Екатерина Великина

Книга для ПРОчтения

Про маму

Сколько я себя помню, у меня всегда были хорошие отношения с родителями. Особенно с мамой. Нет, отеческой крови я хлебнула, как положено, и даже поболее, чем некоторые, но все-таки устаканилось. Лет так эдак с семнадцати проблема поколений начала рассасываться, и к двадцати у нас наросла та самая «дружба вне времени», к которой вроде как следует стремиться. Живем довольно старомодно: это когда все всем все должны «просто-потому-что-вот-так-склалось». Так, скажем, она двадцать четыре часа в сутки готова принять киндер-сюрприз в лице младенца Ф. (с кислой миной, само собой, но готова), в то время как я готова отоваривать ее сумочками, возить на дачу и обратно и выслушивать монологи про мигрень (заметьте, без кислой мины, потому что я же не хочу лишиться вечера без киндерсюрприза). Короче говоря, жить бы и радоваться, а меж тем радости довольно редки.

Отчего?

Все очень просто: с одной стороны, родитель-друг прекрасен тем, что он хорошо тебя знает. Но с другой стороны, через это знание некоторые представители старшего поколения напрочь лишаются всякой светскости. И вот скажите мне, что может быть гаже друга, который говорит все «так, как есть»?

Мне, например, вообще кажется, что «страшная правда» — это некий рудимент в отношениях. Достигнув определенного возраста, человек и сам прекрасно знает имена своих тараканов, и ему не требуется списочка «Вася-Маша-Дуня». Нет, безусловно, бывают такие периоды, когда ты «заблудился и не видишь истины». Но ведь эти блуждания не так и часты, а меж тем сколько вокруг любителей поднять Вию веки…

О чем это я?

О святом.

О сапогах то есть.

Третьего дня оскоромилась. Поехали одевать супружника, «потому что оно все несчастное и ничего-то у него нет», а там — они. Ну, все вы знаете, как это происходит: оно по-прежнему несчастное, только теперь еще и бедное, а я вот это вот… при них я теперь, короче говоря. «Зачем я при них?» — это второй вопрос, и тому, кто даст на него ответ, наверняка светит Нобелевская, но это к делу не относится, чтобы сдохли все те, кто придумал сейлы.

Все на самом деле обычно: я купила те «казаки», которые должна была купить год назад.

Да, мой разум сказал мне, что год назад ты, дура долбаная, купила ДРУГИЕ «казаки».

Да, мой разум сказал мне, что в этих, дура долбаная, через два месяца никто ходить не будет (их поэтому и распродают, дура долбаная).

Да, мой разум сказал мне, что даже дура долбаная понимает, что за эти деньги можно купить что-нибудь современное.

Да, да, да!

Но пока разум распинался, я взяла их в руки, и пряжки зазвенели, и разум захрипел предсмертно, а поэтому я показала разуму дулю и взяла джинсы, и еще куртяшку, и завтра ремень пойду возьму, вот-тебе-вот-тебе-вот-тебе-умник.

На этом истории положено закончиться, но увы: нет во мне размаху. Точнее, есть, но надолго его не хватает.

Едва я вышла из магазина, как разум ожил и начал стремительно меня пожирать. Сначала тихонько — «у тебя есть такие же», потом громче — «а зато теперь ты не сможешь купить вон те», потом еще громче — «а ведь нормальные люди покупают мебель или даже копят», потом еще и еще… К тому моменту, когда мы садились в машину, я была одним большим чувством вины, и сапоги, переведенные в Фасоличьи киндеры, уже довольно по-испански лобызали мои стопы.

— Дима, ты только не злись. Давай их назад отнесем, — робко предложила я мужу.

Говорить этого не следовало, потому что как только я захлопнула пасть, супруг стал похож на работника ЦУПа, получившего телеграмму «Верни взад летать отказываюсь твоя стрелка тчк».

Дальше последовала нудная лекция о том, что «кое-кто не девочка и вроде должна бы…», но я предпочла не вникать. В принципе, когда ты сам себя ешь, сторонние едоки не треба, а уж если я закусываю Катечкиной, то это всегда основательно.

Так в муках прошло два дня. А на третий Бог меня пожалел и послал мне телефон с подругой Н.

— Катя, ты, честное слово, как ребенок, — сказала мне подруга Н. — «Казаки» — это вне времени. Их носили, и носят, и носить будут.

— Ты думаешь?

— Уверена. Это как кроссовки. Так что ничего ты не глупость сделала, а все правильно купила.

Положив трубку, я возликовала. Необходимый кирпичик, по которому я выкарабкаюсь из мутной сапожной вины, был найден. Не желая терять удачу, я вновь взялась за телефон, для того чтобы укрепиться в правоте подруги Н. посредством обсуждения проблемы с товарками А., О. и И. Моя речь была простой, краткой и выстроенной таким образом, чтобы избежать недомолвок и домыслов.

А именно:

— Знаешь, я купила «казаки». Дорого. Правда, они вне времени, как кроссовки, и ничего это не глупость, а вовсе даже правильная покупка?

— Правда, Катька, — сказала мне подруга А.

— Да кто бы сомневался, — хихикнула подруга О.

— Если клевые, то скажи, где брала, — ответила подруга И.

И все было бы хорошо… Если бы какой-то черт не дернул меня позвонить подруге М.

— Знаешь, я купила «казаки». Дорого. Прав…

— Вот ведь дура, их никто уже и не носит, — немедленно ответили мне.

Два дня не разговаривали. На третий я ее простила. Ну да, подруга М. у меня одна, да и я у нее одна — куда ж нам теперь деваться. Но я, честное слово, когда-нибудь ее за прямоту удушу. Охужэтимнеродители!

Про страшные книжки

Ох, тяжела ты, доля Достоевского! Ох, блин, как же ты тяжела! Я не разгружаю вагоны, я не управляю космическими полетами, я даже пол не мою, блин. Я всего лишь пишу малюсенькую книжку, где в конце все умерли, а перед тем, как умереть, поели друг друга заживо, ну и еще там дрались по-всякому и немножечко занимались сексом. Всего три героя — мальчик, девочка и Прошлое — а сколько мук, елки-палки!

Девочку я возненавидела где-то с пятнадцатой страницы. С шестнадцатой меня уже несло, как мусорный пакет с балкона.

Ну ничего не могу с собой поделать: как только текст достигает своего пика (читай: читатель должен трястись от страха и нервно оглядываться по сторонам), меня пробивает нездоровый и совершенно катечкинский смех.

Оно смотрело на нее, пустые глазницы сочились…

Пустые глазницы сочились…

Пустые глазницы сочились…

Какого черта там сочится, если они пустые? И вообще, что за дебильное слово «сочились»? Горели! О, горели — лучше!

Пустые глазницы горели…

Пустые глазницы горели…

Пустые глазницы горели…

Блин, это не чудовище, а дворник какой-то похмельный в поисках протирочной жидкости. Может, ну их в задницу, эти глазницы? Может быть, без глаз? О! Без глаз — это зыко.

— Дима, а если к тебе придет дрянь без глаз, ты в штаны наваляешь?

— Чиво?

— Ну вот без глаз кто-нибудь… к примеру, монстр?

— То есть совсем без глаз?

— Ну не совсем… Без глаз-то, наверное, не придет — на пороге споткнется… Ну, короче, без глаз спереди. И вообще какая разница?

— Без глаз спереди — это значит, глаза — на заднице?

— Это значит, что ты дурак… Ну ладно, пусть глаза на заднице. Пусть! К тебе придет дрянь, у которой совершенно ничего нет на лице, и встанет напротив. Страшно?

— Не-а, смешно.

— ?

— Ну у нее же, у дряни твоей, глаза на заднице. Разве не смешно?

— Бугагагага… Нет… Погоди! Не смешно! Если у нее глаза на заднице, а она стоит перед тобой, то как ты эти глаза увидишь?

— Э-э-э… Никак.

— Что и требовалось доказать.

Итак.

Оно смотрело на нее. Его лицо, точно большая бесформенная маска, переливалось всеми оттенками красного. Ева попятилась в сторону и увидела…

…глаза на заднице.

Так, взять себя в руки, перестать ржать, настроиться на рабочий лад.

Ева попятилась в сторону и увидела, что ноги существа находятся в нескольких сантиметрах от пола.

Отличненько, отличненько!!! Дальше.

…и увидела, что ноги существа находятся в нескольких сантиметрах от пола, в то время как глаза висят на жо…

Блин! БлинБлинБлин!

Ева попятилась в сторону и увидела, что ноги существа находятся в нескольких сантиметрах от пола. Точка.

Оно парило.

Зыко-зыко-зыко!

Глаза хлопали и жалобно смотрели.

— На заднице, — машинально отметила Ева, смачно плюнула и вышла в другую комнату.

И вот так всегда.

Не лезет из меня Достоевский. Точнее, он лезет, но начиная с шестнадцатой страницы мне приходится давить своего унутреннего водопроводчика с его сортирным юмором, а он, зараза, живуч.

Ладно… пойду работать дальше… У меня там как раз постельная сцена по курсу. Могу себе представить…

Про вещизм

Знаете ли вы, что если нажраться корня Пуэрарии Мирифики, то у вас сразу же вырастет грудь?

Э-э-э…

Все верно: у меня очередной кризис, и я опять схожу с ума. Клиническая картина будет продолжаться до середины февраля, вплоть до того самого дня, когда мне привезут новый шкап.

В ту самую секунду, когда шкапоносильщики зайдут в дом, их глазам откроется страшная картина. Примерно вот такая:

Большая комната. Гора хлама посередине. Коробки, пакеты, мешки с тряпьем и старыми игрушками почти достигают потолка. На вершине кучи лежит девушка в драном халате и одном носке. Руки девушки бережно прикрывают кучу, изо рта стекает тоненькая струйка слюны, левый глаз подергивается, правый красен.

Варианты подписи:

1. Гнездовье райской птицы. Близко к клетке не подходить.

2. Мне. Все. Это. Очень. Нужно. И. Даже. Этот. Драный. Валенок. (Я, между прочим, в нем еще в школу бегала в первом классе.)

3. Сначала заработай, а потом вышвыривай (мама ™).

4. Сперва они выкидывают баночки из-под йогурта, а потом топором по голове — и тю-тю квартира (бабушка™).

5. Майоооо, не да-а-а-ам (Фасолик™).

Нет, вообще-то выкидывать старье модно. Почитайте какой-нибудь форум для домохозяек: этих теток хлебом не корми — только дай чего-нибудь вышвырнуть. «Все, что не используется год, не используется вообще и как следствие подлежит устранению» — вот первая заповедь, которую должна зазубрить каждая вумная хозяйка. Справедливое, кстати, утверждение, особливо в части некоторых домашних животных (не к ночи будет помянуто, но чтобы тебе, Васенька, неделю икалось той килькой, которую ты у меня сегодня спер).

Я тоже хозяйка. И тоже очень вумная. Просто до ужаса я вумная хозяйка. И по моде могу без проблем, как следствие. Вот честное слово, могу. Более того, я прекрасно избавляюсь от старья. Чужого.

Стоит только мне зайти к бабусеньке на кухню, как мой глаз безошибочно выхватывает лишнее.

— К чему тебе, бабенька, вот эти двадцать семь пакетиков из-под пастеризованного молока? — спрашиваю я и презрительно улыбаюсь.

— На хрен пошла отседова, — отвечает мне не читавшая «Флайледи» бабушка.

— Ухожу-ухожу, — еще более презрительно улыбаюсь я, перед тем как исчезнуть в дверях.

Ну да. Около одиннадцати нуль-нуль глаз Саурона окажется в стакане вместе с челюстью, и я вышвырну все, что угодно.

Маман коллекционирует прет-а-порте от черкизовских кутюрье на случай моего развода. Вероятно, когда я вернусь в отчий дом, изукрашенная бланшами, со справкой «выгнатая брошенка» и выводком из троих детей, мне будет особенно сладко завернуться в искрящийся синтетический халат, чтобы впоследствии вскрыть вены в ванной. Но маме я этого не сообщаю. Чаще всего говорю так:

— Вы зарастаете, мама!

При этом я делаю большие и страшные глаза, чтобы маме было понятно, до какой степени она зарастает и как тяжело и муторно ей придется прорастать обратно.

— Ты вот только погляди на это розовое. Кстати, это платьишко или скатерка?

Маман вжимается в диван и молчит напряженно и насупленно. Ну, во-первых, она уже осознала, что зарастает, во-вторых, ей стыдно за эти заросли, а в-третьих, это не платье и тем более не скатерть, а вовсе даже парадно-выходные трусишки.

— Или (тут я беру самую высокую ноту), быть может, ты думаешь, что я это когда-нибудь надену?

Все. То есть совсем все. Нет, она, конечно, пробурчит про «сначала заработай, а потом…», но пробурчит неуверенно. Уже к вечеру розового не будет. Правда, через два дня появится фиолетовое, но это уже другая песня.

Муж? С мужем нужно аккуратно. В противном случае будет, как в анекдоте про удочку, в той части где «жить ей оставалось три дня». Между прочим, шесть лет живу. Правильно, потому что умная очень. Основное правило мужней жены: мусоропровод примет все, и даже чуть больше. К слову, когда я сплавляла в мусорку подшивку «Авторевю» за пять лет, этой диверсии не заметил никто, кроме дворника. Дворник же, хоть и лаялся, виновного установить не смог. Ну правильно: пока он до восьмого этажа доскачет, я туда пол Ленинской библиотеки закину.

Так о чем это я?

Все люди вокруг меня лишены мусора. Ну не полностью, я ж не зверь… Но, например, Дима свою коробчонку со значками больше где попало не оставляет. И бабушка тоже стала свои стаканчики пересчитывать (в последний раз мне так влетело, что я уже думаю: может, она их нумерует?). И даже маленький Ф. при каждом визите на кухню непременно заглядывает в ведро: в прошлый раз ему удалось извлечь оттуда почти целый танк.

Короче, семья может спать спокойно и не отсвечивать, потому что мама на страже денно и нощно.

А что же я? А я умная. Эх!:(

Начала, как водится, за здравие. Дескать, ничего страшного, что я все ваше выкинула, я ща и свое вышвырну к чертям собачьим, личный пример и все такое прочее…

Перво-наперво выломала антресоли. Вообще офигенно широкий жест для домашних. Смотрите, люди, в этом доме больше нет дерьмохранилища! Скажем свое фи низменному, купим журнальный стол, поставим на него вазу с искусственными яблоками, начнем молиться на хайтек и лобызаться при встрече.

Тот факт, что несколько ночей подряд некто под именем Катечкина старательно рассовывал антресольное содержимое по диванам и шкапам, родственники, к счастью, упустили. Ну спят они ночами, далекие от творчества потому что.

Вот тут бы мне и остановиться. Фиг.

Обрадованная тем, что добро, хоть и с ноги, утрамбовалось, я заказала новый шкап, по размерам сильно уже предыдущего. Ну вот есть у меня такое свойство: сначала вроде бы врешь, а потом как-то вдруг начинаешь верить в собственную ложь… Короче, когда супруг начал сетовать на то, что я заказываю слишком маленький шкаф, я ответила ему красиво и практически честно.

— Все поместится, — сказала я. — А все, что не поместится, выкину. Оформляй заказ!

И мы оформили.

Первую неделю можно смело назвать Неделей Вздохов. Дерьмо в шкафу вздыхало, я вздыхала вместе с ним, и хоть мы и косились друг на друга, никаких поползновений не делали. Вторая неделя тоже прошла довольно тихо, а на третьей я приступила к делу, решив начать с Самого Ненужного.

Хо-хо!

Ну вот, к примеру, все шмотки, которые малы. Это, может быть, для кого-нибудь застиранная рвань. А вот я, к примеру, очень хорошо помню, как сладко мне жилось с задницей 42-го размера и весом 54 килограмма, а еще у меня был замечательный мальчик, с которым мы гуляли вечером по парку, и он мне мороженое покупал… Короче, это молодость, а молодость — это свято. Вердикт: оставляем.

Или вот, например, четыре дубленки. Одна — на рождение ребенка, из второй можно сшить отличную жилетку или половичок там какой, а в третьей и четвертой живет такая породистая моль, что мне даже соседи завидуют: настолько жирная, что лопается еще до хлопка. Вердикт: память, ценный мех, редкие виды животных — оставляем.

Еще есть две чудесные меховые куртяшки, и я, конечно, в них не хожу, потому что уже замужем, но если меня вдруг бросит муж, то они будут поэффективнее маминых трусов. Вердикт: стратегическое оружие на случай снятия с довольствия. Оставляем.

Под конец я выяснила, что из всех моих богатств самые пустячные — стопка любовных романов (берегла для отправки на дачу), пачка прошлогодних газет и книжка «Морской змей и другие чудовища глубин».

Романы оставила (на дачу же!).

Газеты тоже (иногда на них коты писают, когда я забываю купить наполнитель).

Ну… ну и книжку про змея — тоже. Ни фига себе: газеты храню, а ценную книжку — в ведро!

В общем, с ужасом жду раскулачки.

Точнее, не так.

Я готова и порву на фиг.

И пусть только попробуют!

Про былые любови

А давайте поговорим об извлечении скелетов из шкафа — излюбленном дамском баловстве, приключающемся от некупленных сапог и прочих расстройств душевного свойства.

Как известно, правильно высушенные трупы не пахнут. Прошедшее время стирает разочарование от скандалов по поводу невынесенных мусорных ведер, ежедневных выяснений «кто в доме ху» и других проявлений былой любви.

После определенной консервации даже самое вонючее мясо былых отношений тлеет, оставляя прекрасного костяного лыцаря, который «любил вас в отличие от (нужное дописать)». Впрочем, если лыцарь не стух до конца и вы до сих пор помните, как он взлягивал n-е количество лет назад, то не стоит расстраиваться. Мечтать о том, как я, вся красивая, в шубе, при машине, случайно встречу его у метро с табличкой «подайте на корм для собак», куда как слаще простой рефлексии на совместные фотографии.

Что любопытно, прогресс играет нам на руку. Так, например, нашим бабушкам приходилось довольствоваться дневниками и пачками писем, крест-накрест перевязанными алой бечевой. С одной стороны, безумно романтично, а с другой — абсолютно бесполезно: для настоящего оживления трупов требуется нечто большее, чем дневничок. Телефон? Уже лучше. Позвонить подруге жены брата мужа сестры бабушки со стороны дедушки, с тем чтобы в самом конце длинного и бесполезного разговора бросить что-нибудь вроде «Кстати, ты не знаешь, как там N.?» — это уже гораздо веселее. Но самое верное — Сеть. Ты уже знаешь, что он ничего не достиг (угу, те, кто достиг, не вешают объявления о продаже «москвичей» 1963 года выпуска), и тебе известно, что шнобель его жены может соперничать с Останкинской телебашней (а не фига давать ссылки в свойствах ай-си-кью), а самое главное, что все эти знания ничего тебе не стоили. Никаких унизительных звонков и прочих предлогов «чисто случайно оказалась здесь, в Мамырях». Но в такой легкой и быстрой добыче информации таится самая главная угроза. Иногда мы забываем о том, что с трупами лучше не шутить.

Ну ведь нет ничего страшного в том, что я пошлю ему открытку (брякну привет по аське, черкну пару строк в комментариях)? В конце концов, в этом ведь нет ничего такого?

Нет. В этом действительно нет ничего такого. Хорошего.

Спорим?

Первое и самое главное: он помнит. Не важно, что ты стала владелицей заводов-газет-пароходов, похудела и похорошела. Он помнит ту самую девочку с прыщом на правой щеке, которая писала в его подъезде «костичка я без тибя умираю». И ему начхать на то, что сейчас у тебя три десятка костичек. Кстати говоря, в разговоре с ним ты наверняка забудешь про то, что у тебя заводы, газеты, пароходы и дрессированные костички, и будешь чувствовать себя так, как будто на твоей правой щеке — прыщ.

Второе: ты тоже помнишь. Но дурацкая женская память избирательна, как бомж у мусорного контейнера. Плавали, знаем. Да, он лучший человек на свете, который дарил цветы, писал стихи и переносил через лужи. Что? Как-то раз он облевал диван в гостиной, никогда не платил за тебя в кафе и неоднократно хамил твоей маме? Ну, он был молод, а теперь, наверное, вырос, да и вообще все это мелочи и суета…

«Он действительно многого достиг». Если ты святая — порадуешься. В противном случае будешь посыпать голову пеплом и рассуждать, «какого же черта мы расстались, сейчас бы у меня были три квартиры, пылесос и сумалет». Что? Тебе все равно? Вот только не надо врать. Угу, мы от равнодушия три дня сношали мозг «Яндексу»…

«Он ничего не достиг». Готовишься к ритуальной пляске на костях под истерическое «Так тебе, сволочи, и надо»? Ни хрена. Максимум, на что ты можешь рассчитывать, — разочарование с изрядной долей жалости.

«Я расскажу ему о себе, пусть удавится от зависти». Хе-хе. Рассказывай.

— Я счастлива в семейной жизни («Привет, обабившаяся клуша»).

— У меня офигенная карьера («Синий чулок, у которого ни фига нет, кроме работы»).

— Я пишу книжки — снимаю фильмы — вышиваю крестиком («Я всегда знал, что ты чокнутая, просто с возрастом это начало прогрессировать!).

— Он тоже может рассказать тебе о себе.

— Я счастлив в семейной жизни («При мне ты терял сознание от слова «ребенок»).

— У меня офигенная карьера («Правильно, ты три года не покупал мне сникерсы, а потом послал меня подальше и заработал на загородный дом, чтобы твоей нонешней пассии икалось кровавою икотою»).

— Я пишу книжки — снимаю фильмы — вышиваю крестиком («Я всегда знала, что у него талант»).

И так далее и тому подобное.

Существуют еще варианты hard, как-то: личные встречи и ностальгические гульки под окнами. Про встречи писать не буду — тут уж слишком все индивидуально. А вот с гульками забавно. Помнится, еще лет пять назад меня запросто могло занести в Бутово, с тем чтобы посмотреть на те шторы, которые я вешала шесть лет назад. И уж такая жизненная несправедливость виделась мне в этих шторах — словами не передать. Ничего, отпустило. Правда, для этого пришлось понять, что там, за шторами, ничего не изменилось, и вообще объективно вспомнить, как именно мне там было. Подсушить труп, угу. Теперь извлекаю бережно и осторожно и только в самых крайних случаях, вроде паршивой погоды и прочих меланхолий.

А вообще в принципе понятно, откуда ноги. Расставание — это как взять побольше воздуха, безвольно лечь на дно и лежать там, пуская пузыри. Лежать до тех пор, пока в легких не останется той самой малости, которая позволит тебе всплыть. И всплывешь, безусловно, от чуйствс не издыхают, а только привкус ила во рту все равно останется, как ни крути. И каждый раз, переворачивая шкаф со скелетами, именно этот самый привкус позволит им оживать. Нельзя же забыть тех, кто толкал тебя на дно, пусть даже и невольно. Отсюда и беды.

Ну их в задницу, этих бывших!

Валентайн

Хотите, открою страшную катечкинскую тайну?

Ща, на самый высокий стульчик залезу… Уф… залезла.

Я влюбленных ненавижу! Ненавижу той самой ненавистью, которая жгучая и едкая, и, вероятно, черная, ненавистью непроходящей и изъедающей.

Девочка в розовом халатике, бойся электричества, ибо я уже чую, как ты пишешь мне: «Это зависть». Прыщавый мальчик в драных джинсиках, «недотрах» — это твое астральное имя, поэтому оставь его при себе. Прочим любителям петтинга в метрополитене советую хлебнуть брома перед развитием мысли и направить свою энергию на поиск съемной хаты в Бибиреве.

Потому что мне есть что сказать.

Первый и самый, самый главный постулат, вызывающий у меня судороги, заключается в том, что влюбленных нужно принимать такими, какие есть, закрывая глаза на вытекающие последствия.

«Это Вася, у него рак мозга».

«Это Егор, ему полтора года, и он писается в гостиной».

«Это Петя, он влюблен в Машу. На лужу в гостиной не обижаться, мозг — как у Васи, рефлексы — как у Егора, когда все это кончится — черт-его-знает».

Понятия не имею, почему совершенно здоровые люди, на которых можно вспахивать поля и выкорчевывать перелески, вдруг обретают некий особый статус, позволяющий им выделываться сверх меры. Точнее, прекрасно понимаю. Знаете, почему?

Потому что у влюбленных нет средних состояний. Все, что происходит в их жизни, непременно становится крайностью с приставкой «очень». Им или очень хорошо, или очень хреново, причем совершенно все равно, второе или первое, потому что выслушивать рассказ о том, какой Леша офигительный, так же тоскливо, как обсуждать Лешину козлиную сущность. Вот вам совет от Катечкиной: слушайте молча и советами не рассыпайтесь. Даже если сегодня Леша макнул ее башкой в унитаз и выставил голую на лестничную клетку, послезавтра они помирятся, а вы обретете статус врага народа, змеиным языком своим порушившего прекрасное. Ни в коем случае не ведитесь на это хитренькое «А что мне теперь делать?». Они отлично знают, как им поступить, а все вопросы — это просто поиск подходящей кандидатуры для последующего сваливания грехов.

Кстати, да. Им требуется шкандаль. Еще со времен Ромео и Джульетты любить «так себе, запросто» — это вовсе и не любить, а попусту тратить время. Настоящее чувство требует порванных задниц и разбитых пультов ДУ. Причем если шкандаля нет, то они ни фига не теряются и вполне способны затеять перформанс на ровном месте. Так, например, я прекрасно помню свою соседку Юлю О. и ейного бойфренда Витасика. Единственным человеком, интересовавшимся Юлией, помимо Витасика, был штудент жаркой африканской страны, приехавший в Москву на обучение и волею судьбы заселенный в соседнюю квартиру. Положа руку на сердце интерес был самый что ни на есть шкурный: штуденту периодически требовалась соль и прочая сыпучая бакалея, и никаких злонамерений юноша не имел. Девяностокилограммовая Юля вообще к злонамерениям не располагала, и я бы охотнее поверила в то, что африканец хочет ее сожрать, нежели грязно надругаться. Но Витасик был не таков. В те мучительные часы, когда любовь давала слабину, Витасик начинал терзать Юлию на предмет измены родине «с говорящей облезьяной». Невзирая на то что сама Юленька прекрасно знала, что даже говорящая облезьяна вряд ли позарится на ее необъятные телеса, такое положение дел ей льстило до чрезвычайности, а оттого на витасиковские предположения она отмалчивалась самым таинственным образом. Как водится, все закончилось печально. В один прекрасный вечер штудент понял, что африканские страсти супротив русских — полный фуфляк. Знание далось ему не самым легким образом, а именно — на третьем лестничном пролете, куда сын вождя долетел так стремительно, что даже не успел произнести свое неловкое «пиривьет». Впрочем, Юлия тоже сделала кое-какие выводы. На следующее утро я застала ее с участковым, составлявшим протокол о порче имущества: пульта ДУ и «стола обеденного, одна штука». Разфигачивший стол Витасик изучал углы обезьянника, а в редкие минуты просветления клял возлюбленную до седьмого колена. За этим самым делом мы его и застали в тот момент, когда Юлия решила забрать заявление. Ну да, чем громче лай, тем слаще последующий трах. Ну да Бог с ними. Главное, как я уже говорила, не лезть.

Но не лезть не всегда получается. Главным образом потому, что они, как и «Тайд», чрезвычайно любят приходить сами. Вот, скажем, был у вас друг. Хороший друг, общительный, водку пил из самовара, анекдоты травил об жизни, яйца чесал, когда думал, что вы его не видите. Короче, все здоровски было до тех пор, пока он не обрел себе подругу жизни всей. И понеслась… Теперь он сидит напротив с бабниной, именуемой Моя Зяйка, и вас не покидает ощущение, что стоит только выйти на кухню, как Зяйку поимеют во все щели, прямо не слезая с вашего дивана. Единственный плюс — он больше не чешет яйца, но не из вежливости, а потому что правая его рука покоится на заячьем торсе, а левая лежит на ее колене, периодически сминая его, как эспандер. Другу совершенно по фигу, что вам неудобно и некуда девать глаза, — он счастлив зайчатиной. Моя Зяйка тоже счастлива, и поэтому ей удобно всё. Несчастны только вы, потому что все это время вы ломаете голову над вопросом: а зачем они ко мне пришли, эти мученики от тантры? Спросите что-нибудь полегче. И вообще они не к вам, а друг к другу. Утешайте себя тем, что рано или поздно все закончится, причем для вас лучше счастливый исход. Проштампованная Зяйка довольно быстро станет обычной теткой. Разве что приставка «моя» останется. Но не дай Бог, если они поругаются. Как показывает практика, Роковая Зайка — хуже ста тысяч саблезубых тигров. Совместные воспоминания «Ах, какая она была!» (прыщавая, нервно хихикающая дурища, другой вы ее просто не успели застать) дружбе не способствуют.

Чрезмерная демонстрация чувств — отдельный пунктик. Сразу расскажу, кому прощаю. Детям (им негде), пьяным (без вопросов) и… и всё. У меня нет никакого желания оправдывать знойные обжимансы в общественном транспорте на глазах у изумленных пенсионерок и прочих социально незащищенных слоев общества. Всеми этими «приспичило» можно подтереть попку. Моему коту Прохору тоже периодически приспичивает расслабиться в домашние тапки, однако это не мешает мне драть его за подобные шалости. Сюда же все эти ласкательные имена и прочую сердешную патоку. Дорогая влюбленная подруга, помни, что твой Пушистый Котик был, есть и останется тридцатипятилетним помощником бухгалтера Юрием Ивановичем Шпонькиным, и даже если небо упадет на землю, я не увижу в нем ни одной кошачьей черты, клянусь своей мамочкой. И до тех пор, пока в твою голову не придет, что вы все-таки две отдельно взятые личности (ключевые слова «отдельно» и «личности»), ко мне в гости можно не приходить. Очень уж порой устаешь от этого «единого целого».

Про Ф. Храмовая книга

Миленький маленький Ф., отрада души моей, услада ушных раковин и благолепие для глаз! Крохотное чудо, взращенное на пяти бабках, полутора дедках, двух не вполне уравновешенных родителях и некотором количестве вороватого вида котов. Великое Божество горшка и пустышки, я преклоняюсь пред тобой, и уповаю, и плачу теплыми слезами умиления.

Утренний ритуал. «Не качу есть».

Исполняется с половины десятого до половины одиннадцатого, с того самого момента, как Божество открыло очи.

Божество (Б-г): Кучи телевизор! Буду мультики смотреть.

Идолопоклонник первой степени (ИП-1): А может быть, сначала что-нибудь съешь? Б-г: Не качу «Сатишки»! Б-г: Не качу есть!

Б-г: Кучи телевизор! Буду мультики смотреть!

Б-г: Кучи телевизор! Буду мультики смотреть!!

Б-г: Кучи телевизор! Буду мультики смотреть!!!

Б-г: Кучи телевизор! Буду мультики смотреть!!!!

Б-г: Кучи телевизор! Буду мультики смотреть!!!!!

Идолопоклонник второй степени (ИП-2): Включи ему телевизор, я всегда включаю.

ИП-1: Но это же ненормально — смотреть телевизор до завтрака.

ИП-2: Мне начхать, нормально это или нет, но у меня сейчас лопнет голова.

ИП-1: Тебе на все начхать, включая собственного ребенка.

Идолопоклонники ввязываются в ритуальную беседу, кому на что начхать и сколько вешать в граммах.

Б-г: Кучи телевизор! Буду мультики смотреть!!!!! А А А А А А А А А А А А А А А А А А А А А А А А А А А А А — ААААААААААААААААААААААА.

Идолопоклонник первой степени включает телевизор и тихо пятится к двери.

Б-г: И сикалату!

Идолопоклонник первой степени продолжает пятиться назад, делая вид, что не вполне расслышал глас небес.

Б-г: И сикалату!

Б-г: И сикалату!!

Б-г: И сикалату!!!

Б-г: И сикалату!!!!

ИП-2: Дай ему шоколадку, я всегда даю.

ИП-1: Но это же ненормально — есть шоколад до завтрака.

Идолопоклонники ввязываются в ритуальную беседу касательно времени поедания сладкого.

Б-г: И сикалату!!!! АААААААААААААААААА-ААААААААААААААААААА.

Идолопоклонник второй степени бросается к буфету, после чего стремительно бежит в главную храмовую комнату. Глас небес смолкает. Служители тихо допивают кофе, обсуждая последние новости. В тот момент, когда ИП-1 отвлекается, ИП-2 быстро скачет к входной двери и уматывает на работу: в противном случае ему придется принять участие в ритуале 2.

Ритуал 2. «Не качу одеваться».

Подготовка: одежда Божества должна быть сложена аккуратной стопочкой на левой половине дивана. Это делается специально для того, чтобы в момент, когда вы скручиваете Божество на правой половине, вам не потребовалось отвлекаться на поиск носка-варежки-шапочки (нужное подчеркнуть).

Б-г: Не качу одеваться.

ИП-1 (умиленно): А на улице такой снежок хороший!

Б-г: Не качу снежок, не качу на улицу! Качу мультики и сикалат!

ИП-1 (еще более умиленно): А там все твои друзья уже гуляют!

Б-г: У меня нет друзей!

ИП-1: Как же нет? У тебя же есть друг Саша!

Б-г (грустно): Он меня меко… мико… обзывает.

ИП-1: Как-как обзывает?

Б-г: Me… ме… Меконием!

ИП-1 (сдерживая истерический порыв): А ты скажи ему, что он кретин малолетний! Ой… Ой… Мама глупость сказала! Ну, он нехороший мальчик, и обзываться не надо. Вообще никак не надо обзываться. И больше плохих слов не повторяй. Понял?

Б-г: Понял! А кретин — это плохое слово?

ИП-1: Очень плохое! Не повторяй. Давай-ка вот штаны наденем!

Б-г: Не качу штаны! Б-г: Не качу шапочку! Б-г: Не нааадо!!!!

Б-г: Не пойду никудааааа! ААААААААААААА-АААААААА!

Б-г: Ты, мама, кретин!

ИП-1: Сам кре… Ой! Не смей повторять плохие слова. Никогда больше не повторяй! Ты меня понял?

Звонок в дверь. На пороге — наемный идолопоклонник, Евгения Николаевна Н., она же Тетя Женя, она же Тэ-Жэ.

Тэ-Жэ (паточным голосом): Здравствуй, Тима! А на улице такой снежок хороший!

Б-г: А мама — кретин.

Тэ-Жэ (краснея): А там все твои друзья уже гуляют!

Б-г: А Саша говорит, что я — меконий! А мама моя — некароший кретин.

ИП-1 (краснея еще больше, чем Тэ-Жэ): Да вот где-то плохих слов нахватался…

Тэ-Жэ (понимающе): Да-да, сейчас такие дети пошли, чего только не говорят! Ну пойдем, Тимоша, пойдем.

Б-г (заинтересованно): А жопа — это тоже нехорошее слово?

ИП-1 закрывает за уходящими двери. Последнее, что она слышит: «А малолетний кретин — это значит кретин маленький?»

Ритуал 3. «Дай сиприз».

Самый короткий и бескровный из всех ритуалов. Совершается после прихода с прогулки.

Б-г: Дай сиприз, тогда спать пойду!

Б-г: Дай сиприз, тогда спать пойду!

Б-г: Дай сиприз, тогда спать пойду!

Б-г: Дай сиприз, тогда спать пойду!

Б-г: Дай сиприз, тогда спать пойду!

Ритуал 4. «Давай поедем к бабе Гале».

Исполняется после дневного сна.

Б-г: Давай поедем к бабе Гале!

ИП-1: Она еще на работе.

Б-г: Пусть приедет!

ИП-1: Она не может приехать, у нее рабочий день.

Б-г: Ты — кретин! Давай поедем к бабе Гале!

ИП-1: Еще раз услышу кре… это слово — выдеру!

Б-г: Бить — низя! Давай поедем к бабе Гале!

ИП-1: Я же сказала, она на работе!

Б-г: И чито?

ИП-1: И поехать к ней нельзя!

Б-г: Можно!

ИП-1: Нельзя!

Б-г: Можно!

ИП-1: Нельзя!

Б-г: Можно!

ИП-1: Ну и езжай!

Б-г: Дай сикалату, я поеду!

ИП-1: А в лоб тебе не дать?

Б-г: Чего в лоб?

ИП-1: Тумака.

Б-г: Нет, мне сикалата.

ИП-1: А больше ничего не надо?

Б-г: Сиприз нада!

Храмовая памятка: 1 поездка к бабе Гале — 1 сиприз + 1 конфета «Мишка на Севере» + «Пробелка».

Ритуал 5. «Не качу спать!»

Самый кровавый и жертвенный из всех возможных ритуалов. Исполняется строго двумя служителями.

1. Шествие начинает ИП-2.

• 10 минут — мультфильмы.

• 10 минут — изучение главного храмового бестселлера (город «с окошками», пока не откроешь все 40 — хрен на рыло).

• Пять книг авторства Чуковского.

• «Налей сока».

• «Позови маму».

2. Очередь ИП-1.

• Пять других книг авторства Чуковского.

• «Знаменитый утенок Тим».

• «Налей сока» («У тебя уже есть»).

• «Позови папу» («Он только что тебе читал»).

• «Не буду спать никогда» («Как тебе угодно»).

Ритуал 6. Оправдательный.

Совершается в том случае, если служители начинают сомневаться в своем Божестве.

Около двух часов ночи следует зайти в главную храмовую комнату и склониться над ритуальным ложем. Увиденная вами сцена будет настолько прекрасна, что вы моментально забудете все тяготы прошедшего дня и удовлетворенные отправитесь спать. Ибо когда оно, завернутое в одеялко, нежно причмокивает на застиранной подушке, вы понимаете, что перед вами не кто-нибудь, а именно Божество и что бить его ни в коем случае нельзя (хотя бы потому, что бить уже поздно).

Про котов

Вот любопытно — в роду у меня полным-полно священников, а меж тем нет смирения в нашей семье. Папенька взбрыкивает, маменька взлягивает, младенец «придурочками» ругается… И только Василь, мой гадкий кот нумер два, еще как-то тянет на страдальца.

Как-то так само собой получилось, что Васенькина жизнь зависит от малости: что бы ни произошло, вот хоть дверная ручка сломалась, исход один: «А ты, Васенька, попостись». Поститься Васенька не любит. Вообще все, что касается веса, для Васеньки священно, и в этом деле он дока. Я до сих пор удивляюсь, как в нашей семье, где завтракают только один раз в год (первого января), можно нажрать такую ошеломительную будку.

Собственно, из-за ряхи Васенька у нас и остался. Как я ни уговаривала подруг забрать кису к себе, желающих не нашлось.

— Ты что, я «Вискас» купить забуду, так он ночью мне лицо обглодает, — жаловались девочки и нервно глядели на дверь.

И совершенно напрасно жаловались. Во-первых, Василь умеет материализовать жиры из воздуха, а во-вторых, у него есть еще одно офигенское свойство. Васьло умеет пропадать, да так, что с фонарями не найдешь. Едва только намечается какая-нибудь пьянка, как кот тут же открывает дверцу в астрал и исчезает в сто двадцать пятом кошачьем измерении. К тому моменту, когда гости доходят до нужной кондиции и изъявляют желание промацать жирное кототело, как тут же выясняется, что все, что осталось от Васьла, — это запах в кошачьем сортире. За последние пять лет Васеньку не нашли ни разу, и поэтому он обрел славу кота мифологического: вроде как и есть, а вроде как и нет — очень удобно.

А вот во всем остальном Ваську не везет. Так, скажем, тырить хавку достойно он еще не научился. Вот, например, Прохор работает красиво. Положишь в раковину вырезку размораживаться, воды напустишь и уйдешь. Сначала услышишь «буль-буль-буль». Это Прохор, зажав лапой нос, за вырезкой заныривает. Потом раздастся такое мощное «блиип». Это означает, что дайвер достиг цели, захватил вырезку зубами, вынырнул и из раковины вышвырнул. Ну а потом… А потом неинтересное «блюм-пух-пух», получающееся от неоднократного соприкосновения вырезки с кошачьей мордой (ну да, я с ними давно живу, поэтому всегда прихожу вовремя). Смешно вышло только однажды, когда Прохора обуяла жадность, и он попытался выскочить в дверь с огромным замороженным эскалопом. Как водится, эскалоп застрял в дверной щели. Попытки протолкнуть мяско успехом не увенчались, а поэтому киса была поймана в самом неприглядном виде.

Васьло действует не так.

Вот, скажем, собираюсь я уходить. Перед уходом проверяю кухню: пустая. Еще раз подергаю ручку для верности и, убедившись, что точно заперто, ухожу. Как только за мной закрываются двери, Васенька смачно плюет мне вослед и перебирается в астрал. Долго плавая среди комет и астероидов, находит нужную дверцу с надписью «хавка тут, хозяин в людях» и материализуется на кухне. Ну в противном случае я просто не знаю, как он туда попадает… Оказавшись в святая святых, уверенной походкой Васенька идет к холодильнику и начинает вскрывать морозилку. Процесс этот требует сосредоточенности, а оттого Васенька пыхтит минут двадцать. А вот после этого начинаются разочарования. Первое разочарование (не главное) заключается в том, что, открыв дверь в морозилку, Васенька напарывается на три закрытых ящика. И вот если в Главной Кошачьей Книге первым пунктом написано, что морозилку можно открыть, покогтив нижний левый угол, то про ящики не написано ничего. Еще какое-то время Васенька пытается выдвинуть ящики силой мысли, но и это ему не удается. Тем временем морозилка начинает течь. За текущие морозилки не премируют, и это Васенька понимает прекрасно. К тому моменту, когда лужа достигает третьей половой плитки, в воздухе уже надрывается кошачья сирена и светит лампочка «внештатная ситуация». Васенька мечется по кухне в поисках заветной двери, но, увы, его ждет разочарование (Главное Разочарование, как вы, наверное, уже догадались). Там, где находилась дыра в сто двадцать пятое кошачье измерение, теперь висит одинокая табличка «Ты вор, Василий. И ты за это ответишь». Это бесхитростные кошачьи слова наполняют Васенькину душу первородным ужасом. Он вновь пролистывает Главную Кошачью Книгу в поисках ответов и останавливается на главе «Все дерьмо, которое ты видишь, сделал не я». Вообще надо сказать, что эта глава в нашей семье пользуется особенной популярностью. И не только у котов. Буквально неделю назад маленький Ф. старательно убеждал меня в том, что сок на пол, на диван, на тумбочку, на кровать, на кипу белья и на его собственную рубашонку пролили некие злые малыши, которые отчего-то (?!) влезли к нам через балкон… Как это негодное детское стадо пробралось на восьмой этаж, история умалчивает.

Так вот, о Васеньке.

К тому моменту, когда я возвращаюсь из гостей и отпираю кухню, Васенька восседает на табуретке (потому что к этому времени пол залит не по третью плитку, а по пятую) и делает вид, что его прямо позавчера выписали из Египта. Типа он божественный египетский кот Хуюбис, и я уже могу начинать молитвы и жертвоприношения. Васенька еще не знает, что с такими круглыми харями в Хуюбисы не принимают: в их египтах просто блоков не хватит, чтобы выложить этот кувшинный анфас. А оттого летящую в его сторону тапочку Васьло воспринимает как личное оскорбление, и я прекрасно успеваю швырнуть в него и второй. Ко второй тапочке Египет облетает с Васи, как листья с осеннего дерева, и кот пытается скрыться в двери. Но тут бывает Еще Одно Разочарование. Если Прохору, для того чтобы застрять в двери, требуется огромный замороженный эскалоп, то у Васеньки все свое с собой. За то время, что он вытаскивает задницу из щели, я могу вполне успеть напечь горку блинов к ужину, и поэтому тапочки могут полететь в Васеньку во второй и даже в третий раз — в зависимости от степени загаженности пола.

