Автор неизвестен

Самба-храбрец. Сказки и легенды Сенегала

Самба-храбрец

Сказки и легенды Сенегала

Сказочный мир Сенегала

Сенегал. Самая западная оконечность Африки. Дальше — необъятный и неспокойный Атлантический океан.

С севера к Сенегалу примыкает Мавритания с ее каменистыми плато и жаркой пустыней. С востока — Республика Мали, наследница культуры одного из древнейших государств Западной Африки. На юге — Гвинейская республика и ближе к Атлантике Гвинея-Бисау с влажными тропическими лесами. На юго-западе в Сенегал извилистым языком врезается Гамбия — узкая низменная полоса вдоль обеих берегов полноводной реки Гамбии.

Сенегал. Огромная серо-красная волнистая равнина, постепенно понижающаяся от восточных плоскогорий к Атлантическому океану, где вдоль низменных и ровных берегов до мыса Сангомар громоздятся песчаные дюны, а дальше на юг — неприветливые красные обрывы, прорезанные лишь устьями многочисленных рек. Вдоль этих рек — Сенегала, Казаманса, Гамбии в верхнем течении, Ферло, Салума — вечнозеленые леса, остатки джунглей. В первозданном их виде джунгли сохранились только в заболоченных низинах близ атлантического побережья, к северу от долины Гамбии да еще кое-где. Их окружают просторы саванны с колючими кустарниками и жесткой травой, среди которых стоят рощицы огромных акаций, тамариндов и одинокие могучие баобабы. Дальше на север не встретишь даже их, там уже полупустыня, сахель.

В Сенегале нет привычных нам четырех времен года. Есть только сухой сезон, когда трескается истомленная жаждой красная земля, и сезон дождей, когда в северной пустыне все не долго, но пышно зеленеет, а на южных равнинах от тропических ливней реки выходят из берегов.

Таков Сенегал, такова земля, где разворачивается действие преданий, легенд и сказок сенегальских народов.

Что же это за народ, создатель удивительных сокровищ мудрости, юмора и фантазии?

Издревле Сенегал населяли многочисленные племена: волоф (уало), тукулеры, фульбе, пёль (фуль), серер, мандинго, — всех и не перечислишь. У каждого из них были и есть свои обычаи, предания, легенды, свои мифические герои. Однако все они веками жили рядом в одной стране, и культуры их перемешивались, сплавлялись, дополняя и обогащая друг друга. Все эти племена частично или полностью входили в состав могущественных средневековых африканских государств, Мали и Ганы, и это замешало еще круче опару многоплеменной культуры. А затем пришел ислам, почти три четверти населения Сенегала было обращено в магометанство. А потом — европейцы: португальцы, англичане, голландцы и, наконец, с середины XVII века французы, с благословения кардинала Ришелье. Хотя католичество и плохо принялось в Сенегале, все же влияние христианства не могло не отразиться на народном творчестве.

Любая новая религия обычно стирает, уничтожает, искореняет древние мифы. Однако несмотря на засилие ислама и несмотря на трехвековое владычество французов, в Сенегале осталось много людей, сохранивших свои языческие верования. До сих пор многие сенегальцы почитают злых и добрых духов вод и лесов, обожествляют деревья, животных и силы природы. Они-то и являются истинными хранителями самых древних сказок, преданий, легенд.

Однако хранители хранителями, а кто эти сказки я легенды собирает? Кто их запоминает? Как они передаются из рода в род и от племени к племени?

В Сенегале, как и во всей Африке, помимо обыкновенных сказочников-любителей, деревенских стариков и старух, были и есть певцы-сказочники, гриоты, и певицы-сказочницы, гриотки. Они составляют как бы особый клан, почитаемый и одновременно презираемый во всех племенах. Презираемый, потому что гриоты ведут бродячий образ жизни, ничего не имеют и существуют за счет подаяний. Они как бы вне племени. А почитают их за то, что в своей памяти гриоты хранят бесценные сокровища народной мудрости, и без них, без их песен и сказок не обходится ни одно празднество. А еще гриотов побаиваются. Хозяин хижины или деревенский вождь, не ублаготворивший гриота, рискует стать героем очередной его насмешливой сказочки. А гриоты всегда славились своим острым языком.

Вот эти бродячие гриоты, объединенные между собой в своеобразное профессиональное братство, — истинные хранители африканского и, в частности, сенегальского фольклора. Они ходят из деревни в деревню, от племени к племени и по вечерам — только с наступлением темноты, как велит обычай! — рассказывают сказки, поют, вспоминают мудрые притчи, сыплют поговорками. И сами внимательно слушают, пополняя свой запас народной мудрости, ибо это их единственное богатство, единственное достояние.

И еще — во всяком случае, крупнейший знаток африканского фольклора Ролан Колэн[1] это допускает, — вполне возможно, что гриоты и гриотки, объединенные профессиональной солидарностью, при встречах обмениваются своими духовными сокровищами, непрестанно обогащая и дополняя свой репертуар. Такие гриоты — бесценный источник для фольклориста. Но, к сожалению, их осталось очень немного, потому что смены им в наш просвещенный век нет. Вместе с ними уходит, забывается веками накопленная мудрость, гаснет свет народной фантазии, — потому что гриоты не могли записывать то, что они знали, на племенных языках, не имевших письменности. А если бы и могли писать по-арабски или по-французски, то не стали бы, ибо это было бы нарушением священной традиции устного сказа.

Что же дошло до нас? Откуда мы знаем то немногое, что знаем? Откуда эта книга?

Нередко знакомство с африканским фольклором начиналось с миссионеров. Чтобы проповедовать «слово божье», им надо было изучить племенные языки. И вот составлялись словари, грамматики, и в качестве текстов довольно часто использовался фольклор. Целый ряд таких учебников проиллюстрирован сказками. Затем пришли путешественники, и в их дневниках мы находим немало местных преданий и легенд, — но это приблизительные переводы по памяти с приблизительных переводов проводников, которые сами еле знали французский язык. Наконец, уже в XIX веке, появились настоящие ученые-этнографы, вполне овладевшие племенными языками. Их точные, текстуальные записи, наряду с описаниями обрядов и обычаев, рассеяны по многочисленным специализированным журналам, и отыскивать их — дело нелегкое.

В этом отношении сенегальскому фольклору исключительно повезло. Большую подготовительную работу по сбору и предварительной обработке сказок, легенд и преданий Сенегала проделали два таких знатока, как сенегальский писатель Бираго Диоп и французский фольклорист Андре Террисс.

Бираго Диоп перевел на французский в основном сказки племени волоф и вольно пересказал несколько гораздо более поздних притч о мудрых марабутах. Андре Террисс собрал сказки и легенды различных племен Сенегала, добавив к ним весьма любопытные пословицы и народные песни племени пёль. Не будем здесь говорить о достоинствах и недостатках обработки того и другого автора, — степень этой обработки у обоих весьма значительна, и при переводе крайне трудно сохранить хоть какое-то подобие стилевого единства. Скажем лишь, что эти источники легли в основу сборника «Самба-храбрец». Для большей полноты в него включены и сказки, записанные другими авторами.

О чем же говорят сказки и легенды сенегальцев? Прежде всего об их жизни, об их повседневных делах, о привычках, обычаях, убеждениях и верованиях. Внимательный читатель может из, казалось бы, самых фантастических сказок узнать множество интереснейших фактов. Следует отметить, что в отличие от европейских застилизованных, олитературенных сказок, зачастую весьма далеких от подлинного фольклора, африканские, в частности, сенегальские народные сказки сохраняют в деталях всю свою достоверность, каким бы фантастическим ни был сюжет. А эти детали очень важны!

Из сказок «Поле Ландинга» и других подобных сказок мы узнаем, как в Сенегале расчищали, выжигали, засевали и обрабатывали поля, как выращивали просо, арахис, бататы, маниоку. Из забавной сказки «Храбрый маленький цыпленок» мы узнаем о ростовщичестве. В сказке «Боли» нам подробно рассказывают о ремесле кузнеца, о его инструментах и о том, что он изготовлял, — от драгоценных украшений до простых мотыг. В сказке «Охотник и крокодил» упоминается, что шорниками в Сенегале были мавры. В сказках «Сватовство» и «Строптивая Бинта» говорится о любопытных свадебных обычаях. В сказках «Как звери на одном поле сеяли» и «Как Лёк и Буки сестер продавали» — жестокая правда о том, что в голодные годы продавали в рабство сестер и даже матерей. Повседневный быт, ремесла, поверья, обычаи — обо всем этом правдиво и бесхитростно рассказывают нам сказки. И еще об одном, очень важном. О морали сенегальцев. Не будь жадным («Куропатка Тиокер и маленькие крабы», «Лёк и слепцы»).

Будь запасливым («Как Диар отомстил шакалу»).

Не рой яму ближнему («Как Лёк вылечил сына льва»). Живи в мире с соседями («Смерть осла»).

Не будь слишком доверчивым («Конко-сом, рыба голая, усатая»).

И еще многое другое, о чем слушатели, особенно дети, сызмальства узнают по ночам у костра из уст стариков или гриотов. Сказка для африканцев имеет огромное воспитательное значение.

Кстати, обычай рассказывать сказки только с наступлением темноты весьма убедительно объясняет Ролан Колэн. В темноте, говорит он, под звездным небом человек становится восприимчивее, и тогда даже самое невероятное кажется ему возможным.

Сказанное, конечно, не относится к таким откровенным фарсам, как «Рогатая Буки» или «Храбрый маленький цыпленок», где цыпленок кладет в свой заплечный мешок сучок, кота, гиену, льва, слона и еще отважного воина!..

Тут следует отметить еще одну характерную черту сенегальских сказок. Их юмор. Иной раз добродушный («Заяц Лёк и дикобраз»), иной раз жестокий («Как Буки хотела снести яйца»).

Давно уже стало обычным делить сказки на бытовые, анималистические, волшебные и так далее. К сенегальским и к африканским сказкам вообще такое деление малоприменимо. Взять хотя бы сказки, где героями выступают животные. В русских сказках лиса, даже если она кумушка и Патрикеевна, все же остается по преимуществу лисой, волк — волком, медведь — медведем. В сенегальских сказках совсем не так или далеко не так. Во-первых, чаще всего герои персонифицированы. Заяц не просто заяц, а Лёк, и гиена не просто гиена, а Буки. И живут они зачастую жизнью людей: возделывают поля, имеют дома, ходят на базар, продают с голодухи сестер. Во многих таких сказках африканцы рассказывают о своей жизни, о себе. Образы зверей для них всего лишь маски. Тут следует сделать одно замечание.

Характеристики Лёка и Буки четко определены в сенегальских сказках. Лёк — непревзойденный хитрец, которого побаивается даже бог джунглей. Он всегда выходит сухим из воды, всегда торжествует над своими противниками. Но Лёк вовсе не так уж нравствен и добр. Он проказник, озорник, обманщик, похабник. Лишь в некоторых сказках Лёк выступает добряком-благодетелем («Гунэ, брат львов», «Буки, Лёк и ученый осел»). Но почти во всех остальных заяц прежде всего ловкач и хитрец.

Его проделки оправдывает только то, что его постоянный антагонист — жадный, свирепый, жестокий и тупой Буки.

В сенегальском фольклоре почти во всех сказках Буки — это гиена-самец. Он — муж, идущий за украшениями жене, он — брат, продающий сестру, он — отец семейства, Бейе-коза называет его дядюшкой («Бесполезные истины») и так далее. Лишь в некоторых сказках («Буки в раю зверей» и «Как Буки воскресла») Буки — мать семейства. Все это создает известные трудности для читателя, для которого гиена по-русски — слово женского рода.

Среди сказок о животных есть и чисто развлекательные. Таких сравнительно немного. Большинство же сенегальских сказок о зверях поучительные, назидательные. К ним в гораздо большей степени, чем к европейским сказкам, применимы слова Пушкина: «Сказка ложь, да в ней намек». Потому что африканец ждет от сказок не только и не столько развлечения, сколько поучения. Для него сказка — прежде всего мудрость народа. И он впитывает эту мудрость доверчиво и жадно. «Добрым молодцам урок» — прочтем мы и улыбнемся. Африканец сперва улыбнется, по потом задумается. Для него важнее всего «урок», поучение, мораль. Африканские сказки издавна были своеобразным изустным морально-этическим кодексом.

Это в равной степени относится и к волшебным сказкам, назовем их так условно. Самба-храбрец убивает тех, кто издевается над немощью и старостью, и благородство его вознаграждается сторицей.

Скромный рыбак берет маленький тамтам («Волшебные тамтамы»), щедро одаривает односельчан и становится вождем. Вежливый Лёк выбирает маленький калебас и получает сокровища. Жадная, грубая Буки хватает большой калебас и едва не погибает.

Таковы моральные уроки. Сенегальцы чтят скромность, уважают старших, воспевают храбрость, щедрость, бескорыстие и благородство. Вежливый, послушный юноша или девушка всегда бывают вознаграждены. Злого же, грубого и заносчивого ждет обязательная и порой жестокая кара. Всеобщее презрение ожидает того, кто откажет путнику в гостеприимстве. А тот, кто нарушает древние обычаи и не чтит память предков, лишается даже права называть свое родовое имя. Так в сказках раскрываются характерные черты народа.

В этом сборнике нет, по сути говоря, исторических легенд. Лишь отдельные вставки о бурном прошлом Сенегала в сказках «Мамаша-крокодилиха» и «М'Бам-осел и Буки в школе», да еще кое-где.

Особняком стоит философская сказка про Правду и Ложь с иронической моралью: не всегда правда хороша, а ложь плоха. И сказка-притча «Бесполезные истины». Заключение ее аналогично: необходимость сильнее всех истин! И в этом — жестокий реализм жизни.

Следовало бы также выделить рассказы-легенды о марабутах, чем-то напоминающие рассказы о мулле Насреддине. Это «Мудрость Мадиакате Калы» и «Дурачок марабута». Очень любопытно, что если в первом случае сам марабут проявляет прозорливость и мудрость, то во втором лишь дурачок Даффу-серинь спасает своего марабута от конфуза. Не так уж безоглядно набожны были обращенные в ислам сенегальцы! Еще одна примечательная, характерная черта.

Таким образом, сенегальские сказки трудно поддаются обычным подразделениям: среди них можно выделить лишь отдельные группы по чисто внешним признакам. Это и обусловило структуру сборника: в первом разделе — сказки о животных вообще. Во втором разделе — цикл о Буки и Лёке. В третьем — если так можно выразиться, человеческие сказки, где главные герои — люди. Поскольку принцип такого деления чисто формальный, некоторые сказки о Буки попали в первый раздел, потому что главный герой все же Лёк или другое животное.

В заключение несколько слов о стиле сенегальских сказок. Основой для нашего сборника послужили книги Бираго Диопа и Андре Террисса. И тот и другой, разумеется, подвергли сказки обработке. Но подход был разный. Андре Террисс признается: «Я хотел сделать сказки Сенегала понятными для французского подростка». Этим сказано все. Убраны натуралистические подробности, излишняя жестокость, сглажены несуразицы и сведены все концы с концами.

Бираго Диопа все это не смущало: он любит сочные выражения, соленые остроты, варварски красочные образы: «Ружья начали кашлять порохом и отхаркивать пули». Мало того: если Андре Террисс все же сохраняет целостность сказок, то Бираго Диоп оперирует сюжетами совершенно свободно и иной раз создает из нескольких сказок одну сказку-цикл, связанную лишь единым героем. Самый яркий пример — «Буки-сирота». В ней отчетливо просматривается несколько самостоятельных сказок. Первая: Буки делит мясо жертвенного быка: «Эта куча мяса — духу покойного Н'Джура, эта мне, а эта тому, кто первый ее коснется, а я уже наложила на нее лапу». Вторая: Буки, которой запрещено носить свое родовое имя, называет себя Диукхане, а кабана-бородавочника называет — Буки Н'Джуром, и гнев окружающих обрушивается на несчастного кабана. Третья: Буки слушает песнь благодарности. Наконец, четвертая: встреча Буки со злоязычной Кумбой Дёркисс, которая пугает ее, пообещав сыну еще одну гиену на закуску. Все эти сюжеты совершенно самостоятельны и слиты в одну сказку Бираго Диопом. Так он поступал неоднократно. Эту особенность нельзя не учитывать.

Может быть, поэтому такие сказки, как романтическая «Фанта» (запись Ибрахима Ба) или нелепо-смешная «Храбрый маленький цыпленок» (запись Ландеруана и Тилхо) и некоторые другие, резко отличаются по стилю от основного состава сборника. Но, может быть, как раз это поможет читателю полнее воспринять многокрасочный, разноголосый, разнообразный фольклор сенегальцев.

Наконец, хотелось бы сказать еще об одной особенности этого сборника. В него намеренно включены различные варианты одинаковых сюжетов. Например, Буки лезет обратно в яму. И крокодил вылезает на берег с той же целью: чтобы доказать свою правоту. В общем — это классический сюжет сказки о джинне, который залез обратно в бутылку, чтобы доказать, что он в ней мог уместиться.

Впрочем, фольклорных сюжетов вообще немного, вся суть в обработке, в деталях. И тут сенегальцы проявляют изумительную изобретательность и фантазию. Все это позволяет надеяться, что путешествие в сказочный мир Сенегала окажется поучительным и интересным для наших читателей.

Ф. Мендельсон

I

Черепаха и змея

Однажды черепаха М'Боната повстречалась со змеей Дианэ.

Черепаха не боялась змеи; при малейшей опасности она просто пряталась под своим панцирем. И змея не боялась черепахи, медлительной и доброй странницы, со змеиной головой.

— Сестрица! — сказала змея Дианэ. — Мы так часто встречаемся, но делаем вид, будто совсем не знакомы. Может быть, кто-нибудь из моих родичей чем-то тебя обидел?

— Вовсе нет, наоборот, — ответила черепаха М'Боната. — И чтобы доказать тебе мою приязнь, я приглашаю тебя в гости.

В назначенный день змея приползла к черепахе. Посередине хижины уже стояло блюдо с лучшими закусками.

— Прошу тебя, угощайся! — сказала М'Боната.

По своему обыкновению влезла она на блюдо, прикрыв его целиком, высунула маленькую голову из-под панциря и начала спокойно поедать вкусные коренья.

Змея Дианэ крутилась, крутилась вокруг блюда, но никак не могла добраться до пищи. Наконец она прошипела:

— Как же я могу есть, если блюдо придавлено калебасом?[2]

Черепаха М'Боната развеселилась. «Здорово я подшутила над змеей!» — подумала она. А вслух сказала:

— Ах, какая ты скромная гостья! Приглашать тебя одно удовольствие!

Через несколько дней змея Дианэ снова встретила черепаху и сказала:

— М'Боната, я тоже хочу пригласить тебя в гости. Приходи нынче вечером ко мне в хижину, поужинаем вместе.

Вечером приплелась М'Боната к змее и увидела блюдо с лучшими закусками. Но змея лежала на нем, свернувшись, и прикрывала все блюдо.

— Эй, послушай, как же я могу есть, если ты все прикрыла? — возмутилась черепаха.

— Ах, М'Боната, — ответила ей змея. — Я хотела принять тебя так же радушно, как ты меня. Ты в тот вечер поставила на свое блюдо калебас. А я сегодня накрыла мое блюдо крышкой.

Вот почему змея Дианэ и черепаха М'Боната с тех пор не ходят друг к другу в гости, хотя и живут по соседству.

Как Диар отомстил шакалу

Кто не знает Диара, сенегальскую белку? Его называют еще пальмовой крысой, но Диар вовсе не крыса и не грызет пальмовые побеги.

Диар — красивая белка с пушистым хвостом и яркими белыми полосками на серой шкуре. Живет он на больших равнинах среди трав и колючих кустарников, ест зерно и спит в уютных норках. Его можно видеть во всякое время дня: то он скачет среди трав, то семенит по песку, заметая свои следы длинным пушистым хвостом.

Иногда Диар останавливается, садится и, вытянувшись, чутко прислушивается. При малейшей опасности он срывается с места и словно летит, и хвост его стелется над землей, как струя дыма.

А было время, когда Диар никого не боялся. Подобно другим животным, он умел говорить и жил в полном согласии со всеми обитателями великого царства джунглей.

В один из тех дней повстречался Диар с шакалом Тиллем. За его гнусные повадки Тилля никто не жаловал, а Диар и заяц Лёк — в особенности. Оба они любили при случае над ним подшутить.

Диар и Тилль пошли вместе на большой праздник зверей пустыни. Этот праздник справляют каждый год в пустыне Ферло, где могут жить только те, кто не боится жажды и может довольствоваться малым.

Рано ли, поздно ли, добрались Диар с Тиллем до селения Песчаного, где должен был вскоре начаться праздник. И, не заходя в селение, остановились они передохнуть под одним из редких в пустыне деревьев.

Как известно, Диар весьма осмотрителен, подобно всем своим родичам — белкам. Он всегда делает запас орехов и зерен, и никакие бедствия — засуха или неурожай — не застают его врасплох. Вот и в этот раз Диар прихватил с собой большой мешок арахисовых орехов. А Тилль должен был по условию добывать по пути для обоих мясо.

Диар берег свои орехи и старательно отыскивал всякие съедобные плоды. Однако шакал Тилль жрал орехи так жадно, что мешок под конец совсем опустел. Диара это очень огорчало. В тот вечер, однако, Тилль все-таки приволок откуда-то жирного барашка.

— Тилль, — сказал Диар, — я думаю, нам лучше припрятать остатки барашка. А то еще придется делиться со всякими недотепами, которые явятся на праздник с пустыми руками.

— Поистине, ты говоришь мудро! — согласился шакал.

А про себя подумал: «Вечером Диар, как всегда, уснет, а я попирую всласть. От барана еще много осталось!»

— Если ты мне доверяешь, — продолжал Диар, — давай спрячем барашка вместе.

— Хорошо, — согласился шакал, — закопаем мясо в песок.

— Нет, — возразил Диар. — Твоя сестрица гиена Буки сразу его учует и поживится нашими запасами. Лучше спрячем барашка на этом дереве: там его никто не достанет!

— Но как это сделать? Ведь я не могу влезть на дерево, а у тебя не хватит сил поднять туда барана.

— Ничего нет легче, — ответил хитрец Диар. — Ты разгрызешь его на маленькие куски своими острыми зубами, а я втащу их по одному на дерево и наколю на длинные шипы.

Так они и порешили. Тилль принялся отгрызать куски от туши барана, а Диар, позабыв об усталости, тут же их подхватывал, втаскивал на дерево и накалывал на шипы.

Когда все было закончено, приятели отдохнули еще немного, а затем вошли в селение. Праздник был уже в разгаре! На него собрались и верблюд Гелэм со всеми своими верблюжатами, и песчаная змея Ниангора, и хамелеон Какатар, и неутомимая бегунья страусиха Ба-Нйоли и все прочие жители пустыни.

Диар и Тилль поздоровались со всеми, наплясались вдоволь под звуки быстрых тамтамов, и наконец утомленный Диар отправился спать.

Однако Тилль, коварный шакал, сам не плясал, а больше смотрел и ждал ночи. Как только Диар уснул, он побежал к дереву. Лишь у подножья дерева он хлопнул себя лапой по лбу и завыл:

— Какой же я глупец! Как же я доберусь до мяса? Ведь все куски наколоты на шипы на самых высоких ветках! Увы, без Диара мне их не достать…

Пришлось ему улечься под деревом натощак.

На рассвете Диар проснулся, умылся, расчесал усы, встряхнул шкурку, распушил хвост. И только после этого, не торопясь, засеменил к дереву.

Голодный Тилль встретил его ворчаньем и упреками. Но Диар только отмахнулся от него и живо взлетел на дерево. Там он удобно уселся на развилке двух сучьев, снял с шипа кусок мяса пожирнее и принялся его уплетать.

— Эй, Диар! — зарычал шакал. — Сбрось-ка мне пять-шесть кусков получше! Да не забывай — это мясо мое!

— Ты, видно, забыл, как жрал мои арахисовые орехи и не задумывался, твои они или мои! — насмешливо ответил Диар. — Но если ты съедаешь все подчистую и не делаешь запасов, значит, у тебя есть какой-то способ всегда добывать себе еду. Я такого способа не знаю и без припасов наверняка умру с голоду. Поэтому я оставлю это мясо себе взамен моих вкусных орехов.

Услышав такое, шакал Тилль едва не взбесился от ярости. Рыча и визжа, он набросился на дерево, стал кусать его и царапать когтями кору, из его пасти клочьями летела пена. Но это не помешало Диару спокойно докончить свой завтрак.

Долго бесновался шакал под деревом, однако голод наконец заставил его отправиться на охоту. А когда он ушел, Диар собрал в мешок лучшие куски мяса и пустился один в обратный путь.

Но с тех пор все потомки Диара, пальмовые крысы, избегают встречаться с шакалами, потомками Тилля. Едва завидят шакала, сразу прячутся в свои глубокие норки и замирают не дыша.

Умей выбирать друзей

Родители жабенка М'Ботта, вероятно, считали, что он еще слишком молод, и поэтому преподали ему только самые основы мудрости жабьего племени. Так, они посоветовали М'Ботту не связываться с ящерицей Багг, которая день-деньской бегает и суетится, словно рабыня на посылках. И еще они предупредили М'Ботта, чтобы он опасался коварной змеи Джанны, которая умеет так ловко притворяться лианой. Особенно ее надо остерегаться, когда она раздевается и оставляет свое старое бубу на раздвоенных сучьях.

Все это родители втолковали жабенку М'Ботту.

Но, как видно, они считали, что он еще слишком юн и потому не рассказали М'Ботту, как все жабье племя едва не погибло из-за одного их тщеславного предка.

Было это много-много лун тому назад. С тех пор болота несчетное число раз наполнялись небесной водой и снова высыхали под палящим солнцем. Поколения и поколения жаб появлялись на земле и в положенный срок уходили к своим предкам. В те далекие времена прапрадедушка прапрадедушки дядюшки Маму-Маматт М'Ботта, прадеда дедушки и бабушки жабенка М'Ботта, повстречал однажды на своем пути дочь грозного врага змеиного племени, старого змеееда Калао[3]. Он влюбился в нее без памяти и тут же посватался. И Калао отдал ему свою дочь в жены.

Однажды старый, подслеповатый уже Калао вышагивал своим медленным ровным шагом по тропинке и наткнулся на какую-то жабу. Жаба то ли не успела с ним поздороваться, то ли не захотела. Ведь не все жабы были такие уж вежливые!

Обозлился старый Калао, вытянул свою длинную шею и схватил невежу клювом. Словно клецка из просяной муки, скользнула жаба ему в живот.

— Подумать только! — воскликнул старик Калао. — Подумать только, я ведь мог дожить до самой смерти и ни разу не попробовать такого лакомого блюда!

Вернулся он к себе в деревню и рассказал обо всем своему гриоту.

— Господин, — заметил гриот. — Если хочешь, можешь лакомиться так каждый день. И ты, и твои родственники, и все твои друзья.

— Но как это сделать? — спросил старый змееед.

— Господин, разве хороший зять откажется помочь своему тестю?

— Нет, у нас такого не бывает.

— Да и в других деревнях тоже. Так вот, господин, скажи своему зятю, что он должен вскопать твое поле. Он послушен твоей воле и непременно придет с друзьями и друзьями своих друзей из жабьей деревни.

Калао так и сделал. Он послал гонца сказать зятю, чтобы тот помог ему вскопать поле для посева.

Наутро жабы вышли из своей деревни Кёр-М'Ботт с первым криком петуха, чтобы добраться до деревни Кёр-Калао до восхода солнца. Впереди прыгали их гриоты и музыканты с тамтамами. А за ними скакали — зять Калао, его друзья, друзья его друзей и друзья друзей его друзей. На рассвете они были уже на месте и сразу же принялись за дело. Гремели тамтамы, звенели песни, и работа спорилась. Гром тамтамов и песни разбудили всех в деревне. Первым проснулся гриот старика Калао, прибежав к своему вождю, он сказал:

— Господин, все готово для твоего пиршества. Старый Калао, его потомки, его друзья и их потомки медленными шагами двинулись к полю и окружили его со всех сторон. А потом они набросились на трудолюбивых жаб, которые вспахивали поле и выпалывали сорные травы.

Первыми были проглочены жабы-гриоты, певцы и музыканты. Смолкли песни, смолкли барабаны, и отовсюду слышалось только щелканье клювов, которые открывались и закрывались, открывались и закрывались.

Бедные жабы прыгали, спотыкались и ковыляли, пытаясь бежать, но почти все они закончили этот свой последний день в непроглядной ночи, в животах змееедов.

Лишь троим удалось спастись и поведать в своей деревне Кёр-М'Ботт о печальной и страшной участи соплеменников.

И среди этих троих был прапрадедушка прапрадедушки Маму-Маматт М'Ботта, прадедушка деда и бабушки жабенка М'Ботта.

Эту легенду племени рассказывают в назидание всем юным жабам, но лишь тогда, когда они подрастают. Вот почему жабенок М'Ботт ее не знал: родители считали, что он пока еще слишком молод.

И, наверное, потому он заговаривал и старался познакомиться со всеми, — разумеется, кроме ящерицы Багг и змеи Джанны, — со всеми, кого он встречал или догонял на пути к своей речной заводи.

А у заводи всегда бывала уйма народу! Все, кто летает, ползает или ходит, собирались к заводи, кто пораньше с утра, кто попозже к ночи. И все были такие разные! Одни вежливые и любезные, другие сердитые и ворчливые. Но жабенок М'Ботт здоровался со всеми, а кое с кем заводил знакомства.

Однажды пчела Ямбе, прощаясь с жабенком, сказала ему:

— Послушай, М'Ботт, заглянул бы ты как-нибудь ко мне, разделил со мной трапезу!

Дважды приглашать М'Ботта было не нужно. Он уже слышал, что Ямбе-пчела умеет готовить такое блюдо, какого никто другой не умеет. И он тут же ответил:

— Если ты согласна, приду завтра.

— Прекрасно, до завтра!

На другой день жабенок М'Ботт, побывав у заводи, пошел не к себе домой, не к старому глиняному кувшину-канари, который достался ему от родителей, а предвкушая вкусное угощение, радостно запрыгал к дому Ямбе-пчелы.

— Ямбе, са ярман джам? (Ты в мире сама с собой?) — приветствовал пчелу жабенок М'Ботт.

— Джама ма рек! (Я в мире с собой!) — услышал он в ответ.

Жабенок М'Ботт подошел к калебасу, полному меда, и прикоснулся к его краю указательным пальцем левой лапки, как подобает воспитанному ребенку. Затем он протянул правую лапку к угощению, которое казалось ему таким вкусным! Но пчела Ямбе остановила его:

— Мой друг, неужели ты собираешься есть такими грязными лапами? Сначала пойди умойся!

Жабенок М'Ботт весело запрыгал к старице: топ-клёп, топ-клёп! И так же весело прискакал обратно: топ-клёп, клёп-топ!

Снова уселся он перед калебасом, и снова пчела Ямбе, которая не стала его дожидаться в уже принялась за мед, остановила жабенка:

— Посмотри на свою лапку — она стала еще грязнее! М'Ботт-жабенок опять запрыгал к старице, но уже не так радостно: клёп-топ! Клёп!

А когда он вернулся, Ямбе-пчела снова послала его мыть лапки.

Он отправился к старице уже совсем грустный: топ… клёп… топ!

Вернулся он после седьмого раза с грязными лапами — тропинка-то была мокрая! И увидел весь взмокший от жары жабенок, что калебас уже пуст и даже вычищен.

Только тогда понял М'Ботт, что Ямбе-пчела зло над ним подшутила. Но все же он вежливо попрощался с ней:

— Да будет мирным твой день, Ямбе, — сказал М'Ботт и заковылял домой, к своему прохладному кувшину-канари.

Дни шли за днями. М'Ботт учился у взрослых и старших и многое узнал. Но по дороге к заводи он по-прежнему вежливо здоровался со всеми, и, конечно же, с пчелой Ямбе.

Однажды М'Ботт сказал пчеле:

— Ямбе, заглянула бы ты как-нибудь ко мне, разделила со мной трапезу!

Пчела Ямбе с радостью согласилась. «Право же, он такой милый и совсем не помнит зла!» — подумала она.

На другой же день пчела Ямбе прилетела к дому жабенка. Она опустилась на порог и поздоровалась.

— М'Ботт, ты в мире с собой?

— Да, с собой я в мире, — ответил жабенок М'Ботт, который уже сидел перед калебасом, полным вкусной еды. — Входи же скорей!

Ямбе-пчела влетела, громко жужжа крыльями: врру!.. врру!.. врруу!

— Ямбе, прошу тебя, замолчи, — вскричал М'Ботт, — Я не могу есть под музыку! Пожалуйста, оставь свой гудящий тамтам снаружи!

Ямбе-пчела вылетела а вернулась, жужжа еще громче прежнего: врруу!.. вррууу!..

— Но я же сказал тебе, чтобы ты оставила свой там-там снаружи! — возмутился жабенок.

Ямбе-пчела вылетела и вернулась с таким же шумом: врруу!.. врруу!.. вррууу!

И жабенок М'Ботт снова ее прогнал.

А когда она вернулась в седьмой раз и старый кувшин-канари снова наполнился жужжанием ее крыльев, М'Ботт уже закончил есть и даже вымыл калебас.

Пчела Ямбе вернулась к себе, продолжая играть на своем тамтаме. Но с тех пор она уже никогда не отвечает на приветствия жабенка М'Ботта.

Куропатка Тиокер и маленькие крабы

Всем известно, что Тиокер-куропатка всегда гуляет одна со своими птенцами. Другие птицы никогда с ней не водятся, и у нее очень мало друзей. Дикая и пугливая, она живет в кустарниках, всегда настороже. Вид у нес надменный и в то же время обиженный.

Куропатку Тиокер все презирают, хотя она самая безобидная из птиц. И все это из-за маленького Краба. Это он ославил куропатку на всю саванну. Впрочем, она вполне заслужила дурную славу.

Однажды повстречались Тиокер в Краб на тропинке. Земляные крабы могут жить вдали от воды. Краб шел по своим делам вместе со всей своей многочисленной семьей. Пятнадцать веселых и резвых крабчиков ползли за ним, рядом с ним, впереди него, кто передом, кто задом наперед, но чаще всего боком, как это водится у крабов.

Жара была страшная, и, чтоб освежиться, крабчики то и дело зарывались во влажный песок и выскакивали из песка, вздымая фонтанчики песчинок прямо под носом куропатки. И Тиокер каждый раз вздрагивала от испуга.

Так шли они некоторое время, и наконец Тиокер сказала папаше Крабу:

— Друг мой, у меня совсем пересохло в горле. Где бы мне напиться?

— Нет ничего проще! — ответил Краб. — Один из моих сыновей выкопает в сыром песке ямку, и ты сможешь из нее напиться. А потом ты меня догонишь — ведь у тебя есть крылья!

Маленькие крабы любят копать ямки, и один из крабчиков сразу согласился напоить куропатку. Он раскрыл свои клешни и начал рыть так быстро, что песок полетел во все стороны. Все быстрей и быстрее, все глубже и глубже. И вот уже вода появилась на дне ямки…

А папаша Краб и остальные крабчики тем временем ползли дальше.

Как только на дне ямки появилась вода, Тиокер-куропатка сунула голову в ямку — плок! — захватила в клюв каплю воды, подняла голову, проглотила — глу-глу! Опять клюнула — плок! — еще каплю выпила. Опять клюнула — плок! — и случайно разбила клювом панцирь маленького крабчика.

— Не беда! — сказала себе куропатка Тиокер. — У папаши Краба осталось еще четырнадцать крабчиков. А раз уж я этого убила, почему бы его не съесть? Надо же мне подкрепиться!

И куропатка Тиокер в три глотка покончила с крабчиком.

— Смотри-ка! — сказала себе куропатка. — Этот крабчик просто великолепен. По вкусу похож на кузнечика и еще на спелое зерно. А мясо у него куда сочнее, особенно в клешнях!

Вспорхнула куропатка Тиокер и в один миг догнала напашу Краба.

— Ну как, утолила жажду? — спросил ее Краб. — Мой сыночек тебя не подвел?

— О, нет, не подвел, — ответила куропатка Тиокер. — Наоборот, он был превосходен!

И по-своему она не солгала.

Через некоторое время Тиокер снова захотела пить, она еле плелась по тропинке с открытым клювом. И снова папаша Краб сказал одному из своих сыновей:

— Вырой ямку поглубже, чтобы моя приятельница могла утолить жажду!

Другой крабчик быстро вырыл ямку, и куропатка — плок! — выпила одну каплю, плок! — другую. И уже не могла удержаться! На третий раз она разбила панцирь своего маленького поильца и съела его в три глотка.

Совесть заговорила в ней, но куропатка сказала себе:

«Ба, у него еще осталось тринадцать крабчиков! К тому же все крабы — вредные существа. А главное — они очень вкусные!»

Вспорхнула куропатка и снова быстро догнала папашу Краба.

Но, едва прошли они несколько шагов, сластена-куропатка вновь почувствовала — нет, не жажду, а вкус нежного панциря и сочного мяса крабчиков! И снова Тиокер открыла клюв, будто ей очень хочется пить.

И благодушный папаша Краб снова сказал одному из своих сыночков:

— Вырой ямку для мамэ Тиокер, нашей лучшей подруги!

И так было много раз, и каждый раз жадная куропатка клевала и съедала бедных крабчиков.

«Остановись! — говорила она себе. — Папаша Краб заметит, что дети его пропадают и накажет тебя за коварство!»

Но как отказаться от вкусных крабчиков? И — ток! — она съела последнего.

Папаша Краб наконец заметил, что дети его куда-то подевались. Заметил и забеспокоился.

— Наверное, они заигрались по дороге, — сказала куропатка Тиокер.

Но вид у нее был какой-то странный, а зоб такой набитый, что у папаши Краба зародилось сомнение. А когда Краб разозлится, с ним шутки плохи! Схватил он куропатку Тиокер за крыло своей огромной клешней и сказал:

— Пойдем-ка назад и посмотрим, что они там делают! Я оставлял их с тобой, и теперь ты должна мне помочь их найти.

В первой ямке папаша Краб увидел только остатки лап крабчика. Во второй — лишь кусочки маленького панциря. И тогда он все понял.

— Проклятая птица! — сказал Краб. — Ты съела моих детей. За каждого я выдеру у тебя столько перьев из крыльев, сколько понадобится, чтобы заполнить доверху каждую ямку.

И когда они дошли до пятнадцатой ямки, куропатка была ощипана догола. Представляете, какой у нее был вид?

Но, вместо того чтобы убить ее, папаша Краб решил: — Убирайся прочь! Возвращайся к себе, как есть! Пусть все знают, как ты отплатила нам за нашу доброту, пусть все знают, какая ты жестокая и жадная, несмотря на твое скромное обличие.

Вернулась куропатка к себе, но птицы ее не узнали и разлетелись в разные стороны.

Пришла она к своим детям, но и дети ее не признали. По ночам Тиокер было так нестерпимо холодно, что приходилось ей рыть для себя ямки где попало, в песке или в золе от костров, чтобы прятать от ветра свой уродливый голый живот.

И с тех пор куропатки всегда для ночлега роют гнезда в земле. Потому что все они помнят о ямках маленьких крабчиков, и сны всех куропаток до сих пор наполнены горечью и стыдом.

Курица и собака

Как известно, пес Кхадж — болтун, каких мало. Недаром у него такой длинный язык! Однако он рассказывает только то, что сам хочет, и только тем, кто ему нравится. А кое-кого он недолюбливает.

К примеру, пес Кхадж всегда считал, что курица Ганар недостойна его доверия, потому что курица глупее всех из своего пернатого племени. Не зря же деревенские мамаши запрещают маленьким детям есть куриные мозги! Куриные мозги могут замутить рассудок, как комок глины — воду в калебасе.

Пес Кхадж хорошо понимал и даже одобрял злобных деревенских старух, которые с яростью набрасывались на курицу Ганар, когда та случайно забредала к ним на двор или в хижину. Как они гоняли ее, как желчно они ругались, как злословили, делая самые ехидные намеки! Подразумевали-то они своих соседок — и те это знали, — но курица Ганар считала, что бранят ее одну.

Поступала курица Ганар так неразумно потому, что никогда не хотела посоветоваться с яйцом Нэн. А советоваться с ним она не хотела потому, что считала себя старше яйца Нэн.

Однажды зашел спор: кто ж из них старше, яйцо Нэн или курица Ганар? И мудрый кот Койтбарма рассудил: яйцо Нэн старше. Ведь яйцо Нэн знало куда больше, чем курица Ганар. К тому же яйцо Нэн и появилось на свет куда раньше ее и с первых дней сотворения мира знало, что круглый камень-голыш Додж ему не товарищ.

Не знай оно этого, курица Ганар никогда бы не родилась на свет. Но яйцо Нэн знало, что ему опасно водить дружбу с круглым камнем Доджем, и в положенный срок из яйца вылупилась курица Ганар.

Вылупилась курица, выросла, постарела, но даже долгие годы не научили ее, по какой дороге и с кем ходить на базар. Поэтому до сих пор она возвращается с базара со связанными лапками и вниз головой, болтаясь на палке, перекинутой через плечо, не то что люди и звери, которые идут домой на своих двух или четырех ногах.

Если бы курица Ганар посоветовалась с яйцом Нэн, которое приходится ей и отцом и сыном, мудрое яйцо научило бы ее многому. Оно научило бы курицу, что в друзья выбирать надо сверстников, а в сотрапезники тех, у кого правая рука одинаковой длины с твоей, а ладонь — одинаковой с твоей ширины. Тогда ваши ладони одновременно погружаются в калебас и скатывают одинаковые шарики кускуса. А какой у кого рот и какое брюхо — не столь уж важно!

Такой урок и преподал однажды пес Кхадж курице Ганар. И этот урок она вроде бы усвоила, да и то не до конца.

Был час, когда мужчины еще не вернулись с полей, женщины болтали у колодцев, а дети где-то играли. В очаге между трех камней Сафар-огонь съел все, что мог, обессилел и задремал. На очаге на трех камнях остался котел Гжин, да и тот уже остыл, когда к нему подошли пес Кхадж и курица Ганар. А котел был полон риса! Но все масло стекло на дно, и верхний слой риса был совсем сухим.

Кхадж знал что к чему, он сразу сунул морду в глубину котла и принялся лакомиться жирным и сочным рисом.

А Ганар склевывала только сухие зернышки сверху.

Когда оба они наелись до отвала, Кхадж поднял лоснящуюся, жирную, словно комок масла, морду и сказал своей приятельнице:

— Знаешь, милая, тебе и в самом деле еще многому надо научиться. Для начала запомни: прежде чем приступать к еде, узнай, что на дне котла!

Вот с тех пор курица Ганар и скребет землю лапками, разгребает хорошенько, а потом уже начинает клевать.

Мамаша-крокодилиха

Кто глупее всех глупцов? Кто глупее всех глупцов, живущих на земле, под землей, в воде или в воздухе? Конечно же, крокодилы, которые ползают по земле и плавают в воде!

— Так говорит обезьяна Голо, — частенько повторял гриот Амаду Кумба. — И хотя всем известно, что Голо — болтун из болтунов, время от времени ему случается сказать сущую истину, по мнению одних, или, в всяком случае, нечто похожее на истину, по мнению других.

Так вот, Голо прожужжал всем уши, что крокодилы глупее всех глупцов. А почему? Да потому, что у них самая лучшая память: они запоминают все на свете!

Непонятно, что хотел сказать этим Голо-обезьяна. Непонятно, похвала это или насмешка. Сам-то он памятливостью не может похвастаться, ибо, вероятно, опоздал в тот день, когда Создатель раздавал зверям память. В уме и в хитрости ему не откажешь, но Голо слишком быстро забывает о своих злых шутках. И расплачивается за это то боками, то бесхвостой плешивой задницей. Так что мнение его о крокодилах сугубо личное. Видно, помнит он все же, как однажды крокодилы лишили предка Голо хвоста. И за это таит зло на Диассигу, мамашу-крокодилиху.

У Диассиги была и впрямь превосходная память, может быть, лучшая, чем у всех других зверей в мире. Но запоминала она только то, что видела, лежа в тине или на залитых солнцем отмелях: деревья, людей и зверей, и слышала только их голоса, да еще сплетни, которые выбалтывают весла пирог безмолвным рыбам на всем пути по реке от гор Фуга-Джаллон до Великого Моря, куда солнце уходит купаться по вечерам. Диассига слушала болтовню женщин, когда они стирали белье, чистили калебасы или набирали воду из реки. Она слушала рев ослов и верблюдов, приходивших из далекого далека, с севера или с юга, и долго утолявших жажду в реке, после того как с них снимали мешки с зерном и вьюки с благовониями. И еще прилетали птицы и рассказывали Диассиге, о чем говорят, свистя крыльями, перелетные утки на своем пути над пустыней.

Да, у Диассиги была хорошая память, и даже Голо с горечью это признавал.

Но что до ее глупости, то тут Голо явно завирался. Да и что ожидать от такого шута, как Голо?

Однако печальнее всего, что молодые крокодилы, дети Диассиги, вскоре начали думать о своей матери так же, как легкомысленные обезьяны, так же, как хитрый и насмешливый заяц Лёк, нравом столь же непостоянный, как его длинные уши-бабуши, всегда повернутые в ту сторону, откуда ветер дует. Говорят, потому он и успевает всегда удрать вовремя!

Так же думал и Тилль-шакал, который вечно страшится пинков и ударов и поэтому всегда беспокойно мечется взад-вперед. Так же думала вороватая трусливая вислозадая гиена Буки. И так же думал Тхиойе-попугай, чей толстый язык цепляется за клюв, похожий на рыболовный крючок; Тхиойе — попугай, который без устали собирает слухи и сплетни и разносит их повсюду!

Сэг-пантера тоже, наверное, подхватила бы россказни таких болтунов, как Голо и заяц Лёк, но эта коварная разбойница ненавидела Голо: она слишком хорошо помнила, как, взбираясь на деревья, он лупил ее палкой по морде каждый раз, когда она пыталась схватить его.

Так вот, дети крокодилихи Диассиги тоже начали думать, что, может быть, Голо прав. Они считали, что их мамаша с годами становится чересчур уж болтливой и бестолковой.

А все почему? Потому что временами, когда Диассига уставала от солнечных лучей или от сияния луны, которая спускалась к воде и почти полночи пила и никак не могла напиться, когда Диассига уставала смотреть на глупые челноки, плывущие брюхом вверх по течению, она собирала своих потомков и рассказывала им сказки, человеческие сказки, потому что у крокодилов своих сказок не было и нет. Может быть, именно это обижало крокодилов, и они только злились, вместо того чтобы слушать да радоваться.

Итак, мамаша-крокодилиха собирала своих детей и рассказывала им обо всем, что знала сама, а до нее — ее мать, а раньше — мать ее матери, а раньше…

Молодые крокодилы частенько зевали, когда она говорила им о воинах и купцах из Ганы; ее прабабушка видела, как они отправлялись за рабами или за золотом из ручья Н'Галам. И они зевали, когда рассказывала им она о Сумангуру, о Сундияте Кейте и об империи Мали[4]. И они зевали, когда она говорила им о первых светлокожих людях; ее бабушка видела, как они омывали руки, лицо и ноги и простирались ниц, приветствуя восходящее солнце; она видела, как воды реки краснели от крови чернокожих там, где они проходили, это и заставило ее бабушку перебраться из реки Сенегал через Бафинг и Тинкиссо в Нигер, короля всех рек, но там она вновь встретила людей с бледными ушами, пришедших из страны песков. Ее бабушка там тоже видела сражения и трупы в реке; мертвецов было так много, что даже самые обжорливые из племени крокодилов объелись и не могли ничего больше проглотить, пока не минуло семь раз по семь лун. Она видела, как рождались и умирали империи и царства.

Молодые крокодилы зевали и тогда, когда Диассига рассказывала о том, что видела и слышала ее мать; а она видела, как Кулубали разгромил вождя племен мандинго, видела Н'Голо Диара, прожившего трижды по тридцать лет и победившего перед смертью царя Мосси. И они зевали, когда она говорила им о тукулере[5] Самба Ламе, который был хозяином реки, властителем Брак-Уало, владыкой Дамеля, царем Кайора и повелителем мавров, чем до сих пор безмерно гордятся рыбаки-тукулеры, воспевающие его славу и подвиги над головами молодых крокодилов.

Когда Диассига говорила им обо всем этом, молодые крокодилы зевали или грезили о подвигах самих крокодилов, о далеких реках, где волны вымывают из берегов самородки и золотой песок и где люди каждый год приносят в жертву крокодилам юную девственницу с нежной плотью. Они мечтали о далеких странах, там, в Пинку, на востоке, где восходит солнце, о странах, где крокодилы считались когда-то богами: об этом им рассказал однажды Странки-ибис, самая мудрая из всех птиц. Они мечтали, что когда-нибудь отправятся на великие озера Масины, чтобы послушать песни гребцов бозо и убедиться, правду ли им говорила маленькая утка Дугудугу; а она говорила им, будто песни их больше похожи на песни женщин уало, которые полощут белье совсем близко от крокодильих лежбищ, чем на песни гребцов сомонос, чьи предки спустились с южных гор к берегам Нигера еще в ту пору… в ту пору, когда мать Диассиги поднималась вверх по Великой реке.

Они мечтали о Бафинге и о Бакойе, о голубой реке и о белой реке, которые сливаются там, в Бафулабе, и дают начало большой реке. Они мечтали увидеть слияние двух рек, которые еще долго-долго текут вместе, сохраняя каждая свой цвет, если верить, конечно, россказням рыб-собак. Им очень хотелось, молодым крокодилам, поплавать, сверкая хребтами на солнце, сразу в двух реках, чтобы с одного бока была голубая вода, а с другого — белая.

Они часто мечтали проделать тот же путь, что их прабабушка, от Сенегала до Нигера, через Бафинг и Тинкиссо… У крокодилов зубы растут и в старости, всю жизнь, но мечтают они только, пока не состарятся… И вот молодые крокодилы мечтали о великих подвигах. Но Диассига, мать всех крокодилов, рассказывала им только о людях, только о сражениях и войнах, только о том, как люди убивали людей…

И поэтому молодые крокодилы готовы были поверить словам обезьяны Голо, будто их мать поглупела к старости. Об этом им сказала куропатка Тиокер, первая сплетница среди птиц.

* * *

Но вот однажды утром высоко над рекой пролетела стая воронов и прокаркала:

Солнце нагое, желтое солнце,

Солнце нагое начала дня,

Берега реки заливает золотом

Солнце нагое над желтой рекой.

Диассига выползла из своей норы под берегом и долго смотрела вслед воронам.

Ближе к полудню над рекой пролетела другая стая воронов; они летели ниже и каркали:

Солнце нагое, белое солнце,

Солнце нагое и белое

Заливает серебром берега реки,

Вся река под солнцем бела.

Диассига подняла морду и долго смотрела вслед воронам.

В сумерках еще одна стая опустилась на берег, и вороны закаркали:

Солнце нагое, красное солнце,

Солнце нагое и красное,

Красной кровью волны окрасило,

Вся река от крови красна.

Диассига неторопливо выползла на берег, волоча по песку свое плоское брюхо, и спросила воронов:

— Что означают ваши песни?

— Брахим Салум объявил войну Йели[6], — ответили ей вороны.

В необычайном волнении вернулась Диассига к себе, созвала молодых крокодилов и сказала:

— Дети мои, эмир Трарзы объявил войну уало. Надо поскорей уходить отсюда!

— Матушка Диассига, какое дело нам, крокодилам, до того, что уало дерутся с маврами из Трарзы?..

— Дети мои, — ответила мать всех крокодилов, — когда начнется пожар, сухая трава может поджечь и мокрую траву. Уйдем отсюда подальше!

Но молодые крокодилы не захотели последовать за матерью.

* * *

Со всей своей армией переправился Йели через реку на правый берег и вступил на земли Ганы. Он уже догадался о замысле врагов: заманить его как можно дальше от реки!

Вначале мавры дошли до самой реки, вызывая уало на бой. А затем побежали вспять, заманивая уало далеко на север, в пески пустыни. Там чернокожие уало будут вдали от своей реки, там они не смогут напиться перед боем, не смогут окунуться в ее волны, которые возвращают им силы и делают их непобедимыми.

Но Йели не бросился сразу вслед за воинами Трарзы. Сначала он повелел своим воинам наполнить речной водой все бурдюки и навьючить их на ослов и верблюдов. И запретил прикасаться к этим бурдюкам, пока он не отдаст приказ.

Семь дней армия уало преследовала армию мавров. И наконец Брахим Салум остановил своих воинов. Он решил, что уало ушли достаточно далеко от реки и уже измучены жаждой. И сражение началось.

Страшный бой длился семь дней и семь ночей. Каждый уало выбрал себе противника среди мавров, и каждому мавру пришлось биться со своим чернокожим противником. Но Йели один должен был сражаться против Брахима Салума и его пятерых братьев.

В первый день он убил самого эмира. Еще пять дней подряд он повергал по одному из его братьев. На седьмой день сражения армия Трарзы обратилась в бегство. И тогда Йели подобрал на поле боя тяжко раненного младшего сына Брахима Салума.

У наследника эмира мавританского была глубокая рана в правом боку. Йели увез его с собой в свою столицу.

Были призваны все марабуты, знахари и лекари, чтобы исцелить юного принца. Но их старания оказались тщетными: раненому с каждым днем становилось все хуже.

И, наконец, пришла старая, очень старая женщина. И она нашла нужное средство.

— Каждый день, — сказала она, — каждый день по три раза нужно прикладывать к ране снадобье из растертого свежего мозга молодого крокодила.

Не зря говорила мудрая Диассига: «Когда начнется пожар, сухая трава может поджечь и мокрую траву!»

Как М'Бам-Ал спор проиграл

М'Бам-Ал, кабан-бородавочник, никогда не здоровался с хамелеоном Какатаром.

Прежде всего потому, что не в его обычае было приветствовать всех встречных. А вернее, он ни с кем не здоровался, ибо из всех многочисленных сосцов своей матери он не высосал и капли вежливости.

К тому же М'Бам-Алу безразлично было, что там наверху, — грозовые тучи или ясное небо, — и он никогда но поднимал свое бородавчатое рыло выше кустов, сквозь которые ломился напролом. Ему хватало переспелых плодов, упавших на землю, и не было дела до тех, что еще висят на ветвях, а потому он не поднимал своих маленьких глазок выше подножий деревьев, где кора была такой же грубой и корявой, как его собственная шкура.

Вот почему М'Бам-Ал и не заметил Какатара, который висел на ветке баобаба, уцепившись за нее всеми своими четырьмя ленивыми и осторожными лапами.

Пришлось Какатару-хамелеону первым заговорить с прибежавшим в тень баобаба гостем. Да это и понятно: ведь Какатар был куда моложе бородавочника М'Бам-Ала!

— Джан н'га ам Маси М'Бам-Ал? (В мире ли ты с собой дедушка, М'Бам-Ал?)

М'Бам-Ал услышал его голос. Он поднял сморщенное рыло с двумя загнутыми желтыми клыками, но его маленькие глазки не могли различить Какатара-хамелеона, чья кожа с утра уже стала такого же цвета, как листья баобаба.

Поэтому М'Бам-Ал так и не ответил на приветствие невидимого существа.

— Это я, Какатар, говорю с тобою, — наконец сказал хамелеон.

— Какатар? — презрительно фыркнул М'Бам-Ал, моргая маленькими глазками. — Ну конечно! Это ты со своей изменчивой шкурой, что подлаживается под любой цвет, лишь бы всем угодить! Ха-ха!

— Конечно, конечно! — ответил Какатар-хамелеон. — А тебе завидно? Ты бы тоже хотел, наверное, иметь изменчивую шкуру, чтобы прятаться от твоих бесчисленных врагов. Но у тебя, бедняги, только грубая шкура, которая никому не нужна: ни шорник Вуде не возьмет ее на амулеты, ни Серинь[7] марабут — на коврик для молитвы.

— Каждый носит ту одежду, которая ему больше годится. Если бы тебе пришлось бегать днем и ночью по лесу, по холмам и болотам, у тебя бы не осталось и клочка твоего бубу, — слишком уж оно тонко и непрочно! Для того, чтобы бегать, как я, нужна толстая шкура. Ведь я мчусь сквозь заросли как ветер!

— Что ты сказал? Ты, М'Бам-Ал, бородавочник, мчишься как ветер? Хорошо, что ветер не слышит твоего бахвальства. Иначе бы от обиды он уже разбросал нас, как сухие листья! Ты бегаешь быстро? Да ты, видно, сам не знаешь, что говоришь! Медленную трусцу ты называешь бегом? Даже я наверняка бегаю быстрее тебя.

— Ты, Какатар? — взъярился М'Бам-Ал, бородавочник. — Не пробуй даже тягаться со мной!

— А почему бы не потягаться? — дерзко ответил Какатар.

— Почему бы? Почему бы? Да потому бы! Потому бы! Потому…

Но тут его злобное ворчанье прервал жабенок М'Ботт. Выскочил он из лужи на поляну и спросил насмешливо:

— Что с тобой, дедушка М'Бам-Ал? Ты уже от старости споришь сам с собой?

— Нет, я не спорю сам с собой! — сердито ответил М'Бам-Ал, бородавочник. — Я злюсь на этот наглый колобок из лало[8], на этого нахального Какатара. Он, видишь ли, уверяет, будто бегает быстрее меня… Полюбуйся на него!

И М'Бам-Ал дернул вверх своим рылом с раздутыми ноздрями, указывая туда, где он различил наконец Какатара среди листвы баобаба.

М'Ботт-жабенок тоже поднял свою толстую голову и сразу заметил Какатара.

— Здравствуй, братец, ты в мире с самим собой? — приветствовал его Какатар.

— Джам рек! Конечно, в мире, братец, — ответил М'Ботт и тут же спросил: — Что у вас случилось? Почему наш почтенный друг М'Бам-Ал сегодня ворчливее, чем обычно?

— Я с ним поспорил, что бегаю быстрей него. Будь нашим судьей, если ты не очень торопишься!

Когда М'Ботт-жабенок услышал такое, он проглотил всю свою слюну, так что шея его вздулась и опала. Но больше ничем своего удивления он не выдал.

М'Ботт и Какатар с детства знали друг друга. Уже родители их родителей были знакомы, и оба рода не теряли дружбы. А сдружили их общие несчастья. Предков М'Ботта и Какатара столько раз обманывали предки Голо-обезьяны и Ямбе-пчелы, что казалось, не хватит жизни ни их самих, ни их потомков, чтобы отплатить за обиды.

М'Ботт закатил глаза, потом глянул на Какатара. Какатар закрыл один глаз и подмигнул другим. М'Ботт прикрыл оба глаза толстыми веками и кивнул. Они сразу поняли друг друга, как случалось почти всегда.

А М'Бам-Ал, бородавочник, ярился все пуще.

Ты видишь, М'Ботт, какой это нахал и наглец? — хрюкал он. — Предложить мне такой бессмысленный спор? Каково?

— Я думаю, мой братец Какатар и в самом деле не прав. Спорить тебе с ним и впрямь бессмысленно, даже глупо. Потому что ты сам окажешься в дураках! Разве ты не знаешь, М'Бам-Ал, как проворны хамелеоны? Неужели ты надеешься перегнать его? Да это же просто смешно!

— А вот мы сейчас посмотрим! — злобно фыркнул М'Бам-Ал. — Ты, М'Ботт, подай знак, а мы побежим!

— Хорошо, — согласился Какатар. — Только встань прямо под этой веткой, где я сижу. А то еще скажешь потом, будто я начал бег впереди тебя!

М'Ботт-жабенок вскарабкался на высокий термитник и сказал:

— Бежать будете до вон того тамаринда на берегу речной заводи. Приготовились? Бегите!

М'Бам-Ал, бородавочник, устремился вперед, словно Фетт-стрела, убегающая от отца своего, лука Калы. Но в тот же миг Какатар отпустил ветку баобаба, легко прыгнул на спину кабана и вцепился в жесткую щетину разъяренного соперника.

Как буря мчался М'Бам-Ал, опустив низко рыло, сквозь кусты и густую траву. Только песок и листья, ветки и сучья, камни и комья глины летели из-под его копыт. А легкий его всадник только сильнее прижимался к спине бородавочника, чтобы его не сшибло ветками и не захлестнуло лианами.

Там, где начиналась тень от тамаринда, М'Бам-Ал остановился как вкопанный, врывшись в землю всеми четырьмя ногами. От толчка при этой резкой остановке Какатар перелетел через его голову и шлепнулся к подножью тамаринда.

Довольный собой, М'Бам-Ал поднял голову и… не поверил своим маленьким глазам! Перед ним сидел Какатар, и кожа его уже изменялась под цвет опавших листьев и толстого корня тамаринда.

— Вот видишь, приятель, я уже давно тебя дожидаюсь, — проговорил Какатар с усмешкой.

М'Бам-Ал, бородавочник, зажмурился, снова открыл свои глазки. В самом деле, Какатар сидит у подножья дерева, а он еще даже не вошел в густую тень тамаринда!

От стыда и обиды еще больше разъярился М'Бам-Ал:

— Да не может того быть, чтобы ты бегал быстрее меня! Быть такого не может! Тут какое-то колдовство! У тебя, наверное, «гри-гри», волшебный амулет…

Долго он злобствовал, пока к ним не допрыгал жабенок М'Ботт.

— Колдовство? «Гри-гри»? — сказал он. — Ничего такого тут нет, бедный наш друг М'Бам-Ал… Молодец, братец! — похвалил он хамелеона. — М'Бам-Ал пробежал, конечно, неплохо, но с тобой он зря тягался. Но, может, он и плавает не лучше, чем бегает?

— Я плохо плаваю? — М'Бам-Ал чуть не задохнулся от бешенства. — Да я могу плыть и плыть сколько захочу, хоть весь день до заката солнца!

— Знаю, знаю! — согласился жабенок М'Ботт. — Говорят даже, ты плаваешь, опустив рыло под воду, чтобы но тратить воздух, и дышишь через зад… Слышал, слышал! Но если тебе мало урока, который тебе дал мой братец Какатар, устроим еще одно состязание. Давай спорить, что я проплыву всю эту речную заводь по кругу быстрее тебя!

— Ха-ха-ха! — расхохотался М'Бам-Ал, бородавочник, который к тому времени уже отдохнул и отдышался. — Несчастный недоносок! Да ни ты, ни твой отец, ни твой дед, ни все твои жабы-прадеды никогда не плавали быстрее меня!

— Ладно, ладно, посмотрим! — оборвал его жабенок М'Ботт. — Братец Какатар, будешь нашим судьей?

— Ну конечно! — согласился Какатар-хамелеон.

— Спасибо. Подождите меня немного. Я ведь правоверный, не то что вы, я должен совершить омовение и прочесть молитву на всякий случай. Мало ли что может случиться!

И вот М'Ботт-жабенок, подпрыгивая и подскакивая, отправился на берег заводи. Тихонько подозвал он одного из своих бесчисленных родичей и шепнул ему что-то. И тот сразу поплыл к другим родичам М'Ботта и растолковал им, что надо делать.

Все жабы давно ненавидели бородавочника М'Бам-Ала. Он никогда не смотрел себе под ноги и даже не замечал бедных жаб. Немало их погибло под его раздвоенными копытами, а еще больше он раздавил, когда катался в лужах, чтобы одеться в прохладное бубу из тины, такое приятное в жаркие дни.

И вот все эти жабы, дремавшие на солнце, теперь спустились к воде и стали ждать. Всем хотелось помочь своему младшему братцу М'Ботту хоть раз провести и наказать спесивого М'Бам-Ала.

Вернулся М'Ботт к тамаринду и сказал:

— Теперь я готов.

