Наталья Резанова

НА ТО ОНИ И ВЫРОДКИ

— Так то выродки! — сказал Гай проникновенно. — На то они и выродки.

А. и Б. Стругацкие. Обитаемый остров

Часть первая

Уголовный романс

Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,

Не бойтесь ни мора, ни глада.

А бойтесь единственно только того,

Кто скажет: «Я знаю, как надо».

Александр Галич

1. Души прекрасные порывы

Департамент Общественного Здоровья.

Глава Департамента, Броня и секира нации, вошел в комнату для допросов. Следователь по особо важным делам господин Сано Шереф оторвался от работы, устремив на начальство утомленный, но преданный взгляд. Преданность не была поддельной, и начальство об этом знало.

— Как успехи? — осведомился глава Департамента.

— Работаем, — скромно сообщил следователь.

— Значит, никаких, — сделал шеф совершенно правильный вывод. — Запирается?

— Так точно. — На сей раз Сано Шереф не стал темнить. — Трудный материал попался.

— Трудного материала не бывает. Бывают неумелые дознаватели. И кто у нас сейчас? — Не дожидаясь ответа, он подошел к столу, уселся, листнул документы. Впрочем, не очень внимательно.

— Валли Карган, хонтийский шпион, — подсказал следователь.

— Точно хонтийский?

— Никакого не может быть в том сомнения. Есть показания свидетелей, счета… он же, подлюга, тратил в три раза больше, чем на своем автозаводе получал. Ежели бы он взятки брал, тогда все понятно, но кто паршивому инженеру взятку даст? Стало быть, ясно — выдавал хонтийцам секреты нашей автомобильной промышленности…

— Сано, ты не понял. Я тебя не спрашивал, шпион ли он. Я спросил — точно ли хонтийский? А если он из Островной Империи? Или из Пандеи?

Шереф взирал на шефа с восхищением. Ну кто бы еще мог так — легко и непринужденно? Другой бы кто издергался весь при одном намеке на Пандею. А шеф — сам, сам! Он всех заставил забыть о своем происхождении! А может, и сам о нем забыл, кто его знает…

Броня и секира, в среде высшего руководстве более известный как Волдырь, был мужчина крупный и, что называется, корпулентный. За многие годы, прожитые здесь, он стал так же бледен, как коренные жители Столицы, и лишь костистый нос и блекло-голубые глаза выдавали его не вполне столичное происхождение. Так же, как и у Шерефа.

Он так же был абсолютно и безоговорочно лыс, за что, вероятно, и получил свое не слишком благозвучное прозвище. При том что Волдырь был уже в годах, многие его ровесники сохраняли шевелюру в неприкосновенности. Но он своей лысины нисколько не стеснялся. Говорили, что облысел он еще в молодости из-за сильной дозы радиации, полученной на фронте. Так что это вроде боевого ранения, тут не стесняться, тут гордиться надо, думал Шереф.

Сейчас пресловутая лысина зеркально блестела в свете ядовито-желтой лампы, а ее владелец наконец удосужился перевести взгляд от бумаг на подвешенного за ноги человека.

— Не выродок?

— Точно нет. Ни разу в приступах не замечен.

— Тогда какого беса запирается?

— Ну… я же сказал. Упорный.

— У всякого упорства есть причины. Вот ты, Сано, небось думаешь — он либо шпион и не сознается из страха перед расстрелом, либо он честный гражданин, на которого настучали соседи, и молчит, потому что сказать ему нечего. А на самом деле варианты могут быть разные. Например, он двойной агент и надеется на звонок из контрразведки. Придут добрые люди, заберут его у нас, отмоют, почистят, приведут в кондиционный вид и снова пустят в работу. Или он замешан в каких-то иных преступлениях, и деньги у него по этой причине водились — а это, кстати, тоже по нашей части и может быть полезно. Поработай в этом направлении.

— Так ведь, — вид у следователя стал прямо-таки умоляющий, — средства-то у нас какие! Самые примитивные у нас средства! У других вон эти… высокотехнологические приборы! Вы подумайте, дядя, не только у шарашек разных, — у паршивой Специальной студии есть ментоскопы! Вон Любитель рассказывал… А у нас как при Старой Империи. Набор щипцов выдадут, и все…

— Думай, что говоришь! На работе я тебе не дядя!

— Так ведь не слышит же никто… я протоколиста выпер, а этот без памяти.

— Без разницы. Ментоскоп ему! Работать не умеешь, вот что.

— Но, дя… ваше превосходительство! У нас в департаменте ведь тоже есть, в отделе проверки! И в научном! А в следственном… вот сколько раз запрос писал — отказано!

— А тебе в башку не приходило, что не просто так отказано? С ментоскопом-то всякий дурак сумеет. У нас тебе не Специальная студия — в мозгах у психов и торчков ковыряться. Вдобавок кто поумнее, всегда эту дурную машину обманет — плавали, знаем… Нет, конечно, при глубоком сканировании никто ни хрена обмануть не может, только после по большей части у человечков-то мозги в кашу спекаются. Ну или в яичницу-глазунью, ежели ты ее больше любишь. И на выходе у нас идиот, слюни пускает, добрую пулю на него жалко. В крайнем случае оно, конечно, и так можно. Но нам-то желательно человечка этого использовать. Так или иначе. Охота только кнопочки нажимать — ищи себе другую контору. И другую крышу. А мне нужно, чтоб специалист с материалом в контакте умел работать. Уж лучше его снаружи попортить, чем вовсе в сброс пустить. Потом, если он тебе пригоден, подлатаем, зубы вставим. Ты не ленись только. Старая Империя стояла, пока традиции уважались. И традиционные методы следствия, да! А когда пошел этот поганый декаданс…

Подвешенный человек застонал. Вряд ли он слышал разговор сотрудников департамента. Просто забытье отпустило, и он снова мог чувствовать все, что с ним делали.

— Набор щипцов, говоришь… — веско и задумчиво продолжал Волдырь. — Избаловались вы здесь. А если, представь, срочно сведения нужны, а у тебя даже этих щипцов нету? На войне у нас всякое бывало, а тут все равно как на войне… тут главное — не лениться. И использовать подручные средства. Мне рассказывали, чего добивались понимающие люди при помощи пары гвоздей и коробки спичек, ты не поверишь! Да что там — и сигареты хватит. При должном старании. Ладно, зови назад протоколиста, хватит ему без дела прохлаждаться. Я тебе, по доброте душевной, покажу, как это делается. А дальше сам продолжишь. И попомни мои слова — пойдет у нас этот Курган…

— Карган.

— Один хрен. Помяни мое слово, пойдет он по статье «экономические преступления». Но и от темы шпионажа тоже уклоняться не стоит, это никогда не мешает — шпионаж…

В процессе допроса Валли Карган сделал еще одну попытку потерять сознание. Потом, когда Волдырь показал племяннику, как именно применяются сигареты («нет, глаз — это тоже на крайний случай, хотя тоже можно, но ты пока от штанов его избавь и рожу не криви… брезгливая нынче молодежь пошла»), обвинил во всем бывшую жену, которая мстит за то, что он не дает денег на ее ублюдка, которого она, между прочим, нагуляла от господина директора завода Цапфа, и когда все наиплавнейшим образом съехало на перепродажу дефицитных деталей на черном рынке, можно было вернуть следствие в руки Шерефа и возвращаться к себе.

За дверью поджидал младший дознаватель, он же по совместительству дежурный охранник, по фамилии, представьте себе, Шереф. Ничего странного — миляге Сано он приходился младшим братом. Попреки в семейственности отскакивали от Волдыря, как комары от танковой брони. Все лучше, чем в других Департаментах. Поразвели себе, понимаешь, референтов-шмеферентов. Некоторые докатились до того, что баб на работу в штат принимают. Знаем мы эту работу, да. Ну, ладно, ежели не могут трудиться на благо отечества без сисястой секретутки под боком, это их проблемы. Нам же проще с агентурой. А у нас в Департаменте главное — сплоченность. Сплоченность и секретность. И проще всего добиться этого именно так.

Среди его родственников-сотрудников было только два выродка, остальные — нормальные граждане. Это ничего, это даже хорошо. За многие годы Волдырь в совершенстве постиг механизм управления подобными особями. Можно сказать, присутствовал при зарождении этого механизма. И знал, как легко переключить преданность, которая в идеале должна быть направлена на всех Неизвестных Отцов, на одну конкретную особь. На себя, единственного. Если главы других департаментов не озаботились этого сделать — пусть пеняют на себя.

Из подвального этажа он поднялся по лестнице на два пролета. Лифтом не воспользовался — иногда хочется пройтись пешком, а возможности прогуляться при такой работе никак не выпадает. Шереф-младший проверил кабинет, после чего был временно отпущен до вызова по мобильной рации.

Тот, кто не знал Волдыря с давних, имперских еще пор, попав в этот кабинет, вытаращил бы глаза, увидев, что висит над столом шефа госбезопасности. Впрочем, большинство попадавших в этот кабинет испытывали чувства — ни к чему спорить — яркие и сильные, но далекие от удивления. Но если у них не было причин немедленно наложить в штаны от страха, то они скорее ожидали бы увидеть на этой стене черепа поверженных врагов, чем прелестный пейзаж. И не просто пейзаж. Оланбекк. «Рассвет в горах». Подлинник, заметьте. Это при том, что большинство работ мастера безвозвратно погибло, когда Национальная картинная галерея полностью сгорела в результате прямого попадания зажигательной бомбы. И редкие шедевры Оланбекка попадаются в частных коллекциях, точнее, в тех хранилищах, куда их сбагрили мародеры и скупщики краденого. Что имеет некоторое отношение к профилю департамента.

Подчиненные, правда, знают, что шеф любит хорошую живопись, и стремятся соответствовать. Только кто в наши дни отличит хорошую живопись от картинок типа «Трижды Пламенные Герои Боевого Легиона на параде в честь Дня Отцов»? Ладно, о живописи можно подумать позже. Сейчас есть дела.

На минуту его мысли задержались на недавнем подследственном. Разумеется, за поганцем стоит фигура более влиятельная, чем какой-нибудь начальник отдела или даже директор завода, которого нам пытались сдать. Ничего, Сано — мальчик не шибко умный, но старательный, направили его по верному пути — докопаемся. Жаль, конечно, что Карган и впрямь не работал на контрразведку. Но это не значит, что с ним нельзя будет против контрразведки поиграть.

Соперничество двух ведомств имело давние корни, и не было тайной для высшего руководства. Какая тайна — Волдырь неоднократно приводил неопровержимые доводы относительно неправомерности разделения полномочий. Департамент Общественного Здоровья фактически курирует действия полиции и жандармерии, это ясно. Но есть множество примеров тому, что ДОЗ и контрразведка периодически расследуют одни те же дела и фактически сталкиваются лбами. А это непростительная трата времени, людей и ресурсов. Целесообразно объединить эти ведомства в одно, под чьим руководством — всякому ясно, если учесть, что за время пребывания Волдыря на посту главы ДОЗ контрразведка сменила трех… нет, пятерых шефов.

Однако доводы эти не находили отклика. И, как подозревал Волдырь, дело было не в традиционной волоките и не в опасениях, «как бы чего не вышло». Нет, это не первый случай, когда ведомства дублируют друг друга… пасут, перепроверяют, перестраховывают… а потом их сливают по совершенно непонятному принципу. Волдырь подозревал, что Канцлер делает это намеренно, преследуя собственные цели.

Но и об этом можно подумать позже.

Он сел за стол, придвинул к себе папки с доносами, достал очки для чтения. Совсем глаза посадил с этим рукомеслом. А что делать? За что боролся, на то и напоролся. Это была его инициатива, одна из самых давних, — свести к минимуму копировальную и множительную технику, а ту, что останется, взять под строгий контроль. Его тогда встретили насмешками — молодые были, не понимали, с кем дело имеют, — это куда мы скатимся? В Глухие века? Возродим перьевые ручки, чернила и промокашки? Да ты представляешь, что станет с документацией? Это глупость, если не прямая диверсия!

Но Канцлер тогда его поддержал. Против общего ожидания и не опасаясь ехидных напоминаний о том, что грозное его псевдо некогда означало лишь главного канцеляриста в государстве. Остальные избалованы были… Сано вон по ментоскопам страдает, а скажи ему, что до войны в каждой конторе стоял текст-процессор, а кое у кого они были и в личном пользовании, с ним бы истерика приключилась. А Канцлер истерить не стал. Теперь каждая пишущая машинка в государстве пронумерована, каждый светокопировальный аппарат взят на учет, а профессия писаря уважаема и почетна. И это, господа хорошие, прекрасно препятствует распространению вражеской пропаганды и противоправительственной литературы. И не говорите мне, что нормальный гражданин вражеской пропаганде внять не может по определению. Во-первых, этот гипотетический гражданин вполне способен не распознать вражеских уловок и может быть обманут, а во-вторых и во всех прочих, кроме нормальных граждан, у нас есть выродки. Да и секретные документы теперь в большей сохранности, чем при Империи.

Но у каждого положительного явления, увы, есть своя оборотная сторона. Да, в ДОЗе, как и в прочих учреждениях закрытого типа, нужная техника имеется. И светокопий можно получить сколько угодно. Но донесения с мест все равно пишутся от руки, и сколько копий с них не снимай, глаза все равно устают безбожно.

Ну-с, что там у нас. Донос на популярного артиста-куплетиста Кетто Мондока, выступающего в кабаре-кафе «Приятный отдых». В своей новой программе он, распевая

Мне Столица мать родная,

Легион — отец родной.

На хрена родня такая,

Лучше буду сиротой… —

как бы недвусмысленно подразумевает и намекает на отказ от благодетельной власти Неизвестных Отцов… Ну, не объяснять же добросовестному дураку, что «Приятный отдых» — это специальная точка. Хотя, возможно, стоит сделать агенту Мондоку внушение, чтоб подразумевал и намекал двусмысленно… А стишок смешной, надо будет Дергунчику рассказать.

А вот это уже серьезнее. Одновременные ревизии Союза промышленников и финансистов на четырех ведущих столичных промышленных предприятиях — это вам не артисты-куплетисты. И не липовые хонтийские шпионы. В недрах Союза что-то зреет, какую-то акцию готовят наши промышленные гении. Не связан ли с кем-то из них тот засранец, которого в подвале обрабатывает Сано? Очень может быть…

Он откинулся в кресле, снял очки, потер переносицу. Потом посмотрел на часы. Движение было чисто рефлекторным. За столько лет ему не нужно было видеть, когда наступит время очередного сеанса. Проклятый организм сам подсказывал заранее. Оборотная сторона, мать ее ети…

Против этого нет средств. Нету и, какой бы успокоительный вздор ни несли наши научники, не предвидится. Это точно. Потому что если бы кто-то из наших нашел такое средство или хотя бы подобрался к нему, он бы уже сидел наверху и ходил бы по головам прочих. По нашим несчастным больным головам. Мы, блин, как дети. Страдающие дети, которые орут от нестерпимой боли и в то же время надеются, что когда-нибудь, как-нибудь это закончится. Кто-то… вроде Филин, нет его давно, когда-то утверждал, что таким образом мы принимает на себя боль и страдания нации — и это плата за власть, коей мы облечены. Больше никто, конечно, хрень такую не повторяет. Каждый выкручивается как может, и как мы жалки в такие минуты с этими выкрутасами. Ищем, понимаешь, личные индивидуальные средства защиты. Многие пьют. Кое-кто прибегает к наркоте в ударных дозах и на этом сыплется. Точно, Филин от передозировки и сдох… боль и страдание нации… Не все такие дураки, чтоб травиться, но от умников толку не больше. И от Умника. Пресловутые горячие ванны Умника — просто анекдот, о них даже в подполье байки рассказывают, это ж все равно что табличку на себя вешать — смотрите, я один из этих!

Нет, Волдырь не собирался уподобляться государственному прокурору. И пить он тоже не станет. Разве что после… Вот его индивидуальное средство для вечернего сеанса. До предела грузить себя работой. Устать до состояния полена, чтобы, когда ударит, ничего не чувствовать. Или чувствовать как можно меньше. Самообман? Верно. Но от него хоть какая-то польза.

Осталось несколько минут. Судя по тому, что Шереф еще не отзвонился, допрос не закончен. Скоро он там же, в подвале, будет упоенно орать хвалу любимому дяде и начальнику. Интересно, кого будет восхвалять подследственный Карган? Хотя вру, в данный момент мне это совершенно неинтересно.

На чем мы остановились? На ревизии финансистов. Первым у них в очереди был литейный комбинат «Унион». Где у нас тут справочник по закрытым предприятиям? Вроде под рукой был…

Когда Волдырь водрузил перед собой толстый справочник, из него выпала старая открытка, исполнявшая роль закладки. На открытке была улица какого-то города, архитектура явно нездешняя — покатые черепичные крыши. Фасады, увитые плющом. На обороте неровным старческим почерком было написано:

«Дорогой внучек!

Выслала тебе теплое белье и сушеные фрукты из нашего сада. Надеюсь, все дошло благополучно. Тетя Цуца и кузины Шарота и Марва и вся родня тебе кланяются».

Адресатом значился Керем Тоху, общежитие Первого столичного императорского университета, четвертый корпус, комната 122.

«Тоху? Кто такой?» — это была последняя мысль перед тем, как сознание покатилось в омут чудовищной боли.

Открытка медленно спикировала на пол.

За четверть века до событий. Столица Империи.