Но это все мелочи. По сравнению с тем, как Васенька вчера ходил на охоту, меркнет даже открытая морозилка.

Идея изловить дичь пришла Васеньке в голову не вдруг, а от крайности. Я уже писала, что Васины посты бывают по поводу и без повода, и даже сломавшиеся дверные ручки могут нанести существенный урон делу жиросбережения.

Так вот, вчера у нас сгорел счетчик. Искрил-искрил и сгорел. Ближе к ночи стало нам темно и страшно, а наутро был созван семейный совет. На семейном совете выдали мне нумер и приказ названивать по этому нумеру до тех пор, пока не явится электрик.

Нет гаже утреннего занятия, чем названивать по инстанциям, и поэтому настроение у меня было скверное, а уж про кошачью кормежку я позабыла напрочь. Около полутора часов Васенька нарезал крути вокруг кухни, вздыхал и взмявкивал, но результата так и не добился. Под конец, решив, что его сняли с довольствия, он оскорбленно удалился. За это время я дозвонилась до ДЭЗа, восстановила электрификацию и отправилась наводить порядок в Фасоличьих кущах. Открыла форточку, включила пылесос, пропылесосила и закрыла форточку: ничего необычного, я всегда так делаю. После, довольная собой, кофе пить отправилась: первый раз за утро, между прочим. Так вот, сижу, кофий хлебаю, почту читаю, как вдруг какой-то шум раздается. Фигня какая, думаю, и дальше кофеином давлюсь. А шум все громче и громче, и как-то, что ли, оформленнее. Сначала такое раскатистое «плюх», а потом такое протяжное «блииииинк». «Плюх»-«блиииинк»-«плюх»-«блииинк» и так бесконечно.

Как-то мне даже не по себе стало, прислушиваться начала. А шум прямиком из Фасоличьей комнаты раздается.

«Ну все, — думаю, — писец. К нам лезут злые малыши».

Встаю со стула, топаю в детскую и, честное слово, в первую секунду даже пугаюсь. На мое залитое светом окно обрушивается какая-то бежево-черная масса, стекает и вновь обрушивается. Будто с обратной стороны кто-то швыряет в форточку огромный волосатый мяч: «плюх» — мяч впечатался в форточку, «блиииинк» — стек. Точно завороженная, я смотрю на этот чудовищный мячик и вдруг понимаю, что мячик тоже на меня смотрит. Причем глаза у мячика недоуменные, офигевшие такие, я бы сказала, глазки. Некоторое время мы изучаем друг друга, после чего я все-таки догадываюсь открыть форточку и впустить кота в отчий дом.

О да! Не получив положенной хавки, это смиренное создание решило тряхнуть стариной и изловить одинокую зимнюю птицу. То, что на нашем заваленном хламом балконе даже голуби не сидят, Васенька не знал. А за те три минуты, что он изображал из себя птицелова, форточка успела закрыться. Тысячи других котов орали бы и терзали дверь, но не таков наш Васенька. В его голову просто не мог прийти тот факт, что форточка закрыта и что там стекло. Ну не написано про стекло в Кошачьих Книгах. Поэтому Васенька решил, что перед ним астральная преграда, и если влететь в нее сто тысяч раз, то на сто тысяча первый она рухнет и осыплется рубиновыми искрами. Без световых эффектов, безусловно, не обошлось: к тому моменту, как я доперла войти в детскую, из Васиных глаз вылетали искры усердия, однако астрал был по-прежнему прочен. Василь стекал по нему, как кусок масла по сковородке, стекал и обрушивался вновь. Думаю, если бы я постояла еще несколько секунд, он наверняка помахал бы мне лапой и сообщил, что «буду через полчасика, ты пока пожрать положи, да?».

Одним словом, Хуюбис, что с него возьмешь?

Про кризис среднего возраста

Как это ни прискорбно, все-таки следует признать: возраст не идет мне на пользу. Есть женщины, которые с годами крепчают, как коньяк. Расспросите такую, и она сейчас же признается: «Ах, в восемнадцать было не то! Теперь-то я знаю, как себя подать и с какой стороны у жизни печень». Растрепанность юности переродилась в холеность, чувства укрылись под занавесью манер, угловатость вывернулась приятными выпуклостями, и теперь даже сам черт не догадается, что раньше она любила эскимо и пиво «Балтика номер 3». Впрочем, ну их, этих коньячных дам, я не о них.

Нет ничего проще коктейля «Катечкина едет в 30». Достаточно взять молоко, забыть его на столе неделю-другую, а потом как-нибудь сослепу взять да и лакнуть глоток-другой. Толстая шапка свернувшегося белка есть не что иное, как мои драгоценные знания, полученные с возрастом, самое прекрасное из которых заключается в том, что все мы скорее всего сдохнем, а некоторых отольют из бронзы. «Скорее всего», потому что благодаря тому же самому возрасту я поняла, что ничего нельзя утверждать наверняка. Даже летальное. Особенно летальное! Жиденькая желтая водичка, нежно болтающаяся снизу, будет остатками детства, весьма пахучими, потому что восемнадцатилетние шалости именуются шалостями только в восемнадцать, а для всего, что позже, есть менее романтичный термин «взлягивание».

Печально, правда?

Довольно долго я размышляла: а что же такого изменилось за последние годы, где я поумнела, что потеряла и класть ли кубик в суп? Результаты, прямо скажем, так себе.

Самое страшное — перфекционизм. Я думаю, вы все прекрасно знаете, что это такое по науке, поэтому скажу ненаучно. Перфекционизм — это смачный пинок в тощую задницу вашего жиденького человеческого счастья.

Ну вот, скажем, утро. Хочется кофе. Допустим, сваренного с корицей. Еще лежа в постели, вы явственно представляете себе тихую кухонную идиллию под щебет птиц. Вы идете, варите себе кофе, пьете его, варите еще — и понятия не имею, что вы делаете дальше, так как речь не о вас. Первое, что я замечаю, взяв джезву в руки, — грязная плита. Вру. Второе. Первое — это тоненький коричневый ободок у основания ручки джезвы. Понеслась. Часа через три, вынимая вторую партию белья из стиральной машинки, я, конечно же, вспомню о кофе. Четверть чашки растворимого. Растворимого, потому что не захочется пачкать вымытую плиту, а четверть — потому что к полудню приводят Ф. и выпить больше я не успею. Правда, эта четвертушка будет полна оргазмов — еще бы, все вокруг блестит, и картинка соблюдена, но тем не менее сваренного с корицей не было. И так во всем. Внешность? Мы найдем плюшку, морщинку или какую-нибудь родинку, подозрительно напоминающую меланому, и сто тысяч маленьких зеленых улучшителей радостно взвоют в предвкушении борьбы. Дети? Вымыты до розового, в джинсах, прилежно строящие железные дороги и исполняющие «Цокотуху» на заказ. И даже цветы обязаны благоухать. Мне решительно начхать на фикусы, но они у меня есть, и вырастут, сволочи, и зацветут, и непременно заплодоносят. Ну да, в доме должно быть окно, желательно чистое, а на окне должны быть цветы, желательно в горшках.

Ну что, прослезились? Вы думаете, у нас все идеально, а мои коты смотрятся в зеркальный паркет и вымявкивают реквием? Как бы не так!

Правильно. Потому что у всякого перфекциониста есть состояние обратное. Оно могло бы называться «забить на все», если бы не сто тысяч маленьких зеленых улучшителей.

Итак, то же самое утро. Так же хочется кофе. Вы опять-таки распахиваете очи, дуете на кухню, и травите себя кофеином, и черт бы уже с вами.

Я отлично вижу грязную плиту, и коричневый ободок вокруг джезвы, и не совсем чистый пол, и размазанный по кафелю пластилин, и восемь каляк на клеенке, и гору какого-то хлама на холодильнике, и чашку с потушенным бычком, и покосившееся сиденье стула, и несколько капель жира на вытяжке, и пустую упаковку из-под крабовых палочек, и не вынесенное мусорное ведро, и следы от пальцев на кнопке микроволновки, и перегоревшую лампочку в подсветке мебели, и забитую невесть чем решетку на раковине, и слой пыли на телевизоре и… И ну его на фиг, думаю я, варю себе кофе, разгребаю маленький краешек стола и присаживаюсь с целью употребить продукт немедленно.

Первый человечек появится еще до того, как чашка коснется моих губ.

— Приятного аппетита, — скажет мне он. — Это ничего, что плита грязная. Это даже немного пикантно.

— Ну да, — тут же отзовется второй человечек. — Во всем этом есть какая-то живость: вокруг погром, а она сидит и пьет кофе. Другая, может быть, бы дергалась, скатерть вот, например, отмыла, а нашей хоть бы что!

— Ну вообще-то мыть надо было с вечера, — поддержит светскую беседу третий. — Теперь грязь так пристала, что так просто и не ототрешь.

— Да уж, не Сидорова, — вздохнет четвертый.

— А что Сидорова? — тут же встрепенется пятый.

— А у Сидоровой чистота, и дети писать умеют, — ответит пятому шестой. — И печатными, и прописью, и, кажется, владеют языками.

— Наши дети тоже владеют языками! — встанет в позу седьмой. — Причем без всякой муштры! Я сам слышал, как она говорила: «И откуда ты только знаешь все эти слова?» И между прочим, счастье не в языках.

— И не в мытье полов, — отзовется восьмой. — Пускай у нас липкий пол и жирная раковина, пускай у нас черная духовка и окна в потеках никотина, пускай, наконец, из мусорного ведра так воняет, что хочется умереть. Зато у нас чистая душа и горячее сердце.

— Кстати, о душе. Третьего дня тек-с, — ехидно заметит девятый. — Я, конечно, ничего не хочу этим сказать… А под раковиной тряпка. Гнилая.

— Гнилая — это не годится, — возмутится десятый. — Так можно и грибок заработать!

— Да и вообще, — скажет одиннадцатый, — странно это: пить кофе, когда у вас дети слова приносят.

— О да, во время моей молодости это называлось разгильдяйством, — заметит двенадцатый. — И разгильдяйство — это мягко сказано. Непростительная халатность, недопустимая небрежность, возмутительное попустит…

— Да что вы с ней церемонитесь, право слово! — перебьет его тринадцатый. — Милочка, я к вам обращаюсь. Да-да, к вам, не делайте вид, что вы меня не слышите! Вы неряха, милочка. Самая настоящая неряха!

— И как это я сразу не заметил? — поразится первый. — Другие дом моют, а она кофий хлебает. Ишь как ложкой звенит!

— Да что ты хочешь, она же у нас творческая, — презрительно фыркнет второй.

— Точно-точно. У нас как только неряха, так сразу же творческим прикидывается. А нет бы кастрюлю вымыть. И вот клеенку еще протереть…

— А холодильник? Это же форменный беспредел. Катя, опомнитесь!

— Не надо на нее кричать, — вновь ввяжется в беседу тринадцатый. — Она на самом деле хорошая девочка и все прекрасно понимает. Сейчас она возьмет вон ту голубенькую тряпочку, плеснет на нее из вон той беленькой бутылочки и перемоет всю посудку. Да и пол бы неплохо, и кафель… Тяжело, понимаю. А зато как потом на чистенькой кухне хорошо, как прекрасно. Правда же, Катерина? Катеринааааа, ау-у-у-у-у!

* * *

Вопрос на сто рублей: как вы думаете, допью ли я свой кофе?

Неправильно, допью. Но оргазма не будет: распитие кофе несовместимо с убийствами зеленых человечков. В качестве послевкусия — тринадцать маленьких трупиков и огромное чувство вины, которым не замедлят воспользоваться оставшиеся 99 тысяч 987 улучшителей (как вы помните, у меня их сто тысяч или что-то около того).

А еще добавилась тоска. Тоска всезнающая и снисходительная, такая же, как бывает у заводчика черепахи, созерцающего, как его любимица гадит капустными листьями, пачкая дно коробки. Но это как раз таки детское качество, и скорее всего оно пройдет. Во всяком случае, мне хотелось бы в это верить.

Про свинью

Маленький Ф. прекрасно осведомлен о деньгах и их роли в жизни младенчества. Он не вполне уверен в том, что сейчас весна, и не знает, почему идет дождь, но в финансовых вопросах не теряется: глыбина. Третьего дня спросила у него про велосипед. Дескать, какой велик ты хочешь, отрок, с бибикалкой али без?

— Желтый исипет за стот рублей, — тут же ответил мне Фасолик.

— Сколько-сколько рублей? — удивилась я.

— Стот! — оживилось дитя и ткнуло мне в нос десятью измазанными шоколадом пальцами по полтора мильёна за каждый.

Неделю спустя, отсчитывая «стотни» в магазине, я вспомнила наш разговор. Нет, все-таки я такой не была. Во всяком случае, в его возрасте.

Денежные демоны завелись во мне только к девяти годам. До девяти лет все мои финансовые операции сводились к скупке календарей, изображавших унылые улицы городов-героев. Календарики приобретались в отделении почты, расположенном прямо по пути из школы, и стоили какой-то пустяк. Я покупала их так же, как старушки покупают валокордин: с унылым безразличием человека, который знает, что его уже ничего не спасет, но, впрочем, надеется на лучшее. Когда мне перепадала хоть сколько-нибудь значительная сумма вроде полутора рублей, я тут же начинала ею тяготиться и искать варианты достойного вложения капиталов. Надо сказать, за истекшие годы механизм траты «шальных денег» не претерпел никаких изменений: нужно как можно активнее побегать утром, Чтобы как можно горше поплакать вечером. Очень хорошо помню, как однажды мама отстегнула мне трешник от премии со словами «Купи себе что-нибудь хорошенькое». Уже через час я была на почте с горящим взором, трепетным сердцем и мятой купюрой в кулаке.

— Календарики? — улыбнулась мне продавщица. — Есть Одесса, Керчь и вот Севастополь вчера привезли.

— Нет, Севастополя не надо, — ответила я ей с интонацией английского лорда, которому предложили позавтракать дохлой крысой. — У вас вот тут открытки есть с певцами…

Довольно скоро выяснилось, что открытки в цене и популярны. В цене потому, что двадцать пять копеек за штуку, а популярны оттого, что из всех певцов осталась только Анне Вески.

— И Цой был, и Шатунов, — жаловалась мне продавщица. — Но разобрали. Может быть, все-таки Севастополь? Он и дешевле…

— Дешево не значит хорошо, — объяснила ей я. — Давайте десять Вески! Ну и Севастополь… Чего уж там, пусть будет!

По правде говоря, что сейчас, что семнадцать лет назад, я имела довольно смутное представление о певице Вески и в ее репертуаре плавала безнадежно. Единственный факт, хоть сколько-нибудь приближающий меня к творчеству данной эстрадной исполнительницы, был весьма и весьма неприличен. Как-то раз, когда телевизионный диктор объявил фамилию звезды, дедушка осклабился и что-то пробурчал себе под нос в расчете на то, что его никто не услышит. Дедушка ошибался. «Вески — от письки обрезки» не просто ворвалось в мой юный ум, но и некоторым образом утвердилось в извилинах. Я бы вам об этом и не рассказала, но придется, из песни слов не выкинешь. О да! Уже через два часа, разглядывая десять совершенно одинаковых рыбьих физиономий, я чувствовала себя обладателем обрезков от письки по цене три рубля за килограмм.

Ожидавшая увидеть «что-нибудь хорошенькое» мама была расстроена не меньше моего.

— Что это за нелепая женщина? — спросила у меня она.

— Певица Анне Вески в концертных костюмах, — печально сказала я, перебирая открытки.

— А почему так дорого? — изумилась мама. — И зачем тебе сразу десять Вески?

— Не знаю, — честно ответила я. — Так как-то вдруг получилось, что сразу десять… Как тебе кажется, она красивая?

— Мне кажется, что ты дурища, — грустно сказала мама. — А еще мне кажется, что если ты вот прямо сейчас вернешься в магазин, то открытки возьмут назад.

Я обреченно вздохнула и отправилась надевать пальто.

Мамины предсказания сбылись, но только отчасти. Деньги действительно вернули, но донести их до дома мне так и не удалось. По пути с почты я завернула в магазин уцененных товаров и вышла оттуда с двумя пакетами шляп для уборки риса на полях. Картонный круг с двумя дырочками и бечевой: продеваешь, стягиваешь и получается сильно сплюснутый конус «от солнца». На улице было минус тридцать пять, но даже если бы не эта температура, супротив трехсот вьетнамских конусов десять жалких Вески рыдали и утирались концертными платьями. На сей раз «номер с возвратом» не прошел: как оказалось, идиоты в уценках обслуживаются только единожды.

— Это ведь надо же, какие заразы, — печалилась мама, узнав о том, что шляпы сдать не получится. — Так дитенка надули, чтобы им пусто было… Ты мне скажи, как же это они сразу триста штук тебе впарили?

— Да вот так вот, мамочка. Говорят, где тридцать, там и триста. Бери, говорят, деточка, в отпуску все сносится.

На фразе «В отпуску все сносится» мамино лицо приобрело пурпурный оттенок и как-то странно вытянулось. Я ничуть не удивилась, потому что часом ранее эта фраза возымела точно такое же воздействие на продавщицу в уцененном, поинтересовавшуюся, на хрена мне столько вьетнамских шляп, когда на улице северное сияние, указывающее на то, что у нас совсем не Вьетнам. Впрочем, все это не так уж важно: шляпами мы благополучно растапливали титан, и они вполне послужили на благо родины. Важно другое.

Вечером того же дня у родителей состоялся разговор, из которого выходило, что ребенок — полный кретин от финансов и что с этим нужно что-то делать немедленно, потому что следующий шаг — долговая-яма-паперть-тюрьма (нужное подчеркнуть). Они судили и рядили довольно долго, но выход был найден. По прошествии нескольких недель, возвращаясь из очередной командировки в Москву, папа привез мне свинью-копилку. На это ритуальное животное возлагались самые большие надежды. Считалось, что по мере наполнения свиньи деньгами мой нежный детский организм чудесным образом повзрослеет, осознает цену вещам и прекратит покупать невесть что. Как вы догадываетесь, даже миллион свиней не избавят меня от тяги к бюстикам Бисмарка, но наш рассказ вовсе не об этом.

Эта свинья была самая ужасная свинья на свете. Вот честное слово, у меня было много копилок и до, и после, но ни разу в жизни я не видела такой подлой конструкции. Есть копилки честные, системы «долбанем и гульнем». Есть копилки не очень честные, с кляпом для вытряхивания денег. А есть копилки скотские. Потому что исполнить свинью из пластмассы, забыв сделать в ней кляп, могла только форменная скотина. Но родственникам до этого факта было как до Киева пешком: уж ежели есть, так и есть — надо пользоваться. Копилку водрузили на самое видное место, а дальше начались показательные свиноприношения.

— Вот смотри, я кладу туда рублик, — говорила мне мама. — И папа положит рублик. А потом ты сама сдачу не потратишь и тоже туда положишь. Через три месяца можно будет купить что угодно.

— А если ты мне дашь этот рублик прямо сейчас, то я ведь и прямо сейчас на него могу купить что угодно, — уговаривала маму я, печально глядя, как свинья пожирает мой нетрудовой барыш. — Вот, к примеру, в уцененку завезли крайне недорогие сачки для аквариума. Всего по тридцать копеек, а если взять больше…

— Ничего и слышать не хочу!

С этими словами деньги отправлялись в холодное свиное нутро, лишая меня надежд на сачки, а уцененный магазин — верной прибыли.

Так продолжалось довольно долго, до тех пор, пока в поселке не построили кафе-мороженое. Если бы кафе не построили, свинья была бы жива и по сей день. Увы. В первый же день после посещения заведения я как-то сразу поняла, что в жизни есть только две замечательные вещи: уцененные сачки для аквариумов и мороженое, причем что из этих вещей чудеснее — вопрос неразрешимый и обсуждению не поддающийся. Отобедав в кафе два раза — в субботу и воскресенье, я немедленно потребовала зайти туда и в понедельник. К глубочайшему моему сожалению, папа развел руками и прочитал нудную лекцию о том, что сладкое нужно заслужить, и что его покупают только хорошим девочкам, и что наслаждаться мороженым в будни — удел сибаритов. Стоит ли говорить, что приговор свинье был подписан еще до того, как папинька закончил распинаться?

Едва дождавшись, когда обед закончится и родитель вновь отправится на работу, я начала охаживать свинятку. Поначалу действовала вежливо: взяла в ручки и стала трясти нежно-нежно. Свинья звенела финансами, но не поддавалась. Я начала трясти ее сильнее. Ни-чего-го. Уже через десять минут я скакала по квартире, точно укуренный шаман с ритуальным бубном. Фигушки. Свинья не только не покорилась, а вовсе даже начала издеваться: из нее полетели жалкие копеечные монеты, которые я сама туда же и засовывала, с тем чтобы показать родственникам, что я не хрен собачий и тоже участвую в свиноприношениях. Наконец руки мои устали, голова закружилась, а спина покрылась холодным потом. Настало время демонов.

— Просто убей ее!

— Разделай паршивку!

— Несколько движений — и много-много вкусного, сладкого мороженого.

— Никто и не узнает.

— Что такое несколько шлепков против трех шариков в шоколадной крошке?

Движимая единым порывом, я скрылась на кухне и вернулась оттуда с консервным ножиком. Орудие убийства блестело и пахло шпротами. Свинья зажмурила глаза и захрипела.

— Вот тебе, зараза, мои рублики! — прошипела я перед тем, как вонзить нож в плоть.

Уже через сорок минут убийца сидел в кафе и как ни в чем не бывало уплетал пломбир. У ног убийцы стоял ученический портфель с тремя сачками для аквариумов, одной фотографией Кобзона и двадцатью календариками с видами Суздаля. Труп врага лежал на подоконнике, на его спине зияла огромная рваная рана с некрасивыми краями. Свершилось.

Двумя часами позже, отведав аквариумного сачка, убийца справедливо рассудил, что плата за преступление была самая что ни на есть пустячная и что даже в порке есть свои плюсы. Во-первых, мороженое съедено, во-вторых, сачок приобретен, и в-третьих — ура-ура-ура, — свиньи в моей жизни закончились. Ну откуда мне было знать, что свинья — понятие бесконечное, практически галактическое и «за так» ни за что не исчезнет?

Через два дня свинота стояла на своем месте и улыбалась мне еще гаже: на ее спине красовалась большая белая заплатка, вырезанная из пластиковой бутылки.

— И больше не смей к ней притрагиваться, — сказал мне папа. — Надо же было так изуродовать… девочка… консервным ножом… До тех пор, пока не наполнится, никаких тебе кафе.

— Хорошо, — грустно сказала ему я. — Никаких кафе.

— Хи-хи, — сказали мои демоны. — Конечно, никаких.

— Хрю, — испугалась свинья.

Но никто ее не услышал.

Целый месяц я ждала, пока животное наберет вес. Целый долгий месяц я проходила мимо витрины кафетерия и сглатывала слюну. Целый невозможный месяц я не совалась на почту. Наконец час настал. В уцененный завезли колокольчики для рыбной ловли.

«Или сейчас или никогда»… — решила я.

«Ату!» — взвыли демоны.

Второе преступление всегда ужаснее, чем первое, потому что осознанность начинает подкрепляться опытом. То, что свинятке не жить, я знала в первый же день. Достаточно подцепить вилкой заплатку, как она тут же отвалится — ноу проблем. Но мне нужно было не просто вскрыть сейф, а вскрыть сейф и не спалиться немедленно. С учетом того, что родители на копилку поглядывали, задачка была не из шуточных. Но я справилась. Я вообще горы сворачиваю, если приспичит.

Идея накормить свинью коллекцией значков была со всех сторон восхитительна. Мне рубли, ей — ордена за долготерпение, а если разжиться «Моментом» и приклеить заплатку назад, то бить будут очень и очень не скоро. Сказано — сделано. Уже через несколько часов свинья раздобрилась флагами и вымпелами, а мой портфель — отменными колокольчиками для рыбалки. Свинонутро звенело не хуже моих колокольцев, так что родители, продолжавшие кидать туда деньги, даже не подозревали, что скрывается в пластиковых недрах. Но месяц счастья закончился так же неожиданно, как и начался, причем я сама сыграла в этом немалую роль.

Как вы догадываетесь, жить с уцененными колокольчиками можно запросто. А вот жить с осознанием того, что рано или поздно тебя выдерут за обман, — чрезвычайно печальное занятие. В то время как свинья держала значковую диету, я нарезала вокруг нее круги и дышала через раз. Ожидание страшной расплаты настолько подкосило мое здоровье, что я притихла и как-то вся скуксилась.

Первой не выдержала мама.

— Ну это же надо так из-за мороженого расстраиваться, — стала ругать меня она. — Это прямо невозможно так себя доводить! Завтра же поговорю с отцом, чтобы он приканчивал со своими строгостями.

Неудивительно, что словосочетание «отец приканчивает» нисколько не укрепило мои нервы, а вовсе даже наоборот. Чертова свинья так испохабила мою жизнь, что мне начало казаться, будто это я сама наглоталась значков и меня вот-вот разрежут консервным ножиком. А мама все не унималась. Она предлагала отвести меня в кафе лично, подсовывала рублики и календарики и даже грозилась скупить всю Вески, если таковая еще имеется в наличии. Но чем сильнее родительница активничала, тем больше я чахла. Наконец момент истины настал.

— Знаешь, Катя, пожалуй, не нужно никаких копилок, — сказала мама в одно прекрасное утро. — В конце концов, деньги ведь и созданы для того, чтобы их тратить. Сегодня же мы откроем твою свинью и все вместе пойдем в магазин. Это ничего, что копилка не полная. Сколько-то там уже есть, а остальное я добавлю. Сережа, неси нож!

Остальное, как в замедленном кино. Папа приходит с кухни, поддевает ножом заплатку и как-то странно смотрит внутрь. Через несколько секунд к нему присоединяется мама, и они разглядывают свинкино чрево вдвоем. Они пялятся туда довольно долго, так долго, что моя шестая клиническая смерть плавно перетекает в седьмую и я отчетливо понимаю: еще чуть-чуть — и они потеряют меня вместе с диванной обивкой. Меня — потому что я сдохну от чуйствс, а обивку — потому что перед тем, как сдохнуть, я наверняка описаюсь или хуже. Как раз когда я окончательно решаюсь обгадиться, тем самым избежав порки, мама высыпает значки на стол. В свете лампы они блестят не хуже монет, все эти перемешанные звездочки и мишки, и я смотрю на них, но вижу лишь разбегающихся в разные стороны демонов, маленьких хитрых демонов с коричневыми рожками и хвостиками крючком. «Сдохни с достоинством!» — успевает крикнуть последний, перед тем как окончательно раствориться в воздухе. Я мысленно проклинаю его, но понимаю, что он прав. Уж ежели что-то делаешь, то делай до конца — так, чтобы и потомкам икалось.

Со вздохом я поднимаю глаза на маму, прекрасно зная, что она сейчас спросит, и уж тем более зная, что я ей отвечу. У меня есть миллионы вариантов избежать наказания, да и вообще родители мои не звери, а только вдруг как-то ясно мне становится, что заскули, смажь момент — и жизни никакой не будет, ну вот не будет, хоть ты тресни.

— Катерина, что это такое? — спрашивает у меня мама и как-то смешно сводит брови.

— Сюрпри-и-и-и-из! — отвечаю ей я и улыбаюсь. Улыбаюсь на десять рублей восемьдесят пять копеек.

Со свиньей покончено. Навсегда.

Про водителя и про ключ

Дело было под Новый год, буквально дня за три до основных празднований. Как вы понимаете, настоящие индейцы и прочие краснорожие к возлияниям готовятся заранее и тренинги проводят с 20 декабря по 13 января включительно. Я индеец не настоящий, а оттого подошла к вопросу почти что скромно. «Скромно» — потому что напилась всего один раз, а «почти что» — потому что я и за один раз ухитряюсь выполнить месячную норму.

Ладно, хватит вам лирики.

Телефонный звонок. Пока телефон надрывается, пытаюсь продрать глаза. Продрала. По расположению солнца догадываюсь, что часиков — где-то в районе четырех дня, по падающему с неба снегу понимаю, что время года — зима, по мерзкому шуму дороги соображаю, что, вероятнее всего, я в Москве, а по надетым на мне лифчику и носкам я практически уже не сомневаюсь, что к вечеру будет швах. Ну да, логика — великая вещь: если в таком виде, то, значит, раздевал муж, если раздевал муж, значит, была не в состоянии раздеться сама, если была не в состоянии раздеться сама, значит, напилась до зеленых чертенят и пощады ждать не от кого. Пытаюсь собрать остатки сознания и восстановить картину вчерашнего действа. Сознание беспощадно: в голове кривляется какая-то барышня, висящая на недоуменном стриптизере. Полная задница, думаю я, щас, наверное, в прихожую выползу, а там — сумки и записка: «К маме — это туда». Минут, наверное, семь размышляю про раздел имущества, а потом сознание все-таки меняет гнев на милость: приглядевшись к лицу окучивающей стриптизера барышни, я понимаю, что это была не я. Радуюсь, как ребенок, которого угостили бубликом, и ползу в ванную, проговаривая про себя свежепоявившееся оправдание: «Хоть и напилась, а к мужикам-то не лезла, вот ведь даже под алкоголем — а какая я сознательная». К дверям ванной комнаты подхожу не только ободренной, но и даже в некотором роде размышляющей, как бы выцыганить себе на платьице под соусом «Вон вокруг какие сволочи, одна я у тебя дерьмовочка». Короче, никакого западала в ванной я не жду. А оно там. Прямо посреди надраенного кафеля, в центре белой купели, стоит большой оранжевый таз, в котором плавают мои вчерашние джинсы и кофтейка.

— Ну ничего такого страшного, может, ты вчера ночью постираться решила, — подсказывают мне зеленые человечки.

Но я им ни фига не верю. В ванной совершенно не пахнет стиркой, а вовсе даже наоборот: там пахнет так, как будто у нас поселился хорь, и не просто поселился, а женился, обзавелся потомством и помер с почестями (вместе с потомством).

Приглядываюсь к тазику повнимательнее и обнаруживаю, что помимо джинсов с кофточкой в нем болтаются кружки салями, половинки зеленого горошка, кусочки помидоров и прочие деликатесы. Что характерно, вся эта хавка плавает по поверхности, как имперский флот: медленно и важно, важно и медленно.

«Сама себя облевала», — последнее, что успеваю подумать я перед тем, как телефон звонит второй раз.

На проводе бабушка.

— Ну ты где? Я тебя жду-жду! — говорит мне она. — У меня тут вот и говядинка в духовке стынет.

— Какая еще говядинка? — нервно сглатываю я, глядя на тазик с продуктовой флотилией.

— Как «какая»? — начинает злиться бабушка. — У меня же день рождения, ты же приехать обещала сегодня. Неужели не помнишь?

— Помню, — бессовестно вру я. — Но ты понимаешь, бабушка, я в некотором роде не слишком хорошо себя чувствую. В некотором роде у меня живот болит, голова кружится, и воздух черен и липуч.

— То есть? — ледяным голосом спрашивает бабушка.

— А то и есть, — отвечаю ей я. — Если я сейчас сяду на метро и доеду на нем от «Чертановской» до «Новогиреева», твоя говядинка пойдет мне на поминки.

— То есть ты не можешь до меня доехать? — еще более ледяным голосом интересуется она.

И вот тут бы мне ответить «не могу» — и все бы было любо. Так нет, какой-то черт меня дергает сказать «на метро — нет».

— Так ведь есть же такси! — моментально реагирует бабушка. — Прямо можно к подъезду его заказать. У тебя же есть компьютер — вот и действуй!

Бабушка кладет трубку, а я начинаю действовать.

Тут нужно сделать сноску. В принципе единственное, что следует сделать с такого напивона, — это хлебнуть водицы и отправиться спать. Ну нельзя нафигачиться до провалов в памяти, а потом переть на другой конец города, пусть даже и на такси! Но я же уже писала, что я живее всех живых. А оттого я натягиваю на себя трусы (с ужасом думая о том, почему их нет, и, как вы догадываетесь, вовсе не с сексуальным подтекстом, а как в том анеке «Товарищ генерал, он вас не только облевал, он вам еще и в штаны наложил») и ползу в кухню к компу.

Забиваю в Яндекс слово «такси», получаю список на семи листах и приступаю к обзвону. Башка не варит совершенно, а поэтому на ссылки с сайтами жму беспорядочно: то первую, то пятую, то седьмую, то вторую. Через полчаса, истыкав хренову тонну страниц, я таки нахожу службу, которая обещает приехать быстро и позвонить от подъезда. Закрываю окошки, выключаю ноут и удаляюсь прикрывать наготу. Кое-как одевшись и нарисовав на роже выражение «слегка помята, но не без достоинства», сажусь на стульчик и начинаю ждать звонка водилы. Телефон дребезжит ровно в назначенный срок.

— Уже спускаюсь, — томно сообщаю ему я, кладу трубку, иду к двери и…

И соображаю, что я заперта на ключ.

«Фигасе шуточки», — думаю я, но не расстраиваюсь. Правильно, чего расстраиваться: второй ключ лежит у меня в сумке, найду ее, открою дверь и выйду.

В шубе, при каблуках, мигрени и макияже я начинаю бегать по квартире и искать сумку. А ее нет нигде. Ну вот просто как корова языком слизнула. Уже и в прихожей посмотрела, и шкаф перетряхнула, и даже в ванную сбегала, чтобы в тазике посмотреть. Нет моей сумчонки нигде!

Нормальный бы человек чего подумал? Правильно: потерялась твоя сумка, Катенька, надо ханки меньше жрать и все такое прочее. Но я, во-первых, не совсем нормальный человек, а во-вторых, уж если с бодунища — то ни о каких нормах и речи нет.

«Сумку спрятал Дима, — сразу же решаю я. — Это он, подлец, специально сделал, чтобы я из квартиры выйти не могла. Чтобы поплатилась, значит».

От таких мыслей я вся переполняюсь праведным гневом и уже совсем собираюсь звонить мужу, как вдруг до меня доходит, что все это время водитель стоит под окнами и что неплохо бы предупредить его о том, что я спущусь позже.

Как подорванная, бегу в кухню, включаю комп и — правильно — вижу семь истыканных страниц. «В какую именно службу ты звонила — черт его знает, спроси что-нибудь полегче».

Как я позвонила в двадцать служб, с вопросом «Скажите, а это не я у вас только что заказывала такси из Чертанова в Новогиреево?», рассказывать я не буду. Лучше сразу перейти к службе за нумером двадцать один. Там такая у них баба сидит — кремень и пламенный мотор вместо сердца.

— Скажите, а это не я у вас только что заказывала такси из Чертанова в Новогиреево? — заученно интересуюсь я.

— Да, минут сорок назад звонила какая-то девушка, — отвечает мне тетенька. — А что вам, собственно, нужно?

— Мне нужен телефон водителя, — отвечаю ей я. — И чем быстрее, тем лучше. Он уже давно меня ждет!

— Так что же вы не выходите? — начинает возмущаться операторша.

— Я заперта, — грустно отвечаю ей я.

— То есть как это заперта? — продолжает упорствовать она.

— На ключ. Как еще можно запереть? — раздражаюсь я.

— Так зачем же вам телефон водителя, если вы выйти не можете?

— Затем! — Я перехожу на рык. — Я не совсем не могу выйти. То есть совсем не могу выйти. То есть, блин, я могу выйти, просто у меня муж сумку спрятал!

— Так это мужу надо звонить, — советует мне она.

— Покойному дедушке! Телефон дайте, а то я руководству вашему нажалуюсь!

Короче, телефон я у нее минут, не соврать, десять выцарапывала. Бабе, блин, нужно в разведке работать и языков ловить, а не оператором такси.

Ну это все опять лирика.

Получаю телефон, звоню таксисту и самым томным своим и елейным голосом прошу его меня подождать.

— Вы понимаете, — щебечу я, — у меня дверь на ключик закрыта, а ключик в сумочке. А так я уже вся одетая и готовая к соитию, только минут десять подождите, не дайте пропасть.

— Какой еще ключик? — спрашивает водитель, и начинается двадцать восьмая серия марлезонского балета.

Кое-как объяснив ему, что я заперта, но, наверное (?), скоро отопрусь, я прошу его задержаться минуточек на дцать и отогнать карету к шестому подъезду.

На этом с церемонностью заканчиваю, потому что настает пора звонить мужу.

— Черт! — начинаю визжать я в телефон. — У меня тут такое, такое!!!

— Ну блеванула на пороге, ничего страшного, — меланхолично отвечает мне Дима. — Я все вещи уже замочил, отстирается.

— А сумку, сумку мою ты куда дел? — еще горше взвизгиваю я. — Как тебе не стыдно прятать чужие вещи? Ну и что, что облевалась, что теперь — не жить, что ли?

— Жить, — еще более меланхолично отвечает мне Дима. — Твоя сумка лежит у меня в багажнике.

— А какого хрена она делает в твоем багажнике? — захлебываюсь от чуйствс я.

— Ну вообще, она вчера с тебя падала.

Вот в этом «падала» я интуитивно чувствую что-то недоброе, а поэтому тон сбавляю.

— Как это так — падала? — осторожно интересуюсь.

— Громко, — позевывает Дима. — Я вчера тебя, когда до дома нес через плечо, она раза два свалилась. Ну и я, чтобы косметика не разбилась, вернулся к машине и положил ее туда.

— Соседи видели? — сдавленным шепотом спрашиваю я.

— Не-а, — отвечает мне Дима. — Я даже порог успел вымыть.

— К-к-какой порог? — от ужаса я начинаю заикаться.

— Ну ты до квартиры просто не дошла. Я тебя прислонил к косяку, пока ключи дверные доставал, тут ты и салютовала.

— Э-э-э, — начинаю мычать я. — Э-э-э… То есть получается, что у меня ключей нет, я заперта.

— Получается, что так, — отвечает мне муж.

— У меня тут просто как бы это… такси под домом… Слушай, а у нас нет дубликата ключа?

— Дубликат есть. Но ты его вчера Марьиванне отдала (это та моя бабушка, которая живет рядом). Ну, на всякий случай — Фасолик же у них.

— Че, ребенка тоже, что ли, отдала? — Я уже не захлебываюсь ужасом и стыдом, я фактически из него состою.

— Ты что, с ума сошла? Мы же ребенка с тобой вместе им отвезли — дня за три договаривались, что они посидят.

За весь разговор первый раз вздыхаю облегченно. Прощаюсь с мужем, пью водичку и… И должно быть, водичка у меня охренительно усваивается, потому что ничем другим я своих дальнейших действий объяснить не могу.

Да, господа, я признаю, что это был какой-то мозговой ахтунг.

Я в черт знает какой раз за этот долбаный день снимаю трубку и звоню водиле.

— Товарищ водитель, — скорбно говорю я. — Понимаете, какая сложилась ситуация. Я действительно заперта в этой квартире и действительно не смогу из нее выйти. А у меня у бабушки день рождения! Но к счастью, вы можете меня спасти!

— Как именно? — изумляется водитель.

— Очень и очень просто, — отвечаю ему я. — Для моего спасения вовсе не требуется лезть на восьмой этаж и вскрывать балконные двери! И даже эм-че-эса никакого не нужно.

— Правда? — еще более изумляется водитель.

— Честное слово! — всхлипываю я. — Всего в каких-то жалких двух километрах от дома, у которого вы стоите, находится дом, в котором живет другая моя бабушка.

— У нее тоже день рождения? — изумляется водитель.

— Нет, — отвечаю я. — У нее есть дубликат ключей от моей квартиры. И если бы вы, многоуважаемый водитель, смогли доехать до моей бабуси, забрать у нее ключи, а потом вновь вернуться за мной, то, клянусь Господом, я бы сполна вознаградила вас за эти муки.

— Ну чего с вами делать, диктуйте адрес, — вздыхает он.

Страшно довольная собой и своей гениальной идеей, я надиктовываю водиле адрес, после чего кладу трубку и иду заваривать себе кофе.

А теперь представьте себе картину маслом. Марьиванна, восемьдесят четыре года от роду. Мнительна, бдительна и подозрительна. Любимая передача «Петровка, 38», любимое блюдо — жареные гвозди. Сидит в квартире с малолетним правнучком, а оттого мнительность, бдительность и подозрительность накручены до необычайного.

Как, вы думаете, она должна отреагировать, когда к ней заявится какой-то хрен с горы и потребует ключи от квартиры внучки, мотивируя это тем, что внучка заперта? А?

Честное слово, мое «Блииииииииииииииииии-иииииииииииинннннннннннн» было слышно даже в Бибиреве — спросите у бибиревцев, и они вам подтвердят. Отшвырнув кофейник, я кинулась к телефону и принялась набирать бабушкин номер. Занято! Набираю-набираю-набираю — занято. От этих коротких гудков к горлу моему подкатывает дурнота, и я бегу в сортир, прощаясь с остатками вчерашней трапезы.

Ну, дальше неинтересно. Опустошив желудок, вхожу в ум и опять звоню водителю (куда мне еще звонить?). Разговор наш краток и позорен. К чести водителя, «дура трехнутая» он произносит не вслух, а про себя. К моей чести, номер я его не теряю, и через три дня мы встречаемся, и я отдаю ему заслуженные бабки. Ведь и правда же заслуженные: такие выкрутасы, и ни разу к черту не послал.

Про меня и маму. Отпуск

Если до сих пор у меня не было памятника, то в июле этого года ждите немереной стелы. Я не просто еду на юг вместе с мужем, я еду на юг с мужем, Тимофеем и мамой. Как известно, статусы «героической матери» и «лучшей дочери» зарабатываются исключительно кровью, а оттого я заранее ем икорку и пью гранатовый сок для гемоглобину. О да: весь год ждать отпуска, чтобы потом, забившись под какой-нибудь вечнозеленый платан, заливать слезами карманный календарик в ожидании отъезда — это так по-нашему, по-катечкински.

Нет, перспектива отдыха с детьми ничуть меня не пугает. В конце концов, Ф. — юный мерзавец, двадцать четыре часа в сутки подпитывающийся энергией космоса, но он является таковым уже три с половиной года. У меня нет сомнений в том, что в первый же день мы нажремся немытой черешни с микробами, заработаем мощнейшую диарею и весь остаток дней проведем в утлом южном нужнике, глядя на небеса сквозь замазанное краской окно. Ну там для разнообразия в бассейн свалимся, хлебнем водицы из лужи, заработаем солнечный удар и непременно потеряем панамку. У нас отпускные неприятности генетически заложены: папинька наш с трех лет родителям отдых изгаживал — то пневмония, то дифтерия, то муха зад кусает… Как только ближайшая больница оказывалась за сто километров от места проживания, так папинька сразу устраивал клиническую смерть и корчи. Так что я ничему не удивлюсь. Более того, я готова к неудачам, готова принять их стоически и даже готова вернуться в Москву в случае чего. Бледная дрожащая мать с блюющим младенцем на трапе самолета — что может быть трогательнее?

Нет, дети меня не пугают. «Кояблики» и загар — это наше все, и вопрос с Фасолием давным-давно решенный.

Мама.

Мама!

Мама, блин.

Ну настолько неоднозначная фигура, что даже не знаю, что писать. Вот есть такие мамы-сволочи. Трепетные громоздкие тетки с собственным мнением по каждому поводу и склонностью к мочеиспусканию в семейный рассольник. Под подушкой — устав, в ногах — грелка, в голове — дохлый дятел. Да сами вы все знаете, чего я распинаюсь?