Какатар-хамелеон влез на нижнюю ветку дерева, подождал, когда оба соперника встанут рядом на берегу, и подал знак:

— Плывите!

И оба соперника бросились в воду.

М'Бам-Ал заработал сильными ногами, как веслами, и сразу же оставил позади жабенка М'Ботта. Но тот и не стал за ним гнаться. Он спокойно вернулся на берег и запрыгал среди камышей, отыскивая, не найдется ли там еще какого-нибудь беспечного комара или неосторожной мухи, которые задержались у заводи после утреннего водопоя.

А М'Бам-Ал тем временем плыл все так же быстро и упорно, как плавают бородавочники: погрузив рыло в воду и выставив зад наружу. Наконец он поднял голову и насмешливо хрюкнул:

— Эй, где ты, дружок мой М'Ботт?

— Я здесь! — ответила ему жаба, которая только что прыгнула в заводь перед его сморщенным рылом.

От изумления М'Бам-Ал забил на месте ногами и так широко раскрыл пасть, что наглотался вдоволь воды. Ведь он-то был уверен, что оставил М'Ботта далеко позади!

— Ты здесь, М'Ботт? — переспросил он, отфыркиваясь. — Быть этого но может!.. Ну постой же!

И он заработал ногами-веслами еще яростнее и, конечно, вмиг обогнал жабу, родственницу М'Ботта, которая спокойно вернулась на берег и снова задремала на солнышке: свой долг перед жабьим племенем она выполнила.

Но когда М'Бам-Ал второй раз поднял голову из воды и второй раз позвал М'Ботта, он увидел перед собой жабенка, который уплывал прямо из-под его рыла, стараясь из последних сил.

— Вай! М'Ботт? Теперь ты не уйдешь! — в ярости возопил М'Бам-Ал и снова наглотался воды. Свирепо хрюкнул он, опустил опять голову и поплыл еще быстрее. И, конечно, тут же обогнал своего нового соперника, даже его не заметив.

И в третий раз, подняв рыло, увидел бородавочник М'Бам-Ал впереди себя жабу, и она тоже откликнулась за М'Ботта:

— Здесь я! Что же ты плывешь так медленно?

И так было дальше еще раз, и еще дальше еще раз, и еще, и еще.

М'Бам-Ал работал ногами как бешеный, не жалея сил. Но каждый раз, поднимая рыло, он различал своими маленькими глазками жабу из племени М'Ботта, которая спокойно и легко скользила перед ним по воде.

— Остановитесь! Остановитесь! — закричал Какатар, когда М'Бам-Ал поравнялся с тамариндом, где хамелеон сидел на нижней ветке. — Состязание окончено! Я кончаю его из жалости к тебе, бедняга М'Бам-Ал. Потому что давно уже ясно, что мой братец М'Ботт плавает куда быстрее тебя.

М'Бам-Ал, бородавочник, еле выбрался из воды, с трудом вытаскивая дрожащие ноги из тины. Глаза его были закрыты, из пасти вырывалось хриплое дыхание. Кое-как протащился он по песку и упал в тени тамаринда. А жабенок М'Ботт прыгал перед ним веселый и бодрый и насмешливо спрашивал:

— Ну теперь ты признаешь, что проиграл и в беге и в плавании? Признаешь?

— Уф-ф-ф, признаю, — прохрипел М'Бам-Ал.

— Ладно же! Мы с Какатаром надеемся, что тебе это послужит хорошим уроком.

И вот с того дня, вспоминая о баобабе и тамаринде и 6 речной заводи, все бородавочники ходят и бегают, опустив низко голову. Потому что стыд — самое тяжкое бремя.

Конко-сом, рыба голая, усатая

Дождь шел днем и дождь шел ночью. Дождь шел в начале недели, в середине недели и в конце недели. Дождь шел все время.

Обильные, частые ливни переполнили старицу. Дождевая вода размыла старое русло, на дне которого крепко спал в черной норе под слоем старого ила сом Конко, голая рыба с усами.

Вздулась старица, вышла из берегов, и большая волна унесла сома Конко далеко-далеко на бесплодную землю саванны.

Пришел вечер, воды старицы отступили тихонько в свое прежнее русло, оставив сома на песке. К счастью, множество дождевых ручейков и короткий разлив водоема увлажнили землю, и Конко-сом провел ночь хоть и не очень спокойно, но без особых тревог, под любопытными взглядами мигающих звезд.

Но вот звезды исчезли, — Конко-сом так и не успел понять их немой язык, — пропели вторые петухи, и подул свежий утренний ветерок. Начал Конко уже засыпать — и вдруг почувствовал острую боль в левом усе.

Открыл Конко-сом глаза и увидел рядом со своим песчаным ложем куропатку Воло. Это она ухватила его за ус своим крепким коротким клювом.

А Воло-куропатке просто нечего было делать. С тех пор как пошли дожди, воды было вдоволь повсюду, и Воло уже не приходилось бегать до самой старицы для утренних омовений. Вот она и не знала, чем заняться в утренний час.

Еще до восхода солнца просыпалась куропатка Воло и расхаживала повсюду, бегала везде, носилась где попало, пробуждая всех своим надоедливым резким криком и треском крыльев, громким треском, похожим на треск маиса на огне. Всех будила она до рассвета, и своих соседей, и случайных путников, остановившихся отдохнуть в саванне на ночь.

Увидела Воло-куропатка слезу в глазах Конко и решила, что сом наконец проснулся. Выпустила она его ус из клюва и сказала:

— Братец мой Конко, мы давно не виделись! Я надеюсь, ты провел ночь спокойно?

Было это приветствие слегка ехидным, но Конко-сом еще не совсем очнулся от дремоты и ехидства не заметил. А потому он ответил вежливо и любезно, как полагается всякому воспитанному человеку:

— Да, спасибо, я провел ночь в мире с собой.

— Извини уж меня, что я тебя разбудила так рано и так невежливо, — сказала тогда куропатка Воло. — Приглашаю тебя позавтракать. Пойдем с этой песчаной земли на поля, где зреет или уже созрел урожай. Пойдем поедим всяких вкусных вещей вволю! Пойдем поворуем на крестьянских полях!

— Поесть? Что мы можем там поесть? Воровать? Что мы можем там своровать?

— Просо, мой милый родич! Маис, фасоль, арахис, мой милый родич!

— Я не могу пойти на поля. Мне туда не добраться. И я ничего не могу там сделать, даже поесть не смогу.

— Я одолжу тебе все, что понадобится. Все, что ты только захочешь.

— У меня нет лап.

— Я тебе одолжу!

— У меня нет когтей.

— Я тебе одолжу!

— У меня нет клюва.

— Я тебе одолжу!

— У меня нет крыльев.

— Я тебе одолжу!

— У меня нет перьев.

— Я тебе одолжу!

Куропатка Воло одолжила сому Конко все, чего ему не хватало, чтобы отправиться завтракать на поля крестьян.

И вот оба они на ухоженном поле, где уже созрел урожай.

Принялись они носиться от куч маниоки с медово-сладкими корнями к метелкам маиса, от маиса к стеблям со сладкой фасолью.

Время от времени куропатка Воло поднимала голову, настораживалась и оглядывалась.

Уже много раз воровала она урожай у людей и зверей и всегда была настороже. Она хорошо слышала и далекий неясный шум, и каждый легкий подозрительный шорох, и глубочайшее безмолвие.

Куропатка Воло, едва-едва вылупившись из яйца, уже знала, как и куда ей бежать от малейшей опасности. Лучше всего она различала мерную, тяжелую поступь крестьян и почти неслышный шаг осторожных охотников.

И на этот раз, услышав хорошо знакомую ей мерную поступь хозяина поля, крестьянина Кеба, куропатка Воло вытянула шею, еще раз прислушалась и закатила глаза.

— Верни мне все, что я тебе одолжила! — закричала она Конко-сому. — Верни мне тотчас и лапы, и когти, и крылья, и перья.

Конко-сом вернул куропатке лапы и когти, крылья и перья и остался посредине поля совсем голый.

А Воло-куропатка подхватила свое добро, оперилась и взлетела перед самым носом крестьянина Кеба.

— Пррри-веттт!

Хозяин поля, крестьянин Кеба, вытаращил глаза, когда увидел усатую рыбу Конко на грядке с фасолью.

— Что это? Рыба кормится на моем поле?

И тогда Конко-сом пожаловался ему тихим голосом:

На твоем я поле,

Да не по своей воле!

Куропатка пришла ко мне, —

Теперь она улетела, —

Сказала: «Пойдем кормиться на поле!»

Я ответил ей: «У меня нет лап».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Я ответил ей: «У меня нет крыльев».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Я ответил ей: «У меня нет когтей».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Я ответил ей: «У меня нет перьев».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Привела меня куропатка Воло,

На твоем я поле,

Да не по своей воле.

А Воло улетела, — пррри-веттт!

Пел Конко-сом очень тихо, и очень нежно, и очень грустно, но крестьянин Кеба уже взвешивал на руках его голое тело без чешуи и мечтал о прекрасной ухе, или сочном кускусе, или каком-нибудь вкусном блюде с жирной подливкой. Все это могла приготовить Тара, самая младшая из четырех его жен.

И вот бросил Кеба-крестьянин поющего сома Конко, рыбу голую и усатую, в мешок и отнес к своей самой молодой и красивой жене.

— Посмотри-ка, Тара! — сказал он. — Вот тебе рыба; она кормилась на нашем поле.

— Рыба кормилась на поле? Как заяц? Слыхано ли такое? — воскликнула юная Тара, хлопая в ладоши.

— Ну, не совсем, как заяц, эта рыба воровала на грядках.

— Рыба воровала на ноле? Видано ли такое? — поразилась молодая жена крестьянина Кебы.

И в ответ ей Конко-сом снова запел тихо и жалобно:

Я на вашем был поле,

Но не по своей воле!

Куропатка пришла ко мне, —

Теперь она улетела, —

Сказала: «Пойдем кормиться на поле!»

Я ответил ей: «У меня пет лап».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Я ответил ей: «У меня нет когтей».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Я ответил ей: «У меня нет крыльев».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Я ответил ей: «У меня нет перьев».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Привела меня куропатка Воло.

Я на вашем был поле,

Да не по своей воле,

А Воло улетела, — пррри-веттт!

Была Тара самой юной из жен крестьянина Кеба, но вовсе не самой глупой. В родной хижине ее многому научили. И узнала она от старых людей немало, прежде чем попала в хижину мужа. Но ни разу в жизни Тара не видела поющих рыб, не слышала, чтобы рыбы кормились на крестьянских полях!

И сказала Тара:

— Эту рыбу нельзя класть в котел даже с самыми лучшими пряностями, она не годится даже для самого сочного кускуса или риса с подливкой! Этот сом — не для еды. Если мы его съедим, нам не будет покоя.

— Что же нам с ним делать? — спросил Кеба-крестьянин.

— Отнесем его вождю Фаме.

Крестьянин Кеба был человеком добрым и кротким и всегда старался угодить молодой жене. Отказавшись от сочного кускуса и жирной подливки, он отнес вождю Фаме сома Конко, рыбу голую, усатую.

С немалым трудом и нескоро добрался крестьянин Кеба до Фамы. А когда добрался, сказал Кеба:

— Фама, я принес тебе рыбу, которую поймал на своем поле!

Приближенные Фамы уставились на Конко-сома, рыбу голую, усатую, похожую на обожравшуюся змею, и стали спрашивать друг друга:

— Может, этот человек не в своем уме?

— Может, он рехнулся?

— Рыба в поле?..

— Рыба?..

— Посреди полей?..

Вождь Фама был стар и многоопытен. Он знал, что крестьяне немногословны, ибо им чаще приходится говорить с молчаливой землей-кормилицей, чем с людьми.

И поэтому вождь просто спросил:

— А что она делала на твоем поле, эта рыба, голая и усатая? Ответь мне, человек!

— Она там кормилась, о Фама!

— Рыба кормилась на поле? Даже вождь Фама был поражен.

И тогда Конко-сом в ответ на его вопрос запел тихо и жалобно:

Я был на том поле,

Да не по своей воле!

Куропатка пришла ко мне, —

Теперь она улетела, —

Сказала: «Пойдем кормиться на поле!»

Я ответил ей: «У меня нет лап».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Я ответил ей: «У меня нет когтей».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Я ответил ей: «У меня нет крыльев».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Я ответил ей: «У меня нет перьев».

«Я тебе одолжу», — сказала она.

Я был на том поле,

Да не по своей воле.

Привела меня куропатка Воло.

А сама улетела, — пррри-веттт!

Фама-вождь был мудр и преисполнен знаний, однако и он никогда не слышал о поющей рыбе, да еще такой, которая ходила бы на поля кормиться вместе с куропатками.

И решил Фама-вождь оповестить об этом неслыханном чуде весь свой народ и всех своих соседей. Повелел он бить в тамтамы, призывая всех людей явиться в нему в пятницу, дабы все увидели и услышали рыбу голую и усатую, которая кормится на полях и жалуется на свою судьбу в тихой и грустной песне.

И когда пришла пятница, Фама-вождь приказал своему гриоту Мабо показать всем собравшимся удивительного Конко-сома, поющую рыбу, что кормится на полях."

— Поющая рыба?..

— Которая кормится на полях?..

Все переспрашивали друг друга и не верили своим ушам.

— Как это рыба может кормиться на наших полях? — изумлялись подданные вождя Фамы.

— Как это рыба может петь? — еще громче вопрошали люди из соседних деревень.

— Да, эта рыба кормится на полях и поет! — уверил всех Мабо, гриот вождя Фамы.

Воцарилась мертвая тишина, и в этой тишине гриот Мабо поднес к своему правому уху усатую голую морду Конко-сома.

Но ни одного звука не издали толстые губы рыбы без чешуи. Конко-сом, голый Конко молчал. Не пел и не говорил.

Трижды вопрошал его Мабо, придворный гриот, но Конко-сом продолжал молчать.

Сам вождь Фама обратился к поющей рыбе. Конко-сом не ответил и вождю.

Не знал вождь, что рыба голая и усатая может только трижды пропеть свою песню на суше. Он подумал, что Конко-сом не хочет открывать свою тайну перед всей этой толпой, что собралась на него поглазеть. Никакая тайна не может быть достоянием всех и каждого.

Повелел Фама своему гриоту Мабо вынести Конко-сома за пределы владений и распорядиться с ним, как гриот захочет.

Мабо-гриот твердо знал, что нельзя убивать певца, что бы он ни пел, о чем бы он ни рассказывал. Даже если он говорит слова, неугодные сильным мира сего! Такие слова — всегда чистая правда, а если бы всех певцов убивали за правду, ни сам Мабо-гриот, ни предки его, гриоты, не прожили бы на земле и дня.

И вот Мабо-гриот унес Конко-сома далеко-далеко, к Большой реке.

Там он выпустил в воду рыбу голую и усатую и сказал ей на прощание:

— Брат мой, певец, никогда не кормись воровством на крестьянских полях!

Но едва повернулся гриот спиной к реке, как услышал из глубины песню Конко-сома:

Брат мой, гриот,

Всего страшней тот,

Кто в долг обещает,

Кто нас обольщает.

Мабо-гриот,

Когда час придет,

Они все отбирают,

Нас в беде оставляют.

Бойся этих обманщиков,

Брат мой, Мабо-гриот!

Охотник и крокодил

Всем известно, что охотники из племени бассари никого и ничего не боятся. Живут они в своих хижинах среди скал с незапамятных времен, а охотятся в саванне и джунглях. И даже львы и пантеры их не страшат.

Но однажды, в дальние времена, случилась с одним охотником бассари беда. Далеко от реки, чуть не посередине саванны, встретил он вдруг крокодила. Не поверил охотник своим глазам! Саванна в тех местах безводна и бесплодна, а до Гамбии-реки — целый день пути! Понятно, почему несчастный крокодил весь в пыли и в песке, еле дышит и только плачет. Сжалился над ним охотник, спросил:

— Что ты делаешь здесь, папаша-крокодил? Как ты приполз в этот край антилоп и львов?

Стыдно было крокодилу признаться, что пополз он за раненой антилопой, надеясь поживиться, а она от него убежала. И вот начал он выдумывать:

— Помоги мне, охотник! Обманул меня проклятый стервятник. Наговорил бог весть чего, будто посредине саванны есть большая заводь и дичи там видимо-невидимо! Вот и пополз я и выбился из сил, и теперь все эти стервятники кружат надо мной, ждут, когда я подохну. Помоги мне!

— Как же мне тебе помочь? — спросил охотник.

— Брат мой! — ответил крокодил, проливая крупные слезы. — Я знаю, что ты наш враг. Но если сегодня ты сжалишься и отнесешь меня к реке, клянусь: отныне и навсегда никто из моего племени не тронет никого из твоего племени, когда охотники-бассари будут охотиться у реки на буйволов или бегемотов. Клянусь!

«Что ж, — подумал охотник, — такая дружба пригодится! Тогда я смогу спокойно плавать по Гамбии-реке на своем челне».

— Хорошо, — согласился охотник. — Постараюсь тебе помочь. Но только я тебя закатаю в сеть и подвешу на посох, а то до реки далеко, иначе мне тебя не донести.

И вот закатал он крокодила в сеть, скрутил ему лапы лианами, связал челюсти на всякий случай. А потом перекинул посох с крокодилом через плечо и понес.

Сначала бежал охотник, потом шел, потом брел весь в поту, задыхаясь и отдуваясь.

Сколько раз он перекладывал посох со своей опасной ношей с плеча на плечо, он и счет потерял. Но все же добрался до берега Гамбии-реки и тут развязал крокодила.

Но папаша-крокодил ему сказал:

— Охотник, ты меня так долго нес, что у меня от лиан все лапы затекли! Прошу тебя, опусти меня прямо в реку!

Зашел охотник в реку по колени и уже хотел опустить крокодила в воду, но тот сказал:

— Зайди в реку по пояс! Здесь мне трудно будет плыть.

Зашел охотник в воду по пояс. Но крокодил попросил:

— Зайди еще поглубже, по самую грудь!

Охотник зашел поглубже. Но снова крокодил попросил жалобным голосом:

— Зайди еще поглубже, чтобы вода была тебе по плечи!

Зашел охотник в воду по плечи, и тут крокодил сказал:

— А теперь отпусти меня!

Отпустил охотник крокодила и хотел уже вернуться на берег. Но вдруг крокодил набросился на него.

Едва успел охотник сунуть ему свой посох в раскрытую пасть, чтобы крокодил его не перекусил. Но отпустить посох уже не мог, боялся.

— Что ты делаешь? — вскрикнул охотник. — Отпусти меня!

— Нет, я тебя не отпущу, потому что я голоден, — ответил крокодил, стараясь освободиться.

— Отпусти меня!

— Я тебя не отпущу, я не ел два дня и сейчас очень голоден.

— Эх, крокодил, неужели ты не знаешь, что за добро надо платить добром? Что свое слово надо держать?

— За добро всегда отплачивают злом, — ответил крокодил.

— Пусть я теперь в твоей власти, но ты говоришь неправду.

— Это ты один так думаешь!

— Спроси кого хочешь, и все тебе скажут, что прав я, а не ты.

— Хорошо, — согласился крокодил. — Давай спросим первых троих попавшихся. И если все трое скажут, что прав я, то знай: я тебя сожру!

Не успел он договорить, как к реке подошла старая-престарая корова. Окликнул ее крокодил и спросил:

— Эй, корова Нагг, ты стара и мудра! Скажи нам, чем платят за добро: добром или злом?

— За добро всегда отплачивают злом, — ответила корова. — Я-то уж знаю это лучше всех. Пока я была молода к плодовита, по вечерам, когда я возвращалась с пастбища, мне давали отрубей, и соли, и проса, меня мыли и растирали, и маленький пастух Пуло не смел поднять на меня свою палку, иначе хозяин избил бы его самого. В те времена я давала много молока и почти все коровы и быки моего хозяина были моими потомками. А теперь я состарилась, у меня больше нет молока и не будет телят. И теперь никто обо мне не заботится. Меня не водят на пастбище. Утром меня выгоняют палками за ограду, и приходится мне самой искать себе в зарослях скудное пропитание. Вот почему я и говорю: за добро всегда отплачивают злом!

— Ты слышал, охотник? — спросил крокодил.

— Да, я слышал, — ответил охотник.

Виляя костлявым задом и обмахиваясь облезлым хвостом, ушла корова в заросли щипать сухую жесткую траву.

И сразу же к реке приковылял на водопой старый, тощий конь. Он уже хотел было сдуть сор с поверхности реки и погрузить в воду дрожащие губы, когда крокодил окликнул его:

— Эй, конь, ты стар и мудр! Можешь ты нам сказать, мне и этому охотнику, чем отплачивают за добро: добром или злом?

— Конечно, могу, — ответил старый конь. — За добро всегда отплачивают злом, я-то об этом знаю. Слушайте меня вы оба! В те времена, когда я был молод, силен и горяч, у меня одного было трое конюхов, утром и вечером ясли мои наполняли просом, и у меня всегда была болтушка из отрубей, частенько с медом. Каждое утро меня купали и растирали. У меня была сбруя и седла, сделанные и украшенные искуснейшими шорниками-маврами. Я скакал по полям сражений, и хозяин мой побеждал всегда: пять сотен пленных привез я ему на своем могучем крупе. Девять лет я носил моего хозяина и его добычу. Но сейчас я состарился. И по утрам меня только стреножат и выгоняют палками за ограду, приходится мне самому искать себе в зарослях скудное пропитание.

Сказал так старый конь, сдул пену с воды и погрузил в нее дрожащие губы. Долго пил он, а когда напился, ушел в заросли, ковыляя и спотыкаясь из-за слишком коротких пут.

— Ты все слышал, охотник? — спросил крокодил. — Теперь я тебя сожру, потому что я очень голоден.

— Нет, папаша-крокодил, — ответил охотник. — Ты ведь сам сказал: мы спросим троих! Если третий, кто придет к реке, скажет то же самое, ты можешь меня съесть. Но никак не раньше!

— Ладно, ладно, — проворчал крокодил. — Но потом уж ни на что не надейся!

И тут как раз прискакал к реке, подбрасывая зад и покачивая ушами, старый заяц Лёк. Он услышал шум борьбы и крики охотника и решил посмотреть, что случилось.

А увидел он зрелище необычайное. Охотник-бассари из последних сил старается вытащить из реки крокодила за посох, вставленный ему в пасть. А крокодил старается утащить охотника в глубину. И посох в его пасти уже согнулся, как ручка корзины.

Но вот удалось охотнику вытащить крокодила на берег, и тогда сказал он зайцу Лёку:

— Рассуди нас, Лёк, ты стар и мудр. Будь нашим судьей!

Папаша-крокодил тоже прохрипел, что он согласен.

— Вынь у него посох изо рта, чтобы он мог говорить, когда придет его очередь.

С большим трудом вытащил охотник посох, и крокодил захлопнул пасть. Но сил у него осталось уже мало, и он решил перехитрить охотника.

— Говори, я слушаю, — сказал охотнику Лёк.

Рассказал охотник, как нашел крокодила далеко в саванне, как обещал крокодил отплатить ему добром, если он его спасет. Рассказал, как нес связанного крокодила полдня под палящим солнцем, как выпустил его в реку.

— И тогда, — закончил охотник, — этот подлый зверь набросился на меня. За все добро, что я ему сделал, он хотел меня сожрать!

— А теперь говори ты, папаша-крокодил!

— Как ты можешь верить этому человеку, друг мой Лёк? — захрипел крокодил. — Ты же знаешь — он враг всех зверей! В самом деле все было вовсе не так. Я и вправду очень устал и обессилел, когда меня нашел этот жестокий охотник. Вот я и наобещал ему всякой всячины, чтобы только спасти свою жизнь. Но он все равно связал меня — ведь я очень ослаб, — и принес сюда подвешенным к своему посоху. Как я мог на него наброситься, если я до сих пор еле шевелюсь?

— Зачем же я притащил тебя к реке? — возразил охотник. — До моей деревни было куда ближе!

— Да потому что я был весь в песке и в красной пыли! А ты хотел меня обмыть и принести в деревню чистым и блестящим. Тогда бы тебе было больше чести, словно ты поймал меня здесь, в реке, а не отыскал полумертвым в саванне.

— А зачем же я тогда тебя развязал?

Сидел заяц на термитнике, слушал их пререкания и в раздумии шевелил ушами.

«Что же делать? — думал он. — Крокодил, похоже, врет, а охотник говорит правду. Решить спор в пользу охотника? Но тогда крокодил натравит на меня всех зверей за предательство. Взять сторону крокодила? Но тогда охотник и его родичи истребят всех зайцев вблизи своей деревни. А там на полях такие вкусные овощи! Что же делать?»

Но вот заяц Лёк подал знак, что хочет говорить. И с важным видом начал:

— В ваших словах много неясного, а я хочу вынести справедливое решение. Я обоим не верю. Начнем все сначала!

— Нет, мы говорим правду! — в один голос ответили охотник и крокодил.

— Ни за что не поверю, пока не увижу собственными глазами, — уперся заяц. — Вылезайте оба на берег!

Охотник и крокодил вышли на берег.

— Ты уверяешь, будто принес этого здоровенного крокодила на своем посохе. Как ты ухитрился это сделать?

— Я завернул его в сеть.

— А ну-ка покажи!

Крокодил улегся, и охотник завернул его в сеть.

— И ты говоришь, будто обвязал его лианами?

— Да, обвязал.

— А ну-ка обвяжи!

Охотник туго обвязал сеть с крокодилом лианами.

— И ты говоришь, будто пес его на своем посохе?

— Да, нес на посохе.

— А ну-ка понеси, чтобы я убедился в правдивости твоих слов.

Охотник просунул посох под лианы и поднял сеть со связанным крокодилом. И тогда сказал заяц Лёк:

— Поднять-то ты его поднял, а вот донесешь ли до того места, где вы встретились? Если донесешь — поверю. Дело к вечеру, солнце не так палит, — попробуй!

Вздохнул охотник. Снова тащиться с этим крокодилищем через саванну? Да делать нечего: надо же доказать свою правоту!

А папаша-крокодил подумал: «Ладно, там на месте я этого Лёка все же проведу!» И не стал возражать.

И вот охотник двинулся в обратный путь с крокодилом, подвешенным к посоху. А заяц Лёк затрусил за ними.

Три часа они шли, и солнце уже заходило, когда охотник сказал наконец:

— Вот это самое место!

— Прекрасно! — обрадовался заяц. — А теперь развяжи папашу-крокодила.

Развязал его охотник, крокодил закряхтел, шевеля затекшими лапами.

— Значит, это здесь ты повстречался с охотником? — спросил его заяц Лёк.

— Да, на этом самом месте, — ответил крокодил. — И, как я уже рассказывал, этот охотник…

— Довольно, ни слова больше! — оборвал его заяц Лёк. — Скоро ночь — не начинать же нам этот спор сначала. Я не желаю знать, кто из вас прав, а кто виноват. Мы вернулись на то самое место, где у вас начались несогласия. Будем считать, что вы здесь не встретились и ничего между вами не было. Вот мое решение: ты, охотник, возвращайся к себе в деревню, а ты, папаша-крокодил, к себе в реку.

Взял охотник свой посох и пошел к себе, улыбаясь. Ничего, что он вернется без добычи! Зато пусть этот крокодил поползает на своем плоском брюхе по саванне! Будет знать, чем платят за добро.

А папаша-крокодил потащился к далекой реке, горько сетуя на свою глупость и жадность.

Но всех довольнее был, конечно, заяц Лёк!

Ловко он их рассудил!

И, посмеиваясь в усы, заяц Лёк ускакал в темноту.

Смерть осла

Осел подох — благодать!

Больше не будет ветры пускать!

Пословица племени бамбара

Все на свете знают и всегда знали, как заяц Лёк нуждается в остром языке. Это его единственное достояние и его единственное оружие.

Многие испытали на себе остроту его языка, и все под конец притерпелись, только поеживались, когда заяц Лёк, подергивая носом, изрекал неоспоримые, трижды неприятные истины или делал еще более неприятные намеки.

Недовольство изъявлял только М'Бам-осел, который знал зайца куда хуже, чем гиена Буки, старый, непримиримый враг зайца Лёка, и конечно, хуже, чем все прочие жители саванны, — из племени пернатых или племени мохнатых, таких, как лев Гайенде, Ниейе-слон, М'Билла-лань, Натт-индюшка, Тиокер-куропатка. И даже хуже обитателей рек, озер и болот: крокодилихи Диассиги, и жабы М'Ботта, и всех их сородичей.

М'Бам-осел жил в этих краях совсем недавно. Потому, видно, он и опростоволосился. А может быть, во всем виноват его ослиный нрав. Так, во всяком случае, говорили все их соседи, ближние и дальние, и даже случайные прохожие.

Заяц Лёк мало кому доверял, но относился ко всем терпимо, и, однако, даже его терпение лопнуло!

Жил М'Бам-осел рядом с зайцем Лёком, и разделяла их дворы всего лишь глинобитная стена. И о чем бы заяц ни говорил, М'Бам-осел все подслушивал и все принимал на свой счет.

Упомянул заяц как-то об ушах, которыми бог-создатель не обделил его в день раздачи ушей.

— Сколько ни тряси головой, — сказал он, — от своих ушей не избавишься, будь они короткие или длинные!

М'Бам-осел решил, что это про него сказано. Заговорил как-то заяц о слабоумных и сказал:

— Дурак Дофф и нити не спрядет, а дай ему готовый моток — все перепутает!

М'Бам-осел, как всегда, решил, что это тоже про него. Заговорили как-то в доме у Лёка о шкурах, и заяц заметил:

— Встал на молитву — не все ли равно, какая под тобой шкура, хорошая или плохая.

М'Бам-осел решил, что заяц намекает, будто его ослиная шкура плоха и презренна в глазах Серинь-марабута.

И еще М'Бам-осел обижался и оскорблялся, когда заяц Лёк повторял старую мудрую поговорку:

— Сколько в пыли ни катайся, шкуру перепачкаешь, а блох не передавишь!

Ведь любимая забава ослов — кататься в пыли, брыкаться, реветь и громко пускать ветры.

Как уже было сказано, жили заяц Лёк и М'Бам-осел по соседству, и осел слышал все, о чем говорил заяц у себя во дворе или в хижине со своими детьми, соседями или с прохожими путниками.

Но у Лёка уши были еще более чуткими, чем у осла, он тоже прекрасно слышал все, что осел говорил о нем своим родичам, и скоро узнал, какие чувства питает осел к нему и его зайчатам.

С каждым днем осел ненавидел Длинноухого все сильнее, злоба переполняла его ослиное сердце, разливалась по всему его телу и скапливалась в копытах задних ног. Поэтому где бы заяц ни встречал осла: на тропинках ли, ведущих в поля, на деревенских ли улочках, на водопое или на площади совета, — он всегда держался от своего врага подальше.

Но однажды, несмотря на свой благодушный и веселый нрав, он рассердился и громко заметил:

— На дураков не зря надевают путы! А про путы верно сказано: «Сколько путы ни мой, от них все равно воняет».

Тут уж не оставалось места для сомнений: распроклятый заяц издевался над самим М'Бамом и над всем ослиным племенем! М'Бам-осел слышал еще мальцом, что люди заставляют его родичей-ослов таскать днем тяжелые вьюки, а по вечерам спутывают им ноги и палками выгоняют их на пастбище.

В тот же день принялся заяц чинить ограду, отделявшую его двор от двора осла. И, замазывая глиной трещины в стене, он вскричал:

Когда ослы тешатся — о стену чешутся,

А когда развлекаются — ревут и брыкаются, —

Боже спаси от таких соседей!

Услышав его, осел М'Бам пожалел, что поселился рядом с Длинноухим. Вся ею родня, родичи его жен, все его жены и даже дети укоряли его, что он слишком долго терпит насмешки зайца, и говорили, что ему давно уже пора проучить наглеца. Однако проучить зайца было не так-то легко. Целый день старался М'Бам загнать его в угол, прижать к непролазным зарослям или к подножью дерева, к обрыву или к черному берегу или застать врасплох на узкой тропинке — но тщетно! Заяц был слишком хитер!

К вечеру вся ослиная семья собралась на совет. Долго они судили, рядили и под конец решили: для спасения ослиной чести М'Бам непременно должен хотя бы разок лягнуть зайца.

Но есть поговорка: «Чтобы утереть верблюду слюни, надо допрыгнуть до его морды». На другое утро проснулся Лёк и подумал: «Почему за стеной у ослов так тихо?»

Долго раздумывать он не стал и отправился в поле.

Зато дети Лёка, зайчата, когда проснулись, очень удивились.

Солнце давно уже встало, а за стеной у ослов почему-то никто не ревел, не брыкался, не дрался и не ругался. И совсем уже всполошились зайчата, когда услышали жалобные вопли, стоны, плач и причитания.

— Что случилось в доме соседа? — спрашивали они друг друга.

Но долго удивляться им не пришлось. Тхиойе-попугай, глашатай их деревни и всей округи, прилетел к ним и прокричал:

— Сосед ваш М'Бам ночью занемог и, не дожив до утра, скончался! Несчастная семья его в отчаянье и горе! Дети М'Бама и его родичи поручили мне известить об этом всех жителей деревни, но прежде всего вашего отца. Ведь он их ближайший сосед, а ближайший сосед почти что родственник…

— Наш отец давно в поле! — ответили зайчата. Попугай Тхиойе полетел в поле, нашел там зайца и сообщил ему о кончине его соседа.

— М'Бам умер?

Заяц Лёк так удивился, что замер с поднятой мотыгой.

— Да, его дети сказали мне об этом, я сказал твоим детям, а они сказали, что ты здесь.

— М'Бам умер? — повторил заяц. — И господь призвал его, даже не предупредив ни разу?

Но спрашивал он, видно, самого себя, а не Тхиойе-попугая, глашатая с кривым клювом, потому что тут же добавил:

— Что ж, пусть господь упокоит его душу и не спешит призывать к себе нас!

И заяц вонзил мотыгу в жирную землю, снова принимаясь за работу.

— По послушай, Лёк, — прокричал Тхиойе-попугай, глашатай с круглым языком, — дети покойного М'Бама просили, чтобы ты зашел к ним в дом.

— Чтобы я зашел к ним в дом? — еще больше удивился заяц. — Зачем?

— Ты ведь их ближайший сосед, — объяснил деревенский глашатай.

— А что мне делать у них в доме?

— Право же, я не знаю. Они вопили, рыдали и причитали и только сказали мне сквозь слезы, чтобы я привел тебя, Лёк.

— Ладно, пойдем! — согласился заяц Лёк.

Лёк поскакал по тропинке, а Тхиойе полетел за ним, перепархивая с куста на куст, и вскоре они приблизились к дому М'Бама.

Вдова, дети и вся родня усопшего встретили зайца Лёка скорбно и почтительно. Старший из сыновей М'Бама, Фали, сказал:

— Дядюшка Лёк, перед тем как покинуть нас навсегда, в тот утренний час, когда земля уже остывала, отец, собрав последние силы, прошептал: «Упроси нашего Лёка, чтобы он прочел над моими бренными останками погребальную молитву!»

Заяц сделал три шажка вперед и спросил:

— А где же эти бренные останки?

— Тело нашего отца вон в той большой хижине, — ответил старший из сирот.

Лёк дошел с ним до двери большой хижины, сунул внутрь свой нос и тотчас повернулся к ослиной семье, которая следовала за ним по пятам.

— Вы говорите, что М'Бам умер?

— Да, дядюшка! — ответил Фали, старший сын М'Бама. — Он скончался с последним криком Сэкха-петуха.

— Вы ошиблись, он вовсе не умер — жив! Радуйтесь! Мне незачем читать молитву.

И заяц поскакал к себе домой, так как было уже слишком жарко для работы в поле.

Но едва он вошел в свою хижину, как Тхиойе-попугай перепорхнул через стену и снова позвал его к М'Баму.

Заяц прибежал к большой хижине, сунул в открытую дверь мордочку, сморщил нос и объявил:

— Я же вам говорю, М'Бам не умер. Лежит он, правда, на спине, но ноги у него согнуты, а у дохлых ослов они прямые, как палки.

И заяц вернулся к себе.

Но едва он начал снимать сандалии, как за ним снова прилетел Тхиойе-попугай и отвел его к большой хижине. М'Бам лежал на спине, и ноги его торчали вверх, словно палки.

— Но почему у него не раздут живот и зубы не оскалены? — удивился заяц. — Нет, он еще не подох!

Заяц Лёк пересек двор М'Бама, переполненный рыдающей родной и соседями, и уже дошел до своего двора, когда старший из сирот осла, Фали, догнал его и снова попросил вернуться.

Теперь М'Бам и впрямь был похож на дохлого осла. Брюхо его вспучилось и раздулось, как десять бурдюков, верхняя губа завернулась на широкие ноздри, нижняя отвисла на жирный подбородок, а вокруг оскаленных желтых зубов уже вились и жужжали неугомонные сплетницы — мухи.

Лёк просунул в дверь свой нос и сказал:

— Да, мои бедные дети, М'Бам очень похож на покойника. И лежит он на спине, и ноги у него торчат, словно колья из ограды, и брюхо раздуло, будто он один объел целое пастбище или сожрал все зерно из амбара, да и зубы у него оскалены, как у всех мертвецов, — неизвестно только, рыдает ли он от горя или хохочет от радости, что попал в ослиный рай. Но, признайтесь, он пускал перед смертью ветры?

— Нет, нет! — воскликнул Фали, старший сын осла М'Бама.

— Нет, нет! — подтвердили младшие сыновья, и все жены, и все родичи М'Бама.

— Ну, тогда, значит, М'Бам… — начал заяц Лёк, отступая на шаг. — Значит, М'Бам… — повторил он.

И тут вдруг в большой хижине раздался громоподобный треск, заглушивший все вопли и рыдания, и ужасное зловонье распространилось по всем четырем углам двора.

— Значит, М'Бам жив-живехонек! — договорил заяц Лёк. — Потому что пока еще никто не видывал и не слыхивал, чтобы дохлый осел пускал ветры!

И заяц Лёк, весело подпрыгивая, ускакал к себе. С тех пор осел М'Бам избегает зайца Лёка.

Заяц Лёк и дикобраз

По всей саванне Сенегала странствовал заяц Лёк, и на своем пути встречал множество разных зверей.

Но чаще всего ему приходилось сталкиваться с дикобразом.

Заяц и дикобраз ладили друг с другом. Делить им было нечего, соперничать не из-за чего. Но однажды они попытались перехитрить один другого и едва не погибли.

Вот как это случилось.

Бежал Лёк на похороны своего родича и повстречал дикобраза.

— Пойдем со мною, — сказал ему заяц. — И путь мне покажется короче с добрым спутником, и будет с кем разделить поминальную трапезу, — я ведь близкий родич покойного.

Вообще-то дикобраз не очень общителен и при малейшей тревоге поднимает торчком свои острые иглы. Но предложение Лёка пришлось ему по душе. Заяц — такой же одинокий странник, как он, к тому же весельчак и шутник, — почему бы не пойти вместе с ним?

Дикобраз согласился, и отправились они дальше вдвоем.

Путь был неблизкий, и только к ночи приятели добрались до какой-то деревни. Тотчас им приготовили хижину для отдыха и ночлега.

Но когда жители деревни спросили, как их зовут, Лёк, к великому удивлению дикобраза, ответил:

— Моего спутника зовут Дикобраз, а меня — Чужестранец.

К ужину, по законам сенегальского гостеприимства, маленькая девочка принесла путникам блюдо дымящегося кускуса.

— Мама сказала, чтобы я угостила чужестранца, — сказала девочка.

— Прекрасно! — воскликнул заяц. — Это блюдо для меня! — И он жадно принялся за еду.

Через некоторое время другая девочка принесла еще более обильное и сочное угощение.

— Мама сказала, чтобы я подала это чужестранцу. И Лёк снова воскликнул:

— Это тоже для меня! Тут дикобраз ощетинился.

— Ты уверена, что это блюдо не для меня? — спросил он девочку.

— Мама сказала, что это для чужестранца.

Лишь тогда дикобраз сообразил, что заяц сыграл с ним злую шутку. Он сказал, что его зовут Чужестранец. По обычаю, все семьи в деревне посылали угощения чужестранцам. Но раз Лёк — Чужестранец, все угощения и достаются ему одному.

Однако дикобраз был не так-то прост и умел постоять за себя. Он не стал спорить с зайцем и лег спать натощак. Но задумал отомстить.

Лёк, однако, на этом не успокоился. Мало ему было, что он провел своего приятеля, он еще вздумал над ним посмеяться. И вот заяц с хитрым видом обратился к дикобразу:

— Бедный мой друг! Никак не могу понять, почему это все приносят только мне, а тебе ничего! Может быть, ты чем-нибудь обидел жителей этой деревни?

Но дикобраз свернулся клубком, как еж, сделал вид, что уже заснул, и ничего не ответил.

Лёк, отяжелевший от обильной еды, тоже скоро заснул, да так крепко, что даже собственный храп не мог его разбудить.

Но, едва Лёк заснул, дикобраз тихонько развернулся, взял мешок и палку зайца и исчез в темноте.

Он прокрался на поле, где росли бататы и маниока, и принялся выкапывать палкой самые крупные клубни, выковыривая и разбрасывая все остальные. Так он быстро наполнил мешок, а заодно наелся до отвала.

Затем так же осторожно дикобраз прокрался в хижину, положил мешок и палку Лёка на прежнее место, а сам преспокойно заснул. Да заснул так крепко, что даже храп зайца не мог его разбудить до самого утра.

На рассвете жители деревни отправились на поле и увидели, что почти весь их урожай погублен. Никогда еще такого не случалось в деревне! Страшное дело, ужасное злодеяние!

Тотчас собрались старейшины деревни, и самый мудрый из них сказал:

— Никто из нас не мог совершить подобного! Значит, это чужестранцы, которых мы приютили. Пойдем и спросим, выходили они этой ночью из хижины или нет.

Собрались жители деревни вокруг хижины, и старейшины вошли в нее.

Оба хитреца еще спали сладким сном. Разбудили их старейшины и сказали:

— Чужестранцы! Кто-то ночью опустошил паше поле. Мы ищем виновного, и поэтому обыскиваем все хижины подряд.

Дикобраз тут же принял обиженный вид и ответил возмущенно:

— Как вы можете обвинять путников, которых приняли по законам гостеприимства? Вы нас не уважаете, если думаете, что мы способны на такое. Обыщите хижину, если хотите, но я не останусь и минуты в такой негостеприимной деревне!

Деревенский вождь заколебался и хотел уж было уйти с извинениями, как вдруг заметил полный мешок Лёка и его палку, испачканную в земле.

— Чья эта палка и чей это мешок? — спросил он. — Признавайтесь!

— Это моя палка и мой мешок, — отозвался заяц Лёк.

— Хватайте его! — воскликнул вождь. — Вот неблагодарный, вот подлый вор!

И он с торжеством показал крестьянам палку Лёка со следами сырой земли и его мешок, полный свежих бататов.

Дикобраз тем временем вышел из хижины и, не дожидаясь расправы с Лёком, потихоньку выбрался из деревни.

Зайца потащили на главную площадь, не спрашивая, прав он или виноват, и поставили перед судом старейшин.

— Дать ему сто палок по заду! — присудили старейшины. — И пусть он навсегда покинет нашу деревню, если у него еще хватит сил бежать!

И вот растянули несчастного на земле и начали бить — плап-плап-плап!

Заяц Лёк верещал и стонал. Он давно уже понял, что дикобраз отомстил ему, и кричал:

— Это несправедливо, несправедливо! Дикобраз тоже должен получить хотя бы пятьдесят ударов. Он мой сообщник, и ему должна достаться половина наказания!

— Может быть, заяц прав, — сказал один из старейшин. — Но дикобраз уже далеко. Поэтому дадим зайцу еще сто ударов палкой по заднице за дикобраза. Потом заяц сможет вернуть каждый удар своему приятелю.

И снова — ток, ток и ток! Никогда еще в жизни заяц не испытывал такой боли и такого унижения…

Можете себе представить, каково было гордому, хитрому зайцу Лёку, когда жители деревни наконец отпустили его! Жалкий, избитый, униженный, он уже не знал, на каком он свете. Стоная и хромая, еле доплелся он до леса и залег в тени под кустом.

Но прошло всего несколько часов, и заяц Лёк отдышался.

— Ну, дорогой друг! — бормотал он. — Я буду не я, если не отомщу тебе!

Только мысль о сладкой мести и вернула ему силы.

Забыв о боли и об усталости, заяц догнал дикобраза. И окольным путем, скрываясь в кустах, даже перегнал его.

На перекрестке дорог работали кузнецы. Заяц Лёк остановился, перевел дух и сказал:

— Здравствуйте, друзья мои, кузнецы! Я тоже кузнец из далекой страны. Хочу вам сделать подарок, чтобы вы обо мне помнили с благодарностью.

— Благодарим тебя, благородный чужестранец! — ответили кузнецы. — Но где же твой подарок? У тебя ведь нет с собой никаких пожитков!

— Мой подмастерье идет за мной следом, — важно сказал заяц. — Он несет на спине стрелы, которые я для вас выковал. Возьмите их — это мой дар. А если он станет упрямиться, вырвите у него эти стрелы и скажите: «Лёк, твой хозяин, подарил нам все эти стрелы!»

Поблагодарили кузнецы зайца Лёка, и он отправился дальше.

Когда дикобраз дошел до перекрестка, кузнецы окликнули его и остановили.

— Вот и подмастерье! — воскликнули они, — Твой хозяин Лёк подарил нам стрелы, которые ты несешь на спине.

И как ни кричал дикобраз, как ни отбивался, кузнецы, умелые и сильные люди, вырвали у него из спины все колючие иглы. Бедный зверек остался голым и беззащитным.

Тут понял дикобраз, что это заяц Лёк отомстил ему. И решил, что не останется в долгу.

Тяжелые иглы уже не мешали дикобразу, и дальше он побежал быстрее. А заяц Лёк, избитый и усталый, тем временем прикорнул у дороги.

Дикобраз без игл был таким смешным и странным, что Лёк его не узнал. И пропустил дикобраза мимо, посмеиваясь над уродливым зверем.

А дикобраз, утратив свои острые иглы, не утратил, однако, остроты ума. Добежал он до деревни, где все жители были ткачами. Посмотрели ткачи на голого дикобраза, но никто его не узнал.

— Привет вам, друзья, — сказал голый дикобраз. — Мир вам и благоденствие!

— Мир тебе, — отозвались ткачи.

— Я ваш собрат из далекой страны, — продолжал дикобраз, — и хочу вам сделать подарок в знак моего уважения.

— Благодарим тебя, брат наш. Но какой ты нам можешь сделать подарок, если сам ты гол, как червяк?

— Следом за мной идет мой подмастерье и несет на голове две связки пряжи. Я дарю их вам. Возьмите, но только постарайтесь сразу оторвать, потому что я их крепко привязал к голове моего подмастерья, чтобы они не потерялись по дороге.

Обрадовались ткачи, поблагодарили дикобраза, и он спокойно побежал дальше…

Тем временем заяц Лёк отдышался и снова двинулся в путь. Зад у него болел, но мысль о том, что он славно отомстил дикобразу, утешала зайца. И вот, кряхтя и хихикая, добрел он до деревни ткачей. Но не успел и оглянуться, как ткачи окружили его со всех сторон и принялись дергать за прекрасные, длинные уши, которыми заяц Лёк так гордился!

И они оборвали ему уши!

Униженный, несчастный заяц опрометью промчался через всю деревню, стараясь не попадаться никому на глаза.

К вечеру он догнал своего врага-приятеля дикобраза. Голый, как червяк, тот дрожал от холода и страха. Заяц еле его узнал.

Посмотрели оба хитреца друг на друга и не смогли удержаться от смеха. Каждый был хорош!

— Бедный мой Лёк, — сказал дикобраз. — Вот к чему привели наши хитрости! Мы могли бы жить в мире и согласии, а вместо этого чуть не погубили друг друга.

— Твоя правда, — согласился заяц Лёк. — Оба мы оказались хитрецами и глупцами одновременно. Спрячемся-ка под этим кустом: я тебя согрею, а ты залижешь мои раны.

Но беда не ходит одна. Вдруг на дороге показались охотники из деревни кузнецов. У зайца больше не было длинных ушей, и он не услышал вовремя их приближения. Выкатился заяц охотникам прямо под ноги, и в него посыпались стрелы. Много стрел вонзилось в спину зайца! К счастью, ни одна не была смертельной, и он сумел удрать.

У дикобраза не было больше колючих иголок, и собаки едва его не разорвали. С большим трудом ускользнул он от злобных псов и укрылся в чьей-то пустой норе.

На рассвете дикобраз осторожно выбрался из норы. Неподалеку в кустах отыскал он зайца. Бедняга был весь утыкан стрелами и жалобно стонал.

Каково же было удивление дикобраза, когда он увидел, что все эти стрелы — его собственные иглы! Вытащил их дикобраз одну за другой и воткнул обратно себе в спину.

Теперь уже ничего не боясь, вернулся он в деревню ткачей и выкупил у них две связки пряжи — уши зайца. Ткачам такая пряжа была ни к чему, они отдали ее дикобразу почти задаром.

Больше месяца понадобилось двум хитрецам, чтобы выздороветь и снова обрести: дикобразу — свои колючие иглы, а зайцу — длинные чуткие уши.

Но с тех пор заяц Лёк и дикобраз никогда не ссорятся и не пытаются перехитрить друг друга.

И каждый из них бережет больше всего на свете — вы догадались что? Заяц — длинные чуткие уши, а дикобраз — колючие иглы.

Голо и крокодилы

Был бы обезьяна Голо пошустрей да поосторожней, мог бы он сравниться с хитрым зайцем Лёком. Да вот беда: обезьяны из племени Голо все пустобрехи, хвастуны; из-за своей неосторожности они часто попадают в беду. А Голо был самым неосторожным и беспечным из всего обезьяньего племени в долине реки Сине. Он бегал по солончакам, где блестела под солнцем сухая соль, и прыгал с ветки на ветку по прибрежным деревьям и стройным пальмам. Там украдет метелку проса, там выкопает арахисовые орешки, там полакомится сочными бататами. Но больше всего ему нравились финики и орехи.

Где бы Голо ни бегал и ни прыгал, повсюду он насмехался над другими зверями, воображая, что он всех красивее и умнее. А на самом деле морда Голо была не очень-то привлекательна. Не говоря уже обо всем остальном…

Однажды развлекался Голо у реки, перескакивая с одного прибрежного дерева на другое, и каждый прыжок его был все рискованнее и смелее. Но как ни ловка обезьяна, и она может сплоховать. Голо вдруг сорвался и шлепнулся в реку!

С перепугу принялся он бить по воде всеми четырьмя лапами, но, увы, плавать он был не мастак. Да к тому же шум, который он поднял, мог привлечь крокодилов. От одной этой мысли Голо замер и поскорей положил свой длинный хвост вдоль спины. Хвостом Голо очень гордился, но в воде он был только помехой.

По счастливой случайности, как раз в это время проплывал мимо мальчик-рыбак на лодке с противовесом. Уцепился Голо хвостом за этот противовес и поплыл за лодкой, безмолвный, как рыбы, которые плыли рядом и с удивлением таращили на него глаза.

Долго они так плыли. Но вот лодка причалила к песчаной отмели, и Голо живехонько выскочил на берег.

Только вся беда была в том, что мальчик причалил не к берегу, а к маленькому островку, посмотреть, что там есть. Но смотреть-то там было нечего: песчаная отмель с единственной хилой пальмой на самом высоком месте. И мальчик сразу отплыл, решив найти остров поинтереснее.

А Голо тем временем взобрался на пальму, огляделся вокруг и понял, в какую попал он беду.

До берега не доберешься: плавает он хуже некуда, и крокодилов в реке тьма-тьмущая. А сидеть на островке долго не просидишь: еды никакой, спрятаться некуда, скоро он ослабеет и свалится с пальмы, и тогда стервятники спустятся с неба, крокодилы вылезут из воды — и ему конец. Надеяться было не на что!

Сидел так Голо на пальме, думал свою печальную думу и вдруг с ужасом видит: на отмель вылезает сам папаша Крокодил погреться на солнышке.

Заметил отец Крокодил обезьяну на дереве и радостно защелкал зубами.

— Эй, приятель, как это ты забрался в наши владения? — спросил он Голо. — Хочешь выведать наши тайны? Ты разве не знаешь, что соглядатаев мы не жалуем.

Голо сразу понял: если он расскажет папаше Крокодилу все как есть, тот сообразит, что он целиком в его власти. А о том, чтобы смягчить крокодилье холодное сердце, и думать не стоит! Жалости нет места под толстой, покрытой чешуей шкурой. Остается одно: схитрить.

Горло у Голо пересохло от страха, но он скорчил насмешливую гримасу и гордо сказал:

— Меня послали сюда мои родичи. Тысяча, десять тысяч, сто тысяч обезьян с равнины Сине. Вот кто стоит за мной!

— Твои родичи просто не знают, что две тысячи, двадцать тысяч, двести тысяч крокодилов из реки Сине расправятся с тобой в один миг, проглотят тебя единым глотком! — сказал отец Крокодил.

— Вас слишком мало, чтобы добраться до меня, — дерзко усмехаясь, ответил Голо. — Да и вообще вас гораздо меньше, чем ты бахвалишься.

— Ты разве не знаешь, что, подстерегая добычу, мы можем лежать неподвижно, как бревно, и ждать часами, днями, неделями? Когда-нибудь ты слезешь с дерева, кривляка, свалишься от бессонницы, голода и усталости. И тогда тебя разорвут мои воины из племени крокодилов.

Голо понял: зубастый урод в чешуе, хоть ум у него и крокодилий, все же догадался, что деваться ему некуда. Долго на пальме и впрямь не просидишь. Только хитрость могла его вызволить из беды. И он смело ответил отцу Крокодилу:

— А ты разве не знаешь, что нас, обезьян, не сто тысяч, не двести, а целых триста тысяч на равнине Сине? И если со мной что-нибудь случится, мой народ пойдет войной на твое племя, и тогда несдобровать всем крокодилам!

Так, слово за слово, спорили они и похвалялись, и никто не хотел уступить. Четыреста тысяч крокодилов! Пятьсот тысяч обезьян! Миллион крокодилов! Десять миллионов обезьян!

И тут наконец Голо перестал усмехаться и всерьез сказал папаше Крокодилу:

— Хватит нам угрожать друг другу. Ведь никто не может доказать свою правоту, ни ты, ни я. Откуда я знаю, может, ты единственный крокодил во всей реке?

Отец Крокодил ухмыльнулся и защелкал челюстями:

— Да стоит мне слово сказать, и все мои подданные явятся сюда! При виде их ты затрясешься от страха и свалишься с дерева, как спелый плод.

— Возможно, возможно, — скромно согласился Голо. — Может быть, ты говоришь правду, а я не прав. Но не допустишь же ты, чтобы я умер, считая тебя лжецом? Я хочу убедиться, что твое племя самое многочисленное. Созови своих подданных, я их пересчитаю и лишь тогда признаю свое поражение.

Отец Крокодил был очень тщеславен, но не очень умен. «Почему бы лишний раз не похвастаться своим могуществом? — подумал он. — Когда племя крокодилов соберется, Голо все равно никуда не скрыться. Пусть убедится, что мы всех многочисленнее и сильнее!»

Отец Крокодил сполз в реку и созвал своих приближенных, приближенные созвали вождей, вожди отдали приказ, и вскоре первые стаи крокодилов начали приплывать к островку.

Зрелище было устрашающее! Бедный Голо дрожал на вершине своей пальмы, глядя, как сотни крокодилов приближаются со всех сторон.

Но терять хладнокровие было нельзя. До спасительного берега не доплыть — широкий рукав отделяет островок от далекой рощи, где на деревьях сидели родичи Голо. И тогда он сказал:

— Объясни твоим воинам, отец Крокодил, я должен их сосчитать. Пусть они все построятся в один ряд потеснее друг к другу. Если ты обещаешь, что никто меня не тронет, я сам спущусь с дерева, побегу по их спинам и всех пересчитаю. Обещаю тебе управиться до захода солнца.

— Ладно, только с одним условием. Если ты не закончишь считать до захода солнца, последний крокодил, на котором ты остановишься, получит приказ тебя проглотить.

— Согласен, — ответил Голо. — По крайней мере, тогда я умру, твердо зная, что ты меня не обманул.

Крокодилы начали строиться бок о бок, Голо живо спрыгнул с дерева и побежал по их спинам, громко считая на ходу:

— Десять, пятнадцать, двадцать!..

Так добежал он до середины рукава и оттуда крикнул:

— Отец Крокодил, я дошел всего до пятисотого! Где же остальные? Вряд ли у тебя наберется хоть тысяча, не говоря уже о миллионе!

Рассвирепел отец Крокодил:

— Считай! Солнце еще высоко! Пусть призовут все мое войско! Постройтесь поплотнее! Пусть соберутся все, и покончим наконец с этой проклятой обезьяной!

Ряд крокодилов все удлинялся, а Голо бежал по их спинам, считал, и шутил, и корчил гримасы, стараясь отвлечь внимание отца Крокодила.

А тот, гордый силой своего бесчисленного войска, ничего не подозревал.

Вот уже Голо пробежал две трети расстояния до берега, и голос его доносился еле слышно. И к тому же хитрец все время подвирал в счете:

— Двадцать тысяч! Сто тысяч! Двести тысяч!

Отец Крокодил, хоть и слышал уже плохо, прямо-таки раздувался от тщеславия.

Бежит Голо по спинам крокодилов и считает, а берег все ближе. Уже хорошо видны деревья, на которых взволнованно прыгают обезьяны. Они видят, что их сородич бежит по каким-то бревнам, но не могут понять, в чем дело.

А до них остается всего сотня шагов. Пятьдесят шагов… Двадцать…

Отец Крокодил уже перестал слышать голос обезьяны. И тут до него дошло, что хитрец Голо по живому плоту сейчас добежит до берега, и тогда поминай как звали!

Вне себя от злости отец Крокодил громко завопил, приказывая своим воинам-крокодилам немедля растерзать и проглотить беглеца. Но река широка, Голо далеко, и вопли отца Крокодила не долетают до последних его воинов, которые уже теснятся у самого берега.

Осталось всего десять шагов. Всего пять…

Но тут до крокодилов донесся голос гонца:

— Слушайте приказ! Не выпускать этого проклятого обманщика на берег! Пусть крокодил, на котором он стоит, сбросит его в реку и растерзает!

Но пока последний крокодил уразумел, что ему делать, обезьяны свесились с прибрежных деревьев и подхватили Голо десятками рук. Он уже думал, что все обошлось благополучно, но разъяренный крокодил высунулся из воды и — крак! — отхватил его прекрасный длинный хвост у самого зада.

Впрочем, Голо рассудил, что еще дешево отделался. Одна лишь беда: с тех пор у всех его потомков нет хвостов и на задах проплешины.

Так что, если вы увидите на Обезьяньей равнине бесхвостых обезьян, можете быть уверены: это внуки, правнуки и праправнуки Голо, которые до сих пор вспоминают, как он провел крокодилов.

Лёк и слепцы

Из всех жертв Лёка, озорного сенегальского зайца, чаще всего и больше всего доставалось гиене Буки, самой глупой и самой отвратительной из всех зверей. Столько раз ее колотили, столько раз дубинки крестьян обрушивались на ее бока и спину, что гиена совсем сникла, прихрамывает на все лапы и шарахается от всех, боясь, как бы ей снова не влетело за какую-нибудь пакость.

Не сторонится Буки только Лёка. Гиена прожорлива, ненасытна, вечно голодна и всегда готова пойти за кем угодно, лишь бы ей пообещали хорошее угощение. А заяц, как все знают, хитрец из хитрецов и всегда умеет посулить ей что-нибудь позаманчивее.

Как-то раз в сумерках прогуливался Лёк по саванне. Вечерний ветер склонял к земле стебли сочных трав и метелки злаков, и заяц лакомился всласть. Прыгал он, как всегда, бесшумно, и его длинные уши прислушивались к каждому шороху.

И вдруг он увидел слепого, который ощупью шел к старому баобабу. Постукал слепец своей палкой по стволу баобаба и пробормотал:

— Баобаб, раскройся!

Баобаб раскрылся, и слепец исчез в большом дупле. Подбежал заяц Лёк поближе, прислушался и услышал из глубокого дупла голос слепца:

— Баобаб, закройся!

И дупло в стволе баобаба закрылось.

Как всем известно, Лёк трусоват, но в то же время безмерно любопытен, и любопытство у него частенько бывает сильнее страха.

И сказал себе Лёк: «Даже трус не может спрятаться позади своего зада. Будь, что будет!»

Залез заяц на термитник вблизи баобаба и стал ждать, дрожа от страха и от нестерпимого любопытства.

Когда наступила ночь, Лёк подобрался к баобабу. Осторожно притронулся палкой к дереву и сказал:

— Баобаб, раскройся!

И в неохватно большом стволе баобаба раскрылось дупло.

Лёк проскользнул внутрь баобаба. И что же он там увидел? На большой циновке сидели девять слепцов, молодых и старых, и ели с огромного блюда такой превосходный душистый кускус, что у Лёка от одного лишь запаха задрожали усы и уши.

Главный среди слепцов сказал:

— Садись, наш брат, и утоли свой голод. Заяц Лёк спохватился и быстро проговорил:

— Баобаб, закройся!

Когда вход в баобаб закрылся, заяц скромно сел с краешка и принялся за кускус.

Когда все поели, главный среди слепцов поднялся, ударил по дереву палкой и приказал:

— Баобаб, раскройся!

Слепые вышли один за другим, заяц тоже прошмыгнул между ними и удрал поскорее в джунгли.

Вскоре после той ночи горячий ветер пустыни иссушил весь край. Повсюду воцарились засуха и голод. Люди и звери блуждали по стране в поисках пищи и воды, худые, истощенные и слабые.

Один лишь заяц Лёк каждый вечер приходил к слепцам, потихоньку наедался до отвала и убегал, не говоря ни слова. Так что был он весел, неугомонен и быстр, и шкура его лоснилась от сытости. Среди всех обессилевших, тощих и унылых зверей он один скакал и резвился без устали, топорща усы и сверкая глазами.

Но что должно было случиться, то в конце концов и случилось.

Буки-гиена, Буки-обжора страдала больше всех в тот голодный год. И она, конечно, заметила, что только Лёк из всех зверей сыт и счастлив.

— Добрый друг мой Лёк! — обратилась она к зайцу. — Пожалей меня, пожалей мою семью. Объясни мне: почему ты один такой сытый и резвый? Скажи мне, где ты кормишься?

Пожалел Лёк гиену.

«В конце-то концов, — сказал он себе, — у слепых предостаточно всякой еды, хватит ее и для Буки. Мне такое благодеяние ничего не будет стоить, а в будущем, может быть, и Буки мне пригодится».

С наступлением вечера Лёк отыскал гиену и сказал:

— Если хочешь, пойдем со мной вместе на ужин к слепцам. Но только с условием: не говори там ни слова, будь скромна и молчалива, иначе нам несдобровать.

— Ни о чем не беспокойся! — ответила Буки. — Я так голодна, что смогу есть часами, не говоря ни слова. Веди меня скорей!

Пришлось зайцу долго уговаривать гиену, чтобы она потерпела, дождалась ночи.

Наконец ночь пришла, и заяц с гиеной подкрались к старому дереву.

— Баобаб, раскройся, — прошептал заяц Лёк как мог тише.

Однако гиена Буки была хоть и глупа, но не глуха. И она расслышала слова зайца Лёка.

Уселась Буки возле блюда и принялась пожирать кускус, хотя заяц бросал на нее укоризненные взгляды.