Это был прекраснейший город на Саракше. Такова была официальная точка зрения, и многие с ней соглашались, притом с чистой душой. И даже те, кто согласен не был, не могли оспорить того факта, что Столица по крайней мере один из древнейших городов, известных мыслящему человечеству, а в новое время, когда королевство стало Империей, — еще и самый большой и оживленный. Оплот государственности и культуры, массаракш.

И нисколько нет в этом иронии, что бы там ни злопыхали некоторые про тяжеловесность, старомодность, пафосность и официоз.

Даже само месторасположение города, случайное, как уверяли исторические источники — вдали от моря и крупных речных коммуникаций, — в конечном счете обернулось на пользу. В Глухие века именно это обстоятельство не раз уберегало город от полного разорения и разрушения со стороны морских князей и речных разбойных дружин. А после окончания эпохи феодальных войн и установления абсолютной монархии государство стало расти во все стороны как на дрожжах, и Столица оказалась в центре оживленных торговых путей. И равноудалена от всех окраин. В самом сердце Империи. Идеологи находили в этом глубокий философский смысл. А пресловутые водные коммуникации — Мировой Свет с ними. От отсутствия воды Столица не страдала. Помимо многочисленных мелких рек (в новое время по большей части забранных в трубы) поблизости находилась жемчужина континента — озеро Эртем. То есть поблизости оно располагалось изначально, а в последние полтора столетия вошло в городскую черту, более того, на его берегах находились престижнейшие из новых кварталов Столицы. Здесь располагалась одна из летних резиденций императорской фамилии — Детский дворец, особняки аристократов — родовых и денежных, и здание Государственной оперы, как по внешним достоинствам, так и по акустике превосходящее все известные до этого аналоги подобных строений.

И вся эта архитектура, как ни критикуй пышные фасады со множеством колонн, лепные фигуры мифологических монстров, древних воителей и геральдических зверей, в первую очередь горных орлов, обилие красного и серого гранита, тяжесть, мощь и основательность как нельзя более сочетались с серым прозрачным небом, сумрачным блеском озерных вод, темной зеленью парков и лесов, кольцом окружавших Столицу (где еще леса, возможно, пошли бы под топор, но здесь они защищались законом).

Разумеется, кроме этих красот, были еще и многочисленные новостройки, кварталы блочных многоквартирных домов, взгляд не ласкавших, но предоставлявших жилье тем, кто не в состоянии был обзавестись собственным, а таких, как ни крути, в любом крупном городе — большинство. И конечно, кварталы фабрично-заводские. Если начинались они, как водится, с мануфактур и мукомолен, то затем их изрядно потеснили предприятия тяжелой промышленности. Заводы литейные, автомобильные, авиационные, а последние десятилетия — военные и химические. Все они крепили экономику державы и предоставляли рабочие места ее гражданам, но, разумеется, никак не украшали городской пейзаж и задымляли атмосферу изрядно.

Однако все-таки эти кварталы оставались как бы на периферии зрения, на отшибе, а приезжие, да и многие коренные граждане видели в первую очередь нарядные и опрятные проспекты, старинные дворцы, прогулочные катера на озере и пестрые экскурсионные автобусы на его берегах, многочисленные театры и музеи. И величественные громады ведомственных зданий — от адмиралтейств (да, адмиралтейства располагались именно здесь, вдали от моря) до Академии наук. И университет, точнее, университетский городок, отдельное поселение посреди Столицы (когда-то оно и впрямь имело суверенитет, теперь, конечно, отмененный, но традиции-то остались). И наконец — а для многих в первую очередь, — торговые центры и пассажи, каковым, казалось, не было в этом городе числа.

Потому что это был очень богатый город. И для огромного количества людей данное обстоятельство играло более важную роль, чем все вышеперечисленные красоты. Тем, кому не повезло родиться в Столице, злобно сравнивали ее не с сердцем, но со спрутом, тянущим соки со всего живого тела Империи. Столица-де стягивает на себя все денежные потоки, все богатства и тем лишает жителей окраин их доли в общественном процветании.

На это им справедливо отвечали — да, в Столице собирается лучшее из лучшего. И лучшие из лучших. Но кто вам мешает присоединиться к их числу? Приезжайте, учитесь, работайте, получайте надлежащие специальности, трудитесь на благо отечества, и будет вам по трудам вашим. И ехали, и учились, и трудились. И все было прекрасно, и окраины хотя бы косвенно, через отдельных своих представителей, получали свой кусок пирога, Империя же благоденствовала. Промышленность развивалась исключительными темпами, просвещение достигало самых отдаленных краев, забираясь через посредство научных экспедиций даже в джунгли и раскаленные пустыни, мракобесие же после секуляризации храмовых земель в век Образования отступило, и можно было свободно наслаждаться жизнью.

Так продолжалось долго, и казалось, так будет всегда. Даже и сейчас в Столице сохранялась видимость благоденствия и жизни-праздника. Если не соваться за пределы престижных кварталов, если не слушать, о чем говорят на заводах, если читать только официальные газеты и журналы.

Потому что Империя вела войну с сопредельными государствами. И конца этой войне пока что не предвиделось.

Поначалу факту объявления войны никто не придал особого значения. Мало ли войн вела держава за время своего существования? Никто и не припомнит, разве что уж какие-то совсем заученные профессора. Но все войны когда-либо кончались. Иногда с потерями для Империи, но чаще с выгодой. А после того, как изобрели атомное оружие и придуман такой термин, как «политика ядерного сдерживания», авторитетные ученые полагали, что войнам в целом вообще пришел конец. Ну кто в здравом уме сбросит атомную бомбу на государство, которое может ответить тем же? А ядерным, а также химическим оружием поспешили обзавестись все ведущие мировые державы. И это есть гарантия вечного мира… так они говорили. А почему бы добрым обывателям не прислушаться к мнению авторитетных ученых? Тем более что политики в основном также присоединялись к нему. Наши светила науки несколько приукрашивают действительность, говорили они. Вечный мир, разумеется, в принципе невозможен, так уж устроен человек. Но войны при нынешнем уровне вооружений будут сведены к минимуму. Так, пограничные конфликты, судьбу которых можно будет решить точечными ударами…

С пограничного конфликта все и началось.

Княжество Ондол вероломно и без объявления войны совершило разбойничий налет на остров Хоззалг. Это, собственно, было основным источником существования указанного княжества, которое, равно как и остров, без лупы невозможно было рассмотреть на карте Саракша. И в прежние времена никто из соседей происходящего бы не заметил.

Но относительно недавно остров Хоззалг был объявлен зарубежным анклавом республики Фекелеш, каковая восприняла налет Ондола, этого пережитка канувшей в нети феодальной эпохи, как прямое оскорбление. И высадила в Ондоле десант, который штурмом взял княжеский дворец, после чего был подписан документ о выплате компенсаций пострадавшему острову и репараций республике.

Но княжество Ондол было связано вассальными узами с королевством Аудъярстад, которое подняло в средствах массовой информации шум о варварском покушении плутократов Фекелеша на маленькое, но гордое и свободолюбивое государство. Все выпуски телевизионных новостей открывались картинками горящих зданий Ондола, республиканских десантников, лупящих прикладами по головам мирных жителей, и рыдающей ея светлости в кандалах на прелестных руках. И Уния Наций должна сделать все, чтобы современные варвары были наказаны за свои преступления надлежащим образом.

Президент Фекелеша заявил, что телевизионные репортажи не есть репортажи, но постановочные передачи, свидетельствующие о высоком качестве спецэффектов, но не более. Никто столицу Ондола не поджигал, княгиню в цепях не держал (и она готова дать соответствующие показания), а королевство Аудъярстад таким образом давит на то, чтобы Уния Наций передала ему нефтяные поля в Семиречье, на каковые поля республика имеет неоспоримые права. В ответ на что был назван демагогом, гнусным лжецом и продажной шлюхой крупного капитала. В качестве адекватного ответа президент Фекелеша приказал нанести авиаудар по рассаднику вражеской пропаганды — правительственной телевещательной компании Аудъярстада.

Вот тут мировое сообщество зашевелилось всерьез. Оказалось, что крупные и обладающие вполне современным вооружением государства вроде Аудъярстада не могут чувствовать себя в безопасности. И если у кого-то в руках большая дубинка, он не слишком опасается дубинки поменьше. Пока главы государств обменивались резкими нотами, пока отзывались и сменялись послы, пока пресс-центр Унии Наций выпускал обращения к этим самым нациям, призывающие к мирному разрешению конфликта, наконец, подали голос военные.

Пока ученые уверяли народы в наступлении эры вечного мира, пока политики им подпевали, никто особо их мнением не интересовался. Но собственное мнение у них имелось и, как выяснилось, в корне отличалось от того, что ранее вливалось в уши добрым гражданам. Если в стране имеется определенный арсенал, армия и флот, то вовсе не для того, чтобы выставлять все это на парадах или в лучшем случае попугивать соседей. Оно все существует для войны, массаракш-и-массаракш. Те, кто об этом забывает, будут поражены в собственном доме, не успев оказать сопротивления.

Внезапно выяснилось также, что отнюдь не все политики одобряют концепцию ядерного сдерживания и мирного сосуществования. То есть некоторые, может быть, раньше и одобряли, но обстоятельства переменились, а политик должен соизмерять свои действия с обстоятельствами. К тому же представился случай исправить историческую несправедливость. Ведь кто же не согласится с тем, что в результате колониальных войн прошлого века мировые богатства были распределены несправедливо, пуще того — неправедно! Все согласятся. Только на то, как перераспределять колонии, анклавы, доминионы, любые спорные территории, обладающие запасами нефти, газа, редких металлов, все государства смотрят по-разному. И готовы отстаивать эти взгляды с оружием руках. Или с ракетами в шахтах.

Империя не была исключением, не говоря уж о том, что она была не единственной империей на Саракше. Помимо Островной, республика Фекелеш, несмотря на видимость демократии, также претендовала на это гордое звание. А Старая Империя была связана с Аудъярастадом союзническим договором и своего рода родственными узами — племянница императора была замужем за королем Аудъярстада. Ну и что немаловажно, Империя бы тоже не отказалась от нефтяных полей Семиречья, которые были явной целью жадного соседа.

Итак, Империя объявила войну Фекелешу. Но у республики также имелись союзники. В первую очередь Конфедерация Северных государств. До этого момента у Конфедерации вроде сохранялись вполне приемлемые отношения с Империей. Но, как выяснилось, у Конфедерации имелись к Империи территориальные претензии. И претендовали они не на какой-нибудь клок земли, пусть даже с нефтяной вышкой. Конфедерация расхлопнула рот на крупнейшие северные провинции Империи. Собственно, она пыталась подмять их под себя еще несколько столетий назад, когда Хонти и Пандея еще были самостоятельными государствами. Военный напор конфедератов был настолько силен и жесток, что хонтийцы и пандейцы воззвали о помощи к южным соседям, предпочтя войти в состав Империи, способной гарантировать им мир и процветание и освободить от северных оккупантов. Многолетняя война с Конфедерацией закончилась мирным договором, как будто удовлетворившим обе стороны. Во всяком случае, никаких попыток возвратиться к давнему конфликту северяне с тех пор не предпринимали, а к воплям отдельных экстремистов насчет грабительской аннексии исконно конфедератских земель никто не относился всерьез. Но, как выяснилось, северяне все эти столетия тайно лелеяли обиду за прошлое поражение и лишь выжидали подходящего повода, чтобы взять реванш. За отказ от военной помощи Фекелешу Северная Конфедерация требовала Хонти и Пандею. Хотя всякому было известно, что в промышленное развитие этих прежде разоренных и во всех отношениях отсталых провинций Империя вложила такие средства, за которые можно было, не торгуясь, купить все Конфедерацию. Хонти вдобавок в последние сто лет являлась неизменной житницей Империи. И все это конфедераты собирались получить за здорово живешь, просто путем шантажа.

И мало того, премьер Конфедерации заявил, что они предъявляют права на приморский округ Бихра, под тем надуманным предлогом, что образован был этот округ на месте древней колонии северян. А это даже не провинция, это исконные и густонаселенные земли Империи! Терпеть такое было никак невозможно. Иначе от величайшего государства Саракша вскоре останется одна Столица с пригородами, племенное поселение времен Великого кочевья… Никогда мы не подчинялись никому, но приводили к подчинению других — так сказал император, и стало по слову его. Империя вступила в войну с Северной Конфедерацией, и не нашлось никого, кто счел бы такое решение неразумным. Во всяком случае, открыто.

Поначалу казалось, что война особо не влияет на повседневную жизнь. После того, как по Столице прошли массовые демонстрации под знаменем с имперским горным орлом, погромили вражеские посольства, а граждане Фекелеша и Конфедерации, имевшие глупость задержаться на имперских территориях после формального объявления войны, были интернированы, все как будто вернулось в свое русло. Войска выдвинулись на позиции, но боевые действия происходили так далеко, что можно было о них не думать. Установки ПВО и боевая авиация не позволяли вражеским бомбам и ракетам падать на головы жителей метрополии, не говоря уж о Столице, а значит, и беспокоиться было не о чем. Что до общего хода войны, то причин для беспокойства было еще меньше. В новостях передавали сообщения о победоносных действиях славной имперской армии и флота, на телеэкранах и в журналах перед киносеансами можно было увидеть мужественные лица солдат, готовых в любой миг отразить вероломную атаку, панораму горящих вражеских танков, механизированные колонны, бодро наступающие по всем фронтам, — военная цензура работа исправно, да и как ей работать неисправно, если проштрафившийся цензор шел под Черный трибунал наряду с дезертирами и шпионами? Экономисты сообщали, что, несмотря на войну, отдельные отрасли производства достигли еще большей степени процветания, чем раньше, — да и как быть иначе, если предприятия переполнены государственными заказами?

И не хотелось думать, что цены растут с каждым днем, что у продовольственных магазинов с утра скапливаются длиннейшие очереди, а в тех магазинах то и дело пропадает самое необходимое — потому что да, предприятия переполнены государственными заказами, которые направлены на исключительно военные нужды, и импорта сейчас нет, как отрезало, а солдаты-отпускники рассказывают такое, что в новостях никогда не услышишь… что вражеские солдаты, оказывается, не первый месяц топчут наши земли, и, несмотря на все усилия, окончательно вытеснить их не удается… И противовоздушная оборона срабатывает не всегда, а бомбоубежищ для гражданских у нас не предусмотрено, и отдельные населенные пункты, может, еще числятся на картах, но исчезли с лица земли.

В Столице стали появляться беженцы, и фильтрационные пункты были им не указ.

Здесь и в мирные времена недолюбливали «тупых провинциалов», но тогда это не создавало проблем. Если провинциал не был и впрямь особенно туп, он закреплялся в Столице, если везло — делал карьеру и через десяток лет уже сам с презрением посматривал на окраинных жителей. Но теперь времена были другие.

Те предприятия, которые не получили госзаказов, закрывались. Масса людей оказывалась на улице и была вынуждена искать новые рабочие места. А те зачастую уже были заняты беженцами, которые соглашались на любую, самую грязную работу и за меньшие деньги, чем столичные жители. Что вызывало недовольство, сначала глухое, а потом все более бурное. Молодежь из бедных кварталов уже не спешила на призывные пункты, а напротив, стремилась откосить, и если они были заняты на производстве, это было возможно, но лишь до тех пор, пока потенциальный призывник не терял рабочее место. Квалифицированным специалистам это не грозило, но подобные специалисты, как правило, уже вышли из призывного возраста. В городских низах Столицы все больше распространялось убеждение, что владельцы заводов и фабрик нарочно увольняют, чтоб набрать пришлых, которым можно меньше платить. Переубедить парней из городских окраин, что их не нарочно отправляют в мясорубку ради прибыли, было невозможно, да и так ли уж они были не правы?

А в целом — все было как всегда. Увеселительные заведения сияли огнями, рестораны не закрывались до утра, модницы всех сословий щеголяли нарядами, и тот, кто желал отдохнуть и поразвлечься, вставал перед широким выбором.

Молодой человек в форме имперских ВВС отпустил такси на углу Старогренадерской и Белошвейной. Он уже знал, что на собственной машине по позднему времени лучше сюда не приезжать. Угонят — это вряд ли, а вот обнесут почти наверняка или просто шины проколют. А сейчас как раз был поздний вечер. Район этот не то что был из самых дурных, но все-таки достаточно далеко от центра, а нравы в Столице за последние два года сильно пали. Впрочем, летчика это нисколько не страшило и даже в некотором роде развлекало. Здесь поблизости было несколько кабаре, артистических кафе и ресторанчиков, где можно весело и без забот скоротать вечер. А местная гопота еще не настолько обнаглела, чтобы нападать на человека в форме в любое время суток.

Потому он спокойно двинулся по Белошвейной в сторону маленькой Прудовой площади (там и был пруд когда-то, но давно засыпали), мысленно выбирая между длинноногими девочками в «Кошачьей корзинке» и отличным пивом в «Приятном отдыхе». Выбор еще не был сделан, когда ему пришлось убедиться, что догадки относительно повадок городских хулиганов были верны. Военные против них были застрахованы, но прочего населения это не касалось. Аккурат у выхода на Прудовую пятеро парней метелили одного. На тех, которые били, — фуфайки, брюки с широкими штанинами, ботинки типа «кошкодавы», кепки с заломленными козырьками — типичные заводские, на том, кого били, — студенческая тужурка. Оставалось лишь подивиться, чего они не поделили, вроде бы бои между мастеровыми и схоларами остались в далеко прошлом, да и дрались тогда, как гласят городские легенды, по принципу «стенка на стенку», а не «все на одного». Причина, впрочем, скоро стала ясна — стоило оказаться в пределах не только видимости, но и слышимости.