Не такая у меня мама. Совсем не такая. О том, что вам выдрали печень, вы узнаете за несколько секунд до смерти, ибо мама умеет делать это вежливо, бескровно и как бы даже ненавязчиво. Тихонько вымоет ручки, после чего застенчиво раздерет ваше брюшко, вынет необходимые органы и будет жевать их с таким тяжелым взглядом, что вы себя еще и сволочью почувствуете. Черствой сволочью:).

Каждое дело, будь то прогулка ребенка или штопка носка, должно быть обтяпано максимально муторно и с наибольшим количеством последствий. Причем чем значительнее последствия, тем прекраснее.

Вот, например, вчера я собиралась в магазин. Что требовалось от мамы? Приехать ко мне домой к семи вечера (подменив няню), забрать Ф. к себе домой и просидеть с ним три часа. Фасолик у меня сопливит третий день, но доехать четыре остановки на автобусе — это пять минут. Можно еще такси за пятьдесят рублей поймать. Это три минуты. Короче, в смерть Фасолия через кратковременное пребывание на воздухе я не верю категорически — хоть ты тресни. Что же получилось? А получилось вот что.

Шляюсь я по магазу — и тут звонок. Мама на проводе.

— Катя, но Тима же болен совершенно! У него сопли.

Возражать что-либо бесполезно. Ну что тут возразишь? У него действительно сопли, а совершенно он болен или не совершенно — это высшие материи, и я в них не разбираюсь. Молчу.

— Мне показалось, что у него температура!

— Как это «показалось»? — оживляюсь я.

— Я рукой потрогала, вот и показалось, — отвечает мне она. — И вообще, понятия не имею, где у тебя градусник!

Я железная девочка. Да, я прекрасно знаю, что никакой температуры у него нет. Во-первых, потому что ее не было час назад, когда я уезжала, а во-вторых, потому что у мамы моей руки такие чуткие. Согласно показаниям ее рук у него всегда 39. Но я это опускаю — мало ли… И про то, что градусник в аптечке, тоже не вякаю. Аптечка — место не секретное, и если тебе уж так до ужаса хочется замерить фаренгейты, то термометр найти — никакой сложности. Но я опять-таки молчу. Меня волнует единственная проблема, которую я решаюсь озвучить.

— Мама, — спрашиваю я, — а какого рожна ты делаешь в МОЕЙ квартире? Мы же договаривались, что ты уедешь с ребенком к себе?

— Ну как же я повезу совершенно больного ребенка? — отвечает мне родительница. — Нет, я буду сидеть здесь. Лучше приезжайте быстрее.

Всё. Печень вынута. Вместо того чтобы просидеть у себя дома три часа, занимаясь своими делами, она будет высиживать у меня, задыхаясь от кошек, на которых у нее аллергия, и одновременно превращая мой поход в бег сявки. Ну да, у меня же дома мама задыхается, и у ребенка 39, какой уж тут шопинг?

Когда через полтора часа я прискочу домой, меня встретят:

а) Фасолик, не более больной, чем был утром;

б) полностью раздолбанная квартира («Ну я же не сидела просто так, мы в отличие от тебя играем!»);

в) мама с выпученными красными глазами, нервно глотающая таблетки от котов;

г) коты с выпученными глазами, нервно глотающие таблетки от мамы.

Мне, конечно же, очень захочется сесть на стульчик и спросить у нее: «Ну на фига ж ты все это сделала? Чтобы что?» Но такого удовольствия я ей не доставлю. Плавали, знаем. Она начнет хлюпать, извлечет застиранный платочек и со словами «Подвозить не надо, пусть меня какой-нибудь маньяк ограбит» громко хлопнет дверью. Или даже без слов хлопнет, так еще эффектнее.

Добавьте к этому изрядную долю пессимизма, тягу к летальным исходам и капелюську бабьей желчи — и вот она, моя mom.

Любимая поговорка — «Зачем тебе это, когда лето (зима-осень-весна) уже кончается?»

Май:

— Зачем тебе босоножки, когда лето уже кончается?

Январь:

— Зачем тебе сапоги, нормальные люди уже туфли покупают!

Всесезонное:

— На фига тебе ремонт, пока ребенок маленький?

Не знаю, читали ли вы «Мэри Поппинс»… Там был такой замечательный персонаж — рыбник. Вот этот самый рыбник постоянно говорил что-то в духе «Погода плохая, да и у вас не слишком цветущий вид» и вообще отсвечивал постной харей. Так вот, мама моя даст фору целой стае рыбников. Приехать на дачу, сесть на табуреточку между грядками и, поджав ножки, произнести: «Ну вот и все, тепло закончилось, дай Бог зиму пережить» — тут и у самого махрового оптимиста депрессия приключится.

В общем, как представлю себе все эти прелести в режиме двух недель нон-стоп, аж спина потом покрывается. Холодным.

Про уик-энд с младенцами. День победы

Есть такие женщины, которым дети не мешают. В смысле вообще. В смысле с этими самыми детьми и по горам, и по долам, и на метро в час пик — запросто-пожалуйста. Как-то раз, помню, были в кафе. Входят две мадамки. У той, что постарше, сзади чувал привязан. Ей-богу — такая дура немереная размером с биотуалет и даже цвета, кажется, синего. Ну, в общем, размер и форма «дуры» — это второстепенное. Самое главное, что внутри этой внушительной конструкции детюшка трепещется, ручонками и ножонками сучит и вообще рвется к цивилизации. Садятся тетеньки за столик, чувал расстегивают, детюшку на пол выпускают и принимаются заказы заказывать. Младенец мечется, как заводная мышь, подвякивает там что-то, а дамам хоть бы хрен — чаи хлебают, в окошко смотрят и ребенка не замечают старательно. По логике вещей я должна сейчас написать, как это все некрасиво и неправильно, но я так не напишу. Милые девочки, вам нужно поставить памятник. Преклоняюсь, сочувствую и поддерживаю. В очереди за стелами вы вторые (первая я, конечно же).

После сегодняшнего дня можно с уверенностью сказать, что в дитячьем досуге — я лох, простофиля и бездарь.

Короче, по порядку.

Так уж получилось, что сегодня маленький Ф. маршей насмотрелся (9 Мая же) и через это дело начал выканивать себе прогулку.

— Качу к солдатам, мы купим им танк, сиприз, пистилет и жып на кукумуляторах, качу, качу, качу, качу-у-у-у-у-у-у-у!

В обычный день мы бы, естественно, собрались и поехали. Но сегодняшний день обычным не был: работал работу наш папинька, чтоб его начальству икалось кровавою икотою. Ну и вы понимаете: одно дело погрузить ребенка в машину и отправиться куда угодно, и совсем другое дело — метро. Нет, мы, безусловно, пользуемся общественным транспортом, но вот массовые гулянья без отца семейства не посещаем: очень уж много неудобств. У меня — нервы, у Фасолика — ноги, у бабушки — климакс, и только у папы устав, согласно которому он должен нам всем сроком до конца жизни.

Ну и вот: дитя ноет, я отчаянно сопротивляюсь, воины по ящику мысы тянут, и небо пасмурное, хоть вешайся. Звоню папиньке, взываю к совести — не взывается. В общем, тоже неудивительно. В нашем семействе с совестью туго: неделю назад у Ф. спрашивала: «Где твоя совесть?», так он мне сказал, что за диваном она и такая большая, «что пилямо не достать». Вот примерно то же самое мне и папинька телеграфировал. Дескать, работа превыше всего, и вы там как-нибудь справитесь, и пожрать-к-вечеру-приготовь-да.

«Пилямо ужаш какой-то», — подумала я и пошла собираться на гульки.

Решено было, что поедем в Коломенское (так как это ближе всего) и с собою будут взяты:

а) младенец Ф. (для выгула);

б) коляска-трость (для фокусов «качу на ручки бистла»);

в) бабушка Г. (в качестве ложки дегтя или того самого Г — кому как нравится).

Первое Г. началось прямо у входа в метро «Севастопольская». Малыш Ф. вдруг отчего-то вспомнил, что он малыш Ф., и начал с визгом кататься на ступенях.

Бабушка Г. тоже вспомнила, что она Бабушка Г., и тут же спросила у меня: «Может, у него что-то болит?»

Что мне оставалось делать? Ну да, вспомнить о том, что я Катечкина, и что у меня стальные нервы, и что рявкать предполагается в конце банкета или уж хотя бы посередине, и поэтому я промолчала.

— Что у тебя болит, заинька? — спросила бабушка, наклонившись к Ф.

— Ови машину, ура! — взвизгнул ребенок.

— Заинька, нам всего три остановочки, — елейно произнесла бабушка и выпятила три пальца.

— Двеее! — горько взвыла заинька.

— Три!

— Двеееее!

— Три!

— Двеееееееееее!

— А вон там — милиционер, — непедагогично сказала я.

Почуяв близость правоохранительных органов, Ф. вскочил и поскакал в переход. Бабушка Г. рванула за ним с визгом «Тебя зашибет этими стеклянными дверьми» и весьма отчетливым «Только-и-можешь-что-напугать-зараза», скороговоркой брошенным мне в ухо.

Всю дорогу до «Коломенской» мы молчали. Уже перед самым выходом бабушка решила навести некую светскость и, высморкавшись в платочек, изрекла:

— А «ура» — это он типа теперь так радуется, да?

— Нет, «ура» — это, знаешь ли, «ура», — ответила ей безжалостная я.

Второе Г. случилось на выходе из метро «Коломенская», и это было такое хитрое Г., что я поначалу даже подумала, будто все прекрасно.

— Качу ехать на калясе, — заголосил Ф. — Качу, качу, качу!

Аргумент «все нормальные дети идут пешком», так прекрасно работавший со мной (я до сих пор ежусь при словосочетании «все нормальные люди»), на Фасолика не подействовал. Моему сыну плевать на всех нормальных детей. Предполагаю, что те же самые чувства он испытывает к ненормальным детям и к детям вообще. Поэтому мы немножко поторговались, после чего разложили коляску, усадили в нее младенца и поехали. И вот знаете, такая благодать на меня снизошла — не сказать словами. Молчит. Молчииииит. Молчииииииииииииииии-ииииииит. И главное, люди все вокруг такие добрые и веселые, мы едем, а они улыбаются и расступаются — дорогу дают, значит. Вот, думаю, какая тебе, Катища, клевая идея в голову пришла — коляску с собой взять. Радостная, я поскакала вперед, с тем чтобы вознаградить младенца флагом Российской Федерации. Подбегаю к лотку, деньги вытаскиваю и одновременно выглядываю своих, чтобы мимо меня не проехали. Вдруг смотрю, в народе какое-то оживление, потом плешь образовывается, и выплывает моя мама с Фасолием. И я смотрю на них и уже готовлюсь рукой помахать, как вдруг меня лоточница обрывает.

— Да что вы на них, девушка, так уставились, это же неприлично! У родителей и без вас горе, — начинает отчитывать меня она.

— Какккое еще горе? — начинаю заикаться я.

— Не знаю. Может, аутист, или ДЦП какое-нибудь, или вообще ноги не ходят.

Я еще раз смотрю на свою маму и начинаю понимать, что лоточница права: в Фасолике 105 сантиметров росту, килограммов 18 дури и объяснить появление всего этого великолепия на крошечной детской коляске можно и правда только с помощью диагноза.

— Вот народят в таком позднем возрасте, а потом маются, — продолжает лоточница. — Бедный малыш, и глазки-то какие грустные…

— Ничё. Щас развеселится, — проскрежетала зубами я. — Честное слово, сей секунд исцелю!

С этими самыми словами я подбежала к инвалиду, сопровождаемому развратной позднородящей бабушкой, и начала выбивать его из транспортировочного кресла.

— А ну давай ногами! — орала на него я. — Давай-давай, поднимайся немедленно!

— Ура, ура, ура! — тоненько взвизгивал инвалид и еще крепче хватался за коляску.

— Не смей трогать ребенка! — верещала развратная бабушка и размахивала руками, норовя попасть мне по носу.

Поняв, что мои действия бессмысленны, я вернулась к лотку.

— Ну, сегодня не получилось, — вздохнула я, забирая флажок у продавщицы. — Я обычно по четвергам исцеляю, а не по средам.

Рука лоточницы была твердая и ледяная, как основание флагштока у здания городской администрации. Мы отправились дальше, а она так и стояла с этой своей пригоршней, похоже, даже не почувствовав, что штандарт перекочевал в мои лапы. Мне почему-то показалось, что еще пара минут, и на нее начнут испражняться голуби.

Пока мы уезжали с площади, я объясняла бабушке ситуацию в надежде на то, что она проникнется позором, после чего общими усилиями мы таки изгоним Фасолия из клятой «прогулки». Но наша бабушка ничем не прониклась, а вовсе даже наоборот.

— Давай мы вернемся, и я плюну в лицо этой женщине, — предложила мне она. — Понаберут в торговлю всякого дерьма… Нет, ты вот подумай, разве нормальный человек будет торговать флагами?

— Не знаю, — честно ответила ей я. — Ну вот если жизнь, например, заставит, то, может быть, и будет.

Бабушка оскорбленно промолчала, из чего я сделала вывод, что торговля знаменами — вовсе не наш семейный бизнес и в этом секторе нам долго не продержаться.

Тем временем асфальт под нашими ногами закончился, и началась брусчатка. Брусчатка Фасолику не понравилась, и он начал хныкать и проситься в «мадонис». Никаких «мадонисов» рядом не было. Рядом вообще ничего не было, кроме церкви. Заходить в церковь мы не очень-то хотели (одежда неподходящая), но объяснить ребенку разницу между домом Божьим и харчевней можно исключительно на практике. В храме Фасолик насупился, как-то весь подобрался и даже некоторым образом посмирнел.

— Вот видишь, все понимает! — торжествующе посмотрела на меня бабушка Г. и склонилась к Ф.: — Тимосинька, тебе ведь тут нравится, да?

— Да, нравится, — пролепетал Тимосинька. — А плясать когда начнут?

— К-к-кто? — закашлялась бабушка.

— Все воклуг, — скромно ответил Фасолик.

Не дожидаясь реакции бабушки, я подхватила ребенка на руки и пошла на улицу.

Мы еще немножко покатались туда-сюда, съехали к реке, поднялись обратно, триста пятьдесят тысяч раз поругались из-за того, кому везти коляску, и к главной площади приехали злые и взмыленные. Почувствовав такую благостную для реприз обстановку, малыш Ф. вновь вспомнил, что он малыш Ф., и начал заливаться слезами, требуя поехать «игать к ибятам», ну или, на худой конец, отвезти его в «мадонис пирям».

Вообще, когда сын мой говорит «пирям» — это получается такое очень буквальное «пирям». Порви задницу, на месте извертись, но предоставь, а иначе живые мертвым позавидуют. Я подняла глаза на бабушку, но поняла, что она издохла где-то еще в районе Москвы-реки и помощи ждать неоткуда.

— Так, — сказала им я и замолчала. Я когда не знаю, что говорить, всегда говорю «так».

— И чиво теперь? — спросила бабушка. Она всегда спрашивает «и чиво теперь?», но не потому, что не знает, что сказать, а просто потому что балда.

— Я вас сейчас в ресторан поведу. Вот! — разродилась идеей я.

— Не качу в ресторант! Такие деньжищи щас отвалить! Не качу в ресторант! Лучше бы ребенку ветровку купила! Не качу в ресторант, не качу, не качу, не качу, — поддержали меня родственники.

И мы пошли в ресторант.

К счастью, вокруг было великое множество ресторантов системы шалман. К несчастью, в большинстве из них не было свободных мест. Мы бегали между этими шалманами, Тимка выл, мама шипела, а я делала вид что «все классно, щас еще чуть-чуть — и что-нибудь найдем». Чрезвычайно это паскудное занятие — быть хорошенькой, когда все вокруг гады. Поэтому где-то на пятом шалмане я скурвилась.

— Так, — сказала я родственникам, — я вас сейчас за какой-нибудь столик подсажу. Ничего, посидите в компании.

— Так, — ответили мне родственники, — мы ни к кому подсаживаться не хотим. Не надо нам компаний!

— Не переживайте, — успокоила их я. — Вы такой подарочек, что с вами дольше пяти минут ни один человек не выдержит.

— На себя посмотри, — посоветовала мне мама.

Но я не стала смотреть на себя, а вместо этого начала выискивать жертв. Подходящий объект был найден буквально через пять секунд. За крайним столиком развалилась влюбленная парочка. Они вели оживленный разговор о жизни и так сладко посасывали пиво, что по сценарию им просто-таки требовался некий швах извне. И швах настал. Нацепив на себя самую гадливую из имеющихся в арсенале улыбок, я подошла к парочке и произнесла:

— Простите, пожалуйста, а можно, с вами посидят воооон те двое? Вам не помешает ребенок?

Во взгляде девушки явно читалось, что ей мешают все и вся, но кто ж будет так подставляться на свиданке?

— Нет-нет, очаровательный мальчик, — улыбнулась мне она. — Конечно же, пусть присаживаются.

— Спасибо, — улыбнулась я в ответ, после чего сложила ручки рупором и заорала: — Идите сюда, они согласные!

Девушка как-то странно дернулась, чуть было не пролив пиво, но быстро пришла в себя и передвинулась на другой конец стола. Парень побледнел и принялся тушить сигарету.

— При моем ребенке курят, — ласково сказала ему я. — Не стесняйтесь. А вот пиво лучше подальше отодвинуть — не ровен час, обольет. И соус тоже лучше в сторону.

Результат не заставил себя ждать. Я еще не успела встать в очередь за шашлыком, как влюбленных и след простыл. О них напоминали только два стаканчика с недопитым пивом, полупустая сигаретная пачка и красная лужица из-под кетчупа, который Ф. все-таки разлил.

Ну да, если записываешься в злые суки, надо хоть изредка оправдывать звание.

Вздохнув, я пристроилась за какой-то теткой в очереди и начала считать ворон. Минут через тридцать надо мной начали виться отменно черные экземпляры: я прямо физически ощущала поток ненависти, изливающийся в мою спину.

«Ничего, ща куплю ей пиво, а ему колы, и как-нибудь утрясется, — рассуждала я. — И вообще, раз такая умная, то лучше бы сама в очереди стояла».

Минут через сорок я все-таки дождалась своего заказа и отправилась к столу.

Они сидели там же, где я их посадила, и были очень похожи друг на друга. Разве что оттенок кожи у бабушки Г. отдавал зеленцой, а круглая физиономия Ф. отливала красным.

Эту цветовую гамму я знаю прекрасно: если бабушка позеленела, то значит, с нее сошла всякая светскость и «наш зайчик» превратился в «твое отродье». А если Фасоленька покраснел, то это означает, что бабушка права и сейчас мы за это выкусим.

— Твое отродье кетчуп на нее пролило, — зашипела мне в ухо бабушка.

— А ты бы лучше за ним смотрела, — сказала я, раскладывая тарелки.

— Я не рассчитывала, что ты час простоишь в очереди.

— Ну вот сама бы…

— ААААА! Катя, смотри, что он делает! АААА!

Пока мы скандалили, маленький Ф. схватил кусок мяса размером с половину своей вихрастой головенки и не долго думая вгрызся прямо в середину. По его пальцам и подбородку тек мясной сок, аккуратными лужицами стекая на одежду, и было в этом что-то такое пещерное и низменное, что мы даже замолчали на секунду. Первой очнулась я.

— Положи назад! — гаркнула я на ребенка. — Ты же измажешься.

Испуганный Фасолик выронил мясо и тут же вытер лапы о себя. Прямо об узкую младенческую грудь, упакованную в бежевую куртку.

— Ну все, теперь терять нечего, — мрачно сказала бабушка.

— Ага, — вздохнула я. — Ты вот лучше пиво пей. И ешь, остывает же…

И мы принялись за еду, и Фасолик тоже взял свой кусок, и ел, и все смотрели на нас осуждающе. Ну да, во-первых, от целого куска, во-вторых — запрещенный шашлык, и в-третьих — рукавом утираясь. Наконец, он насытился и полез гулять под стол.

— Это нехорошо, — вяло возмутилась мама.

— Это ничего страшного, — успокоила ее я и пересказала ту самую историю с девочками в кафе.

И вот честно, мы бы так и до конца прекрасно досидели в рассуждениях о том, что «некоторое количество микробов вовсе не вредно», если бы в самый ответственный момент из-за стола не показалась тощая грязненькая ручонка, держащая аккуратный бычок со следами помады на фильтре.

— Ну, знаешь ли, — рявкнула мама, — может, у этих баб по семь детей у каждой. Пошли, сыта я.

— А пиво как же? — спросила у нее я. — Ты же вот не допила полстакана.

(На самом деле мне ОЧЕНЬ хотелось, чтобы она допила, потому что пьяная бабушка Г. — добрая бабушка Г.)

— С собой возьму твое пиво, — вздохнула мама и принялась вставать из-за стола.

И вот тут — я не знаю, то ли она за коляску зацепилась, а может, просто равновесия не удержала — но только она покачнулась и все это пиво на себя и вылила. Целых полстаканчика отменной вонючей «Балтики». Пирям, как бы сказал Фасолька.

А дальше — закон подлости в действии. Вот представьте себе: ребенок такой грязный, как будто ковшовой лопатой подрабатывал, бабка — мокрая и вонючая, ну и я — не просто злая, а злая как сто мильонов чертей. Куда бы направиться подобной гоп-компании? Правильно, прийти домой, запереть замки, открыть духовку и включить газ. Но мы легких путей не ищем. Едва мы выползаем из ресторана, как Ф. видит детскую площадку и изо всех сил рвется туда.

Нам не остается ничего другого, кроме как бежать за ним. Прибегаем, осматриваемся и расстраиваемся. Площадка оказывается не так себе просто площадка, а вовсе даже прикуроченная к другому ресторану. Типа родители кушают на веранде, наблюдая, как их дети лопают песок из песочницы и устраивают драки на лопатках. И я бы рада там засесть, но, во-первых, мы поели (что несущественно, так как можно заказать кофе), а во-вторых, свободных мест нема, и довольно капитально нема — ни одного стульчика. А самое главное — Ф. давным-давно на площадке, и плевать ему на то, что мы как две идиотки стоим перед жрущими людьми, не зная, куда приткнуться.

До кучи бабушка вдруг вспоминает, что она прежде всего бабушка, подходит к краю площадки и начинает вести себя как обычно.

— Тимошенька, не трогай мальчика! — начинает тоненько визжать она. — Отдай девочке пистолетик! А ты, мальчик, не надо его обижать, а то я сейчас спущусь и буду ругаться.

Красная, как рак, я забиваюсь в какой-то угол и нервно прикуриваю сигарету. Говорить бабушке о том, что она ведет себя позорно, смысла не имеет: во-первых, она пьяная, а во-вторых, все равно пошлет куда подальше.

«Ну и ладно, — уговариваю себя я. — Мы тут бываем раз в год, ничего нас никто и не запомнит. Тоже мне, подумаешь…»

А гадская публика, как будто только нас и ждала, — пялится с таким неподдельным интересом, что у меня аж дым в горле застревает.

«Ничё, ничё, — продолжаю уговаривать себя я, — хуже уже не будет. Щас бабушка проветрится немного, проорется, и пойдем — не век же нам тут сидеть. Надо только отстраниться от этого всего — типа это не моя бабушка, не мой ребенок и я вообще не здесь».

Отстраняюсь я старательно и уже вхожу в дзен, как случается страшное. Там посередине площадки стоит какая-то изба-кур-нога. Изба натурально дебильная, потому что в отличие от всех прочих изб в ней нет дверей, а есть некий лаз внизу, извините, между ног. И вот я так отстраненно смотрю, как мое дитя лезет между куриных ног, причем вижу его только по пояс, потому что вторая половина, опять-таки извините, ТАМ. И вот он все карабкается, карабкается, карабкается, как вдруг я смотрю — вместо Фасоличьей попки одна штука в штанах оказывается Фасоличья попка одна штука в трусах. Дырявых (ну карма это, карма, ибо я понятия не имею, откуда у него дырявые трусы).

Резинка у него лопнула, у паразита.

Бабушка тоже видит такую интимность и изо всех сил начинает орать: «Тимоська, иди сюда, мы штанишки поправим, и сразу опять пойдешь играть». Тимоська у нас не лох и на всякие зазывы не ведется. Естественно, в последнем рывке он подтягивается наверх и скрывается в избушке.

Публика давится котлетами и делает звук громче.

Трепеща телесами, бабушка спускается вниз и начинает нарезать круги вокруг домика, увещевая ребенка спуститься. Фиг там! Фасоличка окопался прочно и надолго, и, судя по звукам, их там человек пять, не меньше.

Как вы думаете, что я чувствую?

А уже ничего. Единственное, что меня беспокоит, — это как бы бабушка следом за ним не полезла, там лаз узкий и совершенно не предназначенный для ее восьмидесяти килограммов. Бабушка, застрявшая между ног у курицы, это будет почище десяти голозадых детей, и это я понимаю прекрасно.

В тот самый момент, когда бабушкин голос переходит в предсмертный хрип, Ф. таки выкатывается из домика. Причем, судя по траектории полета, он вовсе не к бабушке захотел, а просто огреб пенделя. Ну двинул ему кто-то из деток, однозначно. Бабушка оживляется, растопыривает руки как вратарь и с визгом «Иди сюда, застудишься же» делает несколько шагов по направлению к нему. Что дальше? Дальше начинается марафон голой попки. На своих тоненьких ножульках Ф. нарезает круги вокруг детских сооружений и, кажется, даже повизгивает от удовольствия. Бабушка бежит за ним следом, источая запах «Балтики», а следом за ними бегут остальные дети. Наконец в едином броске бабусенька ловит унучика и тащит его ко мне. Унучик орет так, как будто его убивают, и отчаянно сучит ножонками.

Но у меня, в общем, уже дзен, и мне уже все равно. Довольно меланхолично я извлекаю из сумки шарфик, продеваю его вместо ремня и отпускаю Фасолия восвояси. Бабушка пытается что-то мне сказать, но я указываю ей на пустой стул и советую присесть, чтобы отдышаться. Через пять минут баланс восстанавливается: Ф. играет с детьми, мама ведет светскую беседу с каким-то мужичонкой, который советует отдать ей Тимонтия в Суворовское, я стираю пот со лба.

«Ну ладно, — размышляю, — в конце концов, все живы, и хотя бы обошлось без травм».

Вздыхаю, достаю из пачки последнюю сигарету, прикуриваю ее, облокачиваюсь на бортик и… и с оглушительным грохотом падаю вниз.

То, что это не приколоченный к краю бортик, а вовсе даже имитация бортика, становится известно, как правило, уже на земле. Впрочем, после моего падения наш баланс только улучшился: к грязному ребенку в сопровождении вонючей бабушки мама с синяком на заднице просто по определению прилагается. Вот я и приложилась.

Про ниночку

Все случилось утром между девятью и десятью, у маленького панельного дома на улице N. На ветку сирени, третью от верхушки, уселся упитанный воробей. Уселся, чирикнул, да и расслабился. Если бы воробей расслабился на пятой, седьмой или даже четвертой ветке, истории бы не получилось. Но это была исключительно вредная птица, и оттого акт дефекации произошел именно на третьей ветке и ни сучком ниже. Клейкая струйка птичьего дерьма довольно долго скатывалась по листьям и наконец остановилась на одном из них — том самом, что упирался в окно второго этажа панельной многоэтажки. Под тяжестью отходов птичьего желудка лист согнулся, и тоненький лучик солнечного света ворвался в спальню, спрыгнул с подоконника, пробежал к кровати и остановился на Нинином носу.

Нина проснулась, зевнула от души, посмотрела в висящее напротив зеркало и ужаснулась.

— Ох! А у меня нос! — вот как ужаснулась она. — Ну надо же!

И действительно, в этом утреннем и таком прицельном солнце выходило, что у Нины — нос, и не просто нос, а нечто выдающееся и некоторым образом случайное — так это, приляпали, чтоб было в наличии.

— Ну ни фига себе приляпали! — удивилась Нина и встала с кровати, чтобы рассмотреть нос получше.

Невзирая на то что беспощадный луч остался на подушке, нос проследовал за Нининым лицом точно так же, как Бобик за ливерной. И хотя это был уже самый обычный нос — чуть курносый, немного веснушчатый и без прыщиков, Нина была неумолима. Так уж устроены женщины, что пережитый ужас накрепко впечатывается в их память наряду с рецептом пирога и датой выдачи аванса у мужа.

«Как флюгер на мэрии», — подумала она, застегивая платье.

«Гаже, чем у Сидоровой», — показалось ей в ванной.

«С этим неприлично жить», — заключила она перед трюмо, завершая макияж.

— Колинька, а когда у тебя аванс?

Муж Нины, Николай Петрович, хоть был не глух и не слеп и уж тем более не состоял на учете в психоневрологическом диспансере, вмиг приобретал все эти качества, едва речь заходила о финансах. Поэтому в первый раз он ответил очень односложно.

— Чиво? — спросил Коленька и зевнул.

— Коленька, ты что, глухой? — удивилась ученая Ниночка. — Я же тебе говорю: аванс когда?

— А зачем? — спросил Коленька и зевнул еще раз.

Пересчитав Коленькины коронки, Ниночка окончательно обиделась.

— Затем что ты жлоб, — ответила ему она. — У меня нос большой, и вообще!

В то утро Николай Петрович был слишком сонный, а оттого совершенно не заметил воронов, кружащихся над его головой: вместо того чтобы объяснить Ниночке, что никакого «носа» у нее нет, тем самым сохраняя семейные отношения и финансы, он зевнул в третий раз и изрек страшное.

— И что теперь? — сказал Коленька.

— Значит, и ты заметил, что большой! — удовлетворенно вздохнула Ниночка. — А теперь только ринопластика!

Еще через две минуты выяснилось, что у Нины не одна беда, а целых две. Коленька не только не захотел давать денег на «какую-то уринопластику», но и вовсе даже обозвал ее дурой и бездельницей. Конечно же, Ниночка, не осталась в долгу и тут же напомнила Коле, что он такое же черствое мурло, как и его папа, но это не принесло ей должного удовлетворения. Как только за Колей закрылась дверь, Ниночка осталась с носом, причем как в переносном, так и в непосредственном — прямом — смысле. Делать было нечего: наплакавшись от души, Ниночка принялась звонить Сидоровой.

— Знаешь, Лидочка, мало того, что он сказал, будто у меня большой нос, так еще и не дал денег на ринопластику!

— Что, прямо так и сказал?! — ужаснулась Сидорова.

— Ну, не совсем так, — вздохнула Ниночка, — но что-то вроде того. Да еще и дурой назвал, можешь себе представить?

— Вот ведь сволочь, — представила себе Сидорова. — И что теперь?

Услышав этот нехороший вопрос во второй раз, Ниночка всхлипнула.

— Не знаю, — честно ответила она. — Вот правда, не знаю. Веришь?

— Верю, — посочувствовала Сидорова. — Может, сесть на диету?

— Какая диета?! — взвыла Ниночка. — Во-первых, с меня и так штаны сваливаются — я тут из любопытства свой школьный костюм примерила… А во-вторых, он ведь еще больше будет вытарчивать, нос-то!

— Да, беда, — согласилась Сидорова.

— Беда, — выдохнула Ниночка.

— Прям совсем беда, — еще раз посочувствовала Сидорова и тоже зачем-то всхлипнула.

На этой похоронной ноте девушки и распрощались.

Лидочка Сидорова была та самая женщина, которая якобы любит себя (ключевое слово — якобы, потому что та женщина которая действительно любит себя, стоит в центре нью-йоркской гавани и собирает голубиное дерьмо). В то время как другие, не очень опытные женщины сутками жевали капустный лист и копили на мезотерапию, Сидорова старательно принимала свое тело «как есть» и пыталась быть позитивной. Поэтому неудивительно, что, как всякая позитивно мыслящая женщина, она положила трубку, решив, что Ниночка — дура, и сразу же отправилась примерять школьные штаны.

Ох, эти школьные штаны! Если бы кто-то составлял коллекцию, я бы поставила их в ряд между раскаленной сковородкой и ведьминым креслом, как особый род пыток для слабого пола. Роди ребенка, построй дом, фикусы разведи, но если при всем этом ты не сможешь впиндюхаться в две кишки, именуемые брюками, — все остальное не считается, привет-корова.

Лидочка кряхтела и так и сяк. Штаны стонали, но не сдавались. Она вдыхала, и выдыхала, и даже было устраивалась на диван, чтобы просочиться в материю лежа. Никак.

«На Нинке висят, — застучало в сидоровских висках. — Болтаются парусом… Колышется свободно… как лодки на море… в отпуске…»

Отпуск! Сидоровская спина похолодела и покрылась мелкими мурашками. Согласно Лидочкиному плану, а также проспектам туроператора уже через две недели она обязана оказаться на Мальте в белом платье и толпах шоколадных мужчин, непременно с дайкири или-что-там-они-пьют, немного растрепанная, с огнем в глазах и…

У штанов был другой план, это Лидочка поняла сразу же.

— Халат-палатка, принятие бассейна в обеденный час, зеленый чай… ну и, может быть, какая-нибудь не особенно популярная экскурсия, — прошипели штаны. — Ты любишь достопримечательности, Сидорова?!

— Слушай, Лель, я понимаю, что это звучит по-идиотски… Но мне за две недели нужно скинуть двадцать килограммов!

Оля, которая все знает, удивилась, но, как и положено девушке, которая все знает, сокрыла этот факт в себе.

— Запросто, — заверила Лиду она. — На завтрак — чай из веника, на обед — веник, на ужин — воспоминания о прожитом дне.

— И что, работает? — удивилась Лидочка.

— Еще как! А уж если от веника отказаться… Кстати, а на фига тебе худеть?

Этот Олин вопрос застал Лидочку врасплох, и поэтому первый раз за всю свою жизнь она сказала правду.

— Я в отпуск поеду, — сказала Сидорова. — Уже через две недели. Мальта!

— Сережа, а у нас вообще есть отпуск? — спросила Лелечка и скрестила ручки на груди. — Или ты прописан на этой своей работе?

Невзирая на то что всего пять месяцев назад Лелечка «стребовала себе на машинку», тем самым действительно привязав мужа к работе, вопрос ее был гениален, потому что предполагал всего две последующие реплики:

а) ну и где он?

б) ну и дурак. Дожил до тридцати трех, а покупка какой-то там машины до сих пор выбивает семью из колеи!

Прекрасно зная своего мужа, Лелечка уже готовилась ко второму варианту ответа с последующим разносом тела. Тело разносилось легко, просто и быстро: неведомо каким образом Леле удалось родить ЕГО ребенка, а по сравнению с ЕГО ребенком все машины, пусть даже красные, терялись и меркли. Прекрасно зная свою жену, Сережа промолчал. Лелечка попыталась было попинать безжизненное тело в виде заявок «Тебе нечего сказать» и уничижительного «Ты только посмотри на меня», но муж старательно изучал потолок и вздыхал, как работник соцслужбы. Через сорок минут Лелечка выдохлась.

— Ухожу к Петровой, доширак в буфете, детской еды не жрать! — сказала она, перед тем как хлопнуть дверью.

* * *

— Нет, без отпуска нельзя, — сказала Таня. — Это я тебя прекрасно понимаю.

— Ну вот представляешь, машину купил, а теперь мне всю жизнь за это расплачиваться, — вздохнула Леля. — Причем ведь гад — ну почти что себе взял, чтобы по магазинам его не таскала в выходные.

— Они всегда так устраиваются, — подтвердила Таня. — Мужики — хитрый народ.

— И как я теперь буду? Так на море хочу…

— Бедная!

— Бедная!

— А Ольгин, между прочим, купил ей машину… И в отпуск, кажется, вот-вот повезет… Саша, да оторви ты голову от компьютера!

Александр Павлович Петров ссутулился, сжался и стал напоминать глаз icq: вроде бы и зелененькое, и активное, но все равно не скажет ничего путного.

— Нет, я, конечно, понимаю, что там тебе интереснее, но все-таки!

— Да прекрати ты строчить эту свою дрянь!

— Ну сколько можно это повторять!

— Я сейчас же ухожу к маме!

— Александр! Павлович! Петров!

— Чемодан в прихожей!

Про мудрость

Третьего дни обнаружила страшную пропажу.

— Катя, где твоя женская мудрость? — спросила мама и пододвинула ко мне чашку с горячим кофе. — Я прямо изумляюсь, в кого ты такая бычара.

— Даже и не знаю, — вздохнула я. — Нет у меня никакой мудрости.

— Наверное, пи-ти-яла! — ужаснулся маленький Ф.

— Разве только вместе с твоей совестью, — вздохнула я еще раз. — Ты, помнится, что-то там про диван говорил…

— Отодвинем? — возликовал Ф.

— Там гора дерьма, — предупредила мама.

— Дерьмо — это очень плохое слово, — обрадовался Ф.

— Я хотела сказать «грязи», — пояснила мне мама.

— А сказала «дерьма», — поправил ее Ф. — Отодвинем пирям!!!

— От вас проще удавиться, — вздохнула я в третий и последний раз и отправилась двигать диван.

Через минуту выяснилось, что моя мама практически пророк. За диваном не было ни моей мудрости, не Фасолькиной совести, а была только одна маленькая кошачья какашка, вот-вот готовая превратиться в каменный уголь. По старому детскому обычаю трогать чего ни попадя Ф. тут же схватил ее двумя пальцами и сунул бабушке под нос.

— Совесть! — рявкнул он.

— Пожалуй, все-таки мудрость, — осклабилась бабушка.

— Уйдите уже куда-нибудь, — взвыла я и указала им на дверь.

Пока они собирались на прогулку, я вышвырнула сплав из совести и мудрости в унитаз, пропылесосила пол и даже протерла его тряпкой для дезинфекции. Но, невзирая на все эти действия, думы шли за мной неотступно и почему-то все время складывались в бабушкинское брюзжащее «И откудова чиво взять?».

А брать мне действительно «неоткудова». Ибо уже от первого правила женской мудрости, гласящего «попустись», внутренности мои сжимаются и становятся печальными, как полуфабрикат глубокой заморозки. Да чего там говорить: я за всю свою жизнь один только раз попустилась, в первом классе. Да и то, кажется, голова у меня болела… Так, когда первоклассник Костя Н. на мою просьбу поделиться конфетой ответил мне, что «ни в жисть сладкого не даст», я не стала драться за добычу.

— Чтобы ты, Костя, провалился, — сказала ему я. — И чтобы в животе твоем завелись конфетные черви. И чтобы они прогрызли все твои внутренности и вылезли наружу через нос. И чтобы тебя долго таскали по больницам, для того чтобы вылечить червей, а потом разрезали и забыли зашить. Не надо нам твоих конфет!

Так сказала я Косте, после чего всхлипнула и поплелась восвояси. Позже, конечно, бабушку вызвали в школу и стали выяснять, откуда ребенок знает такие страшные проклятия, но ничего не выяснили, кроме того, что если «за так» бабушек по учреждениям таскать — печень ссохнется, волосы выпадут и зубы сгниют до черного. Но это уже другая история.

А больше я не отступала, ни-ни. Едва раздается гимн войны, как во мне просыпается Аттила, и пощады не жди. Никакой светскости в духе «Ах, сударь, вы наваляли в мой палисадник, приглашайте врача и секундантов», никаких тебе психологий «Дорогой, ты не хочешь об этом поговорить?» и уж тем более никакого уважения к трупу врага. Убью, попрыгаю на косточках, попинаю от души, после чего отрежу голову, надену ее на кол и поставлю на самое видное место.

Что там дальше? «Ласково убедить»? Да что вы говорите! Недели три-четыре назад довелось мне отведать собственной ласки. Аж вот до сих пор помню, как хаванула.

Поехали мы, значит, с Ф. в магазин. Приехали, народу — толпа, шумно, душно и противно. Я Фасолия в тележку определила на детское сиденье и осторожно вперед покатила. Едем-едем, я у какой-то полки останавливаюсь, беру в руки жестяную консерву, начинаю рассматривать, каких животных они туда напихали, как вдруг раздается глас небес, от которого я не только роняю банку, но даже как-то вся сжимаюсь.

— Да положи уже эту хлень на место! — вопиет глас, причем вопиет так громко и четко, как диктор Центрального телевидения во время чрезвычайной сводки. Шум толпы единосекундно прекращается, и все с интересом начинают смотреть на нас, а кое-где раздаются сдавленные смешки.

Невзирая на то что я прекрасно знаю и эту сталь в голосе, и эти не терпящие возражения интонации, и уж тем более замечательное слово «хрень», никакого другого выхода, кроме как «нагло соврать», у меня не остается. Поэтому я тут же надеваю свою самую гадливую улыбку за нумером пять, значащуюся как «улыбка добрая», делаю самые удивленные глаза из всех возможных и развожу ручками как ярмарочный паяц.

— И кто же научил тебя таким некрасивым словам, Тимоша? — елейно спрашиваю я, попутно обводя толпу взглядом нумер десять, означающим «И как вы могли такое подумать, гады!».

— Мамочка, ну ты же вчера папе сказала: «Поставь на место эту хлень, что ты ее схватил, как дулак», — немедленно отвечает мне Ф. и тоже смотрит на толпу. К сожалению, десять взглядов Фасолик еще пока не нажил, и поэтому у него в запасе есть только один-единственный взгляд, означающий «Да-да, это именно то, что вы подумали! А чему еще может научить эта ногастая сволочь?»

Этот смех я запомню надолго. Единственное утешение — стервец остался без макарошек по-флотски, потому что консерву мы так и не купили.

Но самое мое любимое — про «не переть на рожон». Вообще я могу сказать, при каких условиях я могу на него не напирать. Правильно, нечего мне этого самого рожна показывать! Я, как друг степей калмык, чрезвычайно не люблю препятствий взору и прочих столбушков: или «написаю под», или снесу — уж извиняйте. И ребенок у меня такой же. Давеча тут, опять же с Тимкой, сцену наблюдала. Вам смешно не будет, потому что это прочувствовать надо, а вот я смеялась до слез отчего-то.

Дача. Кухня. Мама варит суп из щавеля в огромной кастрюле на крохотулечной плитке. В уголке за столом сидит Ф., размазывает кусок картошки по клеенке и вообще откровенно скучает.

— Суп готов, — говорит мама и снимает крышку с кастрюли. — Ты вот только эту крышку трогать не смей! Она очень горячая! — обращается она к Ф.

А я в стороне сижу, и как-то так получается, что невольно за ними наблюдаю, причем с хорошим углом обзора, то есть в отличие от мамы, которая видит часть Ф. «над столом», я прекрасно вижу его часть «под столом».

И вот, значит, говорит она про то, что крышка горячая, и на дитенка не смотрит совершенно. А меж тем зрелище открывается прелюбопытное. Еще минуту назад скучающая и лишенная тяги к жизни моська вдруг так как-то вся оживает, сосредоточивается и зажигается нехорошим румянцем. Из растекшегося по столу малыша он превращается в нечто пружинистое, стремительное, вот-вот готовое выстрелить.

Из любопытства бросаю взгляд под стол — и едва не умираю от смеха. Правая Фасолькина ручонка сжата в кулачок, и из этого самого кулачка периодически выбивается указательный палец. Палец дергается туда-сюда, как будто кого-то манит. Бык-бык-бык-бык — палец высунулся, бык-бык-бык-бык — палец убрался. О да, маленький паршивец решает, ткнуть пальцем в горячее или не ткнуть, — причем едва мама смотрит в сторону, как палец высовывается, а когда она вновь поворачивается к столу — убирается. И при этом выражение лица сменяется от решительного до задумчивого, и наоборот. Наконец мама делает несколько шагов в коридор, бросая ребенку последнее: «Не вздумай ее трогать! Не смей! Отшлепаю!» В ту же секунду Ф. взвивается над столом, тыкает этим самым пальцем в крышку и взвывает. Зареванного, его уносят жалеть и ругать.