Все обошлось хорошо, поели слепцы, и Лёк вместе с Буки выскочили из баобаба. Но тут Буки взъярилась на зайца:

— Ты не дал мне наесться досыта! Я могла бы съесть в два раза больше, и эти слепые ничего бы не заметили!

— Буки, — ответил ей заяц, — твоя жадность тебя погубит. Ты же знаешь: слепцы — народ ушлый, и малейшая твоя промашка может их насторожить. Послушайся меня. Ешь потихоньку, молча и не торопясь, как едят слепцы.

Однажды вечером случилось так, что зайцу пришлось пойти в гости к своей приятельнице, пальмовой крысе, что жила на плантации пальм в Баоло, в самом сердце Сенегала. И осталась Буки одна.

Подошла она в темноте к баобабу, постучала по дереву посохом и проговорила своим хриплым голосом:

— Баобаб, раскройся!

Засомневался баобаб, но все же приоткрыл дупло в своем стволе.

Буки вошла, поставила в угол посох и уселась перед блюдом с кускусом.

Жаль, не было тут зайца Лёка! Только он мог бы умерить жадность гиены. А без него Буки совала свои лапы в самую глубину блюда с кускусом, и когти ее скребли по дну — клап-клап! Клап-клап! Челюсти ее щелкали — хрум-хру, хрум-хру! Она давилась и рыгала — гаум-гау, гаум-гау!

Насторожился старший из слепцов и сказал своему соседу:

— Среди нас затесался чужак!

И велел он всем прекратить ночную трапезу.

Но ведь все знают, что, если гиена дорвалась до еды, остановить ее ничто не может! И Буки продолжала жевать, глотать и выскребать кускус со дна блюда, утешая себя: они ведь слепые! Им меня не распознать.

Однако слепые, известное дело, прекрасно слышат! Схватили они свои дубинки и со всех сторон набросились на обжору Буки. Гиена чуть не подавилась! Только и раздавались удары: бух-бах! Бух-бах!

Бросилась Буки к дуплу, завопила: — Баобаб, откройся!

Открылось дупло, но, едва гиена Буки сунулась в него, старший над слепцами приказал:

— Баобаб, закройся!

И застряла гиена Буки в толстой коре баобаба, голова снаружи, а зад внутри. А слепцы принялись молотить по ее заду своими дубинками, радуясь каждому воплю Буки.

К счастью, Лёк возвращался в то время из гостей и услышал отчаянный вой гиены.

Постучал он своим посохом по стволу баобаба и крикнул:

— Баобаб, раскройся!

Выскочила Буки из баобаба с избитым задом и печальной мордой.

Что же до зайца Лёка, то он хохотал! Снова Буки поплатилась за свою непомерную жадность. Снова ей досталось!

Однако с тех пор ни заяц Лёк, ни гиена Буки больше ужинать к слепцам не ходили.

Как звери на одном поле сеяли

Было это давно, в далекие времена.

Встретились как-то звери — лев, пантера, гиена и маленький заяц. Встретились, поговорили и решили возделать на всех одно большое поле.

И вот собрались они все вместе, возделали большое поле и засеяли его просом ндийямири. Вырастили просо, дождались, когда оно созреет, дружно собрали урожай. И сложили все снопы проса ндийямири в амбар на столбах, чтобы оно просохло для обмолота. Потом сказали друг другу:

— Разойдемся! У нас у всех свои дела. Отдохнем, а потом соберемся вместе. Соберемся на праздник нового урожая!

Все были согласны, и маленький заяц Кумба тоже. Но когда звери разошлись, маленький заяц вернулся тайком к амбару. Он вытащил все просо, перенес его в джунгли и спрятал. Всю ночь бегал он туда и обратно. Из амбара тащил просо, а в амбар — помет гиены, который подбирал на тропинках. И под утро проса почти не осталось, зато весь пол был усеян пометом гиены.

Когда взошло солнце, звери начали собираться на праздник. Они сошлись на большой поляне и встали в круг. Все были здесь: лев, пантера и гиена Силли Демба. Только маленького зайца не хватало.

— А ну-ка позови его! — приказал лев гиене.

— Эй, заяц Кумба, где ты? — закричала гиена Силли Демба.

Заяц Кумба приглушил свой голос и ответил из-за кустов еле слышно, словно издалека:

— Эхей! Я здесь!

— Беги сюда, заяц Кумба! — снова закричала гиена.

— Эхей! Бегу! — ответил заяц чуть погромче.

— Скорей, все тебя ждут! — опять закричала гиена Силли Демба.

— Эхей! Сейчас, сейчас прибегу! — ответил заяц Кумба почти полным голосом.

Тут он вылез из-под куста, добежал до ручья и окунулся в воду три раза. А потом выскочил весь мокрый на поляну.

— Что с тобой, заяц Кумба? — спросили звери.

— Я был далеко-далеко! — ответил заяц. — Долго бежал, бежал. Видите, весь вспотел!

— Да, — сказали звери маленькому зайцу. — Мы видим. Ты, наверное, очень устал, бедняжка.

— Ничего, — ответил заяц Кумба. — Пойдемте в деревню на праздник. Лев — наш вождь. Пусть он нас ведет!

И они все пошли за львом.

Пришли они в деревню к дому льва. Мать льва встретила их перед домом.

— Слава создателю! — сказала она. — Мой сын вернулся в добром здравии. И все вы вернулись в добром здравии. Теперь устроим праздник!

Начали звери собираться на площади. Первым пришел слон, могучий слон Диалло. Он был почетным гостем.

За ним пришел большой лев, владыка холмов над рекой Сенегал. Когда он рычит на холмах, громовой его голос слышит вся долина.

За ним пришла быстрая пантера, несравненная прыгунья. Одним прыжком она может с вершины холмов долететь до самой реки. Никакая дичь от нее не спасется!

За ней пришла гиена Силли Демба. Только маленький заяц Кумба опять где-то задержался.

А задержался он потому, что бегал в джунгли за просом ндийямири. Принес он проса ндийямири своей матери и сказал:

— Поскорее обрушь это просо! И обменяй его на просо саммэ, просо старого урожая, у матери гиены. Она жадная, согласится.

Так мать Кумбы и сделала.

Собрались звери на пир. Они плясали, пели под гром тамтамов, пили пальмовое вино. И матери всех зверей угощали их кускусом и кашей из проса саммэ. Только мать гиены принесла на пир кашу из проса ндийямири.

Заподозрили звери неладное.

— Откуда у матери гиены просо нового урожая, просо ндийямири? — спрашивали они друг друга.

— Пойдемте посмотрим, цел ли наш амбар! — решили звери.

И следом за львом все они отправились к амбару. Дошли звери до амбара и увидели, что вокруг раскиданы снопы проса. И еще увидели они помет гиены. Забеспокоились звери. Сказали маленькому зайцу:

— А ну, Кумба, прыгни в амбар, посмотри, цело ли наше просо!

— Как же я туда прыгну? — возразил заяц. — У меня слишком короткие лапы!

— Тогда полезай туда ты, Силли Демба! — приказал лев гиене. — И сбрось нам просо!

Влезла гиена в амбар, взяла один сноп проса, сбросила вниз. Взяла второй сноп проса, сбросила вниз. Сбросила последний, третий сноп проса, и вместе с ним посыпался на землю помет гиены. А больше в амбаре ничего не осталось.

Горько зарыдала гиена. Услышали это звери и сказали пантере:

— Прыгни туда, посмотри, почему Силли Демба рыдает?

Впрыгнула пантера в амбар и увидела, что он пуст, лишь помет гиены валялся повсюду на полу.

— Это ты, Силли Демба, украла наше просо! — зарычала пантера.

— Нет, это не я, клянусь! — ответила гиена и зарыдала еще горше.

Соскочила пантера на землю, рассказала зверям обо всем, что увидела.

И тогда решил слон Диалло:

— Чтобы не было споров и подозрений, все мы должны пройти испытание водой. Большая река сама покажет, кто украл просо.

И пошли они к Большой реке.

Слон прыгнул через реку — и не коснулся воды. Лев прыгнул — и не коснулся воды. Пантера прыгнула — и не коснулась воды. Гиена прыгнула — и не коснулась воды. Заяц прыгнул и упал прямо в реку.

— Вот он, вор! Вот кто украл наше просо! — закричали звери.

— Да нет же, нет! — запищал в ответ Кумба. — Вы же знаете, когда вы собрались, я был далеко-далеко, бежал к вам долго-долго, даже весь вспотел. Вы же знаете: моя мать, как и все матери, сварила кашу из проса саммэ, только мать гиены сварила просо ндийямири. Вы же знаете, в амбаре полно помета гиены и ни одного заячьего орешка! Не я вор!

Смутились звери, задумались. Что же делать? Проса нет, есть нечего. И решили они:

— Придется нам продать своих матерей!

И вот каждый приготовил веревку, чтобы наутро вести свою мать на базар. Но каждый жалел свою мать. И все звери выбрали веревки похуже, чтобы их легко можно было оборвать. Все, кроме глупой гиены Силли Дембы. Она взяла самую крепкую веревку.

И вот наутро повели звери своих матерей на базар. Но по дороге мать льва оборвала веревку и убежала. Потом убежала мать пантеры. Потом мать Кумбы. И только гиена Силли Демба довела свою мать до базара и продала в рабство.

— Вот кто бесчестный вор! — сказали звери. — Она продала свою мать, значит, она и наше просо украла!

И гиену с позором изгнали из деревни.

А хитрый заяц только посмеивался в усы.

Бесполезные истины

Бейе-коза, сумасшедшие глаза, дурная голова, болтунья и непоседа, молодость прожила, до седой бородки доросла, а ума не нажила.

Все козе Бейе казалось не то и не так. И тропинки, что вели в саванну и в поля, а потом возвращались в деревню, надоели ей, потому что всегда приводили обратно в стадо или в козий загон.

Говорили про Бейе-козу: «У нее, видно, не было теток». А значило это, что Бейе-коза ничему не могла научиться, и сестры ее отца давно отказались от мысли вдолбить ей в голову хоть самые нужные знания и приучить ее к послушанию.

И вот однажды надоели Бейе-козе ее приятельницы. На убранном поле, где валялась солома и торчали старые пни, делать было нечего. Да и на лугу с зеленой травой, пробившейся после первых дождей, тоже не было ничего замечательного. Ах, как скучно!

Деревню свою она всю обходила и обегала, — все хижины, все кухонные очаги, все пустые амбары. Знала она всех собак и всех злых хозяек, и всех мальчишек, прогонявших ее камнями и палками. Чего уж тут интересного!

Повернулась Бейе-коза задом к деревне и побежала в джунгли, где акации росли гуще, а листики на них были нежнее, а шипы — не такие острые.

По дороге стукнула она твердым копытцем по кусту, под которым спал заяц Лёк, и помчалась дальше. Проснулся Лёк, сморщил нос и посмотрел вслед козе Бейе; она бежала среди высокой травы, над которой вечерние тени уже расстилали синие покрывала.

Длинноухий малыш редко чему-либо удивлялся. Но в тот вечер Лёк хотел спросить козу Бейе: «Что ты делаешь в сумерках так далеко от деревни людей и от своего загона?»

Но Бейе-коза была уже далеко.

Потряс заяц Лёк длинными ушами, еще больше сморщился, поводил кончиком носа и вспрыгнул на старый термитник. Оттуда, с высоты, посмотрел он вслед козе Бейе, которая убегала в джунгли, навстречу ночной темноте.

Зайцы собирают и сберегают крохи мудрости — это их богатство. Вот и сейчас Лёк припомнил кое-что и забормотал:

Фо дуле…

Бу фа…

Туда, куда тебе не надо…

Ты туда не…

Так издавна учили всех зайчат, пока они еще но вышли из-под опеки матери.

А если ты туда…

И если тебя там…

Знай: ты этого сам…

Слова эти были полны мудрости, как всегда была полна припасов походная сума у предка всех зайцев, с которой он не расставался, странствуя по лесам и саванне, по полям и деревням. Где бы он ни был, эта сума всегда висела у него на поясе с левой стороны.

А ценность этого изречения заключалась в глубоком смысле, облеченном в простые слова:

Туда, куда тебе не надо

ходить, и залезать, и совать свой нос,

ты туда не

ходи, не залезай, не суй туда свой нос.

А если ты туда

пойдешь, залезешь, сунешь туда свой нос,

и если тебя там

повалят, собьют и в нос укусят,

знай: ты этого сам

хотел, искал, желал, добивался

и получил по заслугам!

В тот вечерний час муэдзин в деревне людей уже призывал правоверных на последнюю молитву. А заяц Лёк все сидел на термитнике и, как вечернюю молитву, повторял:

Туда, куда тебе не надо…

Ты туда не…

Вер-луна прогнала с неба звезды и уже начала сгорать в одиночестве…

Маленькое облачко, облачко-дитя, похожее на растрепанный шарик из хлопка, проплыло над землей и привлекло внимание Вер-луны. Посмотрела любопытная луна на землю и увидела две тени. Одна — стройная и легкая — весело прыгала по тропинке, и вдруг перед пей выросла другая, огромная, с тупой мордой и обвислым задом. В ужасе отскочила первая тень, и Вер-луна услышала отчаянный вопль:

— Бэ-э-э-йе!

Бейе-коза допрыгалась: перед ней стояла гиена.

Тот, чьи ноги никогда не стоят на месте, когда-нибудь да вляпается в навоз.

Вот и ноги Бейе-козы завели ее в такую беду, что хуже не придумаешь.

Ли ду мур!

М'вураке ла! —

прогнусавил Буки, обнюхивая беспечную козу-непоседу.

Нет, какая удача!

Это же кускус с арахисом на меду!!!

Как ты очутилась здесь так далеко от своего загона в такой поздний час, Бейе?

— Дя-дядюшка Бу-бу-ки! — проблеяла Бейе-коза дрожащим голосом и сама задрожала всем телом.

— Поистине, чего только не бывает на свете! — ухмыльнулся Буки. — В этом краю вдоволь травы и воды. В этом краю, говорят, исчезли все болезни, и даже самые старые коровы проклятого Малала-пастуха вот уже много лун не хотят подыхать. В этом краю Лаобен-древодел так стережет своих ослов, что не подступишься! Вот уже сколько лун я не видел ни падали, ни свежего мяса. И вдруг вижу тебя, Бейе, ты бегаешь здесь одна среди темной ночи в глухих зарослях! Уж не снится ли мне это?

Нет, какая удача!

Это же кускус с арахисом на меду!!!

Дважды обошел Буки вокруг Бейе-козы. Ноги у нее подгибались от страха, а острые копытца вонзались все глубже в мягкую шкуру тропинки.

— Ты подумай сама! — продолжал Буки. — Все это так невероятно, что, если я расскажу своим родичам, мне никто не поверит. Ибо истина не одинакова для того, кто ее изрекает, и того, кто ей внемлет. А своих родичей я знаю слишком хорошо. Что же нам делать?

— Не-не-не знаю! — проблеяла Бейе-коза.

— А вот что! Скажи мне, Бейе, три такие истины, которые бы убедили меня и убедили бы моих родичей. И тогда я отпущу тебя целой и невредимой, не тронув ни твоих ушей, ни твоего куцего хвоста.

С этими словами Буки приблизился и принялся жадно обнюхивать шею дрожащей козы. Ох, как жалела сейчас непоседа Бейе, что ничему не научилась смолоду!..

Отступил Буки немного, присел на свой обвислый зад. Но страх не отступил от козы Бейе. Наоборот, он стал ее наставником, и хорошим наставником, потому что Бейе-коза чуть приободрилась и заговорила:

— Дядюшка Буки, если я вернусь в деревню и расскажу, что встретила тебя глухой ночью в лесу и ты меня отпустил, никто мне не поверит. Это истина, дядюшка Буки.

— Да, это истина, непреложная, очевидная и бесспорная, — согласился Буки. — Но где еще две истины? Скажи мне их, чтобы совесть твоя была чиста и сон безмятежен.

Бейе вырвала копытца из шкуры тропинки и легко отскочила назад. Но Буки в два прыжка догнал ее.

— Дядюшка Буки, — снова заговорила Бейе-коза. — Я знаю существо, которое длиннее верблюда Гелема, и, однако же, оно всегда ночует в хижине.

— Скажи мне, Бейе, кто же это такой, кто длиннее Гелема-верблюда и ночует в хижине?

— Дядюшка Буки, живая паутина Рабба-паука длиннее Гелема-верблюда, и она никогда не остается на ночь во дворе.

Пришлось Буки скрепя сердце согласиться:

— Да, это вторая истина, непреложная, очевидная и бесспорная. Но где третья? Скажи мне третью истину, Бейе, чтобы совесть твоя была чиста и сон безмятежен!

Бейе чуть-чуть отскочила назад, но Буки сделал два прыжка вперед.

И тогда Бейе-коза поделилась с ним вновь обретенной мудростью, которую внушил ей наставник-страх.

— Дядюшка Буки, никакая гиена, зубастая или беззубая, молодая или старая, никогда не будет мила козопасу.

— Да, — пришлось признать гиене Буки. — Да, это три истины, непреложные, очевидные и бесспорные. Но, на свое несчастье, Бейе, сегодня ты встретилась с еще более непреложным, очевидным и бесспорным. Ты встретилась с необходимостью! Я голоден и должен тебя съесть!

И Бука бросился на несчастную Бейе-козу.

Храбрый маленький цыпленок

Умер у цыпленка старый отец-петух, умер он в дальней деревне и оставил цыпленку наследство — одну ракушку каури[9]. Дал он эту ракушку каури в долг зятю вождя той деревни, но так и не успел этот долг востребовать.

И вот отправился маленький цыпленок в дальний путь за своим наследством.

Встретил он по дороге корявый сук. Толкнул его сук, и упал цыпленок кверху лапками. Поднялся он, отряхнулся и сказал:

— Здравствуй, корявый сук! Извини, я тебя не заметил.

— Куда ты идешь, маленький цыпленок? — спросил его сук.

— Я иду за наследством моего отца, — ответил цыпленок.

— Можно, я пойду с тобой? — спросил сук.

— Пойдем! — ответил маленький цыпленок.

Он взял корявый сук, положил его в свой заплечный мешок и пошел дальше.

Встретился ему дикий кот.

— Ага, вот и мой обед идет! — обрадовался кот. Но цыпленок ему сказал:

— Нет, ты меня не съешь! У меня важное дело. Тогда спросил кот:

— Куда ты идешь?

— Я иду за наследством моего отца.

— Можно, я пойду с тобой? — спросил кот.

— Хорошо, — согласился цыпленок, сунул кота в заплечный мешок и пошел дальше.

Встретилась ему гиена.

— Куда ты идешь, маленький цыпленок? — спросила гиена.

— Я иду за наследством моего отца.

— Можно, я пойду с тобой?

— Пойдем, — согласился цыпленок, сунул гиену в заплечный мешок и пошел дальше.

Встретился ему лев.

— Куда ты идешь, маленький цыпленок? — спросил лев.

— Я иду за наследством моего отца.

— Можно, я пойду с тобой?

— Хорошо, — согласился цыпленок, сунул льва в мешок и пошел дальше.

Встретился ему слон.

— Куда ты идешь, маленький цыпленок? — спросил слон.

— Я иду за наследством моего отца.

— Возьми меня с собой!

— Хорошо, — согласился цыпленок, сунул слона в заплечный мешок и пошел дальше.

На перекрестке двух дорог повстречался ему храбрый воин.

— Куда ты идешь, маленький цыпленок? — спросил воин.

— Я иду за наследством моего отца.

— Можно, я пойду с тобой?

— Пойдем, — ответил цыпленок. Сунул он воина в заплечный мешок и пошел вперед.

Долго шел маленький цыпленок и наконец добрался до деревни, где жил должник его отца. Увидел должник цыпленка, побежал к вождю и сказал:

— В твою деревню пришел чужестранец. Он хочет стребовать с меня старый долг. Он меня разорит!

И тогда сказал вождь:

— Как он смел явиться в мою деревню! Я ему покажу старый долг! Вскипятите-ка воды и ошпарьте этого цыпленка. Пусть он подохнет!

Дочь вождя захлопала в ладоши и закричала:

— Я сама понесу калебас с кипятком! Я сама его ошпарю! А потом ощиплю и сварю!

Поставила она себе на голову калебас с кипятком и поспешила к цыпленку.

Увидел ее цыпленок, развязал свой мешок и говорит:

— Выходи, корявый сучок! Покажи свою удаль! Выскочил сук из мешка, бросился под ноги дочери вождя. Споткнулась она, упала, и весь кипяток вылился на нее. Ошпарилась она чуть не до смерти! Тогда сказали люди:

— Надо бросить этого цыпленка в курятник: там старые злые куры его заклюют.

Но в курятнике маленький цыпленок выпустил из мешка кота и сказал:

— Выходи на волю, твое время пришло.

Дикий кот передушил всех кур, потом выбрал самую жирную курицу, съел ее и убежал. Сказали приближенные вождя:

— Надо бросить этого цыпленка в хлев. Там его затопчут козы. Надо же как-то от него избавиться!

Но в хлеву цыпленок развязал мешок и молвил гиене:

— Выходи, пришел твой час.

Выскочила гиена, загрызла всех коз, потом выбрала самую жирную, схватила ее и убежала. Сказали тогда люди:

— Бросим его в загон для быков!

И цыпленка бросили в загон. Но там он сказал:

— Лев, выходи из мешка! Пришел твой час! Выскочил лев из мешка и убил всех быков. Потом выбрал самого откормленного быка, съел его и ушел.

— Да умрет этот проклятый цыпленок или нет? — закричали люди. — Бросим его в загон верблюдов! Уж они-то затопчут его насмерть!

И цыпленка бросили в загон для верблюдов. Но в загоне маленький цыпленок сказал:

— Выходи, слон, на волю, настал твой черед! Вышел слон из мешка и убил всех верблюдов. Тут люди начали перешептываться:

— Видно, этот цыпленок здесь не умрет! Надо отдать ему то, что мы задолжали его отцу, и пусть уходит. Но в джунглях мы его догоним, убьем и снова завладеем его наследством.

Отдали они маленькому цыпленку ракушку каури, и цыпленок ушел из деревни.

Но, едва он скрылся из виду, все мужчины деревни вскочили на коней, все, как один, даже сам старый вождь. И бросились они за цыпленком в погоню.

Услышал цыпленок за спиной конский топот, увидел многочисленных всадников. Развязал он мешок и сказал:

— Выходи, храбрый воин, пришел твой черед! Вышел воин, перебил всех всадников и убил самого вождя. Потом он вернулся в ту деревню и сам сделался вождем.

А маленький цыпленок со своим наследством благополучно вернулся домой.

Вот и все, сказка кончилась.

М'Бам-осел и Буки в школе

У М'Бама-осла тетрадки чистописания никогда не были чистыми, и ни одну из них он так и не дописал. Как говорят: кляксы в них до сих пор не просохли.

Сам М'Бам-осел знает это лучше всех, знал всегда и знать будет. И хотя он об этом сожалеет, но давно уже с этим смирился и решил не роптать на судьбу.

Знает он также, что с тех пор, как в устье Большой реки появились учителя, которые проповедовали и до сих пор проповедуют учение Корана великим и малым обитателям Сенегала, предки его, М'Бама-осла, никогда не отличались большой ученостью. Потому-то до сего дня даже среди тукулеров, хотя они и происходят из другого племени, нерадивых учеников называют, как его двоюродных братьев: «Маба-Дара». Что означает «Школьный осел».

Но хотя М'Бам-осел не умеет читать, он все же запомнил и все еще превосходно помнит то немногое, чему его научили.

Первое и самое главное: Ему, ослу, и всем его родичам дарованы такие длинные уши, чтобы слышать все вокруг и прислушиваться друг к другу, даже когда все ослы ревут так, что у других уши глохнут.

И еще.

То, что входит через уши, запоминается куда лучше, и это куда надежнее, чем то, что видят глаза. Ибо уши не ошибаются, а глаза иной раз видят призраки в пустыне.

Вот почему племя М'Бама-осла полагает, что только закоренелые лентяи или недоумки от рождения могут верить, будто полезно и мудро лишь то, что записано в книгах. Племя М'Бама-осла считает, что только общая память может пожинать, обмолачивать, обрушивать, провеивать, собирать и хранить мудрость предков, как пожинает, обмолачивает, обрушивает маис заботливая хозяйка.

Каждое утро М'Бам-осел отправлялся собирать милостыню по домам правоверных. Но когда он входил во дворы на рассвете и будил хозяев своим ревом, испуганные, встрепанные и рассерженные хозяева подавали ему милостыню руганью, пипками, а то и палками по бокам. Так что он редко добывал себе на пропитание.

Зато М'Бам-осел всегда приносил к вечеру больше всех сухих веток и сучьев — даже во время самых сильных ливней. Где он их собирал и связывал в охапки — никто но знал. Но в любое время по вечерам М'Бам-осел приносил свою ношу сухого хвороста в дом Серинь Тхиеро Тородо-марабута, чтобы всегда горел очаг Серинь Тхиеро Тородо на его вечерних уроках и чтобы женам марабута Серинь Тхиеро Тородо всегда хватало дров под котлом с кускусом.

Родичи М'Бама-осла гордились тем, что их юный племянник приносит по вечерам охапки хвороста и сухих веток марабуту, чтобы горел его очаг на вечерних уроках и чтобы жены марабута могли сварить кускус для учителя. Но не только поэтому.

А еще потому, что все они помнили сказания о Кайоре и Баоле, о принцах и королях и о том, как последний из королей обратился в праведную веру. О том, как Лат Диор снизошел до того, что стал называться просто Силмакха Диопом, Слепцом Диопом. И о том, как Силмакха Диоп, словно простой талиб, отправился со всеми своими придворными и приближенными просить милостыню в Рюфиск, на побережье Великого моря.

А рассказ этот особый.

Как смиренные талибы, Дамель Лат Диор Силмакха Диоп и его приближенные собрали в лесу близ Диандера каждый по охапке хвороста. И вот дозорные и стражники рыбачьей деревни увидели, что к ним приближаются не воинственные всадники, увешанные оружием, а жалкие странники, мокрые от пота и покрытые красной пылью. И каждый из них нес вязанку хвороста, кто под мышкой, кто в руках, кто на плече, кто на голове.

И все же старейшины деревни и рыбаки, вернувшиеся с моря, встретили этих странников с почетом и уважением, как в былые времена.

— Добро пожаловать, король Дамель Диор! Благополучия тебе и твоей свите! — приветствовали короля рыбаки и старейшины рыбаков Рюфиска.

— Нет, пет! — поправил их обращенный в праведную веру царственный гость. — Я всего лишь Силмакха Диоп. Всего лишь нищий странник, о братья мои! Ассалам алейкум!

И спутники обращенного в праведную веру короля сложили свои вязанки хвороста вдоль ограды и скромно сели в самых задних рядах правоверных для вечерней молитвы.

Но вот все прочитали молитву и многократно преклонили колени и пропели надлежащие псалмы. Сгустились сумерки, от моря повеяло прохладой. И тогда спутники вновь обращенного короля вдруг вскочили и быстро развязали свои охапки хвороста. Но вовсе не для того, чтобы подкинуть топливо в костры, зажженные на дворах и в хижинах! Из вязанок хвороста они вытащили спрятанные там ружья, и ружья начали громко кашлять порохом и отхаркивать пули.

— Братья мои, рыбаки Рюфиска! — объяснил вновь обращенный король. — Силмакха Диоп пришел к вам за милостыней! Подайте же ему милостыню, еду на пропитание и денег на дорогу! Ночь уже близка, и нам нужно идти дальше.

И тогда спутники вновь обращенного короля при свете костров расстелили на песке свои длинные плащи. И посыпалась на них милостыня для нищего короля: золото, серебро и всевозможные одеяния.

Наверное, из-за этой истории родичи М'Бама-осла уважали и почитали тех, кто хворост собирает и нищенством добывает себе пропитание. Наверное, тоже надеялись когда-нибудь извлечь из вязанки хвороста невиданные богатства.

Так или иначе М'Бам-осел до своей третьей молодости все ходил и ходил в учениках у Серинь Тхиеро Тородо, тукулера, по утрам выпрашивал милостыню себе на пропитание, — иной раз ему везло, но не часто, — а по вечерам приносил учителю вязанки хвороста.

Родители М'Бама-осла не роптали и даже не пытались взять свое дитя из школы Серинь Тхиеро Тородо, марабута тукулера. Не в пример родителям гиены Буки.

А надо сказать, что гиена тоже ходила в ту же самую школу и тоже учила Коран у Серинь Тхиеро Тородо. Но родители Буки рассудили вскоре, что их сыночку не пристало таскать в дом учителя охапки хвороста для вечерних занятий и для кухонного очага жен марабута тукулера, как это делали все другие ученики.

— Из-за этих вязанок хвороста, — говорили они, — у нашего Буки спина прогнется, ноги ослабнут, а зад совсем повиснет до земли!

А главное, родители гиены Буки считали, что арабский язык марабута тукулера, тот самый язык, на котором говорили все марабуты, пришедшие из Футы, годится только для горла, языка и зубов и совсем не годится для носа. А гиены, как известно, издавно гнусавят! Вот они и прицепились:

— Нет, у марабута не настоящий арабский язык. Это не тот арабский, на котором говорят в Медине и Мекке, или в Фесе и Кэруане, или даже в Чингетти и Бутилими. Для нашего гнусавого племени гиен он не подходит!

И вот родители гиены Буки решили отправить своего сыночка на север от Большой реки, в школу марабута мавра шейха Мохаммеда Бейдана. Ибо сказано: свежую, чистую и прозрачную воду найдешь только у истоков в роднике!

Там, в школе марабута мавра, ученикам не приходилось таскать большие и тяжелые вязанки хвороста, потому что в стране песков не было пи лесов, ни кустов, ни старых сухих пней. Да если бы они и смогли где-нибудь собрать тяжелую большую вязанку хвороста, она бы марабуту мавру не понадобилась. Потому что не было у шейха Мохаммеда Бейдана жен и не нужны ему были дрова для очага. Стряпал шейху М'Барик молодой раб-пуронь, и всего-то посуды у него было котелок да чайник.

А что до вечерних занятий, то их у шейха Мохаммеда Бейдана вовсе не было. В той стране без теней дни тянулись долго и дня вполне хватало для чтений и поучений, к великому удовольствию учеников.

Но шейх Мохаммед Бейдан пил чай весь день с утра до ночи, и ученикам его приходилось все же отыскивать и приносить солому, ветки, сучки, а главное — сухой верблюжий помет, чтобы поддерживать огонь под котелком с водой и чайником.

Может быть, поэтому гиена с первых же дней в школе марабута мавра завязала дружбу с шакалом Тиллем, сыном той страны песков. Ибо Тилль еще с детства знал от родителей, где в пустыне старые пастбища, где караванные тропы и где пути, по которым перегоняют скот. С ним гиена без хлопот и забот собирала свою долю топлива для очага учителя-мавра.

Тилль-шакал рад был каждой возможности удрать от палатки шейха Мохаммеда Бейдана, где ученикам приходилось весь день сидеть на корточках и бормотать стихи Корана или надрывать глотку, петь псалмы, раскачиваясь вперед и назад. Куда милей ему было рыскать по саванне и пустыне, гоняясь за их обитателями. За темп, кто ползает, как ящерица Багг и варан М'Бётт, кто летает и порхает, как цесарка Натт и куропатка Тиокер, кто ходит и бегает, как мышь Кантиоли, пальмовая крыса Джар, циветта Ках, виверра Сикор, хорек Вэхэн и другие грызуны, которые издавна словно насмехались над племенем Тилля.

Однако все эти удовольствия и развлечения, охота и сбор топлива даже для самого нерадивого, для ученика марабута, не главное. Главное же — это забота о благополучии и здоровье учителя. Поэтому Тилль-шакал вместе со всеми учениками шейха Мохаммеда Бейдана прилежно собирал топливо для очага, на котором кипел чайник марабута.

И вот однажды отправился Тилль, сын песков, далеко на север. С ним был и Буки, сын саванны и джунглей, куда не заходят караваны мавров, потому что там живет муха цеце, муха Сонная Смерть. И на своем пути Буки в первый раз в жизни увидел верблюда Гелема.

У горбатого странника была такая уродливая морда, — страшнее, чем у мамэ Буки, прабабушки всех гиен. И ученик марабута мавра Буки сразу подумал, что об этом он расскажет родичам и всей деревне, когда вернется домой, закончив ученье. Он расскажет об этом вечером у костра, прочитав суры Корана и пропев молитвы, и это будет одним из самых замечательных рассказов.

Гелем-верблюд был стар и брюзглив. Он не заблудился, и не отстал от каравана, и не потерял свое стадо. В тот день ему просто хотелось побыть в одиночестве. Стоял он, презрительно оттопырив толстую губу, и по виду его нельзя было понять, то ли он злится, то ли скучает.

Тилль-шакал осторожно подкрался к Гелему-верблюду и сказал:

— Мир тебе! Кто ты? Из какого племени? Вот мой друг Буки. Он ученее меня. Он из южных краев, где все дружат между собой. И он знает все правила и обычаи.

— Мир тебе! — сказал Буки. — Ты красив и могуч. Как твое имя?

— Мое имя написано на подошвах моих задних ног, — ответил верблюд Гелем.

— Буки! — сказал Тилль-шакал. — Ты знаешь лучше всех, что пишет на наших дощечках для письма шейх Мохаммед. У тебя самые зоркие глаза. Прочти же, как в школе, что написано на толстых дощечках для письма этого одинокого странника.

Прилежный ученик Буки сунулся носом к задней правой ноге верблюда Гелема.

Но ни одной буквы не смог Буки там разобрать. Потому что горбатый странник так лягнул его в нос, что Буки с вывихнутой челюстью покатился по песку далеко в кусты.

С того злосчастного дня Буки ничего не читает. И все гиены неграмотные.

Бегемот и гиена

Когда-то давно, в незапамятные времена, бегемот Мали и гиена Дийятру были большими друзьями. Мало кто сейчас в это поверит, но так было.

Каждый день бегемот Мали приходил к гиене Дийятру в гости, они усаживались друг против друга, вели задушевные беседы и угощались кускусом из фасоли. А чтобы вареная фасоль была вкуснее, бегемот Мали каждый раз поливал ее собственным салом. Даже своего жира он не жалел, лишь бы нажраться до отвала — такой он был обжора!

Но скоро гиене Дийятру надоело делить с Мали свою фасоль, хоть и заправленную салом бегемота. И решила она погубить бегемота, чтобы фасоль сберечь и все его сало сразу заполучить для себя и своих детей. Да и о мясе бегемота гиена давно уже мечтала!

И вот коварная гиена со своими детьми вырыла у себя в хижине на том месте, где обычно сидел бегемот, глубокую яму. Сверху яму прикрыла она циновкой и стала ждать.

«Придет Мали, усядется на свое место и провалится, — радовалась про себя гиена Дийятру. — А как провалится, переломает себе ноги, расшибет себе голову, и мы с детками его добьем!»

Но маленький заяц Сонсани увидел, как дети гиены выносят из хижины корзины с землей. Удивился он: что еще такое Дийятру задумала?

Подкрался заяц Сонсани к хижине гиены, поглядел в щелку и увидел глубокую яму. Подслушал разговоры жены с детьми и все понял. И со всех ног помчался заяц Сонсани на берег реки к своему приятелю бегемоту Мали.

Мали, Мали! — закричал он еще издали. — Дийятру задумала тебя погубить. В своей хижине она вырыла глубокую яму под тем местом, где ты всегда сидишь, и накрыла яму циновкой.

— Как же так, ведь она мой старинный друг! — удивился бегемот Мали.

— Нет страшнее врага, чем гиена-друг, — ответил ему маленький заяц Сонсани. — Все на свете знают эту истину.

— Что же мне делать? — спросил бегемот Мали. — Не ходить больше к Дийятру?

— Нет, — ответил заяц Сонсани. — Тогда Дийятру поймет, что ты разгадал ее хитрость, испугается и убежит из этих мест. А ее надо наказать. Те, кто предает друзей, недостойны жить.

— Я согласен, но как это сделать?

— А вот как, — ответил заяц Сонсани. — Я сейчас начну копать подземный ход от берега до ямы в хижине Дийятру. Тут не очень далеко, но за день мне все равно не управиться. А ты иди к Дийятру в гости, как всегда, словно ничего не знаешь. Но только на свое обычное место на циновку не садись!

— Ладно, что-нибудь придумаю, — согласился бегемот и пошел купаться.

А заяц Сонсани сразу принялся за дело: начал рыть из-под берега подземный ход.

К вечеру, в условленный час, бегемот Мали пришел, как всегда, к гиене Дийятру поговорить и полакомиться фасолью.

Гиена, и все дети ее, и все ее родичи собрались к тому времени в хижине и ждали бегемота с нетерпением.

Вошел бегемот Мали в хижину, чинно поздоровался, как ни в чем не бывало. Гиену удивило только, что Мали весь в красной глине, но она и виду не подала.

— Садись, Мали, садись на свое место! Сейчас подадут нам твою любимую фасоль.

— Спасибо, Дийятру, спасибо! — ответил бегемот. — Только я не могу сесть на эту циновку. Видишь, какое у меня грязное бубу — все в глине. Поскользнулся я, упал в лужу и весь перепачкался. Нет уж, лучше я сегодня посижу возле дверей.

И бегемот Мали уселся возле самого порога. Напрасно уговаривала его гиена Дийятру, напрасно говорила, что такому почетному гостю не пристало сидеть у дверей, — бегемот Мали с места не тронулся. И тот вечер прошел как обычно.

А маленький заяц Сонсани тем временем рыл и рыл длинный подземный ход. И на другой день к вечеру дорылся до глубокой ямы в хижине гиены. Осмотрел Сонсани эту яму, выбрался через подземный ход на берег реки и сказал бегемоту:

— Слушай, Мали! Эта яма в хижине Дийятру не такая уж глубокая. И стенки у нее не одинаковые. Та, что ближе к середине хижины, — не такая обрывистая, некрутая. Вот и постарайся сесть на циновку поближе к середине. Тогда ты не ушибешься.

— Спасибо тебе, Сонсани, я так и сделаю, — пообещал бегемот Мали.

В тот вечер он нарядился, как на праздник, надел свое самое лучшее бубу. Пришел он к гиене Дийятру в условленный час.

— Входи, Мали, входи! — встретила его гиена. — Садись на свое любимое место!

Подошел бегемот Мали к циновке, сел ближе к середине хижины. И провалился в яму.

Завыли, завизжали от радости гиена Дийятру и все ее родичи. Начали они кидать в яму бревна и сучья, камни и землю, пока не завалили яму доверху.

— Конец тебе, Мали, конец! — ликовала гиена Дийятру. — Подождем денек-другой, чтобы ты уж наверняка подох, а потом мы тебя откопаем и устроим пир!

Но бегемот Мали в это время уже вылезал из подземного хода на берег реки. Он упал, как велел ему заяц, на пологую стенку ямы и даже ничуть не ушибся. А когда гиены начали заваливать яму, Мали спрятался в подземный ход и так спасся.

И вот стали бегемот и маленький заяц Сонсани думать, как же покарать жадную гиену. И придумали.

Улегся Мали на песчаную отмель возле самой воды и прикинулся мертвым.

А маленький заяц Сонсани поймал комара, содрал с него шкуру и сделал из комариной шкуры тамтам. Пошел он по лесу, начал бить в тамтам и выкрикивать:

Кто оставил гору мяса у реки?

Кто?

Кто оставил бегемота у реки?

Кто?

Кто оставил дохлого бегемота у реки?

Кто?

Услышала его гиена Дийятру, выскочила из своей хижины, замахала на зайца лапами.

— Тише ты, тише, Сонсани! Замолчи, а то мои дети услышат. Это мой бегемот! Я ни с кем не хочу делиться.

Но дети гиены уже услышали и вслед за Дийятру все бросились к реке. Бедного зайца в суматохе чуть не затоптали!

Прибежали гиены на берег, — в самом деле, лежит на отмели Мали, лежит дохлый бегемот, лежит гора мяса и сала.

Тут начала гиена Дийятру спрашивать своих детей:

— Что ты мне дашь от этой туши, Ного-жадина?

— Я тебе оставлю ребра и одно плечо.

— Ты не мой сын! Ты просто ублюдок! А что дашь мне ты, Факунто-отцеубийца?

— Я тебе оставлю ребра и два плеча.

— Ты не мой сын, ты ублюдок! А что дашь мне ты, Середенкундиугу-сопляк?

— О, я отдам тебе всего бегемота! А ты уж сама оставишь мне что-нибудь.

— Вот ты мой настоящий сын! — похвалила его гиена Дийятру. — Ладно, я тебе что-нибудь да оставлю. Только как же мне так сделать, чтобы залезть на бегемота, нажраться до отвала и в воду не свалиться? Посоветуй, сынок!

— Давай, мамочка, мы тебя привяжем! — предложил Середенкундиугу-сопляк. Так они и сделали, нарезали лиан и крепко привязали гиену Дийятру к спине дохлого бегемота.

Но тут Мали ожил! Встал он на свои короткие толстые ноги, вошел в воду и нырнул.

Раз нырнул — гиена Дийятру нахлебалась воды.

Второй раз нырнул — гиена Дийятру захлебнулась.

Третий раз нырнул Мали — гиена Дийятру подохла.

Выскочил из лесу маленький заяц Сонсани и помог Мали избавиться от дохлой гиены.

С тех пор бегемоты с гиенами не дружат.

II

Буки в раю зверей

Давным-давно в Сенегале все звери были в мире между собой. Жили они в лесах и на обширных равнинах по берегам волшебной реки Фалемэ.

Светлая глубокая река, в водах которой сверкали золотые блестки, была царством бегемота Лебэра, крокодила Маймаило, жабенка М'Ботта, а также цапли Корады и утки Канкал. На тенистых берегах, в большом лесу и в зеленых саваннах все животные, малые и большие, жили под властью мудрого правителя Гайенде-льва. Все были счастливы и жили в мире, все от Ниейе-слона и до паука Диаргоня, от обезьяны Потанаре до быстрой змеи Джанны.

Но в этом раю зверей жил демон с душою более черной, чем ночь. Этим демоном была гиена Буки, из-за нее то и случилось несчастье.

Отведала Буки однажды нежного мяса молодых животных, и страх воцарился на берегах счастливой реки Фалемэ.

Расскажу вам, как это случилось.

В бескрайной саванне, в лесах и на лугах звери веками жили мирно и помогали друг другу.

На каждой поляне маленькие зверята собирались под надзором обезьян, которые забавляли их своими гримасами. И каждый день, утром и вечером, матери приходили кормить детей молоком.

Сначала мамаша Диамала, длинноногая жирафа, просовывала шею между деревьями и пела:

Маленькие жирафчики, маленькие Диамалы!

Посмотрите, пришла ваша добрая мама!

Пейте мое сладкое, белое молоко,

И шейки у вас вырастут

До самых облаков!

И маленькие жирафчики бежали к ней на своих хрупких ножках.

Затем прибегала лань М'Билла, самая добрая из всех матерей. И пела:

Маленькие оленята, дети мамы М'Биллы,

Бегите скорей пить ваше молоко,

Чтобы глаза ваши темными и прекрасными были

И чтобы вы бегали быстро и легко!

И так до самой ночи.

Слонята прибегали пить молоко, чтобы у них вырос хобот, львята, чтобы у них была красивая грива, зайчата, чтобы у них выросли усы и длинные уши.

Буки слушала эти песенки, но думала только о том, как бы сожрать всех этих глупых детенышей.

Однажды вечером подошла она к краю поляны и как можно нежнее запела:

Маленькие Кобы, малышки антилопы,

Бегите скорей к вашей доброй маме!

Напейтесь молока и будете ходить

С большими красивыми рогами!

Доверчивые маленькие Кобы приблизились, и — крак-крак! — захрустели их косточки в могучих челюстях Буки; гиена разорвала их и сожрала.

С тех пор Буки каждый вечер выбирала новую жертву, и каждый вечер еще одна мать напрасно звала своих детей, заливаясь слезами.

Тревога охватила зверей. Малыши исчезали один за другим, и никто не мог понять, что с ними случалось. Поговаривали даже, что это стервятник Танн уносит их в небеса — больше некому! Волновались звери и горевали, а Буки продолжала убивать их малышей. И так было до тех пор, пока на поляне не осталось никого, кроме зайчонка, сына Лёка, такого же хитрого, как его родители.

Всем известно, что зайчиха учит детей своих прежде всего осторожности. А этот зайчонок был лучшим из учеников своей матери.

Буки приблизилась к тому месту, где прятался в кустах зайчишка, сын Лёка, и запела:

Маленький зайчик, беги ко мне скорее,

Пей молоко мое вкусное быстрее!

Напейся всласть, мой зайчик милейший,

И будешь ты слышать даже шорох малейший.

Однако зайчонок, сын Лёка, не вылез из своего убежища. Подражая грубому голосу Буки, он ответил:

Мама-зайчиха, что с тобой сталось?

Почему у тебя такой хриплый голос?

Ты где-то простыла наверняка,

Не хочу я сегодня пить молока!

Буки не стала упорствовать и ушла. Однако немного погодя она вернулась, подкралась как можно ближе к зайчонку, прячась в траве, и едва слышным голосом снова завела свою песенку:

Маленький зайчик, беги ко мне скорее,

Нет молока моего жирнее!

Попей его всласть, не будь упрямым

И станешь таким же толстым, как мама!

Зайчонок, сын Лёка, пошевелил ушами, открыл один глаз, но не двинулся с места. Он только ответил:

Голос у тебя стал нежнее и тише,

Но я разглядел тебя лучше и ближе:

Слишком у тебя длинные клыки,

А уши у тебя слишком коротки!

Буки снова убежала, полная ярости, и поклялась, что обязательно выманит этого проклятого заячьего сына из его норы. Она привязала на голову пучок сухой травы и еще раз попытала счастья. Но зайчонок ей ответил в последний раз:

Твое молоко я не стану пить,

Потому что ты мне вовсе не мать!

Слишком толстая у тебя голова,

А вместо ушей — сухая трава!

Тем временем лев Гайенде и его приближенные собрались на тайный совет.

Шакал Тилль, которого заподозрили было в убийстве детей, сказал в свою защиту хитрую речь:

Повелитель, все наши дети пропали,

Кроме детей зайца Лёка, —

Разве не трудно понять:

Это Лёк во всем виноват!

Бедный заяц в страхе не знал, что ответить.

Но тут ему в голову пришла спасительная мысль. Он увидел, что Буки нет на собрании. И вот Лёк попросил царя зверей послать кого-нибудь узнать, не постигла ли его зайчонка такая же горькая участь, как и всех остальных.

Сам Гайенде отправился вместе с зайцем, и они нашли Буки около дома Лёка.

— Дядюшка Гайенде! — сказал Лёк. — Сдается мне, что во всем виновата гиена! Дай мне один день, и ты сам в этом убедишься.

— Хорошо, — сказал справедливый и добрый владыка лев. — Но ты должен доказать это всем зверям.

Вечером заяц Лёк изложил свой замысел льву. И Гайенде согласился с зайцем.

И вот, когда поднялась луна, все звери по знаку льва распростерлись на земле на приречной равнине, как будто всех их внезапно сразила смерть. А Лёк отправился к жилищу Буки.

Гиена жила на краю леса в такой темной и мрачной хижине, что все боялись к ней приближаться. Лёк задрожал всем телом, услышав, как хохочет Буки и ее семейство. Однако он подошел ближе и увидел, что они сидят вокруг дымного очага и пожирают остатки слоненка, несчастного сына мамэ Ниейе.

Затаился заяц Лёк в тени и жалобно закричал:

— Сестрица Буки, я принес тебе горестную весть! Все паши братья мертвы! Они лежат на равнинах и больше уже не встанут! Я пришел к тебе исполнить последнюю волю покойного повелителя нашего льва Гайенде!

— Кто это так говорит со мной из темноты?

— Это я, заяц Лёк, единственный оставшийся в живых вместе с тобой, моя старшая сестра.

Буки тотчас подумала о бесчисленных трупах, которые лежат в темноте на равнине, и о том, как она попирует. Но тут же она сказала себе: «А что, если этот проклятый Лёк вздумает оттягать у меня часть такого прекрасного наследства?» И спросила гиена Буки зайца:

— А что тебе сказал перед смертью наш повелитель Гайенде? Кто из нас двоих должен его заменить?

Хитрый заяц ответил жалобным, плаксивым голосом:

— Дядюшка Гайенде сказал:

Буки — старшая из моих дочерей;

Пусть все наследство достанется ей!

Гиена тут же собрала всю свою семью. Все они с жутким хохотом схватили кто корзину, кто калебас, кто нож, кто топор, и мрачное шествие отправилось вслед за Лёком.

Буки никак не могла поверить в такое счастье.

— Ты не ошибся? — снова спросила она. — Все наши бедные братья действительно мертвы?

— Увы, все мертвы, все мертвы, и мы больше не увидим их в живых!

— И повелитель Гайенде действительно сказал, кому принадлежат все их останки? — еще раз спросила Буки, прибавляя шаг.

— Увы, он сказал и повторил:

Буки — старшая из моих дочерей;

Пусть все наследство достанется ей.

Тут Буки зашагала еще быстрее, а за нею вся ее семья.

Так добрались они до обширной равнины, где все звери лежали, притворяясь, будто их постигло величайшее из несчастий — смерть.

Буки не могла удержаться от хохота. Радостно закричала она:

— Дети мои! Тут нам хватит мяса надолго! И еще какого мяса! Куда более сочного и вкусного, чем у всех этих глупых детенышей, которых мы до сих пор ели!

Она приблизилась ко льву Гайенде и сказала:

— Как хорошо, что ты умер! Теперь я богата, теперь я королева джунглей! Я начну с тебя свой пир!

Но когда она приблизилась с ножом в руке, Гайенде только приподнял веко и уставился на Буки своим зеленым глазом, величественным и суровым.

От одного его взгляда Буки приросла к земле. Она не могла пошевельнуться, не могла убежать. Лев медленно поднялся, и рычание его огласило ночь. И все звери вскочили по его знаку.

Можете себе представить, что было с Буки! Даже Диамала, мирная жирафа, даже М'Билла, кроткая лань, — все матери хотели отомстить за своих детей кто ударом рога, кто ударом копыта, кто ударом когтистой лапы.

Но с этого дня все животные прячут своих малышей от чужого глаза и в саванне и в джунглях. Кровь пролилась, и мир уже не вернулся в долину волшебной реки Фалемэ, где когда-то, давным-давно, был рай зверей.

Суд зайца Лёка

Гиена Буки частенько бродила вокруг дворца льва Гайенде. Кое-когда ей перепадали кости и огрызки дичи со стола царя зверей и его придворных. Однако подходить ко дворцу слишком близко она боялась. Даже тень его пугала гиену.

Но вот однажды Буки встретила своего двоюродного брата шакала Тилля и сказала ему:

— Слушай, Тилль, ты давно уже следуешь за мной, когда я брожу вокруг жилища льва. Но ведь ты меня меньше и можешь незаметно подкрасться к тому месту, где пирует Гайенде. Я тебе подскажу это место и научу, как унести самые вкусные объедки. А потом мы разделим добычу поровну и наедимся досыта.

Шакал и его сестрица-гиена думали только о том, как бы набить себе брюхо. И нередко забывали об опасности.

И вот поздно вечером, после заката солнца, ненасытные пожиратели падали подошли к царскому дворцу. И шакал осторожно пробрался внутрь.

Ночь прошла — хорошо. Вторая ночь — хорошо. На третью ночь Тилль ухитрился даже, как домашний пес, подобраться к самому столу Гайенде и стащить недоглоданную кость. Вскоре к нему так привыкли, что однажды сам царь зверей Гайенде окликнул шакала Тилля:

— Эй, что ты тут делаешь?

Тилль затрясся от страха и скромно ответил:

— Дядюшка Гайенде, достопочтенный дядюшка, я давно уже мечтаю поступить к тебе на службу! Я умею ловко разделывать дичь. И не прошу ничего, кроме разве что требухи, шкуры или разных отбросов, которыми я кормлюсь.

— Да будет так! — произнес лев Гайенде. — Не вижу причин отказать тебе. Отныне будешь моим стольничим, и все, что останется от каждого пиршества, — твое.

И началась тут для шакала раздольная и сытая жизнь. Он разделывал быков, баранов, антилоп и откладывал себе требуху и шкуры, копыта и голяшки, хвост и кости. И старался при этом вовсю!

Каждый вечер ему удавалось отнести Буки часть того, что он крал у царя зверей Гайенде. Но Буки этого было мало.

— Только благодаря мне ты стал слугой льва Гайенде! — сказала однажды гиена Буки. — Ты должен отплатить мне за добрый совет. Так вот, принеси мне завтра побольше мяса, чтобы я могла накормить всю мою семью.

— Сестрица Буки, я не могу принести больше, чем приносил до сих пор! Да и зачем я буду рисковать, если ты сама ничего не делаешь? Меня терпят во дворце только потому, что я хорошо себя веду. Я не хочу терять это место! Если лев Гайенде меня заподозрит…

— А ты придумай что-нибудь! Скажи льву, что я тоже готова ему служить за такую же плату, как и ты.

Шакал Тилль не знал, как быть. Он боялся, что жадная и грубая гиена все испортит, и тогда ему не жить в царском дворце. Но если он откажется, гиена Буки обязательно отомстит: опорочит его, очернит, и Гайенде все равно прогонит Тилля из своего дворца.

Подумал шакал, подумал и решился поговорить со львом.

— Дядюшка Гайенде, — сказал он. — Ты видишь, как я стараюсь тебе угодить. Но служба моя тяжела, и я один не справляюсь. Особенно в дни праздников, когда к тебе приходят сотни гостей. Моя сестрица Буки еще ловчее меня, она лучше всех умеет разделывать дичь. Если ты позволишь, я возьму ее себе в помощницы.

— Да будет так! — решил лев Гайенде. — Но я не хочу видеть эту пожирательницу падали в моем доме. Пусть делает все, что надо, на задворках. Бери ее в помощницы, но горе тебе, если она меня обворует! Отвечать за нее будешь ты!

Шакал Тилль рассказал гиене Буки о своем разговоре со львом. И предупредил ее, чтобы она держалась поосторожнее.

— Главное, не трогай мяса! — предупредил шакал гиену Буки. — Можешь взять любую часть убитого зверя — требуху, печень, шкуру, голяшки, но только не сочное жирное мясо! Оно предназначено для царя зверей, льва, и для его друзей.

Первый день прошел благополучно. Второй тоже. Гиена пожирала требуху, кости и шкуры и была довольна, что ей каждый день удается так пировать.

Но прожорливой Буки все было мало. С каждым днем она становилась все жаднее. Она истекала слюной, видя, как гостям несут сочные куски мяса. И вскоре, как бы невзначай, Буки начала обгрызать мясо. Особенно ей трудно было удержаться при виде нежных окороков или жирной грудинки. Как-то вечером гиена не смогла сдержаться и сожрала целую ногу антилопы. С тех пор она вошла во вкус и каждый день съедала большой кусок красного сочного мяса, предназначенный для льва Гайенде.

Тилль-шакал заметил это и сказал своей сестрице-гиене:

— Что ты делаешь? Неужели ты не боишься?

— А чего мне бояться? — ответила гиена Буки. — Ведь лев Гайенде сказал, что за меня отвечаешь ты. Значит, бояться надо тебе. Если ты меня выдашь, весь гнев льва падет на тебя. Тебе же больше всего достанется!

Тилль понял, что Буки права, и смолчал. Но каждый день он трясся от страха и пытался, как мог, прикрыть воровство гиены.

Однако царь зверей лев Гайенде все-таки заметил, что на его столе не хватает самых жирных и сочных кусков. И он призвал к себе шакала.

Весь дрожа от страха, шакал признался, что виновата Буки.

— Но я не виноват! — жалобно выл он.

— Это мы еще посмотрим, — ответил Гайенде.

А через несколько дней лев созвал на пир почетных гостей. Среди них были обезьяна Голо и заяц Лёк. Заяц и обезьяна веселили Гайенде шутками и прибаутками. И Гайенде был в превосходном настроении.

Рассказы и шутки зайца навели его на мысль: а не попробовать ли с помощью хитрости узнать, кто же ворует у него мясо?

И вот приказал Гайенде призвать ненасытную пожирательницу падали гиену Буки. А с нею заодно шакала Тилля.

Первым прибежал Тилль, насторожив уши, как заяц. А за ним гиена Буки с поджатым хвостом.

— Вот двое моих лучших слуг, — сказал лев Гайенде своим гостям и придворным. Никто лучше их не умеет разделывать мясо к моему столу. В этом искусстве они почти равны. Однако сегодня решил я избрать наилучшего.

При этих словах Буки приободрилась. Гости и придворные развеселились. Но тут лев Гайенде сказал:

— Пусть будет судьей заяц Лёк! Все знают, как он хитроумен! Вот он и придумает испытание для моих лучших слуг. Я уверен, что Лёк не ошибется.

Когда гиена Буки услышала, что судьей будет заяц Лёк, она очень огорчилась. Но делать было нечего.

Лёк сразу же подозвал к себе гиену. Указал он ей на огромного буйвола, жирного барана и маленькую антилопу и сказал:

— Буки, раздели по справедливости эту добычу между нами тремя: львом, царем зверей, тобою, слугой льва, и мною, бродячим певцом и сказочником.

Буки, не раздумывая, тут же ответила:

— Буйвола я отдам царю, барана возьму себе, а тебе, раз ты самый маленький, я оставлю…

Но закончить она не смогла. Разъяренный лев обрушил на нее свою могучую лапу, гиена с выбитыми зубами отлетела в сторону и залегла в ближних кустах. Ей очень хотелось посмотреть, как выпутается шакал. Потому что следующим заяц подозвал Тилля.

И снова Лёк спросил:

— А как ты разделишь эту добычу между нами? Надеюсь, твой ответ будет умнее!

Бедняга Тилль задрожал перед львом, как лист. Он не мог совладать со своими ушами, хвостом и лапами — все у него тряслось. И голос тоже дрожал, когда он ответил:

— Дядюшка Гайенде, я считаю, что самое лучшее мясо должно достаться тебе. Поэтому я отдам тебе буйвола. Барана пусть съест Лёк, потому что он твой гость. А уж мне пусть останется самая малая добыча — антилопа.

Но едва он успел договорить, львиная лапа обрушилась на него, и бедняга шакал полетел в кусты, оставив одно ухо у ног зайца.

— Хорошенькие у меня слуги! — взревел лев Гайенде. — Надеюсь, хоть ты, Лёк, рассудишь по справедливости и скажешь, как следует разделить добычу!

Этого заяц Лёк совсем не ожидал! Осторожно подскакал он ко льву, сел на задние лапы и задумался.

Гиена Буки и шакал Тилль в кустах уже хихикали от радости.

— Вот сейчас и ему достанется! — шушукались они. — Не одним нам страдать. Хорошо бы, заяц лишился сразу обоих ушей!

Но зайца недаром считают хитроумным! Он хитер и умен! И быстро соображает. Поклонился заяц льву и сказал:

— Дядюшка Гайенде, мой добрый царь! Я полагаю, что буйвол должен достаться тебе, потому что ты самый знатный из всех зверей. И барана я тоже отдаю тебе, потому что ты самый могучий из всех зверей джунглей и саванны. И аптилопу я оставляю тебе, потому что ты самый добрый и справедливый из всех правителей.

Гайенде поднял голову, обрадованный и счастливый.

— Ты лучше всех моих слуг, — сказал он зайцу. — Но скажи мне, кто тебя обучил этой мудрости? Кто научил тебя так хорошо делить мясо?

И тогда заяц Лёк поклонился и ответил:

— Два учителя учили меня этой мудрости, о повелитель зверей! Имя им — зубы гиены Буки и ухо шакала Тилля.

Царь зверей Гайенде расхохотался от всей души.

Когда у гиены Буки выросли зубы и когда у шакала Тилля снова отросло ухо, нам неизвестно.

Но с тех пор в саванне шакал вечно дрожит и боится за свою шкуру, а гиена Буки все хихикает, хоть и невесело, все надеется, что лев Гайенде обрушит свою лапу на хитрого зайца Лёка.

Но Лёк никому не дает повода причинить вред его драгоценным длинным ушам.

Буки, Лёк и ученый осел

Было время, когда все сенегальцы делились на касты. У каждой касты — свои обычаи и свои табу, одним можно то, другим это, одним нельзя это, зато можно то. И обычаи эти сохранились до наших дней. Не в прежней, конечно, строгости, но сохранились.

Особенно повезло или особенно не повезло — с какой стороны посмотреть! — лаобэнам.

Лаобэны — потомственные мастера, изготовляющие всевозможные изделия из дерева. Не плотники, не столяры — мастера. Они рубят деревья, распиливают, колют, вытесывают ручки для мотыг, песты и ступки, табуретки и столики для еды, маски и статуэтки, словом, все, что делают из дерева. Такая уж у них работа.

И потому нет в Сенегале ни одной семьи, которая бы не обращалась к лаобэнам.

Живут лаобэны на лесных опушках и слывут людьми добрыми, тихими и миролюбивыми.

Чего же удивляться, что Буки, подлая гиена Буки, пожирательница падали, решила однажды поживиться за счет мирных лаобэнов.

Конечно, не за счет самих лаобэнов! К ним она не могла бы и подступиться! Ей-то хорошо было известно, какие у них сильные руки и какие острые топоры!

Гиена Буки решила поживиться верными спутниками лаобэнов — серыми осликами.

Серые ослики — самые милые из ослов. Они совсем маленькие, с перламутрово-серой шкурой и черной блестящей полоской на крупе. Безропотно и доверчиво носят они и срубленные сучья, и готовые изделия. А по дороге, — кто знает? — наверное, тихо разговаривают с хозяевами.

Однажды утром лаобэны недосчитались одного серого ослика. Вначале никто не обеспокоился: ослик мог заблудиться или подохнуть где-нибудь от старости или от болезни. Однако на другой день пропал еще один ослик и на следующий — еще один. И так каждый день!

Тут уже лаобэны встревожились.

Но, как уже сказано, лаобэны — люди мирные, покорные судьбе. Они только жаловались друг другу на свои беды и потери.

Лёк всегда чутко прислушивался ко всему, что творится вокруг. И вот до его длинных ушей дошел слух о странных исчезновениях серых осликов лаобэнов.

А заяц питал к осликам особую симпатию, потому что у них тоже длинные уши, похожие на его собственные. Кроме того, Лёк любил и самих лаобэнов за их миролюбие и кротость.

— Поистине в этой истории много непонятного, — сказал себе Лёк. — Но что могут сделать бедные мои друзья, и лаобэны и ослики? Они ведь такие беззащитные! Придется мне им помочь.

Пришел заяц к лаобэнам и предложил им:

— Я буду сторожить по ночам ваших осликов! Лаобэны с радостью согласились.

В тот же вечер заяц Лёк отправился на луг, где стоя спали ослики. Сон их был крепок, просыпались они лишь для того, чтобы пореветь на луну. Лёку спать не хотелось; ведь зайцы высыпаются днем! Он зорко вглядывался во тьму.

Среди ночи он заметил на краю луга зловещую тень. Это кралась гиена Буки. Ошибиться было невозможно: только у гиены такая тупая страшная морда, такие широкие плечи и такой отвислый зад!

Неслышно подкралась гиена к маленькому спящему ослику, и — крак! — перегрызла ему горло, и утащила в темноту.

Но зайцы видят и в темноте. Лёк побежал следом за гиеной, не теряя ее из виду.

Не замечая преследования, гиена прямиком пришла к своему жилью, укрытому в густых зарослях. Она положила мертвого ослика на траву, и тотчас к ней с визгом и хохотом бросились все ее жадные дети.

Но гиена оттолкнула их.

— Оставим этого осла на завтра, — сказал она. — У нас есть еще не съеденное мясо. К тому же ослов у этих лаобэнов не так уж много, и я просто удивляюсь, что они до сих пор не спохватились и не сторожат их по ночам!