— …в свою Пандею!

— Понаехали тут!

А ведь — и правда. Под уличным фонарем можно разглядеть физиономию студента, прижатого к стенке. Белесые волосы, блекло-голубые глаза, костистый нос. Пандеец. Отбивался он плохо. И не только потому, что у противников был численный перевес. Просто не умел. Вопреки расхожему утверждению, что все пандейцы — прирожденные бойцы, распространяемому в основном самими пандейцами. Гопники-то были парни мелкие, сущие недокормыши, а студент — высокий, широкоплечий, с длинными руками, при мало-мальском владении боевыми искусствами сделал бы он их. Но и на родине, и в университете его обучали чему угодно, но явно не боевым искусствам. Комплекцией он был не столько атлетичен, сколько одутловат, упитан. Этим студент, верно, и разозлил гопников не меньше, чем северной физиономией. Поначалу он пытался отбиваться, но все его удары попадали мимо цели, и в своем желании сопротивляться, а не убегать был он скорее смешон и нелеп, чем героичен. А может, понимал, что убежать ему не дадут. Потому он уже не пытался бить в ответ, но лишь закрывался. И когда его сбили на мостовую и принялись пинать, это решило дело. Летчик спервоначалу не собирался останавливаться, тут не девица в несчастии, а не умеешь драться, лучше сразу удирай, или вообще не шляйся по темным улицам. Но уж слишком погано было на это смотреть.

— Эй, детишки, вас не учили, что лежачего не бьют? Или вас вообще ничему не учили?

Они повернулись как по команде. Глаза у них… в общем, пуговицы на форме летчика были ярче, чем эти глаза.

— А ты не лезь, господин военный, — сказал один, главарь, наверное. Ни звания, ни родов войск он наверняка не различал. — Житья из-за них не стало. И война-то вся из-за этих Хонти с Пандеей… все предатели как есть, работу всю поотбирали!

— Хм… и какую же вакансию в университете этот малый у тебя отобрал? Ты ж пальцев на руке не сочтешь.

— Не лезь, — повторил гопник. Фраза про университет прошла мимо его внимания или просто оказалась слишком сложна.

— В общем, так, ребята. Уматывайте вы по-хорошему к себе на литейный, или откуда вы приперлись…

— А то что? Легавых позовешь? Напугал! Не суются они сюда… а может, ты сам из этих? Мундир напялил и думаешь, все можно?..

Договорить он не успел. Кулак в перчатке врезался ему в нос, и под пальцами противно хрустнуло.

Хорошо все-таки, что рука в перчатке, бить голой рукой по этой роже не хотелось.

Главарь, хлюпая, отступил в арьергард, прогнусил «Бей его, пацаны!», и они таки попытались это сделать.

Будь они безоружны, он разметал бы их легко и непринужденно. С боевым офицером драться — это вам не шпаков месить. Одного ногой в пах (заплачут твои девки, сапоги у нас подкованные), другого одновременно локтем в челюсть. А левый вытянул заточку, и это уже не есть хорошо. Потому что применять против этого ритуальный кинжал, на котором приносил присягу, не подобает, а стрелять — еще хуже. Он уклонился он удара, кося глазом на остальных — у них тоже могли быть при себе ножи или заточки. Притащить сюда обломки арматуры, какими обычно сводят счеты у себя в квартале, они не рискнули — полицейские заметят. Тот, кому врезали по самому дорогому, еще крутился на месте, сложившись пополам. Но другой уже снова ринулся вперед — и, эх, не задача, нож у него все же был. Летчик рубанул ребром ладони по шее парня с заточкой и готов был уже нарушить чистоту ритуального кинжала, но не успел. Осел на колени от удара обломком кирпича.

Студент, про которого, по правде, летчик совсем забыл, подобрал у стены это оружие и вступил в битву. Молодец, парень, не удрал. Хотя толку от тебя будет…

Но толк, как ни странно, был. То ли гопники приняли к сведению, что четверо (или уже трое?) против двоих — это уже не то что против одного, то ли сообразили, что офицер, настоящий он или нет, шмальнуть может, но с воплем «Хиляем!» они рванули прочь. Хотя «рванули» — это громко сказано, потащились, ибо не забыли прихватить пострадавших. Не совсем погибшие души, стало быть. Призовут — и не самые худшие будут солдаты. Хотя и не самые лучшие.

Студент отряхнул по возможности с тужурки грязь и кирпичную крошку. Потом сказал:

— Благодарю за помощь, господи… э-э…

— Штурм-коммандер имперских ВВС, граф Имму Цурумия, к вашим услугам.

Обычно штатских, особенно провинциалов, титул и воинское звание пришибало. Но этот и глазом не моргнул, а представился в ответ.

— Керем Тоху, Столичный университет, философский факультет, второй курс.

Пресловутая пандейская гордость? Тогда уж следовало заодно и заявить: «Не стоило затрудняться, я бы и сам справился». Но этот не стал отрицать очевидного. Умный мальчик. Не зря такой факультет выбрал. Хотя…

— И что же привело студента-философа в квартал с подобной славой, да еще в поздний час?

Вот тут студент Тоху несколько смутился. Но не слишком.

— Я на экскурсию ездил. В замок Двуглавой Лошади. Сегодня выходной, вот и решил посмотреть. А автобус на обратном пути только до Прудовой довез, а потом водитель сказал, что тут у него конечная…

— Совсем распустились на гражданке, — пробормотал штурм-коммандер.

А так, похоже, студент говорил правду.

В замке располагался государственный музей наук и искусств, естественно, для провинциалов он входил в обязательную программу столичных достопримечательностей. И не только для провинциалов — родители, как правило, вели туда своих чад, дабы приобщить их к великому и славному прошлому. Место было и впрямь примечательное. Именно там, если верить древнейшим историческим хроникам, во время Великого кочевья оракул Двуглавой Лошади указал Кэдвешу Основателю, главе союза племен, пришедших с южных равнин, где следует основать поселение. Так велели поземные боги. Кочевники тогда были язычниками и богов послушались. И даже принесли подземным богам подобающие жертвы, утопив в ближайшем болоте всех имевшихся в наличии пленников, а также золотые гривны, кольца и браслеты (в «Деяниях Кэдвеша» утверждалось, что таковых набралась целая дубовая ладья). Поселение бывших кочевников впоследствии стало Столицей, а там, где Двуглавая Лошадь явилась Кэдвешу, был выстроен замок, многократно сменявший владельцев, принадлежавших к знатнейшим фамилиям, и когда последние из них, герцоги Леани, нашли конец свой на плахе как мятежники против правящей династии, перешел в собственность государства. Достопримечательность, никак не поспоришь. Правда, в последние годы экскурсантов явно поубавилось, равно как и желающих организовывать экспедиции по подъему со дна болота легендарного золота предков.

Пока летчик размышлял об этом, глаза студента внезапно расширились.

— У вас нашивки за боевые ранения!

— Ну да. И что с того? И откуда вы, штатский отрок, в таких вещах разбираетесь?

— У моего дяди такие… он инвалид по ранению… правда, он в пехоте служил.

— Так почему это вас удивило?

— Вы же аристократ… я думал, аристократы в гвардии служат. В конной.

— Проснитесь, студент, в каком веке вы живете? Или у вас в Пандее такие представления? Конная гвардия — дворцовая игрушка, годная лишь для парадов. Верные дворяне Империи, включая принцев крови, служат в авиации и на флоте. А вот в танковые части не идут, — добавил он не то с грустью, не то с иронией. — В танковом отсеке сидишь скрючившись, а кланяться невместно нам…

— Я не из Пандеи… то есть, конечно, пандееец происхождением и в кровном родстве с родом самого князя Паацаудварры, но родился в метрополии.

— Ну, простите, юноша. А знаете что? Автобуса вы все равно не дождетесь, так что пойдемте-ка выпьем. — Проблема выбора решилась сама собой — в пользу «Приятного отдыха».

— Простите, штурм-коммандер… Денег на ресторан у меня не хватит, а принять чужие…

— Бросьте, студент. Что за счеты между боевыми товарищами? Посидим запросто, как граф с князем…

— Я не князь… да и родство, честно признаться, по женской линии…

Цурумия сроду не слыхал ни про какого князя Паацудварру и вообще не слишком интересовался пандейским дворянством, к каковому, говорят, в этой провинции причисляет себя каждый второй житель. На данный момент выпивка волновала его гораздо больше, огни кабаре манили, и потому он без рассуждений двинулся дальше, увлекая за собой Тоху. Тот хоть и бубнил что-то о достославной битве помянутого князя с конфедератами при полях Страстоцветных, был далеко не столь против посидеть за кружкой пива, как это хотел показать.

Кабаре было из разряда старых и почтенных, хотя и открылось за пару лет до войны. Дело в том, что при императоре Нютце был принят указ о том, чтоб увеселительные заведения в Столице носили благозвучные и не оскорбляющие общественную нравственность названия — «Приятный отдых», «Приличное поведение» и так далее. С тех пор, когда очередной «Приятный отдых» ветшал, прогорал или сгорал в буквальном смысле слова, в городе сразу же открывалось новое заведение с таким же названием. А вот «Приличному поведению» не столь повезло — его в начале войны закрыли. Вроде владельцем оказался фекелешский шпион. Впрочем, кое-кто утверждал, что тут постаралась полиция нравов, ибо поведение там царило уж слишком неприличное.

Графа Цурумию в «Приятном отдыхе» знали, и для него тут же нашелся свободный столик, а на нем без промедлений возникли кувшин темного охлажденного и к нему блюдо жареных охотничьих колбасок.

Когда выпили разгонную за знакомство, можно было бросить взгляд и на эстраду. Там только что пара танцоров сплясала нечто страстно-макабрическое, и на сцене появился певец. Судя по костюму в стиле «бандитский шик», это был исполнитель уголовных романсов. Данный жанр, в прошлом веке зародившийся и бытовавший исключительно в городских низах, незадолго до войны вошел в моду и процветал на эстраде, несмотря на все цензурные рогатки. Приличные люди не считали более для себя зазорным слушать воровские и хулиганские песни, артисты — исполнять их, и даже критики ругались на сей счет умеренно. Певец завел надрывно хриплым голосом:

Я мальчик лихой, меня знает окраина.

Пустые понтярщики зырят, дрожа.

Эй, фраер, не прячь, что в карманах утаено,

А то моего ты узнаешь ножа.

Когда на бульварах я шляюсь походкою,

Все шмары за мною бегут косяком,

Барыги выносят стопарики с водкою,

Легавый салют отдает козырьком!

Далее в коротких, но прочувствованный строках, сообщалось, как герой песни залез в некий дом, чтоб его ограбить, старуха-хозяйка подняла крик и была зарезана, после чего герой опознал в ней родную мамашу, которую давно не видел. После чего его поймали и отдали под суд. А в прокуроре несчастный опознал папашу, который бросил их с мамашей без средств к существованию.

И я зарыдал, как ребенок, отчаянно,

Пусть я хулиган, душегубец и вор.

Злодейства свои сотворил я нечаянно,

Во всем виноват негодяй прокурор!

Открывшееся обстоятельство не помешало прокурору приговорить сына к смерти, и в конце тот, красивый и бледный, лежал в могилке, а раскаявшийся прокурор рыдал горькими слезами.

Для провинциала Тоху мода на уголовные романсы была еще в диковину, вдобавок, только что столкнувшись с настоящими «лихими мальчиками», он не мог прийти от нее в восторг.

— И это Столица, — сказал он. — Оплот культуры. Я не первый раз уже такое слышу. Резня, убийство родителей-детей, братьев-сестер, инцест, потерянные младенцы, отравленные супруги… апофеоз пошлости. И ведь люди всерьез это слушают — порою умные, интеллигентные люди! Не является ли это свидетельством, что культура наша в глубоком кризисе, что она перестала порождать новые, оригинальные идеи и формы?

Имму Цурумия, напротив, был настроен благодушно.

— Бросьте, Тоху, когда это культура питалась чем-то другим? Вспомните наш героический эпос, рыцарские романы, народные песни, массаракш! Абсолютно все то же самое. Смертоубийства, зверства и кровопролития, кстати, такие, какие скромным уголовникам и не снились. Меняются имена и звания персонажей, благородные рыцари превращаются в парней из пригородов, но содержание остается неизменным.

— Странно, однако, слышать такие вещи от… — Тоху запнулся, подбирая подходящее выражение.

— От солдафона? — Цурумия усмехнулся. — Что ж, и книжки читывали, и на школярских скамьях сиживали. Хотя, конечно, не на философском факультете.

— Я вообще-то не собирался поступать на философский. Я хотел на богословский…

— Вы так религиозны?

— Вовсе нет. Скорее даже наоборот. Однако я хотел приобщиться к основам, а что, как не религия, является основой культуры и нравственности? Но когда я приехал в Столицу, оказалось, что богословский факультет закрыт. Представляете, они в течение нескольких лет не могли набрать нужное количество студентов, и поэтому правительство сочло необходимым ликвидировать этот факультет! Вы не находите, что это столь же характеризует общий упадок нашей культуры, как вот это увлечение общества бандитскими песнями? Все деградирует, все шатается, и дело даже не в войне — война лишь сделала все более явным…

— Похоже, в провинции люди имеют возможность сохранять душевную чистоту… кстати, давайте еще по кружке. Чувствуете? В сравнении со здешним пиво в других заведениях — все равно что болотная вода. Причем тухлая.

— Чистоту души? Я бы не сказал. Я часто получаю письма от родственников… они пишут — в последние годы стало страшно тяжело. Цены выросли в десятки раз, жалованье граждан сжирается в несколько дней, в магазинах нехватка буквально всего… и некоторые районы под оккупацией, а в других военные действия… из-за этого много беженцев, люди начали голодать… кое-кто считает, что правительству следовало пойти на территориальные уступки, а не подвергать народ подобным испытаниям…

— Вот как? — Штурм-коммандер поднял бровь. — Стало быть, в Пандее пораженческие настроения. А вы их не разделяете?

— Ни в коей мере! Я хорошо знаю историю и не склонен, как некоторые мои соплеменники, плакать об утрате пандейской государственности. Понимаете, граф, у нас очень сильны традиции семейные, клановые, все, что связано с кровным родством… для нравственности это, конечно, хорошо, но для нации губительно. Именно подобные отношения и погубили пандейскую государственность, одну из самых древних на Саракше. Постоянные войны кланов настолько ослабили страну, что она стала легкой добычей северных захватчиков. Чтобы выжить как нация, мы должны были войти в состав Империи. Но объединившись с Империей, мы болеем теми же болезнями, что и она.

— Недурно сказано. Что, кувшин уже пуст? Эй, официант! Повторить! Что ж, философ Тоху. Вы заметили у меня нашивки за ранения. Это верно. Меня дважды сбивали, и однажды я горел. Повезло — живой. У нас самый высокий процент боевых потерь. Раньше считалось, что больше всего на фронте теряет пехота. Так вот, теперь штурмовая авиация ее обошла. И все равно, когда я поднимаюсь в воздух, то радуюсь, какой бы жестокий бой мне ни предстоял. Не сочти это за дурацкий энтузиазм. Я радуюсь, что оставляю на земле бездарное командование, тупых наших стратегов, штабных сук, воров из интендантства и подрядчиков-мародеров. Во врагов хотя бы можно стрелять, в этих — нет. Они жируют на крови наших солдат и офицеров, и им дела нет, что страна ведет войну на два фронта. А ведь конфедераты и Фекелеш — это еще цветочки. Когда в войну вступит Островная Империя — вот тогда и начнется ад. Сейчас они выжидают… наблюдают за тем, чья сторона окажется слабее… — Он снова припал к кружке, утомившись длительным монологом.

— Вы очень откровенны, штурм-коммандер, — заметил Тоху. — А ведь я могу оказаться вражеским шпионом… в пандейцах многие нынче видят шпионов.

— Чепуха, студент. Я не сказал ничего, чего не увидел и не понял бы любой человек с мозгами в голове.

— Вот именно! Я очень рад, что познакомился с вами! И не потому, что вы мне помогли… то есть не только поэтому. У нас в университете многие отрицательно относятся к военным… особенно к аристократам… Считают их виновниками всех нынешних бед государства. А ведь это неправильно — так мыслить. Я вижу — вы даже яснее, чем я, понимаете причины злосчастий Империи. И такие люди наверняка есть во всех сословиях… люди с мозгами в голове. И вернее было бы этим лучшим людям объединиться против зла.

— Дураки вы, университетские, ты уж прости, студент. Хотя ты и умнее многих. Объединиться лучшим людям… Где их сейчас найдешь, этих лучших людей, кроме как в армии? Ты был прав — у нас все прогнило, все слои общества. Элита слепа и беспомощна. Политики — хуже дешевых шлюх. О финансистах и говорить не хочу. Интеллигенты — не обижайся, но повидал я вашего брата, — слабы и продажны. Нет, только армия. Огнем проверяется человек, в бою не соврешь…

Они пили еще долго, до хрипоты рассуждая о судьбах отчизны и как эту отчизну наилучшим образом обустроить (кажется, пиво к этому времени сменилось ромом), потом за столом оказались две скудно одетые барышни из кордебалета — впрочем, их явно интересовал ладный офицер, а не толстый и безденежный студент. Тоху на девушек не обиделся, потому что ему к этому времени больше хотелось спать, чем предаваться как интеллектуальным спорам, так и порче нравов. Он, наверное, и задремывал пару раз за столом, потому что точно не помнил, где и как распрощался со штурм-коммандером Цурумией, но пришел в себя лишь уже в утреннем рейсовом автобусе, куда, видимо, погрузился на автопилоте. К счастью, у него был проездной — он потому вчера и задержался на Прудовой, что проездной был только на автобус, на такси денег не хватало. Он еще немного вздремнул по пути, понимая, что в общежитии выспаться не удастся. Там он успеет лишь прихватить папку с конспектами и учебники.