Безусловно, я знала, что сильного ожога не будет, — в противном случае я бы его, конечно, поймала. Но Боже ж мой, как это было знакомо и как это было по-нашему, по-катечкински! Нам нельзя говорить «нельзя» более одного раза. Или из вредности, или из любопытства, или просто от скуки — но мы ведь сделаем.

Впрочем, совесть с мудростью давно не за диваном, а вовсе даже выкинутые. И впереди такая тьма горячих крышек…

Про сокровенное

Миленькие маленькие детские открытия вдруг да и выдерут тебя из обычной жизни, выдернут, выволокут и понесут, чтобы поставить на самом краю практически Дантовой бездны, одинокого, сомневающегося и совершенно не понимающего, «и на что мне все это теперь, и за что». Если записать в одно предложение, то получится высокопарно — «секс, дети и смерть», будто бы белые буквы красного транспаранта невесть откуда взявшейся демонстрации. А если по отдельности — то ничего, местами даже смешно.

Про секс получилось классически — то есть от нехорошей девочки из нехорошей семьи, с подробностями, самая приличная из которых обозначалась словом «гандон». Дальше было уже не совсем прилично, потому что «гандон одевался на хер», причем не просто так себе когда хочешь натягивался, а только в тот момент, когда «хер надувался как кабачок». Быть может, если бы Галя (именно так звали нехорошую девочку) выбрала какой-нибудь другой овощ для сравнения, огуречик там… или еще какую кукурузку, то ничего страшного бы и не произошло. Но она выбрала именно кабачок. Внучка своей бабушки, я имела весьма конкретные представления о садовых культурах. В частности, «растение кустовое, компактное, плетей мало, плод цилиндрический, гладкий, темно-зеленый, массой 1–1,5 кг, урожайность 7 кг/м. Мякоть беловато-желтая, нежная, очень вкусная. Сорт «Аэронавт»». Ни прибавить, ни убавить.

Что характерно, мои представления о мужских половых органах не отличались подобной углубленностью: единственный виденный мною экземпляр принадлежал соседскому Мише, трех с половиной лет от роду и никак не напоминал беловато-желтые кабачки «Аэронавт». Если уж искать примеры из ботаники — то виденное более всего походило на стручок гороха. Мышиного.

Почувствовав такое наглое агрономическое несоответствие, я немедленно усомнилась.

— Ничё, — успокоила меня Галя. — Оно же не всегда надувается. Но если уж надуется, то получится никак не меньше кабачка!

При этих Галиных словах внутренности мои затрепетали от ужаса, и я задала самый главный детский вопрос:

— И что же… вот прям вот этим… вот туда?

— Ну да, прямо вот в жопу, — расплылась в улыбке Галя.

— А если порвется? — похолодела я.

— Если порвется, то «скорую» можно вызвать, — успокоила меня она. — Говорят, они в последнее время очень хорошо шьют.

Первую ночь после открытия я не спала вообще. На вторую мне удалось перехватить часок-другой, да и то только после того, как я убедила себя, что выпишу номер «скорой помощи» и повешу его везде, где только возможно, включая ванную, туалет и зеркало в прихожей. А на третью ночь решение пришло ко мне само собой, и я практически даже выспалась, невзирая на кошмар, в котором трехгодовалый Миша водил хороводы вокруг моей задницы, вооружившись длинным зеленым цуккини.

— Галя, — сказала я Гале наутро. — Я, пожалуй, просто вообще никогда не выйду замуж и не буду делать ЭТОГО. Никогда-никогда.

— Ха, — сказала мне Галя. — Думаешь, ты одна такая хитрая? Так бы, может, и никто бы не женился. Только вот детей не будет.

— То есть? — замерла я.

— Ну то и есть, — ответила мне Галя. — От ЭТОГО как раз дети и бывают. А если ТАК не делать, то никаких детей и не будет.

— Вообще не будет?

— Вообще.

Галя присела на бревнышко, устроилась поудобнее и довольно доходчиво рассказала мне о процессе зачатия. Из Галиных слов выходило, что если ты хочешь ребенка, то придется стерпеться с кабачком.

— Он ведь поэтому так и раздувается, потому что там ребеночек, а когда ЭТО происходит, ребеночек выползает из него и вползает в тебя, — важно рассказывала мне Галя и показывала пальцами, как именно «ребеночек ползет».

Ребеночек полз, как навозный жук или как какая-то оголтелая блошка.

Я не верила.

— Ну честное слово, хоть вот у мамы своей спроси, — убеждала меня Галя.

— А вот и спрошу! — пугала ее я. — И вообще, что же получается: вышел замуж, сделал ЭТО, а потом, что ли, в туалет не ходить?

— Это еще с чего ты взяла? — удивилась Галя.

— Ну а вдруг, когда ты это самое… ребенок-то и выпадет?

— Ничего и не выпадет, — заверила меня Галя. — Он потом по кишкам в живот вползет и вырастет. Ты что, беременных не видела?

Беременных я, конечно же, видела, и это был аргумент.

— Ладно, предположим, ты ничего не врешь, и он вползает, — со вздохом согласилась я. — А выползает-то откуда?

— А вот этого не знаю, — вздохнула Галя. — Может быть, оттуда же?

— Он же большой будет, — испугалась я. — Ты что, дети не знаешь какие здоровые? Они же с собаку размером, не меньше.

— Знаю, — еще раз вздохнула Галя. — Может быть, потом тоже зашивают?

Вернувшись домой, я первым делом выкинула коллекцию своих пупсиков, после чего, немного послонявшись по комнатам, отправилась к маме. Мама была на кухне и резала салат, поэтому мой риторический вопрос явно застал ее врасплох.

— Мама, а я вот знаю, что дети из живота, — честно призналась ей я. — А как они потом оттуда вылазивают, не знаю. Ты, случайно, не помнишь?

Она, конечно же, почти не помнила, но на всякий случай продемонстрировала мне свой шов от аппендицита и сообщила, что «вероятно, как-то так».

Я перестала общаться с Мишей, пересмотрела свои вопросы и вообще некоторым образом замкнулась. И даже невесть как ухваченный кусок «нехорошего» фильма не расставил всех точек над i. Вообще этот фильм ничем не отличался от всех остальных виденных мною «нехороших» фильмов: круглый бюргер бодро драл белобрысую бюргершу, бюргерша стонала и взлягивала, камера прыгала — ну ничего особенного, одним словом. Но с учетом моего полового опыта сжатая челюсть бюргера и глухие стоны партнерши как-то вдруг наполнились весьма определенным смыслом.

«Ить какие муки принимает, — размышляла я, представляя себе толстенького немецкого ребенка, прокладывающего путь из кабачка прямехонько в бритую по случаю немецкую же задницу. — Вот бедняга!»

Такое несчастливое неведение продолжалось чуть более года, и, что удивительно, я совершенно не помню, как же именно оно рассосалось. То ли кто-то что-то сказал, то ли где-то прочитала, но к восьми годам вопросы исчезли.

Чтобы смениться другими.

Про смерть.

О том, что мы рано или поздно умрем, мне рассказала мама.

— Но это будет очень-очень не скоро, — добавила она.

Самого рассказа в подробностях я не помню, а помню только горячую подушку, насквозь пропитанную мыслью, что ни папы, ни бабушки, ни кошки когда-нибудь не станет и я не смогу с ними поговорить, или посидеть рядом, или хотя бы просто дотронуться. И тогда я поняла абсолютно правильное: нужно любить их быстрее, пока они еще живы и не в земле. И я начала их любить, и любила их два дня. А на третий меня выдрали за краденый шоколад, и я подумала, что «очень-очень не скоро» — это все-таки не завтра. Подумала, и про смерть забыла.

Про летнюю депрессию

Гаже депрессии зимней может быть только депрессия летняя. Правильно — потому что это нелогично и неправильно. Вот в то, что большинству советских граждан от вида сугробов хочется какого-нибудь сеппуку, — в это я поверю запросто. Мне и самой кажется, что после Нового года и до Восьмого марта включительно жизни нет и не предвидится. Ну так… разве что безделку какую-нибудь на валентайн выдерешь, но все равно для бытия этого мало. Но вот чтобы летом, когда жасмин цветет и дети от черешни дрищут, впасть в суицидальное настроение — это практически нонсенс. А меж тем я грущу, и грущу здорово. Или даже нет. Грустью это состояние назвать сложно.

Вот представьте себе большой армейский склад — противогазы там всякие, боекомплекты, кнопка управления миром, само собой, и прочие милитаристские прибамбасы. Все учтено, посчитано, внесено в реестры и теперь томится на полках, ожидая часа X. Там же, между полок, стоит видавший виды стол с сукном, протертым до неприличного, и крепкий школьный стул с поцарапанной спинкой. На стуле сидит человек, именуемый каптером, разгадывает кроссворд в журнале «Лиза» и тихонечко ждет конца света. Это, может быть, каптер-герой, его, может быть, и в космос можно было, и задницей на амбразуру. Или, к примеру, в стан врага на танке, а то и вовсе десантом на Аляску. И уж рука бы не дрогнула, очко не клацнуло, да и вообще на таких людях мир держится… Да только, увы, как говаривала моя бабушка, «кто ж ему дасть». Час X наступает редко, мировые войны бывают еще реже, а с парашютом человека сбрасывать не хотят. И вот от невозможности какого-либо действия в каптере развивается мечтательность, склонность к проступкам и аппетит. Через последний факт он имеет круглую кувшинообразную харю, а через первые два — выговоры от начальства и порицание. Но каптеру все равно, ибо вывести его из анабиоза могут только голые женщины или баталия, а ни того, ни другого у каптера нет.

То, что я — каптер, я поняла недели как уже четыре назад. Причем я не просто так себе каптеришка, а военнослужащий со стажем по всем, так сказать, признакам. Во-первых, у меня есть склад — да-да, теперь я поняла, как нужно называть эти две заваленные барахлом комнаты. Во-вторых, содержимое склада может понадобиться нам только в случае военных действий. В-третьих, я тоже томлюсь иллюзиями, будто мир не спасен исключительно из-за того, что мне не дают такой возможности, а в свободное от дум время наедаю харю и составляю графики цветения бегонии. А в-четвертых, проступки уже начались, и, похоже, это заразно.

* * *

К примеру, на той неделе в четверг проверяла, умеет ли летать мой кот Вася. Если вы вдруг тоже захотите проверить своего кота насчет полетов — не тушуйтесь, я вас сейчас научу. Авиация — чрезвычайно дорогая штука, поэтому начинать придется с затрат. Перво-наперво покупаем пылесос «Электролюкс», тот, который «турбо, с самой большой мощностью и самым тихим звуком, сосу задорого». Приносим домой, разворачиваем, убеждаемся, что пылесосить им невозможно, потому что мощность там и правда такая, что щетку фиг от пола отдерешь, и не расстраиваемся. Правильно, мы его не за этим покупали! Берем пылесос, несколько раз возякаем им по полу в большой комнате, после чего вытаскиваем шнур из розетки (не выключая пылесос! важно!!!) и валим пить кофе, попутно пробуждая в себе каптера, потому что без каптерской смекалки ничего у вас не получится.

Далее наглядно. С четверга.

Бросаю я, значит, этот самый пылесос под окошком и действительно иду пить кофе, с тем чтобы вернуться к уборке позже. Через полчасика возвращаюсь и вижу прекрасное: на оранжевом моем «Электролюксе» спит Васек, жирным телом по турбокнопке расплывшись. А шнур от пылесоса прямо у меня под ногами валяется и не просто так себе впопыхах брошен, а в некотором роде призывно возлежит. И вот если бы у меня, может, были какие мировые задачи, я бы наверняка мимо прошла. Но никаких мировых задач у меня не было, а поэтому я взяла шнурик и тихонько проследовала к розетке. И что характерно, мысли такие инструкторские появились, и любопытство какое-то нездоровое… Короче, секунды три думала, а потом вспомнила пальму сожратую и таки штепсель воткнула.

Взлетел. Натурально взлетел метра на полтора. А вот дальше началось непотребное. Памятка кото-инструктора: прежде чем проверять кошачью способность к полетам, убедитесь, что рядом нет штор.

Потому что у меня были. Льняные.

После непродолжительного полета котокапсула зацепилась за шторы, выпустила когти и превратилась в котовездеход для лунных поверхностей. Выпучив глаза, Василь метался по шторам и истошно орал на своем кошачьем языке. Я тоже орала, только не по-кошачьи, а матом. Но мата Вася не понимал, и поэтому на мое «Слезай, блин, идиот» не реагировал. Вообще в этот момент он больше всего был похож на луноход, который видит стальной бок отчаливающего космического корабля и в панике скачет через кратеры. Слез, конечно. Секунд через двадцать, когда я догадалась, что пылесос нужно выключить. Вместе с карнизом приземлился, подлец. И вместе с половинкой того, что когда-то было моими шторами. Льняными.

Но котоэксперименты не закончились. О да, когда вам совершенно нечего делать, конструкторская мысль развивается необычайно!

Вот, к примеру, в Прохоре нашем дюже развиты корни. Как всякое существо, которое каким-то чудом облагодетельствовали, он осознает степень свалившегося на него счастья и в пасть вам смотрит не хуже приблудного Тузика. Но корни останутся корнями. Как бы я ни кормила Прохора и как бы он ни тырил все, что можно стырить, он все равно наведывается к мусорному пакету. Я очень хороший каптер, и поэтому совершенно точно знаю, что в среднем визиты происходят раз в двадцать секунд, раз в сорок секунд, если огреть тапкой, и раз в шестьдесят секунд, если огреть тапкой и попасть. Так вот тут на днях младенец Ф., сам того не подозревая, решил прохоровскую судьбу одним-единственным вопросом.

— Мама, а что он там ищет? — спросил Ф., залезая в буфет за «шоколадами».

— Наверное, он думает, что его ждет там сюрприз, — не отрываясь от ноутбука, ответила я.

И Ф., конечно же, ушел пожирать сладкое, да вот только слово «сюрприз» осталось и повисло в воздухе. Минут сорок висело, не соврать. А через сорок минут я отправила ребенка гулять и поскакала в детскую. Сюрприз нашелся незамедлительно, на дне ящика с игрушками. Старенький радиоуправляемый грузовичишко, жалкий и бесполезный, как и все то, что покупает наша бабушка. Но все жалкое и бесполезное в руках настоящего каптера может оказаться прекраснейшей вещью. Чуть-чуть почистила контакты, вставила батарейки, проверила работоспособность и отправилась на кухоньку. Грузовик заткнула на дно мусорного пакета, дверь приоткрыла, а сама присела за Фасоличий стул. Рыбонька моя явилась незамедлительно. На мягких лапах просочилась в дверную щель, бросила взгляд на мое обычное место и, убедившись, что хозяйки нет, сразу же ломанулась к пакету. Дождавшись, когда животное углубится в содержимое, я с нескрываемым удовольствием нажала на кнопку. Грузовик зажужжал. Пакет на секунду замер, после чего подпрыгнул и побежал, разбрасывая рыбьи головы и остатки куриных голеней. Невзирая на то что бегать в пакетах крайне глупо и неудобно, куль продержался аж до прихожей, после чего кошачье тело таки отделилось от капсулы и продолжило бег самостоятельно. Но самое главное, знаете что? Плевал мой Прохор на живые пакеты. Пять минут за диваном просидел, а потом опять на кухню. И второй раз выбежал точно так же. И даже в третий. А к четвертому мы основательно загадили пол мусором, и я поняла, что все мои пугалки бесполезны. Прошик — настоящий каптерский кот и уставный режим ни за что не нарушит.

И даже Фасолик шутить научился. Вымыла тут голову, стою в ванной, сушу волосы феном. Забегает дитя и кричит: «Мам, нам в дверь звонят». Выключаю фен, подхожу к двери — никого. В голове проматываю что-то вроде того, что это могло бы быть неплохим началом для рассказа, «а в конце главы ее съедят». Вновь включаю фен, и опять Фасолик ломится.

— Звонят же, мама, ты что, не слышишь?!

— Не слышу, — говорю. Опять фен вырубаю и топаю в прихожку.

Никого.

Вновь включаю — и опять ребенок.

— Мама, там бабушка под дверью стоит.

И вот тут мне как-то так реально не по себе становится.

— Какая еще бабушка? — спрашиваю.

— Стра-а-ашная, — делает круглые глаза Фасолик. — Ты посмотри в глазок.

— Там никого нет, — начинаю рычать на ребенка я.

— А ты посмотри, — ехидно предлагает мне он.

— Сам смотри! — огрызаюсь я.

— Нет, ты! — не унимается Ф.

Собрав волю в кулак и тщательно отгоняя от себя мысли о том, что-с-той-стороны-бабушка-у-которой-изо-рта-вылезает-щуп-и-сквозь-дверной-глазок-вынимает-мне-глаз-мотор-камера-снято, подхожу к двери. Только пристраиваюсь у глазка, как вдруг — бабах — знатный такой пендель под задницу. Охаю от страха и от неожиданности. Оборачиваюсь.

— Это, мама, я такую шутку придумал, — улыбается Ф., сжимающий в лапах приклад от пластикового ружья, которым он меня, собственно, и огрел. — Правда, было круто?

— Выкину приставку, — обещаю ему я и ухожу досушивать голову злая и довольная одновременно. Злая, потому что было и правда круто, а довольная — потому что сынку-то мой растет, как ни крути:).

Так вот и маемся до дембеля. Уж скорее бы в отпуск…

Про отпуск и про рассказ

Из отпуска я вернулась, как и положено, в золотых ногтях и при некотором косоглазии. Вру. Косоглазие у меня не «некоторое», а вполне себе профессиональное. Вот вы, к примеру, хоть раз проверяли зрение у заводчика хомячков поголовьем сорок штук, один другого гаже? Ведь не проверяли! А напрасно. Я вас уверяю, косенький он, как заюшка. Правильно, потому что их — сорок, а он всего один, бедолажный, и на каждого бегуна никаких окуляров не хватит.

В маленьком Ф. квартируются четыре миллиона хомячков и одна оголтелая белка из тех, что тронется разумом, если лишить ее колеса. Нет, он не тонул, не ломал конечностей и даже кашу иногда кушал. С маслом. Короче, все было бы идеально, кабы не одно «но». Ф. терялся, причем делал это так мастерски, что приставленная к нему бабушка ухитрилась похудеть, невзирая на прелести шведского стола.

— Ты что-то как-то паршиво выглядишь, — сказала я ей на пятый день отпуска. — Может быть, стоит попить витаминчиков?

— Сволочь такая, — ответила мне бабушка.

В этой фразе таилось столько обиды на человечество и на меня в частности, что я моментально прониклась ситуацией и решила взять проблему на себя. Проблема брыкалась, верещала «Отпусти нимеднинна», но я была непреклонна. Так вместе с бабушкой и проблемой мы дошли до места проката электромобилей. Сей дитячий плацдарм был выбран мной не случайно: во-первых, территория покатушек огорожена, а во-вторых, у автомобилепрокатчика — сытая харя и кулак размером с заварочный чайник. Короче, то, что он с хомячками не церемонится, было очевидно. Договорившись с дяденькой, что мы вернемся за ребенком через полчасика, я отправилась назад, попутно уча бабушку жизни.

— Вот видишь, — говорила ей я. — Сдала дитятко, и никаких тебе проблем! У тебя есть целых тридцать минут на счастье. Хочешь спи, а хочешь дуй кофе и баранками зажевывай.

— Так уж и кофе, — не соглашалась со мной бабушка. — От твоего сына всего чего угодно ждать можно. А ну как он оттуда удерет?

— Да как же он удерет, если, во-первых, у прокатчика — харя, во-вторых, территория огорожена, а в-третьих, тут охранников больше, чем отдыхающих?

Так, переругиваясь, мы дошли до своего домика, заварили кофе и отправились на балкон. С балкона открывался прекрасный вид на окрестности, кофе был вполне себе вкусным, и бабушка начала отходить.

— Ну, может, и правда ничего с ним не случится. Вон как охранники бегают!

И действительно, в рядах синих рубашек наметилось некое оживление. Они сновали туда-сюда, периодически отдавали команды по рации и вообще были чрезвычайно деятельны.

— Может, какая-нибудь комиссия приехала? — предположила бабушка. — Вот они и стараются.

— Может быть, — зевнула я.

— А ведь хорошо работают! — умилилась бабушка.

— Ага, — умилилась я в ответ.

Так, наблюдая за работой охраны, мы проумилялись минут двадцать. Ровно до тех пор, пока на дорожке не показался Ф.

— А ты чего пришел-то? — спросила я у ребенка. — Мы же тебя должны были забрать! Там небось дяденька волнуется.

— Не волнуется, — быстро ответил мне Ф., юркнул в домик и затребовал чаю.

— Давай хоть деньги пойдем ему отдадим, — предложила я Фасолику.

— Не пойду, — тут же ответил мне ребенок и принялся снимать сандалики.

Почувствовав недоброе, я взяла деньги и побежала на автодром сама.

— Вот тут мальчик был, в бейсболке и с красным капюшончиком, — подошла я к прокатчику. — Я бы хотела за него заплатить.

— А-а-а, мальчик! — вдруг как-то нервозно улыбнулся дяденька. — Этот мальчик далеко пойдет!

— То есть? — ужаснулась я.

— То и есть, — вздохнул дяденька. — Сел на джип, покрутился вокруг и уехал!

— Как это — уехал? — еще больше ужаснулась я. — Куда?

— Далеко уехал, — хихикнул дяденька. — Так что его по рации сорок человек искали. Прямо скажем, вся база на ушах стояла из-за этого вашего стремительного мальчугана. Но вы не переживайте, мамаша. Мы его уже нашли. Вот он, тут — на скамейке сидит зареванный.

С этими самыми словами дяденька обернулся и ткнул пальцем в сторону скамейки. Так как в реальности зареванный мальчик в бейсболке сидел дома и гонял чаи, рассказывая бабушке о том, как играл «в перегонки» с веселым дядей в синем, скамейка оказалась неприлично пустой. Прокатчик побелел и выразил желание немедленно найти мальчика второй раз и выдрать оного самолично.

Я отказалась.

Так что теперь у меня косоглазие, у бабушки похудение, а у Ф. новая коронная фраза «сволочь такая». Так и говорит: «Сатишку не буду, сволочь такая». Доходчивый стал, паразит.

Но на этом мытарства мои не закончились. А вовсе даже наоборот. Как и всякое разумное существо, я рассудила, что отдохну после отпуска, и вообще «не морем единым». О да, не морем.

Самый первый сюрприз был преподнесен мне старушкой соседкой, коей были вверены наши неутомимые коты, числом до двух. Нет, когда я открывала дверь собственной квартиры, я была морально готова к потерям: в прошлом году бабуся забыла запереть кухню, и эта ее забывчивость стоила мне лужи на полу (потому что Васечка вскрыл холодильник) и цветов, обожранных до стеблей (потому что Прошик охоч до флоры). Но в этот раз старушка решила проявить изобретательность, чем неимоверно разнообразила мой досуг. Все гениальное просто: достаточно не менять кошачий лоток в течение двух недель, как он начнет жить самостоятельной жизнью, причем жить с таким размахом, что достанется даже соседям.

— Как будто бы у нас гостил слон, и как будто бы он только и делал, что писал, — печально сказала я Диме, робко переминаясь на пороге.

— Нет, он не только писал, но еще и немножко какал, — ответил мне Дима, оттирая с тапочек продукт жизнедеятельности гостевого слона.

Дальше мы принялись рядить, кто из нас больше походит на золотаря, но чуда не произошло. Вы когда-нибудь видели загорелого ассенизатора с золотыми ногтями и бюстом третьего размера? Нет? А Дима только таких и встречал.

Вздохнув, я приступила к работе и работала два дня. А на третий день мне позвонили из главного женского журнала и потребовали лирики. Звонок раздался как раз в тот момент, когда я в восьмой раз заливала пол «доместосом» и уже размышляла, а не сделать ли мне глоток-другой из бутылочки, чтобы покончить с ЭТИМ навсегда.

— Что-нибудь трогательное можете? — спросили у меня.

— Могу умереть, — честно ответила им я.

Трупов не требовалось.

— Нам, пожалуйста, что-нибудь нестандартное… Так, чтобы в концовке не выяснилось, будто бы он миллионер. А?

— Не переживайте, сделаю алиментщика с судимостью, — пообещала я, с тоской поглядывая на лоток.

— Ждем, — воодушевилась трубка.

Кое-как отмыв себя от трудовых будней ассенизатора, я собрала сумку и двинула на дачу. «Ничего, на природе приду в себя и что-нибудь да накатаю, — рассуждала я. — Дача для творчества — первое дело».

Всю дорогу, пока я ехала в электричке, виделся мне второй этаж, стол с ноутбуком, яблони в окошке и непременный вечерний костерок под пивко — эдакая писательская пастораль, напрочь лишенная низменного. Но человек предполагает, а Бог располагает: Катечкина без низменного, как призывник без герпеса — все хорошо, но чего-то не хватает. И точно.

Ловлю такси на вокзале, называю место, и выясняется, что теперь проезд стоит дешевле. Интересуюсь, отчего же такой коммунизм, и выясняется, что улица моя, до недавнего времени бывшая паршивой, вдруг улучшила свое качество.

— У вас там все битым асфальтом засыпали и катком закатали, — докладывает мне таксист. — Конечно, страшненько, но зато машина хорошо идет.

Радуюсь за улицу, гружусь, едем. Точно, засыпали. Черной вонючей дрянью. Все-все. Кроме одного куска дороги протяженностью тридцать метров. Нашего куска — того самого, что напротив моего забора. Расплачиваюсь и бегом к бабке.

— Бабушка, как же так получилось? — спрашиваю. — Почему у всех дорога есть, а у нас нет? Кто посмел обидеть труженика фронта?

Довольно скоро выяснилось, что труженик фронта обидел себя сам. Неуставная ситуация произошла из-за того, что бабушка удумала поиграть в свою любимую игру «а вот фиг вам», и не просто поиграть, но и снять нешуточный барыш в виде членских взносов за четыре года. Поясняю кратенько: дорогу засыпали самосвалами, по одному на каждые два участка. От садоводов требовались три вещи: выйти на улицу, накрепко поругаться с соседом в процессе дележа кучи и, ухватив свою половину черной вонючести, чахнуть над ней вплоть до приезда катка. Соседка наша баба ушлая и, без литературных экивоков, трехнутая (это та самая женщина, которая кормит своих собачат живыми кроликами). Едва самосвал приехал, как она тут же сгребла асфальт к себе, тем самым прекратив всякий дележ на корню.

— Ну что я с ней, ругаться, что ли, буду? Вот еще не хватало, — деланно вздохнула бабушка.

«Ну, предположим, это ты врешь», — подумала про себя я (при желании моя бабушка и сама живого кролика сожрет), а вслух спросила:

— И что же теперь делать?

По бабкиным планам выходило, что нам следует сидеть на попе ровно.

— Вот в среду приедет комиссия, увидит, что кусок дороги не тронут, а тут я выйду со своей садовой книжечкой — и нате вам, взнос уплочен, а дороги тютя. Четыре года по пятьсот рублей — целых две тыщи получится. Полмашины навоза можно купить.

— Ну ты и балда, — честно сказала ей я. — Наше правление еще ничего никому и никогда не возвращало.

— Сама балда, — ответила мне бабушка. — Вот увидишь, вернут!

И я увидела. Действительно вернули. Через день утром, когда портрет злодея и непутевой главной героини уже окончательно сформировался в моей голове, на нашей улице показался грузовик.

— О Господи, только не к нам! — попросила я у неба.

— Фигушки, — ласково ответили мне откуда-то сверху.

Грузовик развернулся задницей, задрал кузов и принялся избавляться от содержимого, задорно покряхтывая при каждом движении колес. Через десять минут он уехал, оставив четыре кучи битого асфальта и облако выхлопного таза.

— Ну вот, — гордо ответила мне бабка, прочихавшись. — Хоть денег не вернули, зато целую машину привезли! Все-таки не зря я боролась.

— Не зря, — мрачно ответила ей я. — Только кто теперь все это растаскивать будет?

— Как кто? Каток! — Бабкин взгляд пылал такой непоколебимой уверенностью в исходе дела, что я предпочла заткнуться.

Так мы начали ждать катка. Каждые полчаса бабушка поднималась ко мне наверх, чтобы сообщить, что «каток вот-вот будет, а если не будет, то мы и с места не двинемся». Но катка не было.

— Вот ведь гады какие в правлении сидят, — сетовала бабушка. — Но это ничего, мы им не лошади. Ты сиди-сиди, тебе тяжелое таскать вредно. Лучше пиши!

И я действительно сидела и писала. Вопреки законам жанра от всех этих бабкиных визитов открылась во мне нешуточная муза. Герои любили, ссорились, планировали сдаться властям. Конец рассказа был уже совсем близок, как вдруг…

Крик был таким громким, что я чуть не свалилась со стула. Перепуганная, я подбежала к окну. Кричала бабушка.

Ну конечно, пока мы доказывали, что мы не лошади, и вообще идейно боролись, какой-то бодрый дедуська взял тачку, нагрузил ее нашей драгоценной битой вонью и попер к себе в огород. Ясное дело, что бабушка бдила, и поэтому дедуськин хадж можно смело считать последним, но это ведь совсем не главное. Увы.

Едва только дед доскакал до Воронежа, бабушка тут же принялась сигнализировать мне в окно.

— Вставай, нас грабят! — громко и не без пафоса рявкнула она.

— А как же каток? — тут же ответила я ей. — Мне, между прочим, тяжелое таскать нельзя!

— Не развалишься, — сверкнула глазами бабушка.

И тут, впервые, наверное, за пять лет моей творческой деятельности я решилась Сказать Ей Это.

Высунувшись в окно подальше и набрав в легкие как можно больше воздуха, я крикнула — и крик мой был песня.

— Бабушка, я писа-а-ааааааааа-атель, а не асфальтоукладчик! — вот как крикнула ей я.

Ответ бабушки был краток, громок и емок.

— Лопата за сараем, Ахмадулина, — раздалось по окрестностям, и теплый июльский ветер еще долго повторял «фииигова, фииигова, фииииии-гова…»

А потом пошел дождь.

Я долго-долго гребла мокрый асфальт. Гребла, кашляла и думала, что все эти мои герои с их беременностями, свадьбами и похоронами — такая, в сущности, чушь по сравнению с правдой жизни. Поздним вечером я вернулась домой, стерла все написанное за день и придумала новую историю. Такую же кривенькую, как моя дорога, и такую же невероятную, как асфальтоукладчик с золотым маникюром.

Привет тебе, Август!

Про то, как я убила дядюшку

Все началось с них, родимых. С грибочков. Не в том смысле, что мы пополдничали галлюциногенами, — нас, по правде говоря, и так прет, без допингу, а просто понесло меня за шыроежками и хромоножками в славную деревню Ситне-Щелканово.

«Дай-ка, — думаю, — пощелкаю чего-нибудь к ужину, а не то душу щемит».

Встали, выехали, приехали. Настроение дрянь (потому что не жрамши), лес — как медвежья задница (потому что никто не чистит), грибов — фига с маслом (оттого что клятые ситне-щелкановские щелкуны весь мой ценный мицелий повыдергали).

Но я не расстроилась. Мы, грибники, вообще не из обидчивых.

«Ну и ничего такого страшного, — рассуждаю. — Щас на шоссе три корзины куплю, для жежешки сфотографирую, дык местные электронные тетки все волосья повыдергивают от зависти к моим грибным талантам… Координаты, само собой, оставлю… Дескать, вот, в Ситне-Щелканово прогуливалась, а тут счастья на семь ведер «и все такие креееепкие, шляпка-к-шляпке». Теткам — моцион, мне — рейтинги, а клятым щелкунам — горе горькое, потому что армия электронных теток с ведерками — это вам не хер собачий».

Ну и вот еду я, коварные планы обдумываю, а грибов-то и нет. Кабачки есть, огурцы есть, и цветуечков с избытком, а с мицелием перебои. Двадцать километров шоссе — и ни одного алканавта с лисичками, хоть ты тресни. Но я опять-таки не растерялась. Потому что мы, грибники, не только не обидчивые, но и очень находчивые.

«Ну и здоровски, — радуюсь. — Грибы — это значит чистить; чистить — это значит мне; чистить мне — это произвол и скотство, а оттого пусть щелкуны сами развлекаются. Щас приеду на дачку, а там мангальчик и пивка…»

— Все бы тебе пивка, — сказала мне бабушка. — А грибы где?

— В лесу, — совершенно искренне ответила ей я и даже дернула рукой куда-то в сторону щелкуновских чащ.

— А что же вы шлялись-то столько? — немедленно насупилась бабушка.

— К примеру, воздушком дышали, — вздохнула я. — Неужели ты думаешь, что человеку нельзя запросто так по лесу пошляться?

— Я думаю, что человеку, может быть, и можно, а у нас в предбаннике пол гнилой, — перешла к делу старушка.

Для меня это прозвучало примерно так же, как «погода прекрасная, ветра нет, Ивана Петровича убьет садовая мотыга», а оттого я кашлянула и призывно посмотрела на дверь. Дверь промолчала.

Бабушка, напротив, была крайне и крайне многословна.

— Во-первых, мыши, во-вторых, сырость. — Она загибала пальцы, как воспитатель детского сада во время послеобеденного смотра. — В-третьих, там качается как-то… А в-четвертых, я посуду мыла вчера и чуть не провалилась…

— Даже жаль, — прошипела про себя я, а вслух сказала: — Так уж тебе и мыши!

— И мыши! — сверкнула глазами бабушка. — Проще говоря, надо покупать материал и делать!

— Проще говоря, надо покупать материал и делать, — сказала я Диме.

Дима возлежал на втором этаже, читал журнал «Итоги» за 2003 год, и поэтому мое предложение о покупке необходимого для пола материала встретил со свойственным ему энтузиазмом.

— Вы что там, с дуба рухнули? — удивился супруг. — Нормальные люди сначала нанимают рабочих, договариваются, и уж потом…

— Скажи это моей бабушке, — посоветовала я супругу и поскакала вниз, для того чтобы занять лучшее место в зрительном зале.

Как и все гениальное, фильм был короток.

— Не кажется ли вам, Мария Ивановна?..

Марии Ивановне не казалось.

Занавес.

Уже через тридцать минут мы были на строительной базе. Мы — это я, мама, мой дядюшка Игорь и мой поруганный супруг Дементий. Как всякому актеру, которого незадолго до финала топчут лошадьми, Диме захотелось возмездия.

— Я был вообще против этой идеи, и потому в магазин не пойду. Покупайте свои доски сами!

С этими самыми словами Дима принял пятую позицию, прикурил сигарету и сделал вид, что он телеграфный столб.

— Ну и стой, — сказала ему мама. — Что, думаешь, САМИ не купим?

И мы пошли покупать сами. Так как шли мы в строгой очередности (мама — Игорь — я), то наш диалог с продавцом также принял математический характер.

— Половой доски сколько? — спросил продавец у мамы.

— Половой доски сколько? — спросила мама у Игоря.

— Половой доски сколько? — спросил Игорь у меня.

Я быстренько выбежала на улицу, быстренько получила «иди на фиг» от Димы, быстренько вернулась назад и еще быстрее ответила:

— Довольно много, у нас ведь ПОМЕЩЕНИЕ!

Точно так же были куплены вагонка и линолеум и даже ведро белой краски для оконной рамы. Невзирая на то, что за время совершения приобретений меня послали на хер раз, наверное, пять, собой я осталась довольна.

«Все-таки процесс идет, а это главное, — рассуждала я. — А уж потом как-нибудь разберемся».

По правде говоря, в тот момент мне казалось, что строительство — это, по сути, дела такая фигня: всего-то полик поменять, линолеумчик положить, потом еще чуть-чуть вагонкой, а дальше раму покрасить и на тебе — живи. Последнее мне нравилось особенно: я так и видела себя с кистью у рамы, в аккуратном фартуке и косынке, мазок за мазком ведущей семью к новой жизни, без гнили и мышей.

«А в конце я ей скажу: «Вот, бабушка!» — мечтала я по дороге домой, и это самое «вот» выходило таким оскорбительным, таким уничижительным и весомым, что к даче я подъехала в самом прекрасном настроении, не ожидая никаких бед.

И совершенно напрасно. Как только мама занялась Фасоликом, бабушка углубилась в грядки, а Дима перешел к «Итогам» за 2004 год, к нам приехал самосвал, груженный «теми самыми» материалами.

Что характерно, владельцы базы нас не надули, ибо материалов было и правда «довольно много». Если обойтись без литературщины, то, прямо скажем, до-фи-ги-щща.

— Ну у нас ведь ПОМЕЩЕНИЕ, — вяло сказала я Диме, взирающему на шестиметровые половые доски.

— Но у тебя длина пола три метра, — почти всхлипнул он. — Ширина два. Одна доска — двадцать сантиметров. Катя, блин, объясни, зачем нам восемнадцать половых досок по шесть, блин, метров каждая?!!!

— Ну как же? — удивилась я. — Я с запасиком посчитала.

— С чем-чем? — переспросил Дима, при этом лицо его потемнело и стало таким страшным, что я предпочла немедленно смыться. От мысли, что под восемнадцатью половыми досками прячется сто пятьдесят кубов вагонки и отрез линолеума величиной с пол-Парижу («Привет, Дима, а вот и мы, не ждал?»), мне стало совсем дурно. Но издохнуть мне не дали. И даже пендель за математику не отвесили. Награда настигла героя в самом неожиданном для него месте.

Дело в том, что если бы материала было приобретено в количестве приемлемом, то есть немного (а его и надо было немного), то мы бы действовали по веками отработанной семейной схеме. Это как? А очень просто: все приобретенное заталкивается на второй этаж до лучших времен, а именно до того самого момента, когда предбанник сгниет вообще и отвалится самостоятельно. При всем моем уважении к предбаннику произойдет это не раньше, чем через десять лет, а это, согласитесь, срок. А самое замечательное заключается в том, что за этот период весь материал магическим образом рассосется: чем-то растопят печку, кое-что сожгут в самоваре, а остатки вышвырну я с визгами «Хватит лишать меня жизни» (второй этаж мой, и на пятый год половые доски под ногами кого хочешь доведут). И заметьте, никаких хлопот и издевательств над домашними — все произойдет самопроизвольно и не потребует какого-то особенного труда.

Увы.

Я всегда недолюбливала математику, но только в этот раз она впервые ответила мне взаимностью. Приобретенные мной доски не помещались ни-ку-да, кроме как в молчаливую, но весьма укоризненную поленницу, располагающуюся прямо посередине огорода.

— Это ведь на улице испортится, — открыла Америку бабушка. — Такие деньги заплатили, и псу под хвост.

— А я вам говорил, Мария Ивановна, — немедленно отреагировал Дима. — Если покупаешь материал, то строить нужно тут же.

— А и построим, — нашлась бабушка. — Чего нам.

— Построим, — немедленно хихикнула мама. — Плевое дело.

— А если что-то не будет получаться, то это ведь всегда можно и строителей нанять, — поддакнул ей Игорь.

— Ура, — гаркнул Фасолик.

И лишь один незначительный, но тем не менее очень умный человек ничего не сказал. Человек вышел во двор и тихо, но очень быстро пошел в сторону машины.

— Ты куда? — спросили близкие у человека.

— В Москву, — пискнул человек и попытался заблокировать двери.

Но человека выковыряли наружу, поинтересовались, есть ли у него совесть, и отправили на семейный совет.

Вообще можно было и не ходить.

— У меня работа, — тут же сказала мама.

— И у меня, — развел руками Дима.

— Э-э-э, — как всегда, сострил Игорь.

— А вот я могу помочь, — оживилась бабушка. Бабушке можно было оживляться хоть до опупения, потому что когда тебе за восемьдесят, это не возбраняется.

Но когда я про это подумала, было уже поздно: на меня смотрели четыре пары глаз. Или пять, с учетом бабкиных окуляров.

— Ты ведь девочка у нас талантливая, — начала издалека мама.

В предпоследний раз, когда мне это говорили, дело закончилось чисткой сортира, поэтому я посмотрела на нее с недоверием.

— И организаторские способности у тебя на высоте, — продолжил Дима.

— Да, Катька — девка деловая, — подписала мой приговор бабушка.

Игорь молчал. Нет, он бы, может, тоже высказался с удовольствием, но у смертников чутье развито замечательно. А в том, что он пойдет вторым, никто и не сомневался.

В ходе дальнейших обсуждений было решено, что в деле о предбаннике я назначаюсь старшей, то есть руководителем. Вверенные мне силы:

1. Молоток, 1 шт.

2. Дядя-муфлон, 1 шт.

3. Выступающая старушка, 1 шт.

4. Ребенок (они хер тебе теперя, Катя).

Порешив так, рабочая половина семьи засобиралась в город и укатила так быстро, что я не успела сказать «ой».

«Так, Катища, так, не паниковать, — сказала я сама себе. — Не боги горшки обжигают. Бассейн ставили, асфальт клали. Теперь вот предбанничек — ерунда какая, не правда ли?»

«Неправда! — ответили мои честные зеленые человечки. — Ты хоть раз строителей видела?»

Строителей я видела. Вот, помнится, в какой-то рекламе — то ли жвачки, то ли телефонных тарифов — чувак в каске по стройке бегал. У него еще ноутбук в руках был, кажется. Нет, я, конечно, и других строителей видела, но чувак с ноутом мне понравился больше остальных. Правильно, потому что у меня тоже был ноутбук, и в качестве строителя я выглядела еще более неправдоподобно, чем этот рекламный прораб. Короче, я гламурный строитель, и все путем, решила я, открыла ноутбук и принялась составлять план.

Выглядел он так:

1. Пнд. Пол тухлый поменять на свежий.

2. Втор. Кладем линолеум.

3. Срд-четверг. Все остальное.

4. Пятн.!!!!! Покраска окна!!!!!

Как только план был составлен, я прочитала два номера оставленных Димой «Итогов» и немедленно заснула. Сон мой был долог, глубок и спокоен — именно так спят люди, которые знают, что делать.

* * *

Проснулась я рано, в то самое время, когда вверенная мне рабочая сила спала. Убедившись, что в доме бодрствуем только мы двое — а именно я и молоток, — я вышла в клятый предбанник и нанесла первый удар по противнику. Доска треснула. Игорь проснулся.

Если бы за каждое заданное мне «Кать, ты чё, обалдела?» платили по рублю, то у меня была бы не одна шуба, а две.

— Сам дурак, — ответила я Игорю. — У нас сегодня по плану замена пола. Ферштейн?

— Ферштейн, — тут же ответил мне Игорь. — Только я пол менять не умею.

— По-моему, ты ленивая скотина, — сказала я дядюшке. — Давай я тебе пива куплю, скока хочешь, а ты все-таки отдерешь эти доски?

— Да ну их, мерзость такую, — ответил мне дядюшка. — Лучше давай кого-нибудь наймем! А пива ты все-таки купи.

— «За так» не пою, — ответила ему я и пошла кого-нибудь нанимать.

Через час выяснилось, что выбор мой невелик: или таджики, или Камнеед, или сосед Ондрейко.

Самыми привлекательными с точки зрения предложения были, конечно же, таджики: всего пятьсот рублей в день с человека. Но радость моя была недолгой. Оказалось, что человеков должно быть не менее семнадцати (по одному на каждый вбитый гвоздь) и работать они будут недели две, не меньше.