Заяц Лёк не стал больше ждать и слушать. Все, что ему надо было знать, он уже узнал. Он вернулся в деревню и рассказал обо всем.

Лаобэны пришли в ярость.

— Как! Мы-то думали, что наших осликов похищает злой дух джунглей за то, что мы рубим его деревья. Мы страшились его и покорно терпели! А оказывается, нас грабит эта гнусная пожирательница падали! Да мы сейчас же найдем ее и забьем ее насмерть дубинками!

— Успокойтесь, друзья мои, — начал их отговаривать заяц Лёк. — От ваших дубинок будет мало толку! Гиена Буки услышит вас издали и убежит. И тогда вы ее уже не поймаете! Послушайте лучше, что я придумал.

И заяц Лёк подробно рассказал лаобэнам, что надо делать.

Прежде всего, собирать к вечеру всех осликов на деревенской площади и ставить надежных сторожей, чтобы гиена не могла и близко подойти.

— А вот как ее изловить, это уже другое дело, — продолжал заяц Лёк. — У меня есть кое-что на уме, но я не хочу пока об этом говорить. Доверьтесь мне, и все будет хорошо! Единственное, что мне нужно, это ученый осел. Найдите мне такого умного и понятливого осла, чтобы он мог исполнить все, что я ему скажу.

— Говорят, в деревне кузнецов есть ученый осел, — вспомнил один из лаобэнов. — Умный на диво! Может, кузнецы нам его одолжат?

И вот заяц Лёк вместе со старейшинами лаобэнов отправился в деревню кузнецов.

Осел, о котором шла речь, и впрямь оказался удивительным животным: что ни скажешь, все понимает, чего ни попросишь, все исполняет. Но кузнецы не хотели с ним расставаться даже на короткое время. Ведь осел-то был не простой!

Битый час уламывал заяц кузнецов и под конец все-таки уломал. Потирая лапы от радости, повел он за собой осла, который не только отличался умом, но был к тому же смел и силен. Это тоже радовало зайца — и не без причины.

Заяц Лёк хорошо знал язык своих длинноухих приятелей и быстро растолковал ученому ослу, что надо сделать. Потряс ученый осел ушами и сказал в ответ:

— Опасная это затея! Но ради того, чтобы отомстить за моих маленьких серых братцев, я готов рискнуть.

Вернулись они в деревню лаобэнов. С наступлением ночи всех осликов собрали на деревенской площади и поставили стражу. Никто не заметил, как заяц Лёк с ученым ослом исчезли в темноте.

К полуночи Буки снова появилась на лугу за деревней. Гиена надеялась и в эту ночь поживиться. Но, увы, она не нашла там ни одного ослика.

Обозленная Буки облазила все заросли, исходила все поляны, да без толку! Сколько ни высматривала, сколько ни прислушивалась, сколько ни принюхивалась — ничего! Даже запаха ослиного не осталось!

Осмелев, гиена подкралась к самой деревне, но вовремя заметила сторожей с дубинками. Они стояли за каждым деревом и за каждым домом. В деревню было не пройти!

Спряталась Буки в кустах и стала ждать, надеясь, что сторожа задремлют и какой-нибудь осел убежит пастись на луг. Но сторожа не дремали. А ночь уже проходила!

В бешенстве, с пеной на морде и с яростью в сердце, голодная гиена вылезла наконец из кустов и поплелась к своему логову, проклиная по дороге детей:

— Ведь говорила же я им: оставьте мясо про запас! Так нет же, эти ненасытные обжоры все слопали подчистую. И мне ничего не оставили! Ладно же! Отныне все будет по-иному. Им будут доставаться одни объедки!

Так, ворча и бранясь, дошла Буки до своего жилища. В доме было тихо, все давно крепко спали, и вокруг было темно: лунный свет едва пробивался сквозь ветви деревьев.

Перелезла Буки через ограду — и едва не упала от изумления.

Что это? Неужели не сон? Может быть, это ей просто мерещится с голоду?

Посередине двора валялся дохлый осел! Да такой упитанный, толстобрюхий, с блестящей шкурой! Просто объедение! Гиена даже закашлялась от волнения.

Услышали ее дети Буки и выбежали из дому. Увидели осла и тоже замерли в изумлении.

— Как же ты донесла такую тушу? — спросили они.

Не удержалась Буки и начала выдумывать и хвастаться, как она славно поохотилась этой ночью. А потом сказала:

— Но чтобы никто из вас не смел трогать этого осла! Я его еле дотащила до дому и хочу сама попировать. Прошлой ночью все вы объелись, так что потерпите. А мне надо поесть после трудной охоты.

Ох, и поднялся тут крик и визг! Молодые гиены готовы были разорвать мать, лишь бы добраться до соблазнительной добычи. Нелегко пришлось Буки, потому что детки ее были уже сильны и свирепы. Лишь с трудом отогнала она их от туши осла.

И тут вдруг откуда-то издалека, с темной лесной опушки, донеслась песенка:

Большой серый осел —

Добыча одной Буки.

Это она его выследила,

Это она его убила,

Это она его притащила,

И она одна должна его съесть!

— Кто ты, поющий в темноте? — спросила гиена Буки. — Слова твои мудры и голос приятен, кто же ты?

— Я — лесной дух, — ответил ей голос. — Я хочу вознаградить тебя за твою силу и храбрость. Но смотри, Буки, не позволяй своим детям даже притронуться к ослу. Ты должна одна разорвать его и съесть целиком.

Вы, конечно, догадались, что это заяц Лёк отвечал гиене, а осел на ее дворе был тем самым ученым ослом. И теперь заяц очень боялся, как бы кто-нибудь из детенышей Буки не вцепился в его приятеля.

— Буки! — поспешно добавил заяц. — Вчера я преподнес льву Гайенде наилучшего из быков. А сегодня я принес щедрый дар тебе. Только не подпускай к нему своих детенышей, иначе быть беде! Вот Гайенде, чтобы никто ему не мешал, привязал быка ногами вверх к себе на спину, уволок подальше от всех и сожрал его один целиком. Советую и тебе сделать так же. Такова воля лесного духа!

Изголодавшейся гиене такой совет пришелся по душе. С рычанием загнала она всех детей в хижину и заперла дверь. Лишь одну дочку оставила на дворе. Дала ей веревки и приказала привязать осла ногами вверх себе на спину, да покрепче!

— А теперь убирайся! — приказала гиена дочери, когда та все исполнила. — Теперь я сама унесу этого осла подальше и сожру его целиком.

Но едва она это сказала, вдруг осел взбрыкнул, перевернулся и с гиеной на спине помчался через лес, прямо к деревне лаобэнов.

Солнце еще не взошло, когда перед изумленными деревенскими жителями предстала невиданная троица: ревущий осел, крепко привязанная у него на спине гиена и скачущий за ними следом заяц Лёк!

Сняли Буки с осла и привязали ее к двум столбам посреди деревни. Все жители от мала до велика собрались, чтобы наказать подлого зверя. И от каждого досталось гиене!

Даже маленькие серые ослики и те не пожалели своих крепких копыт и зубов, чтобы отомстить за своих собратьев.

А ученого осла наградили целым мешком проса и с почетом проводили до деревни кузнецов.

С тех пор заяц Лёк частенько бывает у лаобэнов, и они всегда его встречают, как желанного гостя.

А гиена Буки с битым задом и близко не подходит к их деревне. Очень уж солоно ей там пришлось!

Как Лёк вылечил сына льва

И было смятение, и печаль, и плач вокруг логова льва Гайенде.

Придворные льва входили и выходили, и лица у всех были грустные и озабоченные.

Тилль-шакал в белом халате фельдшера ковылял то туда, то сюда, хромая и спотыкаясь. И бабочка Лепе-Лепе порхала между придворными, разнося печальную весть:

— Сын царя зверей заболел! Сын царя зверей болен! Сын царя зверей умирает!

Даже старый бегемот Лебэр вылез на берег, чтобы справиться о здоровье львенка.

Даже старую жирафу Диамалу, всем известную мудростью и опытом, призвали для совета.

Старший сын льва Гайенде умирал.

Был он единственным и неоспоримым наследником царя джунглей. Но с каждым днем он слабел, и никто не мог его вылечить.

Призывали самых умелых колдунов и знахарей из Гамбии и даже из Гвинеи, но никто не мог отвести от наследника Гайенде злой недуг.

Само собой ясно, в каком настроении был царь! От рыка его сотрясалась саванна, от ударов его могучих лап разлетались во все стороны придворные.

И поэтому, когда лев объявил, что даст награду тому, кто придумает средство излечить его сына-наследника, все звери джунглей и все звери саванны глубоко задумались.

Буки-гиена, самый трусливый и самый коварный зверь в саванне, решила, что пойдет на любую низость, лишь бы вылечить наследника царя зверей, лишь бы заручиться милостью Гайенде.

Настал назначенный день. Лев воссел на свой позолоченный трон. Рядом с ним уселись его приближенные: пантера, леопард, слониха и прочие… М'Билла-лань встала от них подальше. Она вся дрожала от страха.

Спросил лев Гайенде:

— Кто знает средство, чтобы излечить моего сына? Тут Буки заметила, что среди зверей нет Лёка.

И тотчас же она подумала. «Вот прекрасный повод разделаться с зайцем! Пришел случай отомстить ему за все его проделки!»

Поднялась Буки и прогнусавила с притворной вежливостью:

— Дядюшка Гайенде, ты заметил, что здесь нет зайца? Этот нахальный Лёк даже не почесался, хотя и знал, что твой сын умирает…

— Дядюшка Гайенде! — робко вступилась пальмовая крыса Ходиок. — Заяц Лёк отправился в далекие края, на равнину Сине. Он еще и сейчас, наверное, в пути…

— Да нет же, дядюшка Гайенде! — возразила Буки. — Он просто не захотел прийти! А ведь он, как и я, тоже знает, как вылечить твоего наследника.

— Говори же, Буки! — прорычал лев Гайенде. — Говори, если не хочешь, чтобы я оборвал тебе уши! И зачем нам заяц Лёк, если ты знаешь средство?

— А затем, — ответила Буки, едва не подавившись от страха, — а затем, что нам нужен для этого сам заяц… Мы с ним гуляли недавно ночью по лесу, — продолжала гиена. — И встретился нам старый седой колдун. И этот колдун похвастался, будто он великий лекарь. Я спросила тотчас же: «Если ты великий лекарь, скажи мне, как вылечить наследника льва Гайенде?» И он мне ответил: «Нет ничего проще! Надо помазать ему лоб свежей, еще теплой кровью зайца». Ты понимаешь теперь, дядюшка Гайенде, почему заяц Лёк не явился на твой призыв?!

— Немедленно его пр-р-р-ризвать! — зарычал Гайенде. — Пусть все, кто летает, ползает и бегает в моих джунглях, тотчас же найдут и доставят ко мне зайца Лёка!

Ходиок, однако, оказалась быстрее гиены. Едва Буки сказала свое черное слово, Ходиок послала муху Вэнь к зайцу Лёку.

Заяц спал, как все зайцы в полуденную жару, под кустом. Там и нашла его муха.

Зажужжала ему Вэнь в длинные уши:

— Скорей, скорей! Просыпайся, Лёк! Все звери собрались у царя зверей! Все ждут тебя! И гиена Буки наговаривает на тебя…

Тем временем все звери уже собрались было пуститься на поиски зайца. Но тут заяц Лёк со своим заплечным мешком сам предстал перед львом Гайенде.

— Что здесь у вас случилось? — спросил заяц Лёк.

— Скорее убейте его и спасите сына царя зверей! — закричала Буки.

— Погоди-ка, — сказал царь зверей Гайенде. — Я хочу сначала узнать, почему этот ничтожнейший из ничтожных не прибыл на мой призыв, хотя знает надежное средство излечить моего наследника.

— О господин! — скромно ответил заяц. — Мне пришлось сделать большой крюк и забежать к старому знахарю, о котором, наверное, уже рассказала тебе Буки. И вот я теперь точно знаю то средство, о котором, наверное, говорила тебе гиена Буки. И теперь я знаю, что Буки тебе не соврала. Почти не соврала!

— Говори яснее, говор-р-ри! — прорычал лев Гайенде.

— О господин! — ответил заяц Лёк. — Буки тебе не соврала, когда говорила, что для исцеления львенка нужна кровь зайца. Но тебе она сказала половину правды. А вся правда в том, что заячьей крови нужно всего две капли. Главное в средстве — теплый мозг гиены! Теплый мозг гиены и две капли заячьей крови исцелят твоего наследника, если помазать ему этой смесью лоб!

И тотчас звери, которые все ненавидели Буки, бросились на гиену и убили гнусную наушницу. Бегемот Лебэр раздавил ей голову своей толстой ногой. Тилль-шакал вытащил мозг. А заяц Лёк с неожиданным даже для зайцев проворством схватил длинный шип, проткнул себе ухо и пролил две капли крови на мозги злосчастной Буки.

А что было дальше? Помог ли случай? Или, может быть, и в самом деле нужно было такое средство? Или Буки-гиена должна была умереть, чтобы умилостивить богов?

Этого не знает никто.

Знают только, что наследник царя зверей, льва Гайенде, поправился сразу и стал лучшим другом Лёка.

С тех пор ни в саванне, ни в джунглях никто еще не видывал, чтобы лев охотился на зайца.

Буки, Лёк и баран

Гиене Буки крупно повезло!

Неизвестно где, но уж, наверное, не на ближнем пастбище ненасытная гиена украла барана. Да какого! Могучего и жирного, белого, как пена, с ясными глазами и тяжелыми рогами, закрученными в два витка, настоящего барана — вожака! Такой баран достоин украсить самое пышное пиршество. Но жадная Буки решила сожрать его в одиночку.

И вот Буки повела за собой барана через саванну, решив поджарить его по своему вкусу и устроить себе царский пир. Она искала укромное местечко, где бы ей никто не мешал. Особенно же опасалась гиена своих многочисленных и вечно голодных родичей.

Идет Буки, тащит за собой барана на веревке и будто уже чует запах жареного мяса, ощущает во рту вкус нежной бараньей печенки. От сладостного предвкушения она ничего не слышит и не видит.

Вдруг, откуда ни возьмись, перед ней на тропе заяц Лёк. Гиена едва на него не наткнулась!

— Эй, сестрица, куда ты ведешь этого красавца барана? — спросил заяц Лёк. — Продавать на базар? Или хочешь вернуть его Пуло, пастуху? Что с тобой, сестрица? Разгуливать с живым бараном, да еще таким жирным? На тебя это не похоже!

У гиены на миг язык отнялся. Больше всего ей хотелось послать Лёка ко всем чертям, но она понимала, что ссориться с зайцем сейчас опасно. И решила она перехитрить зайца.

«Много он не съест, — подумала гиена Буки. — Приглашу его, и он мне поможет избавиться от всех остальных прожорливых ртов».

— Лёк, я как раз собиралась тебя позвать, — сказала гиена. — Этого славного барана подарил мне приятель из Футы, когда я там гостила. Но ты знаешь мою семейку: если я приведу барана домой, дети оставят мне одни кости! Вот я и решила хоть раз попировать спокойно, в хорошей компании. И очень хорошо, что мы с тобой встретились! Ты ведь знаешь джунгли лучше всех, всюду найдешь дорогу, даже ночью. Проведи меня в укромное местечко, и мы с тобой разделим по-дружески сочное мясо этого барана!

Лёк тут же согласился. Он шел впереди, а гиена Буки с бараном на веревке — за ним. Заяц петлял и кружил по лесу, сворачивал налево, направо, потом снова налево, с поляны на поляну, с тропинки на тропинку, скакал вперед, возвращался назад, так что скоро гиена совсем запуталась и уже не знала, где они и куда идут.

Наконец заяц Лёк остановился на маленькой поляне.

— Вот подходящее место, — сказал он гиене. — Привяжи барана к дереву и ступай собери хворост, чтобы его поджарить. А я посторожу.

— Хорошо, — согласилась Буки. — Но я этих мест не знаю и могу заблудиться. Поэтому прошу: пока я буду собирать хворост, играй на своей дудочке, и я найду тебя по звуку.

— Договорились! — сказал заяц Лёк и сразу вынул из своего мешка бамбуковую дудочку.

Ушла гиена Буки в лес. Но Лёк нарочно выбрал такое место, где хвороста и сухих веток было очень мало, чтобы гиена ходила подольше. И едва она скрылась, как заяц отвязал барана и повел его прочь, наигрывая на своей дудочке. Время от времени он останавливался и напевал:

Лёк, заяц Лёк, верный друг,

Он сторожит барана Буки,

Прекрасного белого барана,

Барана с крутыми рогами.

Издалека до него донесся голос Буки:

— Лёк, где ты? Я еле слышу твою дудочку и еле несу связку сучьев и хвороста!

Но заяц Лёк шел все дальше, наигрывая на дудочке.

— Лёк, ты ведь был совсем рядом, а сейчас твоя дудочка далеко!

Тут как раз заяц Лёк дошел до похожей полянки, привязал барана к почти такому же дереву и запел во весь голос.

Наконец появилась из лесу Буки, кряхтя и сгибаясь под связкой тяжелых ветвей. Увидела она барана, успокоилась. Но потом огляделась вокруг и удивилась.

— Почему ты перешел сюда, друг мой Лёк? — спросила Буки.

— Да я не переходил, — ответил заяц. — Видишь, вот дерево, к которому привязан баран. Видишь, вон звезды над головой! Разве они сошли с места? Ведь нет? И я тоже никуда не переходил.

Посмотрела гиена на звезды и согласилась.

— В самом деле! Видно, дорога показалась мне длиннее из-за тяжелых веток.

— А ты подумала, где мы возьмем огня, чтобы разжечь костер? — спросил заяц Лёк.

Скрепя сердце Буки призналась, что об огне-то она и не подумала.

— Где же мы его добудем в лесу?

— А вон, видишь, вдали догорает лесной пожар? Сбегай туда поскорее и принеси либо тлеющих углей, либо горящую ветку. А я посторожу барана.

— Хорошо, — согласилась Буки. — Только ты играй на своей дудке погромче, чтобы я не сбилась с пути!

И вот она побежала рысцой туда, где розовело зарево далекого лесного пожара. А Лёк заиграл на дудочке и запел:

Буки побежала за огнем,

Чтобы разжечь наш костер,

Чтобы поджарить жирного барана,

Прекрасного барана с зелеными глазами,

Достойного моей тетушки Буки.

Услышала это гиена и возрадовалась, что пригласила зайца, такого услужливого и доверчивого.

Но заяц Лёк не тратил времени даром. Живо отвязал он барана и повел из лесу в саванну, время от времени наигрывая на дудочке.

— Лёк, заяц Лёк! — закричала издалека гиена. — Я тебя почти не слышу! Неужели я снова заблудилась?

Заяц Лёк заиграл погромче, чтобы ободрить гиену. Но вскоре она снова закричала:

— Лёк, заяц Лёк! Угли жгут мне лапы! Я больше не могу! Играй громче, чтобы я нашла тебя поскорее!

Тут заяц Лёк снова выбрал похожее дерево, привязал барана и быстренько собрал кучу хвороста. И когда измученная гиена Буки появилась с горящими углями и опаленной шкурой, заяц ей сказал:

— Долго же ты меня искала! Ты стала плохо слышать.

— Нет, это ты виноват. Я уверена: ты перешел на другое место. Разве это то же самое дерево?

— Ты права, дерево другое. То, которое ты выбрала, оказалось гнилым. Но взгляни на эту кучу хвороста, взгляни на небо! Разве над нами не те же самые звезды?

— Видно, я сбилась с пути, потому что угли жгли мне лапы невыносимо! Но теперь уж мы попируем! Разжигай костер, а я пока зарежу барана. Умираю от усталости и голода!

Сел заяц Лёк, обхватил голову лапами и сделал вид, что глубоко задумался.

— Буки, — наконец сказал он, — но ведь у нас нет соли.

— Ничего. Съедим его и так, без соли.

— Сначала поразмысли, прошу тебя, Буки! У тебя самый лучший баран во всей Футе, и ты хочешь съесть его без соли? Это царское блюдо, какого ты, может быть, никогда больше не отведаешь, и ты хочешь его испортить? Стыдись, Буки, стыдись!

Заяц был так красноречив, что Буки и на этот раз уступила.

— Где же я найду соль? — только спросила она.

— Совсем близко отсюда есть высохшая заводь, а на дне ее — солонец. Беги скорей, набери немного соли. А я буду играть тебе на дудочке.

Но едва гиена скрылась в темноте, заяц подхватил тлеющую головешку, снова отвязал барана и повел его дальше к своим краям, где жили тысячи длинноухих, готовых всегда прийти на помощь собрату.

Когда Лёк в третий раз привязал барана к дереву на похожей поляне, он был уже совсем недалеко от заячьей страны. Быстро собрал он хворост, раздул головешку и стал ждать.

А гиена Буки уже издали жаловалась:

— Лёк, ты ушел с прежнего места! Солончак был совсем рядом, а теперь я едва слышу твою дудочку!

— Сюда, иди сюда, Буки! — закричал в ответ заяц. — Теперь наконец ты сможешь отдохнуть и поесть! Теперь все твои заботы позади.

Приковыляла измученная гиена и снова удивилась:

— Разве это та же поляна? Разве это то же дерево? И снова заяц показал ей на кучу хвороста, головешку и звезды над головой.

— Разве не тот же хворост? Разве не та же головешка? Разве не те же звезды над нами? Ты же видишь, я не двигался с места!

Но голодной, измученной гиене было уже все безразлично. Чуть-чуть отдохнула она и принялась за дело: зарезала барана, содрала с него шкуру, насадила на вертел и разожгла большой костер. Но когда все было готово, гиена злобно сказала зайцу:

— А теперь убирайся! Ты мне больше не нужен. Я достаточно потрудилась и хочу одна насладиться пиршеством. Убирайся, иначе переломаю тебе все кости!

Лёк одним прыжком исчез в темноте. Но, отбежав на безопасное расстояние, заяц вынул дудочку, заиграл и запел:

Буки обокрала Пуло-пастуха!

Она увела его любимого барана,

Верного барана-вожака его стада!

— Замолчи! — зарычала Буки. — Замолчи, проклятая тварь!

Но заяц запел еще громче:

Пуло-пастух созвал друзей,

Вся Фута спешит ему на подмогу,

Я слышу, как мчатся тысячи всадников!

Буки затряслась от страха. Лишь запах барана, который поджаривался на углях, удержал гиену на месте.

Тогда заяц Лёк еще громче заиграл на дудочке и запел боевую песню зайцев. На звуки ее сотни зайцев примчались к нему по сотням тропинок, и все собрались вокруг Лёка. Сотни зайцев застучали задними лапами по сухой земле, так что казалось, будто кони скачут в темноте.

Заяц Лёк чуть-чуть приблизился к костру и с тревогой крикнул:

— Тетушка Буки, спасайся! Я заметил вдали всадников из Футы, великое множество всадников! Слышишь, как они скачут? Слышишь топот копыт? Всадники убьют тебя за то, что ты украла их священного барана!

Сердце гиены Буки разрывалось! Бежать? Пропадет царское жаркое. Остаться? Пропадешь вместе с жарким. Но страх пересилил жадность. В последний раз понюхала Буки дымящуюся баранину и ринулась сломя голову В темноту, спасаясь от скачущих следом за нею врагов.

Ох и веселились же зайцы, стуча лапами по сухой земле!

А потом заяц Лёк снова взял свою дудочку и созвал всех своих друзей на поляну. И устроили они знатный пир под сверкающими звездами, которые так и не сдвинулись с места.

Сватовство

Когда курица бродит возле ступы, где рушат зерно, она всегда скребет землю одной только лапкой. Видно, она думает, что у нее предостаточно времени, чтобы отыскать лучшие зерна.

Панда, конечно, была не единственной невестой в деревне М'Бадана. Но стоило ей выйти из хижины, как все остальные девушки начинали казаться чуть ли не уродинами.

Из всех деревенских девушек Панда была самой хорошенькой. И вовсе не такой уж неприступной, как могло показаться. Ей уже исполнилось шестнадцать, и она очень боялась засидеться в девках.

А ведь женихов у Панды хватало! Братья и отцы ее подружек, юноши и старики из других деревень каждый день засылали к ней гриотов и сватов с подарками и самыми лестными предложениями. Многие мечтали на ней жениться!

Если бы все зависело только от нее, Панда уже давно носила бы на спине младенца, смирного и послушного или капризного плаксу — какой уж бы достался!

Но когда доходит до такого важного события, как свадьба, сенегальская девушка не выбирает — выбор делает ее отец. Лишь он решает, чьей женой она станет: женой принца, или торговца, или простого крестьянина-бадоло, который в поте лица под палящим солнцем работает в поле. Только отец может отдать дочь знаменитому марабуту или последнему служке в мечети.

Так вот, отец Панды, старейшина Мор, не требовал ни большого выкупа от богатых, ни скромных услуг от бедняков-бадоло. И уж совсем не мечтал он выдать дочь свою за марабута или служку марабута, чтобы занять местечко потеплее в раю. Всем, кто сватал Панду, за себя самого или за своих господ, за своих сыновей или за братьев, Мор, отец Панды, отвечал одинаково:

— Отдам Панду без выкупа и без подарков, но только за того, кто зарежет быка и пришлет мне его мясо с гиеной. И чтобы гиена по дороге не тронула ни кусочка мяса!

Доверить гиене мясо, даже сушеное, и чтобы она его по пути не тронула?

Да скорее можно доверить тайну красноухому мавру Happy, надеясь, что он не проболтается!

Да скорее можно доверить калебас, полный меда, ребенку и думать, что он не окунет в мед хотя бы пальчик!

Проще запретить солнцу выходить из своего жилища по утрам и возвращаться туда к вечеру.

Проще запретить измученному жаждой песку пить капли первого дождя!

Доверить гиене Буки мясо? Да это все равно, что доверить брусок масла пылающему огню! Доверить Буки мясо — и запретить его отведать?..

— Нет, это невозможно! — восклицали, возвращаясь к себе, гриоты, сватавшие Панду за своих господ, или матери, сватавшие Панду за своих сыновей, или богатые старики, приходившие в надежде заполучить красавицу Панду на свое ложе.

— Нет! Это невозможно!

А в одном дне пути от деревни М'Бадана была деревня Н'Диур.

Жили в той деревне Н'Диур не совсем обычные люди. С незапамятных времен, со времен Н'Диадиана[10], Н'Диайле эти люди — только эти мужчины и только эти женщины — умели укрощать свирепых гиен и, если верить слухам, давно уже жили с ними в мире и согласии.

Правда, жителям Н'Диура не даром это давалось. Каждую пятницу они забивали быка и угощали гиену Буки и все ее потомство.

Из всех юношей Н'Диура самым смелым на охоте и самым работящим в поле был Биран. И еще он был самым красивым. Когда вернулся его гриот с отвергнутыми подарками и рассказал, чего требует Мор, отец Панды, Биран сказал:

— Панда будет моей женой. Панда разделит со мной ложе.

Биран прирезал быка, высушил его мясо и зашил в бурдюк из козлиной шкуры. Бурдюк зашил в мешок из грубой холстины. А мешок засунул в сноп соломы и крепко перевязал.

В пятницу, когда Буки-гиена явилась со своим семейством попировать за счет крестьян Н'Диура, Биран вышел к ней навстречу и сказал:

— Мой гриот не смышленее грудного младенца и не хитрее быка! Он вернулся ни с чем и принес обратно щедрые дары, которые я послал Панде, дочери Мора из деревни М'Бадана. Но ты, Буки, известна своей мудростью, как известен всем твой медовый язык. Я уверен, если ты отнесешь в дом Мора хотя бы этот сноп соломы и скажешь ему только: «Биран хочет взять твою дочь в жены», — этого будет довольно.

— Я постарела, Биран, — ответила ему гиена Буки. — Ноги мои ослабели. Но М'Бар, мой старший сын, и молод, и силен, и унаследовал к тому же часть моей мудрости. Он и отнесет твой подарок в М'Бадану и, я уверена, справится как надо с твоим поручением.

И вот М'Бар отправился с утра пораньше в путь со снопом соломы на спине.

Утренняя роса увлажнила солому, и запах бычьего мяса защекотал ноздри М'Бара. М'Бар поднял нос и начал принюхиваться. Повернулся направо, повернулся налево, понюхал, понюхал и затрусил дальше, но уже без особой спешки.

А запах бычьего мяса становился все сильнее! М'Бар-гиена остановился, повертел головой во все стороны и понюхал. Но все равно не понял, откуда так вкусно пахнет.

Снова двинулся он в путь, останавливаясь то и дело, словно этот густой, душный запах преграждал ему дорогу.

Наконец, не в силах больше терпеть, М'Бар свернул с тропы, ведущей от деревни Н'Диур к деревне М'Бадана. Он кружил по саванне, метался направо и налево, вперед и назад и так провел три долгих дня вместо одного.

Лишь на четвертый день добрался М'Бар до М'Баданы. Настроение у него, конечно, было преотвратительное. И когда он вошел в хижину Мора, он вовсе не походил на вежливого посланника, который может лишь надеяться, что ему окажут великую честь.

Запах бычьего мяса, что преследовал его среди трав и кустов саванны, пропитал теперь хижины М'Баданы и даже двор перед хижиной Мора. Этот запах довел М'Бара до исступления. И он забыл все мудрые наставления Буки, забыл все вежливые, любезные слова, которых ждут от свата.

Едва разжав зубы, М'Бар прохрипел:

— Ассалам алейкум!

Но никто даже не разобрал его приветствия.

Затем М'Бар сбросил сноп соломы, который порядком натер ему спину, прямо на землю, к ногам Мора, и злобно тявкнул:

— Вот держи! Биран из Н'Диура посылает тебе этот сноп соломы и хочет взять твою дочь себе в жены.

А потом бедный М'Бар удивился, а потом возмутился, а потом едва не истек слюной. Потому что Мор, под его изумленным взглядом, разрезал лианы, развернул сноп соломы и вытащил из него мешок из грубой холстины. Из мешка он вытащил бурдюк из козлиной шкуры. А из бурдюка Мор вынул куски высушенного бычьего мяса.

М'Бар едва не подох от ярости, глядя на все это мясо: ведь он таскал его на своей спине долгие три дня, ни о чем не подозревая, а теперь не мог полакомиться и кусочком! Жители М'Баданы вовсе не походили на жителей Н'Диура, и шутки с ними были плохи: в М'Бадане у всех под рукой были дубинки и копья!

А Мор, отец Панды, сказал гиене М'Бару:

— Ступай и скажи своему господину: я отдаю ему свою дочь! Скажи ему: я убедился, что он не только самый сильный и смелый из юношей Н'Диура, по еще, как видно, и самый хитрый. Хитрец, который смог провести тебя, гиену, наверняка сумеет охранять свою жену от всех козней!

Но гиена М'Бар уже не слышал последних слов, весьма лестных для того, кто послал его сватать Панду, дочь Мора. Он выскочил из дома и уже выбежал из деревни, потому что вспомнил, что на своем длинном и путаном пути видел на полях великое множество точно таких же снопов соломы!

Сразу за околицей М'Баданы он заметил на поле такие же снопы. М'Бар начал их развязывать, начал в них рыться, начал их рассыпать, но нигде, ни в одном снопе он не нашел не то что мяса, но даже костей!

М'Бар метался по полям налево и направо, вперед и назад, развязывал и рассыпал все снопы соломы, которые находил. Так что добрался он до деревни Н'Диур лишь к концу третьего дня.

Когда Биран наконец увидел измученного, еле живого М'Бара, он спросил в изумлении:

— М'Бар, неужели ты не выполнил моего поручения? Что ты делал целых шесть дней? Ведь тебе и двух дней хватило бы с избытком, чтобы добежать до М'Баданы и вернуться обратно!

— Что я делал по дороге, тебя не касается, — злобно ответил М'Бар. — Можешь, однако, радоваться: Мор согласен отдать тебе в жены свою дочь. А до остального тебе нет дела!

И, не дожидаясь благодарности, М'Бар-гиена выскочил из дома Бирана и побежал за деревню рыться в снопах соломы.

Однако с тех пор гиены не соглашаются выполнять никаких поручений ни для кого на свете.

Как Лёк и Буки сестер продавали

В то лето в Баол пришел голод. Сколько ни сеяли, сколько пи сажали, все погибало то от страшной засухи, то от небывалых ливней. И не осталось в деревнях ни арахиса, ни проса. Даже травы в саванне почти не осталось — вся выгорела. Голодный скот подыхал в загонах от всяких болезней, а все дикие животные куда-то попрятались. Дело было так плохо, что даже Лёк растерялся, не знал, как ему прокормиться. А уж про гиену Буки нечего и говорить! Тощая и голодная, кружила она вокруг деревень, по доставалось ей больше побоев, чем объедков.

Друзья по несчастью, Лёк и Буки виделись теперь почти каждый вечер, а порой даже делились скудной добычей.

Однажды вечером Лёк повстречался с непоседливой осой-каменщицей Гури, которой никогда не грозила смерть от голода, потому что эта оса находит себе пищу в земле.

— Гури, дружок мой, — сказал Лёк. — Ты летаешь далеко и все видишь сверху. Скажи мне, неужели во всех других краях так же худо, как у нас?

— Бзз-бзз! — прожужжала оса Гури. — Слышала я, будто вся нижняя долина Большой реки завалена просом и маисом. Урожай такой, что крестьяне сами не успевают его убирать, а рабов не хватает. Стада же там многочисленнее, чем термиты.

Слова эти вошли в длинные уши зайца и оттуда уже не вылетели. Весь следующий день он думал. И к вечеру кое-что придумал.

Отыскал заяц Буки и сказал:

— Слышал я, что долина Большой реки — край богатства и изобилия. Мне нужен смелый попутчик. Путь туда долог и труден. Зато все тяготы окупятся сторицей.

— Я готова пойти с тобой, — ответила Буки. — Хуже, чем здесь, нам нигде не будет. Но что ты замыслил?

— Оса Гури рассказала мне, что в Буте полным-полно проса и маиса. Вот и пойдем туда запасемся, чтобы пережить голодное время.

— Да кто же нам даст что-нибудь задаром? — удивилась Буки. — Ведь у нас с тобой ничего нет взамен!

Но Лёк все продумал заранее.

— Почему же ничего нет? — возразил хитрый заяц. — У тебя есть сестра, у меня есть сестра. Отведем их, продадим за хорошую цену. Там невиданный урожай, а слуг не хватает.

Удивилась Буки. Она знала, что Лёк очень любит свою сестру, молодую, красивую и почти такую же хитрую, как он сам. Но, видно, и зайца голод прижал, раз он на такое решился.

Что же до самой Буки, она никогда не любила свою сестрицу, ворчливую, злую, глупую и уродливую. Невелика будет потеря. Впрочем, гиена Буки продала бы и родную мать, лишь бы набить себе брюхо.

На другое утро двинулись они в дальний путь. Буки вела за собой свою сестру на веревке, и Лёк вел свою сестру на веревке. Сестра зайца плакала и стонала, но Лёк тащил ее за собой и ругал так сурово, что даже Буки удивлялась.

Шли они днем и ночью. Кормились в пути чем придется, и вот наконец остался им до реки всего один день пути. Все путники, которые им попадались навстречу, в один голос расхваливали богатства и изобилие базара. Лёк и Буки внимательно слушали их и глотали слюни. Еще бы!

— Заночуем здесь, — сказал заяц. — Пусть наши сестры отдохнут как следует. Тогда завтра утром мы выручим за них хорошую цену. Только надо их привязать покрепче к дереву. Как бы они не сбежали!

Привязали Лёк и Буки своих сестер к деревьям и улеглись безмятежно спать.

На рассвете гиена, дрожа от нетерпения, принялась всех будить. Подбежала она к деревьям и вдруг взвыла от ярости:

— Лёк, проснись! Твоя сестра сбежала! Она перегрызла веревку… О, горе нам, горе!

Подбежал Лёк к дереву, посмотрел — и накинулся на сестру Буки:

— Почему ты не разбудила меня, проклятая уродина? Почему не подняла нас? Да за это тебе и ста палок мало!

— Я спала и ничего не слышала, — ответила сестра Буки.

Хотела уж Буки отделать ее хорошенько, да заяц остановил гиену.

— Не трогай ее! — сказал он. — Она теперь единственное наше достояние!

И вот незадачливые приятели со своим единственным товаром приплелись на поле, где шумел базар.

И сколько же они увидели там всяческой еды! Прожорливая Буки еле сдерживалась, хитрый заяц Лёк тоже. Но прежде всего нужно было продать подороже сестру Буки. А кто польстится на такую жалкую служанку?

Сначала сама Буки пыталась ее кому-нибудь сбыть. Но только самые бедные из крестьян останавливались перед ее молодой неуклюжей сестрой и давали за нее совсем мало. Целый день так ходили они, и все без толку.

Солнце склонилось к закату, и базарный день кончился. На другой день сказал Лёк:

— Дай-ка я попробую продать твою сестру. Это из-за твоей дурной славы ее не покупают.

Пошел заяц по базару, ведя за собой на веревке сестру Буки. Он подходил только к самым богатым купцам и спрашивал:

— Вам не нужна служанка?

— Конечно, нужна, братец Лёк! Но никто тебе не даст хорошую цену за эту злобную и тощую уродину.

— Да эту я ни за что не продам! Это моя собственная рабыня! Никто лучше нее не наведет в доме чистоту, потому что она сама питается отбросами. Так что мне ее и кормить не приходится! А чтобы она не ленилась, ей в день довольно десяти ударов палкой. И надежно и дешево!

И вскоре по всему базару разнесся слух, что у зайца Лёка бесподобная рабыня из далеких краев. Все вылизывает дочиста и еды не требует! А уж как скромна, как прилежна!

Начали зайцу предлагать за сестру Буки все больше и больше, и самые знатные семьи Футы едва из-за нее не перессорились. Всем хотелось купить у зайца такую выгодную рабыню.

На третий день уступил наконец заяц Лёк свою служанку в обмен на десять ослов, нагруженных просом, и жирного барана в придачу.

Буки была так рада, что даже не захотела проститься со своей сестрой-уродиной.

Да и Лёк торопил ее. Он боялся, как бы щедрый покупатель не раздумал. Пожелай купец тут же испытать свою новую служанку, досталось бы зайцу — хуже некуда!

И поспешили они убраться со своей добычей подобру-поздорову.

Довели Буки и Лёк свой караван ослов и барана до того места, где от них сбежала сестра зайца. Наелись досыта и улеглись. Буки с полным брюхом так и повалилась на траву под деревом.

Тут заяц ей и говорит:

— Если хочешь, выспись получше! А я встану завтра чуть свет и пойду с ослами и бараном вперед. Потом налегке ты нас быстро догонишь.

— Хорошо! — согласилась Буки. — Так и сделаем.

А про себя подумала: «Чего ради мне тащиться за этими нагруженными ослами?»

И вот рассвет еще не коснулся вершин тамариндовых деревьев, как заяц Лёк со своим караваном двинулся в путь. Но на ближайшей развилке дорог он погнал ослов по боковой тропинке, подбадривая их палкой, а последнему ослу, чтобы придать ему прыти, отхватил ножом хвост. Сам же Лёк с бараном на веревке пошел по главной тропе, пока не дошел до поляны с огромным термитником посередине.

Здесь заяц Лёк воткнул в термитник ослиный хвост, привязал барана к дереву, а сам улегся отдыхать.

Ближе к полудню, когда солнце стояло уже высоко, ленивой трусцой догнала его Буки.

Заяц Лёк тотчас вскочил, начал кататься по земле, стонать и рыдать и биться лбом об термитник.

— Что? Что случилось? — вскричала Буки. — Где ослы, говори! Их украли? Тебя ограбили? Я не должна была отпускать тебя одного!

— Увы, увы! Горе мне, Лёку! Горе тебе, Буки! Страшное дело, небывалое дело случилось. Тот проклятый купец, которому мы продали твою сестру, видно, был колдуном. Понял он, что мы его обманули, и наслал на наших ослов проклятье. Шли они спокойно друг за другом, но, как дошли до этого термитника, термитник открылся, и ослы один за другим вбежали в него. Еле успел я схватить последнего за хвост! Термитник захлопнулся, и все, что осталось, — хвост последнего осла, который торчит наружу. Да еще вот этот несчастный баран!

— Так давай попробуем потянем за хвост! — предложила Буки. — Может быть, вытащим хотя бы последнего осла!

— Я уже пробовал, — ответил заяц. — Да сил у меня не хватает.

Уцепилась Буки за ослиный хвост, дернула что было силы и… покатилась кувырком, пока не врезалась головой в то дерево, к которому был привязан баран. Хвост ведь еле держался!

Бросился заяц Лёк утешать незадачливую Буки, ставить ей примочки. А потом решили они вернуться к реке на базарную площадь, избить без пощады проклятого купца-колдуна и отнять у него служанку, сестру Буки.

— Но знаешь, — сказал заяц, — давай-ка сначала изжарим и съедим барана. У нас сразу прибавится сил, и на базаре нам никто не будет страшен.

От таких предложений Буки еще ни разу в жизни не отказывалась! И вот зарезали они барана, ободрали, насадили на вертел и начали жарить.

— Буки! — вдруг сказал заяц Лёк. — Что я вижу? Да ведь ты всю дорогу ни разу не умывалась, а с тех пор как рассталась со своей сестрой, даже не причесывалась. Неужели ты сядешь пировать с такой спутанной гривой?

— В самом деле, — согласилась Буки. — Раз уж у нас такой царский пир, надо бы мне хоть гриву расчесать.

И вот дуреха Буки уселась под деревом, а заяц-хитрец вспрыгнул на толстую ветку над ней и начал ее причесывать.

Причесывает Лёк гиену и болтает без умолку, а сам заплетает ее гриву вокруг толстой ветки. Заплел — крепче некуда — и спрыгнул на землю. Распрямилась ветка, и повисла несчастная Буки на своей же гриве, еле касаясь земли когтями задних ног.

Преспокойно уселся Лёк возле вертела, понюхал барана, — хорошо ли изжарился, — отрезал кусок посочнее и принялся его уплетать.

И тут на поляну вышла его сестра, подгоняя ослов, навьюченных мешками с просом.

Увидела Буки, что у последнего осла нет хвоста, и поняла, как жестоко ее провели. Поняла она, что Лёк и не собирался продавать свою любимую сестру в рабство, поняла, что он сам освободил ее той ночью. Она-то и поджидала караван ослов за развилкой дорог!

Взвыла Буки от ярости, задергалась, но тут же завопила от боли: повиси-ка на собственных волосах!

А Лёк с сестрой наелись досыта, нагрузили остатки мяса на бесхвостого осла и двинулись в обратный путь к дому.

А перед этим вырыли они под лапами гиены Буки яму, чтобы она совсем не могла достать земли. И еще сестра зайца Лёка насыпала в эту яму угольев от костра, на котором так славно поджарился баран. У нее с Буки были старые счеты!

Два дня провисела так Буки с опаленными лапами и задом.

И все звери, видя, как гиена висит на своей гриве, радовались и насмехались.

— Не знаем, кто это сделал, но он правильно сделал, — говорили одни.

— За все ее проделки и злодейства ей и этого мало! — добавляли другие.

А Буки могла только рычать от злости и стонать от боли.

Наконец вылез из своего термитника Mop-Мак, термит, кротчайший из всех жителей Сенегала. Ему-то Буки-гиена никогда не делала зла. Послушал Mop-Мак жалобные стоны Буки и решил ей помочь.

Залез он на дерево и всю ночь грыз толстую ветку, на которой висела гиена. К рассвету ветка сломалась, и Буки вместе с нею свалилась в яму, на давно остывшие угли. Озлобленная, испуганная, наполовину оглушенная, наполовину поджаренная, вылезла Буки из ямы и сказала термиту Мор-Маку:

— Отныне ты и все твои родичи — мои лучшие друзья навеки. Отныне мой дом — твой дом, и я когда-нибудь воздам тебе сторицей за то, что ты сделал для меня сегодня. А что до этого проклятою Лёка, то клянусь: ему я отомщу стократно! Как заяц ни хитер, но за такую обиду я покараю его страшной смертью!

Так поклялась Буки и при этом дважды солгала.

Никогда еще никто не видел от гиен благодарности. Это первое. И второе. Для того чтобы отомстить Лёку, не было у гиены Буки ни достаточного ума, ни хитрости.

А тем временем Лёк со своей молодой сестрой, со своими ослами, нагруженными просом и мясом, вернулся домой, и его встретили с радостью. Он принес в деревню еду, и все были готовы служить ему и защищать его.

А когда прибежала наконец Буки, опаленная, тощая и жалкая, весь Баол поднял ее на смех.

Вздумала Буки Лёку подражать,

Но сумела только сестру свою продать!

Отчего? Да оттого, что у Буки

Все в роду, как видно, были дураки.

Опозоренной Буки-гиене оставалось только убраться в свое логово в надежде, что когда-нибудь придет и ее час.

Заяц Лёк у гиены Буки в плену

Конечно, Лёк прослышал, как Буки поклялась ему отомстить за то, что он подвесил ее на собственной гриве. И, конечно, он узнал, что Буки пообещала отблагодарить термита Mop-Мака за то, что этот добряк ее освободил.

— Как это говорила Буки? — посмеивался заяц. — «Отныне мой дом — твой дом?» Значит, твой и всех твоих сородичей, по обычаям Сенегала?

И решил заяц Лёк сыграть с Буки еще одну шутку. Очень уж он ее не любил.

Отправился заяц Лёк к ближайшему водопою, намочил свою шкурку и принялся кататься в грязи, пока не стал похож на комок красноватой глины. Никто бы его теперь не узнал!

А еще сделал заяц два усика из гибких веток и начертил вокруг тела поперечные полосы. В таком виде заявился он к Буки и скромно прошептал:

— Я родич Mop-Мака из джунглей, странствую по Сенегалу. Мой друг Mop-Мак сказал мне, что у тебя я наверняка найду приют и пропитание.

Жадная Буки горько пожалела о своем обещании, но не осмелилась отказаться от своего слова.

— Будь нашим гостем! — сказала Буки. — Хоть я и не видела в жизни такого большого термита, но раз ты родич Mop-Мака, мой дом — твой дом. Вот тебе хижина для ночлега!

Притащила Буки угощение для гостя и сказала детям:

— Будьте вежливы с нашим другом! И смотрите, чтобы у него всего было вдоволь, когда я отлучусь.

А Лёк нарочно привередничал, и молодые гиены ничем не могли ему угодить: то одного ему было мало, то другого — много.

Понравилось зайцу гостить у гиены, и решил он пожить у Буки подольше.

С этой мыслью он и заснул.

На беду его, ночью разыгралась гроза, какие бывают в Сенегале только в пору зимних дождей. Гром грохотал, и сверкали молнии. Ливень превратил улочки в грязные реки, а всю округу за деревней — в топкое болото.

Хижина, где поселили зайца, была не из лучших в деревне, ветер срывал с ее кровли пучки соломы, и скоро на Лёка хлынули потоки дождя. К тому же плетеные стены хижины не выдержали, и сквозь них тоже стало захлестывать зайца. Пришлось ему полночи бегать из угла в угол в поисках сухого местечка. Но пока он бегал да прыгал, его глиняная маска растаяла и растеклась красноватой грязью под ногами Лёка. А главное — самое страшное! — длинные уши его распрямились и торчали высоко вверх.

Но заяц об этом не думал: он старался где-нибудь спрятаться от дождя. И когда дождь вдруг перестал так же внезапно, как начался, Лёк, измученный и промокший, примостился на единственном сухом пучке соломы в самом дальнем уголке и заснул мертвым сном.

На рассвете Буки сказала сыну:

— Пойди погляди-ка, что там с нашим гостем! Не очень ему досталось в эту грозу?

Молодой сын Буки побежал, посмотрел сквозь щель в стенке хижины и увидел странного гостя, который спал, сжавшись в комок.

Он быстро вернулся к Буки и сказал:

— Наш гость спит. Но он сильно переменился! У него сейчас два длинных уха. Может, он надевает на ночь колпак?

Буки побежала сама, посмотрела сквозь щель и все сразу поняла.

— А, проклятый зайчишка, теперь ты в моих руках! — прохрипела она. — Клянусь, ты умрешь самой ужасной смертью! Заплатишь стократно за все, что ты мне сделал!

И вот все гиены из семейства Буки ворвались в хижину, где дрожал озябший мокрый заяц, схватили его и связали, как вязанку хвороста, так что он не успел и опомниться.

Вылили на Лёка еще два-три калебаса воды, смыли с него всю глину, и предстал он перед гиенами во всем своем заячьем обличье.

Затащили гиены зайца в самую крепкую, самую надежную хижину, заперли намертво и поставили самых злых сыновей Буки сторожить.

— Горе мне, горе! — стонал заяц Лёк. — Этот чертов дождь меня погубил! Надо было мне вчера поужинать и убраться подобру-поздорову домой. Бедные мои дети, у вас больше нет отца!

А Буки снаружи злобно хохотала:

— Теперь тебе не помогут все твои хитрости! Если б я захотела, я тебя сразу убила бы. Но я хочу придумать тебе самую жестокую смерть. И будь уверен, на этот раз ты от меня не уйдешь.

В той хижине, куда бросили связанного Лёка, жил сверчок Саллир. Услышал он стоны Лёка, услышал угрозы Буки и стал думать, как бы помочь своему другу зайцу.

К нечастью, сверчок Саллир умел только петь свои песенки — и ничего больше. Если бы он даже попробовал перегрызть путы зайца и сделать дыру в соломенной крыше, на это понадобились бы месяцы и месяцы. Челюсти у сверчка слабенькие! Никакой надежды вызволить зайца у него не было. Оставалось только петь, чтобы хоть как-нибудь усладить последние часы Лёка.

Спустился Саллир по соломе почти до самых ушей зайца и принялся стрекотать и петь. А потом спросил:

— Как же ты, мой друг, такой хитрый и умный, так оплошал? Вайе, горе мне, горе мне! Я не смогу ничем тебе помочь.

Но у зайца ум никогда не дремал, и едва он заслышал голос маленького своего приятеля сверчка, как сразу же сбрел надежду.

— Друг мой Саллир! — воскликнул Лёк. — Ты вполне можешь мне помочь. Сделай вот что: незаметно заберись на хижину Буки и подслушай, что они будут говорить. А потом расскажи все мне. Но, прошу тебя, запомни все до подробностей, а главное — постарайся не запеть, хотя день будет жаркий и солнце яркое.

Саллир перебрался на хижину Буки и затаился на соломенной кровле.

А как раз в это время гиены вершили суд.

— Какой же смертью наказать этого проклятого злодея? — вопрошала сама Буки.

— Забьем его палками! — воскликнул один сын.

— Да он после первого же удара подохнет и ничего больше не почувствует! — сказала Буки.

— Подвесим его за уши, как он тебя подвесил за гриву, — предложил другой сын.

— Нет, нет! Кто-нибудь придет и вызволит его, как Mop-Мак вызволил меня.

— Сожжем его на большом огне!

— Сжечь-то можно, да жалко. Я мечтаю сожрать его дохлого.

Так все гиены спорили, но ни одно из их предложений не пришлось Буки по нраву.

— Пойдем-ка подкрепимся! — прорычала она. — Время терпит, у нас впереди целый день и вечер.

И тут Саллир-сверчок забылся, запел и застрекотал во весь голос.

— Стойте-ка! Стойте! — закричала Буки, подняв голову. — Саллир был тут! Он подглядывал! Он подслушивал! Поймайте и раздавите этого соглядатая!

Все дети гиены Буки бросились за Саллиром. И вот связанный Лёк услышал из своей запертой хижины жалобный голос сверчка:

— Не убивай меня, Буки! Я сидел здесь, на кровле хижины, только для того, чтобы помочь тебе. Мне дела нет до этого хитрого зайца. Все равно он, считай, уже мертвец!

— Если ты и впрямь хочешь помочь мне, — прошептала Буки, — сделай только одно. Лёк тебе доверяет. Спроси у пего, какой смерти он больше всего боится? Спроси, какая смерть для него будет самой мучительной?

— Я согласен, — проскрипел сверчок Саллир. — Я буду прислушиваться всю ночь! Лёк стонет и бредит все время, и наверняка он выдаст в бреду свою тайну.

И вот Саллир-сверчок перебрался на хижину Лёка. Все гиены, родичи Буки, не спускали с него глаз. И он не мог никак предупредить несчастного зайца.

Но у Лёка недаром длинные уши! Он все слышал и все понял.

И вот длинноухий хитрец начал стонать:

— О, бедный Лёк! Ты уже не увидишь своих детей! Буки поклялась меня убить. Но если бы она забила меня палками, это было бы счастье. Я умер бы от первого удара! Если бы она подвесила меня за уши, это было бы только справедливо. Я ведь тоже подвесил ее за гриву! Если бы она меня бросила в огонь, это было бы смешно. Моя шкура спасла бы меня от огня! Самое главное, чтобы эта проклятая злодейка не узнала, чего больше всего на свете страшимся мы, зайцы! Ой-ой, только бы она не проведала, что опаснее всего для зайцев — утренняя роса. Она сжигает нас, она съедает нас медленно, как кислота. От одной только мысли об утренней росе я дрожу от страха. Какая ужасная смерть!

Саллир-сверчок понял хитрость зайца. Он все точно пересказал Буки. Но чтобы еще больше одурачить тупую злобную гиену, Саллир предложил Буки:

— Если ты мне не веришь, сама спроси у Лёка, какой смертью он хочет умереть. Ты знаешь, Лёк врет всегда, когда ему выгодно. Если он скажет «да», значит, это «нет». Но если он скажет «нет», значит, этой смерти он боится больше всего на свете!

Так протрещал сверчок Саллир, а голос его, как все знают, разносится далеко. Длинные чуткие уши Лёка уловили слова Саллира.

Всю ночь гиена Буки со своими сыновьями и сородичами измывались над зайцем: не давали ему ни есть, ни спать, кололи сквозь щели стрелами и копьями, гоняли из угла в угол и поносили последними словами.

«Ну, попался ты мне, приятель! — думала Буки. — Теперь ты умрешь в страшных корчах! Ты думаешь, я не знаю, что для зайцев опаснее всего утренняя роса? О, на рассвете ты, Лёк, убедишься, что с гиенами шутки плохи!»

Незадолго до рассвета Буки со своими сыновьями вошла в хижину, развязала ноги зайцу и повела его под надежной охраной в саванну.

— Что же делать, мой братец Лёк! — сказала приторно-медовым голосом Буки. — Пришло тебе время умереть. Но чтобы ты унес обо мне в преисподнюю самые лучшие воспоминания, я разрешаю тебе самому выбрать смерть. Хочешь, мы забьем тебя палками и ты сразу умрешь на месте?

— О, нет, нет! Умоляю тебя, избавь меня от такой смерти!

Буки ухмыльнулась и подумала про себя: «Если Лёк говорит «нет», это значит «да», значит, он хочет такой смерти. Но я-то не дура!»

— А что скажут мои дети? — спросила Буки.

— Нет, нет! — откликнулись молодые гиены. — Придумаем для него что-нибудь получше!

— В самом деле, — сказала Буки, — не лучше ли подвесить тебя за уши и оставить так, пока ты не сдохнешь?

— Нет, нет! — взмолился заяц. — Ты же знаешь, какие у меня нежные уши. Сжалься надо мной!

— Не делай этого, — сказали Буки сыновья. — Кто-нибудь его вызволит, и все начнется сначала. Давай лучше сожжем его живьем!

— Ай-ай-яй! — завопил заяц Лёк. — Не надо огня, умоляю вас!

«Да, видно, Саллир был прав, — подумала Буки. — Этот хитрый ушастый прохвост рыдает и плачет, надеясь меня обмануть. Он боится, как бы я не предала его самой мучительной для зайцев смерти. Но я-то знаю, чего он больше всего боится! А ну-ка спрошу его!»

И Буки сказала:

— Лёк, я решила предать тебя смерти, достойной любого зайца. Видишь этот луг, весь в белой росе? Так вот, мы тебя бросим в эту росу, и пусть свершится твоя судьба!

Лёк задрожал. Лёк затрясся. Лёк затрепетал. И едва слышным голосом ответил:

— Да, да! Лучше уж эта смерть, чем любая другая. Благодарю тебя, тетушка Буки, за твою доброту.

— Ах-ха-ха! — закашлялась и захохотала гиена. — Ты думаешь, ты меня обманул? Теперь не помогут тебе никакие хитрости! Ты думал, что скажешь «да» и я тебе поверю? Нет, я знаю, что больше всего на свете ты страшишься утренней росы!

Гиены схватили зайца за руки и ноги, и он завопил и завизжал, словно его собрались бросить в кипящий котел.

Раскачали гиены зайца, не слушая его воплей, и крикнули: «Хоп!»

И полетел заяц Лёк в середину луга, серебристого от утренней росы.

Там он вскочил, отряхнулся и вежливо сказал гиенам:

— Желаю вам доброго утра.

И помчался по саванне, разбрызгивая вокруг серебряные капельки росы.

Поднималось солнце, и вслед за Лёком бежала маленькая радуга.

Что же до Буки, то ее ярость была так велика, что сыновья едва успели унести ноги подальше.

Говорящее дерево

После дождей в край Буки вернулось благоденствие. Теперь гиена легко находила пищу для себя и своей семьи. Ни о чем не заботясь, она целыми днями бродила повсюду, выискивая больных или увечных животных, чтобы попировать, когда наступит ночь.

И вот однажды во время такой прогулки очутилась гиена поблизости от огромного старого баобаба. Вдруг Буки заметила, что большое дупло в стволе дерева приоткрывается, словно пасть, как будто дерево хочет зарычать или заговорить. Одна из ветвей баобаба вытянулась, как рука, склонилась к земле, но потом вдруг замерла неподвижно.

— Ты хочешь со мною заговорить? — с удивлением спросила Буки.

И вдруг баобаб протянул самую большую ветку и хлопнул гиену по голове, да так, что та растянулась без памяти. Когда Буки пришла в себя, она осторожно приоткрыла один глаз и увидела, что дерево склонилось над ней и обмахивает ее своими ветвями. Заметило дерево, что Буки пришла в себя, выпрямилось и сурово сказало:

— Никогда не задавай мне подобных вопросов. И не вздумай со мной шутить. Здесь никто не знает, что я могу видеть, слышать и говорить. Если кто-нибудь осмелится задать мне один из трех вопросов: «Дерево, ты меня видишь?», «Дерево, ты меня слышишь?», «Дерево, ты можешь со мной поговорить?», то он тут же падает мертвым у моего подножья!

Буки кое-как поднялась и со всех ног помчалась прочь от грозного исполина.

Но когда наступил вечер, гиена сказала себе:

«Если я уговорю других зверей задать баобабу эти запретные вопросы, он их убьет, и мне останется только поживиться добычей!»

Буки, как известно, пожирает падаль, на худой конец приканчивает больных или раненых животных. Но она настолько труслива, что не решается нападать на здоровых зверей, даже, казалось бы, самых беззащитных.

И вот на следующий день отправилась гиена к лани М'Билле. Была М'Билла такой кроткой и наивной, что верила всем подряд.

— М'Билла, нежная подруга, — сказала Буки, подразумевая, что мясо лани нежно на вкус, — ты знаешь всю саванну, но знаешь ли ты баобаб, который может видеть?

— Дерево, которое видит? Неужели это возможно? — воскликнула М'Билла, удивленно открывая свои большие глаза.

— Да я сама об этом никогда не слыхала. Только вчера узнала. Стоит подойти к этому баобабу и спросить: «Дерево, дерево, ты меня видишь?» — и баобаб сразу вытаращит на тебя глаза!

Лань была доверчива и любопытна. И захотелось ей самой увидеть такое чудо.

Гиена Буки привела ее к баобабу и сказала:

— Подойди поближе и спроси: «Дерево, ты меня видишь?»

Несчастная лань приблизилась к баобабу и спросила:

— Дерево, ты меня видишь?

И тотчас узловатая ветвь стукнула ее по голове и убила.

Буки дождалась ночи, чтобы как следует попировать. Она была счастлива, что нашла такой прекрасный способ без труда наедаться до отвала.

На следующий день гиена Буки отыскала осла, который щипал травку недалеко от деревни.

— Вот еще один дурень, сгодится мне на ужин! — сказала себе Буки.

Но едва она приблизилась к ослу, тот обернулся и сердито завопил:

— Ты что, надеялась захватить меня врасплох, подлая тварь? Разве ты не знаешь, для чего природа дала мне такие длинные уши? Для того, чтобы слышать малейший шорох за тысячу шагов! Я тебя давно поджидаю, чтобы стукнуть копытом!

— Не сердись на меня, мой добрый друг! Я вовсе не желаю тебе зла. Я просто искала умного собеседника, чтобы поговорить.

Осел не привык к таким похвалам и был очень польщен. Он заревел во весь голос, чтобы показать, что он не только умен, но и хороший певец.

— Так вот, мой друг, — продолжала Буки, — ты сам сказал, что слух у тебя превосходный, не так ли? Однако я знаю кое-кого, кто мог бы тебя превзойти.

— Ну-ка, ну-ка, скажи мне, кто это слышит лучше меня?

— Пожалуйста, скажу. Это баобаб на опушке леса.

— Ты что, надо мной смеешься?

— Вовсе нет! Если не веришь, пойдем со мной. Когда ты подойдешь к подножью баобаба, спроси: «Дерево, ты меня слышишь?» И сразу получишь ответ.

Осел тотчас же отправился с Буки на поляну. Тут их и заметил заяц. Лёк никогда не доверял гиене Буки и, заподозрив неладное, незаметно отправился следом за странной парочкой.

Когда осел с гиеной пришли на поляну, Буки поотстала, а осел приблизился к баобабу и громко заревел:

— Дерево, ты меня слышишь?!

И сразу же получил ответ. Правда, не совсем тот, которого ожидал.

Дерево свалило его одним ударом толстой ветви.

Лёк это видел, кое-что понял, а об остальном догадался. Поэтому он не стал дожидаться ночи, не стал смотреть на зловещую трапезу Буки, а потихоньку удрал.

Через несколько дней рано утром Буки нос к носу столкнулась с Лёком. При виде хитрого зайца гиена едва не задохнулась от бешенства. Давно она мечтала за все его проделки отомстить Лёку. Тут ей пришла в голову прекрасная мысль: отвести зайца к баобабу! Пусть-ка дерево его прихлопнет. Ради такой мести Буки готова была даже отказаться от более достойной добычи.

— Лёк, я счастлива тебя видеть, — проговорила она как можно ласковее. — Забудем наши ссоры, забудем вражду! Голод — плохой советчик, и я готова простить тебе все твои злые шутки. Давай помиримся!

Заяц сразу понял, что коварная Буки задумала какую-то подлость, и решил быть настороже.

— Благодарю тебя за добрые слова, — ответил он. — Но какие дела заставили тебя сегодня подняться в такую рань?

— До меня дошел удивительный слух, друг мой Лёк. Ты, если верить молве, все знаешь, но знаешь ли ты, что в наших краях появилось говорящее дерево?

— Говорящее дерево? — притворно изумился Лёк. — В жизни не слыхал ничего глупее!

— Да, да, говорящий баобаб! Пойдем со мной, я тебе его покажу. Сам увидишь!

— Конечно, с удовольствием. Но что надо сделать, чтобы убедиться в таком чуде?

Буки подробно объяснила ему, что надо делать.

— Главное, не забудь громко спросить: «Дерево, ты можешь со мной говорить?»

— Как, как ты сказала? — переспросил заяц Лёк. — После прошлогоднего голода у меня совсем память ослабла.

И заяц сделал вид, что никак не может запомнить вопрос. Пришлось Буки повторять его без конца всю дорогу к поляне. Но она не теряла терпения.

