами моей церкви.

— Понятно, — говорит Анжела. — Но с Рейдом и Лидди вы знакомы довольно близко?

— Да.

— И вам нетрудно было прийти в суд и сказать, что, на ваш взгляд, они являются лучшими приемными родителями для этих эмбрионов?

— Да, — отвечает пастор Клайв.

— Вас с Рейдом связывают и профессиональные отношения, правильно?

— Он управляет деньгами церкви.

— Он также является главным спонсором вашей церкви, не так ли?

— Да. Рейд всегда был очень щедр.

— Фактически ваша церковь рекомендует жертвовать десятую часть своего дохода, я не ошибаюсь?

— Так поступают многие церкви.

— Правда ли, что каждый год вы получаете от Рейда Бакстера четыреста тысяч долларов?

— Верно.

— И так совпало, что сегодня вы рекомендуете его в качестве опекуна этих эмбрионов, правильно?

— Щедрость Рейда в отношении церкви не имеет ничего общего с моими рекомендациями.

— Еще бы! — восклицает Анжела Моретти. — Когда вы обсуждали с Максом просьбу его бывшей жены о получении опеки над этими эмбрионами, именно вы предложили ему взглянуть на Рейда с Лидди как на потенциальных родителей, не так ли?

— Я открыл его разуму эту возможность.

— И вы пошли еще дальше, верно? Нашли ему адвоката.

Пастор Клайв кивает.

— Я бы поступил подобным образом для любого прихожанина из моей церкви.

— И вы не просто нашли Максу адвоката. Вы нашли ему самого бескомпромиссного адвоката в Соединенных Штатах с репутацией защитника прав нерожденных детей, правильно?

— При чем здесь я, если затруднительное положение Макса привлекло внимание такого маститого адвоката?

— Мистер Линкольн, вы утверждаете, что цель любого брака — продолжать род?

— Да.

— В Библии что-нибудь говорится о гетеросексуальных парах, которые не могут иметь детей?

— Нет.

— А о гетеросексуальных парах, которые слишком стары, чтобы иметь детей?

— Нет.

— А о людях, которые так и остались неженатыми? Неужели Библия порицает их?

— Нет.

— Несмотря на то что, по вашей логике, они не продолжают род?

— Во множестве отрывков в Библии осуждается гомосексуализм, — заявляет пастор Клайв.

— Да? В этом прекрасном стихе, что вы зачитали из Книги Левит… Вам известно, мистер Линкольн, что Книга Левит — священный устав, написанный более трех тысяч лет назад?

— Разумеется.

— Вам известно, что у священного устава была очень специфическая цель? Это перечень не заповедей, а запретов на поведение, которое верующие люди могли счесть оскорбительным в определенном месте в определенное время? Вам известно, пастор, что, в случае с Книгой Левит, этот устав был написан исключительно для священников Израиля и имел целью удерживать их в более жестких рамках, чем священников из других стран, например Греции?

— Когда читаешь эти стихи, совершенно очевидно, что есть добро, а что — зло. Вы пытаетесь подвести под это историческую подоплеку, но Книга Левит с точки зрения морали актуальна и по сей день.

— Неужели? Вам известно, что в Книге Левит перечислено множество других запретов? Например, запрет на длинные волосы. Вам об этом известно?

— Но…

— И запрет на татуировки. — Анжела улыбается. — У меня тоже есть татуировка, но не скажу где. — Она подходит к пастору Клайву. — У вас на хлопчатобумажную рубашку надет шелковый галстук. А вам известно, что в Книге Левит есть запрет на ношение одежды из разных тканей?

— Не могу понять, как…

— И там имеется еще высказывание, которое запрещает есть свинину и моллюски. Вы любите креветки, пастор?

— Это не…

— И запрет на предсказание будущего. А как насчет футбола? Вы ведь любите футбол, верно? Я к тому, что кто же не любит футбол! Что ж, в Книге Левит есть запрет на игру со шкурой свиньи. Вы не согласны, пастор, что многие из этих запретов действительно устарели?

— Протестую! — восклицает Уэйд. — Адвокат сама дает показания!

Судья склоняет голову набок.

— У нас равенство полов, мистер Престон. Протест отклонен.

— Библия много значит для большинства людей, но это не учебник сексологии, не так ли?

— Конечно, нет.

— Тогда почему вам пришло в голову обратиться к Библии за советами о надлежащей половой активности?

Пастор Клайв поворачивается к ней.

— Я всегда обращаюсь к Библии за советом, миссис Моретти. Даже за примерами сексуальных извращений.

— И что там сказано об анальных пробках?

Уэйд взвивается с места.

— Протестую!

— Действительно, миссис Моретти… — хмурится судья.

— В таком случае следует признать, что есть вещи, о которых ничего не сказано в Библии, но которые, тем не менее, являются сексуальными отклонениями?

— Вполне вероятно, — допускает пастор Клайв. — В Библии перечислены только общие принципы.

— Но то, что в Библии упоминается как сексуальное извращение, это, по-вашему, слово Божие. Абсолютно непререкаемое?

— Именно так.

Анжела Моретти берет со стола защиты Библию, пестрящую закладками.

— Вы знакомы со Второзаконием, глава 22, стихи 20 и 21? — спрашивает она. — Вы не могли бы вслух прочесть этот отрывок?

Голос пастора Клайва звенит в зале суда:

— «Если же сказанное будет истинно, и не найдется девства у отроковицы, то отроковицу пусть приведут к дверям дома отца ее, и жители города ее побьют ее камнями до смерти».

— Благодарю, пастор. Не могли бы вы объяснить этот отрывок?

Он поджимает губы.

— В нем призывают забить камнями женщину, которая до свадьбы не сохранила девственность.

— Вы это советуете своим прихожанам? — Пастор не успевает ответить, как она задает следующий вопрос. — А как насчет Евангелия от Марка, глава 10, стихи 1–12? В этом отрывке запрещается развод. Среди ваших прихожан есть разведенные? Ох, постойте… разумеется, есть. Макс Бакстер.

— Господь прощает грешников, — говорит пастор Клайв. — И с готовностью принимает их назад в свои объятия.

Анжела опять листает Библию.

— А что вы скажете о Евангелии от Марка, глава 12, стихи 18–23? Если мужчина умирает бесплодным, его вдова по библейскому закону обязана возлежать по очереди с каждым из его братьев, пока не родит своему умершему мужу наследника. Вы это советуете скорбящим вдовам?

Я ненавижу себя за эти мысли, но снова вспоминаю о Лидди.

— Протестую!

— Или Второзаконие, глава 25, стихи 11–12? «Когда дерутся между собою мужчины, и жена одного подойдет, чтобы отнять мужа своего из рук бьющего его, и, протянув руку свою, схватит его за срамный уд, то отсеки руку ее: да не пощадит [ее] глаз твой».

Неужели там такое написано? Я по совету Рейда стал посещать занятия для взрослых по изучению Библии, но мы никогда ничего подобного не читали.

— Протестую! — Уэйд хлопает по столу ладонью.

Судья повышает голос:

— Миссис Моретти, я выведу вас из зала за неуважение к суду, если вы…

— Хорошо. Я снимаю последний вопрос. Но вы должны признать, пастор, не всякий постулат Библии имеет смысл в наши дни.

— Только потому, что вы вырвали стихи из исторического контекста…

— Мистер Линкольн, — решительно произносит Анжела Моретти, — вы первым начали.

Зои

Фонограмма 9 «Там, где ты»

Первые пять секунд после пробуждения день кажется хрустящим, как новенький доллар, — без единого пятнышка, исполненный надежд.

А потом я вспоминаю.

Идет суд.

Есть три эмбриона.

И сегодня я даю показания.

Вспоминаю, что остаток жизни нам с Ванессой придется прыгать выше своей головы и бежать в два раза быстрее, чтобы получить то, что имеют гетеросексуальные пары. Любить всегда было нелегко, но, похоже, для однополых пар — это бег с препятствиями.

Я чувствую, как она сзади обхватывает меня руками.

— Перестань думать, — велит она.

— Откуда ты знаешь, что я думаю?

Ванесса улыбается мне в лопатку.

— Потому что у тебя открыты глаза.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

— Как у тебя это получилось? Как может признаться совсем юный человек? Я о том, что я едва справляюсь с тем, что обо мне говорят в зале суда, а мне уже сорок один год. Если бы мне было четырнадцать, я не просто спряталась бы в шкафу, я бы прилипла к внутренней стенке этого шкафа.

Ванесса переворачивается на спину и смотрит в потолок.

— Я бы лучше умерла, чем призналась в школе о своей ориентации. Несмотря на то что в глубине души я понимала, кто я есть. Существует миллион причин скрывать свою ориентацию, когда ты подросток, потому что подростковый возраст означает быть таким, как все, не выделяться из толпы; потому что не знаешь, что скажут тебе родители; потому что боишься, что лучшая подруга подумает, что ты с ней заигрываешь, — серьезно, я была в этой шкуре. — Она смотрит на меня. — В моей школе сейчас пятеро подростков, которые не скрывают, что они геи и лесбиянки, и еще пятнадцать, которые не хотят признавать свою гомосексуальную ориентацию. И я могу повторить сто миллионов раз: то, что они чувствуют, — это абсолютно естественно. Но потом они приходят домой, включают новости и видят, что в армию гомосексуалистов не берут. Они видят, что очередную гомосексуальную свадьбу смешали с грязью. Одно верно: дети не дураки.

— Сколько людей должно сказать человеку, что с ним что-то не так, прежде чем он в это поверит? — размышляю я вслух.

— Тебе лучше знать, — отвечает Ванесса. — Ты лесбиянка-переросток, Зои, но ты такая же храбрая, как и все мы. Мне кажется, что геи и лесбиянки похожи на тараканов. Никогда не унывают.

Я смеюсь.

— Это явно был бы самый страшный кошмар пастора Клайва. Тараканы появились на Земле еще в эпоху динозавров.

— Но пастору Клайву придется поверить в эволюцию, — говорит Ванесса.

Упоминание о пасторе Клайве уносит меня к «дружным рядам», через которые нам вчера пришлось пробиться, чтобы попасть в здание суда. Вчера вечером Уэйд Престон выступал на шоу Сина Ханнити. Сегодня в зале будет вдвое больше журналистов. И вдвое больше внимания будет приковано ко мне.

Я привыкла быть в центре внимания — в конце концов, я ведь выступала на сцене. Но огромная разница между аудиторией, которая смотрит на тебя и с нетерпением ждет, что же будет дальше, и аудиторией, которая смотрит на тебя и ждет твоего провала.

Внезапно пастор Клайв уже не кажется мне смешным.

Я поворачиваюсь на бок, смотрю на маслянисто-желтый отсвет на деревянном полу и размышляю над тем, что будет, если я позвоню Анжеле и скажу, что у меня грипп. Или чума.

Ванесса прижимается ко мне всем телом, наши ноги переплетаются.

— Перестань думать, — вновь повторяет она. — Все будет хорошо.

Одна из скрытых издержек судебного заседания — это моменты, когда в твою жизнь вмешиваются извне и вытаскивают на свет божий то, что человек предпочел бы сохранить в тайне. Возможно, человек стыдится. Возможно, считает, что это его личное дело. Человеку приходится отпрашиваться с работы; постоянно напоминать себе, что все остальное следует пока отложить и правильно расставить приоритеты.

В этом судебный процесс мало чем отличается от ЭКО.

Именно поэтому — и потому, что Ванесса так же часто, как я, отпрашивается с работы, — мы решили, что сегодня час поработаем в средней школе, а потом отправимся в суд. Ванесса приберет на письменном столе и переделает все накопившиеся со вчерашнего дня дела, а я встречусь с Люси.

Так, по крайней мере, мы думали, пока не повернули за угол школы и не увидели группу скандирующих пикетчиков с плакатами: «ПОБОЙТЕСЬ БОГА, НЕТ — ГЕЯМ!», «СУДНЫЙ ДЕНЬ ПРИДЕТ!», «НЕТ — ЛЕСБИЯНКАМ!», «ТРИ ПРАВА ГОЛУБЫХ: 1. ВЕНЕРИЧЕСКИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ. 2. СПИД. 3. АД».

Рядом стоят двое полицейских и осторожно наблюдают за пикетчиками. Клайв Линкольн стоит среди своей паствы, облаченный в очередной белый костюм, на этот раз двубортный.

— Мы здесь, чтобы защитить наших детей! — вещает он. — Будущее этой великой страны, дети рискуют стать жертвами гомосексуалистов! Гомосексуалистов, которые работают в этой школе!

— Ванесса, — охаю я, — а если тебя выгонят?

— Поскольку все это получило такое широкое освещение в прессе и на телевидении, не думаю, что они осмелятся, — отвечает Ванесса. — Тем, на чье мнение мне плевать… что ж, им придется как-то с этим мириться. Меня не могут уволить за то, что я лесбиянка. — Она едва заметно расправляет плечи. — У Анжелы слюнки потекут от такого дела.

Подъезжает школьный автобус. Сбитые с толку дети выбираются из него. Прихожане церкви кричат, суют им в лицо плакаты. Хрупкий подросток в спортивной куртке с капюшоном краснеет, когда видит эти воззвания, и натягивает его поглубже.

Ванесса наклоняется ко мне.

— Помнишь, о чем мы говорили сегодня утром? Это один из тех пятнадцати.

Мальчик втягивает голову в плечи, словно пытаясь стать невидимым.

— Сейчас я вмешаюсь! — решительно говорит Ванесса. — Постоишь одна?

Не дожидаясь ответа, она врезается в толпу, расталкивая протестантов, оказывается рядом с мальчиком и осторожно проводит его через это море ненависти.

— Почему бы вам не заняться делом? — кричит Ванесса пастору Клайву.

— Почему бы вам не заняться мужчинами? — отвечает он.

Неожиданно лицо Ванессы становится таким же красным, как у подростка. Я вижу, как она с учениками исчезает за дверью школы.

— Гомосексуалисты учат наших детей — пытаются склонить их к своему стилю жизни! — ведет свое пастор Клайв. — Какая ирония судьбы, что наставниками этих впечатлительных детей работают люди, живущие во грехе!

Я хватаю полицейского за рукав.

— Это же школа! Здесь нельзя устраивать акции протеста. Неужели нельзя их разогнать?

— Нельзя, пока они не сделают чего-нибудь противоправного. Скажите спасибо либералам за оборотную сторону демократии, дамочка. Пока такие ребята делают себе рекламу, террористы разгуливают по соседству. Боже, храни Америку! — саркастично восклицает он.

Полицейский смотрит на меня, выдувая пузыри из жевательной резинки.

— Я не имею ничего против гомосексуалистов, — уверяет пастор Клайв. — Но мне не нравится то, что они делают. Геи уже получили равные права. Теперь они добиваются особых прав. Прав, которые медленно, но верно отберут у нас наши свободы. В тех городах, где геев большинство, меня за смелые высказывания уже бросили бы в тюрьму как ксенофоба. В Канаде, Англии, Швеции на пасторов, священников, кардиналов и епископов подают в суд и приговаривают их к тюремному заключению за то, что они проповедуют против гомосексуализма. Если бы группа евангелистов размахивала такими плакатами в Пенсильвании, их бы арестовали за запугивание.

Снова подъезжает школьный автобус. Один из проходящих мимо школьников бросает в пастора Клайва бумажным шариком.

— Придурок! — кричит мальчик.

Пастор спокойно вытирает лицо.

— Они уже промыли детям мозги, — говорит он. — В системе образования еще в яслях учат тому, что иметь двух мам — это нормально. Если ваш ребенок считает по-другому, его будут унижать перед сверстниками. Но школой это не заканчивается. Вас может ожидать судьба Криса Кемплинга — учителя из Канады, которого повесили за то, что он написал письмо редактору, в котором уверял, что гомосексуальные отношения наносят вред здоровью и что во многих религиях гомосексуализм считается распущенностью. Он всего лишь констатировал очевидное, друзья, и тем не менее его, не откладывая дело в долгий ящик, повесили. Или судьба Анни Кофи-Монтс, служащей телефонной компании, которую уволили, когда она попросила удалить ее имя из списка рассылки по электронной почте объявлений о гей-вечеринках и танцах. Или Ричарда Петерсона, который расклеил в своем кабинете распечатанные на принтере отрывки из Библии о гомосексуализме — и оказался уволенным.

Я понимаю: он заводила для скучающих. Человек, для которого не так важно объединить людей, как заразить их своей паранойей.

По толпе прокатывается гул недовольства, какое-то волнение, как будто под одеялом возится щенок. Женщина, на груди которой висит массивный золотой крест, толкает меня локтем.

— Гомосексуалисты хотят лишить вас права как христиан выбирать, во что верить, — продолжает пастор Клайв. — Мы должны бороться, пока наши религиозные и гражданские свободы не попраны этими…

Внезапно кто-то в черном сбивает его с ног. Трое головорезов в костюмах тут же поднимают его, а двое полицейских хватают нападавшего. Похоже, пастор, увидев, кто на него налетел, шокирован не меньше меня.

— Люси! — восклицает он. — Что ты, ради всего святого, делаешь?

Сначала я не понимаю, откуда он знает, как ее зовут. Потом вспоминаю, что она ходит в его церковь.

Явно не по доброй воле.

Я протискиваюсь сквозь толпу и становлюсь между пастором Клайвом и полицейскими, которые церемониться с Люси не собираются. Ей уже заломили руки, а веса в ней всего килограммов сорок.

— Я уведу ее отсюда, — говорю я, и мой голос звучит настолько властно, что полицейские отпускают девочку.

— Мы еще не закончили! — кричит Клайв, но я бросаю на него пренебрежительный взгляд через плечо и веду Люси в школу.

— Встретимся в суде! — заявляю я.

Держу пари, Люси еще никогда так не радовалась, что двери школы закрылись у нее за спиной. Она вся пошла красными пятнами.