Но, все еще приходя в себя после бессонной ночи (от похмелья он, к счастью, не страдал никогда), Тоху обнаружил, что в фойе университета полно народу, но при этом царит какая-то непривычная для толпы студентов давящая тишина.

Он протолкался к доске объявлений, где толпа была гуще всего, и прочитал.

«В связи со сложной военной обстановкой философский факультет с пятого числа сего месяца закрывается вплоть до особого распоряжения Министерства образования.

Учебники и методические пособия следует срочно вернуть в библиотеку и на кафедры.

Студентам, не имеющим освобождения от военной службы, явиться на медицинскую комиссию».

2. Закон один — стреляй первым

Столица и окрестности.

— Закрой окно, придурок, — сказал Волдырь.

— Так ведь вы курите, шеф… — заикнулся было Шереф-младший.

— Сказано тебе закрыть — закрой, — подал голос Фердж, сидевший за рулем. — Дождь ведь.

Правильный парень. Хотя тоже придурок. Не из-за дождя окна прикрываем, безопасности ради. Хотя и в самом деле дождь.

Бронированный дозовский «секач» бодро катил по шоссе — в этом районе редко бывали пробки, да и час поздний. В машине с шефом было трое сопровождающих, не считая водителя. Рядом с Ферджем громила Фиу, на заднем сиденье младший дознаватель Кава. Фердж и Фиу волки стреляные, младшие тоже не совсем сосунки, опыт имеется. Однако от азарта не избавились еще, полны предвкушения. Все, все придурки. Хотя верные. В случае чего всегда прикроют — проверено. А большего от них и не требуется, думаю здесь я…

Капли шлепали по пуленепробиваемым стеклам, из-за дождя и тумана видимость была отвратная. Кажется или нет, что до войны погода в Столице была не такая отвратная? Или это возраст сказывается? Хотя и раньше-то климат здесь был омерзительный. Что ж, как сострил бы Канцлер, «другого климата у меня для вас нет».

Ладно, отметились, как подобает приличным людям, размышлениями о погоде, теперь — к делу.

Ноготь назначил встречу на объекте К-25. Объект этот, как выяснилось, представлял территорию замороженной стройки новой очереди авиационного завода. Разумеется, Волдырь посылал туда людей разведать что и как, а также просмотрел документацию. В первое десятилетие после войны Столица переживала строительный бум, от старой, веками складывавшейся планировки города не осталось и следа, перепланировкой же всерьез никто не занимался. Не до того было. Слишком многое нужно было восстанавливать. В первую очередь — промышленные объекты и жилье для граждан, оставшихся без крова. Тогда титаническими темпами расчищали город от развалин, в которые после бомбежек превратилось большинство столичных строений, кто был в состоянии — и при состоянии, — спешили получить подряды, разумеется, имели место случаи злоупотребления земельными участками, с этим злом справились несколькими расстрельными делами — Волдырь лично этим озаботился. Заводы и фабрики, жизненно важные для страны, строились в кратчайшие сроки, причем в городской черте, остальные ждали своей очереди. Но вот К-25 этой очереди так и не дождался. Волдырь уже не помнил почему. То ли было признано, что в новое время развитие авиации не является приоритетным, но ли банально не хватило денег, но корпус не был достроен. Тем не менее объект продолжал считаться режимным, и посторонние туда не совались. Потому, пояснил Ноготь, и будет возможность перетереть без свидетелей.

Свидетели ему не нужны, это понятно. Не слишком прочно держится сейчас Ноготь, потому и назначил встречу не в офисе и не дома. Пасут его — это показало даже поверхностное наблюдение. Кто — контрразведка или его же собратья из Союза промышленников, Волдырь пока разбираться не стал. Пока имело значение, что Ноготь сам пошел на контакт. Видно, основательно ему подпалило пятки. Они, хоть и были знакомы с давних времен, не сотрудничали никогда. Паче того — когда Волдырь еще не именовался Броней и секирой нации, а был для финансистов пандейцем с неясным армейским прошлым, позволял этот господин в адрес главы ДОЗа не слишком лестные высказывания — от насмешек над его внешностью до шуточек по поводу необходимости «придавить волдырь ногтем». Однако тогда Канцлер ответных шуток над весельчаком не дозволил, нужен ты был тогда ему зачем-то, пронырливый ты наш. А теперь, стало быть, нужен не слишком. Или вовсе не нужен. Вот и кинулся в объятия Департамента Общественного Здоровья. Весь вопрос — какие бонусы из этого воспоследуют. Ноготь намекнул, что дело касается какого-то суперсекретного проекта, который полностью изменит нынешнее состояние экономики. На экономические проблемы Волдырю было, прямо скажем, плевать — не его профиль работы. Но сразу отбрасывать это предложение не следовало. Нужно прокрутить, как можно употребить полученные сведения в свою пользу, потому что лишней информации, как известно, не бывает.

Ноготь намекнул, что место встречи имеет непосредственное отношение к проекту. Ну, посмотрим, благо тащиться шибко далеко не приходится. Время назначено после вечернего сеанса, улицы к этому часу освобождаются даже в оживленных районах, здесь же вообще почти никого. Миновали пару блокпостов, пропуск, предъявленный Фиу, действовал безотказно. Охрану несли полицейские, не легионеры. Последнее тоже не стало бы проблемой — Боевой Легион в конечном счете находится под контролем ДОЗа, хоть и командует им Дергунчик.

За последним блокпостом — бетонная ограда, над которой протянута проволока. Судя по тому, как проржавела (это даже в сумраке заметно), — обесточена. А если б и нет, нам не через забор лезть. У Фарджа среди инструментов есть и резаки, и отмычки, но, похоже, они здесь не нужны. Ворота отперты.

«Секач» затормозил, и Фиу вылез наружу для рутинной проверки. Через несколько минут вернулся, доложил:

— Он здесь. В остальном вроде чисто.

Приоткрыл створку ворот и остался снаружи — наблюдать и дать сигнал, если что. Машина въехала во двор, точнее, на пустырь, за которым высилась громада недостроенного корпуса. И это в городской черте, где драка идет за каждый кусок полезной площади. Массаракш, что за разгильдяйство!

Автомобиль Ногтя высветился фарами почти сразу же — навороченный «лосось» последней модели, скоростной, в серебристой броне-чешуе. Скромнее надо быть при нынешних-то твоих раскладах, Ноготь…

Владелец машины стоял возле своего чешуйчатого сокровища. Плащ на нем блестел от дождя. Стало быть, не сиделось ему в машине, вылез заранее, терпежу не стало. Косит под персонажа довоенного кино — с этим плащом непромокаемым и белым шарфом. А шляпу не носит, волосы мокры, а может, смазаны маслом каким… ты ведь старше меня, Ноготь, а все еще в молодого играешь.

Сам шеф ДОЗа был в старом, без пижонства, пальто, а голову прикрывал беретом. Холодно с плешью под дождем, пусть плешь наша и геройская. Не без сожаления он затушил сигарету и вылез из машины — тяжелый, массивный, особенно в сравнении с оппонентом.

— Добрый вечер, — сказал Ноготь.

— И тебе того же. Если он добрый. Зачем звал?

— Какой ты грубый, Волдырь. Или у вас в Пандее хамство считается за доблесть?

Лет двадцать назад на это был бы ответ: «В Пандее мои предки таких, как ты, на кол сажали. Хочешь попробовать?»

Нынешний Волдырь пропустил этот выпад мимо ушей.

— Как хочешь, так и понимай. Ты человек светский, а я занятой. Если тебе больше сказать нечего, то бывай.

— Эй, погоди! Я тебе не девка, каких на твою виллу возят, — припугнул, и готова! — При этом голос Ногтя внезапно стал визглив, не хуже бабьего. — Да, я к тебе по делу. Вы ведь с Бароном старые приятели, еще с войны?

— Хочешь, чтобы Барон тебя прикрыл?

— Да, у нас в Союзе сейчас… некоторые разногласия. А его там слушают. Не задаром, конечно.

— Выкладывай.

— Ты про проект «Золото» слышал?

— Предположим, — осторожно сказал Волдырь. Название было ему незнакомо, но он не собирался об этом сообщать.

Ноготь, однако, тоже был не абсолютный дурак, иначе не продержался бы столько лет в своем гадючнике.

— Значит, не слышал, — сообщил он закономерный вывод. — Это секретная разработка, Союз занимается ею втайне даже от твоей конторы… а когда это пойдет на самый верх… о, это будет бомба!

— Бомба?

— В хорошем смысле слова, не дергайся. Кто первый сумеет распорядиться этой информацией, получит в руки козырный туз.

— Что-то не похоже, чтоб ты сумел зайти с этого туза.

— У меня нет твоих возможностей… короче, предлагаю сделку. Я сливаю инфу о проекте — ты выводишь меня напрямую на Барона.

— Где гарантии, что инфа твоя — не блеф? Мне нужна документация, хоть частично.

— Не держи меня за болвана. Будут тебе доказательства. Но многоступенчато — если знаешь такое слово. Чтоб твои живодеры-родственники меня не прикончили. Сюда я тебя не зря позвал. Эта развалина, — он кивнул в сторону корпуса, зияющего провалами окон, — для отвода глаз. Настоящие цеха — в цокольном этаже. Сейчас ночь, там только охранник — это мой человек. Пошли, сам посмотришь, убедишься.

Последовала пауза.

— Что, очко взыграло — так у вас говорят? Не бойся, Волдырь. Я безоружен. — Ноготь вывернул карманы плаща. — Если не веришь, пусть меня обыщут. У водителя, конечно, пистолет имеется, так он останется в машине. Если хочешь, можешь взять с собой кого-то из своих людей. Какие тебе еще гарантии?

Шеф ДОЗа кивнул:

— Погоди, я сейчас распоряжусь.

Покуда Ноготь разговаривал со своим водителем, Волдырь отошел к «секачу», что-то быстро сказал Фарджу. Тот распахнул дверцу машины — но лишь для того, чтоб Шереф успел выстрелить по фигуре в блестящем плаще, а сама открытая дверь послужила Волдырю укрытием.

Туман и дождь подвели Шерефа-младшего. Ноготь нырнул в машину, но укрылся за бампером и оттуда завопил:

— Красный сигнал!

По двери «секача» ударила автоматная очередь. Волдырь, не став проверять, выдержит ли броня, сноровисто для своей комплекции рухнул на землю, вытащил старый армейский «молоток». Так даже лучше — не придется стрелять сквозь карман. Приказов он не отдавал — парни и так знают, что делать при таком раскладе. И точно — Кава успел развернуть пулемет и отрабатывал автоматчика на верхнем этаже. Потому что в «секаче», чтоб вы знали, мы ездим не для понтов, а потому что там на заднем сиденье удобно крепится пулемет… правда, кто знает, уже не расскажут. Вот как Ноготь. А еще не хотел, чтоб его не держали за болвана. Не побоялся бы плащик испачкать, пижон, прополз бы к противоположной дверце «лосося» на брюхе — прожил бы дольше. Хотя бы на несколько минут. Но он же, пижон недоделанный, побежал!

Волдырь не знал, чья пуля достала Ногтя — его собственная или Шерефа. Это не имело значения. Он лишь мелком кинул взгляд на того, кто корчился в свете фар на мокром и грязном пустыре. И то, что водитель «лосося» вступил в перестрелку, не усложняло, а скорее облегчало задачу. Вот если б он пошел на таран… конечно, «секач» так назвали не только за обводы, но хрен знает, как сработают «клыки» при прямом столкновении… Однако сейчас главное — это автоматчик. И один ли он там, в здании. Второе — забота Фиу, но запускать в этот стоячий могильник штурм-группу — лишняя потеря времени, а оно и так уж потрачено зря.

Автомат бьет дробно, пулемет — глухо, тупо. Привычное ухо различает разницу. И в какой-то миг улавливает — слышна только автоматная очередь. Кава снял ушлепка, или это ловушка?

А вот сейчас проверим… во двор въезжает машина со штурм-группой. Фиу, как было условлено, вел с ними переговоры по рации. Врубаются прожекторы, белые световые полосы прорезают мрак и дождь, шарят по пустырю и заводскому корпусу. Только когда парни, гремя подкованными ботинками по бетонным ступеням, врываются внутрь здания, Волдырь позволяет себя подняться на ноги, по-прежнему держась так, чтоб не оказаться на возможной линии огня.

Водила «лосося» рассудив, что теперь в любом случае ему не уйти, выполз из машины, подняв руки. Вот и хорошо, вот и умница, есть кого допросить. Потому что сам Ноготь, судя по тому, как он скрючился, — уже все. Ну, пусть Шереф проверит. Еще двое из группы несут охрану во дворе.

Пальто пропиталось мокрой грязью, ничего, в машине можно будет снять. Волдырь глянул на Шерефа, склонившегося над Ногтем, и убрал пистолет. Ну и кто кого взял к ногтю, пижон?

Фиу по мобильной рации доложил:

— Порядок, шеф. Жмура нашли, все вроде чисто.

— Осмотреть здание. И проверить цокольный этаж.

Ни хрена, конечно, секретных цехов там нет, а вот засада вполне может быть. Даже обязательно. Каким бы ни был покойник придурком, вряд ли он стал бы устраивать ловушку только с одним наемником (водила не в счет). Наверняка в подвале еще люди, не зря он меня туда заманивал. А сейчас они смекнули, что дело повернулось не так, как наниматель сказал, и думают отсидеться тишком.

Так что — последнее на сегодня по работе.

— Будут сопротивляться — мочите всех. Водилу и труп Ногтя доставить в управление. Конец связи.

И оставив недавнего покойника и будущего покойника под присмотром двух охранников, полез в машину. Пока освобождался от мокрого пальто, вернулся на свое место и Шереф. Тогда Волдырь распорядился:

— Домой.

Фардж газанул, а Кава, придерживая любимый пулемет, спросил:

— Ребят ждать не будем, шеф?

Вот же дурак молодой. Одно достоинство — стреляет хорошо. Хотя это достоинство стоит иного ума.

— Незачем. Как только он начал лепить про то, что под корпусом секретный цех, ясно стало, что это ловушка. Полицейские наши — те еще орлы, но если б тут и впрямь что-то было, охрану бы выставили по всей форме. И не нужен был ему Барон, массаракш, я ему был нужен, шкура моя. Сдается мне, как наехали на Ногтя подельники, так и побежал он за крышей в контрразведку. А там с него в качестве платы голову мою и стребовали. Ведь знали, гады, что не справится он, но отчего ж не попробовать. И вот что я скажу вам, был у него шанс, небольшой, но был. Если б не выеживался и не строил из себя крутого. Не пытался бы меня в подвал заманить, а велел бы своим стрелять, как только я из машины выйду. Потому что закон на свете, парни, только один — стреляй первым.

Парни внимали, не сводя с шефа глаз. Им такие сложные умопостроения были недоступны. Только Фардж, как положено, смотрел на дорогу.

А может, и не во всем Ноготь врал, думал Волдырь. Он же знал, что я, прежде чем ехать, все проверю и перепроверю. И что Союз нечто готовит, я и без него докопался. Теперь будем знать, как этот проект называется… Другое дело, такая ли это бомба, как Ноготок уверял. Ничего, это мы выясним. Вряд ли водила знает что-то серьезное, но это все же не наемные стрелки, расходный материал. Личный шофер, бывает, многое видит… а машину мы конфискуем, автопарк Департамента давно пора обновить. И кстати, о конфискате…

Он повернулся к Шерефу-младшему:

— Соедини-ка меня с братцем своим.

Сано отозвался без промедления, несмотря на поздний час.

— Группу в дом Ногтя, из Союза промышленников. Нет, не помешает. Уже. Полный обыск. Да, документы, ценности — все к нам. Охрана? Будут возражать — стрелять на поражение. Поставить наших, дом опечатать. Утром проверю лично.

Ну вот, теперь, кажется, на сегодня все. И можно позволить себе толику отдыха.

Они покинули городскую черту и выехали в пригород, точнее, в зону охраняемых поселков элиты. Каждый из этих поселков был сам по себе крепостью, причем крепостью такой, которая не мозолила гражданам глаза. Внешняя роскошь — удел развращенного дворянства времен Старой Империи. За что оно и поплатилось. Помимо прочего. Элита нынешняя вкладывалась не столько в пышность, сколько в безопасность. А у Волдыря для этого было больше причин, чем у кого-либо.

Он не держал городской квартиры, как некоторые деловые люди и политики, при том, что работа требовала его постоянного присутствия в Столице, и отпуска он себе позволить не мог. Если занят был круглосуточно — ночевал у себя в кабинете в Департаменте. Если же в состоянии был выкроить в расписании несколько часов отдыха — уезжал к себе на виллу. Только там он чувствовал себя спокойнее, чем где-либо. Если при его образе жизни такое было допустимо вообще.

Коли поселок был крепостью — виллу честно можно было назвать цитаделью. И как всякую цитадель, безопасной ее делали не только крепость стен и богатый арсенал, но люди.