Так дошли они до баобаба, и заяц вроде бы наконец запомнил, что ему надо спросить.

На поляне Буки хотела было, как всегда, остаться позади, но заяц Лёк забеспокоился.

— Сестрица, сердце мое чует недоброе! — зашептал он встревоженно. — Нет, один без тебя я к дереву не пойду. Я боюсь! Пойдем вместе, иначе я убегу.

Буки поняла, что зайца так просто не проведешь. «Но чего мне бояться? — подумала она. — Почему бы мне не пойти вместе с Лёком? Говорить-то с деревом будет он! Его дерево и прикончит!»

— Очень уж ты недоверчивый, братец Лёк, — сказала гиена. — Но я тебя понимаю. Ладно, чтобы рассеять твои подозрения, я пойду с тобой.

И вот они вместе приблизились к баобабу. Тут Буки сделала зайцу знак, чтобы он задал дереву свой вопрос.

— Дерево, могу я… Дерево, можешь ты… можешь ты… — путаясь и заикаясь, начал заяц и тут же запнулся. Ничего у него не получалось! Он уж и по лбу себя стучал, и в затылке скреб, но никак не мог вспомнить вопроса.

— Дерево, можешь ты?.. Дерево, можем мы?.. Дерево… можешь ты мне?.. Дерево, можно с тобой…

И когда он в двадцатый раз начал: «Дерево, можешь ты…», — у гиены Буки лопнуло терпение, и она зарычала зайцу на ухо:

— …со мной говорить!

И в тот же миг — крак! — огромная ветвь обрушилась на Буки и проломила ей голову.

С тех пор заяц Лёк с удовольствием прислушивается к голосам деревьев и трав, когда ветер заставляет их шелестеть и шептаться в сумерках, но он уже никогда ни о чем не пытается их расспрашивать.

Рогатая Буки

Щедрое лето пролило на землю столько дождей и ливней, что все лужи и старицы, речки и заводи переполнились и нигде не иссякала вода.

Травы были изобильны и густы, и стада паслись вблизи деревень, под охраной пастухов с их дубинками. Даже Бейе-коза, сумасшедшие глаза, пустая голова, бродяга и проказница, не убегала от своих сородичей и козопаса.

Пришлось хищным зверям, тем, кто ест теплое мясо и пьет горячую кровь, а траву пожирает лишь вместе с кишками, искать себе новые места для охоты. Лев, пантера и их родичи откочевали подальше в саванну, где люди не так бдительно стерегли свои стада и где на просторе резвились антилопы, лани и газели. У них не было пастухов, у них не было ни когтей, ни клыков, и они могли надеяться лишь на быстроту своих ног, на густые заросли кустарников, на высокую траву да на изменчивый ветер, который вовремя предупреждал их об опасности и помогал спасаться от смерти, продлевая их дни и ночи.

Все пожиратели мяса ушли, осталась одна только Буки-гиена. Но тщетно рыскала она в поисках хоть какой-нибудь падали или хотя бы клочка старой шкуры. Напрасно пыталась она захватить врасплох большую ящерицу М'Бетту, пли малую ящерицу Багг, пли еще кого-нибудь из их племени. А шуструю пальмовую крысу Диара гиена Буки видела только издали, да и то лишь изредка. Неутомимый Диар мелькал там и тут, не заботясь ни о чем и ни о ком, что там вокруг, — ему и дела нет!

И вспомнила Буки-гиена, что собака Кхадж и кот Бунду иной раз срывают и глотают какие-то травки. Вспомнила она, как слон Ниейе объедает целые поляны, а бегемот Лебэр выходит из воды при свете луны и, ворча и фыркая, пожирает прибрежные заросли. Задумалась гиена Буки. Неужели все эти пастбища на горах и холмах, на берегах проточных вод и сонных заводей и вокруг стоячих мертвых болот, все эти травы на бескрайних равнинах и на лесных полянах созданы господом богом только для Йока-буйвола и его сородичей, только для коров и быков, телят и телок, только для простака барана Н'Кхафа и его семейства, только для козы Бейе, непоседы и плаксы, и для одних лишь трусливых потомков лани М'Биллы, газели Кевель и антилопы Кобы?

И сказала себе Буки, что все божьи создания имеют право вкушать от щедрот творца, и решила отныне тоже кормиться травой. В тот вечер Буки снова не нашла никакой добычи и легла пораньше на пустое брюхо, чтобы уже с рассвета выбрать себе пастбище получше. Ночью, даже при свете луны, ей не хотелось щипать что попало, как этот обжора Лебэр.

К тому же Буки знала: едоки травы, что носят рога, ни за что не притронутся к траве ни губами, ни зубами, пока солнце не встанет со своего ложа и не высушит росу.

Вышла Буки поутру из своего дома и побежала по узкой тропинке, выискивая подходящую траву: не слишком высокую и не слишком низкую, а главное, не такую сырую.

Бежала она и обнюхивала мокрый еще песок, надеясь унюхать то мясо, которое ей ночью снилось да куда-то исчезло с первым криком петуха.

И вдруг Буки остановилась, присев на все четыре свои жилистые лапы с острыми когтями. Путь ей преградили длинные тени, отброшенные первыми лучами солнца. Подняла гиена Буки свою тупую оскаленную морду и увидела перед собой буйвола Йока, антилопу Кобу и старого барана Н'Кхафа. Они стояли бок о бок, словно собрались на утренний совет, и рога их были опущены навстречу гиене. В первых лучах зари рога походили на раскаленные кинжалы, только что вынутые Теггом-кузнецом из горна.

— Мирной ли была ваша ночь? — приветствовала их Буки.

— Джаме рек! Мир был с нами! — ответили ей буйвол, антилопа и баран, и голоса их показались гиене чуть ли не угрожающими.

От обильной еды прояснился обычно замутненный разум буйвола Йока, улетучился страх, денно и нощно терзавший антилопу Кобу, и перестало трепетать, как овечий хвост, сердце барана Н'Кхафа. Они стояли все трое перед гиеной, заслоняя от нее восходящее солнце, выставив вперед крутые лбы с могучими рогами.

— Какая удача, что я вас встретила! — воскликнула гиена Буки. — Помогите мне добрым советом. Я ищу траву, хорошую траву, лучшую траву!

— Траву? — переспросил буйвол Йок.

— Хорошую траву? — удивилась антилопа Коба.

— Лучшую траву? — проблеял баран Н'Кхаф. Все трое вскричали в один голос:

— Для чего тебе трава, мамэ Буки?

— Для того, чтобы есть ее, как все! — ответила гиена.

— Боюсь, что ты опоздала, мамэ Буки, — сказал ей буйвол Йок. — С этой ночи траву, как бы много ее ни было, дозволяется есть только тем, у кого рога.

— Как же так? Почему? — всполошилась гиена Буки. — А собака Кхадж! А кот Бунду? Ведь они издавна щиплют траву, а у них нет рогов!

— Ты забываешь, что для кота Бунду и собаки Кхадж трава не еда, а всего лишь лекарство от боли в животе и для очищения крови, — ответил ей баран Н'Кхаф, который многому научился с тех пор, как его хозяин-марабут повесил ему на шею два амулета.

— Лебэр-бегемот опустошает речные берега и пожирает один больше всех ваших родичей, полагая, наверное, что его видит только Вер-луна. А ведь у него нет рогов! — вскричала Буки.

— Ест он много, это верно, — согласился буйвол Йок. — Но ты своими маленькими глазками ничего не разглядела ночью. У Лебэра есть рожки, правда, еле заметные на его большой корявой голове. А у его братца носорога М'Бэса целых два огромных рога на сморщенном носу.

— Но ведь Ниейе-слон тоже объедает целые поляны, — стояла на своем гиена Буки.

— Ты сравниваешь себя с Ниейе? — насмешливо спросила антилопа Коба.

— Да нет же, нет! — прогнусавила Буки. — Я хочу только сказать, что у Ниейе, как и у меня, тоже нет рогов.

— Ниейе мудр и могуществен и может в любое время переставить бивни себе на лоб. Так он и делает, когда ему хочется. Тогда вместо бивней у него появляются рога.

— А Гелем-верблюд! У него ведь нет рогов! И все-таки этот урод выщипывает своими губами столько травы, сколько он и поднять бы не смог!

— У Гелема-верблюда есть рога, — уверила гиену антилопа Коба, — только он их прячет в своем горбу.

Тень трех пар рогов на земле перед Буки уже растаяла, но три пары рогов по-прежнему были уставлены остриями прямо в морду гиены.

Гиена Буки отступила на три шага, еще на три шага, еще на три, повернулась, приседая на скрюченных задних лапах, и отправилась по уже просохшей тропе искать себе рога.

Засуха в предыдущие годы была такая, что даже Большая река превратилась в маленький ручеек. Звери в саванне гибли тысячами, мертвые тела лежали повсюду в таком множестве, что даже самые жадные из племени гиен объелись падалью и животы у них болели, не переставая, семижды семь лун.

Но с тех пор миновало много времени, валявшиеся на земле скелеты давным-давно были обглоданы гиенами и родичами Танна-стервятника и очищены добела бесчисленными потомками Маньяна Красного Муравья. А потом за них принялись ветер, и солнце, и дождь, и теперь эти кости трудно, вероятно, было сыскать под песком и травой.

Но гиена Буки повернула на север и побежала к Большой реке.

Был уже вечер, когда на самой верхушке большого термитника Буки увидела два антилопьих рога, два прекрасных рога, торчащих из глины. По-видимому, то был фетиш, и укрепил на термитнике эти рога какой-нибудь знахарь-колдун, но гиене до этого не было дела! Выдернула она рога из глины и побежала к Теггу-кузнецу.

Тегг-кузнец ничему не удивлялся, потому что хорошо знал людей и зверей. Однако, когда ночью его разбудила гиена, кузнец вытаращил глаза.

Предки гиен и кузнецов были когда-то в дальнем родстве, а потому Тегг называл Буки только ее родовым именем. И сказал он гиене:

— Ты в своем уме, Н'Джур? Хочешь, чтобы я приделал тебе рога? Да слыхано ли такое? Зачем тебе это?

— Тегг, мой родич, тебя это не касается. Представь себе, что я — гиена особой породы, и делай свое дело! Укрепи мне рога на лбу.

— Чем же я их прикреплю?

— Шипами, конечно!

— Но у меня не осталось шипов!

— Так сделай новые! Дюжины должно хватить.

— Вбить тебе дюжину железных шипов в лоб? Тегг-кузнец чуть не задохнулся от изумления.

— Почему бы и нет? Надо, чтобы рога держались крепко. А череп у меня прочный, не расколется!

— Но сын мой уже спит. Не стану же я его будить!..

— Я сама поддерживала огонь в горне, когда сын твой еще не родился, — оборвала его гиена Буки и принялась раздувать мехи.

Тегг раскалил в горне кусочки железа, выковал на наковальне двенадцать шипов, а потом бросил их в воду, в калебас из красного дерева.

Когда шипы остыли, гиена Буки подставила кузнецу свой толстый лоб, и Тегг-кузнец накрепко прибил ей оба рога.

Вернулась Буки к себе, но не успела даже вздремнуть, потому что запел первый петух. Вскочила гиена и побежала по тропинке, которая вела к пастбищу.

Всполошились буйвол, и баран, и антилопа, и все их родичи, завидев рогатую Буки.

— Ли лане ла, вайе? (Что это такое?)

— Мо! Ки кане ла? (О, кто же это?)

— Ки кане вайе? (Кто же это такой?)

— Я гиена особой породы! — ответила им Буки. — Скоро ли мы пойдем на пастбище?

Ей объяснили, что, пока солнце не выпьет всю росу, никто не должен касаться травы ни губами, ни зубами, ни языком. Тот, кто наестся мокрой травы поутру, раздуется, как бурдюк, и лопнет!

Наконец солнце встало со своего ложа и начало тяжело подниматься в гору. И тут Буки показалось, что солнце заметило ее и остановилось. Остановилось и уставилось в изумлении на ее рога. И все лучи его засверкали, заиграли на шляпках двенадцати шипов, вбитых в толстый лоб гиены Буки.

Подошла Буки к газели Кевель и спросила:

— Кевель, у тебя не кружится голова?

— Нет! — ответила газель и на всякий случай отскочила подальше от странной соседки.

— А у меня кружится, — пробормотала Буки. — С чего бы это?

Солнце грело все жарче, лучи его давили на шипы Тегга-кузнеца, шипы давили на рога, и рога давили на лоб гиены все сильнее.

Подошла Буки к буйволу Йоку и антилопе Кобе и спросила, вздыхая:

— Почему я вас плохо различаю? У меня такое чувство, будто весь мир повис у меня на рогах!

— Как это, весь мир на рогах? — удивился буйвол Йок. А антилопа Коба сказала:

— Странно.

И тут наконец буйвол Йок подал знак и сказал:

— Трава подсохла. Можно начинать! Гиена Буки сделала один шаг.

Солнце ударило ее по рогам, украденным из термитника.

Гиена Буки сделала второй шаг.

Солнце ударило ее по шипам, вбитым Теггом-кузнецом.

Гиена Буки сделала третий шаг.

Солнце раскалило шипы, вбитые в толстый лоб гиены, голова ее отяжелела, хребет согнулся, дрожащие лапы разъехались, и гиена Буки свалилась без памяти.

Так и не довелось гиене Буки отведать травы!

Как Буки воскресла

В тот год Буки-гиена почему-то забыла о своих привычках и решила вскопать и засеять поле, как все ее соседи.

Но гиена ничего не понимала в крестьянской работе, а потому пришла она к всезнающему зайцу Лёку и сказала ему:

— Если ты мне поможешь выбрать участок и расскажешь, как надо возделывать землю и что на ней сеять и сажать, я сил не пожалею! Я буду копать, и рыхлить, и сажать, и сеять, и окучивать, и пропалывать. У меня будет лучшее поле в деревне! Так я решила! Надоело мне каждый раз, когда у всех созревает урожай, бегать и попрошайничать, а то и воровать на чужих полях.

— Превосходная мысль, сестрица Буки! — живо откликнулся Лёк. — Я так рад, что ты решила быть не хуже других. Если хочешь, я тебе помогу. Но ты сама сделаешь самую тяжелую работу и, конечно, отдашь мне за совет и помощь половину первого урожая.

— Я согласна, — ответила Буки. — Работа меня не пугает, а без твоих советов мне не обойтись.

Когда пришло время полевых работ — незадолго до начала дождей, — Лёк прискакал к дому Буки. Он вызвал гиену, отвел ее на равнину и сказал:

— Земля здесь принадлежит тому, кто ее возделывает. Выбирай себе любое поле любого размера. За эту неделю ты должна вырвать все кусты, сложить их в кучу и сжечь, а потом вскопать наше поле. А я приду и рассыплю по полю золу, чтобы удобрить землю.

Буки с рвением принялась за дело, и через неделю ее поле было раскорчевано и вспахано, выровнено и взрыхлено лучше всех других полей деревни. И когда начались дожди, Буки с Лёком посадили маниоку и сладкие бататы и посеяли арахис и гомбо.

И взошли на их поле самые сильные ростки арахиса и гомбо, и завязались самые крупные клубни маниоки и бататов. Через месяц все в округе восхищались полем гиены. Крестьяне приходили полюбоваться, как тянутся вверх высокие стебли маниоки и как стелются по песку ползучие стебли бататов; под широкими листьями их уже появились завязи. И арахис, посеянный прямыми рядами, был тщательно прополот и ухожен.

Буки гордилась своим полем, думала о богатом урожае, и мечтала, что наконец-то она наестся до отвала.

А Лёк подумывал, как бы ему не попасть впросак, когда придет время дележки.

Дожди шли и шли, а потом стали выпадать все реже. С каждым днем становилось жарче, и урожай начинал созревать на полях.

Сначала убрали гомбо, но гомбо вовсе не интересовало Буки, и его разделили поровну. То же самое было и с тыквами и даже с арахисом, — раздел обошелся почти без всяких споров и ссор.

Но в земле еще оставались сладкие бататы, а главное — сочные коренья маниоки. Жадная Буки спала и во сне видела сотни и сотни вкусных корней и клубней. И все чаще приходило ей в голову, что их уговор — все делить пополам — просто несправедлив! И однажды сказала Буки зайцу:

— Лёк, я выкорчевала и вскопала все поле, а ты только болтал да прыгал вокруг. Подумаешь, рассыпал золу по полю — это же легче легкого! А поэтому я считаю: большая часть остального урожая должна достаться мне!

— Да ты что, опомнись! — возмутился Лёк. — Без меня ты бы вовсе ничего не собрала, а мои советы стоят в десять раз дороже всей твоей работы. Наоборот, это я должен получить большую долю бататов и маниоки.

И так раз от раза, день ото дня споры их разгорались и ожесточались. Они глаз не спускали друг с друга, и каждый боялся остаться в дураках.

Буки-гиена, все это знают, не очень-то умна. Однако она придумала хитрость, которая чуть было не удалась.

Однажды, когда маниока и бататы уже дозревали, приплелась гиена вечером в свою хижину и упала, корчась от боли. Забеспокоились ее дети, столпились вокруг Буки.

— Несчастные мои детки! — простонала гиена. — Бедные мои сиротки, я умираю! Я съела падаль отравленного зверя. Наверное, охотник убил его стрелой, смазанной ядом. Чувствую, жизнь покидает меня…

Молодые гиены принялись визжать и плакать, а Буки еще сильнее корчилась и стонала.

— Ой, вайе-вайе! Если я умру раньше, чем друг мой заяц успеет прибежать, скажите ему: я оставляю ему весь урожай маниоки. Надеюсь, он вас не обидит! Но он должен выполнить мою последнюю волю: пусть меня похоронят на нашем поле, где я столько работала в поте лица…

Когда Лёк вернулся в деревню, ему рассказали, что Буки сожрала в лесу отравленную падаль и умирает. Зайца это не слишком удивило. Он-то знал, как Буки жадна и неразборчива в еде. И Лёк уже начал прикидывать, какую выгоду он получит от смерти Буки. Ведь надо же, как ему повезло!

И вот с радостным сердцем, хотя и с грустным видом побежал он, опустив уши, к дому Буки.

Но когда заяц вошел во двор, он увидел, что там собралось уже полдеревни, и понял, что опоздал, гиена испустила последний вздох.

Заяц заплакал и запричитал:

— Буки, моя сестрица, дорогая моя помощница! Ты столько работала на нашем поле! Какое несчастье, какое горе! Теперь уже ты не увидишь нашей превосходной маниоки, которую я собирался тебе уступить без дележки… О, горе, горе!

Тут дети Буки рассказали зайцу о последней воле своей матери и поручили ему похоронить ее, как она того пожелала.

Сами понимаете, заяц был рад-радешенек поскорее закопать гиену, чтобы потом, уже ничего не боясь, дожидаться спокойно, пока маниока и бататы не станут крупными и сочными.

Вырыл Лёк на краю поля неглубокую яму, только чтобы Буки в ней уместилась, и дети Буки похоронили гиену.

В эту ночь заяц спал спокойно. Он был уверен, что теперь-то гиена его не обворует!

Но Буки, как вы уже догадались, была не мертвее Голо-обезьяны или М'Бам-Ала, кабана-бородавочника, которые днем и ночью разоряют и грабят крестьянские поля.

Едва пришла ночь и заяц спокойно заснул, Буки вылезла из могилы, стряхнула песок, прокашлялась, прочихалась, протерла глаза и принялась за сочную маниоку. Она нарочно вырывала корни в разных местах, чтобы заяц ничего не заметил.

К рассвету наелась гиена до отвала и снова зарылась в свою яму, выставив наружу толстый полый стебель проса, чтобы легче было дышать.

Как и каждый день, Лёк с утра побежал осматривать свое поле.

«Сейчас, когда эта грязная тварь подохла, можно и не спешить, — думал заяц. — Сейчас я могу подождать, чтобы все коренья и клубни дозрели».

И вдруг он заметил, что на поле тут и там не хватает растений. Может быть, завязи погибли? А может быть, какой-нибудь бедолага не удержался и украл пару клубней, чтоб утолить свой голод?

«Стоит ли беспокоиться из-за такой малости, когда весь урожай теперь мой!» — рассудил заяц.

На следующую ночь «покойница» Буки снова воскресла и снова до утра обжиралась самой сочной маниокой, самыми спелыми бататами. И так было все ночи подряд.

Как всегда, погубила гиену ее жадность. Она столько съедала и столько портила в спешке корней и клубней, что Лёк не на шутку встревожился. И решил он застать врасплох вора, который опустошал его поле.

Когда снова смерклось, забрался заяц под широкие листья бататов и затаился, чутко прислушиваясь и зорко приглядываясь.

Каково же было его изумление, когда он увидел перед собой покойную гиену Буки, ту самую Буки, которую он сам хоронил неделю назад! Как ни в чем не бывало, она выкапывала бататы и маниоку и жрала все подряд, давясь от жадности…

С трудом сдержал Лёк свою злость и не выскочил из-под листьев бататов. Но поклялся жестоко отомстить. Еще бы! Его, всем известного хитреца, провела такая глупая тварь!

Лёк дождался рассвета, когда Буки с набитым брюхом спряталась в свою могилу, и вернулся домой.

С утра раздобыл он шкуру красно-рыжей обезьяны, набил ее соломой и сделал чучело, во всем похожее на живую обезьяну. Привязал он чучело к толстенному колу, и днем, пока никто не видел, вбил этот кол как мог глубже на поле, недалеко от могилы Буки. Обмазал все чучело самым липким клеем и, весьма довольный, вернулся к себе и улегся спать.

В тот же вечер, едва стемнело, голодная, ненасытная Буки снова выбралась из могилы. Она уже принялась за сбор урожая, как вдруг заметила на поле обезьяну. Обезьяна смотрела на Буки с молчаливой усмешкой.

Не хотелось гиене, чтобы ее кто-то видел, но потом она подумала, что это вор, который крадет у нее маниоку, крадет ее бататы, — и чуть не задохнулась от ярости.

Бросилась Буки к обезьяне и зарычала:

— Эй ты, распроклятый Голо! Отныне и навсегда запрещаю тебе и всем твоим сородичам появляться на этом поле. Потому что это поле мое! Убирайся, да поживей!

Однако обезьяна стояла невозмутимо на задних лапах и презрительно молчала.

Разъяренная Буки подскочила ближе. Но рыжая обезьяна даже не шевельнулась.

— Ах, так! — рявкнула Буки. — Я еще не видела столь наглой обезьяны. Ну ты сейчас раскаешься!

И — пан! — Буки дала обезьяне пинок. Каково же было изумление гиены, когда задняя лапа ее прилипла к обезьяне!

— Ах, вот как? — захрипела она. — Ты посмел схватить меня за ногу, проклятый Голо? Получай же!

И — бах! — Буки дала обезьяне пощечину. И передняя лапа гиены тоже прилипла.

И — пан! И — бах! Все четыре лапы гиены приклеились намертво.

Обезумев от ярости, Буки впилась в горло обезьяны своими могучими челюстями.

И только тогда, когда она почувствовала под зубами солому и клей, поняла Буки, что попалась в ловушку. Но слишком поздно! Она не в силах была даже зубы разжать и еле дышала. Так и провисела гиена на проклятом пугале всю ночь, скуля и задыхаясь.

А наутро — нетрудно догадаться — заяц Лёк поднялся чуть свет.

Разбудил он своих соседей и всем сказал:

— Приходите ко мне на поле! Сегодня я собираю урожай. Для всех, кто придет мне помочь, я устрою большой праздник с угощением!

Отправились Лёк и его друзья на поле и застали там гиену Буки в самом плачевном виде.

— О господи! — вскричал заяц. — Посмотрите, рыже-красный дьявол уносит труп нашей Буки! Рассвет застал их не вовремя, вот они и застыли на месте…

— Чему же тут удивляться? — поддакнула зайцу лань М'Билла. — Дьявол давно уже должен был унести эту грязную пожирательницу падали!

— Что же нам делать? — спросила черепаха М'Боната. — Не можем же мы оставить этих зловредных духов возле самой нашей деревни.

— Да, надо их сжечь! — решил Лёк.

И вот звери начали складывать у ног Буки солому и хворост. А гиена Буки не могла уже даже стонать: язык ее прилип к чучелу, а ноздри забила солома. Все старались от души, но больше всех старался заяц. Он таскал солому и хворост, подскакивал и шептал на ухо гиене Буки:

— Ты думала, что Лёка можно провести? Ха-ха!

— Ты не знала, что Лёк всех умней и хитрей?

— Теперь ты увидишь, что никто не может справиться с Лёком-Сенэ, Лёком-Сенегальцем!

Заяц сунул в солому головешку и раздувал ее до тех пор, пока пламя не взвилось, опаляя шерсть гиены.

Огонь растопил клей на чучеле, и Буки рванулась из последних сил. Она кое-как разжала пасть, оторвала от чучела лапы и выскочила из пламени и дыма. Бросилась Буки к ближайшей заводи и с визгом прыгнула в воду.

В ужасе убежали все помощники Лёка в деревню. Но заяц особенно не огорчился. Спокойно собрал он весь урожай и сложил в отдельные кучи бататы и маниоку. Он был уверен, что даже воскресшая Буки теперь уж не явится требовать свою долю.

Вот с тех пор у всех гиен на теле черные пятна — подпалины.

И с того же самого дня гиена Буки решила никогда больше не возделывать землю. Никогда и ни за что! Особенно вместе с зайцем Лёком, какие бы превосходные советы он ни подавал!

Буки в яме

Как-то раз на закате дня бродила гиена Буки Н'Джур по саванне и принюхивалась: нет ли где падали. И внезапно свалилась в глубокую яму. Тщетно пыталась она выбраться; яма была слишком глубока и стены ее слишком круты. Взвыла гиена и принялась звать на помощь. Наконец услышала ее телка. Подошла она к яме, посмотрела на Буки и спросила:

— Ну, что ты там воешь?

— Вызволи меня отсюда, прошу тебя! — взмолилась гиена.

— Я не так уж глупа, — ответила телка. — Я знаю, как ты расправляешься с беззащитными телятами, когда они больны или слабы от голода. Так что сиди в этой яме, для нас же лучше!

— О дорогая, ты жестоко ошибаешься. Ты явно спутала меня с каким-то другим зверем. Наоборот, я ваш лучший друг! А тебя я буду защищать даже от львов и пантер, если понадобится.

Телка была простодушна и неопытна, и Буки ее быстро уговорила.

— Хорошо, — согласилась телка. — Я согласна тебе помочь, но не знаю как. Подскажи!

— Это очень просто, — молвила Буки, — ухватись за куст на краю ямы и спусти вниз свои задние ноги и хвост. Я уцеплюсь за твой хвост, и ты меня вытащишь. Ты ведь сильная!

Телка так и сделала. Ухватилась Буки за телячий хвост, телка вся напряглась, как лук, и потащила гиену из ямы. Держится Буки за хвост зубами, вцепилась когтями в задние ноги телки, царапает ее, рвет кожу. Несчастная телка вытащила гиену, но сама была вся изранена и измучена. И решила гиена Буки прикончить свою спасительницу и подкрепиться ею. И уже открыла свою пасть…

К счастью, поблизости был Лёк, он все это видел. Бедная телка обратилась к нему:

— Друг мой Лёк, беги, позови пастуха, моего хозяина, или даже Гайенде-льва, нашего повелителя! Я спасла этого ужасного зверя, а он меня жестоко ранил и хочет меня растерзать. Я так ослабла, что еле на ногах стою.

Забеспокоилась Буки. Она знала, что ни пастух, пи лев ее не помилуют. И решила она схитрить.

— Друг мой Лёк, — заговорила гиена Буки сладким голосом. — Эта телка все выдумывает! Послушай меня, я тебе все сейчас расскажу.

— Хорошо, я слушаю, — сказал заяц Лёк. — Всем известно, что я справедлив. Но я должен знать, как все было на самом деле. Лишь тогда я смогу решить, кто прав, а кто виноват. Самое простое — начать с самого начала. Ты, Буки, спустись обратно в яму, а ты, телка, займи свое место и уцепись за куст!

«Ладно, — подумала Буки, — сейчас я надую этого проныру, докажу ему, что я пи в чем не повинна!» И гиена спрыгнула обратно в яму. Расхохотался заяц Лёк и сказал глупой телке:

— Возвращайся-ка ты в свое стадо и больше не пасись одна! Впредь будь осторожнее. А ты, Буки, посиди здесь и подумай о том, что надо благодарить тех, кто тебя спасает. Да будет это тебе уроком!

А вы что думаете об уроке зайца Лёка, справедливого судьи?

Как Буки хотела снести яйца

Ранним утром, еще по росе, едва заяц Лёк отыскал в песке ямку посуше, к нему подбежала гиена Буки.

— Чего это ты от меня всегда прячешься? — спросила она с угрозой.

— А чего мне от тебя прятаться? — возразил заяц Лёк, хотя прекрасно знал десятки причин, почему он и все его родичи избегали гиену Буки.

Солнце еще не взошло, трава была мокрой, лапы зайца не высохли, а зубы гиены были слишком близко от его хребта. Поэтому заяц Лёк повторил:

— С чего мне от тебя прятаться, почтенная Н'Джур? Я просто нашел себе ямку, где прохладнее, чем в траве у тропинки.

— Ах, вот оно что! — прогнусавила гиена Буки. — А я вот вся промокла ночью, схватила насморк и кашель. Слышала я, будто парное молоко — лучшее средство от хрипоты. Слушай, Лёк! Тут неподалеку одна, без пастуха, пасется корова Нагг. Вымя у нее полнее, чем полный бурдюк. Пойди-ка поговори с Нагг, пока пастух не вернулся. А я подберусь сзади и пососу хоть немножко теплого молока!

Заяц Лёк знал, с кем имеет дело. Уж если Буки-гиена привяжется, от нее так легко не отделаешься.

Пришлось зайцу побежать к корове Нагг.

Всем известно, что Нагг ничему толковому не научилась ни дома, ни в школе. Однако она все-таки понимала, что сырая от росы трава не на пользу ее брюху. В тот ранний час корова Нагг медленно отщипывала верхушки побегов травы, которые слабые лучи утреннего солнца и ветерок уже немного подсушили.

— Здравствуй, Нагг! — обратился к ней заяц. — Я давно уже тебя заметил, но трава была слишком сырой и я не мог к тебе подойти…

Корова помотала головой. Заяц думал, что она приветливо и вежливо кивает на его любезные слова. И вдруг услышал мрачное мычание, предсмертный стон боли, от которого у него ощетинились все волоски на шкуре и уши встали торчком.

Нагг повалилась на бок, и гиена Буки стала раздирать ее тушу на части.

Зайца Лёка трудно было чем-нибудь удивить. От Буки он ждал любой пакости. Он посмотрел на издыхающую корову и сказал:

— Где же мы теперь найдем молоко?

— Молоко? Ха-ха! — захохотала Буки. — Плевать мне на молоко! Что я, сосунок? Ты взгляни лучше: сколько в этой корове мяса, сколько костей! Это же не просто удача, это подарок богов. Помоги мне разделать тушу, тогда нам будет легче утащить ее отсюда. Я знаю Малала-пуло, ее пастуха, и вовсе не хочу с ним сегодня встречаться. Если он застанет меня здесь…

Пришлось Лёку разделывать тушу Нагг, помогая своей опасной соседке, с которой, того и гляди, попадешь в беду!

А солнце между тем наконец взошло, и саванна пробудилась после долгого крепкого сна. Отовсюду слышались звериные и птичьи голоса. Даже самые отъявленные сони просыпались, громко зевая. Надо было как можно скорее уходить подальше от этого места. Того и гляди, сюда кто-нибудь нагрянет!

И заяц предложил Буки:

— Давай я сбегаю за хворостом для костра! Но Буки возразила:

— Сырое мясо куда лучше на вкус!

— А я больше люблю мясо жареное, печеное и даже вареное, — ответил ей заяц.

— Ладно, будь по-твоему! Только за хворостом пойду я сама, — решила Буки-гиена, опасаясь, что заяц всполошит и приведет к ее добыче всех обитателей джунглей.

И гиена отправилась за хворостом.

Заяц Лёк подумал, что с него хватит неприятностей, сейчас, пожалуй, самое время удрать.

Все зайчата с самого детства с молоком матери впитывают страх перед гиеной и отвращение к ней. Они учатся никогда не упускать возможности сыграть с гиеной Буки злую шутку.

Потряс заяц головой, похлопал длинными ушами и только тогда наконец избавился от страха, который испытывал с того самого мига, когда гиена застала его в песчаной ямке.

Он отпрыгнул в сторону, посмотрел направо, посмотрел палево и, чтобы немного размяться, поскакал к баобабу, тень которого тянулась к туше глупой коровы Нагг.

Обежал заяц вокруг баобаба и вдруг замер, подняв мордочку и наморщив нос. В стволе баобаба он заметил дупло.

Заяц быстренько перетаскал по частям в дупло мясо и кости, требуху и шкуру коровы, оставил одну лишь голову, да и ту зарыл в землю, так что снаружи торчали только рога. А сам спрятался в дупле и скорчился там, как погребенный воин.

— Лёк! Эй, Лёк! — услышал он голос Буки. — Где ты, сын беды? Что ты сделал с моей коровой? Я вижу только нахальных мух, которые пьют ее кровь наперегонки с ненасытной жадной землей!

Буки тащила огромную вязанку хвороста и так сгибалась под этой тяжестью, что ее зад, и без того обвислый, волочился по траве.

— Мы здесь, я и твоя корова! — ответил ей глухой голос, похожий на отдаленный рокот боевого тамтама.

— Где это, здесь? — спросила гиена Буки, поворачиваясь во все стороны.

— Здесь, под землей! Когда ты ушла, ненасытная земля разверзлась и поглотила нас. Я вишу, зацепившись за коровьи ноздри, и ничего не вижу. Подо мною черная бездонная дыра. Наверное, только коровьи рога нас и держат, меня и голову этой несчастной Нагг.

Голос звучал неизвестно откуда, печально и глухо, как далекие отзвуки грома.

Буки сбросила хворост и закрутилась, низко приседая. Вдруг она заметила коровьи рога, торчащие из земли. Ухватилась гиена за рога, дернула — и полетела вместе с коровьей головой кувырком!

— Хум-хум! — рявкнула Буки, поднимаясь. — Видно, у земли и впрямь острые зубы и ненасытное брюхо… Лёк! Эй, Лёк! Где ты теперь, сын беды?

— Зде-е-есь!..

— Где?

— Зде-е-есь!

Ба-Нйоли, страусиха, пробегала неподалеку и услышала вопли Буки и глухой, странный голос, от которого загудела ее маленькая страусиная голова. Подбежала она, захлопала крыльями и затанцевала вокруг гиены, как борец.

— Что случилось, почтенная Буки? — спросила страусиха Ба-Нйоли.

Рассказала ей Буки-гиена, что потеряла Длинноухого.

— Лёк, эй, Лёк, где ты?

— Я зде-е-есь!

— Наверное, он на дереве, — сказала страусиха Ба-Нйоли, поднимая маленькую голову.

— Нет! — ответила Буки-гиена. — Голос слышится из-под земли. Лёк, о Лёк, где ты?

— Я зде-е-есь!

Страусиха Ба-Нйоли обежала, приплясывая, вокруг баобаба, заметила дупло и сунула туда свою маленькую голову.

— Да вот же он, внутри дерева! — крикнула она гиене Буки.

— И корова тоже там?

— Какая корова? Чья корова?

— Это не твое дело. Посмотри и скажи мне: Лёк там один или вместе с коровой?

— Подожди, я просуну голову подальше…

И Ба-Нйоли засунула в дупло баобаба не только маленькую голову, но и почти всю свою длинную шею, голую и красную, как зад обезьяны Голо.

Заяц Лёк быстро отодрал от ствола баобаба прядь крепких волокон и сделал из них петлю. Когда Ба-Нйоли просунула в дупло голову, заяц накинул ей петлю на шею и затянул посильнее.

— Вуйе яйе о! О, моя мама! — застонала Ба-Нйоли. — Ты меня душишь, Лёк! Отпусти меня, умоляю… Я сейчас снесу яйцо… и мое яйцо… разобьется! Отпусти! О, я так и знала… я снесла яйцо… Ты видишь его, Буки? Оно не разбилось?..

— Конечно, разбилось, да еще как разбилось! — ответила гиена, доедая белок и желток и вылизывая скорлупу огромного страусиного яйца. — Но утешься, оно не пропало зазря. Давно я не пробовала ничего вкуснее, честное слово. Почаще бы такое случалось!

Заяц Лёк услышал слова гиены, услышал, как она жадно причмокивает. Отпустил он страусиху и сказал гиене Буки:

— Право же, Буки Н'Джур, ты еще глупее, чем я думал. Твои собственные яйца еще крупнее и еще вкуснее яиц Ба-Нйоли. Но верно сказано: всегда кажется, будто кускус у соседки вкуснее!

— О чем ты говоришь? — всполошилась Буки. — Разве я тоже несу яйца?

— Ну конечно, как и все другие звери и птицы, тетушка, как и все на свете! Как курица Ганар, как жаба М'Ботт, как Джайна-змея и как рыба Джэн. Ты тоже несешь яйца, как и все на свете. Надеюсь, ты не станешь этого отрицать?

— Уверяю тебя, дядюшка Лёк, я об этом сама ничего не знала!

— Ну, это меня вовсе не удивляет. Ты ведь никогда не оглядываешься назад! Ты рыщешь, ищешь, вынюхиваешь, выискиваешь и суешь свой нос всюду, кроме того места, где он бы тебе больше всего пригодился. Впрочем, ты, наверное, давно уже потеряла нюх!

— А ты сам когда-нибудь ел мои яйца?

— Еще бы, и сколько раз!

— И часто я их несу?

— Так же часто, как все остальные, и может быть, даже чаще, — уверил гиену заяц Лёк.

— Куда же деваются мои яйца? — забеспокоилась гиена. — Что с ними бывает потом?

— То же самое, что было с яйцом Ба-Нйоли. За тобой всегда следят любители яиц и подбирают их на дороге. Тем более что яйца гиены считаются отменным лакомством. Уж я-то в этом знаю толк! И никто не может понять, почему ты сама предпочитаешь им падаль! Все думают, что у тебя просто испорченный вкус…

— Неужели яйца у меня такие же вкусные, как яйцо Ба-Нйоли? — еще раз спросила гиена Буки.

— Говорю тебе: в десять раз вкуснее!

Буки-гиена совсем уже поверила зайцу, но на всякий случай спросила Ба-Нйоли, хотя и знала, что страусиха глупа и мало в чем разбирается:

— Скажи, ты тоже видела мои яйца? Ба-Нйоли-страусихе не хотелось казаться глупее других. Раз Лёк говорит, будто все знают, что Буки несет яйца, значит, так оно и есть. И страусиха подтвердила:

— Конечно, я тоже видела.

— Какая досада, что я одна ни разу их не отведала! — закручинилась гиена Буки.

— И правда, обидно, — согласился заяц Лёк. — Но если хочешь, можешь их попробовать хоть сейчас. Встань на место Ба-Нйоли и просунь голову в дупло баобаба. Я тебе сдавлю тихонько шею, и… сама увидишь! Таким способом ты снесешь столько яиц, сколько сама захочешь. Но у меня условие: когда кончишь нести яйца, ты выпустишь меня из дупла. Клянешься?

— Клянусь! — ответила гиена.

Буки просунула в дупло свой нос, уши, всю голову и толстую шею.

Но заяц, пока говорил с гиеной, уже сплел из волокон баобаба крепкую веревку и сделал большую петлю, куда больше и куда прочнее той, что он накинул на голую шею безмозглой страусихи Ба-Нйоли.

Гиена сунула в петлю свою вонючую морду, свои острые уши и тяжелую голову. И тогда заяц Лёк затянул петлю вокруг ее толстой шеи, заткнувшей дупло баобаба. И потянул изо всех заячьих сил.

Буки так и не снесла яйца.

Гиенам, понятное дело, никогда не нести яиц.

Буки-сирота

Умер старый дед гиены Буки, умер старый Н'Джур, последний и единственный ее родственник.

Ко дню его смерти остался от стада Буки последний единственный бык. И пришлось его зарезать, ибо обычай повелевает в таких случаях принести богатую жертву, одарить неимущих и задобрить всех предков гиен, чтобы они благосклонно встретили дух старого Н'Джура, когда он предстанет пред ними и будет рассказывать о деяниях своего племени.

Буки-гиена не стала звать ни мясника, ни помошника мясника, ни ученика помощника мясника, она не стала звать ни мавра, ни раба мавра, чтобы зарезать, ободрать, разделать и разделить быка, предназначенного в жертву.

Задыхаясь и обливаясь потом, Буки сама зарезала и ободрала быка, кое-как разделала тушу, а вот делить мясо она не стала.

Сошлись к ее дому плакальщицы, уже охрипшие от воплей, собрались огорченные соседи и родичи, чтобы выразить свое сочувствие последней гиене в их краю, последней и единственной наследнице старого Н'Джура. Сошлись и увидели, что Буки сидит перед тремя кучами мяса, — это было все, что осталось от жертвенного быка.

Удивились плакальщицы, соседи и дальние родичи гиены, что так мало мяса им осталось.

Начали они спрашивать:

— А кому достанутся эти три кучи мяса? Нищим странникам? Беднякам? Или, может быть, Буки пожертвует их святым людям?

Но Буки-гиена ответила на это:

— Первая часть — для меня. Вторая часть — для покойного Н'Джура. А последняя часть достанется тому, кто первый ее коснется. Но вы видите, я уже положила на нее мою лапу!

Рыдания плакальщиц смолкли, слова утешения и сочувствия замерли на устах родичей гиены Буки. Старейшего из племени гиен в том краю покойного Н'Джура похоронили кое-как, второпях, и все разошлись, возмущенные и оскорбленные. Только муха Вэнь и ее неисчислимое племя остались с гиеной Буки и не покидали ее, пока гиена оплакивала своего деда Н'Джура… и пока жрала все мясо жертвенного быка.

* * *

Буки-гиена не чтила обычаев предков, не берегла родовых воспоминаний. Схоронила она своего деда Н'Джура, сожрала его быка, очистила все кости добела и решила, что там ей больше делать нечего, а молиться за усопшего и стеречь его могилу ей даже и в голову не пришло.

Покинула она свой опустевший дом, деревню и ушла. И не осталось в том краю никого из многочисленной когда-то семьи гиен. Никто из потомков не воздавал больше должных почестей мертвым предкам, и никто не охранял могил рода Н'Джура.

И решили старейшины: если кто-нибудь еще осмелится назвать себя Н'Джуром, его следует убить на месте без всякого сострадания.

А Буки-гиена все бегала, бегала и как-то поздно вечером забрела в соседнюю деревню. Уселась она под деревом на площади, где собирается совет, и услышала, как Йенекатт, гриот и глашатай, объявляет о решении старейшин.

Встревожилась Буки, вскочила и говорит:

— Пойду-ка я домой!

А потом повернулась к старому кабану-бородавочнику М'Бам-Алу и добавила:

— Прощай сосед, Н'Джур, доброй тебе ночи! Заволновались все, начали вопрошать с угрозой:

— Кого тут назвали Н'Джуром? Кто это Н'Джур?

— А тот, с кем я сейчас попрощалась! — ответила гиена Буки и юркнула в темноту, не задумываясь над тем, что станет с М'Бам-Алом, который остался на площади посреди разгневанных жителей деревни.

Но джунгли, где ветер разносит все новости, когда Тхиойе-попугай и Голо-обезьяна встречаются на тропинках или в ветвях деревьев, внизу или наверху, и начинают судачить и сплетничать, джунгли все слышат и знают. И скоро все узнали, что Буки-сирота стала изгоем без роду без племени и даже без имени, потому что отреклась от могил своих предков.

И теперь за ней следили тысячи глаз, тысячи ушей прислушивались к ее шагам, ей грозили тысячи клыков и когтей, рогов и бивней. Выли джунгли, грозно рычала саванна, вселяя страх в сердце Буки. Куда бы она ни кинулась, ее встречали возмущенные крики, хохот, свист и насмешки.

Буки бежала все дальше и дальше и наконец добралась до земли, где рогатый скот жил рядом с людьми, под их бдительной охраной.

И были там воды изобильные в реках текучих, в заводях стоячих. И, похоже было, скот не подыхал там ни от старости, ни от болезней, потому что Буки нигде не нашла ни одного дохлого ягненка.

Подкралась Буки к полям и увидела мужчин, которые взмахивают мотыгами. И показалось ей, будто мотыги обрушиваются на ее хребет.

Обежала Буки поля стороной и увидела у колодца под деревьями женщин с детьми на спинах. И еще — юных девушек. Они громко пели, хлопая в ладоши, и громче всего в их песне звучало одно имя.

Прислушалась Буки и различила это имя — Келефа Ба!

Когда бросишь в калебас с мутной водой камень алун, муть оседает и вода просветляется. Так и замутненная память гиены Буки прояснилась от этого имени.

Столько раз повторяла его в своих сказках о людях мамэ Буки, бабушка-гиена! Рассказывала она о стране Келефы Ба, единственной стране, где предкам ее, гиенам, не приходилось рыскать в поисках пропитания, где предкам ее и предкам Танна-стервятника и предкам Сакхе, могильного червя, и всем его родичам всегда приносят царские жертвы.

Мамэ Буки была стара и не помнила почти ничего из тех песен, которые пели когда-то в честь ее предков в стране Келефы Ба.

Но теперь голоса женщин с детьми за спиной и голоса юных девушек отчетливо доносились до гиены Буки. И она их слушала. Она жадно слушала песнь благодарности!

Лежал Келефа Ба

На термитнике близ Бариа

Без погребения сорок дней

Под открытым небом.

И только его копье,

Прославленное Тамбо,

Лежало возле него

Под открытым небом…

Пожиратели мертвецов

Слетелись со всех концов,

Но никто не тронул его

Мертвое тело.

Стервятники в небе кружили

И так меж собой говорили:

«Мы не тронем Келефу Ба,

Он кормил нас при жизни досыта

Телами своих врагов!»

Пожиратели мертвецов

Сбегались со всех концов,

Но никто не тронул его

Мертвое тело.

Гиены рычали в чаще

И всем угрожали:

«Горе тому, кто коснется

Останков Келефы Ба!

Всякий раз, идя на охоту,

Он кормил нас при жизни досыта

Добычей Тамбо, копья своего!»

Пожиратели мертвецов

Сползались со всех концов,

Но никто не тронул его

Мертвое тело.

Могильные черви сползались,

Из-под земли вылезали

И шептали друг другу:

«Нам Келефа Ба столько раз

Отдавал свои жертвы!

Мы не станем покойного есть,

Не тронем его останки!»

И Келефа Ба пролежал

На термитнике сорок дней,

Но никто не тронул его

Беззащитное тело.

Сакхе, могильный червь, и его потомки, по всей вероятности, нашептали слова этой песни бабушке всех гиен мамэ Буки. И она иной раз напевала эту песню своим внукам и внучкам, хотя Буки-гиена совсем ее забыла.

Но Сакхе, могильный червь, и его потомство все помнили и спустились под землю, чтобы и там охранять останки Келефы Ба.

Только предки гиены Буки не сдержали слова и ничего не сделали для останков Келефы Ба. Слишком долгим показалось им погребальное бденье над телом героя, да и соблазн был слишком велик. И гиены бежали из страны Келефы Ба.

Смолкла песнь благодарности, утихли крик и смех, женщины с детьми за спиной и юные девушки ушли от колодца, где собирались дважды в день — на рассвете и перед закатом солнца.

Задремала гиена Буки в тощей тени колючего молочая. И разбудил ее плач и крики.

Встрепенулась Буки, повела чутким носом, огляделась и увидела: по тропинке от деревни к полям идет женщина с калебасом на голове и ребенком за спиной.

Была это Кумба-Дёркисс, и несла она завтрак мужчинам. В родной деревне, да и во всех окрестных деревнях про нее говорили, будто Кумба-Дёркисс не боится даже черта, потому что сама она злее всех чертей.

Но откуда было знать это гиене Буки?

Буки, пошатываясь, вышла на тропинку и остановилась перед Кумбой-Дёркисс.

Облизнулась жадно гиена Буки и спросила:

— Послушай-ка, «Завтрак», отчего твой «Обед» так ревет?

Кумба-Дёркисс сразу смекнула, почему гиена назвала ее «Завтраком», а сына ее «Обедом». Повернулась она через правое плечо к своему сыну Магатту, который унаследовал скверный нрав своей матушки и орал изо всех сил, и закричала еще громче, чем он:

— Замолчишь ты или нет? Я уже скормила тебе одну гиену. Неужели тебе этого мало — хочешь еще?

Буки испуганно прижала уши и метнулась в заросли.

Так она и не съела ни «Завтрака», ни «Обеда»,

Лёк и волшебное яйцо

Однажды забрел Лёк в неведомую страну далеко за пределами Сенегала. Завела его туда страсть к дальним странствованиям. И вот решил он переночевать в песчаной норе, со всех сторон окруженной колючими зарослями. Это было весьма разумно, потому что лишь самые маленькие безобидные зверьки могли пробраться между острыми колючками.

Лёк уже устраивался поудобнее на ночь, как вдруг услышал чей-то жалобный голос:

— Лёк, добрый Лёк, освободи меня! Вот уже много дней я в плену у этих колючек. Моя хозяйка, колдунья, отправилась в страну духов, а меня забросила сюда, чтобы никто меня не нашел.

Любопытный Лёк кое-как пролез под колючками и увидел калебас со странными изображениями. Кроме калебаса, говорить было некому, и к тому же он продолжал тихонько стонать.

Лёк не очень-то любил связываться с колдовством, но бежать, наверное, было еще опасней. Поэтому он взял калебас и выбрался с ним из колючек, отделавшись лишь царапинами.

— Спасибо, дружище Лёк, — оказал калебас. — Теперь ты мой повелитель. Приказывай, и я наполнюсь всем, чем ты пожелаешь.

— Неужели это правда? Тогда я хочу хорошего кускуса. У меня давно живот подвело.

Тотчас почуял Лёк вкусный запах, и калебас наполнился отличным жирным кускусом из лучшего мяса.

Представьте себе радость Лёка! Он съел все до последнего кусочка, спрятал калебас в мешок и лег спать.

Наутро, убедившись, что калебас на месте, Лёк отправился дальше.

Через два дня решил он остановиться на отдых под огромным деревом; его густая листва была надежной защитой и от солнца и от дождя.

Не успел Лёк устроиться в тени дерева, как ему показалось, что сверху кто-то его зовет. Прислушался Лёк и разобрал чей-то голос:

— Лёк, добрый Лёк! Спаси меня, умоляю! Моя хозяйка, колдунья, отправилась в страну духов, а меня забросила в гнездо стервятников, отсюда мне не выбраться.

«Вот это да! — подумал Лёк. — Еще одна удача». Но как забраться на дерево? Вспомнил Лёк о своем волшебном калебасе, вытащил его из мешка и приказал:

— Дай мне длинную веревку.

И сейчас же из калебаса стала вытягиваться прочная веревка, она сама поднялась к нижней ветви дерева и крепко к ней привязалась. Лёку осталось только залезть по ней.

Он добрался до гнезда стервятников и увидел там большое черное яйцо, которое жалобно стонало.

— Неужели это яйцо… — начал было Лёк, но он не успел докончить. Яйцо вдруг подпрыгнуло и так хлопнуло его по лбу, что Лёк без памяти свалился в гнездо.

Как сквозь сон он слышал, что яйцо кричало:

— Я не яйцо! Я запрещаю называть меня яйцом! Я камень, обточенный водой, я волшебный камень!

Когда Лёк пришел в себя, он понял, что едва не свалился с дерева и не разбился. Яйцо снова заговорило:

— Лёк, дружище Лёк! Я вовсе не желаю тебе зла. Наоборот! Если ты меня освободишь, ты станешь моим хозяином. Но запомни — я не яйцо. Я волшебный камень. А если кто назовет меня яйцом, тому несдобровать.

— Ладно, ладно, я никогда не назову тебя… — пробормотал Лёк и тут же прикусил язык. Осторожно взял он волшебный камень и спустился с ним по веревке на землю. Потом спрятал калебас и камень в мешок, положил мешок под голову и спокойно заснул.

Хорошенько отдохнув, Лёк отправился дальше, по-прежнему любопытный, веселый и беззаботный. И вскоре дошел он до стен большого города. Спрятался Лёк в кустах недалеко от ворот и задумался.

«Не стоит мне брать с собой эти сокровища, — решил Лёк. — Мало ли что может случиться в незнакомом городе! Еще отнимут!»

Вынул Лёк калебас и приказал ему наполниться золотом. И тотчас на солнце засверкали золотые монеты. Лёк набил ими все карманы. Теперь-то он был уверен, что даже в чужом городе его хорошо встретят — ведь язык золота понимают всюду! Спрятал Лёк калебас и волшебный камень в самой гуще зарослей и беззаботно пошел к городским воротам.

Уже через несколько дней по городу разнесся слух о чужестранце с большими ушами, который сыплет золотом налево и направо. Самые знатные семьи, где были дочери на выданье, приглашали его в гости, соглядатаи и воры следовали за ним по пятам. Но никому не удавалось узнать, кто он и откуда родом. Наконец слухи об этом дошли до самого короля. И король решил дознаться, откуда это у чужестранца такие богатства.

И вот однажды вечером по его приказу солдаты схватили Лёка и, придравшись к какому-то пустяку, отвели его в тюрьму.

Напрасно бедный Лёк спорил и ссылался на законы этой страны. Его отколотили, отняли все золото и заперли в темнице.

Наутро Лёка привели к королю. Стал король спрашивать, откуда у Лёка такие богатства. Но Лёк не хотел отвечать. Тогда король обвинил Лёка в том, что он ловкий вор и все это золото украл у горожан. И приговорил Лёка к смерти.

Лёку ничего не оставалось, как во всем признаться.

— Ваше величество, — сказал он, — отпустите меня на несколько часов, и я принесу волшебный калебас, который дает мне все, что я захочу. Но он слушается только меня одного, и никто не знает, где он спрятан.

Королю очень захотелось получить волшебный калебас, и он согласился. Но предупредил Лёка, что, если он попытается сбежать, солдаты обыщут все королевство, поймают его, и тогда ему несдобровать.

Так Лёку пришлось выдать свою тайну.

Украдкой выскользнул он из города, пробрался к своему тайнику и взял волшебный калебас. Уже через час Лёк вернулся во дворец. Сел у подножья трона, достал калебас и велел ему наполниться драгоценностями. И тотчас у ног короля засверкали всевозможные драгоценные камни, браслеты, кольца. С жадностью бросился к ним король, стал хватать, рассматривать, раздаривать своим женам.

— Лёк, — сказал король, — мой дорогой, мой бесценный друг, ты останешься при мне. Ты меня больше никогда не покинешь, и я удивлю всю Африку своими богатствами!

И вот король стал копить богатства, не давая калебасу ни минуты передышки. Но он так боялся, что Лёк сбежит, что приказал запереть его в золоченой клетке рядом со своей спальней. Ох, несладко пришлось Лёку, привыкшему к просторам саванны, в этой золоченой клетке!

Он угрожал королю, что больше ничего не будет просить у волшебного калебаса. Но король лишь приказал стражникам отколотить его палками. Лёк умолял короля хотя бы выпустить его из клетки погулять, но король боялся, как бы он не сбежал.

Лёк был в отчаянии. Как же это он, самый хитрый из всех зверей, попал в такую западню?

Однажды заметил Лёк, что паук Диаргонь сплел свою паутину в углу его клетки. Лёк догадался, что паука приставили за ним шпионить. И решил этим воспользоваться, чтобы вырваться на свободу.

— Диаргонь, — сказал он, — благодарю тебя, что ты осмелился составить мне компанию, хотя я всего лишь несчастный пленник твоего короля. Ты верный и преданный друг.

Услышав такие слова, Диаргонь весьма удивился и подумал, что Лёк вовсе не такой уж хитрый, как об этом говорят. И, посмеиваясь про себя, он ответил самым ласковым голосом:

— Мне сказали, что ты самый воспитанный из всех жителей саванны, поэтому я и пришел к тебе. Я не очень-то привык к вежливому обхождению.

Лёк целый день болтал с пауком, а ночью, когда все уснули, сказал:

— Диаргонь, помоги мне выбраться из этой клетки. Я припрятал неподалеку еще один калебас, он гораздо больше этого. Мы возьмем его и убежим вдвоем. А на воле я буду делить с тобой все мои богатства.

Диаргонь обещал помочь Лёку, но сказал, что ему надо все обдумать. А сам наутро поспешил к королю и обо всем ему донес.

— Значит, у него есть еще один калебас, и к тому же гораздо больше нашего? — разозлился король. — И он ничего об этом не сказал? Ладно же, мы откроем ему его клетку! Но только для того, чтобы стражники отвели его за этим большим калебасом и доставили обратно во дворец.

Сказано — сделано. Позвал король стражников, отпер дверь клетки и сказал Лёку:

— Ты не ценишь нашей доброты и наших забот, ты все время стараешься сбежать и к тому же нас обманываешь. Ты утаил от нас часть своих богатств! Ты немедля пойдешь под охраной за большим калебасом, о котором говорил этой ночью, и принесешь его сюда!

Лёк стал все отрицать, но стражники набросились на него с палками. И тогда притворился Лёк, что соглашается против своей воли.

Под охраной четырех стражников вышел он из городских ворот и направился к зарослям. Стражники крепко держали его за уши, чтобы он не убежал. Наконец добрались они до тайника. Разгреб Лёк землю и достал свой волшебный камень, похожий на черное яйцо.

— Вот мой калебас, — сказал он стражникам.

— Но это же яйцо! — удивился начальник стражи. Он не успел больше сказать ни слова — яйцо подпрыгнуло и разбило ему голову.

— Проклятое яйцо! — закричал второй стражник, и его постигла та же участь.

— Это волшебное яйцо! — сказал третий.

— Лёк, останови это яйцо! — крикнул четвертый. Крак! Крак! И оба стражника тоже упали бездыханные.

Лёк положил свой волшебный камень в мешок и пошел во дворец.

Король очень удивился, когда увидел, что Лёк вернулся один.

— Где же мои солдаты? — закричал он.

— Они заблудились, — ответил Лёк. — А я вернулся во дворец один, чтобы доказать вам мою преданность.

— Ты принес калебас?

— Вот он у меня в мешке. Но он обретает волшебную силу только рядом с первым калебасом. Прикажите его принести!

Король приказал принести волшебный калебас, который хранил в сундуке под семью замками и доставал только для того, чтобы Лёк по его приказу наполнял калебас золотом и драгоценностями.

Как только калебас очутился в руках у Лёка, он развязал мешок и выкатил к ногам короля свой черный волшебный камень.

— Обманщик! — закричал король. — Мошенник! Зачем мне это яйцо?!

Крак! И в тот же миг яйцо вышибло дух из короля. Королевская голова оказалась не прочнее, чем у его солдат. Вскочили все, заметались, закричали;

— Яйцо! Яйцо! Спасайтесь! Чертово яйцо!

И яйцо разило всех подряд, не зная, на кого броситься раньше.

А Лёку только того и было надо. Сунул он свой драгоценный калебас в мешок и со всех ног бросился из города в саванну. Жаль ему было оставленных во дворце богатств, а еще больше жаль волшебного камня, но без него он как-нибудь мог обойтись.

Вскоре Лёк спокойно выбрался из этого королевства. Никто за ним не гнался, никто его не ловил, — не до этого было: хоронили короля.

Но с тех пор в той стране не увидеть ни одного зайца, будь то днем или ночью. Ни сам Лёк, ни его дети, ни дети его детей туда и носа не кажут.

Лёк и королевская дочь

Было это в те далекие времена, когда люди и звери мирно жили вместе и говорили на одном языке.

На берегах реки Салум жил могущественный король. Была у него прекрасная дочь, которая уже достигла возраста невесты. Все придворные говорили королю, что пора выдать девушку замуж, и каждый втайне мечтал, что выбор падет на него.

Но король очень любил свою дочь и не хотел с ней расставаться.

— К чему спешить? — говорил он.

А когда дольше тянуть уже стало нельзя, он решил придумать для женихов такое испытание, которое, как он рассчитывал, надолго их отвадит.

Посредине королевства рос огромный баобаб. Этот баобаб был такой старый и такой большой, что пятнадцать человек, взявшись за руки, едва могли охватить его бугристый ствол. Король и его дочь со своими придворными часто приходили посидеть в тени этого дерева.

И вот однажды король приказал созвать своих подданных от самого богатого до самого бедного. Собрались все — от знатных юношей, приехавших на белых конях, хвосты которых были выкрашены хной, до несчастного безногого прокаженного, от царя зверей, льва Гайенде, до черепахи М'Бонаты, у которой ушел бы на дорогу целый месяц, не окажись она случайно поблизости. Даже маленький термит Mop-Мак явился.

Заяц Лёк тоже там был, но держался в сторонке, чтобы, в случае чего, успеть сбежать.

Праздник начался с великого пиршества. Женщины без устали приносили калебасы с самой лучшей едой. Было зажарено пятьсот баранов и сто быков. А когда поднялась лупа, музыканты-гриоты заиграли на своих тамтамах и запели песни в честь короля и его дочери, прекрасной, как отражение луны в белых водах реки Салум.

После танцев король встал, все замолчали, и глашатай объявил:

— Наш великий король решил выдать дочь за самого достойного из своих подданных, кем бы он ни был. Все женихи должны пройти испытание и доказать свою силу и ловкость. Только тот, кто сумеет пронзить стрелой ствол священного баобаба, получит в жены королевскую дочь. Испытания назначаются на следующее полнолуние.

Новость распространилась с быстротой молнии. Каждый мечтал жениться на дочери короля. Но как пронзить стрелой ствол чудовищного баобаба?

Уже назавтра все женихи занялись тайными приготовлениями. Каждый старался раздобыть самое упругое дерево для лука и самую прочную тетиву. Один вил тетиву из жил крокодила, другой — из полосок буйволиной кожи. Все кузнецы страны ковали стрелы и делали наконечники из самых прочных и самых редкостных материалов: в дело шли кремень и слоновая кость, медь, железо и зубы акулы. И женихи тайно испытывали свои стрелы на всех баобабах страны.

Вы помните, что заяц Лёк тоже был на празднике, хотя и держался в сторонке. Он задумчиво шевелил ушами, поглаживая усы, и раздумывал, как же ему победить всех соперников.

— Мне-то дочь короля никогда не достанется, — грустно сказал ему термит Mop-Мак. — Я ведь не могу поднять даже самый маленький лук. Да и что ей делать в моем темном термитнике?

— Увы, — ответил Лёк, — я умею искусно стрелять из лука, но разве я могу тягаться с такими силачами, как лев Гайенде или слон мамэ Гнейе? Не стоит об этом думать.

Но Лёк продолжал размышлять. И когда все стали расходиться, он сказал термиту:

— Подожди немного! Давай спокойно доедим то, что осталось от пиршества, а потом рассмотрим получше этот баобаб — ведь это наш главный противник.

И термит Mop-Мак согласился.

Лёк сладко проспал весь следующий день и проснулся на закате. Вечерняя прохлада всегда помогала ему думать.

Неподалеку неутомимый труженик Mop-Мак грыз сухую ветку, превращая ее в тончайшую пыль. Лёк долго смотрел на него, а потом вдруг спросил:

— Mop-Мак, дружище, смог бы ты со своей семьей изгрызть самое большое и прочное дерево?

— Конечно, — ответил термит. — Древесина — моя самая любимая пища. И если нас будет достаточно много, то никакое дерево перед нами не устоит. Ты, наверное, хочешь уничтожить этот баобаб и одурачить короля?

— Вовсе нет, — ответил Лёк. — Король тогда разгневается на термитов и выгонит вас из своей страны. Но я придумал кое-что получше.

— Говори, я слушаю.