— И что же они будут делать целых две недели? — полюбопытствовала я у таджиковладельца. — Там же только кусок пола два на три.

— Как что? — изумился таджиковладелец. — Ну, сначала им подумать нужно… Так ведь сразу ничего не делается.

Я представила себе семнадцать тажиков-мыслителей в моем крохотном гнилом предбаннике и подумала, что в этом что-то есть… К концу второй недели нам наверняка будет плевать на мышей, гниль и даже на мироустройство в целом.

Тяжело вздохнув, я отправилась к Камнееду.

Камнеед — личность на наших дачах легендарная. Ну, во-первых, он и правда похож на Камнееда — сер, тощ, горящий взор и все такое прочее. А во-вторых, если изловить его поутру, когда он носится по улицам в поисках опохмела, то существо будет кротко, коротко и сговорчиво, а посему сделает все что угодно, вплоть до камнепоедания.

Требуемый объект ошивался неподалеку от торговой точки, где пытался склонить продавца к бесплатной раздаче крепких алкогольных напитков. Продавец морщилась и, кажется, скучала.

«Пора!» — решила я.

— Послушайте, я не знаю, как вас зовут, но нам нужно поменять пол, и мы за это заплатим.

— Дом-то какой? — проскрежетало существо.

«Должно быть, именно так говорит мать-земля», — почему-то подумала я, а вслух назвала адрес. Существо проскрежетало еще что-то и стремительно исчезло.

К тому времени, когда я вернулась домой, Камнеед уже был там и пытался разбирать купленные мной доски. К сожалению, он еще не знал Первое Правило Строителя, за что и поплатился.

Первое Правило строителя: не болтай, а то не похмелишься.

— Это кто у вас такой двинутый столько материала набрал? — улюлюкал Камнеед, вытягивая очередную шестиметровую доску. — Ну вот ведь двинутый — в маленькое помещение такую дуру купить. Нет, ну это надо совсем мозгом…

Закончить фразу ему так и не удалось.

— Вон! — визгливо закричала я. — Вон отсюдова немедленно!

Последним моим строителем стал сосед Ондрейко. В отличие от прочей публики двухнедельных размышлений ему не требовалось, склонностью к выступлениям он не обладал и если и пил, то пил культурно. Впрочем, даже если бы он был не рядовым гражданином, а представителем каннибальской делегации, мне бы все равно пришлось согласиться на его услуги. «Пнд. Пол тухлый поменять на свежий» — с этим не поспоришь.

Единственное, что я знала про наемных работников наверняка, так это то, что их надо периодически поить для ускорения трудового процесса. Поэтому я быстренько сбегала за пивом, и мы вместе с дядюшкой уселись на крыльце, наблюдая, как Ондрейко работает.

Работал Ондрейко здорово, никакого пива не пил, а оттого я расслабилась и несколько утратила бдительность. И совершенно напрасно. В отличие от Ондрейки, пива не употреблявшего, дядюшка мой прикладывался к бутылке регулярно и к вечеру по степени взмыленности ничем не отличался от основной рабочей силы. По правде говоря, когда я засекла дядюшку за непотребным, выглядел он еще гаже, чем отодранные Ондрейкой гнилые доски.

— Ты ведь понимаешь, Игорь, что завтра Андрей уйдет? — спросила я у дядюшки.

Дядюшка понимал, но не совсем.

— Это значит, что работать придется нам — тебе и мне, — пояснила я.

— Гхм, — многозначительно ответил мне дядюшка.

— И попробуй только завтра не встать, заразища. У меня, блин, план, и мы его любой ценой выполним, — завершила свою пламенную речь я.

— Гхм, — еще раз зачем-то сказал дядюшка, после чего мы расплатились с Ондрейкой и разошлись по койкам.

Утро следующего дня не принесло неожиданностей. Дядюшка лежал на кровати и изображал покойного. Мое предложение о раскройке линолеума несколько оживило труп, но ничем, кроме бранных речей, тело не разродилось.

— Ну и зачем было так жрать? — поинтересовалась я у дядюшки. — Ты что, до конца работы подождать не мог?

— Ты, Катя, зверь, — ответил мне дядюшка. — После обеда начнем.

Но после обеда мы не начали. Точнее, начали, но не мы, а я.

С большим трудом я выволокла приобретенный линолеум из дома, расстелила его на газоне и принялась кроить. Получалось довольно пестренько и муторно, так как вместо карандаша у меня был Фасоличий полицвет, а вместо специального ножа — безопасные Фасоличьи же ножницы с головой ослика вместо ручки. Добавьте к этому принесенную бабушкой рекламную рулетку Lay's длиной в один метр — и вы поймете степень моего восторга. Ну, впрочем, я писала, что я гламурный строитель, так что все путем.

Когда подходящий, по моему мнению, кусок был выкроен и вырезан, я пнула дядюшку под зад, и мы занялись укладкой линолеума. Укладывалось хреново: дядюшка выл, линолеум не влезал (ну да, запасик), а главное — выяснилось, что процессу мешает торчащая из стены предбанника раковина, слив от которой уходит в пол.

— Снять, — немедленно приказала я дядюшке.

— А на пиво дашь? — начал торговаться он.

— Дам, но потом, — туманно ответила ему я.

Надо сказать, что я этой фразой года четыре пользовалась, почти что до шестнадцати лет. И ведь работало!.. Но мой дядюшка — это вам не прыщавый школьник.

— Щас давай, а то опять лягу, — тут же пригрозил Игорь.

Вздохнув, я отсчитала деньги. Бабло в стопятидесятый раз спасло мир: дядюшка сбегал в магазин, опохмелился, после чего мы довольно быстро свинтили раковину и настелили пол.

— Ну, теперь можно раковину назад и ужинать, — одобрила я дядюшку.

— Ты знаешь, вот раковину завтра, — ответил мне родственник. — Мне что-то опять плохо стало.

Так как к тому моменту родственник выжрал две полуторалитровые бутылки крепчайшего пива, в природе этого «чего-то» я не сомневалась.

— Без воды же дом оставили, — попробовала я воззвать к дядюшкиной совести.

— И не уговаривай. — Совесть была непреклонна. — Вот, может, к завтрашнему отлежусь, и тогда…

Честно вам скажу, спать я отправилась спокойная как танк. Во-первых, план второго дня был выполнен, а во-вторых, я не сомневалась, что как бы дядюшка ни недужил, вставать ему все равно придется. Утром бабушка обычно моет посуду, и отсутствие раковины на обычном для нее месте крайне удивит старушку.

Увы-увы-увы.

* * *

Дядюшка не только не встал, а вовсе даже затемпературил.

— Свела человека в могилу, — сказала мне после завтрака бабушка. — А еще и дом поломала.

— Знаешь что? — громко сказала ей я.

Бабушка знала.

— Грязные чашки в тазике. Иди в душ и мой там.

(К слову, душ находится на другом конце нашего участка, и это вовсе не крантик со струйкой, а поток воды с высоты человеческого роста).

Как раз когда я захотела нахамить бабушке каким-нибудь особенно страшным хамством, дядя застонал. В воздухе запахло крантами, и поэтому я подхватила таз и действительно побежала в душ.

А дальше начался кошмар. Дядюшка лежал и помирал, бабушка гнобила меня за дядюшку и периодически посылала в душ для мытья посуды. Воды не было. Мои робкие предложения вызвать «скорую» встречались в штыки.

— Не только погубила, но еще и в больнице сгноить захотела, — рычала бабушка. — Сами выходим!

Но дядюшка не выхаживался. Более того, я прекрасно понимала, чем пахнет дело. Высокая температура, боль в грудине, отсутствие кашля и насморка — тут и медицинского образования не надо. До кучи, дядюшка подогревал болезнь репризами «Мне плохо, воды-ы-ы-ы», так что в перерывах между уходом за дядюшкой бабушка лежала с давлением и пила валокордин.

«Ничего, вот Димка с мамой приедут, и уж они точно вызовут врача, — успокаивала себя я. — Им-то ведь бабушка не указ».

К тому моменту я уже окончательно заняла положение сявки, по неосторожности сгубившей невинную душу, и прямо-таки грезила пятничным приездом мужа и мамы.

Чуда не случилось. Так уж устроены все мои родственники, что в больницу едут только тогда, когда смерть покупает оселок. Игорь предпочел остаться на даче и в Москву отправился лишь в понедельник днем. «Скорая» приехала быстро и увезла дядюшку в больницу. Ну в общем, пневмония.

Невзирая на то что я была зла на дядюшку как черт, утром следующего же дня я была в отделении с целью зарядить денег врачам.

«Даже не зайду к нему, сволочи, — злилась я. — Вот книжки через доктора передам только, но в палату ни ногой».

Докторицей оказалась молодая женщина, может, чуть-чуть постарше меня. Она долго отказывалась от денег, но я все-таки засунула ей их в карман.

— Вы, пожалуйста, присмотрите за ним, — попросила я у нее. — Он у нас, конечно, дурной, но…

— Дурной? — вдруг как-то оживилась докторица. — То есть?

— Ну козел он, девушка, — пояснила ей я. — А что такое, собственно?

— Ой, — смутилась девушка, — прямо и не знаю, как сказать. А он у вас точно нормальный?

— Ну не точно, но, в общем, у нас все со странностями…

— Так я и знала, — ужаснулась девушка. — Вы знаете, что он у нас вчера лаял, а потом медсестру укусил?

— Ч-ч-чччего?

Ноги мои подкосились, волосы зашевелились, внутри похолодело.

«Это кранты. Не только довела до больницы, но еще и мозги попортила. Кранты, кранты, кранты», — вот что подумала я.

— Да вы так уж не переживайте, — начала успокаивать меня врачиха. — Мы если что, скрутим его посильнее.

— Не надо никого скручивать! — завизжала я. — У меня деньги есть еще. Я вам дам сколько угодно. Пусть сидит в отдельной палате и лает на здоровье. Это у него все от труда случилось, а так он нормальный был!

— Да лает-то пусть, а как быть с сердцем?

— А что у него с сердцем?

— А вы что, не знаете, что у вашего дедушки недостаточность? — удивилась девушка.

— Мой дедушка помер семь лет назад, — удивилась я в ответ.

— А кто же тогда лает? — уставилась на меня врачиха.

Мы посмотрели друг на друга секунды полторы и поскакали в палату. В палате действительно лаяли и подтявкивали, но делал это вовсе не мой полоумный дядюшка, а какой-то другой, но не менее полоумный дедушка.

— А-а-а, поняла, это я палаты перепутала, — хихикнула врач. — Теперь все ясно. Ваш в конце коридора лежит. Нормально с ним все. Только вот…

— Что?! Что такое, доктор?! Вы говорите как есть, а то меня сейчас уже можно будет рядом с дедушкой пристраивать. Лаять не обещаю, но покусаю стопудово, — зарычала я.

— Ну, у вашего дяди мокрота плохо отходит, а нам анализ нужно взять. Может, вы ему боржоми купите или по спине стукнете? А?

— Будет вам мокрота, будет, — заверила ее я и отправилась к родственнику.

Ровно через две минуты я вернулась в ординаторскую с баночкой для анализа.

— Вот вам, сейте! — протянула я баночку докторице.

— Надо же, целый день прокашляться не мог, а тут так быстро! — изумилась она. — У вас прямо магическое влияние на своего родственника.

— Что верно, то верно, — улыбнулась я ей в ответ и отправилась домой, попутно потирая ушибленный кулак.

Ну да, всего-то зашла внутрь и врезала по спине со словами «А завтра будем класть вагонку!». Говорят, до сих пор кашляет. Впрочем, это вроде как даже полезно.

Про будни

Ох-ox-ox, грехи наши тяжкие!

Три года бодливая корова выпрашивала у Бога рога.

«Уж я бы, — думала корова, — уж мне бы… Ужо бы я всех их, гадов!»

На четвертый год небо сжалилось, и в стойло пришла посылка с фиолетовым штампом. В посылке были рога, немного сахара и открытка: «Носите на здоровье. Канцелярия».

Корова радовалась три дня, а на четвертый побежала на почту. Когда посылка вернулась, в канцелярии пили чай. На дне коробки лежали рога, сахарные крошки и открытка: «Носите сами. Корова». В канцелярии было обиделись и уже начали составлять приказ на самую большую и яркую молнию, но в этот момент позвонил Плохой Танцор, и про корову забыли. Так она и живет в своем стойле, жует жвачку, вечерами гоняет чай, а если кто-то из соседок, забывшись, спрашивает ее про рога, то корова делает вид, что не совсем расслышала.

Я три с половиной года мечтала об одиночестве. Не в плохом смысле этого слова, а вот так, чтобы сигареточку с утреца в тиши, да кофеечку сверху, да еще, может быть, булочку какую-нибудь. Не могу сказать, что до сегодняшнего дня в моем утреннем расписании значились три пожара и погром, но все-таки спокойствия не было. Проснешься, бывало, от воплей «Кучи мультик», к градуснику метнешься, чтобы посмотреть, какие нынче хляби выпали, а там завтрак сготовить-запихать-вытереть-с хари — и вот уже и нянька на пороге: «Доброе утро, Тимоша». Пока оденешь и за порог выпрешь, тяга к утренним заседаниям напрочь пропадает. Короче, чего я тут распинаюсь: сами все знаете.

И вот наконец-то она. Тишина долгожданная. Вторую неделю аж, чтоб ее перекосило, сцуку. Телевизор молчит, готовить ничего не нужно, так… разве что карбофосу себе развести и выпить вдоволь, чтобы цвет лица совпал с внутренним содержанием. Вместе с Василем и Прохором сидим на диване, будто три феечки на скамеечке (читать: как «сказочные идиоты») и взором тухлым лупимся в стенку. Стенка поразительно неинтересная. Все остальное тоже так себе. Из всех событий — третьего дня муха залетела. То-то радости было, то-то веселья: минут семь ловили. А на восьмой минуте насекомая надышалась нашими флюидами и самоустранилась об окно. Мы и тут не растерялись — пышные похороны устроили и сорок дней пренепременно отметим, только вот что делать в оставшиеся тридцать девять, пока не придумали, увы.

Хм… Уборка помещения. Собственно, на уборке я и догадалась, что наш абзац близок. Как узнать, близко ли до абзаца? Да очень просто: если в вашу голову приходят мысли «А разбор шкафа я оставлю на сладкое» — до абзаца рукой подать. Если еще две недели назад нужно было разгрести помещение как можно более быстро и качественно, то есть так, чтобы хватило «на подольше», то теперь задача в корне изменилась. Нет, убирать, конечно, можно, но только так, чтобы осталось «на завтра». В противном случае получится, как у меня в Первый День. В Первый День я имела глупость надраить квартиру «от и до», и глупо улыбалась оставшиеся четыре дня в ответ на мужнин вопрос: «Что ты сегодня делала?» Муху оплакивала, блин.

С едой тоже круто. Завтрак, обед и полдник в саду. Соответственно от меня что? Правильно, ужин. Поначалу извращаться пыталась: то суп с морепродуктами, то королевские креветки в томатном соусе, то еще какую-нибудь хитровывернутую ризотту. А вот фига. Сосиски с горошком, и хоть тресни. Остальное «не качу, сама ешь». И ведь не скажешь же: «Дитятко, мамке делать не фига, что же ты, подлец, полуфабрикаты трескаешь?» Ну да, Ф. не волнует, что любое из его блюд готовится пятнадцать минут, а оставшиеся сто двадцать я играю в «Сапера». Кстати, игры, творчество и книжки тоже не идут. Правильно, потому что, как показывает практика, художник должен быть не только голоден, но и затрахан жизнью по самое не балуйся. Во всяком случае, я могу творить только тогда, когда меня каждые пятнадцать минут тюкают и требуют «играть в пиставку — налить сок — сделать битерброт».

Нет, надежда на светлое будущее есть. Как же без надежды? Режим мой рано или поздно перестроится, и я наверняка привыкну к этой пустоте. В конце концов, до появления Ф. я была самодостаточна, как бронзовое пресс-папье. Но пока единственное желание, которое я испытываю, — немедленно отправиться на почту и сочинить телеграмму: «Носите сами. Корова».

Про карму

Все-таки у меня карма. И карма моя не с того дня, когда мама перестала пить противозачаточные таблетки, а вовсе даже с дедушки, небесное ему царствие.

Так уж получилось, что за всю мою жизнь не было у меня уютного дома. Ну вот не было — и все. Всегда, конечно, найдется какая-нибудь менторская харя, которая, захлебываясь сакральным знанием, примется мне рассказывать, что «уют — это прежде всего нормальная психологическая обстановка в семье». Геть отседова, унылое хлебало, геть! Дуй к своим волооким родственникам и там лечи нехватку ковров гештальтами. У меня семь поколений психов в роду и восьмое в росте. Даже если весь мир начнет орать, что мещанство — это грех, попутно вышвыривая накомодных слоников с балкона, я буду ходить под окнами и собирать выброшенное в корзину.

Родители мои, достопочтенные папинька и маминька, добрую половину жизни искали алмазы и пробовали мерзлоту на зуб, а оттого от низменного были далеки. Нет, все эти «призванные быть последним штрихом мелочи» имелись в избытке: и чеканка какая-то на стене болталась, и картина с бутылью, и акварельки. Только вот декорировать было нечего: над просиженным шезлонгом хоть Джоконду повесить — от этого заднице мягче не станет.

Бабусечка и дедусечка в отличие от богатого духом поколения на мелочи не разменивались. Три комнаты, от обилия ковров напоминающие помещение для случек при гареме, люстра из чешского хрусталя, сервант, комод, горка, два комплекта мягкой мебели и стенка со-страшно-сказать-баром. Нет, вот если бы к этому всему великолепию прибавить наши акварельки с чеканкой, а в бар поставить коньяк и мятный ликер, то мне бы, наверное, и понравилось. Но никаких акварелек у родственников не было, а вместо мятного ликера в баре лежали дедушкин коренной зуб, флюорографический снимок бабушкиных легких и инструкция на стиральную машину «Малютка».

Не могу сказать, что я прямо как-то так страшно расстраивалась. Вовсе нет. В десять лет я была убеждена, что я феечка, принц приедет послезавтра, а на следующей неделе мы купим дога и белый рояль. И самое, наверное, главное — я выросла во всем этом, и потому принимала обстановку как данность. То есть вот есть я — Катечкина зпт есть эти две дурацкие квартиры зпт в них ничего нельзя изменить зпт потому что так сложилось зпт пишите письма зпт главред дурак воскл., воскл., воскл. Я это так популярно вам расписываю только для того, чтобы вы поняли, что вся эта тряхомундия появилась на свет гораздо раньше меня и именно поэтому обрела статус незыблемого… в отличие от дачи.

* * *

С дачей получилось иначе. Собственно, с нее и началась моя карма.

Дачу купил дедушка. До дедушки дача принадлежала человеку со звучной фамилией Цыс. Невзирая на то что Цыс владел участком лет пять, что по дачным меркам совсем не срок, нам в наследство остались два дома: теплый плохой маленький и холодный плохой большой. Маленький дом именовался «кухня», и единственным его достоинством была печь, занимавшая треть пространства и обеспечивавшая кое-какое тепло. Впрочем, по словам самого Цыса, печью он пользовался крайне редко, и мы очень скоро поняли почему. Полистав любую мифологию в части сотворения мира, вы непременно найдете некое Божество, выступающее первородным бульоном (это когда «из него — все»). Цысья печурка обладала ровно теми же свойствами: после первой вязанки дров просыпались мухи, на второй оживали мыши, а с третьей порции в доме начинало вонять тряпками. Подозреваю, что на четвертой вязанке в доме появились бы не Адам и Ева, а вполне бодрые угарные гномики, но дальше третьей порции дров никто не заходил: боялись задохнуться. Вонь нервировала больше всего, и разгадать ее природу не могли довольно долго. Бабушка старательно надраивала углы, вышвыривала старые вещи и чуть ли не ежедневно меняла белье: все напрасно. Как только в топке начинали трещать дрова, складывалось впечатление, что к нам пожаловал сам истопник с двумя комплектами истопничьей обуви, кумом, Бобиком и одной гангреной на троих, причем скорее всего неизлечимой. Разгадка, конечно, нашлась, но уже в самом-самом конце, когда начали ломать дом. Отодрав верхний слой досок, мы с удивлением обнаружили под ним десятки старых телогреек, проложенных между стенами вместо утеплителя. Там же, между стенами, нашлись кое-какие бумажки с документацией, из которой стало ясно, что товарищ Цыс большую часть своей жизни проработал завхозом при туберкулезном санатории, где им и были стырены эти самые ватнички. Худа без добра не бывает: изучив большую часть цысьей трудовой биографии, дедушка ускорился необычайно, и кухни не стало в два дня.

Второй дом прожил немногим больше. От первого он отличался радикально. На первый взгляд все отличия были положительными: ни тебе мышей, ни мух, ни какой бы то ни было вони. Но это только на первый взгляд. Много позже я поняла, что мыши и мухи — это не худшее, что может быть в доме. Более того, если они есть, это практически гарантия того, что в этом месте тепло, иногда дают пожрать и на голову не каплет. Ну не такая мышь дура, чтобы свой серый зад задарма вымораживать. Но самое главное — это даже не холод: в отличие от мыши человек — существо высокоинтеллектуальное и под соусом «у других не чище» проживет даже в морозильной камере.

Самое главное — воры. Представьте себе длиннющий барак (а именно это и было на нашем участке), единственная жилая комната в котором — последняя от входа. Должно быть, клятый Цыс здорово скучал по работе, потому что объяснить строительство крупозного профилактория на участке в восемь соток иными причинами я не могу. Длинный коридор, начинавшийся прямо от входа, пестрел дверями, каждая из которых приводила в небольшую комнатку с крашенным в коричневый полом и отваливающимися от сырости обоями. Всего дверей было четыре. По одной на пациента, плюс терраска для тещи главврача и предбанник для буйных. Проживали мы как раз в этой самой четвертой комнате, на терраске была моя «игровая», а в предбаннике хранились инструменты, коих у дедушки было в порядочном количестве. И вот благодаря этой незатейливой архитектуре дом страстно полюбили воры. В отличие от прочих дачных конструкций, обокрасть которые можно было, только дождавшись, когда уедут хозяева, наш профилакторий был открыт круглосуточно. Стоило только дождаться момента, когда семья соберется в этой самой четвертой комнате, поддеть ломиком дверь — и вперед, выноси что хочешь: хозяева не услышат. Насчет «не услышат» я не шучу. У деда был токарный станок — такая здоровая железная штука для распилки досок весом, весом… ну, в общем, последний раз ее два здоровых мужика едва передвинули. Так вот, этот самый станок не только передвинули и вынесли из дома, но и доперли до калитки. Собственно, калитка воров и остановила. А может, они просто расстроились: зачем, подумали, мы эту дрянь прем, еще надорвемся… Так или иначе, в одно прекрасное утро дедуська обнаружил, что его станок грустит у забора, печально глядя на российские пейзажи, а где грустят болгарка, дрель и электрическое точило — тайна, покрытая мраком. Сказать, что дедушка взволновался, это ничего не сказать. Два дня он бегал по дачам с топором, с обещаниями порубать всех и вся, а на третий набил морду удачно подвернувшемуся под руку соседу и успокоился.

Предполагаю, что именно тогда и возникла гениальная идея «снести все на фиг, построить как следует и зажить наконец-то». Вот это-то «зажить наконец-то» мне запомнилось больше всего. Я под этим самым «наконец-то» существую большую часть своей жизни. О да, прекрасная фея ткнет своей палочкой в глаз, слон в зоопарке закукарекает и снесет страусиное яйцо, а вместо зимней хляби выпадут фиалки… И уж мы заживем так, что страшно себе представить как.

Примерно так мы с бабушкой и мечтали, пока дед возился со стройматериалами. Причем как при строительстве, так и при ремонте у женщин и мужчин совершенно разные подходы к процессу. Мне кажется, это еще с древних времен пошло. Вот, к примеру, у какого-нибудь небритого неандертальца стадия «ужин готов» наступает ровно в тот момент, когда башка мамонта соприкасается с каменным молотком. И глобально неандерталец прав: свежее мясо — половина дела. Но мне гораздо ближе позиция жены неандертальца, которая считает, что ужин — это нечто, подвергнутое тепловой обработке, лежащее на блюде с гарниром из корешков (или чего они там копали, прости Господи). У меня почти нет сомнений в том, что первобытный мужчина предлагал сожрать мамонта «так» и «вообще не париться», И ведь, сцуко, сдох бы этот самый мужчина! Нажил древнего глиста и сдох как миленький. Потому что сырое мясо — это еще не ужин. Как и новые стены, которые вовсе не «заживем». Вовсе!

Новое жилье — это совокупность удачной обстановки и тысячи мелочей, призванных эту самую обстановку завершить. Во всяком случае, мы с бабусей всю дорогу размышляли о том, где будет стоять телевизор, как расставим мои игрушки, с какой стороны повесим полку для посуды и какого именно цвета скатерть следует купить, так чтобы она гармонировала с цветом обоев, которые должны быть «в листик», потому что это дача и еще потому что нравится, ну и шкаф у нас светлый, потому что с зеленым будет хорошо, воскл., воскл., воскл.

А пока мы с бабкой фантазировали, дедуська строил. К слову, строил он быстро и довольно качественно: дом рос как на дрожжах. Нет, в процессе все, конечно, по сто раз перегрызлись — куда же без этого в нашем семействе, — но на конечном результате это не отразилось. Сначала был готов первый этаж, затем второй, после положили крышу и пригласили печника. Печник компостировал мозги еще около месяца, после чего его выгнали, предварительно осудив «за взгляды», и сложили печь самостоятельно.

— Ну что, Марина, готовьтесь к переезду, — сказал дед бабке в одно прекрасное утро. — Стены уже есть, печка хорошая, чего в старом-то доме сидеть?

— Но, Витя, там же еще нет внутренней отделки, — попыталась возразить бабушка. — Там же ведь голый брус, и пакля из швов торчит.

— Это ты, Марин, как хочешь, а только старый дом я начинаю разбирать завтра, — ответил ей дедушка.

Дедушка у меня был очень доходчивый старик и дважды не повторял, а поэтому паковаться мы начали тем же вечером.

Уже на следующее утро, точно расстрельное семейство, мы стояли с бабкой на тропинке и мрачно смотрели на то, как дед разносит наше старое жилье. Под моими ногами валялись несколько узлов с игрушками и одеждой и кое-какая мебель из той, что покрепче. Поплакали, но переехали. Обустроились даже кое-как. Только вот «зажить» не получилось. Потому что когда пакля из стен торчит — это хоть и экологично до невозможности, но глаз совсем не радует.

— Ничего, — успокаивал нас дедушка. — Как-нибудь достроим, главное, что стены есть… Так сказать, основание готово…

Но «как-нибудь» все не наступало. Большую часть времени дедушка лежал в готовом «основании» и строил планы на дальнейшую жизнь. То, что нам ничего не светит, мы с бабушкой поняли окончательно после одного занимательного эпизода. Я очень хорошо его запомнила, потому что вот тут и началась моя карма.

Как-то раз дед зашел в дом с улицы, поинтересовался насчет пожрать и, узрев бабкин кукиш, направился к кровати. Насколько я помню деда, он вообще испытывал некую тягу к вещанию на горизонтальных поверхностях (читать как «лежал и бухтел гаже радио»). И вот, значит, топает дедушка до койки и отчего-то на нее не ложится. Обычно сразу бухался, а тут какая-то заминка. Поворачиваем с бабкой головы и видим, что у дедушки реальная проблема. Ему кепку с башки пристроить некуда. Ну правда некуда. Полки-то нет ни одной. Сам же строил свое основание, дурак старый. Ясное дело, что мы с бабушкой так это гаденько наблюдаем — дескать, выкуси, паразит, до чего ты нас довел. А дедушка все глазенками по стенкам шарит и вообще озирается. Я уже прямо-таки чувствую эпохальное «старый черт», готовое вот-вот сорваться с бабкиных губ, как вдруг дедуська замечает нас, приосанивается и сует руку под кровать. Несколько секунд, и из-под кровати появляется кувалда и здоровущий гвоздь, из тех, которыми скрепляют брус. Презрительно глядя на нас, дедушка подходит к стене, несколькими точными ударами забивает это железное уродство ровно посередке, вешает на него кепку и победоносно ложится на свой королевский одр. Бабка утыкается носом в готовку, я уползаю к своим игрушкам. Выкусили. Зажили. Наладилось.

Справедливости ради следует заметить, что позже и дедушка выкусил, но его выкуса хватило только на одну комнатенку — мою. Так и жить бы нам в экологии, если бы однажды ночью в мое младенческое ухо не попала пакля. С потолка. Умученная цысовской кухней, а может быть, просто по недоразумению — мне лет семь было, не больше — я решила, что мой мозг прогрызла мышь, и подняла страшный визг. Перформанс вышел не кислый, потому что дедушка сразу же подумал, что это опять его токарный станок тащат, и схватился за топор, а бабушка постановила, что у дедушки очередное помутнение и он нас сейчас порубает. Электрической проводки у нас тоже не имелось — так, проводки какие-то, утром скрутишь, вечером растащишь, а поэтому водевиль продолжался минут десять. Через десять минут дедушка вышел на улицу с синяком под правым глазом и моим ночным горшком на левой ноге и долго-долго курил. А ровно через сутки моя комната была готова: стены, обои, потолок — все как надо. Мне даже картинку какую-то повесили, чтобы больше мышами не бредила.

Но на этом все.

То есть совсем все.

Последующие десятилетия мы так и жили в этом полудостроенном доме, с гвоздем, торчащим из стены. И пожалуй, самое поганое в этом проживании заключалось именно в том, что дом новый, и что потенциал у него хороший, и что от этого потенциала ты получаешь, извините, хрен.

Ржавый.

Гвоздь вытащили из стены уже после смерти дедушки; тогда же и принялись доводить дом до ума. Увы. Мы, конечно же, что-то сделали, но за двадцать лет «основание» порядком испортилось. Где-то подгнил пол, где-то отошли доски, предбанник вообще пал смертью храбрых… И вот сколько я себя помню, я в дедушкины дела не вмешивалась, но где-то там, внутри, протестовала отчаянно. «Уж у меня-то будет по-другому, уж я-то заживу, уж в моей-то семье…»

И вот она — своя семья. Своя квартира. Свой уклад. Несколько лет кое-как, потому что с деньгами туго. Но планов громадье, и вообще — за нами будущее. Ремонт наконец-то состоялся. Нет, «сразу все» не получилось. Опять-таки денег не хватило. Но и с ними наладилось в итоге.

И что же?

А ничего.

Как вы думаете, на что я пялюсь каждое утро, пока разгребаю почту или сочиняю свои идиотские тексты? Нет. Это не Джоконда. И не чеканка. И даже не какое-нибудь супер-пупер блюдо, призванное украшать пространство. Нет-нет-нет.

Каждое утро я вижу перед глазами провод для подводки светильника, который никогда не будет подведен.

Про близких

В классическом варианте принято считать, что чем больше у человека близких, тем большее счастье выпало на его голову. Тут тебе и понимание, и десятки плеч, «готовых поддержать», и куча всякой сопутствующей лабуды вроде «позвонить в любое время». Опять-таки, в варианте «классика» следует грустить оттого, что этих самых близких мало, всячески способствовать увеличению их количества, а уже имеющихся хранить в любви и покое, как коллекцию дедушкиных марок.

Весь этот титанический труд производится исключительно из-за одного свойства «тех, кто рядом»: они вас знают. Как им далось это самое вас знание, не так уж и важно: вам могли вытирать задницу, а может быть, вы просто блевали в одно ведро (я тронутая, меня сближает) или вместе наведывались по экскурсионному маршруту «под стол». Важно то, что это самое знание предполагает безоговорочное, очень быстрое и очень точное понимание ваших проблем. То, что не решишься рассказать чужому, потому что неудобно/долго объяснять/бобик сдох, близкому вываливается на раз, причем этот раз может случиться в любое время суток.

Но это все преамбула, как вы, наверное, уже догадались. Амбула же заключается в том, что та самая телефонная свинья, которую мы подкладываем близким ближе к полуночи, случается не так уж часто (и слава Богу!). А вот годятся ли близкие для обычных жизненных ситуаций — это бааальшой вопрос.

Вот простейший пример из «Катечкиной классики». Допустим, мой муж не хочет покупать мне сапоги. В примере этом нет ничего удивительного и неожиданного, так как действительно не хочет. Семи лет совместной жизни вполне хватило для того, чтобы понять, что во вселенной есть две бесконечные вещи: собственно сама вселенная и моя, катечкинская, обувка. Но это к делу не относится. К делу относится то, что у меня дамская проблема размером с земной шар, и с этой самой проблемой я могу позвонить двум своим подругам — Свете («неблизкой») и Лене («ближе только allways»).

Начнем с неблизкой Светы, которая меня не знает.

— Свет, — скажу ей я. — Ты представляешь, вчера видела клевые сапоги, а мне их не купили.

Так я скажу, а потом начнется елей.

— Вот ведь козел, — скажет мне Света. — Нет, все-таки современный мужик измельчал.

— Измельчал, — горько отвечу ей я и даже всхлипну.

— Не переживай, — ответит мне Света. — Мне тоже не купили.

— Вот ведь козел, — посочувствую Свете я.

Следующие десять минут мы будем обсуждать козловодство вообще и в частности, всячески жалеть друг друга и, наконец, расстанемся с чувством взаимной симпатии. Да, не близки — в ведра не блевали, задниц не вытирали и под стол не прогуливались. Да, может быть, в разговоре отсутствовала глубина и тайные смыслы. Да-да-да-да. Но так ли это плохо?

— Великина, ну на фига тебе пятая пара? — скажет мне моя близкая подруга Лена.

Само собой, секунд на десять я ошалею от душевности, а потом перейду в контрнаступление: а чего теряться, я тоже близкая, значит, можно.

— Но ты ведь покупаешь четвертую куртку на осень, Леночка? — ехидно поинтересуюсь я.

— Но не пятую же пару сапог, — нервно ответит мне Леночка.

Следующие сорок минут мы будем обсуждать, кто из нас больший гад, а под конец зашвырнем друг в друга трубками. Не бойтесь: перезвоним. Во-первых, у меня не пятая, а седьмая пара сапог, а у Лены вовсе даже не четвертая, а шестая куртка, и, кроме того, мы когда-то блевали в одно ведро, а это, согласитесь, не шутки. Но осадок останется, увы.

А самое поганое, что эта «сапожная ситуация» распространяется практически на все.

Так, к примеру, встреча на улице с человеком «не близким» чаще всего заканчивается взаимными расшаркиваниями на тему «как ты здорово сегодня выглядишь» и обещаниями «прийти в гости непременно». Ничего обязывающего — встретились и разошлись как каяблики в Фасоличьей Ванне. Но не таков хорошо натренированный близкий. Не та-ков! Он точен, как снайпер, обстоятелен, как учебник по сопромату, и уныл, как похмелье старшеклассницы. Ну кто еще скажет вам, что вы подозрительно бледны, попутно поинтересуется состоянием вашей сердечной системы и посоветует больше бывать на воздухе? Правильно, только свое… э-э-э… родное, так сказать. И это не важно, что даже в лучшие годы своей жизни вы не цвели, как райский сад, а ваша сердечная система напомнила о себе только секунду назад, при упоминании о воздухе. Совершенно не важно: близкому лучше знать. Или вот еще одно беспроигрышное приветствие от любящего сердца: «Катя, ты поправилась, но тебе это к лицу». Угу-ага. «Катя, ты наступила в собачью кучу, но от тебя почти не воняет». Причем чем ближе к телу, тем веселее. Так, моя мама даст фору десятку моих подруг. «Он что, тебя бил?!», брошенное вместо приветствия, способно создать такое настроение, как будто вас не то что били, но нещадно отметелили «пирям».

Кстати, касательно визитов. Как показывает практика, мудро поступают не только медведи со свиньями, которые шляются в гости на зорьке, но и граждане, выбирающие самых дальних знакомых в качестве жертвы.

Только при визите к малознакомой Оле-Люде-Тане вы можете смело рассчитывать на то, что:

A) В доме будет чисто. Не потому что там чисто всегда, а потому что Оля-Люда-Таня еще не знает, что у вас дома такой срач, что ей лично нечего стесняться.

Б) Пельменей не предложат. Не потому что не едят сами, а потому что кто вас знает, может быть, вы завтракаете фуа-гра или еще какой-нибудь дохлятиной.

B) Не исключено, что в качестве выпивки навертят мохито. Правильно, потому что за Олину-Танину практику вы первый тысячник и писатель, и она еще не догадывается, что тысячники лакают все, что нолито, включая жидкость для промывки катетеров, а писатели не побрезгуют и водой для полива герани.

Всего-то один не близкий человек, а как много плюсов!

С человеками близкими все как-то, знаете ли, короче. Совсем коротко, по правде говоря. Совсем.

— Кофе тама, Великина.

И ни прибавить, ни убавить. Между прочим, печалиться нечего: хорошо, что «тама», а не в магазине.

Но самое-самое гадкое знаете что? Самое гадкое, когда человек, «знающий вас», начинает считать, что он знает вас лучше, чем вы знаете себя сами. Как говорит младенец Фасолий, «за такие вещи я уйду к другой матери».

Практика показывает, что самое простое и пустячное на свете дело — это улучшить чью-то жизнь. Ей-богу, проще, чем в носу поковырять. Так, например, по словам близких родственников, моя аура непременно воссияет, если я:

— начну больше гулять на воздухе («Дорогой Дима, ты и здесь не оригинален, следует читать как «шляйся сам»»);

— выучу английский язык («Ну что ж, бабушка, после бисероплетения английский, можно сказать, прогресс»);

— серьезно увлекусь плаванием («Привет, папка! Теперь я знаю, зачем ты родил второго ребенка»).

И это далеко не полный список идей, направленных на то, чтобы сделать из меня Человека.

Если вы думаете, что я ругаюсь с родственниками и посылаю их к «другой матери Фасолия», то сие есть глубочайшее заблуждение. Я со всем соглашаюсь. Всегда и со всем. А то кто его знает, вдруг какая-нибудь гадость приключится, а позвонить будет некому?

Про день рождения Фасолия

Читали сказку «Волшебный холм», про то, как доврефьельский тролль приезжал в гости к лесному царю? На самом деле добрых пятьдесят процентов андерсеновского текста посвящено тому, как лесной царь с челядью готовились к встрече — они и котлы мышиным салом чистили, и репейниками ужей начиняли, и вообще извращались по-всякому, и вот именно эта самая атмосфера кипиша, какого-то бесконечного шевеления и запомнилась мне больше всего.

К чему это я? Вот к чему.

1. У Ф. день рождения через две недели.

2. Лесной царь сосет.

Бабки в полной боевой готовности и вот-вот вынесут дверь стойла. Папинька прячет кошелек в большую черноморскую раковину и думает, что об этом никто не знает. Фанаты кубиков Зайцева жрут кубики Зайцева и какают карточками Домана. И шепотки, бесконечные шепотки о том, «что и как будет, если будет вообще».

«Как будет», действительно непонятно. Зато очень хорошо понятно, что будет и почему приключится это самое. Согласно правилам, заведенным в нашей семье, неожиданностей не произойдет и будет, конечно же, кошмар.

Еще месяц назад выяснилось, что ребенку нечего дарить, так как на «боинг» у нас не хватит, даже если я разобью большую черноморскую раковину и найду папинькин портмонет. Этот отрадный факт всплыл на свет в тот день, когда я позвонила подруге с визгом «понимаю, что это ненормально, но у него все есть, причем этого «всего» штук по десять, не меньше».

— Ну ты спроси у него, чего он хочет, — посоветовала подруга и зевнула. — Тоже мне, «дарильщица»…

— Спрошу, — грустно пообещала ей я.

Фасолий был благодушен и немногословен, точь-в-точь как житель Крайнего Севера, нахлебавшийся огненной воды.

— Питерь хочу самолет, — важно сказал мне он. — Хороший такой самолет вачета.

— Ты вачета модельку хочешь или чтобы летал? — умильно полюбопытствовала я, скрыв вздох облегчения: все-таки самолет — это вам не говорящая кобыла…

— Питерь вачета чтоб летал, — пояснил Фасолий.

— Хорошо, деточка, — пообещала я ему. — Будет тебе летающий самолет.

— Ага, только с двумями местами, ладно? — расплылся в улыбке ребенок.

— С чем-чем? — насторожилась я.

— Ну с двумями местами, чтобы для меня и для бабы Гали. Мы вместе с ней летать будем вачета.

Всю следующую неделю мне снилось, будто я лежу в дешевом фанерном гробу, а надо мною летают Фасолька с бабой Галей, причем ребенок летает на самолете, а баба Галя «так»… Ей-богу, чуть невроз не заработала вачета.

А дальше начались скандалы. Ведь всем известно, что мать ребенка, у которого все есть, хорошей не может быть просто по определению. Даже мать ребенка, у которого нет ни хрена, кроме глиняной свиристелки, окажется в лучшем положении. Ну типа она ему так фантазию развивает нешуточно: у него свиристелка — это и сумалет, и кобыла, и пистилет, когда потребуется. И вообще, круче матери ребенка со свиристелкой может быть только мать ребенка с обувной коробкой.

Мать ребенка с пятьюстами машинками, тремя гаражами на пятьдесят парковочных мест каждый, двумя снегокатами, самокатом, велосипедом, самолетом, железной дорогой, игрушечным верстаком, четырьмя наборами доктора, оружейным складом Шамиля Басаева и прочими приколами от мультипликации — это не мать, а падшая женщина. У нас ведь для чего подарки существуют? Вовсе не для того, чтобы ребенка порадовать (про обувную коробку я писала выше). Подарки существуют исключительно для того, чтобы некоторые нерадивые матери могли компенсировать нехватку своего внимания к отроку посредством денежных знаков (бабушка ™). В самом крайнем случае принято считать, что мать не наигралась сама (папинька ™) или «деньги карманы жгуть» (прабабушка ™).

Стоит ли говорить, что при такой аргументации со стороны родственников обстановка в семье накалилась до необычайного?

«К этим людям нельзя поворачиваться спиной — или в задницу отымеют, или крылья оттяпают», — подумалось мне в понедельник. Как только мне это подумалось, большая черноморская раковина вдруг неожиданно упала со шкафа, закашлялась и выплюнула папинькин кошелек.

— Привет, брат, — сказала я ему. — Давно не виделись.

Кошелек презрительно сморщился и сделал попытку заползти под шкаф.

— А питерь фига, — погрозила я ему, после чего, хорошенько покопавшись во внутренностях жертвы, отправилась в магазин.

В магазине меня не поняли и даже попробовали оскорбить.

— Эта развивающая магнитная мозаика может быть прекрасным подарком для умного ребенка, — попыталась объяснить мне продавщица. — Ну вот скажите, если бы вам такую подарили в четыре года, вы бы что, не обрадовались?!

«Я бы решила, что меня обманули и вот-вот сдадут в сиротский дом», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

Медленно, но верно мы обошли весь отдел, и все время выходило так, что мой ребенок или идиот, или зажравшаяся скотина, или (о ужас!) бабушка-прабабушка-папинька™ правы. Последнего факта я признать не могла.

— А ну-ка, покажите мне вон тех пиратиков и вот этот говорящий череп, — потребовала у продавщицы я.

— Это с шести лет, — отрезала девушка. — А череп может вызвать агрессию.

— Пожалуй, да, — горестно ответила ей я, разглядев ценники на «пиратиках» и на «черепе», — за такие штуки можно и по шее огрести.