Народу на вилле Волдыря обитало больше, чем в других жилищах элиты. Там хозяева стремились по возможности отгородиться от обслуги. Но нам другие не указ.

Про родственников Волдыря можно рассказывать анекдоты, как про ванны Умника и девок Дергунчика. Это если мозгов совсем нету. Можно пугать ими — если толика мозгов в наличии. Но никто в этой гребаной Столице не понимает, зачем они нужны.

Когда-то ему казалось, что кланово-родовая система погубила Пандею. Может, и так, но предки были явно не дураки. Опыт (а опыта у него было хоть лопатой разгребай) доказывал — не на кого полагаться, кроме как на кровных родственников, да и тех нужно привязать к себе по возможности крепко.

Все пресловутые родичи Волдыря — двоюродные-троюродные-четвероюродные братья, дядья и племянники — были вызволены им из лагерей, из брошенных в мясорубку гражданской войны воинских частей, из зараженных радиацией районов, просто спасены от голодной смерти. Нахлебались они разного и разными были по способностям, кое-кто в самые страшные годы был еще младенцем, цеплявшимся за материну юбку, но Волдырь и таких прибрал, не побрезговал. Мамаш он потом где-то пристроил, чтоб не путались под ногами. А прочих приставил к делу. Вопреки мнению некоторых злопыхателей не все они трудились в ДОЗе. Но работали на Волдыря — все. Не за страх, за совесть работали. Точнее, за страх, заменивший то место, где при нормальной жизни должна быть совесть. Умные, глупые, хитрые, тупые, сильные, склизкие — какими бы они ни были, они усвоили, что бы их ждало, не будь у них такого родственника. Как всех, оказавшихся во время гражданской в метрополии и заподозренных в связях с Пандеей. Вернуться же в Пандею было нельзя — сразу бы поставили к стенке как изменников. Да и не хотели они, по правде говоря, на историческую родину. Большинство выросло здесь, в бывшей метрополии, языка тамошнего не знали, а из исконных обычаев ведали и усвоили только один — всегда и во всем держись за родню, и нет для тебя ничего важнее, чем слово главы рода. Так этот обычай можно где угодно соблюдать, хоть здесь. Они и соблюдали. И Волдырь успел убедиться — эти не перебегут на сторону того, кого сочтут сильнее, не донесут, не продадутся. Потому что без него они просто сдохнут.

Они и осуществляли охрану виллы «Мальва», что на третьем повороте от Черного озера. Они же и за обслугу были, такие не отравят.

По прибытии перед Волдырем встало две проблемы: что сперва — помыться или поужинать. По кратком размышлении решил сперва принять душ, а ужин распорядился подать в кабинет. Не то чтобы он был как-то особо чистоплотен, но поваляться на брюхе в грязи на пустыре пришлось, и хоть пострадало в основном пальто, мало ли какая зараза на этой стройке водится. Так что усиленный душ — то, что надо. И немного расслабиться. Потом решим как.

После душа, погрузив упитанное тело в халат, он проследовал в кабинет. Времена, когда он переживал по поводу недостатков собственной внешности, канули вместе со студенческой юностью. Не нравится вам, что у Брони и секиры нации пузо и лысина? Ну что ж, зато я с пузом глава ДОЗа, а вы — твари дрожащие.

В кабинете его ждал поднос с горячим ужином — прибор из тончайшего императорского фарфора, блюда и супницы, серебро, пара графинов — водка и ром на выбор. Для аппетита он хлопнул стопку водки, потом принялся за дымящееся жаркое с древесными грибами. Ел с жадностью, вычистил блюдо коркой пшеничного хлеба, сжевал и ее. Выпил еще, откинулся в кресле.

На вилле было собрано то, что доставляло ему удовольствие в этой жизни, — и не только приличные погреба, как кое-кто думает. То, что уцелело от старого мира, не должно было погибать без пользы. В первую очередь — произведения искусства. Картины, некогда украшавшие государственные галереи и богатейшие частные коллекции, теперь висели на стенах «Мальвы». Что сказал бы покойный папа, скромный школьный учитель, мечтавший лишь о том, чтоб у его отпрыска был диплом столичного университета, увидев в кабинете этого отпрыска «Купальщиц» Харома и «Веселое общество», приписываемое Реесу? А какая у меня коллекция гравюр из Островной Империи, знал бы ты, папа… впрочем, она в спальне. И библиотека. Превосходная во всех отношениях. Разумеется, только старые издания. Ничего не поделаешь. Его давнее предложение оставить школьной программе из всех гуманитарных предметов только правописание дало отличные плоды. Да, оно было встречено насмешками, Филин, помнится, острил, что «страшнее гуманитария-недоучки зверя нет», вот, мол, и убирает потенциальных конкурентов. Но как ни язвили соратники, они не могли не принять его доводов. Потому что они были неоспоримы. На нынешнем этапе, говорил он, государству прежде всего требуются рабочие руки, а также специалисты с профильным образованием, прежде всего техническим, иначе промышленность просто встанет. Лишние сведения лишь замедлят процесс обучения. И какие это сведения? Что нужно изучать? Историю? Прежней истории пришел конец, окончательный и бесповоротный, и вам, господа, это известно лучше, чем кому-либо. Географии? Карта мира изменилась до неузнаваемости, половина стран стерта с поверхности Саракша, и чем скорее новое поколение забудет их названия, тем лучше. Литературе, воспевавшей развращенные нравы прогнившей Империи? Ах да, остаются еще естественные науки. Но это особая статья, медики нам еще понадобятся, однако медиков при любом режиме всего было потребно меньше, чем рабочих и солдат. Так что, господа хорошие, только правописание и самые общие сведения по прочим дисциплинам. И профильное обучение. Этого достаточно.

— А грамотность тогда этим спецам зачем? — хмыкнул Барон. — Обошлись бы…

И получил в ответ:

— А как же они инструкции будут читать?

Помнится, этот довод оказался решающим, и резолюция была принята единогласно. И стало по слову Волдыря, и оказалось в перспективе чрезвычайно полезно… вот только почитать из того, что сейчас издается, нечего. Нет, печатные станки работают на полную мощность, издательские дома не зря получают субсидии от правительства, но что они выпускают? Специальную литературу, да, те самые инструкции. Газеты, которые Волдырь не читал даже по роду деятельности — на то есть цензоры. Журналы для домохозяек. Ах да, вроде есть какие-то романы про подвиги наших героических легионеров и стихотворные сборники поэтов-патриотов. Никакого декаданса. Все по ведомству Департамента пропаганды и подразделу народных развлечений. Все правильно. Только читать невозможно. Это все равно что телевизор смотреть. Потому что в наши СМИ, кажется, идут работать исключительно те, у кого в начальной школе по предмету «правописание» были самые низкие оценки. Потому как для того, чтоб в «ящике» языком трепать, грамотность не нужна, а инструкции можно усвоить и другим способом…

И есть ли время для того, чтоб читать? Пару недель назад он решил было освежить в памяти героические предания исторической родины, но «Сказания Пандеи» так и валяются с закладкой после первого десятка страниц.

Волдырь взял книгу, лежавшую на подлокотном столе (роскошное издание на веленевой бумаге, с золотым тиснением, изящный столик эпохи императора Шатта орехового дерева, резной, черно-лаковый).

Ну-с, на чем мы остановились? Прекраснейшая Шарота из племени перворожденных находит своего мужа, павшего после поединка, и хочет предать его погребению, ибо таков есть первый долг верной жены. Однако средь голых скал нет возможности вырыть могилу. Шарота предается отчаянию, но с небес спускается Бората, бог справедливости, на своем трехногом коне и обещает Шароте похоронить убиенного, если она взамен отдастся ему. Шарота соглашается, но требует, чтоб Бората поначалу исполнил свою часть сделки. Бората высекает для убитого гробницу в скале, а Шарота тем временем убегает, устрашившись величия бога. Она находит приют у своих братьев, которые выдают ее за своего вдового деда. По прошествии некоторого времени Шарота умирает, перед смертью взяв с братьев клятву три ночи сторожить ее гробницу, ибо более всего страшится, что Бората, так и не получивший обещанного, осквернит ее тело.

Две ночи братья не смыкают глаз, а на третью излишне упиваются хмельным медом. Тогда с небес спускается Бората, и справедливость торжествует. Бората сперва получает свою плату, а потом впускает в гробницу сначала трехного своего коня, а затем пса. Год спустя мертвая Шарота рожает девочку, жеребенка и щенка, и стала девочка знаменитой Марвой Прекрасной, супругой первого из пандейских князей, и получил он в приданое коня и пса, потомков небожителей, лучших среди смертных. Женщины же с тех пор страшатся произносить само имя Бораты, ибо знают, что он накажет их за нарушенные обещания.

Фольклор, массаракш. Эпос. Из самого родника народной мудрости. Куда там сочинителям уголовных романсов, сопляки они перед древними сказителями, вот так-то, Граф.

Короче, не идет у нас сегодня чтение. А до утреннего сеанса времени достаточно, на сон же привычка отводит часа четыре, большего организму не требуется. Зато требуется организму кое-что другое.

На вилле не было женской обслуги, и постоянных обитательниц женского пола тоже не водилось. При всей своей приверженности родовым принципам Волдырь никогда не был женат. И соратников своих из элиты, которые обзавелись семьями, не понимал. Мало им проблем, так они прямо-таки демонстрируют противникам слабости и создают возможность для шантажа. По этой же причине он удалил от себя всех родственниц. Нынешние женщины, даже пандейской крови, не обладают героизмом жен князя Паацудварры, каковых прежде ставили в пример каждой пандейской женщине, — чтобы не задерживать воинов во время перехода через горы, они вместе с детьми и служанками самоотверженно низверглись в пропасть. Дети? Если б у него могли быть дети, он бы еще подумал о том, чтоб их завести. Но после лучевого удара это исключено, так что не стоит и заморачиваться. В том, что касается семьи, хватит ему кузенов и племянников — они обеспечивают его безопасность, а если с ним, не дай Мировой Свет, что случится, он может быть уверен, что за него отомстят.

Но совсем обходиться без женщин тоже нельзя. Он не Ноготь какой-нибудь, а нормальный мужчина со своими потребностями.

И тут тоже возникали некоторыми проблемы. У Волдыря был принцип — никаких связей на работе. Впрочем, у него и не было в распоряжении такого количества свежего мяса, как у Дергунчика, который, как говорят, превратил женский корпус Легиона в свой гарем. Да и не держал он женщин среди штатных работников Департамента. Агенты женского пола — это да, эти водились. Но связываться с ними — это не только нарушение принципа. Это еще и приглашение врагам — вот как ко мне можно подобраться. А изображать из себя приманку Волдырь не собирался. Профессионалками Волдырь брезговал, хотя мальчикам своим не препятствовал. Надо же им сбрасывать напряжение. И под добрую минуту, бывало, внимал байкам о быте и нравах столичных борделей. Это было не только забавно, но и полезно — сравнить их впечатления с отчетами агентш, которые нередко в тех самых борделях и трудились.

Так что оставались горожанки. Без претензий. Упаси нас Бората от актрисулек и певичек. Официантки, парикмахерши, продавщицы, машинистки. Старшеклассницы тоже сойдут, если вполне созрели. Девственности он не требовал. Особой красоты — тоже. Достаточно, чтоб девица была здорова и опрятна, имела приличную фигуру и миловидное лицо.

Разумеется, гоняться за девками по городу времени у него не было, да и не в его возрасте и звании делать это самому. Волдырь препоручил это тем из парней, у кого был верный глаз и хорошо подвешенный язык. Найти подходящую особь, навешать дуре лапши на уши, что таким образом она может послужить отечеству и выполнить особо важное поручение Неизвестных Отцов… дело вроде бы несложное, да и девицы нынешние обработаны для того, чтоб в это верить, но тоже ведь надо уметь, чтоб не привлекать лишнего внимания. Здесь главное даже не в том, чтоб девицу не напугать — она, если напугается, даже лучше в употреблении, — а чтоб поганцы из контрразведки или военного Департамента на хвост не сели.

Он нажал кнопку селекторного вызова.

— Петшу мне.

— Слушаю, шеф, — отозвался голос.

Петшу не гигант мысли, но с бабами разговаривать умеет. Они на таких ведутся — глаза с поволокой, усы, улыбочка. Зубы вот только немного подкачали — кривые.

— У тебя сегодня есть кто?

— Есть, — радостно сообщил Петшу, — вот как чувствовал дядя, привез. Ждет вызова. Маникюрша из салона на Третьей линии, легенду втер обычную…

— Проверил?

— Обижаете, дядя! — Здесь на «дядю» Волдырь не реагировал, дома же, не в Департаменте.

Под «проверкой» разумел Волдырь наведение справок о девице на предмет криминального прошлого или связей с конкурирующими ведомствами. Никак не то, чтоб Петшу или любой другой, кому поручалась ловля, опробовал девицу в постели на предмет качества продукта. После — это да, это можно. Но никак не вперед старшего в семье и по званию. Нарушает субординацию.

То, что девка оказалась маникюршей, несколько смущало. Это уже близко к певичкам-актрискам, каковые ему были нужны как дохлой собаке кость. С другой стороны, хорошо, что не малолетка и не студентка. Не придется водить лишние разговоры, показывать островные гравюры… Нету сегодня на это ни сил, ни времени, пусть сама поработает. В конечном счете стандартная легенда не врет. Все эти девки трудятся на благо отечества. Ибо разве мы, Творцы, и отечество — не едины?

— Давай ее в спальню.

Он встал, глянул на часы. После девки останется три часа на сон как минимум. Это хорошо. А потом, перед выездом в Департамент, утренний сеанс — и об этом лучше не думать. Если бы быдло знало, на какие пытки мы идем ради его благоденствия, какой ужас приняли на себя добровольно. Но сказал не думать — значит не думать. Сейчас есть другое занятие.

За двадцать четыре года до событий.

Первым врагом, которого убил на фронте прапорщик Тоху, был не конфедерат, не республиканец и даже не островитянин. Это был коренной уроженец метрополии, более того, офицер имперской армии. И все равно он был враг.

Впрочем, между этим выстрелом и днем, когда философский факультет закрылся, а всех годных к строевой службе армия приняла в свои ряды в звании вольноопределяющихся, прошло около года.

Тоху впоследствии с горькой усмешкой вспоминал слова своего случайного знакомца о том, что лучших людей в имперском обществе можно найти только в армии. Как же! У штурм-коммандера при определенном жизненном и боевом опыте оказался идеализированный взгляд на некоторые вещи. А может, в штурмовой авиации действительно кадры были получше. Но Керем Тоху со своим неоконченным высшим гуманитарным туда не попал. А попал он в пехоту — туда, где, согласно статистическим выкладкам, был самый высокий процент потерь. За исключением штурмовой авиации, если верить тому же графу Цурумия.

Прежде таких, как Тоху, не призывали. Учеба в университете давала отсрочку, а диплом — полное освобождение. Вдобавок был он косолап и имел перебор по весу. Но он не надеялся, что все это вместе взятое, без денег и связей, хоть сколько-нибудь поможет, — и правильно сделал. Ничем заразным не болел? — заявили в медкомиссии. — Зрение стопроцентное? Так ступай и послужи императору. Лучше добровольно, как волонтер, а не как обычный рядовой.

Правда, ему, можно сказать, повезло. Ту часть, куда попал вольноопределяющийся Тоху, в отличие от батальона, сформированного из сотрудников Академии наук, кинули не непосредственно на передовую, а на укрепление «линии герцога Вардисарана». Этот выдающийся стратег и тактик времен прошлого царствования настоял на создании цепи заградительных валов между побережьем и южной границей. Атака с юга была технически невозможна, джунгли и пустыни создавали естественный заслон, но герцогу удалось убедить тогдашний генштаб в том, что предполагаемый противник, высадив десант с моря, может этот заслон обойти.

Теперь предполагаемый противник вполне мог обрести имя. И хоть вслух оно не называлось, вероятно, многие в армии молились Мировому Свету, чтоб Островная Империя подольше сохраняла нейтралитет. И кто-то из командования решил перестраховаться и направил воинские части к линии Вардисарана, благо при постройке была протянута железная дорога и проложено шоссе.

Вольноопределяющиеся, то есть добровольцы с высшим и неоконченным высшим образованием, де-юре имели некоторое преимущество перед обычными рядовыми. Например, они имели право жить на частных квартирах, а не в казармах, питаться за свой счет, а не из общего котла, по прошествии года могли сдать экзамен на младший офицерский чин, а отличившиеся в боевых действиях были первыми среди рядового состава в очереди на получение наград. Де-факто эти преимущества оборачивались полным пшиком. На какие такие средства, кроме казенных, Керем Тоху мог жить и питаться, особливо когда полк на марше? Что до боевых действий, то на сей счет он не обольщался еще до того, как покинул столичный округ, и опять же совершенно правильно сделал.