— Можешь ты забраться под кору баобаба?

— Это проще простого.

— А смог бы ты прогрызть ствол баобаба насквозь, не трогая коры?

— Конечно, смогу.

— Тогда я женюсь на дочери короля, а тебя назначу главным министром.

Лёк сбегал несколько раз к термитнику и принес к баобабу всех родичей Mop-Мака. И вот они уже принялись прогрызать в стволе дерева туннель. А Лёк незаметно отметил на коре баобаба место, где начинался туннель.

К новолунию все было закончено, и термиты вернулись домой, не оставив никаких следов.

Наконец настал день испытания. Никогда еще на берегах реки Салум не собиралось столько народа. Каждый жених прибыл, нагруженный подарками, окруженный друзьями. Сверкало оружие и золотые украшения, развевались перья красивейших птиц, мелькали пестрые платья женщин, ржали лошади, гремели тамтамы. Король занял свое место напротив баобаба. Рядом с ним сидела его прекрасная дочь, затмевающая красотой всех девушек страны. Трубач дал сигнал, и соревнования начались.

Сначала вперед вышли самые умелые стрелки страны. Но их луки тончайшей работы, их испытанные стрелы оказались бессильны.

Затем вышли знаменитые силачи. Напрягая свои мощные мускулы, они натягивали огромные луки, но все их стрелы гнулись пли ломались.

Воцарилась тишина, когда выступил вперед лев Гайенде. Изо всех сил натянул он свой гигантский лук и, грозно зарычав, выпустил огромную стрелу. Но она лишь наполовину вонзилась в ствол баобаба.

Наконец дошла очередь до слона мамэ Гнейе. Его лук был сделан из целого ствола пальмы, а стрела весила сто килограммов. Все думали, что он-то и станет победителем. Но могучий баобаб лишь покачнулся, когда огромная стрела ударилась в его ствол и отскочила.

Король улыбался. Но в толпе слышался ропот. Все говорили, что король посмеялся над своими подданными, что он просто не хочет выдавать дочь замуж, а потому и поставил невыполнимое условие. Кто же может совершить такой подвиг?

И тогда вперед вышел Лёк с перекинутым через плечо луком, робко подошел к королю и сказал:

— Ваше величество, в моей стране я считаюсь лучшим стрелком из лука. Разрешите мне попытать счастья.

— Что такое? — раздались крики. — Даже лев и слон потерпели неудачу, а тут какой-то несчастный зайчишка! На что он надеется? Какое зазнайство!

Но король сказал:

— Твоя смелость мне по душе, дружище Лёк. Пусть все умолкнут! Я разрешаю тебе испытать судьбу.

Лёк правильно рассчитывал, что все лучники будут целиться в верхнюю часть дерева, где ствол тоньше и мягче. Так оно и случилось. А он попросил термитов прогрызть тайный туннель в самой середине баобаба, где ствол был особенно прочен и толст. Когда собравшиеся увидели, что Лёк целится в самую толстую часть баобаба, все засмеялись над его неопытностью.

Встав на одно колено, Лёк натянул тетиву изо всех сил своими маленькими лапками, тщательно прицелился и пустил стрелу. Стрела просвистела в воздухе, исчезла в стволе баобаба, а затем пронзила кору с другой стороны и вылетела наружу.

Все онемели от изумления. А потом раздались приветственные крики. Такого не видывал еще никто! И даже соперники признали превосходство Лёка.

Король был поражен. Но королю не пристало отказываться от своего слова. Подозвал он Лёка, и Лёк почтительно склонился перед ним.

— Я отдаю тебе свою дочь, как обещал, — сказал король. — Никогда я не думал, что в моей стране найдется столь искусный и могучий стрелок. Назначаю тебя начальником моих телохранителей.

Лёк был очень доволен, и прежде всего потому, что начальники телохранителей сами не стреляют из лука; значит, ему не придется повторять свой подвиг.

Принцесса тоже была довольна столь ловким женихом.

В сказке не говорится, были ли они счастливы.

Но Лёку еще раз удалось всех перехитрить.

Лёк и царь зверей

Давным-давно в Сенегале, как и по всей Африке, звери были хозяевами лесов и саванн.

Заяц Лёк жил тогда в саванне, в высокой траве. Был он самым пугливым из всех зверей, и единственное, что спасало его от гибели, — это быстрые ноги.

Однажды решил Лёк пожаловаться на свою горькую участь царю зверей. В путь он отправился ночью, как все зайцы в мире, и на рассвете предстал перед львом.

Распростерся Лёк перед троном и сказал:

— О владыка саванн и лесов, ты создал меня беззащитным и слабым. Сделай же так, чтобы я стал самым хитрым и умным и мог защищаться от своих врагов. Прошу тебя, дай мне ума и находчивости!

— Да будет так, — сказал царь зверей. — Я выполню твою просьбу и дам тебе столько ума, сколько хочешь, но сначала выполни три условия. Ты согласен?

— Согласен, — ответил заяц.

— Когда будешь уходить, тебе дадут три кувшина. В первом ты мне принесешь черную змею Мамбу, во втором — молоко пантеры Тенэ, а в третьем — хвост бородавочника М'Бам-Ала.

И вот Лёк пустился в обратный путь, нагруженный тремя кувшинами. Он бежал, шевеля ушами, а это, как известно, признак глубокой озабоченности у зайцев.

— Эти кувшины и так тяжелы, — говорил себе Лёк, — но насколько же тяжелее будет их наполнить! Нужно хорошенько подумать и посоветоваться с Ходиок. Я, пожалуй, зайду к нему да заодно отдохну немного.

Друг Лёка — Ходиок, пальмовая крыса, — жила в просторной норе у подножия баобаба. Друзья совещались всю ночь, однако Ходиок, несмотря на весь свой ум, не смогла ничего посоветовать Лёку. Она сказала:

— Царь зверей нарочно придумал такие условия, чтобы посмеяться над тобой, друг мой Лёк.

— Ладно, посмотрим, — ответил заяц.

И утром отправился Лёк к дому Мамбы, черной змеи, взяв с собой первый кувшин с очень узким горлышком.

По дороге Лёк поймал мышь и посадил в кувшин. Мышь от страха отчаянно пищала. Лёк добежал до рощицы, где обычно скрывалась грозная Мамба, поставил кувшин на землю и принялся наигрывать на бамбуковой дудочке. Всем ведь известно, что змеи любят музыку! А пойманная мышь продолжала скрестись и пищать на дне кувшина.

— Замолчи, несносная мышь! — закричал Лёк. — Тебе хорошо, прохладно в кувшине. А мы тут все изнываем от жары.

Услыхала его Мамба, подняла свою страшную треугольную голову. Кто это осмелился нарушить ее покой? Тут до ее слуха донесся испуганный писк мыши. И голос Лёка. Готовый пуститься наутек, заяц кричал еще громче:

— На что ты жалуешься, проклятая мышь? Ты сидишь и толстеешь в своем прохладном жилище. Я еще никогда не видал такой жирной, лоснящейся мыши. И враги тебе не страшны — никто не проникнет в твой дом. Только Мамба могла бы туда заползти, да куда ей, слишком она глупа, чтобы до этого додуматься.

Черная змея Мамба медленно развернулась и пробормотала:

— Ладно, мой милый Лёк, я тебе покажу, глупы ли мы, змеи. Сейчас проглочу эту толстую мышь, а потом доберусь до тебя.

Выползла Мамба из-за дерева, подобралась к кувшину и скользнула внутрь. В тот же миг подскочил Лёк к кувшину и заткнул его горлышко круглым камнем. Потом он отнес кувшин домой и велел своему старшему сыну никого к нему не подпускать.

На другой день взял Лёк второй кувшин, поменьше размером и с широким горлом. Осторожно подкрался он к зарослям, где жила свирепая пантера Тенэ.

Тенэ была голодна и зла и поэтому не хотела кормить молоком своих детенышей.

Лёк небрежно развалился в траве и обратился к сверчку Саллиру, отдыхавшему в тени под большим листом:

— Послушай, Саллир, Белая антилопа сказала мне, что у пантеры Тенэ нет ни капли молока для ее детенышей. Все стадо смеялось над Тенэ. Неужели она такая плохая мать?

Саллир, приятель Лёка, ответил своим скрипучим голосом:

— Пусть твоя антилопа придет, и тогда посмотрим. Я думаю, что у Тенэ молока больше, чем у Белой антилопы. Позови сюда антилопу, а я попрошу прийти Тенэ. Она вовсе не такая злая.

Пантера услышала весь этот спор и тихо подкралась поближе. Лёк весь затрясся, когда увидел среди зарослей ее зеленые глаза.

Пантера была не очень-то умной, но тут она сообразила: если Лёк приведет антилопу, Тенэ будет чем пообедать. И вот приняла она смиренный вид и кротко промурлыкала:

— Саллир, добрый мой друг, ты всегда хорошо поешь. А то, что ты сказал сейчас, мне особенно нравится. Я хочу доказать этим дерзким антилопам, что у меня достаточно молока для моих детей. Только как это сделать?

— Я знаю как, Тенэ, — сказал Лёк, стараясь держаться от пантеры подальше. — Нужно только доказать антилопе, что у тебя добрые намерения. Если я принесу антилопе в этом кувшине немного твоего молока, она нам поверит.

Пантера согласилась, и через несколько минут Лёк уже торопился прочь, осторожно держа свой кувшин.

Но с этого дня Саллир никогда больше не поет поблизости от логова пантеры.

На третий день Лёк взял последний кувшин, который имел форму калебаса. Женщины носят такие кувшины на голове, но Лёк никогда этого не делал; он берег свои красивые уши и боялся их помять.

И вот пришел Лёк на берег реки, где на полях сорго часто бывал М'Бам-Ал, старый бородавочник, известный своим злобным нравом. Он рылся в земле, и его хвост метелкой торчал между колосьев сорго.

Лёк крался за М'Бам-Алом по пятам и размышлял. Вдруг он увидел обезьяну Голо с его сородичами. Они смеялись и дразнили друг друга.

Всем известно: обезьяны подражают всему, что видят. Знал об этом и Лёк. И вот взял он нож, быстро срезал несколько колосков сорго, а потом бросил нож. Тотчас Голо подбежал, схватил нож и — хоп, хоп — стал срезать колосья. А заяц только того и ждал.

— Голо, мой друг, — сказал он, — говорят, будто лучше тебя никто не умеет срезать колосья!

Обезьяны тщеславны, и Голо не был исключением. Лёк воскликнул:

— Посмотрим, такой ли ты ловкий на самом деле! Я буду показывать на разные колоски, а ты попробуй их срезать, не задев соседних. Вот этот! А теперь этот! А теперь тот!

И Голо стал размахивать ножом направо и налево, не задумываясь.

Неожиданно Лёк указал на хвост М'Бам-Ала. И — ток! Голо отрубил его одним ударом.

Взревев от боли и ярости, М'Бам-Ал повернулся и бросился на Голо. Бедняга едва успел спастись на вершине ближайшего дерева.

Лёк же, не теряя времени, подхватил хвост М'Бам-Ала и удрал.

В тот же вечер Лёк собрался в дорогу со своим драгоценным грузом. Его старший сын нес кувшин с черной Мамбой, дочь — молоко пантеры Тенэ, а сам Лёк хвост кабана М'Бам-Ала.

— Теперь-то, — рассуждал Лёк, — царь зверей исполнит мою просьбу, раз я выполнил все его условия.

Утром Лёк достиг жилища царя зверей и поставил перед ним все три кувшина.

Царь зверей проверил, что в них, уселся на свой золотой трон, подумал немного и сказал:

— Лёк, ты сумел выполнить три условия, которые я считал невыполнимыми. Значит, ты и так самый хитрый из всех зверей. Поэтому я остерегусь прибавить тебе еще хоть капельку ума, чтобы ты не стал сильнее меня.

Опустил Лёк уши, но не посмел возражать. Он оставил свои трофеи и убежал в саванну, где зайцу нужна вся его хитрость, чтобы избежать тысячи опасностей, подстерегающих его повсюду.

Но не бойтесь за нашего друга Лёка: ему хватает и своего ума. Недаром по всему Сенегалу рассказывают истории о его подвигах и похождениях.

III

Самба-храбрец

От самого океана до Бунду, от Футы до Баола никто еще не видывал столь бесстрашного и гордого юношу пёля, как Самба.

Мать его приходила в отчаяние и в то же время гордилась им. Самба с детства презирал опасность и всегда готов был вступить в бой с любым зверем, всегда готов был встать на защиту слабого.

Едва Самба вырос и превратился в прекрасного юношу, показалась ему родная деревня слишком маленькой и тесной. Он мечтал о большом мире, мечтал о подвигах! И вот простился Самба со своей матерью и отправился странствовать по Сенегалу.

Много было у него на пути приключений!

Однажды в джунглях подстерегла Самбу Тенэ-пантера. Она уже приготовилась прыгнуть на него с высокого дерева. Но Самба схватился за толстую ветку, согнул дерево и отпустил. Разогнулось дерево и бросило Тенэ-пантеру, словно камень из пращи, так что она с рычанием шлепнулась в соседнее болото.

В другой раз увидел Самба, как разъяренный буйвол бросился на пастухов. Преградил он ему дорогу, схватил буйвола за рога, пригнул его морду до самой земли и поставил буйвола на колени.

Шел Самба все дальше на восток, и возле деревни Бунду повстречал он несчастного полуголого старика. Жестокие деревенские парни измывались над ним, насмехались над его худобой и его лохмотьями и забрасывали старика камнями.

Не раздумывая, схватил Самба палку и бросился на молодых забияк, хотя их было много, а он один. И разогнал их всех…

Но тогда прибежали из деревни взрослые мужчины, вооруженные дубинками, и топорами, и даже саблями. Самба сказал им:

— Видно, вы такие же трусы, как ваши сыновья, которые измываются над несчастными стариками. Ладно же, я готов сразиться со всеми с вами по очереди. Я побью вас одной своей палкой!

— Мы согласны, — ответил один из мужчин деревни. — Только нам всем не доведется с тобой сразиться. Потому что первый же из нас отучит тебя раз и навсегда лезть в чужие дела и хвастаться своей силой.

— Что ж, посмотрим, — сказал Самба. — Пусть попробует!

И начался тут бой, какого еще не видывали.

Первым вышел против Самбы огромный мужчина с устрашающим топором в мускулистых руках. Самба ждал его, насмешливо улыбаясь. Исполин взмахнул топором и нанес удар, от которого бы треснула скала! Но Самба чуть отстранился, и топор ушел в землю. Взвыл исполин, обозлился и с пеной у рта принялся рубить и рубить. Но каждый раз Самба легко отскакивал, кружась вокруг дерева. Совсем озверел его противник и с размаху так всадил свой топор в ствол дерева, что не смог уже вытащить. А Самба подскочил и двумя ударами палки перебил ему кисти рук.

— Что дала тебе твоя сила? — воскликнул Самба. — С руками или без рук, ты все равно ни на что не годен!

Тотчас выскочил вперед другой противник, размахивая сверкающей саблей. Но Самба избегал его острой сабли, то пригибаясь, то подпрыгивая, словно антилопа. Только и слышался свист клинка да насмешливые выкрики Самбы:

— Хоп! Еще раз… Хоп! Хоп!

Самба смеялся и дразнил воина с саблей. И тот вне себя от ярости так размахался, что сабля вдруг вылетела у него из рук и, вращаясь, со свистом врезалась в толпу. И многие из мужчин Бунду лишились тут голов.

— Спасибо, приятель! — воскликнул Самба. — Ты облегчил мне работу.

И так, насмехаясь над свирепыми бойцами, Самба избил и оглушил их чуть не три десятка. И тогда закричал один из мужчин:

— Стойте, братцы! Это не человек, а дьявол в облике человеческом!

И все бросились врассыпную, разумеется, кроме тех, кто уже не мог встать на ноги.

Подошел тогда Самба к несчастному старику и повел, поддерживая под руку, в его хижину.

— Войди и отдохни в моем доме, — сказал ему старик.

Но едва они вошли в хижину, случилось чудо: оборванный, жалкий старик превратился в красивого, сильного, величественного мужчину в роскошном одеянии. Самба даже глаза протер от изумления.

— Я повелитель джунглей и рек, — сказал ему царственный муж. — Я хотел испытать твое мужество и твою доброту. И теперь горжусь, что у Сенегала есть достойный сын с отзывчивым сердцем. Теперь я уверен, что ты не употребишь во зло мой волшебный дар. Вот тебе копье. Скажешь ему: «Копье, исполни свой долг!», и копье само защитит тебя.

Одарил он Самбу богатыми одеждами, припасами на дорогу и дал ему превосходного коня. А потом попрощался, превратился в дряхлую старуху и ушел из деревни, еле волоча ноги.

На прекрасном коне, разодетый, как царевич, покинул Самба негостеприимную деревню и направился к озеру Гиер. Слышал он, что людям там живется худо: слишком много развелось у озера хищных зверей.

На берегу озера Гиер увидел он большую деревню, въехал в нее и спросил:

— Как называется ваша деревня?

— Это Деревня Жажды.

Деревня Жажды? У самого озера, такого большого, что не видно других берегов?

Удивился Самба и попросил напиться. Молодая девушка принесла ему калебас, на дне которого плескалась всего ложка мутной красноватой жижи.

Снова удивился Самба и спросил:

— Как же так? Почему ты принесла эту пакость истомленному жаждой путнику, когда рядом бескрайнее озеро с чистой прозрачной водой?

— Увы, — ответила юная девушка, — я бы хотела подать тебе, благородный чужестранец, напиток, достойный тебя, но у нас нет воды. Чудовище-крокодил не дает нам подойти к озеру.

— А что же смотрят мужчины деревни? Почему не убьют крокодила?

— Никто с ним не может справиться, — ответила девушка. — Никакое оружие ему не страшно. И чудовище позволяет нам набрать воды только тогда, когда ему в жертву приносят девушку. Вот поэтому мы и бережем каждую каплю. Но те капли, которыми ты пренебрег, последние капли воды в деревне. И завтра одну из нас принесут крокодилу в жертву, чтобы люди могли напиться и не умирали от жажды.

Соскочил Самба с коня и попросил отца девушки приютить его на ночь.

Все в доме старались угодить знатному гостю. Ему отвели лучшую комнату. Его угощали лучшими блюдами. В этой деревне всего было вдоволь, кроме воды.

В сумерках Самба незаметно покинул деревню и приблизился к озеру. Бесстрашно спустился он к воде, чтобы вволю напиться.

Но едва склонился он над водой, как раздался ужасающий рев, и по озеру заходили огромные волны.

Словно выброшенный из глубины страшной силой, ринулся к Самбе гигантский крокодил. Его пасть, способная проглотить трех быков зараз, открывалась и закрывалась с оглушительным грохотом. Глаза горели смертоносным холодным огнем. И голос его был подобен раскатам грома.

— Чужестранец! — проревел чудовищный крокодил. — Разве тебе не ведомо, что это озеро мое? Никто не смеет омочить даже губы в его водах без моего позволения! Завтра деревня отдаст мне в жертву юную девушку. Лишь после этого ты сможешь вместе со всеми утолить свою жажду.

Но пока крокодил ревел и щелкал зубами, Самба успел опомниться. Бесстрашно подступил он к самому озеру и принялся дразнить крокодила, чтобы выманить его из воды. Он знал, что на суше с крокодилом справиться будет легче.

Однако крокодил не поддавался на его уловки. Он плавал возле самого берега, растопырив лапы и вспарывая воду широченной спиной, он бил могучим хвостом и щелкал челюстями, готовый к смертоносному рывку, если Самба по неосторожности войдет в озеро.

И тогда Самба, бесстрашный Самба, вступил в воду и дерзко крикнул:

— Убирайся отсюда, проклятое чудовище, и оставь навсегда в покое людей этой деревни! Убирайся, я тебе приказываю!

Распахнул крокодил непомерную пасть, чтобы проглотить дерзкого смельчака. Но Самба поднял волшебное копье, подарок старика, и крикнул:

— Копье, исполни свой долг!

И копье полетело со свистом, промчалось мимо страшных челюстей, выбило самый большой роговой щиток и вонзилось прямо в сердце крокодила. Захлопнуло чудовище пасть, холодный огонь его глаз померк, хвост его в последний раз судорожно дернулся, и крокодил издох. Растопырив лапы, неподвижно застыл он на воде у самого берега среди камышей и белых кувшинок.

Самба подобрал выбитый копьем роговой щиток, незаметно вернулся в деревню и крепко заснул.

На заре его разбудил глухой погребальный рокот тамтамов, мрачные песни мужчин и жалобные вопли женщин. В деревне не осталось воды, и нужно было снова приносить крокодилу жертву.

Собрались старухи и по тайным знакам и приметам выбрали юную девушку, чтобы отдать ее озерному чудовищу. И пошла несчастная к озеру в окружении стонущих плакальщиц. Но сама она казалась спокойной и решительной.

Вся процессия приблизилась к берегу. Чудовище лежало на воде недвижимо в двадцати шагах и словно поджидало свою жертву. Девушка вошла в воду, заливаясь слезами, но полная непоколебимой решимости.

На глазах онемевших от ужаса соседей и родичей она приблизилась к чудовищу. Но крокодил не схватил ее и даже не шевельнулся.

— Увы, горе нам! — завопили и застонали старухи. — Владыка воды не принял нашу жертву, она ему не угодна! Надо избрать другую юную девушку из благородной семьи.

Но крокодил не польстился и на других девушек. Решили отдать чудовищу дочь самого вождя.

Весь берег огласился плачем и стонами, когда юная красавица вошла в озеро. Но крокодил и на нее не обратил внимания. Тогда самая старая из старух обратилась к нему с мольбой:

— О Владыка воды, мы приносим тебе в жертву самое дорогое и самое прекрасное, что у нас есть: родную дочь нашего вождя! Неужели ты отвергнешь и этот дар? Чем мы тебя оскорбили?

Еще глубже вошла в озеро дочь вождя и притронулась к лапе крокодила. И поняла, что чудовище мертво!

— О, чудо! Чудо! — закричали все, подпрыгивая от радости. — Наш смертельный враг, крокодил, подох!

Мужчины, женщины и дети, все бросились в воду и окружили мертвое чудище. Они вцепились в него, потащили дружно и, хотя огромный крокодил был очень тяжел, все же вытащили его на травянистый берег.

Только тогда вождь увидел в боку чудовища копье, пронзившее его сердце. И воскликнул вождь:

— Кто же этот храбрец, победивший нашего страшного врага? Пусть выйдет вперед! И кто бы он пи был, я отдам ему в жены свою любимую дочь; ведь он спас ее от лютой смерти!

— Да, да! — закричали все девушки. — Пусть этот герой, наш спаситель, выйдет вперед и выдернет копье из тела чудища!

Долго никто не отзывался. Наконец из толпы выступил один знатный юноша и сказал:

— Это мое копье. Я сейчас его выдерну.

Под восторженные возгласы подошел он к мертвому крокодилу, но сколько ни старался, выдернуть копье не смог.

— Только тот, кто вонзил это копье с такой силой, сможет его и вырвать. А он не может, значит, он солгал! — возмущенно воскликнул вождь. — Не он победил чудовище!

Еще многие юноши попытали счастья, даже самые сильные охотники деревни, но никто не мог выдернуть копье.

— Так оно и должно было быть, — сказал вождь. — Если бы кто-нибудь из вас был способен на такой подвиг, он бы давно избавил нашу деревню от проклятого крокодила. Значит, убил его какой-то чужестранец. Не заезжал ли кто вчера к нам в деревню?

И тут юная девушка вспомнила о гордом всаднике, который попросил у нее напиться. Вспомнила и воскликнула:

— Я знаю его! Вчера мой отец приютил благородного чжестранца. Наверное, он еще спит.

— Пусть его призовут сюда! — велел вождь.

И вскоре Самба, гордый и прекрасный, приехал на своем белом коне. Он соскочил перед вождем на землю, с достоинством поклонился.

— Можешь ты вырвать копье, пронзившее сердце этого крокодила? — спросил его вождь.

Подошел Самба и без всяких усилий вытащил копье. И хлынула черная кровь из глубокой раны в боку чудовища.

Повернулся вождь к толпе и спросил:

— Все ли слышали мое обещание? Все ли согласны, что этот юноша достоин обещанной награды?

Тогда выступил вперед один старейшина и ответил:

— Благородный вождь, прежде чем отдать свою дочь чужестранцу, надо бы убедиться, что это он убил страшного крокодила. Копье-то он выдернул, но ведь это еще не доказательство!

— Верно, — согласился с ним Самба. — Но вы все заметили, что на месте, где копье вонзилось в тело чудовища, не хватает рогового щитка. А взять его мог только тот, кто мотнул копье. Согласны ли вы считать победителем того, кто предъявит щиток?

— Да, согласен, — ответил за всех вождь.

Самба приблизился к своему конго, вынул из седельной сумы крокодилий щиток и приложил к телу крокодила.

Возликовала толпа! И дочь вождя преклонила перед Самбой одно колено.

С тех пор каждый мог пить вволю из озера Гиер. А Самба стал вскоре вождем и прославился под именем Самба-храбрец. И слава о его бесчисленных подвигах прогремела по всему Сенегалу.

Поле Ландинга

Было это давно, очень-очень давно. Жил в те времена в глубине Казамансы бедный крестьянин по имени Ландинг. Такой бедный, что у него даже не было собственного клочка земли.

Далеко-далеко за околицей было большое нераспаханное поле на опушке джунглей. Говорили, что поле это принадлежит привидениям, духам и джиннам, и пи один человек не смел его обрабатывать.

Что было делать Ландингу? Собрал он однажды друзей и соседей и сказал им:

— Пойду и расчищу поле джиннов! Смогу тогда сам собирать урожай и не просить у вас милостыни. Кто мне поможет?

— Ты сошел с ума, мы тебе не поможем! Духи джунглей никому не позволяли пахать и сеять на их полях. Преступишь их запрет — умрешь сам и умрут все твои родичи. Лучше уж мы сами будем кормить тебя и твою семью, но никто из нас не пойдет с тобой распахивать поле духов!

— Ладно же, я пойду один со своим маленьким сыном и распашу это поле, — ответил Ландинг, храбрый человек. — Лучше уж я умру, сражаясь, чем буду жить вашей милостыней!

И на другой же день Ландинг взял свой нож купкуп, взял мотыгу, взял лопату и отправился к заброшенному полю духов.

Но едва он срубил первый куст, как вдруг перед ним появился маленький черт-джинн, наполовину красный, наполовину черный, с рогами, как у антилопы, и с хвостом, как у обезьяны.

— Что ты здесь делаешь? — спросил джинн Ландинга.

— Хочу расчистить от кустов и деревьев кусочек джунглей и посеять что-нибудь на этом месте, чтобы прокормиться самому и прокормить семью.

— А ты знаешь, что этот лес наш, что он принадлежит нам, джиннам?

— Да, я знаю, но в округе нет другого свободного места, это поле — единственное. Если я его не расчищу, не вскопаю и не засею, то я умру с голоду!

— Бойся нас! Мы можем тебя погубить по-другому. И не с голоду ты умрешь!

— Что ж, тем хуже. Умру так умру. Но все же попытаюсь выжить…

Джинн даже онемел от такой неслыханной дерзости, но потом ответил:

— Твоя храбрость мне нравится. Ты первый из людей, кто посмел нам перечить. Ладно же, попытай свое счастье.

Знай, однако: ты не сможешь ничего сделать один. Что бы ты ни делал, мы будем делать то же самое вместе с тобой.

И тотчас же целая туча джиннов слетелась туда со всех сторон. Они вылетали из термитников, из крысиных нор, из дупел старых деревьев, из опавших листьев и из всех ручьев.

Не успел Ландинг взмахнуть топором, как сто духов и джиннов взмахнули топорами, и сотни щепок полетели во все стороны. И сотни деревьев рухнули вокруг него.

Вечером Ландинг собрал большую вязанку, взгромоздил ее себе на голову и принес домой жене. И увидел возле своей хижины сто вязанок хвороста, сваленных в большую кучу.

А перед хижиной его дожидались друзья и соседи, дожидались все близкие, чтобы скорее расспросить о том, кто и за что принес ему столько вязанок хвороста.

Рассказал им Ландинг, что это все черти и духи.

— Ландинг, — сказал самый старый старейшина, — чертей потому и называют чертями, что они занимаются всяческой чертовщиной. Ой, боюсь, посмеются они над тобой. Поостерегся бы ты! Пока просо не собрано, не думай, что все эти черти работают на тебя!

На другой день Ландинг снова пошел на свое поле. Никого он там не увидел и принялся за работу. Взял свою мотыгу и начал выкорчевывать кусты.

И тотчас сто маленьких чертей с маленькими мотыгами выскочили неизвестно откуда и принялись выкорчевывать кусты. Так что к концу дня поле было расчищено и по краям его громоздились кучи выкорчеванных кустов и кучи пней с корнями.

Вернулся Ландинг домой еще более радостный, чем накануне. Все друзья ему завидовали. Один только старый старейшина снова Ландинга остерег:

— Пока твое просо не в закромах, не думай, что перехитрил чертей. У кого завелись в друзьях черти, тому надо спать с одним открытым глазом.

На другой день Ландинг собрал весь хворост и поджег его, чтобы удобрить золой свое поле.

И тотчас же сто маленьких чертей со своими вилами выскочили неведомо откуда, и сто куч хвороста запылало на поле. К вечеру все поле покрылось толстым слоем золы, и земля была готова для посева.

У Ландинга было теперь лучшее поле в деревне, и он мог посмеиваться в усы над своими робкими друзьями и соседями. Один лишь старейшина сомневался.

— Ландинг, друг мой, — говорил старейшина, — лишь когда твое просо будет в закромах, я скажу тебе: «Да, я был неправ!» Но не раньше чем просо будет у тебя в амбаре.

Минуло немного дней, начались дожди, и пришла пора сева.

Ландинг явился на свое поле с женой. Жена принесла на голове большущий калебас, полный проса для посева. Ландинг сделал палкой ямку в земле, жена бросила в ямку три зернышка.

И мгновенно, неизвестно откуда, появились на поле сто чертей и еще сто чертовок. И каждый раз, когда Ландинг делал ямку в земле, а жена бросала туда три зернышка проса, сотня маленьких чертей и еще сотня чертовок делали то же самое. Так что всего за час поле Ландинга было засеяно, и вернулся он с женой в деревню раньше всех. И объявил хвастливо:

— У меня сто слуг и еще сотня служанок! На следующий год я посею во сто раз больше!

— Ландинг, друг мой! — снова остерег его старейшина. — Пока не съешь просо этого урожая, не говори о том, что будешь сеять на следующий год!

А дожди тем временем шли и шли, и просо росло у Ландинга всем на диво.

Пришло время окучивать — сотня маленьких чертей появились и помогли.

Пришло время пропалывать, и едва Ландинг взмахнул мотыгой, сотня маленьких чертей со своими вилами появились и выдернули все сорняки.

Совсем поверил бедняга Ландинг в свое счастье.

— Эти джинны-чертенята — хорошие ребята! — говорил он. — Я сделаю все, чтобы их почитали и славили.

Но все тот же старейшина повторял, словно эхо:

— Пока просо у тебя не в закромах, никого не славь и не благодари!

И наконец пришло время, когда стебли проса согнулись от тяжести пышных метелок с зернами. И жадные птицы слетелись на поле.

Тогда послал Ландинг своего сынишку отгонять этих птиц. Взобрался его сын на помост посредине поля, взял пращу и — бау-бау! — принялся разгонять птиц камнями.

Но мгновенно, неведомо откуда появились сто чертей, и каждый привел с собой по десять чертенят. Тысяча пращей засвистели над полем, всех птиц перебили чертенята и спасли урожай Ландинга.

А на другой день сынишка Ландинга заскучал. Птиц-то больше не было! И решил он смастерить себе дудочку. Срезал самый прямой, самый толстый стебель проса, просверлил в нем три дырочки, и поднес ко рту, и заиграл…

Сами можете догадаться, что тут приключилось!

Сотня чертей и сотня чертовок и тысяча их чертенят высыпали на поле. Каждый срезал по стеблю проса, каждый сделал себе дудочку, и на вытоптанном пустом поле начался такой дьявольский концерт, какого люди и не припомнят!

Услыхал этот дьявольский шум Ландинг, услыхали его соседи. Прибежали они на поле, и что же они увидели?..

Понял несчастный Ландинг, что во всем виноват его сын. Схватил он палку и принялся его бить и приговаривать:

— Вот тебе дудочка, чертов сын! Вот тебе дудочка!

И тотчас же сто чертей схватили сто палок и принялись лупить своих сыновей и сынишку Ландинга, приговаривая:

— Вот тебе дудочка, чертов сын! Вот тебе дудочка!

Хотели крестьяне вступиться, да куда там! Все поле вдруг вспыхнуло, как огромный костер. Люди еле успели разбежаться.

И черти с чертовками и чертенятами тоже исчезли, умчались неведомо куда. Только долго еще из джунглей доносились голоса дудочек.

А Ландинг вернулся в деревню со своим крепко избитым сыном. Вот какой он собрал урожай! Не зря говорил ему самый старый и самый мудрый из всех старейшин:

— Ландинг, друг мой! Пока просо у тебя не в закромах, никто не знает, что натворят черти!

Вот поэтому в Казамансе до сих пор еще столько невырубленных лесов, невозделанной целины.

Чтобы ее возделать, надобно подружиться с чертями.

Но тому, кто с чертями дружен, нет нужды возделывать землю!

Боли

Совсем одряхлел Нумукэ-кузнец, ногам его становилось с каждым днем все труднее носить на себе костлявое согбенное тело. Голова с жиденькой бородкой и остатками седых, похожих на комочки хлопка волос так и валилась на грудь.

Большого труда стоило теперь Нумукэ добрести до Священного леса, чтобы полить кислым молоком и куриной кровью подножья деревьев и резных столбов, под которыми покоились души предков.

Тиени, сын старика кузнеца, был слишком молод, а потому не знал священных обычаев племени и не знал, кому следует приносить жертвы. Он даже еще не входил в хижину взрослых мужчин.

И вот старик Нумукэ в последний раз кое-как дотащился до Священного леса и отнес туда тотем Боли, самый старый из тотемов кузнецов, маленькую деревянную фигурку со скрюченными ногами, узловатыми руками, выпуклым пупком и торчащими вверх, огромными, как калебасы, ушами. Нумукэ помолился тотему Боли, принес его обратно и прислонил тотем к большому столбу, который поддерживал травяную кровлю кузницы.

Каждый день старый Нумукэ, прежде чем разжечь угли в горне, лил у скрюченных ног Боли молоко и долго молился. Он говорил:

Боли, заступись за меня

Перед теми, кто живет без огня!

Скажи им, что я ни разу

Не ослушался их приказа!

На седьмой день старик Нумукэ начал ковать в своей кузнице мотыги-дабас. Мехи раздувал юный Тиени, который уже назавтра должен был войти в хижину взрослых мужчин. И тут вдруг тень Боли превратилась в сильного юношу! Вошел юноша в кузницу и спросил:

— Не найдется ли для меня работы?

Старый Нумукэ сразу взял его в подручные. И юноша встал к мехам.

И с этого дня все, кто шел мимо кузницы, только и слышали, как быстро дышат мехи горна и как весело стучат молоты.

С рассвета до заката работал юноша и пел, и песня его возвращала силы старому кузнецу:

Бей, не жалей!

Бей, не жалей!

Бей сильней!

Вниз! Вниз!

Мехи горна вторили с тяжким вздохом:

Ух, вниз! Вниз!

Куда листья падают? Вниз!

Куда солнце уходит? Вниз!

Все туда, вниз!

Вниз!

Мехи горна словно спрашивали:

Ух, куда?

Ух, куда?

Ух, куда?

И юноша им отвечал:

Все вниз!

Все вниз!

Все теряет силу!

— Ух, куда? — вопрошали мехи. — Ух, куда? И юноша им отвечал:

Все туда же, вниз!

Все туда же,

В могилу!

И каждое утро старый кузнец лил кислое молоко из маленького калебаса у подножья статуэтки Боли и возносил молитвы душам предков:

Боли, передай поклон моим предкам

И скажи им, что Нумукэ

Не ослушался их ни разу,

Всегда выполнял их волю,

Всегда выполнял их наказы.

И весь день до заката в кузнице слышался перестук молотков и молотов с наковальней, и звон щипцов и песни юноши-подмастерья.

* * *

Но вот предки наконец призвали к себе старого Нумукэ, и он ушел в иную страну. Впереди него пошли все добрые деянья кузнеца, которые каждый день его жизни видело и собирало солнце.

Тиени же вышел из хижины взрослых мужчин и отправился на восток, чтобы повидать другие земли и других мастеров.

По прошествии должного срока вернулся Тиени в отцовскую кузню и взялся за молот и клещи.

И по-прежнему с самого утра в горне багровел и трещал огонь, разбрасывая озорные искры, по-прежнему хрипели мехи и по-прежнему весело пел молодой подмастерье, — такой же веселый и молодой, как в тот день, когда он впервые появился в старой кузнице.

Тиени заявлялся в кузню попозже и нехотя брался за молот. Но раньше чем приняться за дело, раньше чем отковать железную или медную полосу, раньше чем вытянуть золотую или серебряную нить, он каждое утро подходил к большому столбу и с размаху бил молотом по голове Боли. Бил и приговаривал:

Вот тебе, Боли кривоногий!

Вот тебе, Боли лопоухий!

Вот тебе, толстопузый!

Вот тебе, длиннорукий!

Вот тебе, вот!

И не очень-то спешил после этого приняться за дело!

Чаще всего Тиени даже не подходил к наковальне.

* * *

Юный подмастерье — все такой же юный! — один справлялся со всей работой, один выполнял все заказы. Он выполнял заказы жителей своей деревни и жителей соседних деревень, и ближних и дальних. Он изготовлял драгоценные украшения, и простые мотыги, и топоры, и узорные стремена, он ковал кинжалы, и сабли и наконечники для стрел, все делал быстро, быстро, и пел, не уставая:

Вниз! Вниз!

Все теряет силу!

Все падает вниз!

А любопытные мехи пыхтели и вопрошали:

Ух, куда?

Ух, куда?

Ух, куда?

И юноша им отвечал:

Все туда же,

В могилу!

* * *

Кочевники-скотоводы и крестьяне-земледельцы редко ладят между собой.

Вода в колодцах для всех драгоценна, и все ее берегут. Но попробуй устеречь урожай на полях от быстроногих мальчишек, сыновей кочевников!

Да и сами кочевники-скотоводы — мавры, пёль или пурони — были такими невежами, что совсем не заботились о том, что подумают о них или скажут простые земледельцы. Эти домоседы-крестьяне, считали они, не видели ничего в своей жизни, кроме куч отбросов.

И однако в деревне Кородугу, в родной деревне покойного старого кузнеца Нумукэ, крестьяне всегда хорошо принимали кочевников-скотоводов, будь то мавры, пёль или пурони.

Правда, и пастухи относились к крестьянам с уважением и проходили через их деревню со своими стадами только в урочное время. А наступало это время после сбора урожая. Стада кочевников проходили по уже пустым полям и унаваживали скудные земли Кородугу, готовя их для будущих посевов. Поэтому вождь Фама позволял кочевникам свободно проходить по своей стране, и все крестьяне радовались, что могут хоть на время заменить растительное масло каритэ коровьим маслом — и для стряпни, и для косичек своих женщин.

* * *

Однажды старуха пастушка Дебо въехала одна в деревню Кородугу на своем верховом быке. Только маленькая служанка Аида бежала за ней рысцой.

Дебо оставила своего мужа, старика Мавдо, на солончаковых землях, где их стадо откармливалось и набиралось сил.

Дебо была стара, очень стара! Но Мавдо был еще старше. Однако он надеялся, что соленые земли вернут ему бодрость и силу, как и его стадам. И тогда его старой жене не придется одной странствовать с ним по саванне, не придется одной готовить скудную еду один раз в день к вечеру, ибо пёли едят всего один раз. Недаром они говорят: «Для стряпни достаточно одной жены!»

* * *

Старуха Дебо приехала в деревню Кородугу на базар, чтобы продать кислое молоко и купить соли и толченых плодов баобаба для кускуса. Но, проезжая мимо кузницы старика Нумукэ, она вдруг услышала, как перезваниваются молот, и наковальня, и клещи, и как весело поет юный подмастерье — все такой же юный! — и как вопрошают его мехи:

Ух, куда?

Ух, куда?

Ух, куда?

Вниз, вниз!

Вниз, теряя силу!

Ух, куда?

В могилу!

Старая Дебо дернула за веревку, веревка дернула за кольцо, кольцо дернуло быка за ноздри. Дебо слезла с быка и сунула конец веревки в руки своей маленькой служанке. А сама подошла к кузнице.

— Входи, добрая женщина! Входи, бабушка! — приветствовал ее юноша-подмастерье; он был в кузнице один в этот час. — Входи, здесь возвращают молодость старым людям, даже очень старым.

Старуха Дебо вошла.

— Правду ты говоришь, кузнец?

— Дай мне бурдюк с кислым молоком, что ты привезла на быке!

Маленькая служанка отцепила бурдюк с кислым молоком и внесла его в кузницу.

— Если ты вернешь мне молодость, что ты возьмешь за это?

— Ты мне отдашь первого теленка от самой молоденькой из твоих телок.

Мехи сами собой вздымались и опадали, раздувая в горне огонь.

Юный подмастерье — все такой же юный! — схватил старую Дебо и бросил ее в огонь. Своими клещами он начал поворачивать и переворачивать ее тело, пока в горне не остались одни горелые кости. Вынув эти кости, он бросил их в чан из красного дерева, где всегда охлаждал раскаленный металл: серебро или золото, медь или железо, затем вылил в чан кислое молоко из бурдюка и трижды сосчитал до семи.

И вот из чана вышла Дебо, еще более прекрасная и юная, чем в день своей свадьбы с Мавдо, — а с тех пор прошло столько лет странствий между песками пустынь и большими реками, что она и сама уже не могла сосчитать!..

* * *

Когда Дебо вернулась на солончаковые земли, ни старый Мавдо, ни другие старики и старухи и, уж конечно, никто из молодых пастухов не поверил своим глазам.

— Видишь, я снова хороша и молода, — сказала Дебо Мавдо. — И, конечно, ты сам понимаешь, что мне не нужен такой старый муж! Ведь ты мне годишься в прадеды! Если хочешь, чтобы я осталась с тобой, иди в деревню Кородугу и найди там кузнеца, который вернул мне молодость. Ступай, он с тебя спросит всего одного теленка, который родится лишь через три года от самой молоденькой нашей телки.

Мавдо отправился в деревню Кородугу. За ним пошли пожилые пастухи и молодые пастухи, и много женщин, и сама Дебо со своей маленькой служанкой Аидой.

* * *

Когда пёли пришли в деревню, кузница встретила их безмолвием: не дышали мехи, не трещали уголья в горне: огонь погас. Только тень Боли, по-прежнему стоявшего у главного столба, на который опиралась крыша кузни, только тень Боли простиралась до самого порога.

Наконец в час, когда солнце стояло уже высоко и жгло яростно и беспощадно, заявился в кузницу Тиени. И замер в изумлении. Зачем это столько пастухов-кочевников собралось перед его старой кузницей?

Но Мавдо не дал ему времени на расспросы. Он сразу сказал:

— Сотвори со мной то же самое, что ты сделал с этой женщиной, ибо она пока еще моя жена. Сделай меня молодым!

— Это был не он, — вмешалась Дебо. — Это был совсем молоденький парень. Наверное, его подмастерье.

— Сделать тебя молодым? — изумился и испугался Тиени. — Да как же я тебя омоложу, если ты уже стоишь одной ногой в могиле?

— Да, верни мне молодость, и я отдам тебе всю мою часть в нашем стаде — не то что какого-то одного теленка.

— Как же я это сделаю?

— Так же, как твой подмастерье, молоденький парень, который вернул юность той, кто пока еще моя жена. Мастер должен уметь все, что умеет его подмастерье.

— А что сделал мой подмастерье?

— Он попросил у меня бурдюк с кислым молоком, — ответила Дебо. — Затем он схватил меня и бросил в огонь. Я очнулась такой вот, как есть, в этом чане. И больше я ничего не знаю.

— Это сделал красавец юноша, который все время пел, — сказала Аида, маленькая служанка Дебо.

— Как же он это сделал? — спросили хором старый пёль Мавдо, пожилые пастухи, молодые пастухи и все женщины, Тиени-кузнец и даже сама Дебо.

— Он схватил клещами тело моей старой госпожи и начал его поворачивать и переворачивать в огне горна, пока от нее не осталось ничего, кроме обугленных костей. Собрав кости, он бросил их в этот чан, сверху вылил кислое молоко из бурдюка, что я ему принесла, и трижды сосчитал до семи. И моя госпожа поднялась из чана прекрасной и юной.

— Если это все, — сказал Тиени, — я справлюсь не хуже моего подмастерья.

Он разжег огонь в горне. Молодой пастух принялся качать мехи, правда, с очень большой неохотой и лишь после того, как получил хорошую затрещину. Ибо это занятие не для пёля, даже если он и не достиг возраста воина. Но как мог он ослушаться взрослых? Особенно когда речь шла о том, чтобы вернуть юность самому старому и почтенному человеку племени?

Тем временем огонь разгорался и удивлялся, что не слышит ответов на вопросы мехов:

Ух, куда?

Ух, куда?

Ух, куда?

Взял Тиени щипцы, обернулся и стукнул с размаху по голове Боли:

Вот тебе, Боли кривоногий!

Вот тебе, Боли лопоухий!

Вот тебе, толстопузый!

Вот тебе, длиннорукий!

Вот тебе, вот!

Потом он схватил старика Мавдо, бросил его в огонь и стал поворачивать и переворачивать своими щипцами. Когда от иссохшего старого тела не осталось ничего, кроме обугленных костей, он бросил эти кости в чан. А сверху вылил два бурдюка кислого молока, которые принесли пастухи.

Затем Тиени-кузнец встал перед чаном и трижды сосчитал до семи.

Из чана с кислым молоком никто не появился. Только почерневшие кости плавали в молоке, как кусочки углей.

Тиени-кузнец сосчитал три раза до семи и еще три раза до семи. И все без толку!

Тиени-кузнец сосчитал трижды три раза до семи и еще трижды три до семи. И все без толку!

Солнце закатилось. Огонь в очаге погас. Мехи смолкли и заснули. Но пёли, привыкшие обходиться одной трапезой в день, в отличие от других людей, все еще терпеливо ждали.

Снова Тиени сосчитал трижды до семи, потом трижды три раза до семи, потом трижды трижды три до семи. Но в чане поверх кислого молока по-прежнему плавали только обугленные кости.

На рассвете Дебо начала голосить и рыдать. Пожилые пастухи и молодые пастухи заговорили громко и гневно.

А как раз в это время по дороге к Священному лесу проезжал мимо кузницы сам вождь Фама со своими приближенными. Остановился он и спросил, что случилось в кузне, почему так шумят пёли?

Красавица Дебо с воплями и рыданиями бросилась на землю перед конем вождя.

И все пёли, пожилые пастухи и молодые, и все женщины и служанки подтвердили:

— Да, он сжег нашего Мавдо и бросил его кости в чан с кислым молоком.

— Он должен был вернуть ему молодость, и вот что он с ним сделал! — рыдала безутешная Дебо.

Слуги вождя Фамы схватили кузнеца Тиени, связали его и повели за собой к Священному лесу.

Но тут солнце вышло из своего жилища, и тень Боли отделилась от деревянной фигурки и превратилась в юного подмастерья, — все такого же юного!

Он подошел к чану с кислым молоком, в котором плавали обугленные кости, и трижды сосчитал до семи. Затем он вышел из кузницы и побежал за вождем Фамой, за всеми его слугами и приближенными и всеми пастухами-пёлями, которые направлялись к Священному лесу.

Догнал юноша слуг, что вели кузнеца Тиени, связанного, как охапка хвороста. Приблизился и спросил:

— Куда ты идешь, хозяин?

— В Священный лес, — ответил кузнец Тиени, дрожа и плача от страха. — Там перережут мне горло!

— Ответь, будешь ты снова оскорблять Боли словами или поступками? — спросил юноша.

— Никогда больше, никогда! Только спаси меня! — взмолился кузнец.

Тогда юноша догнал вождя Фаму и пошел рядом с его конем.

— Фама! — сказал юноша. — Кузнец ни в чем не виноват. Пёль Мавдо ждет нас в кузнице, здоровый и невредимый.

Развязали слуги кузнеца Тиени, и вся толпа во главе с вождем Фамой — его приближенные, пожилые пёли и молодые пёли и все женщины и служанки, все вернулись в кузницу Нумукэ. И там увидели они старого пёля Мавдо молодым и прекрасным, как в день его свадьбы с красоткой Дебо.

Вот с тех пор, с того случая с Тиени, ни один кузнец не осмеливается обижать свои тотемы. Ибо в них обитают духи давно ушедших предков.

Волшебные тамтамы

Жил когда-то в рыбацкой деревне рыбак Сейду. Деревушка была бедная — несколько жалких хижин посреди тамариндовой рощицы, — а Сейду был самым бедным из всех рыбаков. Старая лодка его давно прохудилась, и, сколько он ее ни латал, толку было мало: вода проникала в нее сквозь все щели. А потому и улов его был всегда невелик, и порой он совсем ничего не мог поймать.

И вот однажды на закате солнца сидел бедняга Сейду в своей хижине, и в животе у него урчало от голода. Неподалеку на берегу старого речного рукава склонялось над водой большое дерево. Множество птиц свило гнезда в его ветвях, и они весело щебетали на закате. И подумал Сейду: «Дай-ка я позаимствую у беспечных птиц с десяток яиц! Не умирать же мне с голоду!»

Взял он свой нож-купкуп, зажал его в зубах и полез на дерево. Долез он до первых густых ветвей, но только начал рубить, как нож выпал у него из рук и упал прямо в воду. Истинно сказано: беда не ходит одна!

Спустился Сейду на землю и решил нырнуть за своим купкупом: другого-то у него не было. Он знал, что здесь водятся крокодилы, но все его родичи умели их заговаривать и отводить. И Сейду тоже.

И вот он нырнул и погрузился в прозрачную воду, пронизанную лучами заходящего солнца. Тотчас его охватило странное ощущение. Он чувствовал себя легко и свободно. И чем глубже он погружался, тем радостней ему становилось.

Сейду уходил все глубже и глубже, вокруг становилось все темнее и темнее. Вот он уже достиг верхушек водорослей…

И тут вдруг начало снова светлеть, пестрые рыбы превратились в бабочек, а водоросли — в сочную траву и высокие деревья. И вот уже Сейду идет по тенистой тропинке и легко дышит полной грудью.

Так вскоре дошел он до большой деревни, где все говорило о довольстве и счастье. Привели его к вождю. Спросил вождь:

— Что тебе здесь понадобилось, чужестранец? В нашей деревне нет места для бездельников и лентяев.

— Я не бездельник и не лентяй, — ответил Сейду. — Я готов взяться за любую работу, а платить мне не надо: лишь бы меня кормили.

— А что ты умеешь делать?

— Я рыбак из рода рыбаков.

— Здесь у нас нету рек. Но у тебя, видно, острый глаз и быстрые ноги. Ты можешь стать пастухом. Мы — народ пастухов и другого дела не знаем.

Так и договорились, и вскоре Сейду стал лучшим пастухом деревни. Каждый день получал он свою долго меда и кислого молока и был счастлив.

Одно его огорчало: на широкой равнине не было ни рек, ни озер. И вот рыбак Сейду заскучал. И однажды взял он свой пастуший посох и отправился на поиски реки.

Долго шел Сейду, дни сменялись днями, ночи — ночами. И наконец дошел он до очень богатой деревни на холме, в тени развесистых деревьев. Все здесь были счастливы и так богаты, что жизнь их была сплошным праздником.

Предстал Сейду перед веселым вождем и сказал:

— Дайте мне какую-нибудь работу, я много не запрошу.

— У нас здесь никто не работает, — ответил ему вождь. — А потому нам не нужны бедняки в лохмотьях вроде тебя.

— Хорошо, я тоже не буду работать, лишь бы меня кормили, — сказал Сейду.

— Ты мне нравишься, славный чужестранец! Видишь, в этой хижине барабан? Выбирай любой, ты будешь на нем играть. Потому что в нашей деревне танцы и музыка — единственное занятие. Посмотрим, умеешь ли ты бить в барабан. Какой тамтам тебе нравится?

Сейду от природы был застенчив и скромен, поэтому он выбрал самый маленький тамтам. И началась для него жизнь, как в сказке.

Но никто не обращал на него внимания, и Сейду было тоскливо и одиноко в этой веселой счастливой стране. Оказалось, что петь и плясать каждый день без конца — куда утомительнее, чем пасти быков, и уж гораздо скучнее, чем рыбачить на реке.

И вот взял рыбак свой маленький тамтам под мышку и отправился снова в путь.

Шел он дни и ночи и однажды при свете лупы вдруг увидел впереди мерцание вод огромного озера. Вне себя от радости он подбежал к нему и сразу погрузился в воду. И тотчас поток подхватил его и повлек в глубину. Как и в первый раз, он погружался все глубже и глубже в прозрачные воды, пронизанные серебряным лунным светом. Крокодилы не трогали рыбака, а лишь приветливо шевелили хвостами. Вместо птиц вокруг него снова плавали рыбы. И вот уже он подплыл к тростникам, вот вынырнул — и оказался у знакомого родного берега. Тут же в тине лежал его купкуп, и Сейду с радостью его подобрал.

Вылез он на берег со своим купкупом и маленьким тамтамом под мышкой, — единственной памятью о всех пережитых им чудесах. Пришел в свою жалкую хижину, сел и в задумчивости начал тихонько бить в тамтам.

И вдруг хижина, которая почти уже развалилась, в один миг стала новой и покрылась новой соломенной кровлей.

Сейду продолжал бить в тамтам. И вокруг него появились калебасы с медом, фасолью и даже с рисом и мясом!

Сейду заиграл на тамтаме громче. И хижина наполнилась дорогими тканями и украшениями.

Вся деревня, разбуженная звуками маленького тамтама, сбежалась к хижине Сейду. Бедные рыбаки были восхищены обилием угощений и щедростью Сейду: он всем раздавал подарки. И вот при свете полной луны рыбаки притащили барабаны со всей деревни и устроили большой праздник тамтамов.

Так пировали и веселились они каждый вечер, и вскоре слух об этих празднествах дошел до большого вождя. Разгневался вождь: откуда у этого рыбака такие богатства, что он всех одаряет? И, охваченный черной завистью, он явился к Сейду со своими воинами.

Сейду рассказал вождю все без утайки и добавил:

— Правда, мой волшебный тамтам звучит только под руками того, кто его добыл. Так что он тебе без толку, о великий вождь!

Но вождь его не дослушал. Поскорее схватил купкуп Сейду и побежал к реке. Живо полез на дерево, выронил купкуп и нырнул за ним в воду, не заботясь даже о своем бубу, расшитом серебром и золотом.

Так же, как и Сейду, совершил он волшебное путешествие под водой, вышел на берег и добрался до деревни пастухов.

— Накорми меня! — приказал он вождю деревни.

— Здесь бездельников не кормят. Кто хочет есть, должен работать.

— Какую должность ты мне предлагаешь?

— В нашей деревне живут одни пастухи. Так что, если хочешь есть, отправляйся пасти быков.

— Я — пасти быков? При моем знатном роде? Ни за что!

— Тогда покинь нашу деревню и отправляйся дальше! И вот великий вождь вне себя от ярости, оскорбленный и голодный, побрел дальше.

После долгого и мучительного пути добрел он наконец до той самой счастливой и богатой деревни, где был вечный праздник и вечно звучали тамтамы. Утолил путник голод и отправился к своему собрату, вождю страны барабанов.

— Привет тебе, царственный брат мой! — сказал ему вождь страны барабанов. — Вон в той хижине выбери себе любой тамтам и возвращайся в свою страну. Потому что, когда в одном царстве оказываются два вождя, один из них всегда лишний.

— Благодарю тебя, царственный мой собрат, — ответил великий вождь. — Я уйду сегодня же вечером, можешь мне верить.

Нечего и говорить, что тщеславный и жадный вождь выбрал самый большой тамтам. Такой большой, что с трудом мог нести его на голове. И все же, несмотря на тяжесть, он с веселым сердцем, почти бегом отправился дальше, подсчитывая на ходу, сколько же богатств подарит ему этот огромный барабан, если маленький тамтам принес рыбаку Сейду такое благоденствие!

Добрался он до озера и волшебным подводным путем вернулся в свою страну. Вот и берег, вот и купкуп Сейду. Схватил его вождь и со злостью воткнул поглубже в тину.

— Никому ты больше не нужен, проклятый купкуп! Никто больше тебя не найдет!

Вернулся вождь в свой дворец и созвал приближенных и подданных для великого празднества.

Когда все собрались, вождь начал бить в огромный барабан, который загудел зловеще и глухо. И тотчас все злые духи реки, все джинны пустыни, все демоны равнин и лесов обрушились на вождя и его приближенных и принялись их колотить, царапать, жалить, кусать и хлестать ветвями с колючками. Они не разбирали пи правых, ни виноватых, ни богатых, ни бедных: всем доставалось одинаково. Духи и демоны преследовали их и мрачно распевали под ритм тамтама, который сам теперь гремел не умолкая:

Всех завистников несытых —

Жалить, жечь, кусать и бить их!

Всех тщеславных, злобных, жадных —

Убивать их беспощадно!

И плохо бы пришлось тут многим, если бы вовремя не подоспел рыбак Сейду. Едва зазвучал его маленький волшебный тамтам, духи и джинны начали отступать распевая:

Сейду щедр, и смол, и прям, —

Нечего тут делать нам!

Он сильней нас, мы уйдем!

Быть ему у вас вождем!

И они разлетелись кто куда.

А народ как следует наказал злого вождя и посадил на трон рыбака Сейду.

Благодаря волшебному тамтаму Сейду принес своим подданным радость и благоденствие. И правил он счастливо сто с лишним лет.

Так рассказал эту сказку бродячий певец-гриот.

Гунэ, брат львов

Однажды вечером заяц Лёк прыгал на опушке леса. Скоро должны были начаться зимние ливни, и заяц с трудом находил скудные остатки зелени в сухой саванне.

Вдруг Лёк услышал какой-то шум, замер и сел, навострив свои длинные уши. Всегда настороже, заяц пригляделся и увидел молодую женщину: она подошла к термитнику и положила возле него маленького полуголого мальчика.

— Прости меня, маленький мой! — сказала женщина — Боги приказали мне оставить тебя здесь в полнолуние, чтобы свершилось их предсказание. И сегодня, увы, пришло время нам с тобой расстаться.

Заливаясь слезами, молодая мать повернулась и, не оглядываясь, пошла в сторону деревни.

— Странно, очень странно! — сказал себе Лёк. — Мать бросает своего ребенка в чаще на закате дня. Да ведь ночью шакал Тилль или гиена Буки сожрут его в один миг!

Малыш захныкал, и Лёк приблизился к нему, несмотря на свою обычную осторожность.

— Не плачь, маленький Гунэ! — начал он утешать младенца. — Не плачь, мой малыш Гунэ. Заяц защитит тебя и поможет! Но почему твоя мать оставила тебя?

К величайшему его удивлению, малыш тут же ответил:

— Не знаю. Я пока еще совсем мал и едва умею ходить. Я не знаю, почему моя добрая мать покинула меня.

— Когда-нибудь мы это обязательно узнаем, — сказал Лёк — Но сейчас надо найти для тебя надежный приют на ночь. Влезай ко мне на спину, малыш Гунэ. И положимся на нашу счастливую звезду!

Посадил заяц Гунэ к себе на спину и двинулся в путь, укачивая малыша песенкой в такт своим шагам:

Халеле Бу Кор! Ты еще не спишь,

Маленький Джирим, Гунэ-малыш?

Бедный маленький младенец человеческий!

Прошло с полчаса, малыш пригрелся на спине у зайца и заснул сладким сном.

Шел заяц Лёк и думал: что же он будет делать с сиротинкой? И вдруг на опушке леса он увидел трех совсем маленьких львят. Они лежали рядышком и зевали от голода, потому что их мать-львица еще не вернулась с охоты.

Лёк тихонько снял со спины малыша, раздвинул львят и положил Гунэ между ними. Малышу было тепло, и он продолжал крепко спать.

— Посмотрим теперь, что будет! — сказал себе заяц Лёк и спрятался неподалеку за термитником.

Вскоре послышалось тихое рычание: это львица возвращалась к своему логову.

Подошла она к львятам, облизала всех по очереди, и Гунэ облизала тоже. Затем львица-мать растянулась на боку и подставила свои сосцы изголодавшимся малышам. Львята принялись сосать, и маленький Гунэ тоже без стеснения припал к щедрым сосцам. А потом они все скрылись на ночь в пещере.

Растроганный заяц Лёк проводил их взглядом и ускакал в темноту по своим делам.

Так малыш Гунэ зажил среди львят. Каждый день он играл вместе с ними, возился, кувыркался, дрался и вместе с ними учился нападать и защищаться. Львица-мать учила Гунэ языку львов и все больше удивлялась его понятливости и смышлености. А Гунэ учил свою приемную мать человеческому языку. Он был добр и так смышлен, что львица полюбила его больше, чем своих родных львят.

А львята росли быстро, гораздо быстрее Гунэ. Каждому из них он дал имя. Самого задиристого прозвал Серинь-Сокхор, что означает «Злой». Второго, такого же драчливого, он прозвал Серинь-Мугнади, что означает «Вспыльчивый». А третьего, миролюбивого и доброго, Гунэ прозвал Серинь-Тиннэ, что означает «Великодушный».

* * *

Время зимних дождей давно прошло, и солнце допивало последние капли влаги на земле. Саванна снова зазеленела; повсюду пели птицы и резвились счастливые животные. Львиная семья была тоже счастлива.

Но вот однажды малыш Гунэ услышал вдалеке звуки халама, маленькой сенегальской скрипки. С изумлением узнал он мотив той самой колыбельной, которую пела ему родная мать. Сердце маленького Гунэ сжалось от неясной печали. Как зачарованный, пошел он к термитнику, из которого, казалось, лилась мелодия. Заглянул он за термитник — и ахнул! Там сидел заяц Лёк и наигрывал на скрипочке. Маленький Гунэ бросился к нему со слезами радости и благодарности.

— Как живешь, малыш Гунэ? — спросил его Лёк. — Я тебя не забыл. Видишь, пришел о тебе справиться. Ты счастлив?

— Львица очень добра со мной, она любит меня. Но вот мои братья-львы… Двое из них ревнуют меня к матери и все чаще показывают свой злой нрав. Они насмехаются надо мной, потому что у меня голая кожа, потому что у меня нет ни когтей, ни клыков. Часто они обижают меня и даже бьют, когда матери нет поблизости.

— Хорошо! — сказал заяц Лёк. — Я дам тебе кое-что, чтобы ты мог защищаться. Вот волшебная дубинка. Если тебе придется очень туго, скажи только: «Дубина, ко мне!» И дубинка сама сделает все, что нужно.

И заяц Лёк протянул Гунэ дубинку.

— А вот тебе лук и стрелы, — продолжал заяц Лёк.

— Но мои братья-львы встревожатся, когда увидят лук и стрелы! — воскликнул малыш Гунэ.

— А ты им скажи, что это просто игрушка, и заиграй на тетиве, как на струне, вот так! А потом спрячь все это на дереве. Каждый день ты будешь залезать на дерево и петь какую-нибудь песенку, пощипывая струну-тетиву.

— Но главное, — продолжал заяц Лёк, — научиться стрелять из лука!

Заяц сам был отличным стрелком, а малыш Гунэ понятливым учеником. Уже через час он стрелял не хуже зайца.