К сожалению, чтобы там про меня ни сочиняли, жена я правильная: все-таки все, что дороже бюстика Бисмарка, должно приобретаться совместно или хотя бы оговариваться. Есть, конечно, вариант «поставить перед фактом», но конец октября — чрезвычайно неудачное время для баталий: за неделю до Фасоличьих торжеств годовщина нашей свадьбы. Да, я по-прежнему хочу сапоги стоимостью как пять коробок с «пиратиками», а говорящий череп приложится бесплатно в лице папиньки, узнавшего цену обувки.

В общем, из магазина я вернулась без покупок, но с двумя возможными вариантами развития событий: или найти что-нибудь другое вместо «пиратиков», или мягко подтолкнуть папиньку к идее их покупки («Да купи ты что хочешь, только уже замолчи»).

Заметьте второй раз: я правда очень хорошая жена, потому что начала с первого варианта.

Два дня я ковыряла Сеть на предмет недорогого, но практичного подарка, который бы удовлетворил всех. Папиньку в части «не очередная игрушка, которую он бросит так же, как и остальные», бабушек в части «раннего развития», и конечно, самого Фасолика, тяготеющего к широте размаха (моя сынка… моя-я-я-я). Не нашла. Ну не выпускают недорогих практичных «боингов» с магнитным алфавитом вместо приборной панели и «двумями местами» для бабок. Увы. Отчаявшись, я даже накропала ночной пост для мирового разума, решив, что «скопом» будет думаться лучше. И тут пролетела: «скоп», он только для свального греха хорош, но никак не для советов. Пятьдесят шестым комментарием мне пришло предложение подарить ребенку коньки.

Кхм…

Пятьдесят шестой комментатор, я пишу это только для тебя. Вот представь себе: осень, асфальт, листики желтые кружатся, солнышко светит — одним словом, прекрасное теплое утро. Это утро твоего четырехлетия, дорогой пятьдесят шестой комментатор. Двери детской открываются, и заходят радостные папа и мама. «Любимый сынок, — говорят тебе они. — Мы пришли поздравить тебя с днем рождения. Твой подарок лежит на столе. Ты еще не очень хорошо понимаешь, что такое день рождения, но уже прекрасно знаешь, что такое подарки». Радостный, ты бежишь к столу и… и видишь два ботинка с железной хренью, привинченной к подошве. Вероятно, дорогой пятьдесят шестой комментатор, ты уникальный ребенок, потому что ты тут же обнимешь родителей и скажешь им: «Как же я счастлив, мама и папа, получить эти чудесные башмаки с железной хренью на подошве, которыми я могу воспользоваться через пару месяцев, когда пойдет снег». Я преклоняюсь перед тобой, мой дорогой пятьдесят шестой комментатор, и страстно завидую твоим родственникам. Я также заранее преклоняюсь перед теми людьми, которые напишут мне, как радовались шайбе, подаренной на двухлетие, боксерской груше, преподнесенной на крестины, и сачку для бабочек, заботливо уложенному под новогоднюю елку… Еще раз: я преклоняюсь и падаю ниц.

С чего бы это меня разобрало такое умиление?

Наверное, с того, что в ситуации с преподнесением коньков осенью четырехлетнему Ф. меня волнует один-единственный вопрос: каким именно коньком он зашвырнет в нас вначале — правым или левым?:)

Это, конечно, может быть, и шутка, но вытянутая детская моська, наполненная самым неподдельным и самым горьким детским разочарованием, шуткой не будет.

Единственный плюс от этой истории — а у меня без плюсов не бывает никогда — я так хорошо прочувствовала процесс конькодарения, что с папинькой обошлось без церемоний.

— Ну что там тебе насоветовали? — спросил у меня муж, когда я закрыла компьютер и открыла пиво. — Что ты вдруг смурная такая стала?

— Знаешь, не нужны мне никакие сапоги, — сказала я ему. — Мы подарим ребенку пиратов и говорящий череп. И ничего другого.

Должно быть, у меня было очень нехорошее лицо, потому что папинька тут же ответил мне «ладно-ладно».

Вечером того же дня мы нашли магазин, где закажем «пиратиков», а утром следующего мне купили сапоги. Правильно, за теперь почти уже шесть лет брака папинька знает, что неподдельное детское разочарование — это не самая подходящая эмоция для дат, и при этом совершенно все равно — четыре ли тебе года или целых двадцать семь. Во всяком случае, за эти шесть лет папинька ни разу нас не разочаровывал. Ни разу.

Ну а мы его тоже любим вачета.

А питерь в особенности:).

Про несовершенство мира. Кратенько

Теперь я точно знаю, что такое несовершенство мира.

Несовершенство мира — это когда:

A) Ты встаешь утречком и обнаруживаешь что коты налили в твою любимую кожаную сумку.

Б) Причем сумку ты находишь уже в ванной, в момент, когда папинька как следует вымыл ее водицей («А чё, я хотел как лучше»).

B) Горестно вздохнув, ты вглядываешься в содержимое сумки и убеждаешься, что вместе с сумкой были вымыты кошелек и две сигаретные пачки.

Г) Так как терять тебе уже нечего, ты со вздохом извлекаешь кошелек и пытаешься оттереть его от налипших табачных крошек.

Д) Крошки не желают оттираться, и, вздохнув еще более горестно, ты лезешь в ящик под раковиной за тряпкой.

Е) Извлеченная тобой тряпка оказывается неожиданно праздничной: лиловая, в золотых разводах, с принтом и надписью на груди.

Ж) Несколько секунд ты откровенно тупишь, как, впрочем, тупил бы любой другой человек, встретившийся с грудастой половой тряпкой.

3) Страшное осознание «это-блин-была-блин-твоя-любимая-майка-блин-блин-блин» наступает в момент, когда ты подносишь тряпку к носу.

И) «Персиковый сок, шоколадное молоко и немножко овсяных хлопьев», — поясняет тебе «праздничная тряпка».

К) «Заметь, мы налили только в сумку, а майка ни при чем», — кричат тебе убегающие под диван коты, вспугнутые твоим раскатистым «ссууууууу-укиииииии».

Л) Но они могли бы этого не говорить, потому что ты слишком хорошо знаешь того, кто вытирает персиковый сок стодолларовыми майками.

М) Чаша твоего человеческого терпения переполнена, и поэтому в детскую ты бежишь на восьмой скорости.

Н) «Персиковый сок не любит нервных», — последнее, что промелькнет в твоей голове перед тем, как ты растянешься в огромной оранжевой луже, заработав приличный синяк на заднице и ссадину на локте.

Итог: сумки нет, майки нет, а вместо пышных их похорон ты будешь мыть детскую и рисовать на заднице йодную сеточку.

С добрым утром, дорогая!

Про трудоголиков

Вот вечно я несу какую-нибудь пургу, а о главном ни слова.

Главное: единственная вещь, которую я терпеть не могу в своем муже, — это его поздние приходы с работы.

Вот что угодно могу пережить, честное слово. Трехчасовая передача про жизнь профессора Боюхтеншпигеля? Да ради Бога, смотри себе, сколько влезет: после семисерийного фильма про Отечественную войну я к телеэфирам терпимая. Желаете поговорить про накрывшийся сервер? Со всегдашним удовольствием: серверы — это вообще моя слабость. Двадцать семь лет на свете живу и до сих пор слабо понимаю, что такое сервер, однако на качестве разговоров это не отражается. Еще и башкой буду кивать, как китайский болван, и поддакивать всяко, и вообще. Или вот ты, к примеру, колбасу с утра на столе забыл. К примеру, ты полночи ее грыз, как чернобыльская мыша, и в холодильник не положил не потому, что ты пофигистское мурло, а исключительно по невнимательности. Другая какая-нибудь вредная жена, она бы, может, тебе сразу харю этим батоном начистила вместо завтрака. Она бы тебе, может, массаж простаты этой колбаской учинила или еще какую-нибудь пакость. А я что? А я существо нежное, во всех смыслах творческое: вздохну, покручу, кусочек откушу и положу на место. В мусорку в смысле — а куда ее теперь девать? А грязные джинсы? Я семь лет засыпаю с мечтой проснуться на Гавайях. Семь долгих лет я рассчитываю раззявить зенки и увидеть море, солнце, мулата, песок, одинокую чайку, красный парус на горизонте, мулата, теплый ветер, стройные пальмы, коктейль, мулата, а лучше трех мулатов, или десяток мулатов, или… Две кишки, именуемые брючинами, мешок для зада, ремень, и в карманах вовсе не двести баксов, а ядовито-оранжевая визитка какого-нибудь ст. менеджера Пердусеева. Думаю, если бы сам Пердусеев просыпался мордой в твои портки, он ни за что бы не выслужился в ст. менеджеры. Курьером бы ему, Пердусееву, работать, до конца его пердусеевских дней. А я ничего, живу и не отсвечиваю — привыкшая потому что.

Но только не поздний приход. Только не он.

Отчего?

Оттого, что с поздними приходами бороться невозможно. Любимая моя метода, заключающаяся в заламывании рук, трещит по швам, как только дело касается этих самых приходов.

Совершенно не важно, где и как и за почем трудится ваш мужчина, протирает ли он портки, как Пердусеев, отделяет головы от килек, как Едрищенко, или сочиняет сонеты, как Петрарка. Важно, что он трудится. Улавливаете мысль? Жаль… Вот едрищенская жена улавливает сразу. Сначала в глаз улавливает, а потом «Я, блин, работал, дура». Впрочем, супруги Петрарки и Пердусеева улавливают то же самое, только без «в глаза».

Да-да-да, дорогая. Он не гулял по скверам, не играл в пасьянс «Косынка», не щупал секретаршу за задницу и даже, может быть, не ходил на обед, потому что все это время он (вот тут ты должна замереть в предвкушении и приняться вытирать платочком изредка выбегающую на подбородок слюну!) РАБОТАЛ.

Я не юродствую. Правда работал. Мы не будем сейчас рассматривать всяких там подлецов и прочих изменников, старательно прикрывающих половую деятельность трудовой. Совещание, запарка, дедлайн, иностранная делегация — совершенно все равно, какое именно мероприятие или действо его задержало, тем более что все это непроверяемо. Важно, что объект пришел домой в неуставный час, и, окромя собственной кривой хари и остывшего ужина, вам предъявить нечего. Нет, если он так пару раз в месяц приходит, то харя у вас не окривеет. И даже пару раз в неделю, то ничего страшного. В конце концов, иностранная делегация, совещание, запарка, дедлайн… А вот если постоянно, то лет через десять ваш абрис не спасет даже пластическая хирургия. У меня семилетний стаж, я знаю, о чем я говорю:).

Причем ситуация, в которой вы окажетесь, будет напоминать черепаший домик — на стенах картон, под ногами нагажено, а выход не запланирован. Это я к чему? К тому, что сочувствия ждать неоткуда.

Предъявлять претензии? Ну да. Я уже писала там выше про Едрищенко. Слабая у вас позиция для претензий. Что? Недовольна? А платьице кто хотел? А шторы какой затейник заказывал? А кто мозг компостирует насчет нового гарнитура? То-то. Сиди и не вякай, растратчица.

Не покупать платьиц, не заказывать штор и не капать слюною на новые гарнитуры? Не смеши мои носки. Нет, это запросто. Можешь даже попробовать разок-другой. Где-нибудь через полгода сообразишь, что полуночничать лучше в обновках: как-то оно легче переносится, романтичнее. Если же ты до сих пор думаешь, что стоит отказаться от материального, как трудоголик тут же начнет являться в девятнадцать-нуль-нуль, то блаженны верующие, привет от Деда Мороза.

Лучшей подруге пожаловаться? Пожалеет, конечно, но разово. Если каждый день жаловаться, то этого никакая подруга не выдержит.

А то вдруг еще и умники подвалят из социума с тавром «Зажравшаяся тварь». Ничего нового они тебе не скажут: ну тварь, ну зажравшаяся, ну «работать дуй», ну «почувствует трудовой рубль, образумится» — короче говоря, никаких экспромтов, у меня даже бабушка по части клеймения изобретательнее. И даже, предположим, ты на эту самую работу устроишься. Что дальше? А дальше два варианта.

Вариант А (предпочтительный): тебе понравится твоя работа, и в вашем доме будет не один, а целых два сумасшедших трудоголика.

Вариант Б (реальный): ты точно так же будешь дома с девятнадцати до полуночи, только разве что слегка подзамученная трудовым процессом, а также необходимостью готовить ужин и убирать утренний бардак. Правда, у данного вариянта есть один малюсенький бонус. Как только вы напишете о своей теперешней сладкой жизни в жужо, умники моментально сменят тавро с «тварью» на фиолетовый штамп со «сволочью, забивающей на семью». Все-таки лучше, чем ничего…

К категории советов «как жить и не дышать» можно запросто отнести предложения «заняться чем-нибудь полезным». Дорогая, а почему бы вам не выучить суахили? Нет, на первый взгляд гениально. Но только на первый. Я не буду про всяких там феечек рассказывать, которые грызут печенье на диване и страдают от несовершенства бытия. Нет. Большинство знакомых мне жен трудоголиков — обычные тетки с кучей всяких обязанностей, дел по дому и увлечений. И на душе им паскудно вовсе не оттого, что нынче вечером суахили не пошел. Ну это как предложить человеку с оторванной конечностью попеть гимны. А чего? Боль, конечно, не пройдет, зато со стороны красиво и немного отвлечетесь.

Есть еще всяческие варианты «хард» в духе «собрала манатки и ушла на грядки». Дескать, вот пока оно на работе, ужо ж я развернусь, и тогда оно заметит (воскл.) и задергается (воскл., воскл.). Чушь собачья. Если что и задергается, то это ваше верхнее веко. Так, одна моя знакомая мадамка, имея цель уязвить супруга, удумала себе «большую компанию». К слову, действительно удумала, так как на самом деле ее большой компанией были малоговорящий годовалый сын и многотявкающий шестилетний барбос. Но это не помешало мадамке позвонить мужу и сообщить, что она на пьянке у подруги, где много-много диких мужчин.

— Ну веселись, — ответил ей вечно занятый муж. — А у меня тут собраньице. И это даже хорошо, что мужчин много, тебя ведь проводят?

Нет, он не гад, не тварь, не невнимательный. Он из другого теста. Из какого — не скажу. В конце концов, я не пекарь.

И что же остается? Привыкать. Мириться с обстоятельствами, приспосабливаться или разводиться (последнее не особенно эффективно, так как развожусь я ровно раз в месяц, а результаты нулевые).

Мантры читать опять же можно.

Вот я уже с семи часов начинаю: «Я вовсе не злая одинокая девушка, у меня все хорошо, он скоро придет».

Правда, в восемь нуль-нуль, когда возвращается муж у соседки, к моей прекрасной мантре добавляется одно зоологическое слово.

Итак:

19:00: «Я вовсе не злая одинокая деушка, у меня все хорошо, он скоро придет».

20:00 (возвращается соседский муж): «Я вовсе не злая одинокая деушка, у меня все хорошо, он скоро придет, козел».

21:00 (после звонка мамы, начинающегося с вопроса «Ну вы там как?»): «Я вовсе, блин, не злая одинокая деушка, у меня все хорошо, он скоро придет, козел».

21:30 (после повторного звонка мамы, начинающегося с вопроса «Еще не пришел?»): «Я вовсе, блин, не добрая одинокая деушка, у меня не то чтобы все хорошо, но он ведь скоро придет, козел».

22:00 (после моего звонка подруге Т., начинающегося с фразы «Он еще не пришел!»): «Я вовсе, блин, не добрая одинокая деушка, у меня все очень-очень хреново, когда же он придет, козел».

00:00 (после всего пережитого): «Я ужасно злая деушка, сирота-а-а-а-а, и у меня все так хреново, что дальше, блин, некуда, уж только он мне придет, козел, уж только, блин, придет!!!!»

Пфффф… спустили пар… вдохнули-выдохнули… Досчитали до десяти и обратно…

А вы говорите «пластика».

Не-а, в зеркало смотреть не пойду.

Только пришел, кккк… красавчик.

Только, блин, пришел.

Про бывших девушек

Вот я, признаюсь вам честно, бывших девушек не то чтобы недолюбливаю, а как-то даже боюсь. Для такого наглого и бессовестного существа, как я, само по себе существование «бывшей» некоторым образом оскорбительно. Невзирая на то что большинство журналов и вумных книг рассказывают нам о том, что «до вас у него тоже была жизнь», мне свято хочется верить в то, что до меня у него был потоп. Так себе, жалкое существование — длинный и беспросветный тридцатичетырехлетний путь, в котором все было настроено на встречу с прекрасным. Ну со мной то есть. Шутки шутками, но доля истины в моих словах есть. Так, например, большинство знакомых мне барышень на расспросы о прошлых пассиях своих половин отвечают весьма однозначно и крайне неинтеллигентно, а именно: «Я не знаю, как он мог жить с этой козой/курицей/овцой/коровой/воблой». Тот факт, что он не только жил с коровой, но даже в некотором роде любил это недуховное животное, чаще всего проходит мимо их светлых голов.

* * *

А еще бывшая — это практически всегда романтика. И не важно, кем она была — истеричная штервь, флегматичная тумба или светлой души человечище. После расставания она будет или лирическим героем в светлом плаще и одинокой слезой на бледных щеках (это в том случае, если ваш благоверный выгнал ее сам), или роковой красоткой с консервой из маринованных сердец в косметичке (о ужас, она когда-то бросила вашего зайчика). Тут, кстати, получается замкнутый круг: всю эту ценную информацию мы получаем в ходе расспроса непосредственно зайчиков, и что бы там зайчики ни рассказывали, исход все равно паршив. Будет распространяться слишком много, значит, еще помнит, мерзавец, а уж там, где есть воспоминания, до любви пешком подать. Молчит? Почти ничего не рассказывает? О ужас! Значит, память о ней причиняет ему боль, значит, все еще теплится, а раз теплится — недалеко и до пожара.

Более того, я глубоко уверена в том, что даже если он расскажет, будто Она была кривенькой, косенькой, страдала запорами и лунатизмом, все равно можно найти к чему придраться. Косенькая, говоришь? А что же ты мне про косенькую поешь? А может быть, это потому что она тебе в душу запала, китаеза чертова?! Кстати, тут меня понесло. Приличная дама ни за что не признается, что она немножко ревнует к бывшей. Это все равно как подписаться под собственной несостоятельностью росчерком широким и размашистым. Ни за что! Мужские излияния касательно Прошлых Любовей нужно выслушивать так же, как бы вы выслушали соседку, жалующуюся, что ваш кот гадит на ее балкон: поглядывая на часы, позевывая в кулак, но, впрочем, не без сочувствия. И никакого накала страстей или уж тем более любопытства, свят-свят-свят — в ту же секунду определят в ревнивицы. А ревнивицы у нас кто? Вовсе даже не девяносто процентов женского населения, а считанные единицы, изъеденные комплексами от неуверенности в себе.

Но все это так, шелуха подсолнечника и прочие мелочи. Гораздо противнее наследство — какие-то привычки, обычаи и заморочки — от бывших, которые перепали к нам вместе с битым сердцем новоиспеченного возлюбленного. Вот знаете, в чем западло? Такая куча мужиков у меня была, и хоть бы одна приличная бабенка в их послужном списке. Вот правда, если бы до меня существовал кто-то, кто натренировал моего мужчину кофе в постель таскать или, к примеру, воскресный завтрак готовить, так я бы этой доброй женщине пожизненную пенсию установила. Нет же! Одна у нас рисовала лыцарей с кобылами. Вот честное слово, что ни рисунок, то смурной чувак с кастрюлей на башке и какое-нибудь не вполне анатомическое животное. Для кого-то — романтика, а мне, между прочим, через это дело два года пастель дарили вместо мехов и брульянтов. Кстати, суицидальная феечка в багаже — это еще ничего. Гораздо хуже, когда оно с мотором в заднице и все такое из себя хозяйственное. То есть вообще-то для жизни это хорошо. Для «Их Жизни», которая была когда-то. Но не для моей. Я, например, очень хорошо помню, чем у меня закончилось изготовление очень вкусной курицы в банке, она ТАК ее готовила, это что-то. Я не знаю, кто там у них кого на банку натягивал, а только у меня эта самая банка так бахнула, что чуть духовку менять не пришлось. В общем, никаких благ, а одни сплошные расстройства. Единственное, чем остается утешаться, я сама в качестве бывшей — душка, лапочка и заинька. Во-первых, потому что после меня все быстро женятся (за хорошо путаного мужика пять непуганых дают); во-вторых, каждый из них знает, что книга, духи и бытовая техника — это не подарок, а «так себе»; и, в-третьих, кофе я вам гарантирую (не в постель, конечно, но до побудки приготовят, потому что без кофия чудище обло, зло и стоглаво). Вот до воскресного завтрака не доросла, да. Каюсь и скорблю.

Ну и о самом сладком. О дружеских явлениях и всяческих о-себе-напоминаниях. Нет, я ничего не имею против дружбы и напоминаний. Только если речь идет именно об этом. А то один раз, помнится, в почту заглянула: искали мы какое-то письмо вместе. И вот среди прочих пописулек натыкаюсь на депешу с восемью фотографиями одной и той же голой женщины за подписью «Как я провела лето в Кемерове». И абрис знакомый такой до боли — я его ж его лично в мусорное ведро вышвыривала n-ное количество лет назад. Мне фальцет не идет крайне, и вообще я барышня выдержанная, но мужнин нос, мужнин глаз и мужнин ноутбук выжили только благодаря тому, что я в проводах запуталась. Не запуталась — быть бы мне вдовой. Так, знаете ли, от дружбы-то приперло, что чуть язык себе не откусила, бедолажка. С тех пор демократию во взглядах поутратила: вы, конечно, дружите, сколько вам влезет, и напоминайте, как хотите, но помните, что после жаркого кемеровского лета может быть суровая московская зима, а почва в Битцевском лесопарке по-прежнему мягкая.

А если серьезно и по существу, то самая лучшая бывшая — это та, которая в жизни устроилась. Вот с такой можно и задружиться, так как делить вам больше нечего.

Про героев и зайцев. Новогоднее

Я в очередной раз сорвала главный приз за роль матери-героини. Вот ведь и не хотела, а никуда от лавров не денешься. Что у других через дверь с пометкой «выход», то у нас через другие места… без всяких, так сказать, пометок.

Захожу давеча в садик за дитятей и в раздевалке на какую-то родительницу наталкиваюсь. Если честно, я мама антиобщественная, а оттого для меня все родительницы на одно лицо, причем чаще всего унылое. Для меня вообще в последнее время все унылое — мне бюджет сократили и, того гляди, с довольствия снимут, гады, и я вообще скоро уйду от них и найду себе миллионера, а лучше — мультимиллионера, и чтобы с яхтой… В общем, в паршивом настроении я была. Но зато при каблуках и с голым задом, со стороны не придерешься — чистый розан. И вот захожу, начинаю из Фасоличьего шкафчика грязные рубашонки выгребать и, между прочим, слышу разговор этой самой мамы с воспиталкой. Разговор секретный и подлый: стишки делят к Новому году, мерзавки, и о новогодних костюмах договариваются. И вот вы знаете, тут мой меня черт подвел. Обычно ка-а-ак дернет, заразина, — того и гляди, весь детский сад обшивать придется. А тут вот не дернул: промолчала я. И нет бы этому самому черту и дальше в покое меня оставить… Фига. Как только мы с Фасоликом приехали к бабушке Г., все и случилось.

— Тимке не дали стишка, — сказала я, стянув с себя шарф.

Морские фигуры замерли, не дождавшись конца отсчета.

Скульптурная группа, представшая передо мной, вполне могла бы называться «В море попала молния. Камбала осиротела». Точно такие же лица я видела только в день своего четырнадцатилетия, когда сообщила, что выхожу замуж за Колю из 11-го «В».

— Это ж как же не дали? — вытаращилась на меня бабушка Г. — Всем дали, а ему нет?

— Тимоша, как же это так тебе не дали? — обратилась она к ребенку.

До этого момента спокойный, младенец Фасолий взволновался. Он не вполне понял, чего именно ему не дали, но зато очень хорошо понял, что если не взвыть, то таки можно пролететь мимо этого самого.

— Ничё мине не дали, бабаааааааа! — заголосил ребенок. — Ой, бабааааа, ниче мине не далииии.

Пока я размышляла, в кого именно у Фасолия эти погорельческие интонации, к делу подключилась прабабушка.

— Не плачь, внучек, — сказала она и принялась вытирать внучековское лицо платком. — С этой матерью твоей и правда ничего не дадут. Ни стишка, ни костюма, ни-че-го. Мать твоя, она только тряпки себе покупать может.

— Ой, кастюмы мине, баба, никакой не даааа-ли вачета! — тут же встрепенулся Ф., услышавший знакомое слово «костюм». — Питерь без кастюмы буду, бабааааааа!

Обстановка начала накаляться.

— Не плачь, Тимошечка, — начала сбивчиво врать бабушка Г. — Я, конечно же, сошью тебе костюмчик. Наверное, сошью.

— И даже шить ничего не надо! — перебила маму прабабушка. — Тем более что у тебя все равно дрянь получится. В нашу «Копейку» привезли замечательные уши и хвосты! Хочешь быть зайчиком, Тимофей?

— Зайчик — это же прямо классика, — немедленно обрадовалась маман, которой совсем не улыбалась перспектива пошива заячьей дошки. — Я прямо завтра все куплю.

— Уши себе сторгуй, а хвост бабке. Причем козий даже лучше подойдет: если что, потом поменяетесь, — не выдержала я.

Если бы не маленький Ф., быть бы мне мертвой. Его вопль «Не качу быть зайчиком» был настолько оглушителен, что бабушки моментально позабыли про мое хамство.

— Что же ты орешь, ирод? — принялась увещевать младенца прабабушка. — Разве заяц — это плохо? Ты маму свою не слушай!

— Не качу никаких зайцев! — надрывалось неутешное дитя. — Не качу-ни качу-ни качу!

— Вот всю малину испортила, — зашипела на меня бабуся. — Уши всего по сто рублей были. И какие хорошие уши-то!

— Ну ладно тебе уже, мам, с ушами этими, — начала раздражаться бабушка Г. — Может быть, у ребенка есть какие-то свои желания.

— Ты, Тимоша, кем хочешь быть? — ласково спросила у Фасолика она.

— Человеком-Пауком, — ответил ей Фасолик, размазывая сопли по лицу. — Чтобы паутиной плеваться вачета.

— Это, что ли, из «Цокотухи»? — удивилась прабабушка.

— Нет, это, мам, с красной рожей который, — вздохнула мать.

— Алкаш? — еще больше удивилась прабабушка.

— Супергерой, — мрачно ответила ей я.

— Ну вот и расхлебывай сама, раз тебе уши были негодные, — одновременно рявкнули на меня бабушки и расползлись по своим углам.

Расхлебывать оказалось не так чтобы сложно, но и не слишком просто. Как и все исключительно занятые барышни, я погрузилась в вопрос с головой и не выныривала из него целую неделю. К концу недели выяснилось ужасное. Существуют три основные разновидности костюма Человека-Паука, самая плохая из которых русская. Синие атласные порты, красный нагрудник и такой же красный мешок на голову, вот только топора и плахи не прилагается, а так — чистый палач. Ну не умеют наши делать прилично, увы. Два других варианта были посимпатичнее, но и тут не обошлось без подвоха. В одном костюме есть мускулатура из ваты (что очень хорошо, учитывая цыплячьи рельефы моего сынки), но при этом вместо нахлобучки на голову — обычная пластиковая маска на резинке (что очень плохо, так как Ф. мечтает именно о нахлобучке). Во втором варианте костюма есть совершенно прекрасная нахлобучка, но зато нет мускулатуры, и без этой самой мускулатуры вся эта конструкция не смотрится. Вам, конечно же, смешно, а вот папинька наш вовсе не смеялся. Что такое это извечное женское «Черное в белый горох или белое в черный»? — так себе, безделка. Целых семь дней папинькино утро начиналось со скромного вопроса:

— Как ты считаешь, что лучше — мускулы, но с масочкой, или нахлобучечка, но гладенько? — спрашивала у папиньки я, преданно заглядывая в его мутные ото сна глаза.

На третий день папинька понял, что я имею в виду. Четвертый и пятый дни прошли в торжественном молчании, на шестой день у папиньки начало дергать глаз, но уже к восьмому дню мне было велено катиться к собачьим чертям со стодолларовой бумажкой в зубах. Бумажка довольно быстро примирила меня с действительностью вообще и с собачьими чертями в частности, а главное — мне открылись новые горизонты. Буквально за день подходящий костюм был найден. И не просто так костюм: мало того, что с мускулами и нахлобучкой, так еще и двусторонний — с одной стороны красно-синий, а с другой — черный. Стоило сие удовольствие ровно сто долларов и продавалось на одном-единственном Богом забытом сайте. Буквально за несколько минут я оформила заказ, написав в примечаниях, чтобы не перепутали размер, и принялась ждать звонка курьера. Позвонили прямо в тот же день, а на следующий привезли. Огромная коробка с окошечком, в окошечке — мускулатура раздувается, на коробке краснорожий мужик стоит — в общем, шик-блеск-красота. Даю курьеру чаевые и еще раз интересуюсь насчет размера — дескать, точно ли вы правильный привезли.

— Точно-точно, — уверяет меня курьер. — Вот посмотрите, на коробке написано: четыре — шесть лет.

Смотрю — и верно, написано. Тут уж не поспоришь. Подписываю бланк о принятии заказа, закрываю за курьером дверь и… И достаю пилку для ногтей, чтобы аккуратно вскрыть коробку. На самом деле, не считая того раза, когда я разбила Большую Черноморскую Раковину, это был чуть ли не единственный случай в жизни, когда мое женское любопытство пошло мне на пользу.

Костюм был не то что большой, а просто-таки огромный. Я, конечно же, не очень разбираюсь в юношеском росте, а только мне отчего-то показалось, что ежели киндер достиг таких габаритов, то ему давно пора пиписку теребить и девок щупать, а не по елкам бегать. Лет так на пятнадцать прикидец, если не больше. Ну, или, к примеру, если какой щуплый взрослый мозгом трехнется, то тоже недурно будет… Или группа какая цирковая… Или вот, если на черную сторону надеть, то тогда можно смертью подрабатывать. В общем, я уже даже подумала, что, может, себе оставить, для утренних перформансов, дабы папинька быстрее оживлялся и был сговорчивее. Минут семь, наверное, медитировала, а потом побежала звонить на сайт.

На сайте сидел робот. Вот правда робот, честное слово.

— Здравствуйте, — говорю. — Я тут у вас костюмчик заказывала, а он большой слишком.

— Что на коробке написано?

— На коробке написано четыре — шесть, но там явно лежит другой костюм.

— Что на коробке написано?

— На коробке — четыре — шесть. Но вы понимаете, он как два моих ребенка. Такого быть не может, чтобы такая ростовка…

— Что на коробке написано?

— Послушайте, давайте я вашему курьеру заплачу, и пусть он привезет мне другой размер.

— Что на…

— Начхать мне, что на коробке написано! Вы что, меня не слышите? У вас коробки и костюмы перепутаны!

— Это не у нас, это во Франции.

— Французы — вообще очень сложный народ, но, невзирая на это, мне бы хотелось любыми средствами заменить этот костюм на подходящий.

— Может, и заменим, но только в том случае, если вы сами приедете. У нас все курьеры заняты.

Судили и рядили довольно долго. Наконец вьюнош на другом конце провода сказал, что он провентилирует вопрос, и в том случае, если коробки действительно перепутаны, я смогу подъехать.

Чтобы не грузить вас дальнейшими рассуждениями, скажу сразу: коробки действительно были перепутаны. На самом деле вьюноша нужно было крыть матом и заставлять везти нужный размер бесплатно. Почему не покрыла? По двум причинам. Во-первых, побоялась, что не привезут ничего (а костюм и правда неплохой), а во-вторых, они в трех остановках метро от меня находятся. Короче говоря, посчитала, что проще и надежнее потратить час своего бесценнейшего времени и скатать к вьюношу самостоятельно.

А дальше чистая феерия.

Семь вечера, темно, хоть глаз выколи. Промзона. Не видно ничего, одни склады, ангары и полканы лают где-то на задворках. По подворотне крадется блондинка на четырнадцатисантиметровых шпильках. К сердцу блондинки прижата огромная коробка. В коробке — костюм. Паучий. Эластичный паучий костюм на пятнадцатилетнего имбецила. Блондинка озирается и еще крепче прижимает костюм к себе. По углам снуют какие-то подозрительные тени, где-то вдалеке слышен шум железной дороги, возле гаражей раздаются странные шорохи, но смелая блондинка идет вперед, кутаясь в свою коротенькую шубку.

Я теперь понимаю, почему этот чертов проезд назвали Электролитным: один раз проедешь, и не спасет даже пожизненное лечение электричеством.

Я раза четыре поскользнулась.

Я семь раз представила собственную смерть.

Четыре раза из семи моя смерть выглядела красиво, а в остальных трех случая я успокаивала себя бабушкиным присказом «Кому ты нужна, дрянь такая».

Я возненавидела компанию «Марвел», Питера Паркера, его вечно ноющую подружку и сочетание синего с красным.

Я потеряла набойку наконец.

Но я все-таки дошла.

Награда героя была скромной, незамысловатой и где-то даже пустячной. Костюм мне, к счастью, поменяли, но при этом совершенно не извинились. Мне вообще ни слова не сказали, если честно. А если совсем честно, то у чувака была такая харя, как будто к нему натурально спайдермен явился и пожаловался, что ему в шагу тянет и шлем на окуляры сваливается.

Блондинку не ждали.

К счастью, обратный путь был куда более радостен, не считая того, что я все-таки навернулась и немножко разодрала джинсы. Ну да Бог с ними, главное — результат.

* * *

А результат превзошел все ожидания. Перепуганная несоответствием размеров, в тот же день я отдала костюм Ф. и заставила его примерить. Прямо там, у бабусек своих, и отдала.

Как вы думаете, что сделал Фасолик, как только нацепил приобретение?

Он не терялся. Сначала он плюнул в лоб моей маме (это не то, что вам показалось, а вовсе даже паутина), а потом пошел по стене. В смысле вертикально. Как это ни удивительно, довольно далеко ушел.

— Еще сантиметров пятнадцать, и дело бы закончилось травмой, — утешала ребенка бабушка, замазывая внушительную шишку.

— А ушки-то какие годные получились, за день взяли! — приговаривала она, бросая косые взгляды в мою сторону.

Все это время я сидела на диване, рассеянно слушала бабушку и рассматривала свой траченый сапог.

И заметьте, я ничего ей не говорила.

Настоящие герои, они скромные потому что.

Не то что всякие зайцы по сто рублей за хвост.

Про компьютерные игры

У меня дома все вруны. Раньше я об этом печальном факте догадывалась, а теперь знаю наверняка. Трепло на трепле едет и треплом же погоняет. Вот ведь как у нас всегда было — есть белые люди, и есть халдей Захарка. У белых людей — честолюбивые планы, светлые помыслы и вообще. А у Захарки — харя масленая, никаких планов, а посему от него не убудет. Чайку налить? С превеликим удовольствием — сейчас Захарку пошлем. Сосиски закончились? Не извольте беспокоиться, Захарка уже на полпути к магазину. В унитазе лоску мало? Не стоит печалей, Захарушка вычистит, а если вычистит плохо, так и вылизать заставим. В общем, нужно немножечко готовить, немножечко убираться, немножечко прислуживать, а все остальное время сочинять рассказы и делать вид, что лучшей доли и быть не может.

А вот и ничего подобного. Третьего дни компутер подарили за выслугу лет. К компутеру диск прилагался с очередной рпг-шкой. До поздней ночи ввинчивали платы и карты и игрушку поставили только часа в два, если не позже.

— Я, папинька, только одним глазочечком на геройчиков посмотрю и сразу же отправлюсь спать, — пообещала я папиньке. — Ты уж иди, ложись, пожалуйста. Скоро приду.

Что характерно, почти не соврала. Две недели на спасение мира — это не то чтобы скоро, а вообще не срок. Но это не главное. Главное в другом. Если Захаркина семья даже облегчиться по-человечески не может без Захарки («Мама-а-а-а-а-а-а, горшок дай!!!»), то семья героя-освободителя — это замечательно автономная штука. Главное, с первым выводом не ошибиться, а дальше пойдет как по маслу.

Итак, вывод первого дня (самый-самый главный).

Очищать землю от скверны и одновременно варить борщи — унизительно.

Настоящие герои мочат монстров, а не руки в раковине. Точка.

Вот как только вы данный факт для себя примете, дальше такая дисциплина пойдет, только держись.

Первый день. День изумлений. Мать семейства мочит адских гончих.

Кот Вася с изумлением узнает, что ор до одури в течение суток не всегда приводит к желаемому результату.

Младенец Фасолий неслыханно удивляется тому, что «что-нибудь вкусненькое» — это не продукт.

Муж Дементий поражен тем, что в кухне есть холодильник.

Второй день. День изумлений-2. Мать семейства переходит на утопцев.

Кот Вася с изумлением узнает, что ор до одури в течение двух суток также не приводит к результату. Тапку в волосатую харю — не результат.

Младенец Фасолий неслыханно удивляется тому, что «что-нибудь вкусненькое» — это мало того что не продукт, но еще и имеет тенденцию заканчиваться.

Муж Дементий все еще поражен тем, что в кухне есть холодильник.

Третий день. Потушной период. Мать семейства зачищает болота.

Кот Вася записывается на занятия по риторике и ищет репетитора русского языка.

Младенец Фасолий осваивает цифры для звонка бабушке.

Муж Дементий находит морозильную камеру.

Четвертый день. Оцепенение. Мать семейства находит выход из болот.

Кот Вася разочаровывается в русском языке, но зато находит совершенно очаровательное мусорное ведро.

Младенец Фасолий все еще осваивает цифры для звонка бабушке.

Муж Дементий выедает содержимое морозилки, оставляя позапрошлогоднюю клюкву на сладкое.

Пятый день. Выживают самые-самые. Мать семейства входит в деревню.

Урча и причмокивая, Вася поедает содержимое мусорного ведра.

Младенец Фасолий дозванивается до бабушки и отбывает по адресу первым рейсом.

Муж Дементий догрызает клюкву и отчаянно завидует коту Васе.

В большой комнате дохнет фикус.

Шестой — восьмой дни. Смирение. Замок.

Мусорные ведра можно не выносить. Все съедобное выедается котами подчистую.

Полив цветов приостановлен: фикус сдох еще вчера, а все остальное испугалось и замерло.

Ребенок отправлен по обратному адресу с припиской «Сама расти свое отродье».

Муж Дементий отчаянно вымаливает у морозилки чего-нибудь еще. Морозилка молчалива и неприступна.

Девятый день. Молитвы.

Мусора нет.

Морозилка по-прежнему строит из себя целку.

Мужья, дети, коты и растения молятся за скорейшее спасение мира.

Десятый — двенадцатый дни. Молитвы услышаны.

На выходе из замка у матери семейства заканчиваются сигареты. Вместе с сигаретами приобретается маленькая пачка сосисок и половинка бородинского.

Мужья, дети, коты и растения пируют.

Тринадцатый день. Сосисковые силы на исходе. Впереди — последняя битва.

Кот Прохор плотоядно смотрит на растения.

Кот Василь плотоядно смотрит на кота Прохора.

Муж Дементий плотоядно смотрит на Василя с Прохором.

Все облизываются.

Засыпая ночью, инстинктивно прикрывают кадык руками.

Четырнадцатый день. Полная Победа. Трам-парам-парам. Геральт убивает врага на ледяных пустошах. Враг корчится в смертных муках.

Домохозяйка-Катечкина варит луковый суп из сырка. Запятая. Четверо требуют добавки. Точка. Спасенный мир прекрасен. Воскл., воскл., воскл.

А самое-самое главное, знаете что?

У меня еще 3, III, три не пройденных диска. Вот все думаю: а каннибалы — это ведь давно-давно и неправда?

Про планирование

Я зла, как черт. Причем если бы этот черт в моем лице существовал на самом деле, всех остальных чертей следовало бы уволить за профнепригодность и отсутствие рвения. Эти люди не ценят то, что им дано. А дано им, право слово, чистое золото. Да, золото всегда достается негодяям.

Так уж вышло, что начиная с прошлого месяца овес страшно вздорожал. Дни рождения, праздники, Фасоличьи костюмы, компы… Одним словом, с зарплатой получился классический гастрономический нонсенс: еще не съедено и уж тем более не переварено, но при этом давно и безнадежно утрачено. Виноватых искали целых шесть секунд, и решение было принято единогласно. Увы, не папинька. Папинька наш как кот Васьло: духом святым питается, слезой умывается, а то, что харя в миску не входит, — так это от скорбных дум раздуло. Фасольку тоже пронесло: он хоть и растратчик, но растратчик под прикрытием. Во-первых, четыре года, а во-вторых, «это не я, мама сама пупила». В общем, к стенке меня поставили так быстро, что я даже не успела позвонить своему адвокату.

Перво-наперво пошли пытки разблюдовками. Как следует наслюнявив карандаш, папинька извлек тетрадку в клеточку и живенько начирикал на ней столбцы, напоминающие календарь майя. Согласно древнему прогнозу, мне оставалось жить ровно две недели, до тех пор пока в нашем доме не закончатся кожаные стельки.

— А потом — всё, — победоносно заявил папинька и надул губы, как пластиковый пупсик.

Я вздохнула. Папинька расстроился.

— Ты хотя бы посмотрела на эти цифры, — предложил мне он. — Может, хоть что-нибудь станет понятно.

Я вздохнула еще раз, осторожно придвинула тетрадку поближе и мне как-то сразу стало понятно, что дальше ничего хорошего не будет. Фикусы, Бисмарки, очень нужные подсвечники и прочая лабудень. Из спасительного были только совместно сожранные бычки в томате, приобретенные по папинькиной инициативе.

«Чем черт не шутит», — подумала про себя я, а вслух сказала:

— Милый, так вот ведь тут рыбные консервы и прочий… морской деликатес…

Про деликатес говорить не стоило. Папинька взвился так, что я почувствовала духовную связь с консервированными рыбами: темно, тошно, и счастливого финала не предвидится. Трагическая роль «муж разоренный разгневанный» пришлась папиньке по душе, и реприза длилась дней пять, не меньше. А на шестой день папиньку отпустило. Отпустило вовсе не потому, что отпустило, а потому, что папинька придумал куда более жестокую кару, чем пустое сотрясание воздуха.

— Послушай, Кать, — сказал мне мой Добрый Муж и улыбнулся самой теплой из своих улыбок. — Все твои беды оттого, что ты денег не чувствуешь.

— Конечно, не чувствую! — оживилась я. — Мне бы вот сейчас хотя бы двести баксов почувствовать или пятьсот. Или тыщу даже лучше. Тыща — для чувствительности…

— Вот и почувствуешь, — еще раз улыбнулся мой Добрый Муж. — Я вот тут подумал-подумал, и решил… Отныне бюджет ведешь ты!

Если честно, в первый момент я даже раскаиваться начала. Ну все, думаю, дошутилась про консервы, дурища, кормилец мозгом тронулся, таперича до конца жизни бычками питаться будем.

Но папинька был вполне «в себе» и вполне серьезен.

— Вот будешь сама планировать свои траты, тогда и поймешь, что к чему.

— Пойму, — тихо сказала я папиньке.

Бисмарки заулыбались так ласково и нежно, что теплее их улыбок было только пламя ста тысяч ароматизированных свечей по триста семьдесят рублей за штуку.

— Договорились, — гаркнул папинька.