— Сделай глубокий вдох, — успокаиваю я. — И все будет хорошо.

Из кабинета выходит Ванесса.

— Что случилось?

— Нам с Люси нужно место, чтобы успокоиться, — отвечаю я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя на самом деле у меня руки чешутся позвонить в Американский союз защиты гражданских свобод, или Анжеле, или проктологу — хоть кому-нибудь, кто знает, как урезонивать таких засранцев, как Клайв Линкольн.

Ванесса без колебаний распоряжается:

— Идите в мой кабинет и сидите там столько, сколько нужно.

Я завожу Люси в административный корпус — место, где она провела слишком много времени, пока ее отчитывал заместитель директора, — в уютный кабинет Ванессы. Закрываю за нами дверь.

— Ты как?

Она вытирает рот рукавом.

— Я просто хотела, чтобы он заткнулся, — шепчет Люси.

Она уже наверняка знает, что именно я являюсь мишенью этого негодования. О суде писали газеты. Вчера вечером, когда я чистила зубы, в местных новостях показали мою фотографию. А теперь этот пикет у стен школы… Изначально я пыталась оградить ее от своей личной жизни по этическим соображениям, но теперь это то же самое, что пытаться вычерпать ложкой океан.

Разумеется, Люси обо всем узнала. Она мучается, потому что люди из ее церкви поливают меня грязью.

Настолько мучается, что набросилась на Клайва Линкольна.

Я придвигаю ей стул.

— Вы ему верите? — спрашивает она.

— Если честно, нет, — признаюсь я. — Он больше похож на второсортного клоуна.

— Нет. — Люси качает головой. — Я хочу сказать… ему вы верите?

Сперва я в тупике. Мне трудно представить человека, который бы послушал пастора Клайва и принял его слова за чистую монету. Но Люси еще подросток. Она посещает евангелистскую церковь. Ее всю жизнь пичкали этим краснобайством.

— Нет, я ему не верю, — негромко отвечаю я. — А ты?

Люси опускает глаза на черные нитки, торчащие из гамаш.

— В прошлом году в нашу школу ходил мальчик, Джереми. Он учился в моем классе. Все знали, что он голубой, хотя сам он об этом никогда не говорил. Ему не нужно было этого говорить. И так все дразнили его гомиком. — Она смотрит на меня. — На Рождество он повесился в подвале своего дома. Его чертовы родители были уверены, что из-за того, что он получил двойку по гражданскому праву. — Глаза Люси сверкают холодным светом, как бриллианты. — Я так ему завидовала! Потому что он решился навсегда уйти из этого мира. Он умер, а я, сколько бы ни пыталась, из жизни уйти не могу.

Я чувствую металлический привкус во рту; мне достаточно одной секунды, чтобы понять ее страхи.

— Люси, ты до сих пор хочешь причинить себе вред?

Она не отвечает, и я смотрю на ее руки — не вскрывала ли она опять вены? — но даже в жаркую погоду она носит теплую рубашку с длинными рукавами.

— Я хочу знать одно: где этот чертов Иисус? — спрашивает Люси. — Где он, когда вокруг столько ненависти, что кажется, будто она сжимает тебя бетонным кольцом? Да пошел ты, Бог! Пошел ты, потому что ты не вмешиваешься, когда все вокруг кипит!

— Люси, поговори со мной. Что ты задумала?

Это главное правило профилактики самоубийств — заставить человека рассказать о своих намерениях и, если возможно, доказать их бессмысленность. Мне необходимо знать, нет ли у нее таблеток в сумочке, или веревки в шкафу, или пистолета под матрасом.

— Разве можно перестать любить человека за то, что он оказался не тем, кем ты его хотел видеть?

От ее вопроса я замираю. И ловлю себя на том, что думаю о Максе.

— Может быть, — признаю я.

Неужели кто-то разбил Люси сердце? Это, разумеется, объяснило бы ее недавнюю замкнутость. Единственное, что мне известно об этой девочке: она ожидает, что ее обязательно бросят, а когда это происходит, винит в случившемся себя.

— Неприятности с парнем?

Она поворачивается ко мне, ее лицо — как открытая рана.

— Спойте, — просит она. — Давайте все забудем.

У меня нет с собой гитары. Я все оставила в машине, моим вниманием завладела толпа у стен школы. Единственный инструмент, который всегда со мной, — это мой голос.

Поэтому я начинаю петь. Медленно. А капелла. «Аллилуйя» — старую песню Леонарда Коэна, песню, написанную еще до рождения Люси.

С закрытыми глазами. Каждое слово — мазок кистью. Я поступаю так, как поступают молящиеся люди, когда не знают, есть ли Господь. Надеюсь, что есть. Для Люси. Для меня и Ванессы. И для всех непонятых в этом мире, которые не всегда хотят быть такими, как другие. Но мы не хотим, чтобы нас обвиняли во всех грехах.

Я замолкаю, в моих глазах стоят слезы. Но Люси не плачет. Черты ее лица остаются такими же непроницаемыми.

— Еще раз, — командует она.

Я пою второй раз. Третий.

Во время припева, когда я исполняю ее в шестой раз, Люси начинает всхлипывать.

— Это не парень, — признается она.

В детстве самый странный рождественский подарок я получила от дальней родственницы, тети, — двадцатидолларовую банкноту в пластмассовой головоломке. Мне пришлось тянуть за узелки, поворачивать рычажки в различных комбинациях, чтобы понять последовательность, которая позволит раскрыть головоломку и достать подарок. Меня подмывало разбить игрушку молотком, но мама убедила меня, что кусочки обязательно сложатся, и как только это произошло, я удивилась, что могла ошибаться. Раз-два-три — дверцы и задвижки открывались одна за другой, как будто и не были заперты.

То же происходит и сейчас — падает завеса, виден конец предложения, и все предложение приобретает иной смысл. Попытки самоубийства. Речь пастора Клайва. Злобное нападение Люси. Джереми. Разве можно перестать любить человека? «Это не парень», — сказала Люси.

Возможно потому, что это девушка.

В музыкальной терапии есть основное правило: терапевт появляется в жизни пациента, когда он в нем нуждается. И оставляет его, когда надобность в терапии отпадает. Терапевт только катализатор. Постоянная величина. Неизменяемая часть уравнения. И, безусловно, он о себе не рассказывает. Он здесь исключительно ради пациента.

Именно поэтому, когда Люси спросила, замужем ли я, я не ответила.

Именно поэтому она ничего не знает обо мне, а я все знаю о ней.

Это не дружба — я уже раньше говорила об этом Люси, — а отношения врача и пациента.

Но так было до того, как мое будущее стало достоянием общественности. До того, как я оказалась в зале суда, а любопытные взгляды сверлили меня между лопатками. До того, как я выслушала из уст пастора, с которым даже не знакома и который был мне крайне неприятен, что я, оказывается, развратница. До того, как я пошла в уборную, а мне под дверь кабинки просунули карточку, на обороте которой было нацарапано: «Я молюсь за тебя, дорогая».

Если уж мне суждено попасть на язык досужим сплетникам из-за того, что мне выпало полюбить женщину, по крайней мере, позвольте мне оказать услугу ближнему. Позвольте расплатиться заранее.

— Люси, — негромко говорю я, — ты же знаешь, что я лесбиянка, верно?

Она вскидывает голову.

— Зачем… зачем вы мне об этом говорите?

— Я не знаю, что ты чувствуешь или думаешь, но ты должна понять: это абсолютно нормально.

Она молча таращится на меня.

— Знаешь, каково это вернуться в младшую школу и сесть на крошечный стул за крошечную парту, чувствуя себя Алисой в Стране чудес? Трудно представить, что ты была так мала, что помещалась за этой партой. Такое же чувство испытываешь, когда признаешься в своей ориентации. Оглядываешься назад и не можешь представить, что опять уместишься в эти рамки. Даже если пастор Клайв и все прихожане его церкви будут изо всех сил тебя туда запихивать.

У Люси настолько широко распахнуты глаза, что я вижу белые ободки вокруг зрачков. Она, затаив дыхание, подается вперед, когда раздается стук в дверь.

Заглядывает Ванесса.

— Уже без пятнадцати девять, — говорит она.

Я вскакиваю с места. Придется в буквальном смысле лететь, чтобы успеть к началу заседания.

— Люси, мне пора, — извиняюсь я, но она смотрит не на меня. Она смотрит на Ванессу, вспоминает, что о ней говорил пастор Клайв, и безошибочно складывает части головоломки моей жизни, как только что я сложила ее.

Потом хватает свой рюкзак и молча выбегает из кабинета.

Я раньше не понимала, что роль свидетеля требует такого актерского мастерства. Как будто я выступаю на сцене в каком-то спектакле, до «премьеры» было все не раз отрепетировано, от интонаций в моем голосе до костюма, который лично подобрала мне Анжела (синее узкое облегающее платье и белый жакет — консервативно настолько, что Ванесса, увидев меня, стала смеяться и называть меня Мамашей Бакстер).

Да, я подготовилась. Да, теоретически я готова. Да, разумеется, я привыкла выступать перед публикой.

Но все же когда я пою или играю, то растворяюсь в нотах, плыву вместе с мелодией и забываю, где нахожусь. Когда я выступаю перед публикой, то безоговорочно верю: удовольствие получаю в первую очередь я сама, причем большее, чем те, кто меня слушает. С другой стороны, последний раз я играла в спектакле, когда мне было лет десять. Мне досталась роль початка кукурузы из «Волшебника страны Оз», и за тридцать секунд до выхода на сцену меня вырвало прямо директору на туфли.

— Меня зовут Зои Бакстер, — говорю я. — Проживаю в Уилмингтоне, Гравин-стрит, 68.

Анжела ободряюще улыбается, как будто я решила сложную математическую задачку, а не просто назвала свое имя и адрес.

— Сколько вам лет, Зои?

— Сорок один.

— Расскажите суду, чем вы зарабатываете на жизнь.

— Я музыкальный терапевт, — отвечаю я. — Играю в больницах, чтобы облегчить боль пациентам или поднять им настроение, связать их с внешним миром. Иногда я работаю в домах престарелых с пациентами с диагнозом «слабоумие», иногда — в ожоговом отделении с детьми, которым делают пересадку кожи, а временами — в школе с детьми-аутистами. Есть десятки различных областей, где можно применять музыкальную терапию.

И тут же вспоминаю Люси.

— Как давно вы работаете музыкальным терапевтом?

— Десять лет.

— Сколько вы зарабатываете, Зои?

Я отвечаю с легкой улыбкой:

— Приблизительно двадцать восемь тысяч долларов в год. Музыкальными терапевтами становятся не потому, что мечтают о богатстве. Я занимаюсь своей работой, потому что хочу помогать людям.

— Это ваша единственная статья дохода?

— Еще я профессиональная певица. Выступаю в ресторанах, барах, кафе. Сама пишу песни. Много этим на жизнь не заработаешь, но пение является хорошим подспорьем.

— Вы были замужем? — спрашивает Анжела.

Я знала, что последует этот вопрос.

— Да. Девять лет я состояла в браке с истцом Максом Бакстером. Сейчас состою в браке с Ванессой Шоу.

По залу прокатывается ропот, словно жужжание улья, — присутствующие переваривают услышанное.

— У вас с мистером Бакстером были дети?

— У нас как у семейной пары были серьезные проблемы с репродукцией. У нас случилось два выкидыша, а один ребенок родился мертвым.

Даже сейчас наш сын стоит у меня перед глазами — синий и застывший, словно мраморный, без ногтей, бровей и ресниц. Произведение искусства в процессе сотворения.

— Не могли бы вы объяснить суду природу своего бесплодия и какие шаги были предприняты вами как семейной парой, чтобы забеременеть?

— У меня поликистоз яичников, — начинаю я. — У меня всегда был нерегулярный менструальный цикл, и яйцеклетка созревала не каждый месяц. К тому же у меня была подслизистая фиброзная опухоль. Макс страдал мужским бесплодием, это врожденное. Мы начали свои попытки забеременеть, когда мне был тридцать один год, и за четыре года ничего не получилось. Поэтому, когда мне исполнилось тридцать пять, мы прошли процедуру ЭКО.

— И получилось?

— Я выполняла предписания врачей, колола различные гормоны и лекарства, и врачам удалось взять у меня пятнадцать яйцеклеток, которые оплодотворили спермой Макса. Три оказались нежизнеспособными. Восемь оплодотворились, из этих восьми две подсадили мне, а три заморозили.

— Вы забеременели?

— В первый раз нет. Но когда мне исполнилось тридцать шесть, разморозили оставшиеся три эмбриона. Два подсадили мне, а один выбраковали.

— Выбраковали? Что это значит? — спрашивает Анжела.

— Как мне объяснили доктора, у таких эмбрионов мало шансов привести к желательной беременности, поэтому их решают не сохранять.

— Понятно. На этот раз вы забеременели?

— Да, — отвечаю я. — Через несколько недель случился выкидыш.

— Что произошло потом?

— Когда мне исполнилось тридцать семь, мы прошли еще одну процедуру ЭКО. На этот раз у меня собрали двенадцать яйцеклеток. Шесть успешно оплодотворили. Две подсадили мне, две заморозили.

— Вы забеременели?

— Да, но на сроке восемнадцать недель случился выкидыш.

— Вы продолжали прибегать к ЭКО?

Я киваю.

— Мы использовали два замороженных эмбриона для очередного цикла. Один подсадили, второй погиб при разморозке. Беременность не наступила.

— Сколько вам тогда было лет?

— Тридцать девять. Я понимала, что у меня осталось не так много времени, поэтому мы наскребли денег на новый цикл ЭКО. Когда мне было сорок, у меня вырастили десять яйцеклеток. Семь оплодотворили. Из этих семи три мне подсадили, три заморозили, а одну выбраковали. — Я поднимаю глаза. — Я забеременела.

— И?

— Я была самой счастливой женщиной на земле, — негромко призналась я.

— Вам был известен пол ребенка?

— Нет. Мы хотели, чтобы это было сюрпризом.

— Вы слышали, как малыш шевелился у вас внутри?

Даже сейчас ее вопрос вызывает в памяти эти неспешные перевороты, эти ленивые, смягченные околоплодной жидкостью кульбиты.

— Да.

— Вы не могли бы описать, что испытывали, когда носили ребенка?

— Я наслаждалась каждой минутой своей беременности, — отвечаю я. — Этого я ждала всю жизнь.

— Как Макс отреагировал на вашу беременность?

Она говорила, чтобы я не смотрела на него, но мой взгляд словно магнитом притягивает к Максу, который сидит скрестив руки. Сидящий рядом с ним Уэйд Престон время от времени что-то черкает в своих бумагах дорогой авторучкой «Монблан».

«Как мы до этого докатились? — удивляюсь я, глядя на Макса. — Почему я не предвидела этой беды, когда смотрела в твои глаза и клялась быть с тобой вечно? Почему не предвидела, что однажды полюблю другого человека? Почему не предвидела, что однажды ты возненавидишь меня за то, кем я стала?»

— Он тоже радовался, — говорю я. — Частенько прикладывал наушники от плеера к моему животу, чтобы ребенок мог слушать его любимую музыку.

— Зои, вы доносили ребенка до срока? — задает Анжела следующий вопрос.

— Нет. На сроке двадцать восемь недель что-то пошло не так. — Я поднимаю глаза на своего адвоката. — Я как раз была на вечеринке, когда у меня начались сильные схватки и открылось кровотечение. Обильное. Меня тут же отвезли в больницу, подключили к монитору. Врач не смогла расслышать сердцебиение плода. Привезли аппарат УЗИ и минут пять — которые мне показались пятью часами! — обследовали меня на этом аппарате. Наконец мне сообщили, что отслоилась плацента. Ребенок… — Я сглатываю. — Ребенок умер.

— И что потом?

— Пришлось вызывать роды. Мне дали лекарство, чтобы начались схватки.

— Макс был с вами?

— Да.

— О чем вы в тот момент думали?

— Что это какая-то ошибка, — признаюсь я, глядя на Макса. — Что сейчас я рожу ребенка и врачи, когда он появится, суча ножками и плача, увидят, что ошибались.

— Что произошло, когда родился ребенок?

— Он не сучил ножками. И не плакал. — Макс опускает глаза. — Он был совсем крошечный. На нем даже жир не нарос, он был совсем не похож на других новорожденных. У него еще не появились ногтики и не отросли реснички, но он был само совершенство. Он был невероятно совершенный и такой… такой недвижимый. — Я ловлю себя на том, что подаюсь вперед и упираюсь в трибуну руками, словно в ожидании, и заставляю себя сесть на место. — Мы назвали его Даниэлем. Его останки мы развеяли над океаном.

Анжела подходит ко мне.

— Что произошло после смерти вашего сына?

— У меня возникли осложнения. Когда я встала, чтобы сходить в туалет, у меня закружилась голова, я стала задыхаться. Начались боли в груди. Оказалось, что у меня после родов в легких образовался тромб. Мне стали колоть гепарин, а после анализа крови врачи выяснили, что у меня врожденная патология, нарушена свертываемость крови, говоря простыми словами, у меня склонность к образованию тромбов, а беременность лишь усугубила мое состояние. Но первым моим вопросом был вопрос о том, смогу ли я иметь детей.

— И каков был ответ?

— Что может образоваться очередной тромб. Что это приведет к более серьезным осложнениям. Но в конечном счете, если я опять захочу забеременеть, — я смогу это сделать.

— А Макс хотел еще раз попытаться завести ребенка? — спрашивает Анжела.

— Я думала, что хотел, — признаюсь я. — Мы раньше всегда были с ним единодушны в этом вопросе. Но после посещения гинеколога он сказал, что мы больше не можем быть вместе, потому что больше всего на свете я хочу иметь ребенка, а это не совсем совпадает с его желаниями.

— А чего же хотел он?

Я поднимаю глаза на адвоката.