Долго прощались друзья и разлучились только с наступлением ночи.

Когда малыш Гунэ вернулся к логову, он увидел, что львица-мать поджидает его с беспокойством, и услышал, как Серинь-Сокхор говорит ей:

— Мать, я тебя никак не пойму! Стоит ли думать об этом уродце? Наверно, Буки давно уже сожрала его: ведь он совсем беззащитен!

— Замолчи сейчас же! — сердито ответила львица. — Он лучше вас всех. Сила — это еще не все. Малыш Гунэ умнее вас, и, может быть, когда-нибудь он будет вами повелевать.

— Если только мы его раньше не разорвем! — прорычал Серинь-Мугнади.

Но тут появился малыш Гунэ, и львица-мать заворчала на него:

— Где ты был до сих пор?

— Да вот задержался, смастерил палочку и однострунную гитару.

И, пощипывая тетиву-струну, он принялся напевать песенку зайца Лёка.

На другой же день малыш Гунэ взобрался на дерево и спрятал в листве свой маленький лук и стрелы. Он был уверен, что львята их там не найдут. Потому что львы, как известно, на деревья влезать не могут.

Зато дубинку он оставил при себе и никогда с пей не расставался.

Так и жили они, и малышу Гунэ до поры до времени удавалось избегать ссоры с братьями-львятами.

Но вот однажды вечером, когда львята играли в охоту, львица-мать вернулась в логово и сказала малышу Гунэ:

— Дорогой мой малыш, на меня сегодня напали охотники. Видишь, стрела впилась мне в бедро! Рана не глубока, но ведь я понимаю язык людей, и я слышала, как один охотник сказал: «Эта стрела отравлена, и львица не доживет до утра».

Малыш Гунэ тихо заплакал. Он знал, что львица права.

— Дорогой мой малыш, — продолжала львица. — Я знаю, что ты самый разумный и самый сметливый из всех моих детей. Я сегодня уйду в глубь леса, чтобы там умереть, как умирали все мои предки. А тебе я доверяю моих львят. Скажи им просто, что я отправилась в далекий путь, и через несколько недель они обо мне забудут.

— Я тебя не забуду никогда, добрая львица-мать. Но что мне делать с Серинь-Мугнади и с Серинь-Сокхором? Они вспыльчивые и злые, и я их боюсь!

А ты их не бойся! Защищайся — и ты победишь. Я надеюсь на тебя, потому что ты мой любимец.

Сказав так, львица-мать исчезла в темноте и больше уже не вернулась.

* * *

Нелегко пришлось малышу Гунэ с беспокойными братцами! С трудом сохранял он мир в семье и, как мог, заботился о львятах. Они еще не умели охотиться и часто возвращались ни с чем. Пока их не было, малыш Гунэ делал стрелы для своего лука, и иногда ему удавалось подстрелить антилопу. В такие дни львята с жадностью набрасывались на его добычу и наедались до отвала.

Но однажды вечером Гунэ ничего не сумел добыть, да и львята вернулись голодные, злые, усталые и пристыженные собственной неудачей. Увидели львята, что в логове нечего есть, обозлились еще больше и напустились на несчастного малыша.

— Ты что думаешь, мы будем тебя вечно охранять? — зарычал Серинь-Мугнади. — Какой нам от тебя толк? Наша мать уже не вернется и не встанет на твою защиту!

— Покончим с ним сразу! — подхватил Серинь-Сокхор. — Разорвем его и утолим наш голод!

И оба львенка двинулись к малышу Гунэ. Понял он, что ему грозит гибель, и в отчаянии воскликнул:

— Дубинка Лёка, ко мне!

И тотчас дубинка воткнулась одним концом в землю, другим подхватила Гунэ и начала расти, расти, пока не подняла его на такую высоту, что львятам его уже было не достать.

И тогда вступился Серинь-Тиннэ.

— Зачем вам есть этого малыша! — сказал он. — Он такой маленький, что вы все равно останетесь голодными. Пусть лучше живет вместе с нами! Ведь он охотится и приносит нам дичь. Без него нам придется еще хуже.

Два других львенка поворчали, поворчали, но под конец согласились.

— Ладно, пусть малыш Гунэ живет с нами, мы его не тронем, — сказали они. — Но пусть каждый день охотится и приносит нам свою добычу.

Тут дубинка начала уменьшаться, и малыш Гунэ спустился на землю.

Время шло, львята выросли и превратились в молодых львов.

Малыш Гунэ вырос вместе с ними и стал сильным и смелым юношей с острым умом. Теперь его уже трудно было назвать малышом.

Каждый день без особых трудов удавалось ему приносить какую-нибудь дичь своим голодным братьям-львам. Но с каждым днем эта повинность становилась для него все унизительнее. Почему он должен прислуживать, словно раб, этим львам, чванливым, гордым, вспыльчивым, а порой просто грубым?

«Мне бы повидаться с хитрым зайцем Лёком! — часто думал Гунэ. — Он бы мне что-нибудь присоветовал!»

Однажды юные львы совсем вывели его из себя, и он пошел к термитнику, сел и начал напевать колыбельную, которую пел заяц Лёк. И сразу услышал, как издалека ему вторит дудочка. Вскочил Гунэ и пошел на ее звук. И в самой чаще колючих кустарников нашел тайное убежище, где с улыбкой ждал его заяц Лёк.

— Как я рад тебя видеть, друг! — воскликнул Гунэ. — Помоги мне бежать! Я боюсь, что эти львы загрызут меня ночью. А сам я уйти от них не могу: они меня сразу выследят и прикончат.

— Я уже думал об этом, — сказал заяц Лёк. — Пора тебе обрести свободу. И есть только два пути: либо убить твоих братьев-львов, либо их покорить. Я недавно был в твоих краях. Король ваш умер, не оставив детей, и повсюду объявлено, что наследник его сам явится народу чудесным образом. Думаю, пришло тебе время испытать свое счастье.

Лёк дал Гунэ две черные стрелы и одну белую. И сказал:

— Черные стрелы — смертельные стрелы. Вызови на бой твоих недругов и убей их. А если Серинь-Тиннэ, о котором ты говорил, что он твой друг, бросится защищать своих братьев, ты его только ранишь вот этой белой стрелой. И тогда он покорится, и ты поведешь его за собой.

Лёк назначил юноше встречу на том же месте ровно через три дня.

На другой день Гунэ не пошел на охоту. Вместо этого он полдня стрелял в цель из лука, и полдня валялся в тени, отдыхал и дремал.

К вечеру вернулись львы, усталые и голодные после скудной охоты, и весьма удивились, не видя нигде еды, — они ведь привыкли, что Гунэ их кормит!

— Что ты принес нам? — спросил Серинь-Сокхор.

— Ничего! — ответил Гунэ. — И так будет завтра, и так будет всегда. Я умнее всех вас троих и не хочу быть вашим слугой.

Глаза Серинь-Сокхора загорелись огнем, и он зарычал:

— Ты заплатишь жизнью за такую дерзость! Я тебя растерзаю!

Но юноша прислонился спиной к скале и, бесстрашно глядя на трех молодых львов, ответил:

— Не приближайтесь! Моя мать-львица завещала мне перед смертью: если они на тебя нападут, защищайся!

— Нашей матери-львицы больше нет, и я тебя разорву на куски!

Серинь-Сокхор прыгнул, но черная стрела пронзила ему грудь на лету, и он упал на землю уже мертвым.

Тогда Серинь-Мугнади прыгнул на юношу, чтобы отомстить за брата, но черная стрела воткнулась ему в глаз, и он тоже испустил дух.

Третий, Серинь-Тиннэ, заколебался было, но потом тоже двинулся на Гунэ.

— Сын человека! — зарычал он. — Ты не устрашишь и не остановишь льва!

Тут белая стрела вонзилась ему в бок, и Серинь-Тиннэ застонал от боли. Он думал, что его постигла участь братьев, и упал рядом с ними.

— За что ты убил меня? — спросил он. — Я ведь всегда тебя защищал!

— Я не хотел тебя убивать, Серинь-Тиннэ. Белая стрела не смертельна. Если хочешь, я ее вытащу, исцелю твою рану, и мы останемся друзьями. А твоих злых братьев мне пришлось убить, иначе они бы меня растерзали.

Подошел Гунэ к раненому льву, взял его голову в руки, обнял могучую шею. Потом он вытащил стрелу и промыл рану в боку Серинь-Тиннэ.

Через три дня лев был снова здоров. Он понял, что Гунэ не желает ему зла, поклялся в нерушимой дружбе и согласился всюду следовать за ним.

— Давай уйдем из этих мест и оставим здесь все недоброе! — сказал ему Гунэ. — И пусть отныне ничто не омрачает пашей братской дружбы!

И они отправились к Лёку, который ждал их поблизости за термитником.

Познакомился заяц с молодым львом Серинь-Тиннэ, и они все трое двинулись в родные края Гунэ.

Через несколько дней добрались они до стен города. За стенами слышался шум и крики толпы. Весь народ собрался на главной площади, и старейшины не могли его успокоить. Людям надоело ждать давно обещанного чуда. Молодые мужчины из благородных семей требовали, чтобы старейшины отдали трон кому-нибудь из них. Они кричали и грозили…

И вот как раз в это время на площади появился заяц Лёк. Он наигрывал на своей скрипочке и распевал боевую песню:

Вот оно, вот долгожданное чудо!

Гунэ, сын этого города,

Вернулся к вам в силе и славе!

Халеле Бу Кор!

Предназначенный повелевать и править,

Гунэ так силен и храбр,

Что даже лев ему служит.

Халеле Бу Кор!

Знатные мужчины изумленно переглянулись, потом начали усмехаться.

— Какую еще шутку выдумал этот хитрый заяц? — спрашивали они друг друга.

Но усмешки сменились изумлением, изумление оцепенением, а оцепенение восторгом, когда на площадь вступил прекрасный юноша с луком в руках, за которым следовал могучий и величественный лев. Ликующие возгласы раздались в толпе:

— Вот посланник нашего великого покойного короля! Вот наш новый король! Слава Гунэ, повелителю львов!

Старейшины почтительно склонились перед юношей и повели его к королевскому дворцу. И Гунэ сел на трон, а Серинь-Тиннэ величественно разлегся у его ног.

И тогда заяц Лёк обратился к народу:

— Ваш новый король не чужак и не самозванец. Он рожден в вашем городе. Мать доверила его духам джунглей, чтобы свершилось предначертание судьбы. Если какая-нибудь мать узнает своего сына, пусть выступит вперед!

И что бы вы думали? Сотни матерей вышли вперед, и каждая говорила, что это ее сын. Но ни одна из них не могла доказать, что она была матерью Гунэ.

Под конец вышла из толпы бедная крестьянка в лохмотьях и сказала:

— Дозвольте мне спеть колыбельную, какую я пела, когда он был совсем маленьким.

И запела она ту самую колыбельную, которая так была дорога сердцу малыша Гунэ.

И король, позабыв, что он стал королем, со слезами обнял бедную женщину.

С этого дня жили Гунэ, его мать и лев Серинь-Тиннэ счастливо. И все преклонялись перед их добротой и храбростью.

Что же до зайца Лёка, отверг он все щедрые подарки короля и вернулся в саванну. Ничто, никакие почести и богатства не могли заменить ему свободу!

Правда и Ложь

Фэне-Ложь подросла и многому научилась. Но многого она еще не знала. Не знала она, например, что люди — мужчины, а еще больше женщины — совсем не походят на доброго господа бога. Поэтому Ложь-Неправда считала себя оскорбленной каждый раз, когда слышала, как люди повторяют: «Господь бог любит Правду!» А слышать ей это доводилось частенько.

Конечно, кое-кто говорил, что ничто так не походит на Правду, как умелая Ложь. Но всегда говорили люди, что Правда и Ложь отличаются друг от друга, как день и ночь.

Вот почему, когда однажды Правда Дёг и Ложь Фэне отправились вместе странствовать, Фэне сказала:

— Тебя любит бог, тебя уважают люди, тебе и говорить с ними всюду, куда мы ни придем. Потому что, если они узнают меня, нас обеих прогонят прочь.

Они вышли в путь пораньше с утра и шли долго. К середине дня добрались они до деревни и вошли в первый дом. Поздоровались с хозяевами и попросили напиться.

Хозяйка сунула им грязный калебас с теплой тухлой водой, такой отвратительной, что стошнило бы даже страуса! А поесть и вовсе не предложила, хотя перед хижиной на очаге кипел котел, полный риса.

Путницы растянулись во дворе, в тени баобаба, и стали ждать милости господа бога, то бишь удачи, рассчитывая на доброту хозяина.

Вернулся хозяин в сумерках и попросил жену накормить его и богом посланных странниц.

— У меня еще ничего не готово! — ответила жена, хотя сама она так и не смогла съесть весь рис из котла, как ни старалась, как ни давилась.

Хозяин дома разгневался. Он проработал в поле весь день под палящим солнцем и был очень голоден. Но прежде всего он хотел угостить незнакомых странниц, как велит обычай и как это делают в каждом достойном доме. Голодный гость — позор для хозяина!

И хозяин дома вскричал:

— Так ли ведет себя добрая жена? Так ли поступает щедрая женщина? Такой ли должна быть хорошая хозяйка?

Осторожная Ложь Фэне, как и было условлено, промолчала. Но Правда Дёг не удержалась. Правдиво и честно сказала она, что щедрая женщина могла бы быть подобрее к странницам, а хорошая хозяйка давно все приготовила бы до возвращения мужа.

Хозяйка дома чуть не взбесилась от злости. Она принялась кричать, что разбудит всю деревню, если муж тотчас не выгонит этих наглых странниц, которые суют нос в ее дела, да ее же еще осуждают.

— Если ты их не выгонишь, я немедля вернусь к моим родителям! — пригрозила она.

Пришлось бедному мужу покориться. Не оставаться же ему без жены, даже скверной хозяйки, и без всякой еды, даже скудной и невкусной! А главное, из-за кого? Из-за двух чужих странниц, которых он раньше никогда не видел и, наверное, больше никогда не увидит! И муж сказал гостьям:

— Ступайте дальше своей дорогой!

А про себя подумал: «Видно, эти чужачки забыли, что жизнь вовсе не мед и что надо ее подслащивать. Чего им вдруг вздумалось резать правду в глаза!»

И вот пошли Правда Дёг и Ложь Фэне дальше. Неважно началось их странствие, ничего не скажешь.

Шли они долго, добрались наконец до другой деревни и на самом ее краю увидели детей, которые разделывали тушу только что зарезанного жирного быка. Когда они зашли в хижину вождя, следом за ними явились дети. Бросили дети вождю голову и ноги быка и сказали:

— Вот твоя доля!

Удивились и Правда и Ложь. С незапамятных времен, со времен Н'Диадина Н'Диайе, у людей во всех деревнях вождь оделяет других жителей мясом и себе оставляет наилучшую часть.

— Как по-вашему, кто хозяин в этой деревне? — спросил вождь незнакомых странниц.

Фэне-Ложь осторожно промолчала, как и было условлено. Пришлось отвечать Правде Дёг. И она ответила честно:

— По всей видимости, у вас всем заправляют дети.

— Невежи и грубиянки! — вскричал разгневанный старик. — Убирайтесь прочь из нашей деревни! Уходите, уходите, немедля, иначе вам не сносить головы. Убирайтесь, убирайтесь прочь!

Незадачливые спутницы вынуждены были поспешно уйти.

За деревней Ложь Фэне сказала Правде Дёг:

— До сих пор твои речи не приносили нам счастья, и, боюсь, если ты и дальше будешь говорить всем правду, не миновать нам беды. Так что ты отныне помалкивай, а я буду говорить за нас обеих. Может быть, господь бог и любит, правду, но, видно, людям ты не очень-то нравишься.

И пошли они дальше и вскоре добрели до третьей деревни. Оттуда доносились вопли, стоны и плач. Не зная, как их примут, Дёг и Фэне остановились у колодца напиться. И тут подошла к колодцу женщина-рабыня, вся в слезах.

— Почему у вас в деревне плачут и стонут? — спросила ее Правда Дёг.

— Увы! — ответила рабыня. — Наша любимица, самая молодая жена вождя, вчера умерла. И вождь наш в таком неизбывном горе, что хочет тоже умереть, чтобы в смерти соединиться с самой любимой и самой прекрасной из всех своих жен.

— Неужели только из-за этого столько воплей и причитаний? — спросила Фэне-Ложь. — Ступай, скажи вождю, что здесь у колодца стоит странница, которая может воскрешать даже давно умерших.

Рабыня убежала и вскоре вернулась с почтенным старцем. Старец отвел обеих спутниц в хижину, и там подали им целого жареного барана и по калебасу с кускусом каждой.

— Мой господин, — сказал старец, — посылает вам это угощение и просит отдохнуть после долгого пути. Он просит вас подождать. А тебя, искусная исцелительница, он призовет, когда придет час.

На другой день обеих странниц угостили еще более обильно. И на третий день еще щедрее. Но Ложь Фэне сделала вид, что недовольна. Нетерпеливо сказала она посланцам вождя:

— Ступайте, скажите своему господину, что я не желаю терять здесь время, и, если во мне нет нужды, мы сегодня же пойдем дальше!

От вождя вернулся почтенный старец и сказал:

— Вождь зовет тебя!

И Ложь Фэне пошла за ним, оставив Правду Дёг в хижине.

— Сначала скажи, чужестранка, чего ты потребуешь за воскрешение? — спросил осторожно вождь.

— А что ты мне предложишь? — ответила Фэне-Ложь на вопрос вопросом.

— Я дам тебе сто вещей из всего, что есть на моей земле.

— Мне этого мало, — сказала Ложь Фэне.

— Тогда скажи сама, чужестранка, чего ты хочешь, — сказал опечаленный вождь.

— Я хочу половину всех твоих богатств.

— Хорошо, будь по-твоему, — согласился вождь.

И тогда Ложь Фэне велела построить над могилой любимой жены вождя хижину. Фэне-Ложь вошла в хижину с мотыгой и заперлась. Снаружи было слышно, как она ухала и ахала, раскапывая землю. Долго она копала. А потом заговорила, сначала тихо, потом все громче и громче, словно о чем-то спорила со множеством людей. Наконец она вышла из хижины и привалилась спиной к двери.

— Дело-то оказалось не простое, — сказала Ложь Фэне вождю. — Я раскопала могилу, я разбудила твою жену, но едва она ожила и только хотела выйти из могилы, как проснулся твой отец, схватил ее за ноги и сказал мне: «Оставь эту женщину! Что она может тебе дать? Оживи лучше меня, и я отдам тебе все богатства моего сына!» Не успел он договорить, как проснулся отец твоего отца и сказал мне: «Оживи меня, и я отдам тебе все богатства моего внука и половину богатства моего сына!» Но отца твоего отца оттолкнул дед твоего отца и пообещал мне все твои богатства, все богатства своего сына, все богатства сына своего сына и половину своих богатств. И он не успел закончить, как появился его отец, а за ним отец его отца, и теперь все твои предки и предки твоих предков толпятся у края могилы твоей любимой жены. Что мне делать?

Вождь Бур посмотрел на своих советников, старейшины посмотрели на вождя. Чужестранка верно сказала: дело-то оказалось не простое! Бур посмотрел на Ложь Фэне, и старейшины уставились на Ложь Фэне. Что же делать на самом-то деле?

— Я хочу облегчить тебе выбор, чтобы ты долго не выбирал, — сказала Ложь Фэне. — Просто ответь мне, кого ты хочешь видеть в живых, твою любимую жену или твоего отца?

— Мою любимую жену, — ответил вождь Бур.

Эта женщина была ему очень дорога, а отца он всегда побаивался, а сейчас в особенности, потому что в свое время с помощью старейшин сам укоротил его век.

— Конечно, конечно, — согласилась Ложь Фэне. — Только вот в чем дело: твой отец предлагает мне в два раза больше, чем ты. Уж не знаю, как мне и быть…

Бур повернулся к старейшинам, старейшины посмотрели на вождя, потом уставились на Ложь Фэне. Цена была очень уж велика! Да и что бы стал делать вождь со своей любимой женой, если бы у него ничего не осталось? Какой из него был бы вождь?

Фэне-Ложь догадалась о мыслях вождя и его приближенных. И сказала:

— Я согласна оставить твою жену там, где она покоится, если ты мне заплатишь столько же, сколько ты обещал, чтобы я ее оживила.

— Воистину это мудро! — воскликнули хором старейшины. — Лучше и не придумаешь!

Они тоже боялись воскресения старого вождя, которому помогли умереть раньше времени.

— Что ты скажешь, Бур? — спросила вождя Ложь Фэне.

— Ну что ж, — сказал вождь, — пусть мой отец, и отец моего отца, и отцы их отцов покоятся в мире, и моя жена тоже!

Так Фэне-Ложь заполучила половину богатств вождя Бура лишь за то, что не воскресила ни одного покойника.

Впрочем, вождь быстро утешился. Скоро он забыл свою любимицу и взял себе другую молодую жену.

Старый хитрец молодого хитрей

Расхвастался однажды муж перед своей молодой женой:

— Я всех умнее! Я всех хитрее! Даже твоего отца, старого хитреца, если захочу, вокруг пальца обведу.

Рассмеялась жена:

— Куда уж тебе с моим отцом тягаться! Да он своей хитростью на всю округу славился уже тогда, когда даже твоей матери еще на свете не было! Как же ты можешь быть хитрей его?

Не стал муж спорить попусту. Но решил подвергнуть своего хитроумного тестя испытанию.

Как-то раз попросил он жену сходить к отцу в гости. Дал ей пустой калебас и говорит:

— Попроси своего отца наполнить этот калебас наилучшим вином. Только чтобы то вино не было ни пальмовым, ни виноградным, ни местным, ни привозным. А когда он сделает такое вино, пусть меня позовет отведать.

— Хорошо, — сказала жена, взяла пустой калебас и пошла в деревню отца.

Молодой хитрец потирал от радости руки. «Ну, — думал он, — с этим делом старику вовек не справиться!»

Каково же было его изумление, когда на другой же день прибежал из деревни отца гонец с такой вестью:

— Твой тесть велел передать тебе, что вино готово, — ни пальмовое, ни виноградное, ни местное, ни привозное. Но распробовать то чудесное вино может только тот, кто ни женщина и ни мужчина, потому что остальным оно покажется колодезной водой.

Понял молодой хитрец, что старик его перехитрил. И ответил гонцу:

— Скажи моему тестю: «Пусть вино дозреет! Когда родится такое существо, которое сможет это вино распробовать, тогда оно и явится к мудрому отцу моей жены».

Передал гонец это послание тестю. Посмеялся старый хитрец и сказал:

— Вот всегда так! Юнцы думают, что мы, старики, глупы. На самом-то деле все наоборот. Но этот мой зять хотя бы признал мою мудрость!

Дурачок марабута

Никто не знал его имени. Все звали его Даффу-серинь, Дурачок марабута.

Куда бы он ни пошел, к нему повсюду приставали дети:

— Даффу-серинь, расскажи что-нибудь!

— Даффу-серинь, спой что-нибудь!

Даффу-серинь рассказывал и пел. А пел он одну и ту же песенку про гриота М'Бабу, которого за его злой язык похитили воды реки Лапы:

М'Баба остался в Лане,

Унесли М'Бабу воды Ланы!

Лана Н'Диайсе, М'Бай фату,

Я в вашу хижину не пойду!

Даффу-серинь был учеником-талибом марабута Серинь-Тэба М'Бай, чья ученость, мудрость, глубокое благочестье и знанья славились по всему Сенегалу от гор на восходе до моря на закате, от северной Большой реки до южных рек. Имя его восхваляли на всех деревенских советах и с почтением произносили во всех мечетях.

Но однажды прославленная мудрость, знаменитая ученость и глубокое благочестие марабута подверглись суровому испытанию.

Случилось это так.

Как-то вечером Серинь Тэба М'Бай сидел в окружении своих учеников-талибов под широким навесом. В середине стоял огромный кувшин-канари, всегда полный свежей воды для омовений и для утоления жажды в полуденный зной. Рядом в очаге с утра до вечера то ярче, то слабее горел огонь, который заботливо поддерживал самый юный ученик. А вокруг очага стояли закопченные чайники, из которых по всей хижине распространялся нежный аромат. Тут же был и Даффу-серинь, который скромно сидел в самом заднем ряду.

И вдруг в деревне послышался глухой шум. Шум все рос и приближался к хижине марабута. И уже слышны были голоса мужчин и вопли женщин, но все их заглушал один хриплый, рокочущий голос, прерываемый звуками резких ударов.

— Это Пуло-Кангадо! Безумный пастух!

Жители деревни, те, кто бывал в чужих краях, сразу узнали Пуло-Кангадо, который шел по деревне, размахивая руками и громко разговаривая сам с собой. Узнали его и те, кто ни разу не видел.

Безумный пастух был одет, как в те времена, когда он еще водил свои стада на далекие пастбища. Его рваное бубу из грубого холста было перехвачено широким кожаным поясом. В правой руке он держал здоровенную дубину, а в левой — длинное тяжелое копье, и на левом бедре у него висел страшный тесак, которым он когда-то срубал колючие ветки для своих бесчисленных коз. С этим оружием он не устрашился бы выйти и против льва.

Многие из деревенских жителей, — те, кто бывал в чужих краях и кто не бывал, — слышали, будто Пуло, утративший разум пастух из племени пёль, странствует теперь из края в край и, как смиреннейший из талибов, обращается к святым марабутам, собирая крохи их мудрости. Но еще люди слышали, будто Пуло-Кангадо задает странные вопросы, и многие из марабутов, не в силах ему ответить, молча глотают стыд.

И вот Пуло-Кангадо, Безумный пастух, шел по деревне, восклицая:

— Я хочу видеть вашего марабута!

— Скажи нам сначала какую-нибудь непреложную истину! — ответил ему кто-то из крестьян. — Тогда мы отведем тебя к нашему Серинь Тэба М'Бай.

— Слушайте! Вот истина, никем еще не высказанная: «Все, что внове, может радовать сердце, и лишь одно — никогда!»

— Что же это? Что? Скажи нам, Безумный пастух!

— Смерть! — презрительно бросил им Пуло-Кангадо, вошел в хижину великого марабута и встал между кувшином-канари с прохладной водой и очагом, где рдели уголья.

— Ассалам алейкум! — провозгласил он, прервав рассуждения почтенного марабута.

— Алейкум ассалам, — ответил вместе со своими учениками Серинь Тэба М'Бай. А затем спросил:

— Чего ты хочешь, человек?

— О, совсем немногого, почтенный учитель! Я уже имею то, чего нет у бога, и одарен способностью, которой пет у бога.

Ученый марабут склонил голову, и все его талибы в ужасе уставились на великана-пастуха, который возвышался над ними, как над карликами. Заостренный орлиный нос его и обтянутые кожей ребра лоснились при свете пылающих угольев, и багровый отсвет играл на лезвии его меча. Пуло-Кангадо стоял и ждал, сжимая в одной руке копье и палицу.

Медленно, с трудом поднял марабут голову, словно маленькая белая шапочка пригибала его книзу, как тяжелая чалма.

— Что же есть у тебя, человек, чего нет у господа бога нашего, да прославится имя его? — вопросил он.

— О, почтенный учитель, у меня есть отец и мать, а у бога пет и не было родителей!

— Воистину, это так, о человек! — признал Серинь Тэба М'Бай. — Какова же эта твоя способность, которой пет у бога, да восславится имя его?

— Почтенный учитель, господь наш всевидящ и вездесущ! А вот я могу закрывать на что-нибудь глаза, учитель!

— Да, несомненно, ты прав, о человек! — согласился Серинь Тэба М'Бай. — Но чего же ты хочешь от меня, смиренного раба господа бога нашего, да прославится имя его?

— Я пришел к тебе в поисках знания, о почтенный учитель!

— Чего же ты хочешь узнать, о человек?

— Сейчас объясню, почтенный учитель! Пуло-Кангадо наклонился, отбросив гигантскую тень на стену хижины, протянул неимоверно длинную руку к очагу и схватил корявыми пальцами головешку, пылавшую, словно солнце на закате, когда оно погружается в море. Затем распрямился и бросил головню в кувшин-канари. Раздалось шипенье и короткий свист, эхо которого заметалось под навесом и под кровлей хижины марабута. И сказал Пуло-Кангадо:

— Я хотел бы узнать от тебя, о почтенный учитель, что зашипело так — «шшш!» — огонь или вода? Что свистнуло так «ссс!» — вода или горящий уголь?

— Над этим следует поразмыслить, — ответил марабут и низко склонил голову, словно маленькая белая шапочка стала еще тяжелее.

Все ученики Серинь Тэба М'Бай тоже склонили головы, и воцарилось молчание, такое глубокое, что слышно было, как похрустывают пальцы правой руки Пуло-Кангадо, стиснувшие тяжелую палицу.

* * *

Серинь Тэба М'Бай размышлял. Палица Пуло-Кангадо мерно раскачивалась, ударяясь об один из столбов, на которых держался навес.

А Серинь Тэба М'Бай все думал и думал.

И решил тогда Даффу-серинь, что учитель его слишком уж долго размышляет над таким простым вопросом. Встал он со своего места в углу и, обогнув круг учеников, сидевших на корточках, подошел к Пуло-Кангадо так близко, что почти уткнулся лбом в его крючковатый нос и почувствовал на своем лице его жаркое дыхание. Безумный пёль сопел и свистел, как два меха-бурдюка у Тегга-кузнеца.

Поднял Даффу-серинь правую руку, замахнулся и… ударил наотмашь ладонью по костлявой щеке Безумного пастуха. Под навесом и под кровлей хижины марабута заметалось оглушительное эхо оплеухи.

И спросил Даффу-серинь:

— Скажи мне, Пуло-Кангадо, скажи мне, что сейчас издало такой громкий треск: моя ладонь или твоя щека?

Серинь Тэба М'Бай поднял голову.

Ученики его распрямили согнутые спины.

Даффу-серинь вернулся на свое место, в самом последнем ряду верных слуг марабута.

А Пуло-Кангадо, Безумный пастух, ушел в ночь вопрошать звезды.

Телячья шкура

Давным-давно была в Подоре богатая деревня. Жили в пей самые родовитые и благородные семьи Сенегала. Но деревенские юноши были слишком избалованы достатком. Они не слушались старейшин и насмехались над древними обычаями. Не было для этих юнцов ничего святого!

И вот однажды сын вождя, который был для юношей своим вождем, уговорил их покинуть деревню.

— Мы будем жить, где нам хочется, и делать все, что нам хочется, и не придется нам слушать воркотню старейшин! — сказал он.

Все юноши последовали за ним.

Взволновались жители деревни и пришли к старому вождю.

— Надо вернуть этих юнцов да хорошенько поучить их палками! — говорили они.

Но старый вождь ответил:

— Оставьте их! Только собственный опыт может научить юных уважать мудрость старших. Пусть идут, куда им хочется, и живут, как им хочется.

Юноши, покинувшие деревню, прихватили с собой много всяких припасов и одежд. И началась для них привольная, беспечная жизнь.

Но вот однажды сын вождя, он же вождь гонцов, увидел на поляне теленка с необычайно красивой пестрой шкурой.

— Друзья! — сказал он своим приятелям. — Вот достойный для меня наряд: шкура этого теленка!

Его желание было тотчас же исполнено. Юноши зарезали теленка, содрали с пего шкуру, и вожак их натянул ее на себя — еще теплую и влажную от телячьей крови.

Удивительный наряд всех привел в восторг, и юный щеголь не снимал его, пока длилось празднество, — целых два дня и две ночи. Но на третий день он сказал друзьям:

— Снимите с меня эту шкуру и дайте мне мои праздничные одеяния.

Выполнить его желание, однако, оказалось не так-то просто. Шкура ссохлась, съежилась и так плотно прилипла к коже песчастного, что стащить ее не было никакой возможности. При малейшей попытке незадачливый щеголь кричал от боли. С каждым часом телячья шкура ссыхалась все больше, и он уже задыхался. Но еще горше было его унижение: он стонал и плакал и не мог смотреть в глаза своим юным соратникам.

К вечеру, вне себя от стыда и боли, сын вождя взмолился:

— Отнесите меня в деревню к отцу! И друзья понесли его в деревню.

В самом жалком виде предстал он перед старым вождем вместе со всеми пристыженными спутниками. Собрались все старейшины, и старый вождь сказал:

— Чего ты хочешь от нас, стариков?

— Отец! — ответил несчастный. — Умоляю, освободи меня от этой проклятой телячьей шкуры!

— Как же так? — удивился вождь. — Ты, герой, который смеялся над советами старейшин, не можешь справиться с таким простым делом? Да ведь любой пожилой человек скажет тебе, как поступить.

И чтобы еще больше унизить заносчивого юнца, он позвал самого жалкого из ремесленников, кожевенника.

— Подскажи моему сыну и его друзьям, как избавиться от ссохшейся телячьей шкуры!

— Очень просто, — ответил кожевенник. — Пусть влезет в реку и посидит.

Сын вождя так и сделал. И вскоре телячья шкура размокла, снова стала мягкой, и сын вождя снял ее без труда.

С тех пор он сделался самым почтительным из сыновей. И с тех пор все юноши в Сенегале всегда слушаются старших.

Мудрость Мадиакате Калы

Безмятежно доживал свои дни Демба Салл, почитаемый и уважаемый всеми. Но покой его последних дней на земле был нарушен: сомнения начали терзать его, может быть, даже сильнее, чем болезнь, что его подкосила. Те, кто покидают этот мир, обязаны позаботиться о тех, кого они здесь оставляют, особенно если это слабые женщины и еще неразумные дети. Горести их тяжким грузом ложатся на могилы.

Гораздо легче уходить, когда знаешь или хотя бы надеешься, что твое достояние остается в надежных руках.

Демба Салл надеялся, что это так. Но теперь бессонными ночами он все чаще сомневался: в тех ли руках оставляет он все свое добро, предназначенное для его малолетнего сына? Надежные ли это руки? А решил он доверить все наследство Малику Гаю, который был ему больше чем брат.

Они знали друг друга с детства, неразлучны были подростками и не расставались после того, как вышли из хижины мужчин. Вместе ходили они на восток, разыскивая золото Н'Галама. Вместе водили они на юг стада на продажу. А позднее вместе отправились на север, чтобы поклониться старому марабуту-мавру, который приобщил их к исламу, дал им мудрость Корана и помог советами сохранить и умножить добро, обретенное ими в долгих странствиях. По его же совету, Демба Салл и Малик Гай вместе пришли и поселились в деревне Мака-Кули, которую основал Серинь Мадиакате Кала, чья ученость и мудрость прославились далеко за пределами страны.

И хотя были они неразлучны с детства и оставались друзьями до старости, бывали и между ними ссоры. Но все эти ссоры за многие-многие годы Демба Салл мог бы пересчитать по пальцам своих рук, когда-то сильных и неутомимых, а сейчас исхудалых и немощных.

Самая крупная ссора случилась у них тогда, когда Малик Гай задумал жениться на совсем молоденькой женщине. И для этого отверг свою старую жену, делившую с ним невзгоды и горе, оттого что не было у нее детей, а у Дембы Салла родился сын. Однако теперь, слишком долгими ночами, Демба Салл вспоминал все прошлые годы, и в памяти всплывали слова и поступки, дела и разговоры его друга, которые теперь казались ему вовсе не такими уж безобидными, как в былые времена.

* * *

За эти годы Демба Салл не позабыл уроков своего учителя-мавра. Наоборот, он преумножил свои знания в беседах с лучшими талибами Мака-Кули, которые прослышали о щедрости хозяина и часто посещали его гостеприимный дом. Демба Салл мог наизусть читать Коран с начала до конца и с конца до начала, знал назубок риссала и хадисы и помнил все сочинения мудрого Мадиакате Калы, — стихотворения и литании, молитвы и хвалы создателю и всем святым ислама. Но, кроме того, Тхиеро-пёль, самый верный из учеников мудрейшего Мадиакате Калы, обучил Дембу Салла искусству письма.

И вот Демба Салл после долгой ночи раздумий, может быть, последней его ночи в этом мире, записал и перечислил на листе бумаги все добро, которое он оставлял на сохранение Малику Гаю для своего еще несмышленого сына Сейду. Жена его Фату зашила этот листок в холщовый мешочек, а мастер-сапожник вложил все в кожаную сумочку с ремешком, словно это был амулет.

Демба Салл объяснил жене, что бумага, которую она зашила в холстину, а сапожник — в кожаную сумочку, должна помочь их сыну, если когда-нибудь ему придется потребовать у Малика Гая свое наследство, хотя сам он вовсе не думает, что такой день придет. Но тревога его и сомнения улеглись лишь тогда, когда он надел амулет на шею своему малолетнему сыну Сейду.

Смерть его была спокойной и тихой, как тихий вечер угасающего дня…

И пошли дни и годы своей чередой.

Раньше Малик Гай целые дни проводил в доме друга. Но теперь, после смерти Дембы Салла, он лишь изредка заходил узнать о житье и заботах Фату и Сейду. Гораздо чаще вдове Дембы Салла приходилось идти самой или посылать своего сына к Малику Гаю, как за милостыней, чтобы было им чем прокормиться и во что одеться. Она уже не могла содержать свой дом, как прежде, не могла даже воздать покойному подобающие почести.

А Малик Гай все чаще отправлялся на север, выбирал и продавал на юге наилучших коров из стада своего покойного друга, многочисленного стада, которое Демба Салл доверил пастухам с берегов Большой реки.

Сейду рос и мужал. Но Малик Гай даже не заикался о том, чтобы передать ему наследие отца.

И вот однажды Фату сказала Сейду:

— Сын мой, уже двадцать лун назад ты должен был получить все добро, что оставил тебе отец. Малик Гай бесчестно ведет себя с нами. По всему видно: он и отца обманывал, притворяясь его другом. Иди и потребуй у него наше добро!

* * *

В тот вечер было так холодно, что даже солнце ушло раньше времени в свой дом.

Малик Гай лежал на циновке и грел над огнем узловатые, но все еще сильные руки, когда Сейду вошел в его хижину.

Он приветствовал хозяина, как положено по обычаю, а потом сказал:

— Дядюшка Малик, вот уже двадцать лун, как я стал мужчиной. Я хочу, чтобы ты вернул мне все добро, которое отец завещал тебе хранить для меня.

— О чем ты говоришь, сынок? — изумился Малик Гай. — Твой отец ничего не завещал хранить для тебя. Он просто подарил мне все, что у него было!

— Как? Выходит, теперь это все твое? Ты хочешь присвоить себе все, что отец оставил мне?

— Что за бессмыслица! — возмутился Малик Гай. — Если бы не память о нашей великой дружбе с твоим отцом, я бы сразу выкинул тебя из моего дома! Подумать только! Какая наглость! Какая низкая ложь!

— А этот амулет? — воскликнул Сейду. — Скажешь, что это тоже ложь?

— Что? Какой еще амулет? — слегка обеспокоенно спросил Малик Гай, приподнимаясь на циновке.

— Да, да, вот этот амулет! В нем список всего, что мой отец оставил и доверил тебе сохранить для меня.

— Ха, милая шутка! В этом амулете, как во всех амулетах, всего лишь клочок бумаги с молитвой или стихом из Корана. И больше там нет ничего, мой мальчик!

— А вот сейчас ты увидишь, что в моем амулете! — воскликнул юноша.

От гнева потерял он голову и забыл почтительность, которую всегда выказывал к Малику Гаю, другу покойного отца.

Сейду сорвал амулет с шеи, распорол кожаную сумочку и разорвал мешочек. Но пальцы его так дрожали, что листок бумаги упал на циновку.

Правая рука Малика Гая мгновенно обрела былую гибкость и ловкость. Пальцы его схватили листок, и Сейду не успел даже наклониться, как над красными углями очага взвилось быстрое, легкое пламя и пожрало бумагу.

— Ну что, юный мой друг? — насмешливо спросил Малик Гай, снова небрежно укладываясь на циновке. — Значит, в твоем амулете было волшебное заклятие, которое могло принести тебе все земные богатства? Жаль, очень жаль! Боюсь, теперь это заклятие утратило свою силу…

Только тогда Сейду пришел в себя.

— Вор! Бесчестный старик! — возмутился он. — Я подниму всю деревню. Я всем расскажу, что ты вор. Все узнают о твоей низости. Я потребую правосудия!

— Делай, что хочешь, но сейчас убирайся отсюда. Ты глупее новорожденного теленка. Все в руках создателя. Это он привел тебя сегодня ко мне и поставил близ этого очага. И ты сам сейчас окончательно отдал все добро твоего отца! Проваливай!

Сейду выбежал, и его возмущенные крики подняли на ноги уже засыпавшую было деревню.

Малик Гай спокойно вышел за ним и начал толково и вразумительно отвечать на яростные вопли юноши. И ответы его были так убедительны, что люди, которых любопытство выгнало на холод, один за другим вернулись в свои уютные хижины к огню очагов, удивляясь и возмущаясь наглостью и невежеством крикуна, которого раньше все считали обходительным и кротким юношей. И Сейду побрел к себе, понурив голову.

Дома Сейду поведал матери, что с ним случилось, и Фату ему сказала:

— Твой отец знал, умирая, что так оно и случится.

— Увы, я во всем виноват! — горестно вздыхал Сейду. — Если бы я не вспылил и был осторожней, у меня бы осталось в руках доказательство. А теперь как вернуть нам наше добро?

На другое утро после той злосчастной ночи Сейду пришел к своему наставнику Тхиеро-пёлю, с которым заучивал стихи Корана, и они вместе явились к Мадиакате Кале. Рассказал Сейду марабуту все, что знала его мать, и все, что узнал он сам о своем отце и Малике Гае, который отнял у него наследство. Рассказал подробно, как отец перед смертью повесил ему на шею амулет со списком и как Малик Гай доказательство это сжег.

Серинь Мадиакате Кала понял одно: доказательства этого нет, вернее, больше нет, однако все же призвал старого Малика Гая.

Выслушал Малик Гай обвинения юноши и сказал возмущенно:

— Серинь! Все, что здесь говорил тебе этот неблагодарный юнец, все неправда! Всем известна моя доброта, и прежде всего самому ему и его матери. И всем известно мое бескорыстие, слух о котором, наверное, дошел и до тебя, мудрейший. И все знают…

— Вернемся к обвинению! — оборвал его Серинь Мадиакате Кала. — Значит, ты не признаешь, что отец Сейду доверил тебе все свое достояние, чтобы ты сохранил его для сына?

— Не признаю. Он, конечно, не может мне простить, что я, а не он унаследовал достояние человека, которому я был единственным истинным другом всегда и везде. Я понимаю его разочарование и горечь. Я даже не сержусь на него, ибо знаю, что юность вспыльчива и часто не отвечает за свои слова. Но добродетель седой старости — снисходительность.

— Ты мудр, Малик Гай, — оценил его слова Серинь Мадиакате Кала.

— Да. Мудрость — надежное убежище чистой совести.

— Воистину так, — согласился Серинь Мадиакате Кала. — Значит, ты получил наследие Дембы Салла не на сохранение для его сына, а в дар за вашу долголетнюю верную дружбу?

— Вот именно, — снова подтвердил Малик Гай. — И только Аллах ведает…

— Вот и обратимся сейчас к нему, ибо настал час молитвы!

И в самом деле, пока марабут допрашивал Малика Гая и Сейду, Вилал-муэдзин уже прокричал первый раз, созывая правоверных на молитву…

Вслед за учителем ученики его и деревенские жители произнесли слова молитвы «Йор-йор». А когда они отдали последний поклон и пропели последние стихи покаяния и смирения, марабут отпустил истца и ответчика, ничего не объясняя и ничего не решив, и велел им снова явиться к часу молитвы Тисбар.

Юноша говорил запальчиво и слишком взволнованно перед наставником его наставника! Но это можно понять: молодость быстро вспыхивает… Главное же, что все слова его и сетования казались такими искренними!

Пожилой ответчик защищался осторожно, мудро и даже чуть-чуть снисходительно.

Однако создатель не раз уже помогал ученому марабуту распутывать куда более сложные дела. Недаром слава о справедливости Мадиакате Калы гремела по всем краям.

И вот ученый марабут между трапезой и следующей молитвой призвал самых близких своих учеников и долго что-то говорил им гораздо тише, чем когда толковал смысл священной книги.

И когда Малик Гай и Сейду Салл вернулись на большой двор посредине деревни, они увидели ученого марабута в окружении всех его талибов, а перед ними — самые большие погребальные носилки[11], которые обычно стоят среди прочих носилок без покрывал в дальнем углу двора за мечетью. Но теперь каркас больших носилок был обтянут большим покрывалом, выкрашенным в синий цвет.

— Пошли за твоей матерью, — сказал Серинь Мадиакате Кала юноше. — А ты, Малик Гай, пошли за твоей женой. Они должны вам помочь в испытании, которое вас рассудит. Погребальные носилки нам помогут, иншаллах![12] Кто из вас сумеет обнести их вокруг всей деревни, тот и будет истинным наследником Дембы Салла, ибо если чистая совесть обретается в мудрости, то лишь для того, чтобы удвоить силу праведного мужа.

Фату, мать Сейду, пришла к мечети, а за ней пришла Уму, жена Малика Гая.

Мадиакате Кала показал им

большие носилки

под большим покрывалом

из тонкой холстины,

выкрашенной краской индиго,

и повторил условия испытания, назначенного сыну Фату и мужу Уму. Испытания, в котором обе должны были участвовать, дабы правое дело восторжествовало.

— Ты обвинитель, поэтому тебе и начинать! — приказал он Сейду Саллу.

Сейду встал впереди, а его мать сзади, и они подняли последнее ложе человека в этом мире, большие погребальные носилки из трех досок с пятью бамбуковыми арками каркаса, соединенными меж собой пятью продольными планками и плотно затянутыми

большим покрывалом

из тонкой холстины,

выкрашенной краской индиго.

Погребальные носилки оказались непомерно тяжелы!

Мать и сын медленно тронулись в путь, чтобы обойти вокруг деревни. Сейду шел храбро, но для Фату тяжесть носилок была слишком велика. Она спотыкалась, сгибалась и чуть не падала, а когда силы ее оставили, она опустила свой конец носилок на землю и заплакала.

— Мама, не плачь! — умолял ее сын. — Прости меня, что я был неловок, как маленький ребенок, и уронил рядом с этим презренным стариком амулет моего отца, где в его записке перечислено все, что он доверил Малику на сохранение, пока я не вырасту. Если бы я не был так доверчив и неловок вчера, сегодня тебе не пришлось бы страдать. И я бы не боялся, что этот старый вор, этот лживый праведник обманет Серинь Мадиакате Калу, как он обманывал вею жизнь моего отца. Крепись, мама! Раз уж мы потеряли из-за меня единственное доказательство нашей правоты, мы должны выдержать это испытание. Пусть все убедятся, что я сказал правду! И вот мать и сын снова подняли

большие носилки

под большим покрывалом

из тонкой холстины,

выкрашенной краской индиго.

Так они обошли всю деревню, вернулись к мечети, я Фату почти без памяти от горя и усталости упала у ног ученого марабута.

— Теперь ваша очередь! — сказал Серинь Мадиакате Кала Малику и его жене Уму.

Гордо вскинув голову, встал Малик Гай впереди и велел жене своей Уму поднять сзади

большие носилки

под большим покрывалом

из тонкой холстины,

выкрашенной краской индиго.

Сначала Малик Гай шел быстро и решительно. Однако вскоре тяжесть погребальных носилок заставила его замедлить шаг. А потом и Уму начала спотыкаться и останавливаться и наконец совсем выбилась из сил. И она заставила мужа опустить на землю

большие носилки

под большим покрывалом

из тонкой холстины,

выкрашенной краской индиго.

— Послушай, женщина! — возмутился Малик Гай. — Мы должны обязательно выдержать это дурацкое испытание. Поднимайся!

— К чему все это! — простонала в ответ Уму. — Боюсь я, ох, боюсь, что все это кончится плохо и не принесет тебе ни выгоды, ни чести. Лучше бы ты вернул этому юноше все, что его отец отдал тебе на сохранение для своего сына.

— Да ведь у этого олуха нет теперь никаких доказательств! Он сам по глупости уронил свою бумажку прямо передо мной на циновку совсем рядом с очагом, и я был бы последним дураком, если бы не схватил ее и не бросил в огонь. Так что не хнычь и ничего не бойся! Вставай, и пойдем.

Сила и смелость вернулись к Уму, и она подхватила

большие носилки

под большим покрывалом

из тонкой холстины,

выкрашенной краской индиго.

Кое-как обошли они деревню и опустили погребальные носилки перед Мадиакате Калой и его учениками.

Ученый марабут дал им отдышаться, а потом спросил:

— Сейду Салл, ты по-прежнему утверждаешь, что этот человек незаконно владеет наследием твоего отца Дембы Салла? И что он злонамеренно сжег бумагу из амулета, которая помогла бы тебе вернуть достояние твоего отца?

Юноша встал и ответил:

— Да, верно, я готов повторить все, что я говорил. Человек этот вор и лжец.

Малик Гай успел уже перевести дух. Неторопливо поднял он голову и презрительно сказал:

— Мне незачем защищать свою честь от обвинений юного глупца, потому что…

— А ты, Малик Гай? — прервал его Серинь Мадиакате Кала. — Ты по-прежнему утверждаешь, что покойный Демба Салл завещал тебе все свое состояние в дар, а не отдал на сохранение для своего единственного сына?

— Да, серинь, это так.

— Хорошо, — проговорил Серинь Мадиакате Кала. — Да свершится суд! Откройте носилки!

Два талиба приблизились к погребальным носилкам и сняли

большое покрывало

из тонкой холстины,

выкрашенной краской индиго.

И два юных талиба, которые лежали на трех досках, сняли пять арок каркаса, соединенных пятью планками, и встали с погребальных носилок…

Велико же было изумление всей деревни и всех других учеников марабута!

И тогда два талиба, которых дважды пронесли вокруг деревни сначала Сейду с матерью, а потом Малик Гай с женой, рассказали все, что они услышали, лежа на трех досках

больших носилок

под большим покрывалом

из тонкой холстины,

выкрашенной краской индиго.

Велика была радость Фату и сына ее Сейду. И безмерен был стыд и унижение Малика Гая и жены его Уму.

Так Серинь Мадиакате Кала, благодаря двум надежным свидетелям — талибам, смог вынести суровый, но справедливый приговор.

О мудрости его рассказывают до сих нор повсюду.

Строптивая Бинта

Давным-давно жила в одной деревне девушка по имени Бинта. Была она горда и строптива. Ни с кем Бинта не дружила, подруг у нее не было, и всех юношей она прогоняла с презрением.

Когда девушки, ее одногодки, собирались плясать при лупе, Бинта уходила к себе и никто не мог ее выманить из дому. Зато после полуночи, когда игры и пляски кончались и усталые девушки расходились по домам, Бинта одна выбегала на деревенскую площадь, плясала, хлопала в ладоши и пела:

Нет никого — я не грущу,

Я одна пляшу!

Нет никого — ночь да луна,

Я пляшу одна.

И так в одиночку плясала она каждый раз.

Многие юноши влюблялись в стройную Бинту. Но она всем отказывала. И вот один смелый юноша-пёль сказал себе: «Я женюсь на Бинте! Что бы она ни делала, что бы ни говорила, а быть ей моей женой!»

Поговорил юноша со своими друзьями, и они согласились ему помочь: очень им хотелось проучить строптивую Бинту!

Поговорил юноша с родителями Бинты, и они тоже согласились ему помочь. Бинте давно уже пора было выйти замуж, а она все привередничала!

Дождался юноша ночи, и, когда девушки вышли плясать при луне на деревенской площади, нарядил он своего лучшего друга в лохмотья и шкуры, нацепил на него погремушки и колокольчики, надел ему на голову страшную маску с рогами. Стал его друг похож на чудище лесное, страшилище ночное. Объяснил ему юноша-пёль подробно, что надо делать, а сам ушел к себе в хижину и стал ждать.

Наплясались девушки при луне и разошлись по домам. После полуночи выбежала на площадь Бинта и снова, как всегда, начала кружиться, хлопать в ладоши и петь:

Нет никого — я не грущу,

Я одна пляшу!

Нет никого — ночь да луна,

Я пляшу одна.

И тут, в самый разгар ее пляски, выскочило из темноты чудище лесное, страшилище ночное, загремело погремушками и колокольчиками и завыло глухим диким голосом:

Конг-конг, бинто-чинто!

Донон ищет Бинту!

Конг-конг, чинто-бинто!

Я ищу гордячку Бинту!

Услышала это Бинта, увидела чудище-страшилище и в ужасе бросилась бежать. А страшилище — за ней!

Прибежала девушка к хижине своей матери и начала просить:

Мама, мама, открой мне дверь!

Мама, сжалься, впусти меня скорей!

Чудище гонится за Бинтой твоей,

Страшное чудище, не человек и не зверь.

А из темноты уже слышался звон колокольчиков и глухой дикий голос:

Конг-конг, динто-чинто!

Донон ищет Бинту!

Конг-конг, чинто-динто!

Я ищу гордячку Бинту!

— Я сама боюсь Донона! — ответила Бинте мать. — Беги к своему дружку-пёлю!

Но Бинта побежала к отцу.

Отец, отец, открой мне дверь!

Отец мой милый, впусти меня скорей!

Чудище гонится за Бинтой твоей,

Страшное чудище, не человек и не зверь!

Но и отец не впустил Бинту.

— Беги к своему дружку-пёлю! — сказал отец. — Только он тебя спасет!

Побежала Бинта к своему брату, от брата к замужней сестре, от сестры к другим родичам, но никто не впустил ее, никто не открыл ей дверь. А чудище-страшилище все преследовало Бинту по пятам.

И тогда гордячка Бинта в отчаянии бросилась к юноше-пёлю. Сразу открыл он ей дверь, схватил ружье и выстрелил в чудище. Завопило оно диким голосом и умчалось в темноту, гремя колокольчиками и погремушками.

Провела Бинта ночь с влюбленным в нее юношей. А наутро сказала:

— Я не вернусь ни к матери, ни к отцу. Я нашла себе мужа по сердцу. Мужа, который любит меня и ничего не боится!

Oca-каменщица и жена духа Донона

Начинается моя сказка, начинается. В давние времена жил один богатый человек, и было у него пятеро сыновей.

Однажды спросил он своих сыновей:

— Какую жертву принесете вы предкам, когда я умру? Первый, самый старший, сын ответил ему:

— Когда ты умрешь, отец, я зарежу лучшего быка. Второй сын ответил:

— Когда ты умрешь, отец, я зарежу моего превосходного коня.

Третий сын ответил:

— Когда ты умрешь, отец, я убью для тебя двух антилоп-коба.

Четвертый сын ответил:

— Когда ты умрешь, отец, я зарежу трех моих самых жирных баранов.

А пятый, самый младший, сын сказал:

— Когда ты умрешь, отец, я положу тебе под голову печень духа Донона.

— Вот слова, достойные мужчины! — обрадовался отец. — Благословляю тебя, сынок!

А вскоре отец заболел. С каждым днем становилось ему все хуже. И вот уже смерть приблизилась к нему.

Приготовились все сыновья исполнить свои обещания. И ждать им пришлось недолго. В третьем часу утра старый отец их простился с ними, благословил еще раз самого младшего сына и умер.

С первым жалобным криком петуха покинул самый младший сын осиротевший отчий дом. Он шел через саванну, шел через джунгли, шел днем и ночью. И наконец добрался до быстрой реки. Остановился он на берегу и увидел в речных зарослях жену духа Донона, которая кормила своего сына. Посмотрел он на нее пристально, заметила она его и подозвала. Подошел самый младший сын к жене духа Донона.

— Эй, человеческий детеныш! — сказала ему жена духа Донона. — Посторожи моего детеныша! А я пойду соберу корней со[13], чтобы сделать ему настойку, чтобы вырос он поскорее и съел тебя!

Ушла жена духа Донона. Но едва она скрылась за кустами, самый младший сын выхватил спрятанный у него за поясом нож. Он вскочил, схватил детеныша духа Донона и убил его одним ударом. Затем вырезал у него печень и бросился бежать.

Вернулась жена духа Донона, увидела своего детеныша мертвым на земле и взвыла страшным голосом:

— Бабу бийян, бабу бийян! Твои живут, а мои умирают! Отмщение!

И она бросилась в погоню за самым младшим сыном. Со всех ног бежал он от реки, бежал долго. Навстречу ему попались десятеро слепых. Спросили его слепые:

— Ты запыхался, ты долго бежал, от кого ты бежишь?

— Пропустите меня! — ответил им мальчик. — За мной гонится Страшное-Небывалое!

Рассмеялись слепцы.

— Сразу чувствуется, что ты еще ребенок… Послушай, нас десять человек, у нас крепкие тяжелые посохи. Вдесятером мы отобьемся от кого угодно и от чего угодно!

Но вскоре слепцы услышали вопли жены духа Донона.

— Это и есть твое Страшное-Небывалое? — спросили они.

— Да, — ответил самый младший сын.

— Где ты? — спросили слепцы. — Спрячься среди нас!

Но когда мальчик услышал, что жена духа Донона приближается, он незаметно выскочил из круга слепцов и побежал дальше.

— Бабу бийян, бабу бийян! — завопила жена духа Донона, налетев на слепцов. — Твои живут, а мои умирают? Отмщение!

И она раскидала слепцов в разные стороны и помчалась вслед за мальчиком.

А слепцы подумали, что Страшное-Небывалое еще среди них, вскочили и долго еще молотили своими посохами друг друга.

Младший сын продолжал бежать без оглядки, и встретились ему три юных воина. Окликнули они его и спросили:

— Куда ты бежишь так быстро?

— Пропустите меня! — ответил он. — За мной гонится Страшное-Небывалое!

Три юных воина ему ответили:

— Нас трое, у нас копья, мы молоды и сильны. Оставайся с нами, нам ничего не страшно!

Но вот они услышали вой жены духа Донона:

— Бабу бийян, бабу бийян! Твои живут, а мои умирают? Отмщение!

Услышали это три юных воина и спросили мальчика:

— Это и есть то Страшное-Небывалое, которое за тобой гонится?

— Да, — ответил мальчик.

— Тогда беги скорее дальше, — сказали ему три воина. — А мы попробуем убить Страшное-Небывалое.

Побежал мальчик дальше. Но воины не смогли убить жену духа Донона. Только задержали ее ненадолго.

А младший сын все бежал и бежал. И повстречалась ему оса-каменщица. Она лепила свое гнездо и пела:

Я никого не слышу,

Я никого не слушаю;

Никто меня не слушает,

Потому что никто не слышит!

Увидела оса мальчика и спросила:

— Куда ты бежишь так быстро? Ответил ей мальчик:

— Берегись, оса-каменщица! За мной гонится Страшное-Небывалое!

— Не бойся, оставайся со мной, — сказала ему оса-каменщица.

— Другие мне уже говорили так, но помочь ничем не могли, — ответил ей мальчик.

— А я тебе помогу, — сказала оса-каменщица.

И вскоре услышали они вопли жены духа Донона:

— Бабу бийян, бабу бийян! Твои живут, а мои умирают? Отмщение! Отмщение!

Налетела жена духа Донона на мальчика и схватила его.

Но тут оса-каменщица вырвала у нее младшего сына и проглотила жену духа Донона одним глотком.

Жена духа сразу же выскочила у нее сзади и снова бросилась на мальчика.

Снова проглотила ее оса-каменщица. И опять жена духа Донона выскочила. Тогда сказала оса-каменщица мальчику:

— Как на этот раз я ее проглочу, быстро перетяни мне живот веревкой!

Проглотила она жену духа Донона в последний раз, и мальчик сразу перевязал ей живот крепкой веревкой.

Вот с тех пор у всех ос-камеищиц тонкая талия с тугой перевязкой.

— А теперь беги! — сказала оса-каменщица. Поблагодарил ее самый младший сын покойного отца и вернулся к себе домой. Он положил печень духа Донона отцу под голову. Так его и похоронили. Вот где сказка и кончена.

Кхари-Гайе

Верно сказано: «Все, что знает маленький мавр, он узнал под пологом своей палатки».

Сколько бы ни учили детей соседи и прохожие, свои и чужие, друзья и товарищи по играм, и даже наставники — только родители могут воспитать и паучить ребенка, пока он еще не сошел с колен матери, пока не переступил порога хижины, не отважился выйти за околицу деревни.

Но даже если ребенок никуда не выходит, жизнь сама приходит к нему.

Жизнь учит только жизни, учит только тому, чего ребенок раньше не знал.

Воспитывает же лишь дом.

Поди-ка угадай заранее, что скажет ребенок! И сколько же бывает из-за этого споров и раздоров между соседями и между родами, и между взрослыми одной и той же семьи!

Однако ребенок сам редко ошибается, если сердце не сведет его с прямой дороги на кривые тропинки.

Хорошо воспитанному ребенку не надо говорить, чего хотят от него родители: он сам знает, что и как ему делать. С самого детства мы распознаем отца в сыне и видим мать в дочери…

Но всякое в жизни бывает…

Долг и обязанности, честь или даже бесчестье, что бы ни выпало на нашу долю, иной раз забывается и отступает перед жизнью, когда приходится думать о хлебе насущном…

Бывают времена, когда уже не до священных обычаев гостеприимства. В такие времена думают не о ближних, а о том, как бы выжить самому. Выздоровей сам, а потом уж лечи других!

И главное тогда не в том, чтобы выполнить свой долг и свои обязанности, а, наоборот, в том, чтобы забыть о них, чтобы даже не вспоминать о них, — иначе нет спасения.

Страна голодала. Закрома были пусты уже многие луны. Все мужчины отправились на восток, в Пинку, надеясь привезти домой хоть немного проса, или риса, или маиса. Пошел с ними и Самба. Он привез домой на своем отощавшем ослике два мешка серого горного риса. Вернулся он поздно ночью, под прикрытием темноты, а рано утром Кумба, жена его, поспешила собирать щавель, который еще оставался на полях, где в тот злосчастный год не росли ни арахис, ни просо, ни маис, ни бобы…

Иногда говоришь себе: этот день будет мой! Или даже не день — только час, ну хотя бы час, — и за этот час я сделаю все, что задумал! Но чаще всего судьба распоряжается твоим временем совсем не так, как ты задумал.

Так и в тот день Кумба с маленькой дочкой Кхари едва успели заправить рис, привезенный Самбой, жалкими листиками щавеля, как во дворе их дома появилась целая толпа подружек с гриотками. Все они громко пели, и кричали, и хлопали в ладоши. А пришли они потому, что услышали рев осла ночью, и смекнули, что осел вернулся в деревню не пустой.

Оставив свою дочь в кухне, Кумба ушла в хижину. Женщины долго болтали и сплетничали, шутили и смеялись, и языки их не останавливались ни на миг. У всех было что рассказать, о чем посоветоваться или что посоветовать. А когда болтовня поутихла, две подружки Кумбы попросили гриоток причесать их заново. А третья взяла иголку с ниткой и уселась чинить свою вышитую кофту.

Короче, все нашли себе занятие! Время летело быстро, и Кумба ни на миг не могла оставить своих гостей.

Всему есть предел, даже гостеприимству. Отдать все гостям, а самому остаться ни с чем, — это уже не просто неосмотрительность, это опасная глупость. Верно сказано: выздоровей сам, а потом уже лечи других!

Подружки Кумбы и гриотки никак не уходили. Ей оставалось одно — терпеливо ждать.

Тем временем Кхари, маленькая дочь Кумбы, размешивала и переворачивала рис в котле.

Самба же сидел на площади, где собирался совет. Он видел, как в его дом вошли подруги жены и гриотки и, в ожидании их ухода, рассказывал старейшинам деревни о своих мнимых неудачах в восточных краях.