И пытка началась.

То, что дело дрянь, я поняла в первом же магазине, при покупке вазы для сухих букетов. Иду я по отделу, смотрю — такая ваза чудная, и цена такая достойная, и, главное, с последующим бонусом в виде покупки сухого букета, короче говоря, замечательнейшая вещь. Ну, собственно, я не теряюсь — вазу цапаю, и к мужу топаю: посмотри, дескать, голуба, какую я шикарную штуку нашла.

— Отлично, — говорит голуба. — Хочешь — покупай, хочешь — нет. Тебе решать.

И все. И в этот самый момент до меня доходит. Прямо как молнией по башке тюкнуло, ей-богу.

Это же классический трюк с ребенком, которому дарят на день рождения деньги. Вот тебе, Петенька, двадцать пять рублей, и если ты их отложишь, а потом отложишь еще и еще, и еще и еще, и еще и еще, еще и еще, и еще и еще, и еще и еще, еще и еще, и еще и еще, и еще и еще, еще и еще, и еще и еще, и еще и еще, еще и еще, и еще и еще, и еще и еще, еще и еще, и еще и еще, и еще и еще, еще и еще, и еще и еще, и еще и еще, еще и еще, и еще и еще, и еще и еще, то ты будешь хороший мальчик, и сможешь купить себе фотоаппаратик. Но ты, конечно, можешь сейчас побежать и потратить все на жвачку, и в то время как у других мальчиков будут фотоаппаратики, у тебя, Петенька, будут фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен, фантики и хрен. Моржовый.

Пулей я вылетела из магазина и побежала домой, дабы перетереть вопрос с подругами.

Ничего хорошего не натерла.

— Сто пудов хочет подловить, — сказала мне Таня.

— Дождется, когда ничего не останется, а потом скажет, что ты сама виновата, — вздохнула Лена.

— Ты только, Великина, я тебя умоляю, не потрать все в первый день, — посоветовала мне Женя. — Ну просто нельзя доставлять ему такой радости! Борись!

* * *

И я начала бороться.

Ох, господа мои хорошие. Можно бороться с собой. С мужем тоже можно бороться. И с ребенком — не фиг делать. Но показательная битва с деньгами — это даже не гадко. Это тоска.

«Не потрачу, не потрачу ни копеечки, еще даже сама заработаю, — уговаривала себя я на входе в магазин. — К чему тебе этот стаканчик для ручек, Катя? К чему тебе этот замечательный стаканчик для ручечек? К чему тебе этот чудесный стакан с дырочками, в который вместятся все ручки сразу? Зачем тебе эта низменная дрянь с такой славной росписью и в мягком-мягком чехле, так чтобы не скрести по столу?

Или вот эта кастрюлька с вишенками. Ты посмотри, какие поганые вишни — почти рубиновые, с листьями, и эмаль такая крепкая, и распродаааа-ааажжжаааааа… Стоп.

А вот эта заколочка, вот еще какую мерзость придумали — сверху деревяшечка, снизу зажимчик, сверху деревяшечка, снизу зажимчик, сверху деревяшечка, снизу зажимчик. Стоооооооп!»

К концу недели у меня развился нервный тик. Из магазинов мы выезжали «пустыми» и мрачными. Ни одной лишней вещи, все исключительно полезное: туалетная бумага, бородинский и анальгин, чтобы не томиться думами. Бюджет процветал, я чахла.

По логике вещей мне следует написать, что «так продолжалось до одного прекрасного дня, в который…» Но в этот день ничего необыкновенного не случилось.

Встала утречком, как обычно. Кофе нахлебалась и отправилась ванную драить. Захожу, смотрю в зеркало — баба какая-то стоит. Такая скорбная бабнина в драной майке, без чудесного стаканчика для ручек, вовсе даже без кастрюли с вишенкой, и никаких заколок сверху деревяшечка, снизу зажимчик, сверху деревяшечка, снизу зажимчик, сверху деревяшечка, снизу зажимчик — у этой бабы нет и не предвидится. Вышла из ванной. Кошелек достала. Бюджет — есть. Меня — нет. Бюджет… а не слишком ли его? Меня-то нет. А вот если чуть-чуть? Тем более, что всю дорогу экономила. Самую малость только. Для тонуса… А чего, на кой черт тогда деньги? Жизнь ведь одна, послезавтра — трусы с начесом и собес. Тем более, я только заколочку и стаканчик… ну, или кастрюльку…

Последнее, что слышал бюджет, было звонкое «Ии-ииииииииииииии».

Я была гуманна, так что никаких мучений. Он жил три недели и умер за один день.

Весь.

Ну да, три недели ж мучилась:). Так что упрекнуть меня не в чем.

Все-таки планирование — великая вещь. А они не ценят, негодяи.

Про Новый год

Знаете, есть у меня такое подлючее свойство — срезаться в самом конце соревнования. Вот вроде бы и финиш уже рядом, и красная ленточка практически перед носом маячит, и еще секунда-другая… и фигушки. Или кроссовка развяжется, или ногу подверну, или еще что-нибудь в этом духе. Ну не бывает у меня по-другому, хоть ты тресни. Вот скажите мне, что может быть страшнее поражения, когда до победы всего два шага?

Далее без литературного вымысла, а потому все как есть — чистейшая правда.

Я к этому Новому году готовилась заранее, причем даже с некоторым ожесточением, учитывая опыт предыдущих лет. Мне есть что учитывать, поверьте. Так, например, в прошлом году выяснилось, что те ежики, которые жрут кактусы и давятся, — моих котов троюродные братья. Блев елкой продолжался пять дней, а на шестой я замаялась, развесила котам плюх и отправила дерево на историческую родину. На улицу то есть. Ладно, черт с ней, с елью… Дом украсить тоже не получилось — конкурсы там всякие и иже с ними. И даже за Фасоличьим подарком в последний день бегала, поджав хвост и выпучив глаза. Короче говоря, все было если и не через левое ухо, то через какой-то другой не менее ответственный орган.

— Это потому у тебя так, что ты фитюлька малолетняя и ничего заранее продумать не можешь, — ласково сказала мне проницательная бабушка Г. — Не переживай, это в крови. Помнится, еще папа твой…

Про папу я не дослушала. Распереживалась. Оно ведь и правда так получается, что нет во мне капитальности, какой-то такой крепкой бабской жилы, которая позволяет предвосхитить всея и все. Как там по науке? «Из ничего — шляпку, салатик и скандал»? За ради Бога, конечно, только с салатами и шляпами — не ко мне. Ну не готовлю я это ваше оливье, да и шляпа у меня одна-единственная… модели «пидорка». Нет… вру. У Фасолия тоже шляпа есть. Он когда в сортир просится, начинает кричать: «Тащи горшок, какашка шляпу надела». А больше никаких шляп, честное слово.

И вот вы знаете что? Надо было нам сидеть в этих своих шляпах и не рыпаться. Красивее бы вышло и дешевле. Но нет же. Уж я, Катечкина, смогу. Уж я-то, Великина, не проштрафлюсь. Уж мне бы только поднажать!

И поднажала.

Фасоличий костюм купила за месяц, наверное. Елку приобрела две недели назад (чистый пластик, гаже только похоронные венки, все претензии к упаковщице Егоровой О.). И даже с украшениями постаралась: на распродаже в «Обях» урвала рождественскую звезду, цветочек такой пиндосский — красно-зеленый. В общем, к концу банкета я была практически Матушка Мидоус, и меня уже даже подташнивать начало от собственной организованности.

Как водится, музыка играла недолго.

Первым сдохло мое пиндосское счастье — Euphorbia pulcherrima, она же пуансетия, она же «Привет, детка, и цветоводство — тоже не твое». И ведь нет бы сразу загнуться… Мерзкая флора учудила издыхать по расписанию — один лист в один день. Наконец на цветке остался последний красный листок. Он был выпуклый и острый, и из-за этих геометрических особенностей отчаянно напоминал сатанинский язык.

«Ну ничего, один лист — это ведь еще не совсем чтобы дохлое, — мрачно уговаривала себя я. — Удобреньица купим, откормим… И вообще, кто его знает, что случится завтра? А вдруг оно оживет? Вдруг?»

Но назавтра никакого «а вдруг» не случилось.

— Надо же, а я думал, эта хрень — искусственная, — было последнее, что услышало Euphorbia pulcherima перед тем, как папинька выдрал язык у Диавола и нежно стряхнул пепел в горшок.

Вторым нумером выступила елка. Та самая пластиковая ель, очень-очень-нужная-потому-что:

а) не осыпается,

б) для блева иглами не годная,

в) с учетом «а» и «б» — наверное, единственная вещь в доме, на которую можно рассчитывать.

— Кыс-кыс, — сказала я, когда елку вносили в квартиру. — Приятного аппетита!

Благонравные коты сморщились и расползлись по углам.

— И пылесосить ничего не нужно, — промурлыкала я мужу в тот момент, когда елку устанавливали на крестовину.

— И больше ничего никогда не свалится, — пела моя душа, в то время как отрок Ф. нанизывал шарики на лапы.

— Нет, все-таки я у вас — гений, — подвела итоги я перед тем, как лечь спать.

Я заснула через семь минут ровно, но эти семь минут были полны искреннего и весьма сладкого человеческого счастья.

На этом поэзия заканчивается и начинается проза.

За следующий день я раз семь вспомнила чью-то мать, причем в четырех случаях из семи эта мать оказывалась шлюхой. О да, одни открытия…

Открытие первое: мои коты умеют жрать искусственные елки.

Открытие второе: убирать блев от искусственной елки гораздо гаже, чем от настоящей: настоящая пахнет елкой, искусственная — котами.

Открытие третье, и самое главное: если какой-то сволочной кот, которого, суку, давно пора на улицу, потому что он, харя волосатая, вести себя не умеет как следует… Так вот, если какой-то кот домашний обыкновенный прыгает на ель обычную лесную, то ель теряет иглы. Но если тот же самый кот, которого, сцу… домашний обыкновенный прыгает на ель искусственную, то ель теряет ВЕТВИ.

Собственно, то, что чья-то мамахен подгуляла, впервые и выяснилось в тот момент, когда я поглядела на свою елку. Ну, или на то, что от нее осталось. Сверху елка, справа и слева — тоже елка, а посередине — дыра, у подножия которой — могила королевского шута. На тот случай, ежели кто не знает, как обустроить труп королевского шута, поясню: штук десять хвойных веток трагическим холмиком, а сверху серпантин, конфетти и шарики-шарики-шарики…

Единственный плюс во всей этой елочной истории заключается в том, что у нас елка каждый день разная. Ежедневно мое утро начинается с того, что я вскрываю могилу королевского шута, развешиваю ветви на место, пристраиваю на них игрушки, опосля чего вспоминаю чью-то мать и иду пить кофий. Что характерно, так набалатыкалась в елочном вопросе, что сегодня в детском садике не столько на праздник пялилась, сколько на крепления у местного чудо-дерева. Все сидела и размышляла, а что будет, если воспитательница на верхушку ломанется — выдержит или не очень…

Кстати, про садик. Как вы догадываетесь, после поражения с Euphorbia pulcherima и прочими хвойными Фасоличий новогодний наряд оставался моей последний отрадой.

«Ну и пусть все вокруг ужасно, — думаю, — зато ребенок как человек будет».

Как же, как же…

Вот вы что, господа мои хорошие, накануне Нового года домой притаскиваете? Небось бухло какое-нибудь, дешевые кружки с мышой и прочий бесполезняк? Не печальтесь, бывает и хуже. Наш Фасолий две недели назад такой шикарный грипп припер, что медицина обзавидуется: все семейство полегло, включая папиньку. Причем вкус у ребенка есть — к разборной елке кашель «еще-один-чих-и-ты-увидишь-свои-легкие» необходим просто по определению. И вот, значит, лежим, болеем, а в минуты рецидива шарики прилаживаем, чтобы не расслабляться. Тут вдруг звонок. Воспиталка Фасоличья.

— Дорогие родители, — говорит, — мы до крайности желаем увидеть вашего мальчика, тем более что вам стих был выдан, мерзавцам и прогульщикам.

— Увидите, — отвечаем, — нашего мальчика. Ваш стих нам дорог как память.

В общем, встаю я с койки, повторяю стих с ребенком и между прочим про костюм вспоминаю.

«Дай-ка, — думаю, — мы нарядик примерим заранее, чтобы назавтра накладки не вышло, как с Euphorbia pulcherima».

Примеряем — и таки да, выясняется ужасное. УФ. — костюм Человека-Паука, мною купленный. То есть, по сути, такой комбез с рукавами, предполагающий наличие некоей обуви, а именно: сапог красных, человечье-паучьих, не к ночи будет сказано. Как вы догадываетесь, мы закоренелые гомофобы, а оттого единственная красная обувь, имеющаяся в семействе, — это мои кожаные туфли на шпильке. Туфли Фасолику не подходят совершенно, поэтому я начинаю нервничать и, как это часто бывает в сложных случаях, обращаюсь к папиньке.

— Папинька, — хнычу я. — У нашего ребенка с обувкою плохо. Никаких красных сапог!

— Да не парься, Катища, — отвечает мне папинька. — Просто наденьте сандалики, и все.

Пока Фасолик послушно надевает сандалики, я понимаю, что «париться» — это слишком мягко сказано. Ну представьте себе такого супер-пупер Человека-Паука, у которого на ступнях салатовые колготки с дыркой и стоптанные малышачьи сандалетки? Эдакий домашний паутиноплюй — вчера я спас весь мир, но на обувь не хватило… Как оказалось, у папиньки с фантазией лучше. Точнее, оказалось, что папинька — бесчувственный козел, лишенный порывов, а поэтому я отправилась тосковать в сортир. В сортире мне всегда прекрасно тоскуется, и этот случай исключением не был.

«Надо просто купить красные носки и натянуть их на кеды, — придумала я. — Кеды придадут носкам форму, и получатся сапоги».

Сказано — сделано.

Позвонить бабушке Г. и сообщить, что ее внук отправится на елку в сандаликах, как лох, в то время как другие малыши будут отплясывать в красных сапогах, как короли, было вопросом двух минут. Это к моей чести. Метнуться в магазин за красными носками и прискакать с оными в зубах было вопросом тридцати минут. Это к бабушкиной чести. Натянуть носки на кеды, а кеды на младенца заняло шестьдесят минут. Правильно, к чести младенца (а наш младенец по-прежнему не сдается). А дальше…

А дальше выяснилось, что мой почин был хорош и плох одновременно. Хорош потому, что красные носки, натянутые на кеды, выглядят действительно как сапоги. А плох из-за того, что эластичный носканчик, натянутый на кед, становится дюже скользящим (ламинат у нас дома, папинька на дуб не заработал, привет, папинька!).

— От радости, — сказала бабушка Г., когда Ф. шмякнулся первый раз.

— Может, он просто в них ходить не научился? — предположила бабушка Г. после того, как ребенок снес стеллаж с книгами.

— Снимай давай, а то в травму поедете вместо Нового года, — рявкнула бабушка в третий и последний раз, когда Ф. впечатался в дверной косяк. — Тоже мне удумала, дура.

— Но ведь аутентично же, — сказала бабушке я. — Мам, ну неужели у тебя нет идеи?

Безусловно, идея была.

— На подошву нужно пришить что-нибудь такое… чтобы полу сопротивлялось, — предложила бабушка. — Кожу какую-нибудь или резины кусок…

И мы принялись искать что-нибудь, что сопротивляется полу.

Вот теперь я понимаю, почему мы всем семейством в облаках витаем. У нас нет сопротивления полу. Минут сорок искали, не соврать. И много чего нашли.

1. Резиновую морскую звезду. Фасоличью. Всем хороша, кроме одного: как только мы извлекли игрушку на свет, Ф. упал на нее грудью и завопил: «Резать нельзя, моееее!»

2. Папинькину б/у стельку. Всем хороша, кроме одного: как только я извлекла ее на свет, бабушка Г. забилась в конвульсиях и завопила: «Резать нельзя, к ребенку никто не подойдеееет!»

3. Кусок наждачки. Пожалели пол детского сада.

4. Посудную губку. Недостаточно абразивно.

5. «Гандоны на ноги ему натяните, гыгыгыгыгы» (контрпредложение папиньки, не вполне расслышанное бабушкой Г. Счастье есть).

В общем, по завершении застолья нами было найдено только два подходящих предмета, призванных… мммм… притормаживать юное поколение. Мне даже, ей-богу, озвучивать стыдно. Эээ…

Резинка от папинькиных пластиковых очков «адидас» и моя икеевская формочка для льда с возможностью выворачивания. Формочка была пожертвована мной сразу (лучшее — детям), а про резинку… папинька узнал, придя с работы.

Еще около часа мы резали формочку на кружочки, а резинку на полосочки, и целых сто двадцать минут приклеивали геометрию к носку (бабушка Г. хотела «плотнинько»).

— Господи, какая же дрянь, — сказала бабушка Г., покрутив готовое изделие в руках. — Надеюсь, там не нужно будет задирать ноги.

— Да уж, — вздохнула я. — Надеюсь, не нужно.

Весь остаток вечера мы вылавливали спайдермена, для того чтобы произвести тест. Результаты тестирования превзошли ожидания: ребенок не только не падал, но даже и ходить стал медленнее.

— Ерунда, — рассудили мы с бабушкой Г., так как к тому времени уже порядком подустали. — Уж как-нибудь.

И «как-нибудь» не замедлило настать.

Первое из того, что я увидела, был пол актового зала детского сада. Не ламинат и не паркет, а самый обыкновенный ковролин.

«Иногда смерть бывает странной, — посочувствовала я папиным очкам «адидас» и села на стульчик. — Ведь главное, чтобы ноги не задирал».

И никто ничего не задирал. До прихода Деда Мороза, во всяком случае. Нет, когда Дед предложил поморозить ручки, я была не против и даже хлопала. А вот когда ножки…

Фасоличьи «сапоги» затмили даже мои джинсы с низкой талией. Клянусь, та единственная секунда, когда взгляд чьего-то бесхозного папы оторвался от моего сверкающего зада, достался моему уникальному сыну. Ядрено-красная подошва с кружочками из формы для льда и полосками от плавательных очков не имеет права быть незамеченной. Это фурор по определению, или просто фурор, или…

«А ну и ничего. Зато сейчас стих прочитает, и все выкусят, — успокаивала себя я, задумчиво изучая ковролин и искренне жалея о том, что у меня нет второй паучьей маски. — Это фигня, что так получилось. Справимся получше других!»

И справились.

Еще в тот момент, когда я натягивала на Ф. костюм, мы договорились, что маску-нахлобучку он нацепит на себя только в самом важном случае, для того чтобы не вспотеть. Ребенок у меня послушный, а поэтому все сделал правильно.

— Есть ли у тебя стишок, Тимоша? — важно спросил Дед Мороз.

— Есть, — пискнул ему в ответ Тимоша, после чего натянул на голову «голову» и отправился нести прекрасное в массы.

Массы увидели жамкающий красный мешок, как будто бы читающий лирику. Говорящая мешковина нынче в чести, а оттого массы восхитились и хлопали долго и с большим чувством. Семь поколений Великиных перевернулись в гробу и счастливо улыбнулись: порода не имеет права подвести.

И не подводит.

Ни-ког-да.

Про Ф. Вечерние бдения

Повзрослевшие дети — это что-то совершенно невозможное. Это даже мое железное сердце не выдерживает, честное слово. Поверьте мне — мне можно верить: человек, две минуты назад отправивший эсэмэс «Черт, я больше не могу, черт, если ты вдруг опять застрянешь в пробке, я начну заикаться», просто не имеет права на ложь. С учетом того, что в обычной жизни я довольно скромна на ругательства, вы наверняка сумеете представить себе степень моего душевного равновесия.

Ох, как же я теперь жалею о тех временах, когда он был маленьким! Помнится, положишь в манежик, погремца какого-нибудь сверху приладишь и если уж не спи-отдыхай, то хотя бы вари кашку и кури в форточку. А главное, все это можно подать под таким замечательным соусом из материнского героизма, что сочувствие окружающих будет обеспечено просто по определению.

* * *

Нет, быть матерью четырехлетки куда менее почетно. Невзирая на то что ваш ребенок все еще вытирает грязную физиономию кухонными шторами, отчего-то принято считать, что он уже вырос и представляет собой некое самостоятельное существо, с собственными взглядами на жизнь. Но это не главное. Главное, что от всех этих бонусов вам непременно должно быть легче. Ну да, 110 сантиметров собственных взглядов на жизнь необычайно облегчают существование родителя, просто необычайно!

На самом деле формула четырехлетки проста, логична и очень удачно выражается с помощью чисел. Так, один четырехлетний отрок вполне может быть приравнен к двум особям по два года, четырем младенцам по одному и восьми полугодовалым экземплярам. Но эта математика, конечно же, вряд ли дойдет до ваших близких, свято верящих в Спока и воспитательную силу детских дошкольных учреждений. Например, что касается моей матушки, то на любые мои стенания в духе «Завтра я шагну с балкона, в моей смерти винить двадцать первую букву алфавита» она неизменно отвечает: «Но ведь он же целый день в садике!» Объяснить ей, что в садике он вовсе не целый день, а всего лишь с одиннадцати утра до пяти тридцати вечера, а в оставшееся время исполняет самбу на моем дымящемся мозге, возможным не представляется. И даже рта раскрыть не смею.

Кстати, о садике. Тут, помнится, несколько месяцев назад нешуточный кипиш был: ах, мою деточку обидят, ах, пергидрольная воспиталка, ах, надо в платный, ах-ах-ах! Устроила на свою-то голову, дурища. Нет, слов нет — сад наш прекрасен, как санаторий Липки. Воспиталки тихие, симпатичные, кормят раз пять на день, спят не по звонку, а вовсе даже до скольки хочется, музыку прослушивают опять же. Все хорошо и замечательно, если бы не одно «но». Вы можете себе представить мою деточку, хорошо накормленную и выспавшуюся, нашпигованную классикой вперемешку с различными светскостями, в тот момент, когда она (деточка) заявляется домой? Там энергия не то что бьет ключом, а несется потоком — бушующим, неотвратимым и при этом до тошнотиков вежливым: «Мамочка, извини, что я отрезал рукав от твоей любимой рубашки, высыпал сахар в суп и вылил краску на ковер — у меня просто было плохое настроение». Я, между прочим, подозреваю, откуда растут ноги. Вероятно, в садике их не наказывают, а вместо этого заставляют объяснять содеянное и извиняться. Не вопрос. Ребенок мой — очень дотошный юноша и воспринимает все буквально, а посему науку усвоил прекрасно. Нет, гадить меньше он не стал, но зато всегда очень красочно объясняет, почему это случилось, рассыпаясь в самых искренних извинениях и напрочь лишая меня шанса на кровавую расправу.

Вот, к примеру, день сегодняшний. Самый-самый обычный день. Ну хорошо, не самый. Выпила я пива накануне, каюсь. Никакого похмелья нет, а так — легкое недомогание, если что, мир спасу запросто, но насчет шаманских плясок — не особенно. В общем, средней хреновости состояние, но жить можно. Встала, почту разгребла, статейку вяло пописала, блинки шквариться поставила и отправилась пол мыть. У меня с бодуна всегда некие самоуничижения касательно окружающей обстановки, а оттого уборка получилась самая что ни на есть великолепная: к восемнадцати нуль-нуль пол блестел как Васькина харя после ужина. Одну минуту блестел, не больше. Звонок в дверь раздался ровно в восемнадцать ноль-одну, и на этом благодать закончилась. На пороге образовались два красных пятна — одно большое и унылое, а второе маленькое и очень проворное.

— Катя! Вот ваши жировки, — сказало большое унылое пятно.

— Ой, мама! Сейчас будет прыг, — сказало маленькое и очень проворное пятно.

— Не надо! — рявкнула я и попыталась поймать маленькое красное пятно за капюшон. Капюшон отделился от комбинезона легко и плавно, и если бы не пуговицы, застучавшие по полу, сцена могла бы быть вполне космической.

— Как это не надо жировок? — изумилось большое унылое пятно. — А как же вы платить будете?

— Это я не вам, — вздохнула я и вытерла капюшоном лоб.

— Она не вам! — пояснило маленькое красное пятно откуда-то у меня из-за спины. — Ма, классно я прыгаю?

— Да-да, не вам, — еще раз зачем-то сказала я и опять вытерла харю капюшоном.

— Я так и поняла, — обрадовалось большое красное пятно. — А вот еще в садике…

Краткость не является достоинством большого красного пятна, а оттого маленькому красному пятну удалось не только классно попрыгать и побегать, но и довольно мастерски перевернуть кошачью плошку. Всю дорогу, пока нянька распространялась о превратностях дитячьей судьбы, я стояла по стойке «смирно», стараясь не поворачивать голову назад, и тихо молила Бога о том, чтобы на улице не было луж.

Бог был глух к моей беде.

Уже в восемнадцать ноль четыре коридор был не только изгваздан и засыпан китекетом, но и немножечко вытерт половой тряпкой. С учетом того, что половая тряпка лежит в ванной комнате, пол которой покрыт кипенно-белым ковром, мои зеленые человечки не просто взвыли, а начали вылезать наружу по одному (да, читать следует как «Катечкина озверела»). Виновник торжества валялся там же, в коридоре, и старательно вытирал тряпкой лицо, должно быть, желая освежиться.

— Что-то устал, — грустно сказал он мне. — Помоги раздеться — жарко!

С восемнадцати ноль пяти до восемнадцати пятнадцати, после того как младенец был раздет и вымыт, я приводила пол в исходное состояние, исполняя Песнь О Неблагодарности.

— Мама у тебя целый день трудилась, — кричала я на всю квартиру, ползая с тряпкой по полу. — Ты вот видишь, у нее даже головка болит, от… работы… Есть готовила тебе и папе… твоему… чтобы его, зара… чтобы его накормить. Убиралась! Вот у других мамы — они на диване, может быть, целыми днями лежат и семью кормят полуфабрикатными блинками, мерзавки. А я… я, как пчелка…

Собственно, никто в мире, включая посторонних злодейских мам и меня саму, так и не узнал, чего именно я делаю как пчелка, потому что в этот самый момент на кухне закричали.

Бросила тряпку, побежала. Прибежала и, извините, охренела.

Кхм…

Нет, когда я увидела валяющийся на кухне стул, я еще ни капельки не удивилась. Раз стул валяется — значит, полез в буфет — знаем, плавали, чего тут хренеть-то? И то, что по полу печенье рассыпано, это тоже не Мерлин-волшебник нашаманил. Дитя добралось до буфета, конфет не обнаружило (выкуси, зараза, еще вчера перепрятала) и решило проинспектировать третью полку, с которой печенье и свалилось. Опять-таки — чистая логика и никакого удивления. И даже само дитя, возвышающееся на уровне потолка и рыдающее отчаянно, не вызвало у меня душевного трепета — да, за походы в хозяйские закрома у нас не премируют.

Единственная вещь, выбивающаяся из картины «Пойман с поличным», была… э-э-э… сковорода.

Чего угодно ожидала увидеть, но вот только не Фасолика, одной ногой стоящего в сковородке с семейным ужином — горелыми полуфабрикатными блинками с ягодной начинкой.

— Это как? — выдавила из себя я.

— Она сама-а-а-а-а! — взвыл ребенок. — Я не хоте-е-е-е-е-ел!

— Ах, какая нехорошая, — съехидничала я. — Может, ее стоит наказать?

Наказать следовало меня саму. И за потерю бдительности, и за склонность к выступлениям, и вообще. Но это я только потом поняла — через несколько секунд, после того как Фасолик схватил виновную сковородку и с воплем «Вот тебе, вот» бодро треснул ею по рабочей поверхности.

Вот, кстати, дорогие девочки: умение хорошо готовить не всегда спасает ситуацию. К великому моему счастью, в вольный полет ушло только два блинка, а оставшиеся четыре штучки так плотно пригорели к днищу, что не только не отправились путешествовать, а вовсе даже дождались папиньку, коим и были сожраны с удовольствием. Так-то.

С восемнадцати тридцати до девятнадцати нуль-нуль маленький Ф. «думал о своем поведении» в детской, а я пылесосила рассыпанное печенье и объясняла Василю, что яблочная начинка — это почти то же самое, что и фарш. Василь сомневался так долго, что от тоски я сожрала блины сама.

К семи вечера маленький Ф. надумался о своем поведении как следует и, пообещав мне «не лезть в буфет никогда», затребовал включения компьютера. Понеслась… Нет, игры у него хорошие, вполне себе развивающие и положительные, только вот к седьмому уровню сбора каких-нибудь чертовых цыплят «пипипи-я-тут» у меня появляется сухость во рту, начинает рябить в глазах и вообще наступает некое разочарование в обстановке. К счастью, дитя мое пока не утратило младенческой наивности, а поэтому все еще ведется на выключение монитора с гадливой присказкой «Иглусеська устала и усла басеськи». Как правило, «иглусеська» устает к тому моменту, когда я заканчиваю впихивать в ребенка ужин, но ей на смену незамедлительно заявляются мультфильмы.

Опять-таки, я не знаю, откуда что взялось, но более всего мой сын уважает развивающую иностранщину вроде «Go, Диего, до» и «Даши-путешественницы». Даже черепашки-ниндзя не в состоянии выдержать конкуренцию с этой желтомордой парочкой. Что касается меня, то я до сих пор теряюсь в вопросе, кого я ненавижу больше, Диего или Дашу. Так, после стопятидесятого повторения «Скажите каррррта, карррта, карррта» и последующего «Я карррта, я каррррта, я карррррта» мне кажется, что хуже Даши ничего и быть не может.

Как и все гениальное, мультик про девочку Дашу устроен чрезвычайно просто. Из серии в серию Даша носится по экрану, движимая какой-нибудь благой целью, вроде «помочь букашке-маме дойти до дома». Невзирая на тот факт что в большинстве случаев цель находится в непосредственной близости от Даши, клятая дивчина требует извлечь «карррррту», для того чтобы изучить маршрут более детально. Далее следует пятиминутка радости для географических кретинов — жеманничая, как старый развратник, карта исполняет песню карты. На тот случай, если какой-то особенно живучий родитель пережил поющую географию, у Даши имеется рюкзак. Все то же самое: «Я рюкзззззак, загружен всем тем, что нужно вам, и все то, что нужно вам, я с радостью отдам». К концу третьей серии я начинаю сродняться с рюкзаком в части готовности отдать все, что угодно, только бы кто-нибудь выключил эту пытку.

Сериал про Диего немножко поживее. Так, если Даша топает, «куда карррррта пошлет», то Диего скачет по джунглям, спасая животных. Местами получается довольно смешно, так как этот мультфильм переводной, а потому довольно чуждый для русского уха.

Вот, помню, недели три назад режу салат на кухне и мечтаю о прекрасном. Режу-режу — как вдруг из детской раздается песенка. Честное слово, я даже замерла в первую секунду — до того слова незатейливые.

Кто в эту горку забежит?

Яр — мудииииила, Яр — мудиииииила!!!

Кто ля-ля-ля-ля-чего-то-там?

Яр — мудииииила, Яр — мудиииииила.

Согласитесь, что ТАКОМУ послышаться довольно сложно. Нет, я понимаю, «день-пень», созвучные какие-то слова и прочее, но чтобы четкое и однозначное «мудила» услышать — это надо очень постараться. Очень-очень. В общем, бросаю готовку и несусь к ребенку, ужасаясь от собственной испорченности. Вбегаю, и понимаю, что Яр — может быть, и мудила, однако песня не о нем. Об армадилле. Если кто не знает, «армади-и-и-и-илла» — это броненосец такой, уши, лапы, хвост и панцирь. Согласитесь, сложно представить менее… м-м-м… мелодичное словцо? Однако же спели.

Там вообще очень ассоциативный мультик — один гривастый волк чего стоит. Ну да не будем о грустном. В конце концов, мультик — это очень дозированная штука: час — и баста. Никто никогда не осудит вас за то, что вы отказали ребенку в просмотре телевизора. А вот остальное…

Ровно в двадцать тридцать Фасолик заявляется ко мне и самым своим елейным тоном просит: «Мамочка, давай повырезываем зверюшек».

Вырезывание зверюшек — это святое. Поэтому с двадцати тридцати до половины десятого я вырезываю кролей и прочих зайцев, в то время как Ф. пририсовывает им «глазы». Следующие полчаса также не отличаются особенным разнообразием: время распределяется по выбору — лепить-красить-рисовать или играть в прятки. К этому моменту мои собственные глазы уже закрываются, но Ф. на это начхать — он в садике высыпается прекрасно. Счастье еще, если удается развести ребенка именно на прятки. Ищет он долго и упорно — так что если прятаться с умом, ноутбуком и чашкой кофе, можно даже какой-нибудь подзамочный постик сляпать в уголке. Но вот если «красить» — пиши пропало. Кдандашики-кдандашики… А ядренючей гуаши в харю не желаете? Причем чем ближе полночь, тем активнее процесс. Чувствуя приближение койки, Фасол всячески старается оттянуть момент укладывания, а поэтому занятия выдумываются им с невероятной скоростью.

Как я сама себя чувствую? Как человек, который дважды вымыл коридор, около часа играл в компьютерные игры дошкольного возраста, после чего смотрел про «ярмудиллу», вырезал зверушек, красил и прятался за гладильной доской, причем первое, второе, третье и пятое — с бодуна. Короче говоря, очень плохо я себя чувствую. Пью валокордин, строчу эсэмэс, сидя на краешке ванны, и бегаю курить в подъезд.

Жизнь чрезвычайно несправедлива, потому что к приходу папиньки, чаша с де… детской активностью не только выхлебана мною, но и вылизана дочиста.

— Папочка, уложи меня спать, — нежно лепечет Ф., утягивая свежепришедшего отца семейства в сторону своей комнаты.

— Что, играть уже не хочется? — гадливо шиплю я им вослед.

— Завтра из садика приду, и мы с тобой поиграем, — успокаивает меня чадо, закрывая за собой дверь.

— Ложись вот тут, папа. Одеялком тебя не накрыть? — последнее, что я услышу, перед тем как дверь закроется окончательно.

Нет, не разозлюсь. А когда тут злиться? Мне еще стол от гуаши оттирать, котов кормить и сочинять про свою злую долю, попутно убеждая папиньку в том, что горелые полуфабрикатные блинки — это самая вкусная еда в мире.

Полно дел.

Про страшное

Мне всегда казалось, что для того, чтобы человеку перепало испытание нечеловеческим ужасом, требуются какие-то особенные, очень определенные обстоятельства. Ну вот, к примеру, если вы живете в замке и замок ваш стоит где-нибудь между деревней и кладбищем, то, вероятно, вечерние променады не пойдут вам на пользу. За балдахином кровати — дама с мертвенной физиономией, в окно вампиры скребутся, а из склепа на погосте неупокоенная бабушка вот-вот пойдет гулять через сад. Или вот, например, если вы блондинка с шестого номера бюстом, мелкой химией и жвачкой «бабл гам», то вам совершенно не следует спускаться в подвал своего загородного дома, чтобы проверить, почему не работает генератор. Ну, во-первых, вы все равно не докопаетесь до неисправности, а во-вторых, ОН или под лестницей, или за спиной, или это тухлый фильм и я так не играю. Хорошо-хорошо. Не блондинка. Пусть вы прыщавый юноша с прекрасной душой, полной порывов. Не переживайте: таких, как вы, не жрет даже самая отвратительная инопланетная мерзота. Но тем не менее я бы не советовала вам ковыряться в старых книгах, без серебряных пуль шастать по укутанным туманом лесным тропам и увлекаться блондинками с шестого номера бюстом, мелкой химией и жвачкой «бабл гам» (ОН все еще под лестницей). Словом, для того чтобы произошло нечто ужасное, нужно иметь к этому предрасположенность в виде планиды или по крайней мере соответствующих декораций. Так, во всяком случае, я считала до вчерашнего вечера.

Ошибалась.

Но на моем месте любой бы ошибся. Нет, у меня, безусловно, есть планида — мою породу сжирают сразу же после того, как пройдут титры, но для этого требуется или коттедж со стеклянными дверями, или хотя бы темная подворотня. Но чтобы дома, да в собственной спальне, да при полном составе семьи пережить нечто душераздирающее, это, я вам скажу, нужно очень сильно постараться. Очень-очень. А меж тем пережила.

Вечер был самый обычный и ничем не выдающийся. Стандартный семейный тухлос, который принято считать счастьем и от которого ближе к сорока бес лезет под ребра и во всякие прочие места. Папинька пришел с работы раньше обычного и прямо с порога заявил, что корень всех наших семейных бед кроется в отсутствии режима.

— Ты понимаешь, Кать, совершенно невозможно ложиться в четыре утра и вставать в девять, — рассуждал папинька за ужином.

Как и всякий человек, который ложится в пять утра и встает в три пополудни, я папиньку не понимала, но зато сочувствовала отчаянно.

— Одним словом, нам совершенно необходим какой-то график, — продолжал отец семейства. — Например, прямо сегодня предлагаю лечь спать, как все нормальные люди.

— Это ж во сколько? — насторожилась я. Как только речь заходит о «нормальных людях», я почти всегда настораживаюсь.

— Ну вот сейчас поедим и ляжем, — отправил в рот последний кусок папинька. — Ты что-то имеешь против?

Услышав последнюю фразу, мои зеленые человечки сбились в шеренгу по трое, извлекли красный транспарант «ДАНИВЖИСТЬ!» и начали маршировать по прямой кишке с редкими остановками для перекуров.

«Вот ведь засада», — подумала я, а вслух сказала:

— Нет, я не против.

Конечно же, читатель может упрекнуть меня в малодушии, но не все так просто в гадском королевстве. Дело в том, что корни всех бед я ищу ничуть не хуже папиньки и делаю это не ситуативно, а постоянно. Так, если у папиньки корешок всегда один, да и тот какой-то сморщенный, то у меня корней полная коробка, и все такие ветвистые и крепенькие, что любо-дорого поглядеть.

В общем, если кто-то видел дамочку с рупором, бьющуюся в конвульсиях «мне плохо, оттого что ты приходишь поздно», то, вероятнее всего, это была я.

Связку «приходит поздно — ложится поздно — на работу попадает к обеду — возвращается поздно» улавливаете? Вот именно поэтому я и промолчала. Согласитесь, сложно требовать от человека приходить пораньше и при этом не поддерживать его начинаний в виде раннего отхода ко сну.

В общем, ровно в двадцать три нуль-нуль наша интеллигентная сказка «Катечкина, Фасолька и папинька» закончилась и началась быдло-реприза «Три медведя». Похавали, чайку попили, животы погладили, разложили диянчик и улеглись в рядок (причем рядок довольно тесненький, так как Фасол в компанию набился).

Тут нужно вам несколько слов сказать про наш диянчик, ибо он того заслуживает.

Как это ни странно, с диянчиком выступил папинька, так что тут совесть моя чиста. Вот чего нормальные люди от дивана хотят? Ну чтобы красивый, наверное, был, и широкий, ну и не скрипел, конечно, — что ж соседей радовать? Нет же, нам был нужен диван с анатомическим матрасом (у меня, блин, больная, блин, спина, Катя), Обалденно Красивый (сам спи на этом дерьме, Дима) и такой, чтобы коты не подрали. В общем, по всей видимости, нам требовался железный одр для белых людей со стальным сердцем. Что характерно, нашли: матрас анатомический, цена астрономическая, котов удавят при доставке. Мы этот диван и так и эдак ощупывали, замеряли и прочее, но вот прилечь на него не доперли, а поэтому самое прекрасное выяснилось дома. О да! Наш диван не только анатомический, белый и астрономический, но еще и отлично развивает реакцию. Я бы даже на месте производителей эту модельку из «Калины ви-ай-пи» переименовала в «Кто не успел, тот опоздал». Поясню: в том случае, если на диване спят двое взрослых, один из которых Бог, а второй Лох, — Лоху будет тесно. И это, кстати, самый хороший случай. Если к двоим взрослым, один из которых Бог а второй Лох, добавить ребенка, который Бог навсегда, то картина в корне изменится. Нет, ребенок свои ребенкинские площади не отдаст ни за что, а вот взрослым придется побороться. Опять-таки Бог хоть и в тесноте, но устроится, а вот Лоху придется спать ребром.

То есть если к нам с папинькой приходит спать Фасолий, то это значит, что один из нас вынужден спать на боку, прикрывая свои мощи двадцатью сантиметрами одеяла.

На этом с лирикой заканчиваю и перехожу к прозе.

Двадцать три нуль-нуль. Укладываемся. Сначала бобот Оптимус Прайм, потом Фасолик, потом папинька и, наконец, я с котами (Прохор над головой, Василь в ногах). Первыми засыпают пустоголовые, а оттого наш папинька бессонницей никогда не мается. Сложил ручки, как святой Пантелеймон, и отъехал в объятия Морфея. Вторым нумером Фасолик отрубился — ему утром «с боботом на баботу». Собственно, уже к половине двенадцатого худшая часть нашего дома заснула, а лучшая затосковала. По-простому — лежу как дура, куда себя деть, не знаю. С горя сбегала на кухню и приперла оттуда кулек с конфетами. К полуночи кулек был опустошен наполовину, но сон так и не шел.

Надо, думаю, книжку какую-нибудь почитать, раз такое дело. В темноте по полке пошарила и выудила чудесный экземпляр. «Места силы на карте России» называется. Я такие книжки коллекционирую. Правда. Лет шесть уже собираю всякую хрень с чертовщиной. В общем, достаю книжку, разворачиваю еще одну конфету и углубляюсь в текст. А текст хоть и бесхитростный, но доходчивый до невозможного.

Последовал провал в памяти, а затем геолог очнулся на вершине Поповой горы. Когда он вышел из транса, ему показалось, что рядом сидит черная собака, но когда он очнулся, никого рядом не было.

Тут браконьеров охватил леденящий ужас, они почувствовали, что не могут больше здесь находиться, и немедленно покинули «зловещее место».

Оказалось, что он сидит на дереве. Михаил поведал, что его преследует гнетущее чувство страха. Ощущение, что за ним кто-то следит, было настолько невыносимым, что заставило его забраться на дерево.

Уже к трем ночи я начала чувствовать некую солидарность с Михаилом в части покорения деревьев. Свет фонарей пробивался сквозь прореху в шторах, часы тикали, семья храпела, а мне было страшно, жарко и сладко, и от этого очень хотелось пить.

— Ну Катечкина, — уговаривала я себя, — разве твоя спальня может быть «зловещим местом на карте России»? Да ни за что!

— Хто знааааааает, — нашептывали зеленые человечки, — а вот одна девочка…

— Молчать! — скомандовала человечкам я. — Не было никакой девочки, а если и была…

— Если и была, то уже умерла, — ужасались зеленые человечки. — Мертвая девочка стоит…

— Ой!

— За шторами…

— Чеееерт!

— Ты уже видишь, Катечкина, как они шевелятся?

— Не вижу! — рявкнула я на человечков и отвернулась в другую сторону.

С другой стороны было тепло и покойно. Там спали муж, ребенок, бобот Оптимус Прайм и два кота — один в изголовье, другой в ногах.

— Все правильно, — подтвердили зеленые человечки. — Главное — не оборачиваться…

— Нет!

— Потому что она та-а-а-а-аммм…

— Нет!

— Ты ведь знааааааешь…

— Нет! Нет! Нет!

— И прямо сейчас она…

Я обернулась.

Никого. Никаких мееееееертвых девочек. Моя спальня, мой фикус на окне, моя пыль и жажда. К этому моменту желание испить водицы достигло своего предела, но, невзирая на тот факт, что ни в каких девочек я не верила, вставать с дивана не хотелось. Страшные мысли — черви, а наполовину червивых яблок не бывает. Я лежала на кровати, слушала, как тикают часы, мечтала о минералке и боялась дойти до кухни.