— Развода, — отвечаю я.

— Значит, вы все еще не можете отойти после смерти сына, вам приходится как-то справляться со всеми осложнениями, а муж сообщает вам о том, что хочет развестись… И как вы отреагировали?

— Точно не помню. Кажется, слегла на целый месяц. Все как в тумане. Я не могла сосредоточиться. Все валилось из рук.

— И как поступил Макс?

— Он переехал жить к своему брату.

— Кто представлял вас на бракоразводном процессе?

Я пожимаю плечами.

— Мы сами. Нам нечего было делить — ни денег, ни имущества, поэтому нам казалось, что не возникнет никаких сложностей. Я на тот момент еще не поправилась и едва помню, как пришла в суд. Я подписала все документы, которые получила почтой.

— Во время бракоразводного процесса вы вспоминали об этих трех эмбрионах, которые хранились в клинике? — спрашивает Анжела.

— Нет.

— Даже несмотря на то, что хотели иметь ребенка?

— Я хотела иметь ребенка, — объясняю я, — с человеком, который меня любит. Я думала, это Макс. Я ошиблась.

— Вы вышли замуж второй раз?

— Да, — отвечаю я. — Сочеталась браком с Ванессой Шоу. — От одного звука ее имени мне становится легче дышать. — Она работает школьным психологом в средней школе Уилмингтона. Мы с ней давно знакомы, она как-то просила меня позаниматься музыкальной терапией с мальчиком-аутистом. Мы случайно столкнулись с ней еще раз, и она попросила меня поработать с еще одним ребенком — склонной к самоубийству старшеклассницей. В конце концов мы стали друзьями.

— Что же произошло такого, что сблизило вас?

— Она спасла мне жизнь, — просто отвечаю я. — У меня открылось кровотечение, именно она обнаружила меня и вызвала «скорую помощь». Мне пришлось делать выскабливание, и в результате этой процедуры я узнала, что у меня эндометриальный рак и нужно удалять матку. Для меня это было тяжелое, очень тяжелое время.

Сейчас я смотрю прямо на Макса. Интересно, все ли из услышанного он знал?

— Я понимала, что после удаления матки никогда не смогу иметь ребенка, — продолжаю я.

— Ваши отношения с Ванессой изменились?

— Да. Она заботилась обо мне после операции. Мы много времени проводили вместе — ходили гулять, за покупками, в химчистку, готовили и так далее, — и я начала осознавать, что, когда Ванессы нет рядом, мне действительно ее не хватает. Что я люблю ее больше, чем просто подругу.

— Зои, у вас до этого были отношения с представительницами вашего пола?

— Нет, — ответила я, тщательно подбирая слова. — Знаю, это может показаться странным, но в людях тебя привлекают какие-то мелкие детали. Доброта. Глаза. Улыбка. То, что они могут тебя рассмешить, когда это так необходимо. Я все это чувствовала по отношению к Ванессе. То, что она оказалась женщиной… что ж, это было неожиданно, но, откровенно говоря, имело значение меньше всего.

— Это сложно понять, учитывая, что вы состояли в браке с мужчиной.

Я киваю.

— Мне кажется, именно поэтому я не сразу осознала, что люблю Ванессу. Я просто этого не понимала. У меня раньше были подруги, но мне никогда не хотелось иметь с ними никаких физических отношений. Но как только наши отношения перешли на этот уровень, стало казаться, что ничего естественнее и быть не может. Велите мне перестать дышать воздухом, а начать дышать водой — вот что означает моя жизнь без нее.

— Сейчас вы называете себя лесбиянкой?

— Я называю себя супругой Ванессы. Но если мне придется носить какой-то ярлык, чтобы быть с Ванессой, — что ж, буду носить.

— Что произошло после того, как вы влюбились? — ведет допрос Анжела.

— Я переехала к ней. В апреле в Фолл-Ривере мы поженились.

— В какой момент вы обе заговорили о семье?

— Во время нашего медового месяца, — отвечаю я. — После удаления матки я знала, что никогда не смогу иметь детей. Но у меня остались три замороженных эмбриона с моим генетическим материалом… и я имею супругу, у которой есть матка и которая смогла бы выносить этих детей.

— А Ванесса захотела вынашивать эмбрионы?

— Это было ее предложение, — отвечаю я.

— И что произошло дальше?

— Я позвонила в клинику и спросила, можно ли подсадить эмбрионы. Мне сказали, что мой супруг должен подписать отказ от них. Но они имели в виду Макса, а не Ванессу. Поэтому я пришла к нему и попросила разрешения воспользоваться этими эмбрионами. Я знала, что он не хочет иметь ребенка, — именно по этой причине он и подал на развод. Я искренне верила, что он поймет.

— А он?

— Обещал подумать.

Анжела складывает руки на груди.

— Во время вашей встречи вам не показалось, что Макс изменился?

Я бросаю взгляд на Макса.

— Раньше Макс был заядлым серфингистом. Из тех неторопливых мужчин, которые не носят часы, не расписывают день по минутам и всегда на полчаса опаздывают. Он подстригался только потому, что я ему об этом напоминала, он постоянно забывал надеть ремень. Чтобы поговорить с Максом об эмбрионах, я пришла к нему на работу. И несмотря на то, что он занимался физическим трудом, возился в саду, на нем был галстук. В субботу.

— Макс связался с вами, чтобы обсудить судьбу эмбрионов?

— Да, — с горечью произношу я. — Мне пришла повестка в суд, куда меня вызывали в качестве ответчицы по делу о праве их использования.

— И что вы почувствовали? — задает вопрос Анжела.

— Я разозлилась. И смутилась. Он не хотел быть отцом, он сам мне об этом сказал. У него даже не было постоянных отношений, насколько мне известно. Ему не нужны эти эмбрионы. Он просто хочет, чтобы мне они не достались.

— Когда вы были замужем за Максом, у него были проблемы с гомосексуализмом?

— Мы это не обсуждали. Но раньше я не замечала, чтобы он был субъективен.

— За время вашего брака, — задает вопрос Анжела, — вы часто встречались с его братом?

— Не очень.

— Как бы вы описали ваши с Рейдом отношения?

— Спорными.

— А с Лидди? — продолжает допрос Анжела.

Я качаю головой.

— Эту женщину я просто не понимаю.

— Вам было известно, что пятую процедуру ЭКО оплатил Рейд?

— Я понятия об этом не имела, пока не услышала его показания. Для нас это было настоящим стрессом, потому что мы не знали, где достать деньги, но однажды Макс пришел и сказал, что все решил, что он нашел кредит под ноль процентов. Я ему поверила. — Я замолкаю, затем поправляю себя: — Я была настолько глупа, что поверила ему.

— Макс когда-либо говорил вам о своем желании отдать эмбрионы брату и невестке?

— Нет, я узнала об этом, когда он подал иск.

— И как вы отреагировали?

— Не могла поверить, что он так со мной поступает, — отвечаю я. — Мне сорок один год. Даже если мои яйцеклетки на что-то пригодны, страховка не покрывает расходы на лечение бесплодия, чтобы еще раз взять у меня яйцеклетки. Это в буквальном смысле мой единственный шанс завести своего биологического ребенка с любимым человеком.

— Зои, — спрашивает Анжела, — вы обсуждали с Ванессой, какое отношение будет иметь Макс к этим эмбрионам, если по суду вы получите над ними опеку и у вас родятся дети?

— На его усмотрение. К чему он готов. Если захочет стать частью жизни этих детей, мы поймем; а если не захочет — будем уважать и это решение.

— Значит, вы не возражаете, чтобы дети знали, что Макс их биологический отец?

— Нет, конечно.

— И не возражаете против того, чтобы он принимал такое участие в их судьбе, какое сочтет нужным?

— Да. Абсолютно верно.

— Как вы думаете, к вам проявят подобную щедрость, если суд присудит эмбрионы Максу?

Я смотрю на Макса, на Уэйда Престона.

— Я целых два дня слышу о своем развратном поведении, о том, насколько я падшая женщина, что избрала этот образ жизни, — отвечаю я. — Да они на пушечный выстрел меня к детям не подпустят!

Анжела смотрит на судью.

— Защита больше вопросов не имеет, — заявляет она.

Мы с Анжелой идем во время перерыва выпить по чашечке кофе. Она не отпускает меня одну бродить по зданию суда, боясь, что на меня накинутся сторонники Уэйда.

— Зои, — говорит она, нажимая на кнопку кофейного автомата, — ты отлично держалась.

— Твой допрос — самая легкая часть, — отвечаю я.

— Твоя правда, — соглашается она. — Уэйд будет преследовать тебя, как Билл Клинтон Монику Левински. Но ты была спокойна, рассудительна и вызывала сочувствие.

Она протягивает мне первый стаканчик и собирается бросить монету, чтобы купить второй, как к нам подходит Уэйд Престон и бросает в щель пятьдесят центов.

— Я слышал, вы за это деньги не получите, адвокат, — произносит он. — Считайте это моим пожертвованием.

Анжела не обращает на него внимания.

— Зои, знаешь, чем отличается Уэйд Престон от Бога? — Она делает секундную паузу. — Бог не считает себя Уэйдом Престоном.

Я смеюсь, как обычно над всеми ее шутками. Но на этот раз смех застревает у меня в горле. Потому что в полуметре от Рейда стоит, не сводя с меня глаз, Лидди Бакстер. Она пришла сюда в компании адвоката Макса, вероятно, по той же причине, что и я в компании Анжелы.

— Зои, — окликает она, делая шаг вперед.

Анжела берет полномочия на себя.

— Моей клиентке нечего вам сказать.

И становится между нами.

Но Лидди в необычной для нее манере возражает:

— Зато мне есть что ей сказать.

На самом деле я плохо знаю Лидди. Я никогда не хотела узнать ее лучше. Макс всегда говорил мне, что я многое упускаю, — она очень веселая, умная и знает наизусть все диалоги из «Нападения помидоров-убийц», — но я видела только одно: женщину, которая в наши дни в ее возрасте преданно ждет мужа с работы, чтобы спросить у него, как прошел день, и накормить его ужином. Макс когда-то предлагал нам прогуляться вместе по магазинам, сходить пообедать, узнать друг друга получше, но я решила, что все темы для разговоров иссякнут, как только мы повернем за угол ее дома.

Однако она, похоже, все-таки нарастила себе хребет. Удивительно, как попытки забрать чужие эмбрионы могут сказаться на чувстве собственного достоинства!

— Благодарю покорно, но на сегодня я молельную квоту исчерпала, — отвечаю я.

— Это не молитвы. Просто… Знаешь… — Она смотрит мне прямо в глаза. — Макс не хочет тебя обидеть.

— Да? Просто задел ненароком. Я поняла.

— Я знаю, каково тебе.

Я поражаюсь ее выдержке.

— Откуда тебе это знать? У нас с тобой нет абсолютно ничего общего! — зло бросаю я.

Я протискиваюсь мимо Лидди, Анжела спешит за мной.

— Адвокат, это вы преподаете своей клиентке уроки обаяния? — кричит Уэйд нам в спину.

Голос Лидди звучит мне вслед.

— Нет, Зои, нас кое-что связывает, — возражает она. — Мы обе любим этих детей.

Эти слова заставляют меня остановиться на полпути. Я оборачиваюсь.

— Что бы там ни говорили, — негромко продолжает Лидди, — я всегда считала, что из тебя получилась бы великолепная мать.

Анжела берет меня под руку и тащит по коридору.

— Не обращай на них внимания, — велит она. — Знаешь, чем отличается дикобраз от Уэйда Престона за рулем своего автомобиля? Иглы торчат наружу.

Но на этот раз я не могу выдавить даже улыбку.

Не помню, чтобы мама, когда я была ребенком, часто ходила на свидания, но одно засело у меня в памяти. Какой-то мужчина, облитый духами с ног до головы (еще больше, чем моя мама), позвонил в дверь и повез ее ужинать. Я заснула на диване, пересматривая «Любовную лодку» и «Остров фантазий», а проснулась уже во время выпуска ночных новостей и увидела маму в чулках без туфель, тушь размазана под глазами, а волосы беспорядочно торчат.

— Понравился? — помнится, спросила я.

Мама только презрительно фыркнула.

— Никогда не доверяй мужчине, который носит на мизинце кольцо, — сказала она.

Тогда я ее не поняла. А теперь полностью с ней согласна: мужчина должен носить только обручальное кольцо или кольцо Суперкубка. Остальные украшения — знак того, что ничего из ваших встреч не выйдет: кольцо школьного братства говорит о том, что он никогда не повзрослеет, коктейльное кольцо с массивным камнем указывает на то, что он голубой, но пока сам этого не понимает. Кольцо на мизинце свидетельствует о том, что он слишком печется о своей выгоде; кольцо а-ля «Завтрак у Тиффани» Трумена Капоте — больше заботится о собственном внешнем виде, чем о спутнице.

Уэйд Престон носит кольцо на мизинце.

— Вам досталось с лихвой, мисс Бакстер, — говорит он. — Можно даже сказать, вы ходили в клинику, как на работу.

— Протестую! — восклицает Анжела. — Никому не позволено так говорить.

— Протест принят. Адвокат, удержитесь от личных комментариев, — велит судья О’Нил.

— Многие осложнения угрожали жизни, не так ли?

— Да, — отвечаю я.

— Следовательно, существует вероятность того, что, если суд присудит вам этих нерожденных детей, вы можете не дожить, пока они вырастут, верно?

— Сейчас я полностью излечилась от рака. Шансы рецидива составляют менее двух процентов. — Я улыбаюсь ему. — Я здорова как лошадь, мистер Престон.

— Вы понимаете, что, если суд все же присудит вам и вашей любовнице этих нерожденных детей, нет никакой гарантии, что беременность наступит?

— Я понимаю это лучше, чем кто-либо, — отвечаю я. — Но я также понимаю, что это мой последний шанс иметь биологического ребенка.

— Сейчас вы проживаете с Ванессой Шоу в ее доме, я прав?

— Да. Мы поженились.

— Не в штате Род-Айленд, — замечает Престон.

Я смотрю ему в глаза.

— Мне известно одно: штат Массачусетс выдал нам свидетельство о браке.

— Как давно вы вместе?

— Около пяти месяцев.

Он удивленно приподнимает брови.

— Это очень большой срок.

— Наверное, я сразу поняла, что это мое. — Я пожимаю плечами. — И я хочу быть с ней всегда.

— Вы испытывали те же чувства, когда выходили замуж за Макса Бакстера, не так ли?

Первая кровь.

— Не я подала на развод. Это Макс бросил меня.

— Как может бросить вас и Ванесса?

— Не думаю, что это случится, — отвечаю я.

— Но наверняка вы знать не можете, верно?

— Всякое случается. Рейд с Лидди тоже могут развестись.

Произнося эти слова, я смотрю на сидящую в зале побелевшую Лидди.

Не знаю, что там происходит между нею и Максом, но что-то явно происходит. Когда она давала показания, я чувствовала между ними какую-то не видимую постороннему глазу связь, как будто я попала в паутину, натянутую в открытом дверном проеме. А потом эти слова у кофейного автомата: «Макс не хочет тебя обидеть». Как будто она с ним это обсуждала.

Макс не мог в нее влюбиться.

Она совершенно на меня не похожа.

При мысли об этом я едва заметно улыбаюсь. Макс явно то же мог бы сказать о Ванессе.

Даже если Макс влюбился в свою невестку, не могу представить, что из этого что-то выйдет. Лидди слишком стремится быть идеальной женой, образцовой прихожанкой. Насколько я вижу, тут некуда падать с пьедестала.

— Мисс Бакстер! — нетерпеливо окликает меня Уэйд Престон, и я понимаю, что прослушала вопрос.

— Прошу прощения. Не могли бы вы повторить?

— Я спросил, возмущал ли вас образ жизни, который ведут Рейд и Лидди?

— При чем здесь возмущение? У нас просто абсолютно разные приоритеты.

— Значит, вы не завидуете их богатству?

— Нет. Деньги еще не все.

— Тогда вам не по душе то, что они являются образцом для подражания?

Я едва сдерживаю смех.

— Откровенно говоря, я их таковыми не считаю. Я думаю, что они покупают все, что захотят, — даже эти эмбрионы. Я считаю, что они прикрываются Библией, чтобы осуждать таких людей, как я. Не хотела бы я, чтобы ребенок унаследовал хоть какую-то из этих черт.

— Вы же регулярно не посещаете церковь, мисс Бакстер, не так ли?

— Протестую! — вмешивается Анжела. — Видимо, нам требуется наглядный пример.

Она берет две книги и со стуком кладет их перед собой. «Церковь». Вторую книгу она перекладывает на противоположный конец стола. «Государство». Потом смотрит на судью.

— Видите между ними разницу?

— Умно, миссис Моретти. Пожалуйста, отвечайте на вопрос, мисс Бакстер, — требует судья.

— Нет.

— Вы не очень-то высокого мнения о тех, кто посещает церковь, верно?

— Я считаю, что каждый человек имеет право верить во все, во что захочет. Включая и право не верить ни во что, — добавляю я.

Ванесса не верит в Бога. Я думаю, что все попытки ее матери молитвами изгнать из нее лесбийскую суть закрыли для нее дверь в официальную религию. Как-то ночью мы обсуждали эту тему. О том, что ее мало заботит жизнь загробная, если все, что ей нужно, она получает в этой; что самой природой заложено помогать людям, и золотое правило здесь ни при чем. Говорили о том, что, несмотря на то что я не исповедую ни одну из признанных религий, я не могу с уверенностью отрицать, что нет никаких высших сил. Не знаю, то ли потому, что я продолжаю цепляться за останки религии, то ли потому, что слишком боюсь признаться вслух, что не верю в Бога.

Я понимаю, что атеизм сродни гомосексуализму. Человек надеется, что о его взглядах никто не узнает, потому что негативные последствия не заставят себя ждать.