Вообще-то жизнь солдатская сама по себе оказалась не так уж страшна. Да, над ним смеялись за то, что толстый и неуклюжий. В недобрый час могли ткнуть в нос пандейским происхождением, иногда в прямом смысле слова. Но в целом солдаты оказались лучше, чем те парни с окраины, которые били его ни за что. Даже если среди них были те же самые парни. Теперь они знали — их согнали в вагон и везут куда-то далеко непонятно зачем. А этот толстый парень, хоть и образованный, не корчит из себя шибко грамотного, а может помочь — объяснить, куда и зачем дорога тянется и чего такого господин поручик изволил приказать, и письмо мамаше в деревню ему продиктовать можно. Хамство вахмистров, подгорелая каша и общие сортиры были отвратны, но с этим можно было свыкнуться. Между нами говоря, он и раньше-то жил не в княжеских условиях, несмотря на княжескую кровь. После смерти отца крохотной государственной пенсии едва хватало на арендную плату за дом, где они жили с матерью и братьями. Они бы голодали, если бы пандейская родня не подбрасывала помощь — иногда деньгами, чаще натурой, в основном продуктовыми посылками. Немного легче стало, когда мать умерла, а братьев разобрали бабки и тетки. Но тут он как раз уехал учиться, а общага в университете… жизнь там, конечно, вольная, но по части комфорта от той же казармы ничем не отличается. Нет, избалован он не был. А княжеским происхождением хватало ума в солдатском вагоне не хвастаться. Да и было бы чем хвастаться, говорил он себе под мерный стук колес, — князь наш Паацудварра, конечно, великий герой и пример всем подрастающим поколениям, но в чем его героизм заключается? В том, что был наголову разбит северянами, свалил в горы, прикрывшись трупами жен и детей, и там с верной дружиною отсиделся, пока не подошли имперцы?

А ведь, пожалуй, в этом и заключается. Он выжил и сохранил самых боеспособных людей. Самых ценных. А жен и детей завсегда новых завести можно…

По-настоящему страшно было, когда их в первый раз бомбили. Он даже не знал, кто это был — конфедераты или республиканцы, и никто, наверное, не знал, даже командир части — подполковник Ниххалг. Ночью это было, кругом тьма и полная паника. Машинист тогда не остановился, пока в один из вагонов не попала бомба и не начался пожар. Потом говорили, что среди господ офицеров лай стоял, они хотели, чтоб горящий вагон отцепили, а другие велели все ж остановиться и тушить.

А солдаты до того под лавками прятались, и выгонять их пришлось пинками и под угрозой расстрела, а как выгнали — оказалось, воды в цистернах совсем нету, тушить нечем. Хорошо, Тоху сообразил, что лопаты надо похватать и землей забрасывать. В его родном городке с водой постоянно были перебои, он видел, как соседи так пожары тушили.

Потом еще несколько раз под бомбежку попадали, научились, что надо делать — как прятаться с умом, как укрытия строить и чтоб не было таких безобразий с водой. Вообще же без безобразий было никак не обойтись, и когда при Тоху говорили, что, мол, война — это сущий бардак, он вспоминал старый анекдот, который любил повторять профессор Рарва: «Ну что вы, в бардаке в сравнении с этим идеальный порядок…»

И как же это получалось, что вражеские самолеты могли проникать настолько в глубь территорий Империи? Где наша прославленная система противовоздушной обороны, о чем думают в зенитных частях? И что делает наша собственная авиация — или врал господин штурм-коммандер про то, что ведут они беспрестанные бои?

Нет, не врал, наверное. Он же говорил, что у них большие потери. И что безобразий там не меньше — тоже говорил. А ведь штурмовая авиация — не серое пехотное воинство, пушечное мясо на любой войне. Выходит, не хватает у нас ресурсов, чтоб прикрывать от вражеских налетов. А ПВО в первую очередь защищает жизненно важные для Империи объекты, к каковым дорога до линии Вардисарана, очевидно, не относится. Так что объяснения находились для всего, но легче от этого не становилось.

Он не мог с точностью назвать срок, за который эшелон добрался до пункта назначения. Ползли они долго, гораздо дольше, чем первоначально планировалось. И когда стало уже казаться, что так будет длиться всю жизнь — бесконечные рельсы, стук колес, мутное небо в мутном оконце, куда пялишься с особым напряжением, ожидая, когда с этого мутного неба посыплются бомбы, мелькающие водокачки, холмы, — как вдруг за одним из этих холмов нарисовалась станция Вардисаран-Конечная, и велено было выгружаться. А там они снова погрузились в армейские фургоны, доставившие пополнение в военный городок, в просторечии именуемый Варди.

Там вскорости подоспел сюрприз для вольнопера Тоху — и такой, что он не мог с чистой совестью назвать неприятным. Оказалось, господин подполковник Ниххалг в рапорте о последствиях бомбежек отметил мужественное и героическое поведение вольноопределяющегося Тоху. Оказалось также, что в уложение о волонтерах были внесены изменения. Теперь для представления к офицерскому званию не нужно было года службы, достаточно трех месяцев, участие же в боевых действиях избавляло от сдачи экзамена. Пожаротушение после бомбежки, о котором Тоху совсем забыл, было приравнено к боевым действиям. И, если вдуматься, не зря приравнено. Так Керем Тоху стал прапорщиком. Звание невысокое, но все же офицерское, и тут преимущества были очевидны. Жалованье Тоху увеличилось, он получал казенную квартиру и мог питаться в офицерской столовой и был избавлен от тирании унтер-офицеров.

В основном же радоваться было нечему.

Варди, после нескольких дней проживания, оказался одним из самых тоскливых мест на Саракше.

За городком начинались ряды дотов, дзотов, блокгаузов и казематов, перемежавшиеся минными полями. Выглядели они весьма устрашающе, но старослужащие объяснили вновь прибывшим, что находится эта боевая мощь в препаршивом состоянии. Ничего здесь со времен Вардисарана не только не обновлялось, но и не поддерживалось в сколько-то достойном виде и десятилетиями разрушалось дождями, сезонными ветрами и наносимым этими ветрами песком. Бетон искрошился, укрепления стояли без крыш, снесенных ураганами, и засыпанные песком, трухой и разной прочей дрянью, колючую проволоку поела ржа, а орудия по всему валу не имели снарядов. Если бы враги действительно предприняли здесь наступление, то проперлись бы через этот несокрушимый вал за несколько дней. Счастье еще, что у врага такое хреновое командование, как наше, и разведка у них никудышная.

Можно было предположить, что наше-то командование не такое уж хреновое, оно спохватилось и для того сюда послало подкрепление, чтоб оно привело «линию Вардисарана» в должный вид. То есть замысел командования, наверное, именно таким и был. Но замыслы и планы имеют тенденцию резко отличаться от действительности. И прапорщик Тоху в очередной раз в этом убедился. Чтобы планы осуществились, нужны были строительные материалы, нужна была техника, нужно было современное вооружение. И в первую очередь все это надо было сюда доставить. И вроде бы даже что-то доставляли — для того существовала станция Варди-Конечная, где сходились и железнодорожная линия, и шоссейные колеи. Подходили туда эшелоны, подкатывали колонны грузовиков. Но что-то незаметно было, чтоб на участках линии Вардисарана в результате поставок велись восстановительные работы. Хотя разгрузка-перегрузка на станции шла довольно бойко. Когда Тоху попробовал поинтересоваться, куда деваются грузы, на него посмотрели как на идиота. Только полковой логистик штабс-капитан Шару, испив самогону в офицерском клубе, изволил объяснить:

— Ну так воруют же. И продают.

Что в армии воруют, Тоху давно уяснил. В благословенной Империи перли все и вся, что плохо лежало, и если позволяли возможности — то, что лежало хорошо. Но чтоб здесь, на краю географии? Ведь все уворованное здесь не употребишь, это кому-то сбывать надо! Не через минные же поля добычу таскать?

Потом понял, что он действительно был идиотом — несмотря на весь приобретенный за последний месяцы опыт, — прекраснодушным идиотом. Станция, конечно, конечная, но кто сказал, что прибывшие сюда грузовики уходят порожняком? Просто с одних контейнеры и мешки грузят на другие. А до цели назначения доходит сущий мизер.

Конечно, чтоб осуществить такое, требовалась определенная организация. Тоху был не настолько наивен, чтоб верить, будто комендант Варди полковник Муц был не в курсе происходящего. Но он сомневался, чтоб полковник, лощеный выпускник Офицерской Академии, сосланный сюда за некие «проказы» в Столице (о том, что это были за проказы, здесь предпочитали не распространяться, но намекнули, что, не будь у Муца влиятельных родственников, тюремным заключением бы он не отделался), лично вникал в подробности незаконных сделок. Наверняка этим занимались другие — званием пониже, происхождением пониже, опытом побольше. Под это определение лучше всего подходил полковой квартирмейстер поручик Кяку. В его ведении находилась хозяйственная часть военного городка, а стало быть, при невысоком звании располагал он властью более ощутимой, чем у иных ротмистров и майоров.

Кяку почти не бывал в офицерском клубе и даже в столовой редко появлялся — обедал у себя на складе. Поэтому Тоху в первые месяцы его не сразу приметил. А когда приметил — крепко ему тот Кяку не понравился. Вот казалось бы, за время службы должен бы преодолеть и сословные, и интеллигентские предрассудки. И в том, что касалось рядового и до некоторой степени унтер-офицерского состава, преодолел. Но Кяку воплощал собою то, что Тоху ненавидел всеми фибрами души студента-философа и в некотором роде князя. Он был хамом, урвавшим некоторое количество власти и материальных благ — и превратившим это в рычаг влияния. Нужно признать, что для того, чтобы создать пункт скупки-продажи в отдаленном гарнизоне, требовались определенные умственные, вычислительные и прежде всего организаторские способности. Но у прапорщика Тоху это почему-то не вызывало сочувствия. И уж тем более желания примкнуть к этому поставщику материальных благ. Но не все были так брезгливы, как Тоху, многие стремились поучаствовать в процессе и, соответственно, что-то с этого поиметь — и это были не только ротные каптенармусы. Безусловно, свой откат получал полковниц Муц, но лишь ему денежные отчисления, ящики сушеных колбас и корзины с коньяком шли просто по факту присутствия в гарнизоне. Остальным надо было потрудиться. А как же иначе? Жратва в офицерской столовой была такая, что временами Тоху скучал по пресловутой подгорелой каше в поезде. И даже думать не хотелось, что там ест рядовой состав. И хорошо, если там вообще было что есть. Солдаты, которые еще не забыли, что совсем недавно прапорщик был вольнопером, и потому были с ним откровенны, рассказывали, что с голодухи выбираются из городка на охоту. То есть были бы какие-то гражданские поселения поблизости — ходили бы воровать. Но таких не было, и хавку добывали по принципу «все, что не успело убежать и не приколочено». Водились тут какие-то звери навроде шакалов, так их постреляли почти всех. Этим развлечением и господа офицеры не пренебрегали. А сейчас все больше суслики да тушканчики, на них офицеры не охотятся, хотя на вкус они ничего так, ребята вот приспособились силки ставить, одна беда — водится эта сволочь мелкая в основном ближе к минным полям, и были случаи — подрывались…

Опять же дырой на заднице или сапогами разваленными офицеру блистать не подобает. В Варди, конечно, смотров не устраивают, и командиры на этот счет не зверствуют, но нужно, чтоб полевая форма была удобной и в приличном состоянии. А из Тоху всю душу вытрясли, когда он пришел офицерскую форму получать — нету и нету нужного размера, а пошивать у портного прапорщикам не дозволено, разве что по особому разрешению. Он тогда не догадался еще, что надо было на лапу дать. И даже не сам Кяку это был, а кто-то из каптенармусов его. Хотя сам Кяку, между прочим, рожу наел почище иной генеральской. И ему-то форму всяко надо было нестандартного размера. Когда Тоху уже начал разбираться что к чему, то понял, что поручик не обедает в офицерской столовой вовсе не из скромности. Брезгует он. На кой ему залежалые консервы или рагу из бес знает чего, может, из тех же сусликов, если он может позволить себе столичные деликатесы не хуже полковника?

И что-то сделать с этим было совершенно невозможно. Все все знали и закрывали глаза. К тому же Кяку, пусть и в невысоких чинах, званием был повыше прапорщика, так что Тоху по-любому не вправе был выступать против него.

Оставалось отводить душу так, как это делали другие. В Варди возможностей для этого было немного. Но люди как-то находили. Здесь пили, много пили. Приличную выпивку можно было достать лишь через Кяку и его подельников, а для этого не у всякого водились средства. Но научились справляться и без него. Техники как-то перерабатывали спирт, чтоб его можно было потребить не траванувшись, по крайней мере сразу. Среди солдат нашлись умельцы по части самогонных аппаратов. Правда, чтоб добыть необходимые ингредиенты для производства самогона, нужно было войти в долю если не с самим Кяку, то по крайней мере с поварами. Но кухонные служащие живенько смекнули, что им выгодно будет эту самогонку сбывать, и выдавали умельцам сахар и дрожжи, получая плату готовым продуктом.

Кто не пил, подсаживался на «дурь». Тоху последствия употребления наркотиков повидал еще в Столице — среди некоторых студентов нюхать или колоться считалось стильным. Сам он этого увлечения ни в коей мере не разделял, напротив, ему казалось страшным и омерзительным, когда человек теряет контроль над собой. Но, увы, не все в Варди придерживались такого мнения. Где они достают травку либо «колеса», можно было не спрашивать. К сожалению, на «дурь» подсаживались и люди, к которым Тоху изначально относился к симпатией. Это произошло, например, с подполковником Ниххалгом — не сразу, а через пару-тройку месяцев по прибытии. Боевой офицер, на Северном фронте был, «Дубовое сердце» за храбрость имеет, а в этой дыре не выдержал. Комендант тоже, говорят, нюхал, еще со столичных времен, но его-то Тоху видел редко, а вот подполковника было жаль. Ничего не поделаешь. Сам человек себя губит.

Однако ж бороться с местной скукой, тоской и бессмысленностью существования было необходимо, чтоб не съехать с катушек, и, выбирая между наркотой, техническим спиртом и самогоном, Тоху счел последний наименьшим злом. Так же полагал и штабс-капитан Шару, поэтому теперь вечерами прапорщик с логистиком коротали вечера за бутылкой и картами. Играли по маленькой — Тоху делать крупные ставки не позволяло жалованье, а штабс-капитан и без того был весь в долгах. Кружившим и в офицерском клубе, и в солдатских бараках разговорам о чудо-оружии, которое разрабатывается в Столице и вот-вот положит конец войне, Тоху предпочитал не внимать — это хуже, чем самогон и наркота.

«Дурь», спирт, самогон — как ни старались умельцы по части очистки, обитатели Варди все равно регулярно травились с разной степенью тяжести. И даже если бы здесь никто не пил и не употреблял наркотиков, все равно вероятность отравиться или просто заработать расстройство желудка была очень велика. Вода здесь была дурная, для ее очистки должны были выдаваться специальные угольные таблетки, но их выдавать, разумеется, регулярно забывали. Да и в столовой зачастую можно было слопать такое, что едва успеешь до сортира добежать. Поневоле начнешь пить, хотя бы дезинфекции желудка ради. Говорят, способствует. Все вышеперечисленное, а также бытовой и боевой травматизм (вроде подрыва на минном поле во время охоты на сусликов) приводили в еще одно заведение, которое можно было считать источником развлечений Варди, — полевой госпиталь. Располагался он не в самом военном городке, а непосредственно на станции. Вообще-то это было довольно разумно. Поскольку поезда попадали под бомбежку, раненных во время пути по прибытии на Вардисаран-Конечную сразу отправляли в госпиталь, не тратя время на транспортировку. Однако причина, по которой госпиталь держали в стороне от городка, как уверяли некоторые, была не столько в этом. Просто непосредственно в гарнизоне госпиталь мог превратиться в то самое заведение, в котором, если верить профессору Рарве, царил идеальный подарок.

Полковник Муц последними словами клял покойного стратега и тактика, который, планируя поселение для обслуживания оборонной линии, не предусмотрел здесь борделя. Опять же, гражданских с женами-дочерьми, за счет которых обычно решается данная проблема, не имелось. А без баб служащие совсем взбесились бы.

А в госпитале милосердные сестрички готовы пожалеть несчастных парнишек, которых, может, завтра убьют. То есть на самом-то деле вероятность того, что завтра убьют, здесь мала — где фронт, а где Варди? Но бабе много ль надо, главное — уметь подкатиться. Шару, правда, говорил, что никого эти девки не жалеют, они, хитрые стервы, норовят поскорей залететь, чтоб их отправили в тыл, сохранив при том за ними воинское довольствие. Тоху это было все равно, окрутить бы он себя не дал, а визиты в госпиталь (предлог всегда находится) несколько скрашивали существование.

Он погружался в это существование, как в болото, и как-то забывалось, что идет война, казалось, что нет на свете ничего, кроме Вардисарана с его отупляющим бытом, пьянками, пыльными ветрами, песком на зубах, где известие о том, что рядовой имярек рехнулся и пострелял соседей по бараку, скорее развлекает, чем страшит, и начинало вериться, что тут он всю жизнь и проторчит — дослужится до поручика, потом до ротмистра… впрочем, столько не живут…

Но война напомнила о себе.

Потому что оказалось — старый пердун герцог Вардисаран был прав. Враг попытался ударить с этой стороны. Только врагом этим оказалась не Островная Империя, как он предполагал, а Конфедерация Северных государств. Кроме того, Вардисаран предполагал, что вероятный противник в первую очередь будет использовать моторизованные части и пехоту — на них-то стратегии Вардисарана и были рассчитаны. Но за последние десятилетия авиация далеко ушла вперед, и удар был нанесен с воздуха. Уже потом штабные аналитики, разбираясь в последствиях произошедшего, пришли к выводу, что первоочередной задачей конфедератов было не столько подготовить плацдарм для высадки десанта с моря, а уничтожение транспортного узла на станции Вардисаран-Конечная. Но тем, кто оказался под бомбами и шквальным огнем, было не до столь долгоиграющих выводов.