Всему есть предел, но только не терпению хозяйки дома, дорожащей своим добрым именем. Ни одна хорошая хозяйка не покажет и виду, что подружки заявились к ней в гости совсем некстати, и уж тем более не намекнет, что они чересчур назойливы и сидят у нее слишком долго.

Время шло час за часом!

А подружки Кумбы и гриотки все болтали и болтали.

Рис уже давно сварился, и маленькая Кхари, дочка Кумбы, беспокоилась, не зная, что ей делать. Наконец она вбежала в хижину и громко зарыдала.

Кого не тронут слезы ребенка? Все женщины бросились утешать маленькую Кхари.

— Вайе! Кхари! Вайе? Вайе? Лане ла?

— Что с тобой, Кхари? Что? Что? Что случилось? Но Кхари заплакала еще горше.

— Мама! Мама! Нынче утром я слышала у колодца такие слова… такие слова!.. Я так обиделась, даже сердце болит!..

— Что ты слышала, что такое ты слышала? — встревожилась Кумба, мать Кхари. — Говори скорее, дитя мое!

— Мама, я слышала, как бабушка «Котел-Кипит» хвасталась, будто она старше тебя!

— О лживая хвастунья! — возмутилась Кумба. — И она это посмела сказать при всех у колодца? Ступай и спроси эту лгунью, где была она сама в год «Снять-и-Накрыть». Пусть она тебе скажет!

Слезы у Кхари сразу высохли, и она поспешила обратно на кухню.

А время шло, и солнце уже стало клониться к закату. Подружки Кумбы со своими гриотками наконец устали и не могли уже больше пи говорить, ни петь. И они ушли.

Самба, Кумба и дочь их Кхари спокойно поели риса со щавелем. И родители были безмерно горды, что их дочка проявила такую сметливость.

* * *

Наступили лучшие дни. Небо снова стало милостивым и земля плодородной и щедрой. Достаток вернулся почти во все семьи. Пришел он и в семью Самбы.

А между тем маленькая Кхари, Кхари-умница, подрастала. С каждым днем набиралась она ума и становилась все красивее. И Кумба давала ей лучшие свои украшения, чтобы дочь ее выглядела еще прекрасней.

* * *

Счастью незачем выставлять себя напоказ и бегать по всем дорогам: его и так найдут злейшие враги Счастья — завистливый глаз и ядовитый язык, Бетт и Тжатт. Уж они-то умеют застать Счастье врасплох и нанести ему смертельную рану в спину!

Чем больше восхищается глаз Бетт, чем больше льстит и хвалит язык Тжатт, тем беззащитнее перед ними Счастье. Оно либо медленно умирает от их яда, либо сразу падает, как перезрелый плод с вершины дерева.

Так и случилось с Кумбой, матерью Кхари. Однажды вечером она уснула и больше не проснулась. Кхари-красавица, Кхари-умница, маленькая Кхари осталась сиротой.

* * *

Вдовцу в расцвете лет мало дочерней любви и дочерних забот, хотя бы дочь хлопотала без устали и содержала дом в чистоте и порядке.

Потужил Самба, отец Кхари, и решил взять новую жену вместо покойной Кумбы.

И начались для Кхари тяжелые дни. Ее мачеха Панда была молода и во всем завидовала Кхари: завидовала ее красоте, ее уму и сметливости и даже сердилась на мужа своего, Самбу, за то, что он добр к сироте. И если бы он не защищал дочку, мачеха уже давно бы дала волю злобе, сжигавшей ее с вечера до утра и с утра до вечера.

Особенно злилась Панда в те дни, когда Кхари надевала украшения своей матери.

* * *

Однажды вечером — Самба был в это время на охоте — Кхари надела на себя украшения покойной Кумбы и села на скамеечку. Тут вышла из своей хижины Панда и приказала девочке:

— Возьми этот калебас и принеси воды!

А калебас был из красного дерева и очень тяжелый. Встала Кхари со своей скамеечки и начала снимать браслеты и ожерелья.

— Оставь все, как есть! — приказала ей мачеха. — Тебе эти украшения к лицу.

Сиротка Кхари отправилась к колодцу.

Она набрала воды и попробовала поставить калебас себе на голову. Но но смогла, и, сколько ни пробовала, у нее не хватало сил.

Тогда заплакала Кхари и запела:

Войе воло! Ку ма йенэ?

Ку ма йенэ? Ку ма йенэ?

Кто мне поможет? Кто мне поможет?

Кто калебас мне поднимет?

Из влажной щели в камнях колодца вылез жабенок М'Ботт и зашлепал к красавице Кхари: топ-клёп! топ-клёп! Приблизился он и сказал:

Ма фи нэ!

Те ку ма йенэ

Н'га поле ма!

Я здесь один,

Я здесь господин!

Я подниму,

Но ты мне заплатишь!

— Убирайся отсюда, урод — жабий рот! — презрительно ответила ему маленькая Кхари. — Ты своими лапами не поднимешь и куриного пера!

И она снова запела:

Войе воло! Ку ма йенэ?

Кто мне поможет? Кто мне поможет?

Кто калебас мне поднимет?

Прибежала Багг-ящерица, зафыркала: бррр-брр! Замотала головой, раздула чешуйчатую шею и гордо сказала:

Я здесь одна,

Я здесь госпожа,

Я подниму,

Но ты мне заплатишь!

— Убирайся отсюда со своей толстой шеей и плоским брюхом! — сказала маленькая Кхари. И снова заплакала сирота и запела:

Войе воло!

Кто мне поможет?

Ку ма йене?

Кто калебас поднимет?

Приползла на толстых коротких ногах мамаша М'Боната, старая черепаха, вытянула морщинистую шею и тихонько сказала Кхари-сироте:

Ма фи нэ!

Я подниму,

Но ты мне заплатишь!

— Уходи лучше отсюда, — сказала старухе Кхари-сирота. — Этот калебас тебе не поднять. Еще завалишься на спину, — что тогда делать?

Уже наступила ночь, а Кхари-сирота все звала и пела:

Войе воло! Войе воло!

Кто мне поможет, кто мне поможет?

Кто калебас мне поднимет?

И вдруг перед ней появился огромный питон! Он легко поднял полный калебас из красного дерева, поставил его себе на голову и сказал:

Я здесь один,

Я здесь господин!

Я тебе помогу,

Но ты мне заплатишь!

И он осторожно поставил калебас с водой на голову Кхари. Кхари не почувствовала тяжести. Полный калебас из красного дерева был еще легче пустого! Он весил теперь ровно столько, сколько нужно было, чтобы шея Кхари, вся в ожерельях из золота и янтаря, казалась от этой ноши еще стройней.

— Какой же ты хочешь платы? — спросила Кхари питона.

Ответил питон:

— Возвращайся домой. Когда вырастешь, я приду к тебе и выскажу свое желание.

И питон исчез в непроглядной ночи. Вернулась домой Кхари, а там ее встретила мачеха Панда упреками, бранью и криками:

— Где ты пропадала? Сколько нужно времени, чтобы дойти до колодца и вернуться домой?

Она даже грозила избить маленькую Кхари, пока Самба еще не вернулся с охоты.

Но Самба так и не вернулся. Когда на другой день мужчины деревни отправились на поиски, они нашли в джунглях только кости Самбы; гиены и шакалы обглодали их, а потом муравьи очистили добела…

Все заботы по дому, все тяжелые и грязные работы легли теперь на плечи бедной сиротинки. А мачеха Панда не давала ей теперь отдыха ни утром, ни вечером, ни днем, ни ночью. И она отняла у Кхари все украшения, которые ей оставила покойная мать.

Время шло, и Кхари-сирота, к великой ярости мачехи, становилась с каждым днем все прекраснее. Несчастья обострили ее ум, и она с каждым днем набиралась мудрости. Она вспоминала все наставления своей доброй матери, даже те, что, казалось, изгладились из памяти, даже те, что она вроде бы и не слушала.

Каждый день ходила Кхари к колодцу со своими подружками-одногодками. Но, увы, еще чаще приходилось ей ходить по воду одной, в любой час дня или даже ночи, когда вздумается мачехе Панде.

Все ее подружки уже начали поговаривать о юношах, о тех, кто не сводит с них глаз, кто чаще всего проходит мимо их дома, кто прилежнее всех работает на поле в дни, когда родителям помогают юноши из родной деревни и юноши из соседних деревень.

Однажды собрались девушки у колодца и заговорили о юношах. И одна из девушек со скрытым ехидством спросила Кхари:

— А тебя, кто тебя выбрал?

— Кто же меня выберет! — ответила Кхари. — Кому нужна такая замарашка, круглая сирота? Даже М'Ботт-жабенок, даже ящерица Багг погнушаются мною!

Но не успела Кхари-сирота это сказать, как перед ней предстал огромный питон!

В ужасе бросились девушки врассыпную, роняя калебасы с водой и пустые калебасы. Кхари-сирота тоже бросила на бегу свой калебас, но он не разбился, потому что был из красного дерева. Все девушки убежали в деревню и заперлись в своих хижинах, дрожа от страха. Но даже из хижин они слышали, как издали, от колодца, звучала призывная песня питона:

Кхари-Гайе!

Тжакх фи, тжакх фа!

Ламбурдэ бе батам фесс!

Ку ма гиссал Кхари-Гайе?

Мойе сама ийоле!

Кхари-Гайе! Кхари-Гайе!

Шея в золоте, в янтарях!

Никому ее не отдам,

Она будет наградой моей!

Песня неслась по деревне, звенела и над кровлями, в листве деревьев, и всем казалось, что она звучит отовсюду: сверху, снизу, из-под земляного пола, из каждого угла каждой хижины.

Кхари-Гайе! Кхари-Гайе!

Шея в золоте, в янтарях!

Превозмогая страх, мачеха Панда рассмеялась звонким смехом и сказала Кхари-сироте:

— Да ведь это же зовут тебя, моя бедная девочка!

Кто видел Кхари-Гайе?

Никому ее не отдам,

Она будет наградой моей!

— Ступай! — приказала мачеха. — Ступай и ответь ему!

И она выставила сиротку Кхари за порог. И Кхари-сирота побрела к колодцу, где по-прежнему звучала призывная песня:

Кхари-Гайе! Кхари-Гайе!

Шея в золоте, в янтарях!

Кто видел Кхари-Гайе?

Никому ее не отдам,

Она будет наградой моей!

Приблизившись к колодцу, Кхари увидела среди разбитых калебасов большого белого коня в шелковой с золотом сбруе, который пил воду из ее калебаса. Коня держал под уздцы юноша, прекрасный, как самый прекрасный день, высокий и сильный, с широкими плечами, а в поясе тонкий, как мавританский барабан. На нем были богатые одежды, пел он таким звучным голосом, какого люди еще сроду не слышали:

Ку ма гиссал Кхари-Гайе?

Кто видел Кхари-Гайе?

Увидев Кхари, сказал ей юноша:

— Это я помог тебе нести тяжелый калебас на голове. А теперь я пришел за своей наградой. Ты только что сказала подругам, что никто не возьмет тебя замуж. Хочешь быть моею женой? Ты и будешь моей наградой! Я — князь Большой реки.

И он увез Кхари-сироту на своем белом коне, увез ее в глубину Большой реки.

* * *

И там, в глубине Большой реки, сбылись все мечты Кхари-Гайе. Там познала она счастье, о каком не могла и мечтать.

От князя Большой реки родила она двоих детей, мальчика и девочку.

А время все шло…

Князь Большой реки был веселым, добрым и щедрым. И счастливым. И дети его тоже были счастливы. Но их мать с каждым годом грустила все больше и больше. Таковы уж дети Адама-Н'Диайе: когда нет забот и печалей, начинает чего-то им недоставать!

И вот князь Большой реки заметил, что жена его не так весела и радостна, как прежде. И спросил он Кхари-Гайе:

— Что с тобой, жена моя? Почему ты грустишь, когда остаешься одна?

— О мой добрый, мой великодушный супруг! — ответила Кхари-Гайе. — Я хотела бы хоть ненадолго вернуться в мою страну и показать нашим детям деревню, где я родилась. Там я тоже в детстве была счастливой. И даже потом, в тяжелые времена, каждый редкий счастливый день моей юности казался мне там еще драгоценней. Я хотела бы показать моей мачехе, если она жива, — а я горячо на это надеюсь! — я хотела бы показать ей все, чем ты меня одарил, все, что ты сделал для бедной сиротки Кхари-Гайе!

— Будь по-твоему, женщина! — согласился князь Большой реки. — Погости в своей деревне, повидай своих подруг и свою злую мачеху, — да, она еще жива! Но никому никогда не говорите — ни ты, ни твой сын, ни твоя дочь — о том, с кем вы жили, и где вы жили, и что вы тут делали. Никому и никогда!

Поднял их князь Большой реки из глубины на песчаную отмель и сказал:

— Через семь дней вы вернетесь сюда, и ты, Кхари, скажешь три раза:

Ферр гу догг!

Ферр гу догг!

Ферр гу догг!!!

Пояс порван,

Расторгнута связь,

Пояс порван.

И тогда я вас встречу!

* * *

Кхари с детьми дошли до деревни. Остановились они у колодца, и Кхари показала детям огромный калебас из красного дерева, наполовину вросший в землю: теперь он служил поилкой для овец, ослов и деревенских коз. Это был тот самый калебас, с которым посылала ее за водой мачеха Панда. Никто не мог унести его обратно в деревню с тех пор, как белый конь князя Большой реки напился из этого калебаса!

Когда мачеха Панда, старая и сморщенная, словно кора тамаринда, увидела юную Кхари, — такую же юную и прекрасную, — она упала навзничь, ее хватил паралич, и у нее отнялся язык до конца ее дней.

Подруги Кхари-Гайе — все давно замужние — сбежались, сгорая от любопытства. Всем хотелось узнать, что же сталось с Кхари-Гайе с того дня, когда у колодца вдруг появился огромный питон и запел громким голосом:

Кхари-Гайе, Кхари-Гайе!

Ожерелья тут, ожерелья там,

Шея в золоте, в янтарях!

Кто видел Кхари-Гайе?

Никому ее не отдам…

Подруги с восторгом разглядывали ее браслеты и ожерелья, ее подвески из янтаря, куда более крупные и красивые, чем те, что оставила покойная Кумба своей дочери.

Но Кхари-Гайе умело избегала ответов и, наоборот, сама все время расспрашивала о том и о сем, об умерших и о живых, о стариках, о мужьях подруг и обо всех их детях, рожденных с тех нор, как она покинула деревню. Подруги сгорали от любопытства, но Кхари-Гайе ничего им не говорила.

И тогда самые настырные принялись за детей. Они их заласкивали и закармливали, но на все их вопросы сын Кхари-Гайе отвечал все время одно и то же:

— Кхам! Я не знаю!

Ибо он уже слышал от своего отца, что за «кхам» (я не знаю) никому еще не отрубали голову и никого еще не бросали в темницу.

Но его сестра держалась только до шестого дня. А на шестой день язык ее развязался и она рассказала все, что могла, — а это было немало! — подругам своей матери. И подруги, разумеется, не смогли удержать языки ночью рядом со своими мужьями.

И вот мужья отправились утром на берег Большой реки, и один из них запел, призывая князя:

Ферр гу догг!

Ферр гу догг!

Ферр гу догг!

И выплыл питон из глубоких вод, и вышел на берег как раз в ту минуту, когда к реке уже бежала Кхари-Гайе со своими детьми.

Но мужчины деревни набросились на питона и забили его насмерть палками.

Перед самой смертью превратился он в князя Большой реки и сказал жене своей Кхари-Гайе:

— Женщина, я был счастлив с тобой. И сейчас я счастлив, что умираю не из-за тебя. Но ты не сумела воспитать свою дочь, как твоя мать Кумба воспитала тебя. Ты была к ней слишком снисходительна и не научила ее мудрости жизни. За это отныне ты станешь горлицей, птицей красивой, но слабой, и всю свою жизнь будешь петь на вершинах деревьев и на крышах хижин:

Ферр гу догг!

Кер гу тасс!

И сказал своей дочери умирающий князь Большой реки:

— Ты не смогла и не захотела удержать свой язык за зубами! За это ты превратишься отныне в молочай и будешь плакать всю жизнь горькими слезами, едва к тебе прикоснутся!

И уже из последних сил прошептал князь Большой реки сыну:

— А ты, сын мой, ныряй в нашу реку и никогда не выходи из ее глубоких вод!

И он умер.

Сын князя Большой реки нырнул в волны и навсегда исчез в глубине.

А горлицы на вершинах деревьев и на крышах деревенских хижин поют до сих пор:

Ферр гу догг!

Пояс разорван!

Кер гу тасс!

Расторгнута связь.

Ферр гу догг!

Кер гу тасс!

И молочаи в джунглях и вдоль полей до сих пор плачут горькими слезами, едва к ним прикоснешься.

Фанта

Был, был когда-то между Сенегалом и Фалемэ очарованный край Бунду!

Все называли Бунду земным раем. Девушки накануне свадьбы шли туда и просили, чтобы счастье снизошло к их очагу, чтобы они старели безмятежно среди многочисленных работящих, прилежных детей. А юноши после обряда обрезания шли туда просить духа — владыку Бунду, чтобы он сделал их настоящими мужчинами.

Воздух там был сладостен. Птицы пели весь день. И рассказывали своим птенцам разные истории про людей, начиная с сотворения мира.

Но едва в этом райском краю появлялся чужеземец, замолкало все: и птицы со сверкающим опереньем, и ручьи с серебряными струями, и деревья с густыми, темными кронами.

И все начинало тихонько спрашивать:

— Фанта! Фанта! О, благородный чужеземец, где прекрасная Фанта? Скажи нам, что сталось с красавицей Фантой?

И, бывало, любопытный чужеземец садился на корень дерева и просил старейшину птиц:

— Расскажи мне о Фанте! Кто она?

И старейшина птиц рассказывал:

— Давно это было, очень давно. В те давние времена жила у подножья вон того холма юная красавица по имени Фанта.

В шестнадцать лет была Фанта так прекрасна, что небо завидовало ей. Звезды бледнели перед взглядом Фанты. Л когда она улыбалась, улыбка ее ослепляла и сияла ярче солнца.

С рассвета до заката все юноши в округе говорили лишь о ней. Чтобы только увидеть ее, они сражались между собой, и пролилось из-за нее немало крови.

Каждый день приходили сваты в дом ее родителей. Из далеких краев прибывали караваны, груженные золотом, серебром и прекрасными, редкостными драгоценностями. Великие вожди предлагали ей своих рабов и даже всю свою власть и царства, но никто не мог соблазнить красавицу Фанту. Ибо она хотела мужа необычайного, мужа, у которого на теле не было бы ни единого шрама, ни малейшей царапины.

Но такого не находилось.

Семь лун не могла Фанта выбрать себе жениха, и родители ее приходили в отчаяние. Такая красота и такая юность увядали!

Однако как-то в пятницу прибежал в деревню гонец. Прибежал и сказал:

— Когда солнце повернется спиной к большому баобабу, Самба-Лингэр прибудет испытать свое счастье. И прибудет он со всей свитой и войском, перед которым бегут воины всех стран!

Весть об этом разнеслась повсюду. Вся деревня ждала празднества и пира. В доме Фанты рабыни попарно, под палящими лучами солнца, изгибаясь, как лук в руках охотника, с горящими ладонями и красными от усталости глазами толкли и толкли в больших ступах просо для кускуса.

— Раз-два! Раз-два!

Песты одновременно поднимались и опускались… И разлетались во все стороны белые крошки, и курицы сбегались их клевать.

— Раз-два! Раз-два!

Тысячи лет поют этот напев пест и ступа. Сладостный этот напев поддерживает мужество в одиноком охотнике в джунглях, вселяет надежду в сердце старого крестьянина, который без единой жалобы с утра до вечера неустанно трудится на своем клочке земли. И вот сейчас эта песня песта и ступы звучала по всей деревне.

Для великого пира пригнали и зарезали бессчетных быков, и, привлеченные запахом крови, все крылатые хищники слетелись к деревне. Там были огромные грифы из Бунду и пожиратели мертвых тел, стервятники из Гидимака, — все они парили высоко в небе, ожидая, когда скелеты животных усеют землю и придет их час пировать.

Ничего не пожалели родители Фанты, чтобы достойно принять благородных гостей. Вдоволь было еды и питья, имбиря и орехов кола, и зубочисток тоже припасли на всех.

И вдруг небо вдали затмилось, и под звон копий и сабель, боевых топоров и шпор в тучах пыли появилось войско жениха. Всадники ехали сплоченными рядами, плечом к плечу, нога к ноге, стремя в стремя. Длинные белые бурнусы их развевались по ветру, и вид у них был величавый и грозный.

А во главе войска ехал Самба-Лингэр, юноша невиданной красоты. Взгляд его был нежен и печален, и добр и жесток, он завораживал, притягивал и устрашал.

Самба предстал перед отцом Фанты, и тот приветствовал его и всех его приближенных. И начался тут пир. Было много еды и много питья, много девушек и юных воинов, и было много плясок и веселья.

Эта ночь почти ничем не отличалась от других ночей Сенегала. Бесчисленные звезды сверкали в темно-синем небе, луна плыла среди них на своей серебряной лодке, гриоты воспевали подвиги героев, и звон гитар и гул тамтамов наполняли джунгли и возносились к небесам.

Но вот пропел петух, ему ответил второй, и послышались первые удары пестов вдалеке. Пробуждалось утро. И близился час испытания.

Самба-Лингэр разделся догола, и его ввели в хижину, освещенную сотнями факелов. Пять старейшин приблизились к нему. Они осмотрели его сверху донизу и снизу доверху с величайшим вниманием; осмотрели они его стопы, икры, бедра, и руки, и голову. И нигде не нашли ни единого шрама. Самба был достоин Фанты!

И уже через час сыграли свадьбу, и снова началось веселье. Вся деревня снова ела, пила, плясала и пела!

Семь дней были для Фанты семью днями счастья. Все желания ее исполнялись, даже все прихоти. Самба подарил ей множество рабынь, и те избавляли ее от малейших усилий. Хотелось Фанте выйти — сильные руки поднимали ее и несли. Хотелось прогуляться — рабы и рабыни ложились перед ней, и нежные ноги ее ступали по мягкому теплому ковру, не касаясь грубой земли. Хотелось ей спать — и юные девушки обмахивали ее опахалами, а другие отгоняли мух, чтобы мухи своим жужжанием не тревожили сладкий сон Фанты.

Так шли счастливые дни, словно сотканные из шелка и золота.

Но к исходу восьмого дня Самба сказал, что желает вернуться к себе со своей молодой женой. И назначил отъезд на другой день.

Все радовались счастью Фанты, и только мать ее, Фама, была озабочена. Вся эта пышность, все эти богатства, и главное, эта спешка, беспокоили ее все больше. Она очень любила свою дочь, но Фанта, увы, уже не отвечала ей такой же глубокой любовью. Как могла молодая, счастливая жена по-прежнему любить свою старую мать, когда рядом с ней был муж ее, Самба? Да и за что любить ворчливую старуху, от которой только и слышишь горестные вздохи, советы и наставления?

Но час отъезда приближался, и впервые в сердце гордой Фанты закралась печаль. Неужели ей придется навсегда распрощаться с родителями, которые ее холили и лелеяли, с преданными рабынями, преклонявшими перед ней колени, с веселыми подружками, со всеми, кто делил с ней радость и горе, делил восемнадцать лет? Неужели она больше не увидит эти калебасы, эти ступы, этот старый глиняный кувшин-канари, из которого она с детских лет пила чистую, прохладную воду, и этот старый, размочаленный пест, стук которого столько раз будил ее по утрам и не давал скучать днем?

В последнюю минуту подумала Фанта о своей матери. Она бросилась к ней в хижину, и старая женщина сказала дочери на прощание:

— Дитя мое, у меня тяжело на сердце. Мне страшно отпускать тебя с этим чужеземцем. Красота его нечеловеческая, тело без единого шрама, в богатство его, и войско его — все пугает меня. Но я знаю: ты решила за ним последовать. Что ж, уезжай! Да хранит тебя бог! Но перед отъездом зайди в конюшню. Там стоят пять лошадей. Хлопни каждую три раза по крупу, и ту, что ответит тебе ржанием, уведи с собой. Ибо в этой лошади — духи наших предков. Она будет тебе защитой.

Побежала Фанта на конюшню. Сразу подошла она к Расолу, своему любимцу, хлопнула его три раза по крупу, но он даже не повернул головы. Ни Рафей, прекрасный жеребец с блестящей шкурой, ни Вакхал, благородный конь, спасший своего хозяина в битве при Сенудебу, ни красавица Ликма, вскормленная сахаром и молоком, — никто не ответил Фанте. Осталась только Сокхна, старая кобыла с облезлой шкурой и слезящимися глазами. Она была так стара, что казалось, вот-вот упадет. Но едва Фанта притронулась к ней, Сокхна тихо заржала.

«Что же это такое? — подумала Фанта. — Да я ни за что не поведу с собой эту старую клячу. Она же годится только на корм стервятникам!»

И Фанта в ярости бросилась к матери и сказала ей:

— Мама, ни одна лошадь не заржала!

— Правда ли это, дитя мое?

— Только старая Сокхна заржала, но ведь эта развалина…

— Твои предки избрали Сокхну, так что возьми ее с собой! Ты не пожалеешь…

— Будь по-твоему, возьму! — сердито ответила Фанта. — Но только ради тебя, а не из любви к этой старой скелетине…

Она отвязала кобылу, выпустила ее из конюшни и, больше не думая о ней, побежала к своему мужу.

Все уже были в сборе и ждали только Фанту. Самба подхватил ее к себе на седло и дал шпоры коню. И вся его свита двинулась за ним.

Гром копыт заглушил прощальные вопли и причитания деревенских жителей. Взвилась пыль, и через считанные мгновения всадники исчезли из глаз.

Только старая кобыла Сокхна долго еще трясла головой на дороге: трудно было ей поспевать за лихими всадниками.

Долго скакали всадники через джунгли. Радостные возгласы и веселые песни давно уже смолкли, и теперь всадники ехали в гробовом молчании, от которого сжималось сердце.

Оглянулась Фанта и увидела, что число их спутников сильно уменьшилось. И спросила она:

— Куда делись те, кто следовал за нами?

Но Самба только подхлестнул своего коня и ничего не ответил.

— Скажи мне, Самба, куда делись те, кто следовал за нами? — снова спросила Фанта.

И в ответ услышала голос, похожий на рокот грома, голос, какого она никогда от мужа не слышала:

— Они сделали свое дело и теперь стали теми, кем были прежде!

В испуге умолкла Фанта, но не удержалась и оглянулась. Лес перед ними был редок и светел, но позади становился все гуще и темнее.

И увидела Фанта, как последние из коней превращаются в огромные деревья, а прекрасные всадники — в многочисленные кусты.

Копыта их скакунов тяжело опускались на землю, и глухие удары их словно твердили: «Ты умрешь, Фанта, ты умрешь, Фанта, ты умрешь!»

Мрачные деревья протягивали к ним узловатые ветви, и ветер жалобно завывал в их вершинах. Все вокруг потемнело и нахмурилось, словно ожидая смерти прекрасной и гордой Фанты.

А конь Самбы все скакал и скакал, подгоняемый безмолвным седоком.

Звезды в небе погасли, и луна погасла, и ночь окутала джунгли непроглядной тьмой.

А конь все скакал.

Занялся рассвет, вышло солнце, но ни одна из птиц не запела в лесу. Даже ручьи струились бесшумно в темных зарослях. Угрюмое молчание царило вокруг.

Только мрачный стук копыт нарушал тишину: конь скакал неутомимо и нес на себе безмолвного таинственного всадника и несчастную Фанту.

А позади них, отстав далеко-далеко, из последних сил трусила старая Сокхна.

Только теперь поняла гордячка Фанта, как глупо она поступила. Кому она доверилась? Какой злой дух увозит ее? И что она сделала, за что ей такая кара?

Она была одна среди джунглей со своим страшным мужем и не знала, что ее ждет.

И тут взгляд ее упал на руку всадника, сжимавшую поводья. Как любила она ласкаться щекой об эту нежную руку! Но теперь она, на ее глазах, покрывалась волосами, длинной и жесткой шерстью, от которой исходил удушливый звериный запах. И пальцы становились все короче и толще, и вместо ногтей на них вырастали могучие когти, способные одним ударом вспороть горло взрослому быку: прекрасная рука превращалась в лапу.

От ужаса Фанта облилась холодным потом, и зубы у нее защелкали. Горло у нее сжало, и она не могла издать ни звука. Все на свете отдала бы она в этот миг, чтоб только вновь очутиться в родной деревне и спрятаться, как бывало в детстве, под кровом своей хижины от всех страхов и огорчений.

Подняла Фанта голову в слабой надежде найти утешение во взгляде мужа, в его любимых прекрасных глазах. Но то, что она увидела, повергло ее в отчаяние.

Прекрасное лицо Самбы превратилось в звериную морду с оскаленной пастью. А из пасти торчали страшные смертоносные клыки. И на этой морде, в которой не осталось ничего человеческого, горели дьявольским огнем два свирепых глаза.

Сзади себя Фанта уже не чувствовала прикосновения шелковой одежды. Теперь к ней прижималась волосатая горячая грудь и затылок ей обжигало учащенное смрадное дыхание.

И вдруг страшная сила швырнула ее из седла на землю. Фанта подумала, что пришла ее смерть, и зажмурилась. Но смерть не шла, и она открыла глаза. И не увидела ни коня, ни всадника. Перед нею стоял, потрясая гривой, великолепный и грозный лев.

Фанта вышла замуж за льва!

— Жена моя! — сказал царственный зверь. — Ты была испорченной девчонкой, но с этим покончено. У себя ты была принцессой, здесь ты будешь рабыней. У себя ты капризничала и привередничала, и подобные тебе девы говорили с тобой, стоя на коленях. Здесь ты будешь сама стоять на коленях, есть сырое мясо, спать на голой земле и ходить босиком по лесным колючкам. И я убью тебя, когда мне захочется!

Фанта дрожала от страха.

— Видишь эту пещеру? — прорычал лев Самба. — В ней ты будешь жить со своей старой клячей!

Покорно сняла Фанта свои богатые наряды и вместе с Сокхной укрылась в пещере. Только там, в темноте, залилась она горькими слезами и долго рыдала и стонала…

Пожалела ее старая кобыла и обратилась к Фанте со словами утешения:

— Не плачь, госпожа моя! Мы попали в беду, но доверься мне, и я тебя выручу. А пока надо смириться, усыпить подозрения твоего супруга. Будь с ним ласкова и добра, нежна и покорна!

— Я сделаю все, как ты скажешь, — ответила Фанта. — Буду повиноваться тебе во веем.

И потянулись дни один за другим. Поверила Фанта, что Сокхна спасет ее, и мужество вернулось к ней.

Каждое утро лев уходил на охоту, каждый вечер он возвращался и пел громовым голосом:

Я царь, повелитель джунглей,

Предо мной дрожат люди и звери!

Я самый могучий и грозный,

И прекраснейшая из женщин

Живет у меня в пещере.

К ней я иду, возвращаюсь к ней,

К покорной рабыне моей!

И Фанта ему отвечала:

Повелитель саванны и джунглей,

Повелитель зверей и людей,

Владыка всего живого,

Властелин моего сердца,

Приходи, приходи скорей!

Беги сюда, беги проворно!

Твоя маленькая жена

Ожидает тебя покорно…

И так дни шли за днями. Самба охотился и приносил мясо, и, если охота удавалась, он был добр и покладист.

Но вот наступила пора засухи. Дичи становилось все меньше и меньше. Иной раз лев Самба целый день рыскал по джунглям и по саванне, чтобы добыть какую-нибудь жалкую худую зверюшку. В такие дни он пожирал все сам и злобно рычал на Фанту. Он рычал, что пещера не прибрана, что в ней полно блох и из-за них он не может ни выспаться, ни хорошо поохотиться…

И настало утро, когда Самба ушел на охоту и старая Сокхна-кобыла сказала Фанте:

— Нынче вечером твой супруг вернется ни с чем. Он убьет и съест меня. А завтра настанет твой черед.

— Что же нам делать? Скажи, что нам делать? — заплакала Фанта. — Я погибла!

— Не время стонать и рыдать! — оборвала ее Сокхна. — Плюнь три раза: один раз под циновку в пещере, второй раз посредине двора, а третий раз — за оградой.

Фанта исполнила все, как велела Сокхна.

— А теперь возьми три яйца, что лежат вон в том мешочке, оседлай меня, и — бежим!

И вот Фанта взяла три яйца в мешочке, оседлала старую кобылу, и они покинули жилище льва.

— Что бы ни случилось, доверься мне, — сказала Фанте старая Сокхна. — Но только не вздумай пришпорить меня пятками!

И Сокхна как в воду глядела! В тот вечер вернулся лев Самба с охоты голодный и злой. Прибежал он к пещере и зарычал:

— Фанта, где ты?

— Я здесь! — ответил плевок Фанты из-под циновки. Бросился лев в пещеру. Огляделся — никого!

— Фанта! — снова позвал он.

— Я здесь! — ответил плевок со двора. Выскочил Самба на двор. Никого!

«Возможно ли это? — подумал лев. — Неужели Фанта сбежала со своей клячей, когда они мне больше всего нужны?»

И, собрав все силы, лев зарычал громовым голосом, в котором звучали тревога и злость:

— Фанта, где ты?

— Я здесь! — ответил плевок за оградой. Бросился лев за ограду. И снова — ни души!

Понял тогда лев, что жена обманула его и сбежала. Вне себя от ярости, бросился он по следам кобылы в погоню, проклиная Фанту:

Будь ты проклята, кто бы в тебя ни вселился, —

Дух, или демон, или злая колдунья!

Горе тебе, ибо месть моя будет ужасной!

Никто еще не смеялся безнаказанно

Над владыкой джунглей!

Он летел как стрела, он мчался как ветер, пожирая пространство. И на рассвете второго дня увидел впереди беглянок.

Жажда мести прибавила ему сил, и лев полетел как на крыльях. В три прыжка догнал Самба старую кобылу, на которой ехала его жена. Но тут Сокхна сказала Фанте:

— Брось позади меня одно яйцо!

Фанта бросила яйцо, и тотчас безбрежное море с бушующими волнами отделило их от разъяренного льва.

Смело бросился Самба в бурное море и поплыл. Он плыл три дня и три ночи, и плыть ему становилось все труднее. Волны захлестывали его, а вода в волшебном море становилась то кипящей, как в котле над костром, то совсем ледяной, как зимним утром в Далабе, то густой и мутной, как в болоте, то сверкающей до рези в глазах.

Лишь на четвертый день лев добрался до берега и снова пустился в погоню, проклиная коварное море.

Лев летел как стрела, он летел быстрее молнии и вот снова стал настигать беглянок.

Бросила Фанта второе яйцо, и перед львом вырос непроходимый лес. Гигантские деревья были так густо и плотно заплетены лианами, что даже заяц не смог бы прошмыгнуть.

Прижалась Фанта к гриве старой Сокхны, и устремились они вперед.

А лев, обезумев от ярости, набросился на чащобу, отделившую его от верной, как он думал, добычи. Он кидался на деревья и с треском валил лесных великанов. Он кусал и раздирал когтями лианы, не чувствуя даже боли. И все время рычал:

— Никто еще не смеялся безнаказанно над владыкой джунглей!

Лев прорвался сквозь лес и опять пустился в погоню. Он мчался так, что лапы его не касались земли!

И в третий раз Самба заметил беглянок. И в третий раз увидела его Фанта у себя за спиной. Сердце едва не выскакивало у нее из груди.

— Ничего не бойся, госпожа моя, — повторяла ей старая Сокхна. — Когда Самба будет совсем близко, брось перед ним третье яйцо. Но помни: что бы ни случилось, не пришпоривай меня пятками!

Фанта бросила третье яйцо, и сразу же позади нее сгустился такой непроглядный мрак, что в нем нельзя было разглядеть и ладони своей руки.

А перед львом возникло невиданное чудовище, чья голова касалась черных туч, а глаза, как костры, горели во тьме. Грому подобен был его голос, и великан шел на льва, сокрушая все на своем пути, и земля дрожала от его шагов.

Он встал перед Самбой и взревел так страшно, что казалось, небо рухнуло на землю.

Все живое объял неизъяснимый ужас. С криком птицы взлетели с гнезд и умчались вдаль. Даже гигантский питон очнулся от тяжкого сна, торопливо развернул свои серебряные и золотые кольца и пополз прочь, извиваясь, как стремительная река.

Чудовище бросилось на льва, и завязался смертельный бой.

Но Самба не был обыкновенным львом. В его жилах текла кровь Н'Ганата, зверя о семи головах, и кровь Донэ, который валил деревья одним своим дыханием, и кровь Факуру, праотца всех охотников, непревзойденного во всяких хитростях.

Самба воззвал ко всем своим предкам и после долгой борьбы одолел чудовище. Оставив его подыхать, лев продолжал погоню.

— Никто еще не смеялся безнаказанно надо мной, владыкой джунглей! — рычал он на бегу.

И вот снова начал лев настигать беглянок. Увидел он их вдали и закричал страшным голосом:

— Я переплыл кипящее бурное море, я пробился сквозь лес, где деревья тверже железа, я убил чудовище, чья голова касалась туч! И теперь, о моя Фанта, драгоценная жемчужина среди женщин, теперь само небо тебя не спасет! Я раздавлю тебя, как комок мокрой глины!

— Помни! — повторяла Фанте старая Сокхна. — Что бы ни случилось, не бей меня пятками по бокам!

А погоня продолжалась. И уже показались вдали кровли хижин в деревне Фанты, уже видела она большой баобаб, под которым когда-то плясала с подружками под бешеный рокот тамтама, и уже доносился до нее радостный стук пестов в ступах, когда услышала она за спиной хриплое дыхание мужа. Обернулась она и увидела, что лев сжался для последнего прыжка. И потеряла Фанта голову! И ударила изо всех сил пятками по бокам старой кобылы…

Громко вскрикнула Сокхна, как кричит смертельно раненный человек, вскинулась на дыбы и вместе с Фантой взвилась прямо в небо.

Пораженный лев так и замер и застыл навсегда в той же позе — изготовившись для прыжка.

И стоит до сих пор на том месте большая гора, похожая на льва. По ночам она плачет, рычит и стонет. Только страх и удивление путников утешают ее. И тогда гора Самба рассказывает им свою историю:

— Фанта, Фанта, вернешься ли ты на землю?

Вот почему, когда появляется чужестранец в очарованном этом краю на границе Сенегала и Фалемэ, все лесные птицы и все ручьи вопрошают его:

— Фанта! Фанта! Где прекрасная Фанта?

Исса Длинные Ноги в стране предков

Давным-давно жил в маленькой деревушке мальчик Исса. Было ему двенадцать лет, и был он самым несчастным из всех деревенских мальчишек. Мать его умерла, а вторая жена отца, мачеха, всячески измывалась над Иссой. Заставляла его делать самую тяжелую и грязную работу, даже ту, которая пристала только женщинам. Он ходил за хворостом и за водой, работал в поле, убирал дом и стряпал у очага. А от мачехи за все это получал он только брань да колотушки. Вечно в лохмотьях, вечно голодный, худой, на тощих длинных ногах, казался он выше всех своих сверстников. И за это прозвали его Исса Длинные Ноги.

Однажды отправился Исса к ручью за водой. Ненароком споткнулся о корень, упал и разбил кувшин. А кувшин был красивый, большой, и мачеха им особенно гордилась. Когда вернулся Исса домой с черепками, злая женщина пришла в ярость, избила его палкой и выгнала.

— Убирайся прочь и не возвращайся, пока не найдешь мне вместо разбитого точно такой же кувшин! — крикнула мачеха вслед Иссе.

Так покинул Исса Длинные Ноги свой дом и отправился в путь по бескрайней саванне куда глаза глядят.

Шел Исса весь день и сначала даже радовался нежданной свободе. Ни тебе насмешек, ни унижений, ни грязной работы — мачеха далеко! А тут птицы взлетают, кузнечики стрекочут, вода в ручьях свежая, плоды на деревьях сладкие — для Иссы Длинные Ноги настоящий праздник!

К вечеру дошел Исса до широкой реки, и пришлось ему там заночевать.

Утром проснулся Исса и видит: как серебряная лента, извивается река, стоят по ее берегам вековые деревья, но кругом — ни души. Как переправиться на ту сторону? Неужто придется вернуться ни с чем в деревню? Нет, ни за что! Но река глубока, и даже длинные ноги не помогут Иссе.

Побрел он вдоль берега искать броду. И вскоре увидел посреди реки остров. Пригляделся: остров-то плывет, а по острову ходят птицы и что-то склевывают. И тогда понял Исса, что это папаша бегемот Лебэр подставил спину маленьким птичкам-чистильщикам, чтобы они избавили его от клещей.

Вежливо обратился Исса Длинные Ноги к Лебэру:

— Папаша бегемот, великий хозяин реки, может, ты разрешишь мне помочь тебе? Я это сделаю куда лучше беспечных птиц, вычищу тебе спину и голову, не оставлю пи одного клеща, смою весь ил!

— Вот славно, давно я об этом мечтал! — ответил Лебэр. — Ведь эти негодные птицы выклевывают только то, что им нравится, им от меня больше пользы, чем мне от них.

И Лебэр погрузился в воду — к великому возмущению птиц, улетевших с громким криком.

Вынырнул толстокожий Лебэр у самого берега, и Исса прыгнул к нему на спину. Пучком сухой травы и плоским камнем принялся он усердно скрести, тереть и отмывать спину бегемота — ведь у себя дома привык он к самой тяжелой и грязной работе. А спина Лебэра была как кора старого дерева — вся в буграх и складках, в которых накопился ил и поросли водоросли. Исса стер пальцы себе в кровь, но Лебэр остался доволен.

— Чем тебя наградить за это, человеческий детеныш? — спросил папаша бегемот.

— Ничего мне не надо, только перевези меня на тот берег, — попросил Исса Длинные Ноги.

— Э, зря ты об этом просишь! Туда-то я тебя перевезу, а вот обратно не смогу. На том берегу — царство крокодилов, они пожирают всех. А дальше — неведомая страна, из которой никто еще не возвращался.

— Что поделаешь, — ответил Исса. — Назад мне все равно дороги нет, пока не найду того, что ищу.

— Ладно, будь по-твоему, — сказал Лебэр и поплыл через реку.

На том берегу лежали неподвижно сотни крокодилов. Спокойно прошел между ними Лебэр — никто не смел тронуть великого хозяина реки. Отошел Лебэр подальше от берега и спустил Иссу на землю.

— Прощай, малыш, — сказал он с печалью. — Боюсь, что больше тебя не увижу. Слишком много опасностей подстерегает тебя.

И Лебэр вернулся к реке. У берега спросили его крокодилы:

— Ты отвез человека в страну предков, помнишь ли наш уговор?

— Помню, — ответил бегемот. — Если он захочет вернуться, он ваш.

А тем временем Исса уходил от реки все дальше. Приближалась ночь, и ему становилось все тревожнее. Кругом было тихо — ни шороха листьев, ни крика птиц, — мертвая тишина. С тоской вспоминал Исса Длинные Ноги родную деревню: воркование горлиц по вечерам, голоса детей, стук пестиков, толкущих зерно, — даже ругань мачехи казалась ему теперь вовсе не страшной.

Наступила ночь без луны и звезд. Исса лег под деревом, но долго не мог заснуть. А когда пришел сон, он был полон ужасных видений.

На рассвете Исса Длинные Ноги побрел дальше по безмолвной пустынной стране. И лишь в полдень заметил вдали три, казалось, давно заброшенные, обветшалые хижины.

Вдруг, откуда ни возьмись, появились три старухи. Опираясь на палки, побрели они в тень баобаба и уселись в ряд. Исса Длинные Ноги робко приблизился к ним.

— Как ты попал сюда, мальчик? — спросила самая древняя старуха.

И тогда рассказал им Исса про свою беду.

— Первый раз мы видим живого мальчика в стране предков, — сказала самая древняя старуха. — Ладно, мы тебе поможем, Исса Длинные Ноги. Но знай: путь отсюда в страну людей будет еще труднее.

Напоили старухи гостя, накормили и дали ему три калебаса, вставленные один в другой.

— Возьми эти калебасы, они тебе пригодятся. Путь у тебя нелегкий и неблизкий, лежит он все время на закат. На исходе седьмого дня разбей самый маленький калебас. И да сбудется твоя судьба!

Еще дали старухи Иссе воды и еды на дорогу. Приободрился он, и зашагали Длинные Ноги вслед за солнышком на закат.

На седьмой день пути кончилась у Иссы еда, а воду он давно выпил. Еле живой от жажды и голода, ждал он вечера, чтобы разбить маленький калебас, как велели старухи. Когда солнце зашло, ударил он калебас оземь. И едва разлетелись осколки, вдруг его подхватило, как перышко, завертело и понесло неведомо куда.

Свет и тьма мелькали перед глазами, дни и ночи сменялись мгновенно, и чувствовал Исса Длинные Ноги, как с каждой минутой становится он взрослее.

Очнулся Исса в незнакомом месте. Смотрит — перед ним убогая женщина, а рядом, — Исса глазам не поверил! — рядом с хижиной у очага хлопочет его родная мать.

Не удивилась она Иссе, встретила, как встречала раньше, когда он мальчишкой прибегал домой. Сказала только:

— Ты совсем стал большим, мой маленький Исса!

И впрямь, Исса чувствовал, что из мальчика превратился он в юношу.

Накормила его мать, напоила. Рассказал ей Исса про свою беду. Выслушала его мать спокойно и равнодушно, как чужая. И велела спать. Заснул Исса сразу и проспал до утра мертвым сном.

На восходе солнца мать разбудила Иссу, дала ему мешок с едой и сказала:

— Исса, ты должен идти. Хорошо, что ты навестил меня, но тебе нельзя оставаться в стране предков больше одной ночи. Возвращайся в страну людей. Вот твои калебасы, а вот кувшин, точно такой же, что ты разбил. Иди, как и шел, все прямо на закат. Возвращайся в родную деревню к людям.

Не хотел Исса Длинные Ноги расставаться с матерью, да делать нечего. Взял он мешок, положил в него кувшин и калебасы и пошел на закат вслед за солнышком.

Шел он день за днем, никого не встречая, по безмолвной стране предков. Кончились у него припасы, вышла вся вода. На седьмой день совсем обессилел Исса. Вспомнил он совет добрых старух, взял средний калебас и разбил его. И, едва разлетелись осколки, снова подхватило Иссу, завертело и понесло неведомо куда. Только видел он, как мелькают, сменяя друг друга, луна и солнце, только чувствовал, как с каждым мигом становится он все старше и старше.

Очнулся он ночью на берегу. Река сверкала при лунном свете. Пригляделся Исса Длинные Ноги и узнал ту реку, через которую переправил его бегемот Лебэр. И понял Исса, что страна предков осталась позади.

Дождался Исса рассвета, подошел к реке. Заглянул вниз с крутого берега и попятился. Вся река кишела крокодилами, которые словно ждали его, разевая пасти.

Вспомнил Исса слова Лебэра, что не сможет он ему помочь, что никто еще не возвращался к людям из страны предков. И в отчаянии он ударил оземь последний, третий калебас.

Но калебас не разбился, а скатился в реку. Хотел Исса его поймать, да сам сорвался с крутого берега. Со всех сторон устремились к нему крокодилы… Исса уже прощался с жизнью… Вдруг волшебный калебас превратился в пирогу, и Исса очутился в ней.

Схватил он весло и погнал пирогу от берега. Да так быстро, что ни один крокодил не смог его догнать. Греб Исса Длинные Ноги и чувствовал, как сильны его руки, как уверенны движения. И понял Исса, что за эту ночь стал взрослым мужчиной.

Едва ступил Исса на берег, разлетелась пирога на тысячи осколков. И снова подхватило Иссу, закружило и понесло куда-то. И снова замелькали перед ним дни и ночи нескончаемой чередой. А когда пришел он в себя, то увидел, что сидит под знакомым деревом в родной деревне.

Услышал Исса, как кричат петухи, как ветер шелестит листвой, как женщины в хижинах поют за работой. Хотел он вскочить, да ноги подкосились. Еле поднялся Исса и понял, что стал стариком.

В первый раз попал он из детства в юность, во второй — стал зрелым мужчиной, в третий раз — очутился на пороге старости.

Побрел Исса Длинные Ноги со своим злополучным кувшином по родной деревне. Но напрасно искал он родных и знакомых — все давно уже умерли. А о нем даже самые древние старики ничего не помнили.

Ночью остался Исса один в отведенной ему пустой хижине. Сел на подстилку, взял в руки уже никому не нужный кувшин, задумался. И тут выскользнул кувшин из его ослабевших рук и разбился на тысячу черепков. И вдруг каждый черепок превратился в золотую монету — весь пол засыпало золотом. И в тот же миг Исса почувствовал, как к нему возвращается сила.

Так несчастный Исса Длинные Ноги, не знавший юности и не знавший зрелости, получил в награду счастливую долгую старость.

Но не пробуйте следовать его примеру — не старайтесь разбить кувшин, идя по воду. Было это очень давно, времена те прошли, и сегодня из страны предков никто уже не возвращается.

Дары Кусса

«Кто подвешивает свои припасы высоко, весьма не любит тех, кто высматривает себе добычу, глядя вверх». Так гласит пословица.

Когда в деревне говорили о женской красоте, никто не думал ни о жене гиены Буки, ни о жене зайца Лёка. Однако обе эти женщины принимали все на свой счет и весьма огорчались, заслышав злые слова об уродливых женах.

Долго они терпели и наконец не вытерпели. Приступили они к своим мужьям и потребовали ожерелий, браслетов и украшенных поясов, чтобы были они разодеты не хуже других женщин в деревне зверей.

Буки и Лёк слыли самыми примерными мужьями. Они не стали перечить женам и тотчас отправились на поиски драгоценных украшений.

У первой же речной заводи, какая попалась им на пути, Буки остановился. Он набрал мокрой глины, замесил ее, накатал из сырой глины шариков, проткнул в них дырочки и положил эти шарики сушиться на солнце. К вечеру Буки нанизал шарики на нитки, собрал из них множество браслетов и ожерелий и вернулся к своей жене.

— На, вот тебе браслеты и ожерелья, — сказал Буки. — Надень их себе на шею, на руки и ноги, и ты будешь краше всех!

А тем временем заяц Лёк рыскал по лесу и бегал по саванне. Семь дней он метался туда и сюда, но ничего достойного своей жены не нашел. Наконец, когда солнце начало слишком уж припекать, остановился заяц Лёк и улегся в тени баобаба. Улегся и заснул. А когда проснулся, сказал, блаженно потягиваясь:

— О, как свежа и прохладна тень этого дерева!

— Если бы ты отведал моих листьев, ты бы сказал, что они еще слаще моей тени, — прошамкал баобаб.

Заяц Лёк сорвал три листика с ветки баобаба, съел их и согласился:

— Воистину листья твои вкусны!

— Но плоды мои многократно вкуснее! — сказал баобаб.

Заяц Лёк взобрался на дерево, сорвал похожий на дубинку плод с хрупким стеблем и нашел внутри этого плода мучнистую сладкую мякоть. Называют ее «обезьяний хлеб», потому что только обезьяна Голо знает о нем и лакомится им, не говоря об этом никому. Старый себялюбец Голо!

И вот заяц Лёк разбил скорлупу и насладился вкусной мякотью плода баобаба.

— Побольше бы мне таких плодов, я бы продал их и стал богат! — воскликнул заяц Лёк.

— Значит, ты стремишься к богатству? — спросил баобаб. — Загляни-ка тогда в дупло в моем стволе.

Заяц сунул мордочку в дупло и увидел там золото, драгоценности, расшитые бубу и златотканые покрывала, сверкавшие, как солнце днем или как звезды на небе ночью.

Протянул заяц Лёк свою лапку к этим сокровищам, о которых не мог и мечтать, но баобаб остановил его.

— Погоди! — сказал он. — Эти сокровища не мои, и я не могу тебе их дать. Но на поле проса ты найдешь кое-кого, кто сможет тебе помочь.

Помчался заяц Лёк на поле проса и нашел там карлика Кусса-младшего. Был карлик Кусс еще молод: волосы его ниспадали уже до пяток, но бороды у него не было. И только очень молоденький карлик мог в полдень, в самую жару, очутиться посредине просяного поля.

Увидел Кусс зайца Лёка и перепугался. Но заяц поздоровался с ним и сказал ему вежливо:

— Маленький Кусс! Меня послал к тебе большой баобаб…

— Я все знаю, — прервал его Кусс, ободренный добрым голосом зайца. — Следуй за мной! Через дупло вон того тамаринда мы спустимся к нам. Но горе тебе, если ты станешь смеяться над тем, что увидишь у нас. Когда вечером вернется мой отец, он захочет приставить свою дубинку к ограде. Но дубинка сама схватит моего отца и прислонит его к соломенному плетню. Когда моя мать вернется с вязанкой хвороста на голове, она захочет сбросить хворост на пол. Но вязанка хвороста схватит мою мать и бросит ее на пол. Моя мать зарежет в твою честь цыпленка, но выбросит его, а тебе подаст жареные пух и перья. И ты должен будешь съесть эти перья, не говоря худого слова и ничему не удивляясь.

Лёк пообещал сделать так, как ему посоветовал молодой карлик Кусс, и они спустились в жилище карликов через дупло в стволе тамаринда.

В доме карликов все было наоборот и шиворот-навыворот. Но заяц Лёк ничему не удивлялся и все терпел, что бы он ни видел и что бы он ни слышал. Три дня прогостил он там, и на четвертый день молодой карлик Кусс сказал ему:

— Сегодня отец мой вернется вечером и на прощанье подарит тебе один из двух калебасов. Так ты выбери тот, что поменьше.

Вернулся вечером старый Кусс, позвал зайца Лёка и предложил ему на выбор два калебаса, один маленький, другой большой. Заяц выбрал маленький калебас, и старый Кусс ему сказал:

— Возвращайся сразу к себе. И когда ты останешься в хижине один, скажи калебасу: «Кёль-калебас, исполни свое обещание!» Ступай, и пусть будет путь твой благополучен!

Поблагодарил заяц Лёк всех карликов, старших и младших, попрощался вежливо и вернулся к себе домой. Когда заяц Лёк остался один в хижине, он сказал:

— Кёль-калебас, исполни свое обещание!

И тотчас калебас наполнился всевозможными украшениями — браслетами, ожерельями, жемчужными поясами, бубу, выкрашенными драгоценным индиго во все оттенки, — от темно-синих до небесно-голубых, — и покрывалами, затканными золотом.

И все это заяц Лёк отдал своей жене.

Когда на другой день жена Лёка пришла к водоему в своих нарядах и драгоценных украшениях, сверкавших на солнце, жена Буки-гиены едва не умерла от зависти. Она вытаращила глаза, открыла рот и упала без памяти, раздавив все свои браслеты, ожерелья и набедренные пояса из высохшей глины.

На нее лили воду, пока она не промокла до самых костей, и только тогда жена Буки очнулась. Побежала она в свой дом и вцепилась в мужа, который зевал и потягивался, выспав второй свой сон.

— Бездельник! — кричала жена Буки-гиены. — На что ты годишься? Жена зайца Лёка щеголяет в драгоценных уборах, она ходит вся в золоте и жемчугах, а ты для своей жены не нашел ничего лучше высохшей глины! Если ты не принесешь мне таких же украшений, я брошу тебя и вернусь в дом моих родителей!

Целый день думал Буки-гиена, как ему раздобыть для своей жены такие же украшения. И к вечеру придумал.

Пожевал он незрелого арахиса, напихал его себе под левую щеку и прибежал к дому зайца Лёка.

— Дядюшка Лёк, ой дядюшка Лёк! — застонал и заплакал Буки. — У меня зуб болит — нет сил терпеть! Выдерни мне его, дядюшка Лёк, заклинаю господом богом!

— А ты меня не укусишь? — осторожно спросил заяц Лёк.

— Чтобы я укусил тебя? Да я не могу и слюну проглотить! Помоги мне, дядюшка Лёк!

— Хум! Открой-ка пошире пасть! Какой зуб у тебя болит? Этот? Может быть, этот?

И заяц Лёк потрогал клык Буки.

— О!.. Нет, не этот, дальше!..

— Может быть этот?

— Н-н-н-ет! Еще дальше!

Заяц Лёк засунул свою лапу по самый локоть, и тут Буки-гиена захлопнул пасть.

— О, моя мама! — закричал заяц Лёк. — Буйе яйо! Зачем ты меня схватил, сосед Буки?

— Схватил и не выпущу, пока ты мне не скажешь, где ты нашел все эти наряды и украшения, — прохрипел Буки сквозь сжатые зубы.

— Отпусти меня, я тебя приведу в это место еще до рассвета, с первым криком петуха.

— Поклянись мне, что не обманешь!

— Клянусь поясом моего отца! — сказал заяц. И Буки отпустил его.

Буки не спал всю ночь. Земля еще не остыла, когда он поднялся и стукнул по шее своего петуха. Петух закричал. Буки прибежал к дому зайца и крикнул:

— Петух уже пропел!

— Может быть, твой петух и пропел, — ответил заяц Лёк, — но старухи еще не прокашлялись.

Буки побежал в свой дом и сдавил шею старой своей матери. Старуха захрипела и закашлялась. Буки вернулся к дому зайца.

— Старухи уже прокашлялись! — сказал он.

— Ладно, ладно, — отозвался заяц Лёк.

Он-то все понимал, но решил, что лучше разделаться с этим несносным соседом до рассвета, чем ждать до заката.

И вот Буки и заяц Лёк отправились в путь. По дороге заяц Лёк все по-честному рассказал и объяснил, что надо делать и чего не надо делать. Он оставил Буки возле баобаба, а сам ускакал домой досыпать самый сладкий утренний сон.

Буки присел на минутку, растянулся, затем поднялся и сказал баобабу:

— Говорят, будто тень твоя прохладна, и листья твои сочны, и плоды твои очень вкусны. Но сейчас у меня нет времени дожидаться, чтобы солнце взошло, и я вовсе не голоден. У меня дела поважнее! Скажи поскорей, кто даст мне сокровища из твоего дупла? Ведь ты говоришь, что они не твои!

И тогда баобаб сказал ему:

— Иди на поле проса!

Отправился Буки на просяное поле, но пришлось ему ждать до полудня, пока на поле не прибежал молодой карлик Кусс.

Схватил его Буки и начал над ним измываться. И наконец молодой карлик Кусс отвел Буки через дупло тамаринда в свое жилище. Но все-таки он посоветовал Буки не удивляться и не насмехаться над всем, что он увидит в доме его родителей.

Три дня прожил Буки в доме карлика, и три дня он удивлялся и насмехался над всем, что там видел.

— Где это слыхано, чтобы цыпленка ощипывали и выбрасывали за порог, а жарили пух и перья? — хохотал и злился Буки. — С тех пор как живу на свете, ничего подобного я не видывал!

И поэтому и еще потому, что маленький Кусс не забыл, как Буки измывался над ним на поле, молодой карлик Кусс не сказал незваному гостю-невеже, какой калебас надо выбрать.

Да если бы он и сказал, Буки его бы не послушался. «Нет, не такой же я глупец, как заяц Лёк! — думал Буки про себя. — Если заяц столько получил из маленького калебаса, сколько же я получу из большого! Нет, не так уж я глуп!»

И когда на четвертый день старый карлик Кусс предложил ему на выбор два калебаса — большой и маленький, — Буки тотчас схватил большой и хотел убежать, даже не попрощавшись.

— Когда придешь к себе, запрись получше! — крикнул ему вслед старый карлик Кусс. — И только тогда скажи: «Кёль-калебас, исполни свое обещание!»

— Ладно! — буркнул Буки-гиена и ушел, едва кивнув головой.

Добежал он до своего двора, запер ворота ограды. Приказал своим детям и своей жене, которая рушила в ступе просо, завалить снаружи дверь хижины, когда он туда войдет, дровами, колами, ступами и всем, что только найдется, чтобы его не тревожили. А сам вошел с калебасом в хижину и дверь изнутри подпер толстым бревном.

— Что бы вы ни услышали, не мешайте мне! — крикнул Буки сквозь заваленную и подпертую дверь. А потом поставил калебас на землю и сказал:

— Кёль-калебас, исполни свое обещание!

И тут из калебаса выскочила дубинка толщиною в руку и длиною в три локтя. Подпрыгнула дубинка и принялась колошматить гиену Буки без жалости и без пощады!

Буки метался, выл и рычал и стукался головой о плетеные стены хижины. Но дубинка всюду его настигала и била по спине, по ребрам, по лапам и по обвислому заду.

Наконец отыскал Буки дверь, отвалил бревно, и с грохотом вывалился наружу, опрокидывая дрова, котлы, и ступы, и все, что нашлось во дворе. Оттолкнув жену и разбрасывая детей, ринулся Буки к воротам. Но дубинка летела за ним и била его беспощадно.

Кое-как оттянул Буки тяжелый затвор, настежь распахнул ворота и с воем умчался в джунгли. Вот с тех пор Буки и слышать не может ни об украшениях, ни о женских нарядах.

Примечания

1

Ролан Колэн. Сказки негров Западной Африки. Париж, «Презанс африкэн», 1957.

2

Калебас — выдолбленная тыква, употребляемая как сосуд или бутыль.

3

Речь идет о птице-секретаре, истребляющей ядовитых змей.

4

Могущественная империя Мали была основана африканцами племен малинке, оттеснившими светлокожих пёлей в 1230 году.

Сундията — один из великих героев империи Мали.

5

Тукулеры — племя, обитающее в Сенегале, произошло от смешения пёлей с темнокожими малинке или с маврами.

6

Брахим Салум — эмир мавританского государства Трарзы. Йели — вождь племен уало (волоф.).

7

Серинь — господин.

8

Лало — мука из листьев баобаба.

9

Каури — перламутровая раковина, служила разменной монетой в Африке.

10

Н'Диадиан — праотец, первочеловек.

11

По обычаю, мусульман хоронят без гроба: тело доносят на погребальных носилках до кладбища и предают земле. Носилки же служат многократно.

12

Иншаллах — бог даст (арабск.).

13

Со — лечебные корни, из которых делают настойку для детей, чтобы они росли сильными и здоровыми.

Content

Автор неизвестен Самба-храбрец. Сказки и легенды Сенегала

Самба-храбрец Сказки и легенды Сенегала

Сказочный мир Сенегала

I

Черепаха и змея

Как Диар отомстил шакалу

Умей выбирать друзей

Куропатка Тиокер и маленькие крабы

Курица и собака

Мамаша-крокодилиха

Как М'Бам-Ал спор проиграл

Конко-сом, рыба голая, усатая

Охотник и крокодил

Смерть осла

Заяц Лёк и дикобраз

Голо и крокодилы

Лёк и слепцы

Как звери на одном поле сеяли

Бесполезные истины

Храбрый маленький цыпленок

М'Бам-осел и Буки в школе

Бегемот и гиена

II

Буки в раю зверей

Суд зайца Лёка

Буки, Лёк и ученый осел

Как Лёк вылечил сына льва

Буки, Лёк и баран

Сватовство

Как Лёк и Буки сестер продавали

Заяц Лёк у гиены Буки в плену

Говорящее дерево

Рогатая Буки

Как Буки воскресла

Буки в яме

Как Буки хотела снести яйца

Буки-сирота

Лёк и волшебное яйцо

Лёк и королевская дочь

Лёк и царь зверей

III

Самба-храбрец

Поле Ландинга

Боли

Волшебные тамтамы

Гунэ, брат львов

Правда и Ложь

Старый хитрец молодого хитрей

Дурачок марабута

Телячья шкура

Мудрость Мадиакате Калы

Строптивая Бинта

Oca-каменщица и жена духа Донона

Кхари-Гайе

Фанта

Исса Длинные Ноги в стране предков

Дары Кусса

Примечания