— Следовательно, вы планируете растить этих нерожденных детей вне религии?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Я буду растить ребенка, чтобы он умел быть любимым и отдавать любовь, воспитывать в нем чувство самоуважения, широту взглядов и терпимость к окружающим. Если я найду подходящую религиозную группу, исповедующую эти принципы, мы, возможно, к ней присоединимся.

— Мисс Бакстер, вам знакомо дело «Барроуз против Брэнди»?

— Протестую! — вступает Анжела. — Адвокат ссылается на дело об опеке, а мы рассматриваем дело о разделе собственности.

— Протест отклонен, — отвечает судья О’Нил. — К чему вы ведете, мистер Престон?

— В деле «Барроуз против Брэнди» Верховный суд Род-Айленда постановил, что при разводе родителей тот, кто получил опеку, имеет право воспитывать ребенка в вере, которую сочтет лучшей в интересах ребенка. Более того, в деле «Петтинато против Петтинато» сказано, что нравственные качества каждого потенциального опекуна должны быть…

— Адвокат истца пытается растолковать судье, как ему судить процесс, — спрашивает Анжела, — или все же задает вопрос моей клиентке?

— Задаю вопрос, — отвечает Уэйд. — Вы, мисс Бакстер, показали, что прошли несколько курсов ЭКО, но каждый закончился плачевно?

— Протестую!

— Я перефразирую вопрос. Вы не доносили ребенка до срока, не так ли?

— Нет, — отвечаю я.

— И у вас было два выкидыша?

— Да.

— А потом родился мертвый ребенок?

Я опускаю глаза.

— Да.

— Сегодня вы показали, что всегда мечтали иметь ребенка, верно?

— Верно.

— Ваша честь, — вздыхает Анжела, — вопрос уже был задан, ответ на него получен.

— В таком случае почему, мисс Бакстер, в восемьдесят девятом году вы убили собственного ребенка?

— Что? — Я в замешательстве. — Понятия не имею, о чем вы говорите.

Но я лукавлю. И его следующие слова тому подтверждение:

— Вы сделали добровольный аборт, когда вам было девятнадцать, или нет?

— Протестую! — тут же вскакивает со своего места Анжела. — Это не имеет отношения к рассматриваемому делу и произошло задолго до того, как моя клиентка вышла замуж. Я требую, чтобы этот вопрос был немедленно вычеркнут из протокола!

— Имеет и самое прямое. Ответ поможет нам понять ее желание иметь ребенка. Она пытается расплатиться за прошлые грехи.

— Протестую!

У меня немеют руки.

В зале вскакивает какая-то женщина.

— Детоубийца! — кричит она, и это последняя капля, которая переполнила чашу.

Раздаются крики, кричат баптисты Вестборо и прихожане церкви Вечной Славы. Судья призывает всех к порядку, около двадцати присутствующих удаляют из зала. Представляю, что думает Ванесса, которая наблюдает за происходящим по ту сторону двери.

— Мистер Престон, можете продолжать допрос, но воздержитесь от комментариев, — говорит судья О’Нил. — Что касается наблюдателей в зале, то еще одно слово, и я сделаю заседание закрытым.

Я признаюсь, что да, я сделала аборт. Мне было девятнадцать, я еще училась в колледже. Я наивно полагала — какая же дура! — что все еще впереди.

Я замолкаю и чувствую себя как выжатый лимон. Лишь однажды я вспоминала об этой операции — в клинике репродукции человека, когда мне пришлось честно рассказать свою репродуктивную историю либо подвергнуть риску свои шансы забеременеть. Это случилось двадцать два года назад, но внезапно меня охватило то же чувство: меня трясла дрожь, я была сбита с толку.

И зла как черт.

Клиника не могла официально раскрыть подобную информацию Уэйду Престону. Следовательно, утечка информации произошла из другого источника, от человека, который был со мной в тот день в клинике, когда я заполняла бланк.

Макс.

— По какой причине вы скрывали эту информацию от суда?

— Я ничего не скрывала.

— Возможно потому, что полагали — и нисколько не ошибались, — что тогда ваши рыдания о том, как вы мечтали иметь ребенка, покажутся несколько лицемерными?

— Протестую!

— Вам когда-нибудь приходило в голову, — продолжает давить Уэйд Престон, — что вы не можете родить еще одного ребенка, потому что Господь наказывает вас за убийство первого?

Анжела вне себя. Она изрыгает огонь негодования на Уэйда. Но хотя он и снимает свой последний вопрос, тот повисает в воздухе подобно неоновой табличке, после того как закрываешь глаза.

И несмотря на то, что я не должна отвечать на этот вопрос вслух, я уже сама себе на него ответила.

Я не хочу верить в Бога, который может наказать меня за то, что я сделала аборт.

Но это не означает, что я никогда не задумывалась: а может быть, это на самом деле наказание?

— Ты не хочешь сказать, что, черт побери, это значит? — спрашивает меня Анжела, как только судья объявляет, что на сегодня заседание суда закончено. — Где он достал твою медицинскую карту?

— А ему не нужно было ничего доставать, — равнодушно отвечаю я. — Наверное, ему сказал Макс.

— В таком случае почему ты мне ничего не сказала? Было бы менее болезненно, если бы эту историю затронули на прямом допросе, а не на перекрестном!

Как, например, пьянство Макса. Все любят кающихся грешников. Если бы тему его пьянства затронули мы, все выглядело бы так, будто он что-то скрывает.

Именно в таком свете сегодня выставил меня Уэйд Престон.

Он как раз закончил собирать свой портфель и, проходя мимо, учтиво улыбается.

— Очень жаль, что вы не знали о скелетах в шкафу своей клиентки. В буквальном смысле этого слова.

Анжела не обращает на него внимания.

— Может быть, ты еще что-то забыла мне сказать? Потому что я очень не люблю сюрпризов.

Я качаю головой, все еще не в силах прийти в себя, и вслед за ней покидаю зал суда. В коридоре нас ждут моя мама и Ванесса — их все еще не пускают внутрь.

— Что там произошло? — спрашивает Ванесса. — Почему судья вышвырнул половину зала?

— Поговорим об этом в машине. Я хочу домой.

Но как только мы открываем входную дверь и оказываемся на ступеньках, на нас обрушивается град вопросов.

Я ожидала вопросов, но не тех, что задают: «На каком сроке вы сделали аборт? Кто отец ребенка? Вы с ним до сих пор общаетесь?»

Ко мне подходит женщина. Судя по желтой футболке, она баптистка из Вестборо. У нее пластмассовая бутылка с каким-то фруктовым пуншем, но издали это похоже на кровь.

Я понимаю, что она швырнет в меня бутылку, еще до того, как она замахивается.

— Кое-кто делает неправильный выбор! — кричит она.

Я отступаю, закрываясь, и жидкость забрызгивает только мою правую ногу. Я совершенно забываю о Ванессе, пока не слышу ее голос:

— Ты мне никогда не говорила.

— Я никому не рассказывала.

У Ванессы холодный взгляд. Она смотрит на Макса в окружении адвокатов.

— Почему-то сейчас я тебе не верю, — говорит она.

Мама жаждет поквитаться с Уэйдом Престоном за то, что он вытащил на свет божий мою историю, — понадобилось вмешательство Анжелы и волшебное слово «внуки», чтобы она согласилась зарыть топор войны и поехать домой. Мама обещает позвонить позже, справиться о том, как я, и видит, что сейчас я не хочу разговаривать. Ни с кем, кроме Ванессы. Всю обратную дорогу я пытаюсь объяснить, что произошло во время моих показаний. Она молчит. Когда я упоминаю об аборте, она вздрагивает.

Наконец, когда мы паркуем машину, у меня не выдерживают нервы.

— Ты больше никогда не собираешься со мной разговаривать? — взрываюсь я, хлопаю дверцей машины и иду в дом. Снимаю колготки, которые все еще липкие. — Какие-то католические предубеждения?

— Ты знаешь, что я не католичка, — отвечает Ванесса.

— Но когда-то была.

— Да дело вовсе не в этом чертовом аборте, Зои! Дело в тебе. — Она стоит ко мне лицом, продолжая сжимать ключи от машины. — Это довольно важный момент, который как-то выпал из наших отношений. Например, это как забыть сказать партнеру, что болеешь СПИДом.

— Ванесса, ради бога, аборт не ВИЧ, им заразиться нельзя.

— Ты считаешь, что это единственная причина, по которой нужно доверять глубоко личное человеку, которого любишь?

— Это чудовищное решение, которое я вынуждена была принять, даже несмотря на то, что мне повезло и я вообще могла принимать решения. Мне не очень-то хочется об этом говорить.

— Тогда ответь мне, почему Макс об этом знал, а я нет, — возражает она.

— Ты ревнуешь? Ты по-настоящему ревнуешь, что я рассказала Максу о чем-то ужасном из своего прошлого?

— Да, ревную, — признается Ванесса. — Довольна? Я эгоистичная стерва и хочу, чтобы моя жена открылась мне настолько же, насколько она открылась парню, с которым раньше состояла в браке.

— А мне, может быть, хотелось, чтобы моя жена проявила хоть толику сочувствия, — говорю я. — Особенно учитывая то, что мне только что досталось по первое число от Уэйда Престона — меня объявили врагом номер один всего мира.

— Тебе, похоже, кажется, что «мы» означает только «я», — продолжает обижаться Ванесса.

— Отлично! — восклицаю я, на глаза наворачиваются слезы. — Хочешь услышать о моем аборте? Это был самый ужасный день в моей жизни. Я плакала, пока ехала в клинику и когда возвращалась обратно. Мне пришлось два месяца давиться китайской лапшой, потому что я не хотела просить у мамы денег и ничего ей не рассказывала, пока не вернулась домой на летние каникулы. Я не стала принимать обезболивающие, которые мне потом прописали, потому что чувствовала, что заслуживаю боли. А парень, с которым я встречалась — парень, который вместе со мной решил, что это единственно правильный выход, — через месяц меня бросил. И хотя все врачи, к которым я обращалась, уверяли, что мое бесплодие никак не связано с абортом, я так и не смогла в это по-настоящему поверить. Ну что? Теперь довольна? Ты это хотела услышать?

К концу своей речи я просто захлебываюсь рыданиями, так что едва понимаю собственные слова. Из носа течет, волосы закрывают лицо… Я хочу, чтобы Ванесса коснулась меня, обняла, успокоила, но вместо этого она делает шаг назад.

— Чего еще я о тебе не знаю? — задает она вопрос и уходит, оставляя меня на пороге дома, который больше не кажется мне домом.

Сама процедура заняла шесть минут.

Я знаю, считала.

Меня предупредили о последствиях. Взяли анализы, осмотрели. Вкололи успокоительное. Вставили в шейку матки расширитель. Дали подписать документы.

Подготовка к аборту заняла несколько часов.

Помню, как медсестра уложила мои ноги на подставки гинекологического кресла и велела сдвинуться ниже. Помню, как блеснуло зеркальце, когда врач достала его из стерильной салфетки. Помню хлюпающий звук отсоса.

Врач не называла это ребенком. Даже плодом не называла. Говорила «ткани». Я, помню, закрыла глаза и представила салфетки «Клинекс», скомканные и выброшенные в мусор.

На обратном пути в студенческое общежитие я вцепилась в рычаг переключения скоростей старенького «доджа» своего приятеля. Я просто хотела, чтобы его ладонь сжимала мою руку, но он разжал мои пальцы.

— Зои, — сказал он, — дай я поведу машину.

И хотя, когда мы вернулись в мою комнату в общежитии, было всего два часа, я надела пижаму и стала смотреть сериал «Больница», сосредоточившись на героях Фриско и Фелиции, как будто мне предстояло рассказывать о них на экзамене. Я съела целую банку арахисового масла.

И продолжала чувствовать пустоту.

Много недель мне снились кошмары, я слышала, как плачет зародыш. Плач раздавался во дворе, куда выходили окна моей комнаты. Я шла туда прямо в пижаме, припадала к земле и пыталась голыми руками вырвать мусорный бак из заскорузлой земли. Я отдирала большой кусок дерна, ломала о камни ногти и наконец обнаруживала Милашку Синди, куклу, которую я похоронила в день смерти отца.

Ночью мне не спится. Я слышу, как наверху, в спальне, ходит Ванесса, потом все затихает — наверное, она уснула. Поэтому я сажусь за цифровой синтезатор и начинаю петь. Я позволяю музыке обвязать себя, словно бинтом; нота за нотой я сшиваю себя.

Я так долго играю, что начинает ломить запястья. Пою, пока не садится голос, пока мне не начинает казаться, что я дышу через соломинку. Тогда я замолкаю и опускаю голову на клавиши. Тишина в комнате становится толстым ватином.

Потом я слышу аплодисменты.

Оборачиваюсь и вижу в дверном проеме Ванессу.

— Ты давно здесь стоишь?

— Достаточно. — Она садится рядом со мной на вращающийся стул. — Знаешь, ведь этого он и добивается.

— Кто?

— Уэйд Престон. Поссорить нас.

— Я не хочу ссориться, — признаюсь я.

— Я тоже. — Она помолчала. — Я наверху кое-что подсчитала.

— Неудивительно, что тебя так долго не было, — бормочу я. — Корпела над математикой.

— Насколько я понимаю, ты прожила с Максом девять лет. Я хочу прожить с тобой следующие сорок девять.

— Почему только сорок девять?

— Следи за моей мыслью. Это хорошее, круглое число, — смотрит на меня Ванесса. — Когда тебе будет девяносто, ты проживешь со мной больше половины своей жизни — в отличие от десяти процентов, которые прожила с Максом. Пойми меня правильно, я все равно продолжаю ревновать к этим девяти годам, потому что, несмотря ни на что, не смогу прожить их с тобой. Но если бы ты не прожила их с Максом, может быть, тебя бы сейчас рядом со мной не было.

— Я ничего не хотела от тебя скрывать, — уверяю я.

— И не нужно. Я так сильно тебя люблю, что ничто, в чем ты могла бы мне признаться, не может этого изменить.

— Я раньше была мальчиком, — с серьезным лицом говорю я.

— Вот тебе и камень преткновения, — смеется Ванесса, наклоняется и целует меня. — Я знаю, что ты достаточно сильная и могла бы пережить это одна, но тебе не придется этого делать. Обещаю, я больше идиоткой не буду.

Я устраиваюсь поудобнее и кладу голову ей на плечо.

— И ты меня прости, — произношу я извинение, широкое и безграничное, как ночное небо.

Ванесса

Моя мама говорила, что женщина без помады — словно торт без сахарной глазури. Я никогда не видела, чтобы она выходила на улицу без своего «фирменного» цвета — «навеки». Каждый раз, когда мы заходили в аптеку за аспирином, тампонами или лекарством от астмы, она покупала пару тюбиков помады и прятала их в один из ящиков комода — ящик, доверху забитый маленькими серебристыми тюбиками.

— Не думаю, что компания разорится, — говорила я ей, но маме, конечно, было виднее.

В 1982 году компания перестала выпускать «навеки». К счастью, у мамы оказалось запасов помады еще лет на десять. Когда она лежала в больнице, так наколотая обезболивающим, что имени своего не помнила, я следила за тем, чтобы она всегда была накрашена. Когда она издала последний вздох, у нее на губах была «навеки».

Она бы сочла иронией судьбы, что я стала ангелом-хранителем ее макияжа, потому что бежала от кисточки с тушью, как только научилась ходить. Пока другие девочки часами проводили у полочек с косметикой, наблюдая, как их матери превращаются в произведения искусства, я на лице, кроме мыла, ничего терпеть не могла. Лишь один раз я подпустила к себе маму с карандашом для век, чтобы нарисовать мне над верхней губой усы, как у Гомеса Адамса, для школьного спектакля.

Я веду к тому, что в семь часов утра я тычу себе в глаз подводкой Зои. Я корчу рожи перед зеркалом, чтобы нанести на губы красную помаду оттенка «горячий тамале[24]». Если Уэйд Престон и судья О’Нил хотят увидеть традиционную домохозяйку, которая следит за маникюром и на ужин готовит жаркое, — на следующие восемь часов я стану такой домохозяйкой.

(Только если на меня не натянут юбку. Это исключено!)

Я откидываюсь на спинку стула, перед глазами у меня пляшут черные точки (очень сложно не выколоть глаз, нанося жидкую подводку), и пристально оцениваю в зеркало проделанную работу. И тут в ванную заглядывает еще сонная Зои. Она садится на крышку унитаза и, прищурившись, смотрит на меня.

Потом испуганно восклицает:

— Ты похожа на огородное пугало!

— Неужели? — удивляюсь я, растирая щеки. — Слишком много румян? — Я хмуро смотрю в зеркало. — Хотела выглядеть красоткой в стиле пятидесятых. А-ля Кэти Перри.

— А получился эксцентричный трансвестит Фрэнк эн Фертер из «Шоу ужасов Рокки Хоррора», — говорит Зои.

Она встает и толкает меня на свое место. Потом берет средство для снятия макияжа, выдавливает его на кусочек ваты и вытирает мне лицо.

— Почему тебе внезапно захотелось накраситься, не поделишься?

— Пыталась выглядеть более… женственно, — признаюсь я.

— Ты имеешь в виду — быть меньше похожей на лесбиянку, — поправляет Зои. Она упирает руки в бока. — Знаешь, Несс, ты и без косметики отлично выглядишь.

— Вот видишь, поэтому я и вышла замуж за тебя, а не за Уэйда Престона.

Она наклоняется, нанося румяна мне на скулы.

— А я думала, потому что у меня есть…

— Завивка для ресниц, — улыбаюсь я. — Я вышла за тебя из-за твоего «Шу Уемура».

— Перестань, — просит Зои. — Я чувствую себя какой-то дешевкой. — Она поднимает вверх мой подбородок. — Закрой глаза.