Как ни странно, меньше всего пострадали те, кто в ночь массового авианалета нес рутинную службу на оборонном валу. Многократно осмеянные доты и дзоты, может, и не выдержали бы, к примеру, лобовой танковой атаки, но в качестве убежищ сумели послужить. Кое-кто из находившихся там сумел даже дать врагу отпор. Не все зенитки вышли из строя, при наличии комплектного боезапаса эскадрилья конфедератов могла бы понести существенные потери. Проблема в том, что именно с боезапасом был затык — это хорошо ощутил Тоху, оказавшийся тогда возле зенитки. И был он из-за этого так зол, что забыл испугаться. Хотя бояться было чего. При том, что укрытия закопались глубоко в землю, северяне сбросили часть бомб на минные поля — началось там такое, что ночь показалась днем, а мир — преисподней. Главное было — не паниковать. Кое-кто из солдат, не выдержав чудовищного грохота, в страхе, что их засыплет или завалит бетонными блоками, выскакивал наружу — и тут же подрывался или попадал под трассирующий огонь.

В самом Варди потери были также меньше возможных — в городке предусмотрительно выстроили бомбоубежища, где укрылись комендант, некоторые офицеры и даже рядовые, которых командиры, не потерявшие присутствия духа, сообразили загнать внутрь. К таким командирам принадлежал, например, Шару, сумевший мгновенно протрезветь. А вот подполковнику Ниххалгу не повезло — попытался он ответный обстрел организовать, но даже не добежал до батарей, был убит осколком посреди главной — и единственной — площади Варди. И никто храбростью его не восхитился, наоборот, говорили потом — это как обдолбаться надо, чтоб в такой момент по открытым местам бегать.

Но самый ад развернулся на станции, куда пришелся основной удар. Ломали целенаправленно и дороги, шоссейную и железную, и все, что на них находилось, все строения на станции даже не сровняли землей — вбиты в землю. Зарево стояло до самого горизонта, и не было возможности ни дать ответный залп, ни потушить пожары.

Тоху этого не видел и не жалел, что не видел. Достаточно было и того, что пришлось разбираться с последствиями. Пожар продолжался еще пару дней после того, как конфедератские самолеты скрылись. Потушить его не было никакой возможности — водокачку и цистерны с водой разбомбили, единственное, что оставалось сделать, — не допустить, чтоб огонь распространился на Варди и то, что осталось от заградительного вала. То, как вольнопер Тоху работал лопатой, спасая горящий поезд, было детскими играми при нынешних делах. А когда все, что могло гореть, уже выгорело, и он со своей командой вернулся в городок — все грязные, как адские бесы, и столь же злые, голодные и уставшие, — и Тоху ткнулся в местную санчасть, чтоб получить мазь от ожогов, оказалось, что дела обстояли еще хуже, чем он думал.

После налета было много раненых и обгоревших, госпиталя же теперь не существовало. Он погиб с другими станционными постройками — и вместе с ним погибли те, кто находился на лечении, и часть персонала. Бомбежка госпиталя была нарушением всех существовавших довоенных конвенций, но сейчас не было времени думать об этом, а также оплакивать участь веселых милосердных сестриц. Надо было спасать тех, кто выжил. Под временный новый госпиталь отвели один из солдатских бараков — все равно бы место высвободилось за счет погибших. Но помещение — это ладно. Кто будет лечить и чем? Вот в чем вопрос. Об этом узнал Тоху от молодого фельдшера, фамилию которого не знал, да и теперь не запомнил. Фельдшеру и пришлось принять на себя звание гарнизонного врача, и был он не только не в восторге от такого повышения, а попросту не в себе от усталости и злости. Главный госпитальный врач, он же полевой хирург Тамаш, не выжил. Его заместитель был слишком стар и не выдерживал свалившейся работы. Фельдшер успел мобилизовать в качестве санитаров некоторых солдат, которые были в состоянии держаться на ногах. Но особой пользы от этого, по его словам, не было.

— Полкан говорит — лечи! А чем я лечить буду, массаракш твою через колено? Лекарств нету! Бинтов и тех нету, мы простыни из прачечной забрали и на бинты извели, так все равно не хватает…

— Что, совсем не осталось лекарств? — спросил Тоху. Ожоги ныли и свербили, и хотелось хоть немного снять боль.

— Да их и раньше, массаракш, не было! Одни таблетки от поноса, а прочее, что доставляли, Тамаш, мать его, на сторону сбывал! Если бы он, сука, при налете не сдох, его бы сейчас солдаты порвали. У меня ж тут больше сотни человек криком кричат, а анальгетиков — ни хрена!

Тоху как-то раньше не задавался вопросом, откуда в городке берутся наркотики. Теперь это было ясно без всяких вопросов. Но вопрос он все же задал:

— Значит, у Кяку лекарства есть?

— Как не быть! Я уж ходил к нему, запрашивал, а он меня послал — знать, говорит, не знаю ни про какие лекарства, не по моей это части…

Что Кяку выжил после налета, прапорщик не усомнился ни на минуту. Такие всегда выживают. И Тоху был слишком зол сейчас, чтоб ходить по инстанциям и выбивать лекарства с помощью вышестоящих офицеров. Пока он и его солдаты сражались и боролись с огнем, эта жирная скотина пряталась по щелям, а теперь снова выползла на свет. И Тоху выдвинулся с целью выколотить из обнаглевшего хама все, что потребно для раненых. По пути он встретил Шару, и разговор с ним настрой прапорщика усугубил. Логистик только что схлестнулся с квартирмейстером. Военный городок пусть и меньше пострадал от бомбежки, но все-таки часть зданий была либо уничтожена, либо стала непригодна для использования. В том числе и складские здания. Надо было занять бункеры и подвалы, которые сейчас не использовались как жилье или убежища. А таких осталось немного. Шару и Кяку, как и следовало ожидать, не поделили полезные площади, и логистик, хоть и был выше званием, не сумел настоять на своем.

— Эта сволочь! — орал он на всю площадь — Тоху никогда не слышал, чтоб штабс-капитан так орал, причем будучи совершенно трезвым. — Он говорит, что всеми складами ведает он, и только полковник может ему приказывать! Кяку этот хренов со своей шайкой и так все уворованное добро по подвалам попрятал, пока люди под бомбами мерли, а теперь хочет еще на том, что уцелело, ручонки нагреть? Он, сука, башкой думает или жопой? Кому он собирается товар свой сбывать? Крысам в пустыне? Накрылась лавочка — ни поездов, ни машин! Мы тут с голоду сдохнем все, прежде чем дорогу починят!

— Мы, может, и сдохнем, — сквозь зубы отвечал Тоху, — а Кяку на ящиках с консервами будет сидеть, пока дорогу заново не протянут. Ну, может, с полковником поделится. И еще кой с кем.

Поскольку разговаривали они не скрываясь, вокруг начали скапливаться солдаты, которым до предмета разговора еще как было дело. Одни уже прознали про аферу с лекарствами, а большинству было просто нечего жрать.

— Думаешь, досидит? Ну так я тебя порадую — это вряд ли. Конфедераты как пить дать вернутся, с моря ли, по воздуху, один хрен — подкрепления нам сейчас не видать. Так что перебьют нас всех раньше, чем с голодухи перемрем. Одна радость — и Кяку тоже грохнут.

— Ну уж я такой радости дожидаться не собираюсь. Что надо — сами возьмем, верно я говорю?

Солдаты дружно поддержали господина прапорщика, и когда он решительно зашагал к временной резиденции Кяку, потянулись за ним. Тоху не зря повышал голос — поддержка ему сейчас никак не помешала бы. Только вот логистик по пути отстал. Видно, не верил он в способность Тоху добыть лекарства и жратву даже при поддержке рядового состава. Пожары ли, бомбы ли — такие, как Кяку, всегда выкрутятся и останутся в барыше. Ну и полковник, прикрывающий квартирмейстера, никуда со своего поста не делся.

Так же рассуждал и сам Кяку, сидевший в своей временной конторе, обустроенной после налета. Кто-то из каптенармусов уже успел доложить ему о намерениях Тоху, и появление прапорщика в конторе не стало для него неожиданностью. Он нисколько не выглядел напуганным, наоборот, взирал на молодого человека с явным злорадством.

— А валил бы ты отсюда, щенок пандейский, — заявил он в ответ на требования незамедлительно выдать лекарства для госпиталя и консервы для солдат. — Какие такие лекарства? Может, доктор Тамаш кому их и сбывал, так с него и спрашивай, я знать ничего не знаю. И разбазаривать казенные продукты не дам и никому не позволю. И нечего на меня глазенки таращить, видели мы таких и похлеще обламывали. Что я, не знаю, о чем Шару сейчас тявкал? Мол, отрезало нас от большой земли? А Кяку через жадность последний ум потерял? Так Кяку вас всех умнее. Радио-то работает. И господин полковник поддержку с воздуха уже запросил. Нас вертолетами отсюда вскорости всех заберут, а вы и правда подыхайте как хотите. Вам и конфедератских бомб не надо — сами друг дружку перегрызете через пару недель.

Тоху задыхался от ярости. При всей его ненависти к квартирмейстеру то, что тот говорил, было весьма похоже на правду.

А Кяку продолжал:

— Бесись, сопляк, — ничего ты мне сделать не можешь. Кулаки чешутся? Ну, ударь меня — под трибунал пойдешь, прапор, потому как это есть покушение на старшего по званию, по военным временам статья расстрельная. Или, может, серую скотину с площади кликнешь, под арест меня возьмешь? Сам под тем арестом сей же час будешь, потому как господин полковник без меня никуда, а такие, как ты, ему на фиг не нужны. Ну, что, что ты мне сделаешь?

На стрельбах прапорщик Тоху не показывал блестящих результатов. То есть да, зрение у него было стопроцентное, медкомиссия не ошиблась, но вот с точностью все равно было плоховато. «Мажешь, прапорщик, — бывало, говорил инструктор по стрельбе, — потому что стреляешь лениво, душу в это дело не вкладываешь».

Но наглая, лоснящаяся жирная морда Кяку была слишком близко, чтобы промазать, и пистолет как-то сам собой лег в руку, и «а вот что» Тоху выговорил уже после того, как раздался выстрел и пуля легла точно в лоб квартирмейстеру, гораздо точнее, чем ложилась в мишень в тире.

Краем сознания он угадывал, что сейчас его арестуют, а может, тут же и казнят, но глядя, как выкатываются из орбит мутные зенки Кяку, как кровь и мозги выплескиваются на стену, вдыхая пороховую гарь и слыша визг каптенармуса, он чувствовал себя так хорошо, как никогда в жизни.

Главное — стрелять первым. А на все остальное — плевать.

Убийство старшего по званию офицера, да еще в военное время, — это и впрямь была расстрельная статья. И при иных обстоятельствах полковник Муц распорядился бы поставить излишне борзого прапора к стенке, не тратя времени на судебные разбирательства. Но обстоятельства были именно те, что дела в гарнизоне обстояли паршиво, это понимал даже полковник. Похоронная команда работала двое суток без отдыха, иначе, сказал фельдшер, эпидемий не избежать, и фельд-капеллан, которого в обычное время было не видно и не слышно — крепко злоупотреблял он, — также без отдыха отчитывал погребальные службы. Живым не хватало всего — еды, воды, лекарств. Зато табельное оружие у всех было в наличии.

Причина, по которой Тоху застрелил квартирмейстера, ни от кого не осталась тайной, и сочувствие прапорщику высказывали даже некоторые офицеры. Что до рядового состава, то для них прапорщик вообще стал героем, о чем заявлялось открыто, с демонстрацией неповиновения командованию. Озлоблять еще больше доведенных до предела и вооруженных людей в ситуации, когда нельзя немедленно получить подкрепление, было нецелесообразно. Только мятежа во вверенной части полковнику при нынешних делах и не хватало.

С другой стороны, поощрять бунтарские настроения и потакать вопиющему нарушению субординации — тоже было чревато мятежом. И полковник нашел выход. Связь по рации действительно продолжала работать, и полковник обратился в Черный трибунал, попросив прислать в Варди своего представителя. Для таких дел у них всегда находится транспорт. Таким образом, одним выстрелом можно было убить двух сусликов. Если Тоху казнят по приговору военного трибунала, полковник окажется ни при чем. А транспортом можно будет воспользоваться в своих целях.

Выездной представитель Черного трибунала, военный юрист майор Тавас, был зол, его мутило, и что хуже всего, он не выспался. На физиологическом уровне это объяснялось тем, что он плохо переносил полеты на геликоптере. Но другим транспортом до Варди сейчас добраться было невозможно. Полет был ужасен. Хотя разведка донесла, что нового авианалета со стороны противника не ожидается, ни пилот, ни майор, ни их сопровождение не слишком этому верили. А даже если б не приходилось постоянно опасаться конфедератов, то все равно болтало, воняло соляркой, от грохота двигателей разламывало череп. В пути дозаправиться было негде, они израсходовали весь запас горючего. В общем, в этой забытой Мировым Светом дыре предстояло пробыть, пока геликоптер снова не заправят, и по возможности несколько часов проспать.

Но с этой бытовухой еще можно было кое-как смириться — за время работы в Черном трибунале майор бывал и в худших ситуациях. Главное — он не видел причины, по которой ему следовало сюда тащиться. Подумаешь, ворюгу снабженца пристрелили — и наверняка за дело. Ничего такого, с чем не мог бы управиться гарнизонный суд. Так нет же, понадобилось вызывать представителя трибунала. И главное, если б это было сделано ради стремления соблюсти законность, майор бы еще понял. Но, увы, Тавас служил правосудию не со вчерашнего дня и кое-что слышал о полковнике Муце — среди коллег Таваса были те, кто знал его, когда Муц еще числился в гвардии. Они и разъяснили, что если б не родственнички, за изнасилование при отягчающих обстоятельствах Муц тюрьмой бы не отделался. А так — даже до суда не дошло. Будь пострадавшая из простых, дело бы вообще замяли. Но тут муж тоже занимал кое-какое положение, и Муца выперли из Столицы в отдаленный гарнизон. Но родственнички-то никуда не испарились, и потому по запросу полковника Таваса отправили разбираться с несчастным прапорщиком, хотя всем было ясно, что дело выеденного яйца не стоит.

Полковник еще пытался разъяснить юристу, в чем состоит вина этого… как его… Тоху… и для больной головы его псевдоаристократический выговор в нос звучал еще мерзостней, чем двигатели геликоптера. Слушать его не хотелось, и майор сказал, возможно, не слишком вежливо, что разберется сам — для этого он сюда и прибыл. Отправил своего радиста в местную радиорубку подключить шифровальную машину на предмет срочного вызова из головного управления — по нынешним временам такое вовсе нельзя было исключать. Перекусил вместе с пилотом и механиком. И только потом отправился вершить суд. Если кто-то тут надеется поразвлечься, наблюдая, как столичный юрист осматривает место преступления и опрашивает свидетелей, то он просчитался. Хватит и допроса обвиняемого. А свидетели… надо будет — вызовет.

Под разбирательство отвели кабинет в офицерском клубе, чудом уцелевшем после всех катастроф. При выездном разбирательстве достаточно было самого представителя трибунала да протоколиста с портативной машинкой. Так что если кто-то из господ офицеров собирался посоучаствовать, то его ждал облом.

Прапорщик Тоху после убийства находился под арестом, и прежде чем его привели, майор успел пролистать его личное дело. Недоучившийся студент-философ… забавно. Хотя ничего удивительного в этом нет. Сейчас всех студентов, если они не полные инвалиды, ставят в ряды. И не только студентов, адъюнкту Тавасу тоже пришлось, скажем так, перепрофилироваться. Но, в общем, все ясно. Прекраснодушный идеалист, столкнувшийся с грязной действительностью и не стерпевший несправедливости. И это бывает сплошь и рядом.

Фотография в деле была плохая, вместо лица на ней было расплывчатое грязное пятно, и Тавас ожидал увидеть юношу бледного со взором горящим. Арестованный никак не соответствовал этому образу. Грузный, несмотря на молодость, с физиономией в свежих ожогах и ссадинах. А глаза заплывшие и сонные. Вот кто выспался небось за дни ареста, массаракш…

И пандейского происхождения. Еще забавнее. Тут можно было бы сшить интересное дело… если б на то было бы хоть какое-то желание.

Ладно, глянем, как фишка ляжет…

Тоху, в свою очередь, видел перед собой человека лет на пять старше его самого, высокого, тонкокостного, с темно-русыми волосами и характерными для столичных жителей серыми глазами. Лицо умное, не лишенное приятности, но приобретенный в гарнизоне опыт подсказывает — в карты с таким человеком играть лучше не садиться. На виске шрам, нарочито грубый — видел такие Керем Тоху в бытность студентом у некоторых преподавателей, и не только молодых. Следы студенческих дуэлей. В университете такие развлечения считались пережитком феодального прошлого, но Тоху знал, что в некоторых старинных учебных заведениях вроде Юридической академии такое практикуют.

— Садитесь, арестованный. Итак, прапорщик Керем Тоху, вы обвиняетесь в предумышленном убийстве поручика Орма Кяку. Сознаетесь ли вы в содеянном и признаете ли свою вину?

— Первый раз слышу, что он был Орм…

— Отвечайте по существу.

— Хорошо. В содеянном сознаюсь, вины своей не признаю.

— Извольте объясниться.

— Изволю. Покойный Кяку был законченным хапугой и вором, взбесившимся от безнаказанности. При относительно мирной обстановке его спекуляции еще можно было терпеть. Но после того, как гарнизон сильно пострадал от налета, а он отказывал раненым и голодным в самом необходимом, допускать такое было нельзя. Смею утверждать, что действия квартирмейстера Кяку приносили гарнизону не меньший вред, чем вражеский налет. И я поступил с ним как с врагом.