Дима начал храпеть в четыре утра, как раз тогда, когда я практически дошла до ручки. Храпящий муж в момент, когда вы переживаете глубокую душевную драму, — это не только тоскливо, но еще и оскорбительно. Мои мертвые девочки обиделись до крайности и засобирались на выход.

«Гад, — почему-то подумала я. — Другой бы встал и спросил: чего ты тут лежишь, дорогая, в этих нелепых фантиках? Может быть, ты хочешь попить?»

«Скотина, — подумала я дальше. — Как можно было выйти замуж за эти восемьдесят кил душевной черствости?»

«Сволочь», — подумала я напоследок, после чего согнула ногу в коленке и весьма ощутимо пнула папиньку под его тощий зад.

— Бграрарарыхххфуф, — сказал папинька.

— Точно сволочь, — заключила я и принялась жевать конфетный фантик.

— Бдфдлаыладлфффф, — согласился со мной папинька.

От тоски я извлекла маленький кусочек фантика изо рта и прилепила папиньке на лоб. С этим клеймом он стал походить на усталую индийскую женщину, которую не любит муж.

— Ты ж моя Гита, — ухмыльнулась я, после чего достала еще два кусочка фантика и прилепила их папиньке на щеки.

— Брпасмсывфрпофррр, — расстроился папинька и открыл рот.

Должно быть, вы знаете, что у шизофреников эмоции меняются чрезвычайно быстро. Если еще несколько минут назад мне было страшно до ужаса, то при виде папиньки в фантиках меня начал разбирать смех.

Вскочить с кровати и отодвинуть шторы, попутно показав мертвой девочке кукиш, было делом одной секунды. Там, за шторами, давным-давно тосковала моя сигаретная пачка.

Курящая индийская женщина, которую не любит муж, была не просто уморительна. Ей не было равных.

«Ну все, толстушка, попалася, — мстительно подумала я. — Сейчас я вам прикурю, мадам, потом сниму на телефон — и гадом буду, завтра вы выкусите в топах».

На этом месте мой внутренний злодей захохотал, и законы жанра перевесили законы жизни. Так уж получается, что злодеи завсегда палятся в самом конце, когда до триумфа остается несколько секунд. Ну я не знаю ни одного фильма, где бы главная дрянь не срезалась на главной же речи. Иногда прямо так и хочется сказать: ну убей же его уже, сделай милость!

Глумливо хихикая, я улеглась рядом с половиной, поправила на ней одеялко и на волне зашкаливающей наглости ущипнула отца семейства за нос.

И всё.

Всё.

ВСЁ!!!

Нет, если бы он проснулся и накостылял мне, я бы не обиделась. Ну, или там, например, сказал: «Катя, ты ошалела, ночью не спать»… Хорошо, пусть бы он просто двинул мне в табло — я согласна. Но все получилось иначе.

Нелюбимая мужем и от этого такая несчастная курящая индийская женщина на секунду открыла усталые свои глаза.

На Катечкину посмотрели два белка без зрачка.

Мертвая индийская женщина с запавшим взглядом.

Усталая наложница, так и не приобщившаяся к никотину.

Лысая небритая дрянь в фантиках из-под карамели «Лимончики».

Безглазый мертвец, нелепо улыбающийся в лунном свете.

От ужаса я замерла.

Мертвое существо открыло свой рот чуть шире, и сигарета, невинная, неприкуренная сигарета, покатилась из подернутых тленом уст.

Кхм… Ну, собственно, к тому моменту, когда мои коленки перестали стучать друг о друга, я сидела на кухне с пустой бутылкой минералки в руках.

Полуторалитровой.

Смеялась, кстати говоря.

Почему смеялась? Ну согласитесь, сдохнуть от вида собственного мужа — это просто гарантированный гран-при в списке нелепых смертей.

Еще минут пять посидела, валокордину хлобыстнула и спать пошла.

Перед сном пнула индианку еще раз. Скорее от любви, чем из мести.

— Билеты на поезд по Европе куплены, — пробурчала индианка и перевернулась на другой бок.

— А на меня-то взял? — ухмыльнулась я.

— Ага, бхаплчлославфссс, — ответили мне.

— Ну слава Богу, — ответила я индианке и заснула так крепко, как может спать только человек в окружении мужа, ребенка, котов и бобота Оптимуса Прайма без правого кулака.

А мертвые девочки долго-долго плакали, рисуя сердечки на заиндевелом стекле остановки, и уехали на первом утреннем троллейбусе.

Про подарки и романтику

Не люблю я романтику совершенно и ничего не могу с собой поделать. А меж тем история получилась абсолютно романтическая и в некотором роде даже киношная, то есть не без декораций. Но не буду забегать вперед.

Действующие лица: хороший муж, плохая жена.

Время действия: канун дня рождения хорошего мужа.

В роли старухи-процентщицы — бабушка Марь-ванна.

В роли младенца Фасолия — младенец Фасолий.

Есть такие вещи, к которым подготовиться невозможно. Землетрясения, наводнения, дождь из жаб и прочее, что по науке принято называть «форс-мажорными обстоятельствами», а без науки — караулом. Нет, день рождения моего супруга сложно отнести к форс-мажору, но то, что это караул, и лучше пережить сто пятьдесят ливней из жаб, чем один «праздник детства», сомнению не подлежит. Дождить начнет прямо с подарка. Вот, например, ежели нам с младенцем Фасолием светит дата, то даже коты в доме знают, что дарить нужно шубу-ноутбук-бобота-Мегатрона-шубу-ноутбук-бобо-та-Бамблби-шубу-ноутбук-бобота-Бэррикейда-шубу-ноутбук. Ну, или Десептикона Фрэнзи и какое-нибудь колечко с каким-нибудь брульянтом повышенной каратности, размер шестнадцать. Вы думаете, это потому что мы с Фасоликом жадные заразы и любого доведем? Вовсе нет! Просто мы честные ребята и прямо говорим о своих желаниях, чтобы избавить дарителя от мук выбора вкупе с накоплениями на безбедную старость.

Но не таков наш папинька, не таков! Умученное рыбьим жиром дитя семидесятых требует сюрприза, да так чтобы неожиданно, чтобы «вот тебе, дорогой, семь дней искали, восемь дней торговались, консультант мертв, охрана подала в отставку», да при этом в точку — не дай Бог не угадать. И вот в этом вот «угадать» кроется самая страшная подляна. Поймите меня правильно, я обычная среднестатистическая женщина. Ну хорошо — душевно черствая среднестатистическая женщина. Я прекрасно справлюсь с подарком в том случае, если мужчине требуется новая визитница, портмоне, ножик-рожик, трубка-бубка или еще какая-нибудь дорогая и абсолютно ненужная мужчинская хрень. Но вот ежели объект мечтает об lpk-порте 2390-380-HGJL-49505-758038-hkjd-575 с семью выходами, я, честное слово, теряюсь. То есть даже если на меня снизойдет какое-нибудь озарение, я все равно запутаюсь с этими циферками и выходами, и чертов lpk-порт не запортится или запортится не туда. И как-то так все время получается, что если папинькин подарок понятен, то он дорог (новая машина, например), а если дешев, то я не могу выговорить его название. Дарить же «понятное и недорогое» нельзя: за годы совместной жизни папинька нахватался всякого, и за ним не заржавеет сказать что-нибудь в духе «Спасибо за эту отвратительного цвета маечку, ничего страшного, что я ее никогда не надену, зато ты наверняка не слишком измучилась в поисках».

В общем, накануне дня X я всегда мрачнею, начинаю мечтать о том, что «оно как-нибудь само рассосется», и в конце концов откладываю покупку на какое-нибудь самое далекое «потом».

Именно так и получилось в этот раз.

В субботу утром нам позвонили свекры и сообщили, что нашей семье выпало счастье: младенцу Фасолию — в виде билета в детский театр, а нам с Дементием — в виде отсутствия театрального младенца.

«Зыко, — подумала я, — день рождения у Димы в воскресенье, а значит, я успею купить подарок, пока он будет забирать Ф. от свекров. К маме мотнусь, и вместе что-нибудь придумаем».

Тем временем театральный младенец отбыл, и почти сразу же наступила благодать. Мы немножечко послонялись по пустой квартире и намылились по магазинам. Мылились мы по ним часов пять, не меньше, и в районе дома оказались только в одиннадцать вечера.

— Раз уж такое везение и одиночество, надо бы забухать, — предложила супругу я.

В тот момент я была абсолютно счастлива, так как на заднем сиденье машины болтался ящик с бирюльками «для дома» и пакет с новыми джинсами «в стразиках».

— Надо бы, — пространно ответил супруг.

— По пивку? Тут вот в палатке можно баночное отоварить, чтобы никуда не ездить.

— Не хочу баночное, — скривился супруг. — Ты вот тут как-то приносила «живое» пиво, в бутылках.

И мы поехали за «живым пивом».

Через сорок минут выяснилось, что для того, чтобы достать живое пиво, нужно быть немножечко мертвым. Удача настигла нас только в третьем магазине, но уже в районе второй торговой точки настроение мое понизилось до кладбищенского. К счастью, новые стразики сделали свое дело, и к тому моменту, когда мы вернулись домой, я была более-менее спокойна, разумно рассудив, что «изгаженный конец вечера — это всего лишь конец вечера, изгаженный, да». Побросав покупки в коридоре, я отправилась в комнату, чтобы поскорее напялить новые джинсы на старую задницу, а папинька скрылся на кухне вместе со своим пивом. И, собственно, на этом самом месте мною была допущена Главная Стратегическая Ошибка. Я как-то довольно лихо отодвинула покупку папинькиного подарка на «воскресенье, ДЕНЬ», и в мою голову просто не пришло, что день рождения наступит с боем часов, а именно в двенадцать часов в НОЧЬ с субботы на воскресенье.

Читать следует так: Катечкина скакала в новых джинсах, непоздравленный папинька заливался живым пивом и мрачнел.

По-другому читать не следует.

В тот момент обстановка в нашей семье более всего напоминала далекий океанский остров с вулканом, который вот-вот бабахнет, и парой сотен маленьких черных дикарей в стеклянных бусах, вытанцовывающих под тамтамы и старательно не замечающих угрожающего «пых-пых-пых». О, миленькие маленькие дикари, любители дешевых украшений, светлого пива и ароматических свечей! Как вы думаете, что они сказали перед тем, как случилось «трах-бабах-пух-пух» и началось извержение? Да, они сказали «Ой». Вопрос второй, печальный: как вы думаете, это спасло маленьких дикарей?

— Ой, — сказала я, увидев папинькину фотографию с надписью «опять 35» на мониторе. — Ой-ой-ой! Поздравляю.

— Спасибо, — сказал папинька. Больше папинька не сказал ничего.

— От всей, так сказать, души, — прибавила я зачем-то.

— От чего? — скривился папинька.

И извержение началось.

Во все подробности скандалиуса вульгариуса я вас посвящать не буду. Скажу только, что живое пиво добавило папиньке жизни, и наступление он вел отчаянно — я едва успевала отбрехиваться. Закончили на самой что ни на есть высокой ноте.

— Никто про меня не думает, — заламывал ручки папинька.

— А может, тебе еще пирог со свечами и шариками, в двенадцать-то ночи? — Других вариантов, кроме «как бить на время» и старательно напирать на то, что «все будет завтра», у меня не было, и поэтому я использовала именно их.

— А хоть бы и пирог! — рычал папинька. — Могла бы и заранее подумать, я про тебя всегда думаю заранее.

«А я про тебя вообще больше думать не буду, гад ты такой», — подумала я про себя и включила свою излюбленную опцию «крошечка-хаврошечка», а именно начала отчаянно врать.

— А вот ты знаешь, я, между прочим, все придумала, — ехидно сказала я папиньке. — У меня есть прекрасный для тебя подарок, просто он лежит у бабушки! Такая прелестная вещица, что даже страшно себе представить какая. Я просто не рассчитывала, что мы сегодня ее не заберем, но вот если бы забрали…

В этот момент папинька хлопнул дверью спальни, и я осталась одна. Нет, я, конечно, почувствовала себя негодяйкой, но минут на пять — не больше. Дальше началась стадия тихого ужаса.

«А ну как живое пиво-то из папиньки не выветрится, и поутру он поволочет меня к бабушке за подареньем? — ужаснулась я. — А ну как?»

От разворачивающихся перспектив внутренности мои накалились, и я немножко залила их пивом. Живым.

«Нет, сейчас, конечно, можно позвонить маме и попросить ее, чтобы она купила что-нибудь хорошенькое вроде lpk-порта 2390-380-HGJL-49505-758038-hkjd-575 с семью выходами…»

Внутренности мои раскалились вторично, и я опять приняла пивка. Нет, посылать маму за тем, что я не могу произнести вслух, — это слишком жестоко даже для Катечкиной.

«Значит, нужно купить подарок самой. Встать пораньше, мотнуться в магазин и купить… Встать пораньше, встать пораньше, встать пораньше…»

Встать пораньше возможным не представлялось. Почему? Все очень просто: встать сама я не смогу, мои биологические часы давным-давно издохли. Значит, нужно рассчитывать на будильник, а вместо будильников у нас в доме два телефона: красивый дорогой громкий папинькин и старенький, страшненький, который давным-давно пора заменить на что-нибудь понтовое вроде айфона, мой. Так вот если завести мой телефон, то я его не услышу. А если папинькин — то его услышит сам папинька, а также седьмой и девятый этажи, то есть «сурприза не будет». В общем, я глотнула пивка, и еще, и еще, и еще капелюську, и, как это всегда у меня бывает после капелюськи, время Гениальных Идей настало. У вас с чего Гениальные Идеи начинаются? У меня, как правило, с фразы «А что бы нам?».

«А что бы нам? — подумала Катечкина и посмотрела в окно. К тому моменту Великина была пьяна, и Катечкину назначили за старшую. — От Чертанова до Азовской всего сорок минут пешком. Полчаса, если быстрым шагом».

«Что бы нам не прогуляться? — подумала Катечкина во второй раз. — Сейчас быстро добегу до мамы, она меня утром рано разбудит, я чего-нибудь куплю, вернусь назад и лягу в кровать «как будто так и было».

— Но ведь четыре часа утра, — сонно сказала из-под стола Великина.

— Маньяки спят! — бодро ответила ей Катечкина. — Старт!

И старт был взят.

Я оделась, накрасилась, взяла кошелек с деньгами, привычно нацепила на себя золото и вывалилась на улицу в четыре часа утра.

Чуда не произошло, потому что первый же порыв ветра дал мне понять, что к моему будущему рассказу обязательно должно прибавиться «и обалдела». От самой себя. Мне как-то так сразу вдруг стало понятно, что в этих своих шпильках, чернобурках, золоте и кошельках я чрезвычайно дико выгляжу кхм… в это время суток.

Я было робко повернула назад, к дому, но тут же появилась Катечкина, которая рявкнула «За нами Москва», и мы пошли вперед.

Улица была необыкновенно красивая — абсолютно пустая и глазированная — с неба моросило и тут же подмораживало — один в один пряник. Я шла и цокала каблуками по этому зеркалу, как одинокая кобыла, потерявшая фургон, — из дома супружнего в дом родительский.

— Ничего, до Балаклавки доцокаешь, а там тачку поймаем, — успокаивала меня Катечкина. — Ты, главное, иди, Маруся.

На Балаклавке стало ясно, что тачка нам не светит. Точнее, не так. Нам светит тачка, но, сев в нее, мы рискуем лишиться света белого навсегда.

— Уф… развелось тут всяких, — рычала Катечкина, посылая к черту третье авто. — Ну это ничего, тут от Балаклавки до дома всего несколько минут. И вообще, одеться могла бы и поскромнее!

— Сука, — сказала Катечкиной я.

— Дура, — ответила Катечкина мне.

И мы опять пошли вперед и от злости пришли довольно скоро.

Помните, тремя абзацами выше я писала про обстановку в семье, напоминающую остров с вулканом и дикарями? Фигня все это. Полная фигня.

Вот заявиться домой к маме и бабушке в половине пятого утра при полном параде и пьяной — это покруче любого извержения.

Мало того, что эти негодяйки никак не могли поверить, что я — это я, и минут пять не открывали мне дверь, грозясь милицией (у нас нет глазка), так меня еще и в прихожей мариновали минут двадцать. Добрая бабушка Марьванна вспомнила пятнадцатилетней давности практику и немедленно предложила напоить меня марганцовкой и отправить блевать в туалет, Любимая мама всхлипывала, теребила меня за рукав, и постоянно спрашивала, где же мои чемоданы (она решила, что меня выгнали). В общем, пока выясняли, что и к чему, на часах пробило шесть. Мне постелили койко-место, пообещали «разбудить рано» и сказали, что я «идиотка чертова».

Последняя мысль, посетившая меня перед сном, была очень печальной, и я не замедлила донести ее до мамы.

— Вот прикинь, так украдут меня ночью, а этот гад даже не проснется! — грустно сказала я родительнице.

— Спи уже, путешественница, вставать через три часа, — сказала мне мама и повернулась на другой бок.

На следующий день мы встали рано-рано и пошли в магазин. Во рту было сухо, башка болела, и в этой больной башке не было никаких идей вообще и идей про подарки в частности.

— Не переживай, дура, я все придумала, — успокаивала меня мама. — Купишь ему электрический массажер. И недорого, и для здоровья полезно!

— Электрический массажер для чего? — уныло спросила я у мамы.

— Применение меня не волнует, — тут же отрезала она. — У тебя есть идеи получше?

Идей «получше» у меня не было, и мы отправились смотреть массажер.

Ну… как вам сказать… электромассажер — это такая штука, что как только ее видишь, сразу же понятно, как ее применят по отношению к тебе. Видели когда-нибудь свиную ногу, как ее рисуют на картинках в кулинарных книгах? Вот если в том месте, где ногу отрубают от хрюши, приделать такие движущиеся шарики, а в районе копыта учудить переключатель, то получится самое то — электрический массажер для разных мест. Я почему-то так хорошо представила себе выражение Диминой физиономии при виде этой заводной свинячьей конечности, что сразу же ломанулась в другой конец магазина.

— И напрасно, — тут же пожурила меня мама. — Такая большая штука, и как ведь дешево! Бери!

— Ты бы еще ему этот купила… Бачок для пропана…

— Чиво? — дернулась мама.

— Бачок большой, — зевнула я.

Несколько секунд мы нехорошо смотрели друг на друга, а затем разбрелись в разные концы.

Покупки не получалось.

Едва я находила какую-нибудь вещицу, как тут же выяснялось, что она или уже есть, или дорогая, или ничуть не лучше электромассажера. Под конец я было совсем уже решилась купить новый фотоаппарат, но блондинкам его не продавали: подлые продавцы-консультанты никак не желали мне объяснить, чем эта конкретная модель отличается от предыдущей. Через час я утомилась и стала поглядывать в сторону игровых приставок. В чем, в чем, а в них я более-менее разбираюсь. Денег на приставку у меня не было, но нервов не было еще больше, чем денег, — то есть совсем. Сгрузив коробку с приставкой и играми в тележку, я запустила пятерню в семейный бюджет и лихо поехала на кассу.

— Прямо как твой собственный папинька, — ехидно улыбнулась мне мама.

— А что папинька? — поинтересовалась я.

— А он мне как-то на заре молодости сервиз в кредит подарил. Еще год потом расплачивались.

— Очень остроумно, — кисло ответила маме я и расписалась на гарантии.

Путь домой был мрачен. Отпускать начало уже в автобусе.

«Мало того что подарка не купила, мало того что ночью по улицам шарилась, так теперь еще и жрать не на что будет из-за таких приобретений, — грызла себя я. — Щас как скажет «Вези взад»!»

Я довольно долго курила на остановке перед домом, прокручивая возможные варианты развития событий. Все скручивалось на то, что кое-кому не следовало бы выпендриваться с подарком и стоило бы ограничиться свиной ножкой. Заводной.

«А… ну и пусть с ним, — решила в конце концов я. — Все равно я герой — и точка. Может быть, и не самый героистый герой, но уж как умею».

В этих печальных своих рассуждениях я не учла только одного факта. Как вы помните, предполагалось, что я вернусь домой в момент, когда муж еще спит, и сделаю вид, что «все купила заранее». Типа сюрприз такой, «хеппи бездей, дарлинг!». Но ведь на ДР звонки с поздравлениями начинаются с самого утра.

Объект А не только не спал, но уже успел обнаружить отсутствие объекта Б. По-простому «жинка ночью свинтила куда-то, неизвестно куда». Ясное дело, что при таких раскладах именинная спесь убавляется: кто ее знает, эту жинку, — куда ее унесло и принесет ли теперь назад. В общем, я сильно подозреваю, что к моменту моего появления на пороге супруг бы удовлетворился даже заводной свиноногой. А поэтому приставка пришлась на все сто.

Вручив благоверному коробку, я извлекла из кармана пачку надувных шариков.

— Вот, надуть не успела, — сказала Катечкина и шаркнула ножкой.

Объект А был повержен окончательно и бесповоротно.

Романтика — страшная сила.

Про торговлю и редиску

Случилось ли это в конце весны или в начале лета — не помню. Помню только, что погода была паршивая — холодно, дождь как из ведра, но тем не менее в огородах все перло со страшной силой. Бабка целыми днями просиживала в грядках, врываясь в землю, как крот. Бабке хотелось вершков в июне и каких-нибудь корешков в августе, плотно упакованных в банки к сентябрю. Меня вывезли на дачу на самом пике агропроизводственной истерии, а оттого большую часть времени я была предоставлена сама себе и росла как придется, наравне с одуванами, нещадно заполонявшими бабкины наделы. Собственно, в такой моей самостоятельности ничего необычного не было: сам мой возраст не требовал какого-то особенного контроля. Утренние встречи «с вилами наперевес» начались значительно позже, когда мне стукнуло четырнадцать. В десять же лет меня никто не третировал и воспитание ограничивалось подзатыльниками, «чтобы не зарывалась». И я не зарывалась. У нас и зарыться-то было некуда: куда ни плюнь — то морковка, то редиска, а то и вовсе какой-нибудь неприличный топинамбур. От такой неинтеллигентной и в некотором роде колхозной обстановки я пребывала в мрачных настроениях и отчаянно мечтала о лучшей жизни. Спасение мира, кукла с сиськами и «чего-нибудь вкусненького, много» — мои желания были просты, бесхитростны и, учитывая современные реалии, более чем скромны. Но как-то, знаете, не удавалось. Нет, мир спасала регулярно, с четырех до шести утра, если петухи не разбудят. И кукла с сиськами тоже была. Не Барби, конечно, но все-таки лучше, чем ничего. А вот с «вкусненьким»…

Впрочем, об этом подробнее.

Как развлекается среднестатистическое дачное дитя, возжелавшее сладкой доли, в том случае, если бабкин буфет давным-давно обесчещен? Правильно: плавит сахарок на двухконфорочной газовой плитке, костерит бабку за жадность, после чего, нализавшись жженки до одури, огребает за траченую сковороду и отправляется на исправительную прополку. Собственно, этим нехитрым способом пользовалось большинство моих товарищей по несчастью. До 1990 года. В 1990 году после определенных событий выплавка сахара утратила свою актуальность. На даче открылась палатка! По правде говоря, она там присутствовала и до 90-х годов, но ассортимент оставлял желать лучшего. Блеклый был ассортиментик, неинтересный. Крупы, макароны, хлеб и жиденькая сметана, на тот случай, если у кого-то из дачников приключится запор от излишеств. Одним словом, ничего путного для юного организма в торговле не наблюдалось. Поэтому, когда в 1990 году магазин открыли заново, получившийся фурор затмил собой даже кражу печатной машинки из дома правления. Невиданные турецкие шоколады в коробках, загадочные пастилки в прозрачных фантиках и жвачка с больничным названием «Зиппер», столбцами уложенная вокруг кассы, вмиг поглотили внимание дачной общественности. Потихоньку придя в себя от восторгов, публика начала активно приобщаться к прекрасному. Так, если в обычное время народ пил ханку и закусывал ее падалицей, то теперь лучшие слои населения предпочитали водку с «Зукко» и пару «натсов» на закуску, а то и вовсе какой-нибудь ликер со вкусом киви невообразимого зеленого цвета. Но более всего ситуация ударила по детям. Как единожды отведавший человеческой крови медведь, вкусившее «натсов» поколение навсегда позабыло про жженый сахар и перешло на режим «до пятницы». Почему? Все очень просто. Бесплатные «натсы», они сами знаете где бывают. Да, шоколад стоил денег, причем денег довольно ощутимых. Деньги привозились в пятницу вечером вместе с родителями, которые привозились в это же самое время. Ох и славные были времена! Помнится, притащится дедушка, царствие ему небесное, подкинет монет — и ты в шоколаде. В самом прямом смысле этого слова. Натура я была неуемная, а потому дедуськиных денег хватало ровно до воскресенья. В субботу жрешь «натсы», в воскресенье жрешь «марсы», в понедельник покрываешься струпьями диатеза, во вторник даешь себе зарок быть благоразумнее в тратах, всю среду и четверг рыщешь в поисках бабкиной заначки, а там и пятница — лопай заново. Такая схема мироустройства была очень и очень распространенной среди граждан от семи до пятнадцати. В понедельник вечером, когда палатка сияла как пряничный домик Ганса и Гретель, юный публикум стекался к прилавку и призывно смотрел на ассортимент. Как и положено, шоколадные идолы слащаво улыбались — в понедельник им нечего было бояться: к тому моменту денег не было даже у самых бережливых.

Свой понедельничный хадж в палатку я совершила ровно три раза, не больше. После второго посещения у меня появилось нешуточное нервное расстройство, и героические сны про спасение мира сменились на пораженческие кошмары про говорящий «натс». И сейчас, спустя кучу времени, я понимаю, что не так мне хотелось этого чертова шоколада, как раздражала его недоступность. Ну и как это у нас, Катечкиных, обычно водится, мозг, почуявший препятствие, заработал отчаянно.

«Это ничего страшного, что денег нет, — принялась рассуждать я. — В конце концов, деньги — это такое наживное дело, что даже удивительно из-за них расстраиваться».

Словосочетание «наживное дело» страшно нравилось мне из-за какой-то такой особенной, таившейся в нем лихости — дескать, до мильонов рукой подать, а если до сих пор не подают, то только оттого, что плохо тянешься.

И я начала тянуться к деньгам. Наживать.

Первый опыт получился печальным главным образом из-за того, что ошибка была допущена в самой стратегии. Заработать бабки на моей бабке Марьванне возможным не представляется сейчас, ни тем более не представлялось тогда. Проще моего кота Прохора побрить и продать за сфинкса, чем поднять копейку на бабушкином хребте. Но это я теперь знаю… по прошествии лет, так сказать. А тогда не знала, потому и погорела.

Утром вторника, нацепив самое благостное выражение лица, я отправилась к бабушке в огороды.

— Милая бабушка, — начала переговоры я. — А вот там, у забора, грядочка и еще вот эта, у клумбы. Могу, к примеру, прополоть. Качественно, быстро и очень надежно…

— Это зачем? — насторожилась бабушка.

— Ну, ты ведь старенькая, — начала обрисовывать перспективы бизнеса я. — К примеру, наверное, у тебя и спина болит. Болит ведь? — с надеждой спросила я у бабушки.

— Болит, — согласилась со мной старушка. — А тебе-то что?

— А мне пять рублей. Три — если грядка одна, ну, а за десять, так и быть, весь огород. Еще скидку могу сделать, потому что мы ведь в родстве же…

До сих пор не знаю, что больше поразило бабушку — две грядки за пятерку или огород за десятку, а только в «клятых родственницах» я недели две ходила, не меньше. И никакие объяснения про «американскую систему», «в которой детям платят за услуги», на бабушку не действовали. У нее со времен ВОВ — одна система. «За так» называется. А кто не «за так», тот не родственник, и ремня ему вместо вечерней каши.

В общем, потрепала она меня знатно и чуть было весь бизнес не угробила. От отчаяния я поплелась в магазин, чтобы немного подзарядиться вожделенным шоколадом. И вот иду по улице, скучненько так иду — лужи перепрыгиваю, ворон считаю и о доле своей горькой думаю, как вдруг моему взору открывается совершенно возмутительная картина. Напротив своей дачи, на мостике, сидит соседский вьюнош Костик. Перед Костиком стоит столик, заваленный штампами. Обычными такими штампами — сверху ручка-деревяшка, снизу резинка с надписью. От неожиданности я даже споткнулась, впрочем, довольно быстро поднялась и прошла мимо. А потом еще раз мимо, и еще, и еще… К пятому кругу мое возмущение достигло своего предела, а к шестому я подошла к Костику и с самым небрежным видом спросила:

— Это что такое у тебя за дрянь, Костичка?

— Ничего и не дрянь, — обиделся Костик. — Много ты понимаешь. Я штампы продаю.

— Какие еще штампы? — гаденько ухмыльнулась я.

— Склад номер и упаковщик номер, — важно ответил мне Костик. — Очень такие нужные штампы, знаешь ли.

— И что? Хорошо идут?

Загадочные «склад номер» и «упаковщик номер» нанесли нешуточный удар моей неокрепшей психике, и я начала смотреть на Костика с некоторым уважением.

— Неплохо, — туманно ответил мне Костик.

Женщины в бизнесе беспощадны до невозможности, а потому я сообщила Костику, что он дурак, и отправилась нарезать седьмой крут.

«Ну надо же, конкуренция не дремлет, — рассуждала про себя я. — И какая еще конкуренция! Склад номер и упаковщик номер! Тут уж не шутки!»

Но, сделав еще несколько кругов, я опять остановилась напротив Костика, порылась в карманах и неожиданно для себя приобрела штамп про склад.

— В газетку завернуть? — участливо поинтересовался у меня Костик.

— Упаковки не надо, — сморщилась я в ответ, засунула штамп в карман и отправилась восвояси.

Последний и самый сокрушительный удар по моему самолюбию был нанесен уже перед самым домом, где я встретила свою подружку Таньку, несущуюся куда-то со всех ног.

— Слышала, Катька? Костька штампики какие-то очень хорошие продает! Пойдем посмотрим, — схватила меня за руку она.

Чаша моего человеческого терпения переполнилась и хлынула через край.

Три дня я рисовала костиковскую могилу, украшая ее штампом «склад номер», а на четвертый день в мою голову таки пришло Еще Одно Гениальное Решение.

«В чем ведь у Костика беда? — принялась рассуждать я. — Нет, штампы — это, конечно, великая вещь, только дешево же… Это ведь сколько штампов надо продать, чтобы пять рублей заработать? Немыслимо! А вот если что-то такое дорогое и никому не нужное — это ведь зараз обогатишься!»

И я отправилась изучать спрос и предложение.

Единственное место, где можно было изучить нужды садоводов, — доска объявлений при доме правления, и поэтому ноги сами понесли меня туда.

Что требовалось народу? Народу требовались рытье колодцев недорого, черенки смородины и трубы разного диаметра. В процессе рытья колодцев недорого я, по правде говоря, ни хрена не понимала, за черенки смородины меня бы четвертовала бабка, а вот трубы… трубы были замечательны. Дело в том, что у нас на огороде действительно валялась труба. Лет семь валялась (дальше у меня памяти не хватало). Ржавая, аж жуть. Нет, ржавчина меня, конечно, смущала, но с другой стороны…

«С другой стороны, почему бы и нет? — решила я. — В конце концов, может быть, есть какие-нибудь бедные садоводы, у которых нет денег на новую трубу, и они нашу ржавь за счастье почтут приобрести! В конце концов, не всем же новые трубы-то ставить. Ну и писать про то, что она ржавая, не нужно. Зачем же сразу так? Быть может, человеку на ржавую трубу приходить неудобно…»

И мысли мои понеслись быстрее вихря, а когда вихрь закончился, на доске красовалось объявление следующего замечательного содержания: «Новые трубы. Оч. Хор. Несколько шт. Спросить Е. Склад номер».

Последующие полтора часа я радовалась собственной предприимчивости и радовалась бы еще дольше, если бы не попер клиент. А клиент и правда попер. Только не к «спросить Е.», и тем более не на «склад номер», а к бабушке. И если с первыми дело выгорело — они сами предположили, что ошиблись адресом, то на четвертых любителях ржавых труб бабушка мрачно посмотрела в мою сторону, взяла палку и пошла в правление.

Выдрали. Дважды. Сначала бабка, а потом дед. Не то чтобы больно, но обидно до ужаса. И денег не давали недели две, паразиты. И объявление маме отправили. В конверте…

Но бизнес ведь такая штука, что так просто не удушишь. В нашем доме давным-давно известно: хочешь масла — начинай топить Катечкину. В общем, я поогорчалась-поогорчалась и начала соображать дальше. К тому времени конкурирующий Костик расширил ассортимент, и к штампам «упаковщик номер» и «склад номер» прибавились комиксы б/у.

— Знаешь, Катька, может быть, в этом и есть смысл — продавать что-нибудь дешевое, что никому не нужно, — утешала меня Танька. — У тебя ведь просто нет ничего такого на продажу, поэтому так все и выходит…

Моему воспаленному мозгу были категорически противопоказаны такие речи. Едва за Танькой закрылась дверь, как я начала искать что-нибудь дешевое-никому-не-нужное-МНОГО. И, как это ни удивительно, нашла.

Кхм…

Как вы думаете, что можно найти на дачах в мае — июне, не считая комаров и прочего гнуса?

Правильно!

Редиску.

Тот факт, что редиска есть абсолютно у всех дачников, меня не смущал.

— Не важно, что товар пустячный, — рассказывала Таньке я. — Важно, как его преподнести! Вот ты как считаешь, для чего редиска нужна?

— Для салата, — робко ответила Танька.

— А вот и не только для салата, — победоносно ответила ей я. — Я тут в «Приусадебном хозяйстве» прочла, что редис очень полезен от худосочия!

— От чего? — изумилась Танька.

— Ну вот когда ты худой, тогда надо, значит, редиску есть, — пояснила ей я. — А теперь подумай, сколько у нас на даче худых?

— Вообще-то не знаю, — ответила Танька.

— Ничего-то ты не знаешь, — рассердилась на нее я. — Худых у нас пруд пруди, а если их и немного, то на автобусной остановке наверняка полно маловесных. Там ведь еще и на машинах из города ездят!

— Но на остановке страшно и неудобно как-то, — начала сомневаться Танька.

— Три пучка и шоколадка, — авторитетно заявила я. — Чего тут неудобного? Вот Костька же своими штампами торгует, не стесняясь.

— Но ведь он у дома торгует, а не на остановке, — испуганно сказала Танька.

— Тем лучше для нас! — отрезала я.

* * *

И бизнес начался.

Из предосторожности редиску драли у Таньки. Катушка ниток была моя. Навязали пучков, на водокачке вымыли, в корзинку сложили и пошли. Шли хорошо, и довольно бодро, но когда до места X осталось десять метров, Танька скурвилась.

— Знаешь, Кать, — сказала она мне, — мне все-таки неудобно. Я лучше за остановкой постою, но если что — выйду обязательно!

— Это нечестно! — сказала ей я. — Мне одной тоже неудобно. И потом это для торговли нехорошо, когда одна.

— Я не знаю, хорошо это или нехорошо, а только если ты меня будешь заставлять вместе с собой стоять, я прямо сейчас домой пойду, — всхлипнула Танька.

— Трусиха, — брезгливо сказала ей я. — Дуй к Костику. Может, он тебе штамп подарит. Склад помер.

С этими самыми словами я смело двинулась вперед, а Танька пошла за мной на некотором расстоянии, старательно наматывая сопли на кулак.

Но корчить из себя супергероя очень здорово ровно до тех пор, пока не наступило суперпроисшествие. На остановке было много народу, и я испугалась не меньше Таньки. Согласно первоначальному плану я должна была встать где-нибудь в центре и с криками «Редис — прекрасное средство от худосочия» начать свой бойкий торг. Вместо этого я робко отошла куда-то вбок и прислонилась к стене, старательно изображая из себя «девушку-с-корзиной-редиски-которая-едет-по-делам». Надо сказать, этот образ удавался безукоризненно, потому что меня отчаянно толкали и пихали, но при этом никому не приходило в голову, что я продаю редис. Через час в мою спину начали шипеть.

— Ты должна предлагать редиску! Сколько можно тут стоять!

— Пошла на фиг, — шепнула я за спину.

— Трусиха! — ответила мне Танька. — Возьми себя в руки и начинай!

И я взяла в себя в руки и начала. Только вместо заготовленной речи про чудодейственные свойства редиса изо рта моего вылетало пораженческое «Редиска хорошая очень!». Точнее, даже не так. Представьте себе девочку десяти лет с непонятной корзиной под ногами, в пол бубнящую «редискахорошаяоченьредискахорошаяочень редискахорошаяоченьредискахорошаяочень». Представили? Ваши действия? Совершенно правильные ваши действия! Ко мне раз десять бабушки подходили и спрашивали, как себя чувствую. Редисом не интересовался никто. Я полтора часа стояла на остановке, и хоть бы одна дрянь решила избавиться от маловесности. Начало вечереть. Людей становилось все меньше и меньше. Танька перестала стесняться и села на лавку в углу.

— Пошли уже, — принялась уговаривать меня она. — Ничего из твоей затеи не получилось — сама же видишь.

И я действительно видела, но уходить не хотела из принципа.

Наконец подошел автобус.

Из него вышел один-единственный человек. Это был шкафообразный мужчина в кепке. Мужчину шатало.

— Идем быстро! — рявкнула Танька и бросилась за остановку.

Но ЭТО было выше меня.

— Купите редис! — выкрикнула я и сунула корзинку с редиской прямо под дядькин нос. Дядька покачнулся, но все же устоял на ногах.

— Купите редис, мужчина, — уже тише сказала ему я, ставя корзинку на землю.

— Зачем? — Он посмотрел на меня абсолютно равнодушно.

— От худосочия, — пискнула я в ответ.

— А-а-а-а, — осклабился дядька.

Он пошарил в карманах, после чего извлек из них мятую пятирублевку, засунул ее в мою корзинку и, переваливаясь, пошел в сторону садов.

— А как же редиска, дяденька? — крикнула я.

— Сама пожуй, деточка, — было мне ответом.

Через десять минут мы с Танькой были в магазине. Наелись. Только ее шоколад был веселым, а мой — грустным. Ведь в бизнесе, как и в шоколаде, самое главное — игра. А остальное — мишура — фантики.

Про весну

На! Возьми!

Чем пахнет весна? Дерьмом, дождем, выползшей из-под снега землей, бабками в болоньевых плащах и рассадой в йогуртовых баночках — невесть чем она пахнет, если по-честному, а ведь все-таки как хорошо от этой правды, как легко дышится и как же хочется дышать. Этой весной я нарушила все правила; так вот запросто — взяла и плюнула на условности, как будто тузы из колоды вытянула, а остальное вышвырнула — попробуй, поиграй. В два часа дня я надела красное пальто и губы тоже красным накрасила, а потом минут десять смотрела в зеркало, то веселая, то грустная — обезьянничала, конечно же, чтобы полюбить себя навсегда. В два десять (а десять минут на любовь до гроба — это более чем достаточно) я достала большой белый пакет, положила в него двух динозавров с фломастерами и одну собачку с постной, какой-то, по-моему, даже заячьей, мордой, ну и зонт, само собой, засунула, а потом вышла на улицу. Далеко — за весной и близко — на почту. Нет, сначала я немного струсила — минут пять себя не любила: и машины ехали, и брызгались отвратительно, а с неба капало и зонт ломался от ветра. Правда, я тебя не обманываю — честное слово, все так и было, а дальше… А дальше я вспомнила, что пальто у меня — красное, и губы красные, и нос наверняка тоже красный, потому что замерз. И если бы колода была полной, то я бы наверняка расстроилась — сжалась, и пакетик в угол поставила, и закурила бы, вероятно. Но у меня была весна, и четыре туза в кармане, и ломкий зонт. А поэтому я подумала, что барышня в красном с полным пакетом динозавров и еще одной отвратительной собачкой — это же, Господи, чудо какое-то. Самое настоящее чудо, так я и подумала, вдохнула весны, выдохнула зиму и пошла ловить авто. И вот ты не поверишь мне, но первое же — а в моей спальной кишке это нонсенс — первое же остановилось. Просто так. «Мне по пути». Чудо — это только на миг, на крохотную какую-то секундочку, у чуда нет телефонных номеров, двухкамерных холодильников и аппендицита, чудо не меняет лотки котам и не читает журнал «ГастрономЪ». До двери. До засаленной пенсионерами ручки. До «никогда больше не увидимся». До следующей весны.

Я бы проиграла на почте — там нельзя выиграть. Коробки в два раза меньше моих динозавров, и женщина с грудным голосом, и все какие-то несчастливые — как будто части своих сургучных передач, «Помни, что я про тебя помню, не забывай». Но я была в красном, с красным носом и динозаврами, и женщина с грудным голосом складывала мои посылки, а несчастливые помогали заполнять бланк и охали, что я такая неэкономная и так завышаю цены на мезозой. Мы резали картон на квадратики, подпихивали их под плюшевые бока, и ругались на бесконечные бланки, и смеялись над чьей-то фамилией. Когда я уходила, они желали мне счастья, своими пластиковыми собесовскими ртами желали, и это самое нарядное, что в них было, — в рот не помещающиеся рты.

А дальше получился книжный. Ничего другого и не могло бы получиться. Полки-столики-лестницы — мне нужно два любовных романа, два тома классики, новый Кинг и алфавит. Я купила девять книг. Десятая была плохая, но с фотографией. Я не для себя ее покупала — в подарок.

— Вы так на нее похожи!

Она провезла книжкой по магнитному квадрату.

— Очень похожи! Только, конечно, моложе.

— И как вам она?

— Веселая девка! — Она начала выбивать другие книги.

А потом я гуляла по бульварам. По Черноморскому, Чонгарскому и Симферопольскому. Змейкой. Змеей. Веселой девкой без башки. Сучкой в красном. И, конечно же, к маме пришла. Сучки всегда приходят к маме.

— Ма, я веселая? — спросила у нее я.

— Чудо мое глупое, — ответила мне она. — Что-нибудь за сегодня придумала?

— Про весну напишу, — ответила ей я.

— Кто же про весну не читал? — хмыкнула мама. — Разве про нее можно по-новому?

— Она будет как будто бы в руке.

— Тоже мне — роскошь. — Мама еще раз хмыкнула и села на диван. — И как же это ты сделаешь? Как будто бы они весны не видели…

— Я напишу им «На, возьми!»

— И этого будет достаточно?

— Не знаю. Но я по крайней мере попробую.

— Ты прямо так и начнешь?

— Да, я так и начну.

Content

Екатерина Великина
Книга для ПРОчтения

Про маму

Про страшные книжки

Про вещизм

Про былые любови

Валентайн

Про Ф. Храмовая книга

Про котов

Про кризис среднего возраста

Про свинью

Про водителя и про ключ

Про меня и маму. Отпуск

Про уик-энд с младенцами. День победы

Про ниночку

Про мудрость

Про сокровенное

Про летнюю депрессию

Про отпуск и про рассказ

Про то, как я убила дядюшку

Про будни

Про карму

Про близких

Про день рождения Фасолия

Про несовершенство мира. Кратенько

Про трудоголиков

Про бывших девушек

Про героев и зайцев. Новогоднее

Про компьютерные игры

Про планирование

Про Новый год

Про Ф. Вечерние бдения

Про страшное

Про подарки и романтику

Про торговлю и редиску

Про весну