Она обмахивает меня кистью, колет чем-то. Я даже позволила ей завить мне ресницы, хотя при этом чуть не ослепла. Зои заканчивает тем, что велит открыть мне рот и не закрывать, и проводит по моим губам помадой.

— Готово! — говорит она.

Я ожидаю увидеть трансвестита, но вместо этого вижу совершенно другого человека.

— О боже, я превратилась в свою мать!

Зои заглядывает мне через плечо, и мы вместе смотрим на отражение в зеркале.

— Насколько мне известно, — говорит она, — это случается с лучшими из нас.

Анжела платит двадцать баксов сторожу, чтобы он пустил нас в здание суда через черный ход. Мы молча проходим, словно в шпионском романе, мимо котельной и чулана, где хранятся бумажные полотенца и туалетная бумага, и заходим в расшатанный, грязный служебный лифт, который поднимает нас на первый этаж. Сторож поворачивает ключ, нажимает кнопку и смотрит на меня.

— Мой двоюродный брат голубой, — говорит он, хотя за все время нашего пути не произнес и пары слов.

Поскольку я не знаю, какого он мнения о брате, то продолжаю молчать.

— Откуда вы знаете, кто мы? — спрашивает Зои.

Он пожимает плечами.

— Я сторож. Должен все знать.

Лифт доставляет нас в коридор рядом с кабинетом секретаря. Анжела петляет по лабиринту коридоров, пока мы не оказываемся перед входом в наш зал. Перед дверью в буквальном смысле живая стена из спин репортеров, которые ждут, что мы появимся на ступеньках у здания суда.

А мы уже стоим за спинами у этих идиотов.

Сейчас, как никогда, я испытываю к Анжеле огромное уважение.

— Пойди купи себе батончик или что-нибудь перекусить, — советует она. — Тебя не заметят, о тебе не вспомнят, пока в суд будет входить Престон. За тобой не будут охотиться журналисты.

Поскольку меня еще не допускают в зал суда, предложение звучит вполне разумно. Я вижу, как она без помех заводит Зои в зал и, пока прибывают представители истца, незамеченной скрывается в коридоре.

Я открываю пачку печенья «Натер Баттерз», но меня начинает подташнивать. Правда в том, что я не сильна в публичных выступлениях. Именно поэтому я работаю школьным психологом, а не стою перед целым классом. Способность Зои сидеть на стуле и петь, разрывая душу на части, вызывает у меня благоговейный трепет. Но с другой стороны, когда Зои под завязку загружает посудомоечную машинку, мое сердце тоже замирает.

— Ты сможешь, — шепчу я себе под нос и подхожу к двойным дверям, где меня уже ожидает судебный пристав.

Я прохожу все формальности — клянусь на Библии, называю свое имя и адрес. Ко мне подходит Анжела, которая выглядит намного более собранной и напряженной, чем когда находится вне зала суда.

— Где вы проживаете, мисс Шоу?

— В Уилмингтоне.

— Вы в данное время работаете? — спрашивает Анжела.

— Я работаю школьным психологом в средней школе.

— Что входит в ваши обязанности?

— Давать рекомендации ученикам старших классов, с девятого по двенадцатый. Контролировать их успеваемость. Следить, нет ли у них проблем дома, особо обращать внимание на депрессивные состояния, злоупотребление спиртным или наркотиками. Я помогаю школьникам поступить в колледж, заполнить необходимые документы.

— Вы замужем?

— Да, — улыбается она. — Я состою в браке с Зои Бакстер.

— У вас есть дети?

— Пока нет, но я надеюсь, что будут, после решения этого суда. Мы хотим, чтобы я выносила эмбрионы, которые биологически принадлежат Зои.

— У вас был опыт общения с маленькими детьми?

— Относительно небольшой, — отвечаю я. — Время от времени я сидела по выходным с соседскими детьми. Но, насколько мне известно от подруг, дети — это испытание огнем, сколько бы книг доктора Бразелтона ты ни прочитал.

— Сможете ли вы с Зои содержать этого ребенка финансово?

— Мы обе работаем и будем продолжать это делать. К счастью, при нашей работе возможен гибкий график. Мы планируем принимать одинаковое участие в воспитании ребенка. К тому же мама Зои живет от нас всего в десяти минутах езды и готова нам помогать.

— Какие у вас отношения, если таковые вас связывают, с Максом Бакстером?

Я вспоминаю нашу вчерашнюю ссору. Я навсегда буду связана с ним через Зои. Навсегда останутся частички ее сердца, которые она когда-то уже отдала кому-то другому.

— Он бывший муж моей супруги, — спокойно отвечаю я. — Он биологический отец этих эмбрионов. Я с ним лично не знакома. Знаю только по рассказам Зои.

— Вы позволите ему контактировать с ребенком, если таковой родится?

— Если он захочет.

Анжела смотрит прямо мне в глаза.

— Ванесса, есть ли причины, — спрашивает она, — по которым вас нельзя было бы считать достойным опекуном ребенку?

— Абсолютно никаких, — отвечаю я.

— Свидетель ваш, — поворачивается Анжела к Уэйду Престону.

Сегодня он вырядился как никогда, — можете мне поверить, если уж я отпускаю комментарии по поводу одежды, значит, это действительно нечто ужасное. На нем была рубашка в фиолетовую и белую клетку. Галстук в черную и сиреневую полоску. Черный пиджак отливал немного серым, немного серебром, немного фиолетовым. И тем не менее все, что давно было признано анахронизмом лихих восьмидесятых, благодаря его автозагару и побрякушкам смотрелось как оживший разворот мужского журнала «Джи-Кью».

— Мисс Шоу, — начинает он, и я опускаю глаза, чтобы посмотреть, не тянется ли за ним маслянистый след. — Ваши работодатели знают, что вы лесбиянка?

Я расправляю плечи. Хочет войны — он ее получит!

В конце концов, я что, зря красила губы?

— Я не кричала об этом на каждом углу. Учителя в учительской обычно не обсуждают свою сексуальную жизнь. Но я этого и не скрывала.

— По-вашему, родители не имеют права знать, какого рода психологическую помощь получают их дети? — При слове «помощь» он презрительно усмехается.

— Кажется, никто не жалуется.

— Вы когда-нибудь говорили с их детьми о сексе?

— Если ученики сами затрагивали эту тему. Некоторые приходят ко мне из-за проблем со сверстниками. Некоторые даже признались, что, возможно, являются геями.

— Значит, вы вербуете этих невинных подростков в свои ряды? — стоит на своем Престон.

— Естественно, нет. Но я даю им возможность выговориться, когда окружающие… — я выдерживаю эффектную паузу, — не слишком толерантно к ним относятся.

— Мисс Шоу, вы показали во время прямого допроса, что считаете себя достойным опекуном ребенка, это так?

— Да, — подтверждаю я.

— Вы утверждаете, например, что в состоянии справиться с любой проблемой?

— Можете в это поверить.

— Хотел бы напомнить, что вы находитесь под присягой, — говорит Престон.

На что, черт побери, он намекает?

— Разве вас в две тысячи третьем году не помещали на неделю в психиатрическое отделение клиники Блэкстоуна?

Я замираю.

— Произошел некий разрыв отношений. Я добровольно на неделю легла в клинику, чтобы справиться со стрессом. Меня пролечили, больше подобного не повторялось.

— Следовательно, у вас был нервный срыв.

Я облизываю губы и чувствую воск от помады.

— Это преувеличение. Мне поставили диагноз «истощение».

— Неужели? И все?

Я вздергиваю подбородок.

— Да.

— Следовательно, вы утверждаете, что не хотели покончить с собой?

Зои прижимает руку ко рту. «Лицемерка», — наверное, думает она после вчерашней ссоры.

Я поворачиваюсь к Уэйду Престону и смотрю ему в глаза.

— Нет, естественно.

Он протягивает руку. Бен Бенджамин вскакивает из-за стола истца и передает ему документ.

— Я бы хотел приобщить это лишь для уточнения диагноза, — произносит Престон, передавая копию секретарю суда, чтобы тот поставил печать, а потом протягивает копию мне и Анжеле.

Это медицинские выписки из Блэкстоуна.

— Протестую! — кричит Анжела. — Я первый раз вижу эти документы. Представить себе не могу, как мистеру Престону удалось получить их законным путем, поскольку это конфиденциальная информация…

— Миссис Моретти может ознакомиться со своим экземпляром, — предлагает Престон.

— Ваша честь, согласно закону о соблюдении врачебной тайны, я должна была получить данные документы за три недели до того, как приобщать их к делу. Мисс Шоу даже не является стороной этого процесса. Эти документы никоим образом не могут быть приняты в зале суда.

— Я не прошу приобщить их к вещественным доказательствам, — заявляет Престон. — Я использую их для того, чтобы обвинить свидетеля в лжесвидетельстве. Поскольку мы обсуждаем вопрос о возможном опекунстве, полагаю, крайне важно знать, что эта женщина не только лесбиянка — она еще и лгунья.

— Протестую! — еще громче кричит Анжела.

— Если миссис Моретти требуется небольшой перерыв, чтобы просмотреть документы, мы готовы дать ей несколько минут…

— Не нужен мне перерыв, вы, пустозвон! У меня нет ни малейшего сомнения в том, что эти документы не только не имеют отношения к делу, но и получил их мистер Престон незаконно. Он пришел в зал суда с грязными руками. Не знаю, как поступают в Луизиане, но здесь, в Род-Айленде, у нас есть закон, защищающий граждан. А сейчас права мисс Шоу бесстыдно нарушаются.

— Ваша честь, если свидетель согласна отказаться от своих показаний и признать, что предпринимала попытку самоубийства, я с радостью сниму эти документы с рассмотрения, — говорит Престон.

— Хватит! — вздыхает судья. — Я разрешу приобщить эти документы исключительно с целью установления истины. Однако прежде я хотел бы, чтобы сторона истца объяснила, как они к ней попали.

— Их подсунули под дверь моего гостиничного номера, — отвечает Уэйд Престон. — Пути Господни неисповедимы.

Сильно сомневаюсь, что Бог воспользовался копировальной машиной в Блэкстоуне.

— Мисс Шоу, я повторяю свой вопрос: в клинику Блэкстоуна в две тысячи третьем году вас привела попытка совершить самоубийство?

Я чувствую, как пульсирует кровь, и заливаюсь краской.

— Нет.

— Значит, вы случайно проглотили целую упаковку тайленола?

— У меня была депрессия. Я не собиралась сводить счеты с жизнью. Это было очень давно. Сейчас у меня абсолютно другая жизнь. Откровенно говоря, я не понимаю, почему вы вообще занимаетесь этой охотой на ведьм.

— Справедливо ли утверждение, что восемь лет назад вы были расстроены? У вас случился кризис?

— Да.

— Произошло нечто такое, что настолько привело вас в замешательство, что вы оказались в больнице?

Я опускаю глаза.

— Наверное.

— Зои Бакстер заявила, что у нее был рак. Вам известно об этом?

— Да. Но сейчас она здорова.

— Рак имеет отвратительную привычку возвращаться, не так ли? Мисс Бакстер вновь может заболеть раком, правда?

— Как и вы, — отвечаю я.

«Желательно в ближайшие три минуты».

— Это ужасное предположение, — ведет свое Престон, — но мы должны рассмотреть все возможности. Давайте представим, что у мисс Бакстер вновь диагностируют рак. Вы расстроитесь, не так ли?

— Я буду раздавлена.

— Настолько, что может случиться очередной срыв, мисс Шоу? Очередной флакон тайленола?

Анжела вскакивает с протестом.

Уэйд Престон качает головой и спрашивает:

— В таком случае, мисс Шоу, кто позаботится об этих бедных детях?

Как только я покидаю свидетельскую трибуну, судья объявляет перерыв. Когда я прохожу в зал суда, Зои встает и обнимает меня.

— Мне очень жаль, — шепчет она.

Я знаю, она думает о Люси. О том, что я превысила полномочия школьного психолога, чтобы найти для этой девочки то, что сможет удержать ее в этом мире. И сейчас задается вопросом: неужели я увидела в этой девочке себя?

Краем глаза я замечаю фиолетовую вспышку. По проходу гордо вышагивает Уэйд Престон. Я мягко отстраняюсь от Зои.

— Я сейчас.

Я иду за ним в коридор, но держусь в сторонке, пока его приветствуют прихожане, пока он сыплет остротами с журналистами. Он насвистывает, он настолько доволен собой, что даже не замечает, что его преследует тень. Он поворачивает за угол и толкает дверь в мужской туалет.

Я вхожу следом за ним.

— Мистер Престон! — окликаю я.

Он удивленно приподнимает брови.

— В чем дело, мисс Шоу? Мне казалось, что люди, ведущие ваш образ жизни, никогда бы не перепутали уборные и не вошли в дверь, на которой изображен мужчина.

— Знаете, я педагог, а вам, мистер Престон, крайне необходим урок хороших манер.

— Вы так думаете?

— Да. — Я бросаю быстрый взгляд под двери кабинок: к счастью, мы в туалете одни. — Во-первых, о гомосексуализме. Это не стиль жизни. Я такой родилась. Во-вторых, я не выбирала влечение к женщинам. Меня просто к ним влечет. А вы сами выбрали влечение к женщинам? Это происходило во время пубертатного периода? Или когда вы закончили школу? Неужели это был один из вопросов выпускного экзамена? Нет. Гомосексуальность, как и гетеросексуальность, — это невозможность выбора. И я знаю это, потому что никто по доброй воле не захотел бы быть геем. Зачем подвергать себя насмешкам, обидным словам и физическому насилию, с которыми я столкнулась? Разве бы я хотела, чтобы на меня смотрели свысока и навешивали ярлыки такие люди, как вы? Зачем мне добровольно выбирать, как вы это называете, «стиль жизни», который так тернист? Честно говоря, я не верю, что человек, столько поездивший по миру, как вы, мистер Престон, остается таким зашоренным.

— Мисс Шоу, — вздыхает он. — Я помяну вас в своих молитвах.

— Как трогательно! Но поскольку я атеистка, это не имеет никакого значения. На самом деле я надеюсь, что вы все же прочтете о гомосексуализме что-нибудь посвежее, чем Библия, на которую вы ссылаетесь. После пятисотого года нашей эры на интересующую вас тему написано очень много.

— Вы уже закончили? Потому что я пришел сюда не просто так…

— Еще нет. Я еще много кем не являюсь, мистер Престон. Я не педофил. Я не футбольный тренер, не байкерша, равно как не все геи-мужчины парикмахеры, флористы или дизайнеры интерьеров. Во мне нет ничего аморального. Но знаете, кем я все же являюсь? Интеллигентным, толерантным, умеющим воспитывать детей человеком. Совершенно не похожим на вас. Но от этого я не становлюсь хуже, — говорю я. — Таким людям, как я, не нужно подстраиваться под окружающих. Необходимо просто, чтобы такие, как вы, расширили свой кругозор.

Я замолкаю и чувствую, что даже вспотела. Уэйд Престон, к счастью, хранит гробовое молчание.

— Что такое, Уэйд? — спрашиваю я. — Не привык получать сдачи от девушек?

Он пожимает плечами.

— Говорите, что хотите, мисс Шоу. Можете даже пи́сать стоя, если вам нравится. Но ваши яички никогда не станут больше моих, уж поверьте мне на слово.

Я слышу, как он расстегивает молнию.

Я складываю руки на груди.

Тупик.

— Вы так и будете стоять, мисс Шоу?

Я пожимаю плечами.

— Ваш пенис не первый, с которым мне довелось повстречаться в жизни, мистер Престон.

С коротким вздохом Уэйд Престон застегивает ширинку и выскакивает за дверь. Я улыбаюсь во весь рот, так что даже становится больно, и включаю воду.

В туалет заходит незнакомый пристав. Он видит странную высокую женщину, которая смывает в раковину косметику и вытирает лицо дешевым бумажным полотенцем.

— В чем дело? — набрасываюсь я на него.

Он недоуменно таращится на меня, а я неспешно удаляюсь. В конце концов, кто он такой, чтобы говорить мне, что есть норма?

Прежде чем мама Зои будет давать показания, она хочет поговорить со своим стаканом воды.

— Миссис Уикс, — говорит судья, — здесь у нас не цирк. Мы можем продолжать процесс?

Дара поворачивается к нему, продолжая держать стакан в руке. Кувшин, стоящий рядом со свидетельской трибуной, наполовину пуст.

— Известно ли вам, Ваша честь, что вода может нести как позитивную, так и негативную энергию?

— Не знал, что вода может нести еще что-то, кроме влажности, — бормочет судья.

— Доктор Масару Эмото провел научный эксперимент, — надменно продолжает мама Зои. — Если человеческие мысли направить на воду, а потом ее заморозить, кристаллы льда будут либо прекрасны, либо отвратительны — в зависимости от того, какими были мысли, позитивными или негативными. Следовательно, если воздействовать на воду позитивным раздражителем — например, красивой музыкой, изображением влюбленных, словами благодарности, — а потом воду заморозить и изучить под микроскопом, обнаружится, что кристаллы льда симметричны. С другой стороны, если включить выступление Гитлера, или показать жертвы убийства, или произнести «Я тебя ненавижу», а потом воду заморозить, кристаллы будут искривленными и зазубренными. — Она смотрит на судью. — Наше тело более чем на шестьдесят процентов состоит из воды. Если позитивные мысли могут воздействовать на стакан воды, только представьте, какое влияние они оказывают на нас.

Судья проводит рукой по лицу.

— Миссис Моретти, поскольку это ваш свидетель, думаю, вы не будете возражать, если она помолится своей воде?

— Нет, Ваша честь.

— А вы, мистер Престон?

Потрясенный адвокат качает головой.

— Честно говоря, я даже не знаю, что сказать.

Дара фыркает.

— В конечном счете, может быть, с точки зрения воды, это настоящее благословение.

— Можете продолжать, миссис Уикс, — говорит судья.

Дара поднимает стакан.

— Сила, — произносит она глубоким, низким голосом. — Свобода. Терпение. Справедливость.

Это может показаться вычурным, эксцентричным, новомодным, но звучит захватывающе. Кто из нас — во что бы мы ни верили — стал бы возражать против этих принципов?

Дара выпивает воду до последней капли. Потом переводит взгляд на судью О’Нила.

— Все. Неужели это было так неприятно?

Анжела подходит к ней. Мать Зои снова наполняет стакан водой. Не по привычке, а потому что прекрасно знает — это заставит всех помнить, что слова, сказанные перед водой, могут изменить ее, совсем как присутствие ребенка в помещении является сдерживающим фактором для непристойных разговоров.

— Назовите свое имя и адрес для протокола.

— Дара Уикс. Проживаю в Уилмингтоне, Ренфру-хайтс, 5901.

— Сколько вам лет?

Дара, побледнев, смотрит на Анжелу.

— Я действительно должна отвечать на этот вопрос?

— Боюсь, что да.

— Шестьдесят пять. Но чувствую я себя на пятьдесят.

— Как далеко вы живете от своей дочери и Ванессы Шоу?

— В десяти минутах, — отвечает Дара.

— У вас есть внуки?

— Пока нет. Но… — Она стучит по дереву.

— Как я понимаю, вы с нетерпением смотрите в будущее?

— Вы шутите? Я буду самой лучшей бабушкой на свете!

Анжела подходит к свидетельской трибуне еще ближе.

— Миссис Уикс, вы знакомы с Ванессой Шоу?

— Да. Она супруга моей дочери.

— Что вы думаете об их отношениях?

— Я считаю, — говорит Дара, — что с ней моя дочь счастлива, а это для меня главное.

— Ваша дочь всегда была счастлива?

— Нет. Она чувствовала себя несчастной после рождения мертвого ребенка и во время развода. Она вела себя как зомби. Я приходила к ней домой, а она была в той же одежде, которую носила вчера. Она ничего не ела. Не умывалась. Не работала. Не играла на гитаре. Просто спала. Даже когда Зои бодрствовала, казалось, что она спит.

— Когда она стала меняться?

— Она начала работать с ученицей из школы, где работает Ванесса. В конце концов они с Ванессой сходили вместе пообедать, стали ходить в кино, на выставки, на блошиные рынки. Я так радовалась, что Зои нашла себе приятельницу.

— Но в какой-то момент вы узнали, что Зои с Ванессой стали больше, чем просто подругами?

Дара кивает.

— Однажды они пришли в гости, и Зои сказала, что хочет сообщить мне новость. Она влюблена в Ванессу.

— Как вы отреагировали?

— Я была сбита с толку. Я знала, что Ванесса стала ее лучшей подругой, но Зои сказала, что хочет переехать к ней и что она лесбиянка.

— Что вы почувствовали?

— Как будто меня ударили обухом по голове. — Дара мнется. — Я не имею ничего против геев, но никогда не считала свою дочь лесбиянкой. Я подумала о внуках, которых у меня никогда не будет, о том, что будут говорить подруги у меня за спиной. Но при этом я совершенно не расстроилась из-за того, что Зои влюбилась. Я расстроилась потому, что как мать я бы избрала для нее другой путь. Ни один родитель не хочет, чтобы его ребенку пришлось всю жизнь бороться с твердолобыми людьми.

— Что вы сейчас думаете о браке вашей дочери?

— Я вижу одно: она счастлива с Ванессой. Как Ромео и Джульетта. Но без Ромео, — добавляет Дара. — И с более счастливым концом.

— У вас есть какие-либо сомнения касательно их способности вырастить ребенка?

— Лучший дом для ребенка трудно и представить.

— Миссис Уикс, если бы вы могли принимать решение, кого бы вы хотели видеть рядом с детьми Зои — Макса или Ванессу?

— Протестую! — вскакивает Уэйд Престон. — Это гипотетические умозаключения.

— Мистер Престон, спокойно, — отвечает судья. — Не перед водой. Я разрешаю этот вопрос.

Дара смотрит на сидящего за столом Макса.

— Не мне отвечать на подобные вопросы. Но скажу так: Макс бросил мою дочь. — Она поворачивается ко мне. — А Ванесса не бросит никогда.

После своего выступления Дара присаживается на стул, который я для нее приберегла, и хватает меня за руку.

— Как я говорила? — шепчет она.

— Профессионализм не пропьешь, — заверяю я ее и не лукавлю.

Уэйду Престону не было никакого смысла проводить перекрестный допрос. Казалось, он просто теряет время, хватается за соломинку.

— Я готовилась. Не спала целую ночь, чистила свои чакры.

— И результат налицо, — отвечаю я, хотя понятия не имею, о чем она говорит.

Я смотрю на Дару — на ее магнитный браслет, на холщовую санитарную сумку на шее, на лечебные кристаллы. Иногда я удивляюсь, как Зои смогла стать тем, кем стала.

С другой стороны, то же самое можно сказать и обо мне.

— Жаль, что моя мама не успела с вами познакомиться, — шепчу я, хотя на самом деле хочу сказать: «Как жаль, что у моей мамы не было хотя бы вполовину такого большого сердца, как ваше».

Доктор Анна Фуршетт, директор клиники репродукции, приезжает с ящиком из-под молока, доверху набитым папками — медицинскими документами Зои и Макса, которые были растиражированы для адвокатов и переданы секретарю суда. Ее седые волосы ниспадают на воротник черного костюма, на шее болтаются очки в полосатой черно-белой оправе.

— Я знаю семью Бакстер с две тысячи пятого года, — говорит она. — С тех пор, как они стали предпринимать попытки завести ребенка.

— Ваша клиника помогала им в решении этого вопроса? — спрашивает Анжела.

— Да, — отвечает доктор Фуршетт, — мы проводили процедуры экстракорпорального оплодотворения.

— Вы не могли бы описать всю процедуру, которую проходит пара, желающая сделать ЭКО?

— Мы начинаем с медицинской составляющей — проводим большое число исследований, чтобы определить причину бесплодия. Основываясь на этих причинах, мы обговариваем курс лечения. В случае с Бакстерами и у Макса, и у Зои были проблемы с фертильностью. По этой причине нам пришлось вводить сперму Макса непосредственно в яйцеклетку Зои. Со своей стороны, Зои несколько недель проходила гормонотерапию, которая позволила бы созреть нескольким яйцеклеткам. В точно определенное время яйцеклетки были собраны и оплодотворены спермой Макса. Например, во время первого цикла у Зои созрело пятнадцать яйцеклеток, восемь из которых были оплодотворены. Две выглядели достаточно жизнеспособными, и их подсадили Зои в полость матки. Еще три были заморожены для последующего цикла.

— Что означает «выглядели жизнеспособными»?

— Некоторые эмбрионы на вид более соответствуют стандартному образцу.

— Наверное, кто-то ставит им приятную музыку или шепчет слова благодарности, — бормочет Престон.

Я бросаю на него укоризненный взгляд, но он погружен в изучение медицинских документов.

— Политика нашей клиники — подсаживать только два эмбриона пациентке; если пациентка в возрасте — три, потому что мы не хотим, чтобы все закончилось рождением нескольких близнецов, как это произошло в Оклахоме. Если оставшиеся эмбрионы кажутся жизнеспособными, мы их замораживаем.

— А что происходит с остальными?

— Они выбраковываются, — отвечает врач.

— Каким образом?

— Поскольку они являются медицинским браком, их кремируют.

— Что произошло во время последней процедуры ЭКО с Зои Бакстер?

Доктор Фуршетт надевает на нос очки.

— Она забеременела, когда ей было сорок лет, и доносила плод до двадцати восьми недель. Ребенок родился мертвым.

— После последнего цикла остались эмбрионы?

— Да, три. Они заморожены.

— Где сейчас эти эмбрионы?

— У меня в клинике, — отвечает врач.

— Их можно использовать?

— Мы это не узнаем, пока не разморозим их, — отвечает она. — Должны быть жизнеспособны.

— После последней процедуры ЭКО, — спрашивает Анжела, — когда вы видели Зои последний раз?

— Она пришла в клинику с просьбой воспользоваться оставшимися эмбрионами. Я объяснила ей, что, согласно нашей политике, мы не можем отдать ей эмбрионы, пока ее бывший супруг письменно от них не откажется.

— Благодарю, вопросов больше не имею, — говорит Анжела.

Уэйд Престон постукивает пальцем по столу истца, изучая врача, прежде чем вступить в схватку.

— Доктор Фуршетт, — наконец произносит он, — вы сказали, что нежизнеспособные эмбрионы выбраковываются. Их кремируют?

— Верно.

— Кремируют означает «сжигают», не так ли?

— Да.

— На самом деле, — встает он с места, — так мы иногда поступаем с умершими. Кремируем их. Правильно?

— Правильно, но эти эмбрионы еще не люди.

— И тем не менее к ним относятся так же, как к умершим людям. Вы же не смываете их в туалете, вы превращаете их в прах.

— Важно отметить, что шестьдесят пять процентов эмбрионов в действительности отклоняются от нормы и погибают сами по себе, — говорит доктор. — Обе стороны этого процесса — и истец, и ответчица — подписали с клиникой договор, в котором, в частности, дают согласие на кремацию эмбрионов, которые не пригодны для подсадки или заморозки.

При слове «договор» Уэйд Престон поворачивается, а сидящая передо мной Анжела делает стойку. Судья О’Нил наклоняется к доктору Фуршетт:

— Прошу прощения, есть подписанный договор?

Он хочет на него взглянуть, и доктор Фуршетт передает ему документ. Судья несколько минут молча его изучает.

— Согласно данному договору, в случае развода сторон все оставшиеся эмбрионы должны быть клиникой уничтожены. Доктор Фуршетт, почему не были выполнены условия договора?

— Клиника не знала о разводе Бакстеров, — отвечает врач. — А когда мы узнали, стало ясно, что дело попадет в суд.

Судья поднимает голову.

— Что ж, это намного облегчает мне работу.

— Нет! — выдыхает Зои, вскакивая одновременно с Анжелой и Уэйдом Престоном, выкрикивающими свои протесты.

— Уважаемый суд, нам нужен перерыв, — просит Анжела.

— Стороны должны посовещаться, — поддерживает ее Престон.

Судья О’Нил качает головой.

— Вы и так потратили слишком много моего времени. Стороны, подойдите ко мне.

Зои с безумным видом оглядывается.

— Он же этого не сделает, не сделает? Я не могу потерять ребенка из-за простой формальности!

— Тс-с… — прошу я, и не только потому, что пытаюсь ее успокоить: адвокаты ведут жаркий спор, а я сижу достаточно близко и все слышу.

— Почему стороны не знали об этом договоре? — требует объяснений судья.

— Моя клиентка никогда о нем не упоминала, — отвечает Анжела.

— Равно как и мой клиент. Мы даже не подозревали о существовании этого договора, — добавляет Престон.

— Тем не менее оба ваши клиента поставили на нем свои подписи, — замечает судья. — Я не могу просто отмахнуться от этого документа.

— С момента его подписания обстоятельства изменились, — ведет свое Престон.

— А закон…

Судья поднимает руку.

— У вас один день. Завтра в девять часов утра мы продолжим заседание суда слушанием вопроса о том, обладает ли данный договор исковой силой.

Анжела даже отпрянула.

— Что?

— Нам нужно больше времени, — возражает Престон.

— А знаете, что нужно мне? — взвивается судья. — Мне нужны адвокаты, которые по-настоящему готовятся, прежде чем входят в зал суда. Мне нужны адвокаты, которые знакомы с основами договорного права, — любой первокурсник юридического факультета с легкостью выиграл бы это дело. А кто мне точно не нужен, так это два скулящих вздорных адвоката, которые могли бы с большей пользой тратить свое время!

Секретарь суда проталкивается вперед, чтобы сделать объявление. Когда судья О’Нил решительно покидает зал суда, мы все встаем — словно загипнотизированные его гневом.

Анжела находит небольшую совещательную комнату на верхнем этаже здания. Мы с Зои и Дарой уединяемся там.

— Рассказывай, — требует она, садясь напротив Зои, которая сама не своя.

— Он же не может приказать клинике уничтожить эмбрионы, если нам обоим они нужны, верно? — рыдает Зои.

— Договор есть договор, — прямо отвечает Анжела.

— Но это всего лишь формальность! Как согласие на применение анестезии, которое подписывает человек перед началом операции. Единственное наше желание было иметь ребенка. Я не сомневалась, что можно подписывать все не глядя.

Анжела удивленно приподнимает брови.

— Значит, договор вы не читали?

— В нем двадцать страниц!

Анжела закрывает глаза и качает головой.

— Великолепно! Отлично!

— Насколько это может отсрочить судебное решение? — интересуюсь я. — Это может нанести вред и эмбрионам.

— Суд может быть очень быстрым, — отвечает Анжела. — Судья может просто последовать букве этого проклятого договора — и в четверть десятого решение по делу уже будет принято. Для суда это самый простой путь — юридический прецедент. И это решение не нанесет вреда его репутации, если кто-нибудь сравнит его решение с Соломоновым. — Она встает и хватает свой портфель. — Побежала. До завтрашнего утра у меня еще чертова уйма работы.

Когда за ней закрывается дверь, Зои закрывает лицо руками.

— Мы уже были так близко… — шепчет она.

Дара наклоняется и целует ее в макушку.

— Тебе нужно поесть, — говорит она. — В этом мире мало проблем, которые не могло бы решить печенье «Орео».

Она отправляется к автомату на первом этаже. Я, чувствуя собственную беспомощность, поглаживаю Зои по спине.

— Кто, черт возьми, этот Соломон? — спрашиваю я.

Из горла Зои вырывается смешок.

— В самом деле не знаешь?

— А что? Это какой-то известный адвокат или политик?

Она садится и вытирает слезы.

— Это библейский царь. Очень рассудительный. Однажды к нему пришли две женщины с ребенком. Каждая заявляла, что именно она и есть его мать. Соломон предложил разрубить ребенка пополам, чтобы каждой досталась половина. Одна женщина впала в истерику и сказала, что лучше отдаст ребенка, чем убьет его. Так Соломон понял, кто настоящая мать. — Зои замолкает. — Знаешь, и я так поступлю. Я отдам Максу эти эмбрионы, чтобы их не уничтожили. — Она вытирает слезы. — Из тебя вышла бы отличная мать, Ванесса.

— Еще рано опускать руки, — отвечаю я.

Я так говорю, потому что знаю: именно эти слова поддержки нужны Зои.

Но я уже потеряла то, чего так никогда и не имела.

Макс

Когда на следующее утро я поднимаюсь в кухню, Уэйд Престон как раз наливает кленовый сироп на вафлю. Он выглядит отдохнувшим и энергичным, чего нельзя сказать обо мне. Минувшей ночью я глаз не сомкнул. Я уверен, у Уэйда есть мелкие сошки, которые выполняют за него всю подготовительную работу. Вероятно, он порылся в своем ноутбуке и лег спать.

— Доброе утро, Макс! — приветствует меня Уэйд. — Я как раз объяснял Рейду договорное право.

Я чувствую запах манго и мяты — запах лета, когда Лидди склоняется надо мной, чтобы поставить тарелку. Она до сих пор в халате. Волосы у меня на затылке шевелятся.

Интересно, почему Уэйд объясняет договорное право моему брату, а не мне?

— Если этот старый козел решит последовать букве договора, — продолжает Уэйд, — я смогу мобилизовать всех противников абортов в этой стране. Он уйдет на пенсию в разгар самого громкого скандала. Ему известно, каким я пользуюсь влиянием, и это вселяет в меня веру в то, что он дважды подумает, прежде чем принять решение.

— С другой стороны, — говорит Рейд, — если в этом деле потерпевшей стороной окажется церковь, дело предстанет в выгодном свете.

Я смотрю на него.

— Не церковь.

— Прошу прощения? — удивляется Уэйд.

— Не церковь, а я. Это мои эмбрионы. Мои нерожденные дети.

— Знаешь что, Макс, — Уэйд делает большой глоток кофе и смотрит на меня поверх чашки, — лучше судье подобных речей не слышать. Ты здесь вообще ни при чем. Этим детям судьбой предназначено принадлежать твоему брату и его жене.

В раковине что-то звенит. Лидди уронила ложку. Она кладет ее на сушку, поворачивается и встречает наши удивленные взгляды.

— Пойду одеваться, — говорит она и выходит из кухни, даже не взглянув на меня.

Рейд продолжает свои разглагольствования, а я не свожу взгляда с солнечного света, который заполняет пространство, где она только что стояла.

Пастора Клайва еще нет. Сегодня как никогда мне так нужна его поддержка в зале суда, но место за моей спиной, которое он всегда занимал, подозрительно пустует.

Я представляю, что такие же чувства испытывает Зои. Потому что уже пять минут десятого, начался суд, а ее адвокат словно без вести пропала.

— Я уже здесь, здесь! — кричит Анжела Моретти, влетая в зал суда через двойные двери. Блуза ее не заправлена в юбку, а под костюм она вместо каблуков надела кроссовки. На щеке пятно — то ли варенье, то ли кровь.

— Сын кормил проигрыватель компакт-дисков в машине, — объясняет она. — Простите за опоздание.

— Стороны могут начинать! — командует судья О’Нил.

Анжела роется в портфеле. Достает раскраску с Губкой Бобом, журнал «Готовить легко» и книгу, потом ставит портфель на место.

— Ваша честь, в этой стране только один раз было принудительно применено право, оговоренное в договоре, похожем на тот, который подписали Бакстеры. В деле «Касс против Касс» обе стороны подписали договор, в котором говорилось, что в случае развода, если пара не придет к соглашению о судьбе эмбрионов, клиника эти эмбрионы уничтожит, и суд поддержал этот договор. Если бы тогда стороны пришли к соглашению, суд сделал бы выводы и вынес решение. Однако в остальных делах о дарении эмбрионов в нашей стране — а это крайне ограниченное число дел — решение в основном выносится в пользу стороны, которая хочет избежать воспроизведения рода. В случае «Дэвис против Дэвис» мать изначально хотела эмбрионы, но потом решила их подарить — и суд склонился в пользу отца, который не хотел быть родителем. Суд постановил: если был подписан договор, его следует исполнять — в противном случае на чаше весов оказываются права стороны, которая хочет быть родителем, и права стороны, которая им быть не желает. В деле «А. З. против Б. З.», штат Массачусетс, подписанный договор давал жене право в случае развода использовать эмбрионы. Тем не менее бывший муж попытался через суд наложить запрет на их использование. Суд постановил, что выбор человека после развода на продолжение рода важнее подписанного договора. Иными словами: невзирая на существование договора, обстоятельства с момента его подписания настолько радикально изменились, что выполнение условий договора незаконно. Суд добавил, что, согласно политике государства, нельзя принудительно выполнять договор, который заставляет одного из доноров стать родителем против его воли. — Анжела застегивает жакет. — В деле «Дж. Б. против М. Б.», штат Нью-Джерси, фигурировал договор, в котором значилось, что в случае развода эмбрионы должны быть уничтожены. Когда случился развод, бывшая жена хотела, чтобы их уничтожили, но бывший супруг настаивал на том, что это попирает его религиозные верования и нарушает право быть родителем. Суд не поддержал выполнение договора — не потому что счел, что это идет вразрез с государственной политикой, как в штате Массачусетс, а потому что любой человек имеет право передумать даже касательно использования или уничтожения эмбрионов. Договор должен быть формальным, недвусмысленным документом, подтверждающим намерения сторон, а поскольку не это составляло суть исковых требований, суд постановил, что выигрывает сторона, не желающая иметь детей, поскольку в будущем отец еще мог иметь детей. Разница между этими делами и нашим делом, Ваша честь, заключается в том, что ни одна из сторон не хочет уничтожать эти эмбрионы. По разным причинам и Макс, и Зои хотят их получить. Тем не менее во всех перечисленных случаях превалировало то, что можно применить и в нашем случае, Ваша честь: если с момента подписания договора обстоятельства изменились — как то: развод, повторный брак или религиозные убеждения, — в этом случае договор больше не имеет законной силы. Сегодня, когда обе стороны хотят дать этим эмбрионам шанс на жизнь, если вы судебным решением принудите исполнить договор, который более не относится к делу, это станет скверным прецедентом.

В зале нарастает шум. Я поворачиваюсь и вижу идущего по проходу пастора Клайва. Его лицо белее костюма. Он перегибается через ограждение между мной и Беном Бенджамином, как раз когда встает Уэйд.

— Я могу ее утопить, — шепчет он.

— Я искренне рад, что вы сидите, Ваша честь, потому что впервые мы согласны с тем, что сказала адвокат Моретти… — начинает Уэйд.

Бен разворачивается на стуле.

— Правда?

Пастор Клайв кивает. Бен встает и подходит к продолжающему вещать Уэйду.

— Мы даже готовы пойти на то, чтобы отдать эти эмбрионы паре лесбиянок, чем отправить их на кремацию… — Он замолкает, когда Бен наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. — Ваша честь, мы не могли бы объявить перерыв? — просит Уэйд.

— С чего вдруг? — удивляется Анжела Моретти.

— Мой коллега сообщил, что всплыли новые доказательства, которые могут повлиять на решение суда по этому делу.

Судья смотрит на него, потом на Анжелу.

— Пятнадцать минут, — объявляет он.

Зал суда пустеет. Уэйд отводит Анжелу Моретти в сторону и тихонько с ней переговаривается. Через секунду она хватает Зои за руку и вытаскивает ее из зала суда.

— Более подходящего случая, слава богу, даже трудно себе представить, — сообщает Уэйд, возвращаясь ко мне.

— Что происходит?

— Твоей бывшей жене вот-вот предъявят обвинение в растлении учеников, — отвечает он. — Другими словами, можешь идти покупать коляску и кроватку. Ни один судья не отдаст ребенка человеку, который уже совратил ребенка. Насколько я понимаю, ты только что выиграл дело.

Но у меня из головы не идет первая часть его пламенной речи.

— Зои никогда бы этого не сделала! Это неправда.

— Неважно, правда это или нет, — говорит Бен. — Важно то, что это обвинение услышит суд.

— Но это неправильно. Зои может потерять работу…

Уэйд отмахивается от моих опасений, словно от комаров.

— Макс, мальчик, воззри на награду! — отвечает он.

Зои

— Пожалуйста, скажи мне, что никогда не слышала о девочке по имени Люси Дюбуа, — просит Анжела.

Я тут же вспоминаю Люси, ее длинные рыжие волосы, обгрызенные ногти, шрамы на руках, похожие на лесенку.

— С ней все в порядке?

— Не знаю. — Голос Анжелы звенит как струна. — Ты ничего не хочешь мне сказать?

Ванесса берет стул и садится рядом со мной. Мы снова в совещательной комнате, где были вчера, но сегодня идет дождь. Мир за окнами кажется таким ярким, трава — такой зеленой, что больно смотреть.

— Это ученица, страдающая сильнейшей депрессией, — объясняет Ванесса Анжеле, потом касается моей руки. — Помнишь, ты говорила, что два дня назад она была очень расстроена?

— Она заговаривала о самоубийстве. О боже, она ведь этого не сделала, нет?

Анжела качает головой.

— Ее родители обвиняют тебя, Зои, в сексуальном преследовании.

Я непонимающе смотрю на Анжелу. Я явно ослышалась.

— Что?

— Они утверждают, что ты дважды с ней заигрывала.

— Но это же полная чушь! Наши отношения сугубо профессиональные! — Я поворачиваюсь к Ванессе. — Скажи же ей!

— У девочки серьезные нарушения эмоционального состояния, — подтверждает Ванесса. — Люси из мухи делает слона.

— Именно поэтому показания некой Грейс Белливо, которая утверждает, что видела Зои и девочку в двусмысленной позе, способны полностью опорочить Зои.

У меня такое ощущение, что я сейчас рассыплюсь на части.

— Кто такая, черт возьми, Грейс Белливо?

— Учительница математики, — отвечает Ванесса. — Сомневаюсь, что вы знакомы.

Перед моими глазами тут же всплывает картинка: учительница с короткими черными волосами просовывает голову в кабинет по окончании занятия с Люси, когда мы обе сильно переволновались. Моя рука лежит у Люси на спине и медленно ее поглаживает.

«Но она же плакала! — хочется возразить мне. — Это не то, о чем вы подумали!»

Я играла на укулеле песню из «Барни». Я тогда сказала Люси, что знаю, что она замыкается в себе, чтобы я не смогла до нее достучаться. Я пообещала, что не брошу ее. Никогда.

— Девочка утверждает, — продолжает Анжела, — что ты призналась ей в том, что лесбиянка.

— Да ладно вам! — Ванесса качает головой. — После всего, что было сказано по телевидению и написано в прессе, кто этого не знает? Что бы там Клайв на Зои ни имел, какие бы доказательства ни привел, все они сфабрикованы.

— Я сказала ей, что я лесбиянка, — признаюсь я. — В нашу последнюю встречу. От музыкального терапевта подобного поступка не ожидают — поставьте себя на ее место, — но она была так расстроена словами пастора Клайва о гомосексуализме. Она вновь заговорила о самоубийстве, и… Я не знаю. Я подумала, что она, вероятно, сомневается в собственной сексуальности. Боится, что ее семья этого не одобрит. Подумала, что, возможно, Люси поможет, если она узнает, что человек, которого она уважает, например я, может быть лесбиянкой, оставаясь одновременно хорошим человеком. Я хотела подставить ей плечо, понимаете, а не читать проповеди, которые она и так слышит в церкви.

— Она посещает церковь Клайва Линкольна? — спрашивает Анжела.

— Да, — отвечает Ванесса.

— Понятно. Это объясняет, откуда пастор Клайв черпает сведения.

— Обвинение уже выдвинуто публично? — интересуется Ванесса.

— Нет, — отвечает Анжела. — А теперь сюрприз! Уэйд обещает уговорить семью не поднимать шум. По-видимому, кто-то из родных Люси пришел к пастору Клайву за советом. Возможно, привел с собой Люси.

«Это не парень», — сказала Люси.

Это девушка.

Неужели это я? Неужели ее привязанность ко мне переросла не просто в дружбу?

Неужели она что-то сказала, спела или написала, что могло быть неверно истолковано ее родителями?

Или Люси не делала ничего, только наконец призналась, а родители все перекрутили, потому что им так легче все себе объяснить?

— Что у нее за мать? — спрашивает Анжела.

Ванесса поднимает глаза.

— Мягкая, послушная. Делает то, что велит муж. Его я никогда не видела.

— У Люси есть еще братья или сестры?

— Три младшие сестры учатся в средних классах, — говорит Ванесса. — Мать, насколько я поняла, второй раз замужем. Биологический отец Люси умер, когда она была еще ребенком.

Я поворачиваюсь к ней.

— Ты мне веришь, веришь? Ты же знаешь, я никогда бы не сделала то, в чем меня обвиняют!

— Я тебе верю, — заверяет Анжела. — Возможно, даже судья тебе поверит. Но к тому времени тебя, Зои, уже вываляют в грязи в зале суда. Обвинение попадет в газеты. И даже если решение будет в твою пользу, в памяти окружающих останется тот факт, что тебя обвиняли в совращении малолетней.

Я встаю со стула.

— Мне нужно поговорить с Люси. Если бы я могла…

— Даже близко к ней не подходи! — кричит Анжела. — Представляешь, какую услугу ты окажешь Уэйду?

Я молча опускаюсь на стул.

— Тебе о многом нужно подумать, Зои, — говорит адвокат. — Потому что ты можешь получить эти эмбрионы, но ценой собственной карьеры.

Анжела просит один день, чтобы обдумать новую информацию, прежде чем слушания возобновятся. Мы с мамой и Ванессой снова пробираемся на стоянку через служебный лифт, но на этот раз у меня такое чувство, что мы не хотим перехитрить оппонентов, а просто прячемся.

— Пойдем прогуляемся, — предлагает мама, как только мы оказываемся на улице.

Мы стоим с тыльной стороны здания суда, возле погрузочной платформы. Я прошу Ванессу подождать меня в машине и иду за мамой к большому зеленому мусоровозу. Две женщины в летних платьях, напоминающие сосиски в оболочке, курят там.

— Дуэйн козел, — говорит одна из них. — Надеюсь, когда он вернется, ты скажешь ему, чтобы катился к черту.

— Прошу прощения, — обращается к ним мама. — Мы бы хотели поговорить наедине.

Женщины смотрят на нее как на сумасшедшую, но оставляют нас одних.

— Помнишь, как я узнала, что зарабатываю на четыре тысячи долларов меньше, чем Хадд Слоан, когда мы обе работали в туристической фирме?

— Смутно, — признаюсь я.

В то время мне было лет двенадцать. Помню, что мама сказала: «Забастовка есть забастовка, даже если бастуешь против профсоюза».

— А помнишь, что я сделала, когда вы в садике читали «Если бы я был директором цирка»? Я боролась против идеи, которую несло это произведение, против жестокого обращения с животными.

— Да.

— Тебе известно, что я первая готова выйти на улицу с плакатом в поддержку любого кандидата-женщины во время политической кампании? — добавляет она.

— Известно.

— Я говорю тебе об этом потому, что хочу напомнить, что я борец.

Я смотрю на нее.

— Ты считаешь, что я должна принять вызов Уэйда Престона?

Мама качает головой.

— На самом деле, Зои, я думаю, что тебе нужно отступить.

Я непонимающе смотрю на маму.

— Значит, ты предлагаешь мне позволить семье девочки-подростка распространять обо мне слухи? И ничего не делать?

— Нет, я думаю только о тебе, о твоем благе. У людей в маленьких городах, в деревнях — а Род-Айленд похож на деревню, — долгая память. Хотя и дубовая. Я помню, в твоем выпускном классе училась девочка, мама которой каким-то образом убедила себя, что твой отец умер от сердечного приступа в постели с любовницей.

— А у папы была любовница? — изумилась я.

— Нет. В том-то и дело. Но эта женщина была абсолютно в этом уверена, потому что именно так все запомнила. И даже если ты была совершенно права, обнимая эту Люси, когда она плакала, даже если ты единственная, кто проявил понимание к тому, кто она есть на самом деле, не это запомнят окружающие. Пройдут годы, а ты останешься человеком, которого обвиняли в том, что он слишком близко подошел к одной из своих учениц. — Мама обнимает меня. — Отдай эмбрионы Максу. И живи дальше. У тебя останется прекрасная жена, которая сможет родить ребенка. У тебя останется твоя музыка.

Я чувствую, как по щеке бежит одинокая слезинка. Я отворачиваюсь от мамы.

— Я не знаю, как поступить.

Она грустно улыбается.

— Ты не можешь проиграть, если выйдешь из игры до ее окончания.

И я понимаю: именно так Люси и сказала бы.

Мы едем не домой, а к маяку Точка Джудит. Сбрасываем туфли и гуляем по травянистому ковру у его подножия. Фотографируем пожилую пару отдыхающих. Прикрываем глаза от солнца и пытаемся разглядеть, плывет ли паром от Блок-Айленда или к нему. Сидим в парке на скамейке, держась за руки, несмотря на то что какая-то женщина, когда видит нас, хмурится и поворачивает в другую сторону.

— Я должна тебе кое-что сказать, — наконец произносит Ванесса.

— Что мы можем усыновить ребенка? — догадываюсь я.

Она наклоняет голову, как будто думает совершенно о другом.

— Я солгала, когда давала показания.

— Знаю. Я же была там, забыла?

— Не о попытке самоубийства. Нет, об этом я тоже солгала. Но я солгала и о причине, по которой оказалась в психиатрической больнице. — Она смотрит на меня. — Я сказала, что произошел разрыв. Это полуправда. У меня были отношения, но профессиональные.

— Не понимаю…

— Я работала психологом в частной школе в Мэне, — поясняет Ванесса. — И оказалась тренером женской команды по хоккею на траве. Наша команда выиграла большую игру у команды из школы соперников, поэтому я пригласила девочек на ужин, чтобы это отпраздновать. Я снимала дом у одного учителя, который на год с семьей уехал в Италию. Я еще не успела там освоиться и не знала, где найти некоторые вещи, например посудомоечную машину, моющие средства и запасные бумажные полотенца. Как бы там ни было, несколько девочек спустились в подвал и нашли там винный погреб. По-видимому, одна из них открыла бутылку и выпила, а ее подруга по команде, которую совесть замучила, рассказала об этом директору. Несмотря на все мои заверения в том, что я понятия не имела, что делали девочки внизу, — несмотря на то, что я даже не знала, где находится этот винный погребок, черт побери! — он поставил меня перед выбором. Либо меня публично выгонят с позором, либо я по-тихому уволюсь сама. — Она поднимает на меня глаза. — Что я и сделала. И ненавидела себя каждую минуту за свою слабость. За то, что меня наказали за чужую ошибку, — в лучшем случае. Или за случайность — в худшем. Поэтому меня охватила сильнейшая депрессия. Я едва не покончила с собой, прежде чем поняла, что могу жить дальше. Я не могла ничего изменить, не могла изменить того, что уже сказали эти девочки, и уж точно не могла остаток жизни провести, ожидая, что прошлое меня настигнет. — Она убирает мои волосы за уши. — Не позволяй им лишить тебя работы. Если это означает, что ты хочешь бороться, тогда борись. Но если это означает, что ты меняешь эти эмбрионы на молчание Уэйда Престона, знай, я пойму. — Она улыбается. — Мы же с тобой и так семья. С детьми или без детей.

Я смотрю на маяк. На нем висит табличка, которая гласит, что впервые этот маяк был возведен в 1810 году. После урагана в 1815 он был отстроен заново — на этот раз из камня. Маяк стал выше и прочнее, но, невзирая на это, здесь постоянно случались кораблекрушения.

Безопасность — понятие относительное. Можешь находиться так близко от берега, что уже чувствуешь дно под ногами, и вдруг обнаруживается, что ты лежишь, разбившись о скалы.

После того как на сроке двадцать восемь недель я потеряла ребенка, после того как я вернулась из больницы в дом без музыки, мне позвонили.

— Миссис Бакстер? — спросила женщина.

Я едва осознавала, кто я, но все же ответила утвердительно.

— Даниэль здесь. Ваш сын ждет вас.

Сначала я подумала, что это жестокая шутка. Я швырнула телефонную трубку в стену, а когда телефон зазвонил снова, я просто его отключила. Макс пришел с работы и увидел валяющуюся трубку. Я пожала плечами. Сказала, что не знаю, как это произошло.

На следующий день опять раздался звонок.

— Миссис Бакстер, прошу вас. Даниэль ждет.

Неужели это на самом деле так легко? Неужели я могу попасть в другой мир, чтобы довести начатое до конца: найти своего сына, забрать его оттуда, где мы его оставили? Я узнала адрес и, пообедав, впервые после того как вышла из больницы, переоделась. Нашла ключи от машины и кошелек. Поехала.

Я обалдело уставилась на белые столбы, на огромную лестницу, ведущую к зданию. Я оставила машину на круговой подъездной дорожке, черной и похожей на язык, и медленно вошла внутрь.

— Вы, наверное, миссис Бакстер? — поинтересовалась женщина за стойкой секретаря.

— Даниэль, — сказала я. Имя сына выкатилось из моего рта, как гладкая круглая конфета. Спаситель. — Я приехала за Даниэлем.

Она исчезла в задней комнате и мгновение спустя появилась с маленькой картонной коробкой.

— Он здесь, — сказала она. — Соболезную вашему горю.

Коробка была размером не больше футляра от часов. Я не могла к ней прикоснуться. Подумала, что если протяну руку — могу лишиться чувств.

Женщина подала мне коробку, и я увидела, как мои руки крепко обхватили ее. Я услышала свой голос, который произнес: «Спасибо». Как будто только об этом я и мечтала.

Я уже несколько лет не приезжала в гости к Рейду с Лидди. Двор перед домом изобилует цветами, в основном розами, — это работа Макса. На лужайке бельведер, выкрашенный в белый цвет и обвитый гелиотропом, который подкрадывается, словно вор за драгоценностями. Потрепанный грузовичок Макса стоит за золотистым «лексусом».

Дверь открывает Лидди и, онемев от удивления, смотрит на меня.

Вокруг глаз и рта у нее залегли крошечные морщинки. Она выглядит уставшей.

Я хочу ее спросить: «Ты счастлива? Ты знаешь, во что ввязываешься?»

Но вместо этого произношу:

— Я могу поговорить с Максом?

Она кивает, и через секунду появляется Макс. На нем та же рубашка, в какой он был в суде, но уже без галстука. И он переоделся в джинсы.

От этого мне становится легче. Мне даже удается сделать вид, что я разговариваю с тем, старым Максом.

— Войдешь?

В глубине прихожей я вижу Рейда и Лидди. Меньше всего мне хочется входить в этот дом.

— Может быть, прогуляемся?

Я киваю на бельведер. Макс выходит на крыльцо и босиком идет за мной к деревянной постройке. Я сажусь на ступеньки.

— Я этого не делала, — говорю я.

Наши с Максом плечи соприкасаются. Сквозь ткань рубашки я чувствую тепло его тела.

— Знаю.

Я вытираю глаза.

— Сначала я потеряла сына. Потом потеряла тебя. Теперь я вот-вот потеряю свои эмбрионы и, скорее всего, работу. — Я качаю головой. — Ничего не останется…

— Зои…

— Забирай их, — говорю я. — Забирай эмбрионы. Только… пообещай мне, что все закончится. Что ты не позволишь своим адвокатам притащить в зал суда Люси.

Он опускает голову. Не знаю, то ли он молится, то ли плачет, то ли одно и другое.

— Даю слово, — обещает Макс.

— Ладно. — Я вытираю руки о колени и встаю. — Ладно, — повторяю я и быстро иду к машине, хотя и слышу, как Макс что-то кричит мне вслед.

Я не обращаю на него внимания. Сажусь в машину, сдаю назад и останавливаюсь у почтового ящика. И хотя отсюда мне ничего не видно, я представляю, как Макс бросается в дом поделиться с Рейдом и Лидди радостной новостью. Вижу, как они обнимаются.

Звезды осыпались с неба и упали на крышу моей машины. Казалось, мне между ребрами вогнали меч — я потеряла детей, которых у меня никогда не было.

Меня ждет Ванесса, но я еду не домой. Я бесцельно поворачиваю налево и направо, пока не оказываюсь в поле, где-то за аэропортом, рядом со спящими самолетами. Я лежу на капоте машины, прижавшись спиной к ветровому стеклу, и наблюдаю, как в темноте с гулом садятся самолеты. Кажется, что они так близко, что я могу коснуться их брюха. Гул оглушает. Я не слышу ни своих мыслей, ни рыданий — что меня абсолютно устраивает.

Я собираюсь достать гитару, но это кажется бессмысленным. Именно ее я приносила в школу, чтобы научить Люси играть. Я хотела дать ее девочке на время.

Интересно, что она сказала? Является это обвинение пропастью между тем, кто она есть, и тем, кем ее видят родители? Или я не врубилась и неверно интерпретировала ее высказывания? Может быть, она не сомневается в собственной ориентации; может быть, мне это только показалось из-за суда, а я уже собственными красками разукрасила чистый холст, которым на самом деле является Люси.

Я достаю из чехла гитару и снова лезу на капот. Мои пальцы лежат на грифе, лениво поглаживают лады, как будто встретили старого любовника, правая рука ударяет по струнам. Но вдруг между струн мелькает что-то яркое, и я аккуратно выуживаю этот предмет, чтобы он не упал в эф.

Это аккорды к «Безымянной лошадке». Написанные моим почерком. Я отдала их Люси в тот день, когда мы разучивали эту песню.

На обороте зеленым маркером нарисованы пять параллельных линий. Нотный стан. На верхней линии две косые черты, словно сошедшие с рельсов вагоны.

Не знаю, когда Люси оставила это послание, но факт остается фактом. Из всех музыкальных символов Люси выбрала цезуру.

Интервал в музыке.

Короткую паузу, когда время замирает.

А потом, когда исполнитель желает, мелодия возобновляется.

Макс

На следующее утро губы Анжелы Моретти плотно сжаты, как клешни у краба.

— Моя клиентка снимает свои возражения, Ваша честь, — произносит она. — Мы просим суд не уничтожать эмбрионы, как прописано в договоре, а отдать их Максу Бакстеру.

Зал взрывается аплодисментами. Бен улыбается мне. У меня такое чувство, что сейчас меня стошнит.

Это ощущение не покидает меня со вчерашнего вечера. Началось с того, как Зои умчалась от дома. А потом я вернулся в дом, щурясь от слишком яркого света, и рассказал Рейду с Лидди, что Зои собирается отступить.

Рейд подхватил Лидди на руки и принялся кружиться с ней в прихожей.

— Ты понимаешь, что это означает? — смеялся он. — Понимаешь?

И внезапно я понял. Это означает, что я буду тихонько сидеть в сторонке и наблюдать, как Лидди становится все больше и больше, по мере того как внутри нее будет расти мой ребенок. Мне придется торчать в зале ожидания, пока Рейд будет присутствовать на родах. Мне придется смотреть, как Рейд с Лидди любят своего ребенка, а я окажусь третьим лишним.

Но она выглядела такой счастливой. Она еще не забеременела, а у нее уже горели щеки и блестели волосы.

— Это нужно отметить, — радовался Рейд, оставляя нас наедине.

Я сделал шаг вперед, потом еще один.

— Ты на самом деле хочешь именно этого? — прошептал я. Когда Рейд возвратился, мы отпрянули друг от друга.

— Поздравляю, сестричка, — говорю я, целуя ее в щеку.

Рейд принес открытую бутылку шампанского, из которой продолжает идти пена, и два бокала. В карман он засунул бутылку безалкогольного пива. Очевидно, для меня.

— Пей до дна, — сказал он Лидди и протянул мне безалкогольное пиво. — У меня родился тост. За самую красивую будущую маму!

Я выпил за нее. Как я мог не выпить?

— За Уэйда! — провозгласил Рейд следующий тост. — За Люси!

Я недоуменно посмотрел на него.

— А кто такая Люси?

— Падчерица Клайва Линкольна, — отвечает Рейд. — Зои явно выбрала себе не ту ученицу.

Брат допивает свое шампанское, но я не пью. Ставлю бутылку на нижнюю ступеньку лестницы и выхожу из дома.

— Пойду воздухом подышу, — говорю я.

— Я с тобой.

Лидди шагает ко мне, но я поднимаю руку…

Ничего не видя перед собой, я дошел до бельведера, где несколько минут назад мы сидели с Зои.

Я сто раз видел жену пастора Клайва. И трех его дочерей, которые стояли с ней на сцене и пели. Все они были еще слишком малы, чтобы учиться в старших классах. И ни одну из них, насколько я знал, не звали Люси.

Но была еще одна дочь. Паршивая овца, которая с трудом высиживала службу и никогда не оставалась на посиделки. Если она его падчерица, вполне вероятно, что у нее другая фамилия, не Клайв. И Зои абсолютно никак их не связывала.

Неужели эта девочка действительно обратилась к Зои за помощью, потому что боялась, что сама является лесбиянкой? Пыталась ли она поговорить со своей матерью и отчимом? Неужели Клайв узнал об этом и тут же решил, что Зои пыталась склонить его падчерицу к своему образу жизни, потому что иные объяснения выставили бы его в невыгодном свете?

Или пастор Клайв, зная, как нам нужны в суде дополнительные козыри, понимая, насколько важна для него эта победа, силой добился от падчерицы этого обвинения? Неужели он сделал ее козлом отпущения ради моей победы? Ради своей победы?

Я сидел, обхватив голову руками, и задавался вопросами, пока не понял: совершенно неважно, как появилось это обвинение.

Важно лишь то, что оно вообще появилось.

Судья О’Нил смотрит на Зои, которая стоит, опустив глаза на деревянный стол.

— Мисс Бакстер, — говорит он, — вы поступаете так по доброй воле, без принуждения?

Она молчит.

Сидящая за спиной Зои Ванесса поднимает руку и гладит ее по плечу. Это едва уловимый жест, но он напоминает мне о том дне, когда я впервые увидел их вместе на стоянке у бакалейного магазина. Такой привычный, успокаивающий жест для человека, которого любишь.

— Мисс Бакстер? — повторяет судья. — Такова ваша воля?

Зои медленно поднимает голову.

— Это не моя воля, — отвечает она, — но это то, что я намерена сделать.

Через час, проведенный в бельведере, я увидел привидение.

Оно двигалось по траве, словно воспоминание, скользило между деревьями. Мне показалось, оно звало меня по имени.

— Макс! — повторила Лидди, и я очнулся. — Нельзя спать на улице, — сказала она, — замерзнешь до смерти.

Она села рядом — облако кружевной хлопчатой ночной сорочки.

— Чем вы там вдвоем занимались? Листали книжки с именами?

— Нет, — ответила Лидди. Она подняла глаза к небу. — Я размышляла.

— О чем тут размышлять? — спрашиваю я. — Такие хорошие новости.

Лидди едва заметно улыбнулась.

— Именно это и означает слово «евангелие». Распространение добрых новостей об Иисусе.

— Ты прости, — извинился я и попытался встать, — но я сейчас не в настроении обсуждать Библию.

Она продолжала, как будто не слышала моих слов:

— Знаешь величайшую заповедь Библии, знаешь? «Возлюби ближнего своего».

— Отлично, — кисло ответил я. — Рад слышать.

— Господь не делал исключений, Макс, — добавляет Лидди. — Он же не говорил, что мы должны возлюбить только девяносто восемь процентов своих ближних… а ненавидеть тех, кто слишком громко слушает музыку, или тех, кто всегда заезжает на твою лужайку. Или тех, кто голосует за Ральфа Нейдера, или с головы до ног покрыт татуировками. Возможно, иногда мне не очень хочется любить ближнего, чья собака сожрала мои цветы, но Господь говорит, что у меня нет выбора.

Она протянула руку, и я помог ей подняться.

— Если есть условия — это уже не любовь, — добавляет она. — Вот о чем я размышляла.

Я опускаю глаза на наши сцепленные руки.

— Лидди, я не знаю, что делать, — признался я.

— Знаешь, — ободрила она. — Поступай как должно.

По иронии судьбы нам приходится подписывать договор. О том, что полученная Клайвом информация не будет обнародована ни истцом, ни церковью, равно как и не станет в будущем предметом обсуждения. Пастор Клайв подписывает соглашение, которое пишет Уэйд Престон на листке линованной бумаги. Судья просматривает его и объявляет меня единоличным опекуном трех замороженных эмбрионов.

К этому моменту в зале уже пусто. Все стоят снаружи, ждут, пока я появлюсь на крыльце здания суда с широкой улыбкой и стану благодарить Господа за исход этого дела.

— Ну-с, — улыбается Уэйд, — по всей видимости, здесь я свою работу закончил.

— Значит, они мои? На сто процентов мои по закону? — спрашиваю я.

— Верно, — подтверждает Уэйд. — Можешь делать с ними все, что захочешь.

Зои сидит за столом ответчика. Она в центре цветника, в окружении своей матери, адвоката и Ванессы. Анжела протягивает ей очередную салфетку.

— Знаешь, сколько понадобится адвокатов Макса, чтобы оштукатурить стену? — пытается она подбодрить Зои. — Все зависит от того, насколько сильно их размазывать.

Жаль, что это приходится делать именно так, но я не вижу альтернативы. Уэйд мог припрятать еще один козырь в рукаве. Правда в том, что не этого я добивался. В какой-то момент все стало крутиться вокруг политики, религии, закона. В какой-то момент речь перестала идти о людях. О Зои, обо мне, об этих детях, которых мы когда-то хотели завести.

Я подхожу к своей бывшей жене. Ее свита расступается, и мы оказываемся лицом к лицу.

— Зои, — начинаю я, — прости…

Она смотрит на меня.

— Спасибо за сочувствие.

— Ты не дала мне закончить. Прости, что тебе пришлось пройти через это.

Ванесса придвигается ближе к Зои.

— Их ждет счастливая жизнь, — констатирует Зои, но это звучит скорее как вопрос. — Ты об этом позаботишься?

Она плачет. Ее трясет от попытки держать себя в руках.

Я бы обнял ее, но теперь это привилегия другого человека.

— Самая счастливая, — обещаю я и протягиваю ей бумаги, которые мне только что передал Уэйд Престон. — Именно поэтому я отдаю их тебе.

Саманта

Фонограмма 10 «Песня Самми»

Существует множество вещей, которые Самми в свои шесть лет знает точно.

Кажется, что при виде арахисового масла ее собака Олли умеет разговаривать.

Ночью ее плюшевые игрушки оживают. А как еще объяснить то, что они передвигаются по ее кровати, пока она спит?

Объятия мамы Зои — самое безопасное место на свете.

Когда она скакала на плечах у мамы Нессы, то на самом деле коснулась солнца. Она точно это знает, потому что обожгла большой палец.

Она ненавидит, ненавидит, ненавидит делать прививки в кабинете врача, запах бензина и сосиски.

И тот, кто выдумал блестки, просто хотел нарушить установленный порядок.

Она умеет полностью написать свое имя. Даже самый длинный вариант.

Анни Ю ее самая лучшая на свете подруга.

На самом деле аисты детей не приносят. Но, если честно, она не очень-то верит тому, как это описывает Анни Ю.

Бутерброды с колбасой вкуснее, если эту колбасу поджарить.

Лучший день в году — когда идет первый снег.

Папа скрестил два разных розовых куста, и этим летом, когда они будут цвести, ни у кого в мире не будет таких роз — папа назовет их в ее честь.

И когда он будет жениться на Лидди, она будет бросать перед невестой цветы. (Лидди обещала ей это, когда в прошлое воскресенье они строили крепость из кухонного стола и одеял. Хотя, как она сказала, папа Самми еще так и не сделал ей предложение. Чего он ждет?)

Не следует класть в микроволновку маршмэллоу.

Когда Джек Лемар стал смеяться над ней из-за того, что на новогодний праздник с ней пришли две мамы, Самми ответила ему, что он настолько тупой, что думает, что в надписи на орешках «M&M’s» закралась ошибка. Следовало писать «М&W’s» — «Мужчина и женщина». Ее мамы просто покатились со смеху.

Мама Несс — зубная фея. Самми подглядела.

Однажды она станет космонавтом. Или фигуристкой. Или и тем и другим.

Она может задерживать дыхание под водой пока только на смешной срок, и сегодня во время перерыва она спросит у Анни Ю, можно ли быть русалкой наполовину.

Когда она упала с дерева и сломала руку, то, очнувшись в больнице, увидела стоящих у ее кровати мам и папу, которые так обрадовались, что с ней все в порядке, что забыли отругать ее за то, что она вообще лазила на деревья.

У большинства людей всего одна мама и один папа, но она не такая, как другие.

На самом деле она самая счастливая девочка на земле.

Примечания

1

Ссылка больше не актуальна. Треки можно прослушать по адресу: http://pages.simonandschuster.com/sing-you-home (прим. golma1).

2

Экстракорпоральное оплодотворение. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

3

В Америке существует традиция заранее, за четыре-пять недель, поздравлять будущих родителей и дарить им подарки.

4

Духовная практика, основанная в 1922 году японским буддистом Микао Усуи. В ней используется техника так называемого исцеления путём наложения рук.

5

Университет Брауна, один из старейших в США, входит в Лигу плюща.

6

Имеется в виду популярное американское телешоу Pee-Wee’s Playhouse, где с главным героем Германом могут происходить удивительные вещи.

7

Организация, занимающаяся оказанием помощи и юридической поддержки геям, лесбиянкам, бисексуалам и транссексуалам.

8

Адам Митчел Ламберт — американский певец, поэт-песенник и актер. Он первый известный поп-артист, открыто заявивший о своей гомосексуальности в начале карьеры.

9

Клавиатурный ударный музыкальный инструмент, состоящий из укрепленных на раме деревянных брусков, по которым ударяют колотушками; родственник ксилофона.

10

Перевод с англ. А. Васильева.

11

Христианский роман канадца Уильяма Пола Янга.

12

Христианская организация, помогающая найти свободу от гомосексуализма через любовь к Иисусу Христу.

13

Перевод А. Э. Черняк.

14

Трубочка с кремом.

15

Резко возросшее число однополых пар, желающих завести или усыновить ребенка.

16

Университет Миссисипи.

17

Ромашка.

18

Клауд — облако, Рейн — дождь, Мэдоу — луг.

19

Здесь игра слов: по-английски «невестка» буквально «сестра по закону».

20

Духовой музыкальный инструмент.

21

Героиня сериала «Даллас».

22

Популярный на Гавайях четырехструнный музыкальный инструмент.

23

Евангелистский священник, известный телепроповедник.

24

Разновидность соуса.

Content

Джоди Пиколт
Особые отношения

Благодарности

От автора

Зои

Макс

Ванесса

Зои

Ванесса

Макс

Зои

Макс

Зои

Ванесса

Макс

Зои

Макс

Зои

Ванесса

Макс

Зои

Макс

Саманта

Примечания