А он не так прост. Философ, однако.

— Поручик Тоху, ваши родственники проживают в провинции Пандея?

«Сейчас он спросит, какое это имеет отношение к делу». Однако военный юрист ошибся.

— Я — гражданин Империи, господин майор.

— Вы снова отвечаете не по существу.

— Именно по самому существу. Если правительство Империи признало, что я достоин служить в ее вооруженных силах и защищать метрополию, то все остальное перестает иметь значение.

Неплохо. Но здесь, парень, Черный трибунал. А не коллоквиум по философии.

— А вам известно, прапорщик, что в Пандее в данный момент активизировались сепаратисты? Те, кто ратует за так называемую пандейскую независимость, уже одними подобными высказываниями играют на руку врагам Империи. Но они этим не ограничиваются. Многие пандейцы продались северянам и республиканцам, которые не гнушаются использовать в борьбе против нас любые средства, включая диверсии в нашем тылу. Среди выявленных нами шпионов также немало этнических пандейцев. Поэтому спрашиваю прямо — где, каким образом вы были завербованы врагами отечества и какие задания выполняли?

Не то чтобы майор верил в то, что Тоху — шпион и диверсант. Но работу свою исполнять надо, даже если спать хочется патологически.

— А вам известно, — в тон ему отвечал Тоху, — что комендант Вардисарана полковник Муц всячески покрывал вредительские действия поручика Кяку и, как похвалялся сам Кяку, состоял с ним в доле, получая свой процент от противозаконных сделок?

— Если вам было об этом известно, почему вы не сообщили в соответствующие инстанции?

— А как, по-вашему, я мог это сделать? Когда преступником является высший по званию офицер гарнизона? У меня нет доступа к радио- или телефонной связи. А вот у Муца и некоторых других офицеров он имеется. Кстати, был он и у Кяку. Так что у Кяку было, не в пример мне, гораздо больше возможностей передавать врагу преступные донесения.

— Не пытайтесь свалить все на убитого. Кроме того, вам не обязательно было поддерживать связь с врагом через гарнизонную радиорубку. Вы могли спрятать рацию где-нибудь на территории оборонного вала и во время дежурств передавать донесения оттуда. Да и не обязательно вам было общаться с вашими хозяевами посредством радиопередач. До недавнего времени на Вардисаран-Конечную регулярно прибывали грузовые поезда и автомобильные караваны. Среди их обслуги могли находиться связные. Они получали от вас донесения и передавали приказы. Вы ведь знали о дате налета, верно? Иначе как объяснить то обстоятельство, что в ночь, когда он произошел, вы оказались вдали от военного городка, — майор перелистнул дело, — в укрепленном дзоте?

— А вы знаете свое дело, — одобрительно сказал прапорщик. — Если в Варди действительно сидит шпион, он наверняка так и поступал. И постарался бы заранее себя обезопасить… вот как господин полковник, который в бункере в ту ночь сидел, а не в дзоте на минном поле… И уверен я — если вы решите провести расследование, полковник вам воспрепятствует. И не потому, что он шпион. Возможно, в Варди есть вражеский резидент, но маловероятно, что он тут есть. Вы, господин майор, заранее решили меня расстрелять, и не важно, виновен я или нет. Поэтому мне все равно, и я прямо скажу, что думаю. Для той катастрофы, что стряслась с Варди и станцией, шпионы не нужны.

И не только в Варди. В провинциях, в Столице, везде… худший враг не тот, что нападет на нас с оружием в руках и засылает наймитов. Враг внутри, на каждой ступени власти, которая сама себя уничтожает. Жадность, глупость, некомпетентность, кумовщина пронизывают все.

«А вот эти рассуждения могут вполне быть квалифицированы как „подрывная деятельность и прямой призыв к свержению власти“. Парень, тебе мало того, что ты был приговорен еще до того, как начался допрос, так ты наговорил здесь еще на пяток смертных приговоров. Дорвался до интеллигентного собеседника, массаракш. Хотя, конечно, во всем ты прав…»

Этого Тавас прапорщику говорить, конечно, не стал. Пусть Тоху выговорится. Он еще в адрес императорского семейства ничего не сказал, хотя, признаемся честно, есть основания. Правда, откуда провинциалу в низшем офицерском звании эти основания знать.

Но Тоху его величества в дальнейшем своем рассуждении не коснулся, куда там, его понесло в более высокие материи.

— Мне кажется, этот всеобщий упадок, ставший причиной наших бед, из-за того, что люди утратили веру. Веру, которая служила опорой в исходном смысле этого слова. Религия на протяжении тысячелетий была цементом, скреплявшим все слои общества. Воин прошлого шел в бой, твердо зная, что в случае гибели его душа сольется с Мировым Светом, ремесленники и пахари молились за работой, зная, что, если они будут прилежны, высшие силы вознаградят их за труды, а священнослужители поддерживали в них эту уверенность. Но что стало с верой теперь? Я уже говорил об этом… впрочем, не важно. Люди перестали верить в божественное воздаяние за доблести и грехи. И одни из-за этого впали в бездействие и уныние, а другие, особенно те, кто может не опасаться правосудия земного, творят любые гнусности…

Это звучало уж слишком пафосно, и майор прервал арестанта:

— И вы взяли на себя функцию божественного правосудия?

— Если угодно. Земное правосудие не работает, даже мелкая сошка, облеченная каплей власти, упивается вседозволенностью. Я предупреждал Кяку, что ему следует знать меру в преступлениях. Но он не послушал. А как сказано в Книге Пророков: «Говорит Господь: если чадо твое ослушается тебя…»

— «…сотри его с лица земли», — иронически подхватил военный юрист. — Хорошее чадо — на двадцать лет старше вас. Но не в этом дело. Вы не оригинальны, прапорщик, — мне по роду деятельности приходилось встречать серийных убийц и насильников, которые утверждали, что действуют по велению божественных сил. Некоторые даже в это искренне верили.

— А могли эти ваши убийцы и насильники остановить — или спровоцировать массовые вооруженные выступления? Если б я не пристрелил Кяку, солдаты бы взбунтовались против командования. А поскольку не все наши офицеры столь никчемны, как полковник Муц, и способны оказать сопротивление, это вылилось бы в жестокую междоусобную бойню. Не стану утверждать, что я эту бойню предотвратил, но на какое-то время отсрочил. Так что в тот миг я, пусть и ненадолго, сумел стать орудием провидения. Нет, я не религиозный фанатик. Но я считаю, что есть люди, которые могут принять на себя исполнение божественной справедливости — если им хватит на это решимости. Да вы и сами так считаете. Я вижу, что вы участвовали в поединках. А разве не от традиции божьих судов берут они свое начало?

Да, юноша — тот еще наглец. Сначала исподволь запугивает тем, что за его казнью последует мятеж, затем берется сравнивать себя с представителем трибунала… Хотя в целом он был майору скорее симпатичен, и прежде чем подписать смертный приговор, юрист охотно побеседовал бы с подсудимым и объяснил бы ему, в чем состоит отличие студенческой мензуры от ордалии. И случись их встреча днем ранее, так бы и произошло. Но она случилась именно в тот день.

Прежде чем Тавас что-либо ответил, без стука вошел радист. И по его физиономии майор сразу понял, что произошло нечто более важное, чем срочный вызов из головного управления. В руках его была телетайпная лента, но текст, отпечатанный дешифратором, прошел в режиме открытого доступа с пометкой «Срочно. Степень важности — высшая».

ВНИМАНИЕ! СЕГОДНЯ В 07.00 ПО СТОЛИЧНОМУ ВРЕМЕНИ ПРОВИНЦИЯ ХОНТИ ЗАЯВИЛА О СВОЕЙ НЕЗАВИСИМОСТИ И ВЫХОДЕ ИЗ СОСТАВА ИМПЕРИИ. ПОСЛЕ ЭТОГО ХОНТИЙСКИЕ СЕПАРАТИСТЫ ПРЕДАТЕЛЬСКИ И БЕЗ ОБЪЯВЛЕНИЯ ВОЙНЫ НАНЕСЛИ РАКЕТНЫЙ ЯДЕРНЫЙ УДАР ПО ТЕРРИТОРИИ МЕТРОПОЛИИ. АРМИЯ ПЕРЕХОДИТ НА ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. ВСЕМ ПОЛУЧИВШИМ УВЕДОМЛЕНИЕ НЕМЕДЛЯ ЯВИТЬСЯ К МЕСТУ ДИСЛОКАЦИИ.

— Так, — сказал майор. — Сворачиваемся. Беги, передай нашим, чтоб готовились к вылету.

— А… — протоколист, основным достоинством которого была молчаливость, осмелился подать голос. То, что господин майор впервые отбывал с разбирательства, не вынеся приговора, потрясло его больше, чем какие-то глобальные и пока что далекие от него события.

— Пиши: дело закрыто. — В отличие от протоколиста Тавас прекрасно сознавал значение произошедшего и масштабы последствий. В свете их кого волнует судьба прапорщика Тоху? И почему бы напоследок не сделать доброе дело. — Да. В сущности, он выполнил нашу работу. Расстрелял вредителя. При режиме чрезвычайного положения такое допустимо. — Он перебросил обрывок ленты Тоху. — Читай, прапорщик. И дальше соображай сам.

С полковником Муцем военный юрист столкнулся при выходе из клуба. Тот был белее офицерского галстука, на лбу выступил пот. А как же! Депеша прошла открытым текстом, сейчас вести разнеслись по всему Варди. Странно, что еще не началась всеобщая паника. Но ничего, при таком коменданте скоро начнется.

И полковник, разумеется, прибежал не для того, чтоб узнать об исходе процесса по делу об убийстве поручика Кяку. Он забыл уже, что существовал такой поручик — и его убийца.

— Майор! Вы должны взять меня с собой!

— С какой стати?

— Вы забываетесь! С вами говорит старший по званию! Вы обязаны предоставить мне место в геликоптере!

— Это вы забываетесь, полковник, — военный юрист выговаривал это с удовольствием. Массаракш, из любой ситуации, даже самой поганой, надо извлекать пользу. — Я представляю здесь Черный трибунал и имею полное право расстрелять вас за измену. Каковой является попытка покинуть вверенный вам гарнизон. И сдается мне, нижние чины протестовать не будут. Я даже рук марать не стану. Прапорщик Тоху отлично справится с расстрельной командой.

— Вы… ты… — Полковник потянулся к кобуре, но пистолет не вытащил. А ведь будь у него больше решимости, он бы мог захватить геликоптер и удрать. Но за него всегда все делали другие. — Я немедленно!.. — голос его срывался на визг, — сообщу о вашем поведении в Генштаб! И маркизу Люстигу! И графу Шабуру!

Юрист усмехнулся.

— Вы, Муц, правда думаете, что в нынешней ситуации кто-то из ваших родственников-кумовьев озаботится спасением вашей шкуры? Они сейчас будут в первую, а также и в последнюю очередь спасать свою… Впрочем, думать вы не умеете, это вам не дамочек под кайфом валять. — А вот перегибать палку, пожалуй, не стоит. В истерике Муц может и выстрелить. — Но вот если вы сделаете над собой усилие и включите мозги, то сообразите, что безопаснее всего сейчас находиться как можно дальше от Хонти. Сюда ракеты сепаратистов вряд ли долетят, а вот до Столицы — вполне могут. Честь имею. — Откозырнув, он пошел прочь, минуя растерянных солдат, собравшихся на площади, мимо разрушенных и полуразрушенных зданий — туда, где уже раздавалось омерзительное тарахтение двигателей.

Полковник остался на месте, совершенно придавленный последним предположением Тамаса. Факт, что в Столице может быть небезопасно, сразил его более, чем отпадение Хонти и ядерный обстрел (с ракетных баз, которые Империя же в Хонти и разместила). Майор уже забыл о нем, как забыл о прапорщике Тоху и Варди в целом. Единственное, что его беспокоило, — перелет. Если при обстреле не зацепят и горючего хватит, все равно неизвестно, когда удастся выспаться, массаракш…

3. Не все то золото

Правительственные и частные объекты в Столице.

Среди достижений правительства Неизвестных Отцов, покончивших с антинародным имперским режимом, помимо прекращения мировой войны, установления общей стабильности и возрождения промышленности (а и этого было достаточно, чтоб навсегда войти в историю), значилась также победа над разгулом преступности. А разгул тогда был — и чудовищный, двадцати лет мирного времени было недостаточно, чтоб забыть, что тогда творилось. В основном волна криминала захлестнула Столицу, но не было тогда ни одного населенного пункта, который не пострадал бы от шаек озверевших мародеров и дезертиров. Даже самые законопослушные граждане забывали о законе, что же говорить о тех, для кого преступление исходно было ремеслом?

Да, с разгулом преступности, безусловно, покончить удалось. Но вот изничтожить самую преступность как явление не удавалось никому и ни при каком режиме, что бы там ни утверждали официальная пропаганда и официальная же статистика. И в правящей элите совершенно не обольщались на этот счет. В принципе для борьбы с преступностью было сделано все, что в силах человеческих. Вновь был пущен в ход застопорившийся во время войны механизм наказаний. Преступники неисправимые шли под расстрел, остальные — на перевоспитание в зоны расчистки, оставленные войной, благо там рабочие руки требовались постоянно. Кроме репрессивных мер, приняты были меры предупредительные. Прежде всего — сразу после войны надо было покончить с голодом как с основной причиной уголовных преступлений, создать рабочие места, открыть детские приюты для сирот и беспризорников, дать гражданам возможность учиться и приобретать полезные профессии. Все это было сделано, и не только на бумаге, как бы ни злопыхали враги в Хонти и Пандее. Результаты не замедлили сказаться. И все-таки, несмотря на эти титанические усилия, воровство, грабежи, проституция, распространение наркотиков, нелегальные сделки — все это не исчезло совсем, а лишь откатилось с поверхности общества. Такова уж, верно, подлая натура человеческая — не может она мерзостей не творить.

Что ж, мудрые люди давно подметили: не можешь искоренить — используй.

Уголовная преступность как таковая, строго говоря, не была заботой Департамента Общественного Здоровья. Но в обществе преступность политическая настолько часто и густо была перемешана с обычным криминалом, что последний также постоянно оказывался в ведении ДОЗа. И это при том, что и на свою-то прямую деятельность у Волдыря периодически не хватало людей и средств! И было бы странно, если бы он не боролся с преступниками с помощью преступников же. В первую очередь его Департамент обзавелся в этой среде разветвленной сетью информаторов. Это было крайне полезно, но недостаточно. Помимо тех, кто сообщал, требовались те, кто умел действовать. И не только провокаторы. По здравом размышлении, следовало поставить под контроль разнообразные банды и преступные кланы Столицы. И Волдырь предпринял определенные шаги в данном направлении.

Нельзя сказать, чтоб он не сталкивался при этом с трудностями. Причем проблемы создавали не столько главари преступных банд, сколько соратники по управлению государством. Они не считали, что Волдырь занимается чем-то ужасным, отнюдь. Просто некоторым из них пришла в светлые головы точно такая же идея. Уголовная полиция, прокуратура, контрразведка, военное ведомство — все имели в криминальном мире Столицы свой интерес. А ведь есть еще наши замечательные промышленники, которые периодически сводят счеты с конкурентами — и уж конечно, не собственными наманикюренными ручками!

Если здраво рассудить, в Столице преступников окажется меньше, чем тех, кто желает их контролировать. И немудрено, что местные криминальные герои — от авторитетов до последних стукачей — служат двум, а то и нескольким хозяевам. Волдырь их за это не осуждал, но и одобрять не мог. Благо, этот «рынок труда» непрерывно обновляется за счет потерь и притока новых сил, а незаменимых у нас нет, кроме, конечно, меня, любимого…

Сам Волдырь с уголовной публикой по нынешнему времени непосредственно контактировал редко. На то у него были племянники и кузены… то бишь дознаватели и инспектора. То есть были годы, по молодости лет, когда ему приходилось лично осуществлять операции, сейчас же он мог себе позволить только отслеживать действия младших коллег. Он, конечно, знал, что все они имеют с этого свой откат — кто деньгами, кто натурой, но не считал подобное чем-то дурным. Наоборот, оно полезно. Лучше, когда люди получают за свои труды что-то помимо морального удовлетворения.

И теперь, когда Волдырь все же решил выяснить, что скрывается за проектом «Золото», первым делом следовало напрячь мальчиков, чтоб они поработали с осведомителями в криминальных кругах. Тем более что кое-какие зацепки имеются. Возможно, Ноготь и врал насчет того, что «это будет бомба», но какие-то действия в финансово-промышленных кругах предпринимаются. Вполне допустимо, что эти действия, пусть и косвенным образом, направлены против ДОЗа и Волдыря лично. Расследование он возьмет под контроль, но непосредственное исполнение следует поручить Сано Шерефу. Парень он старательный, да, в сущности, и так уже влез в это дело, допрашивая псевдохонтийского шпиона с автозавода. Уже тогда Волдырь обратил внимание, что и показания Валли Каргана, и оперативные сводки выводят на директора Цапфа. Подследственный Карган уверял, что дело чисто уголовное, и скорее всего сам в это верил. Но если здесь замешан Союз промышленников, то это уже вопрос, затрагивающий государственную безопасность, и дело находится в нашей компетенции. В любом случае следует проверить связи Каргана и Цапфа с криминальной средой. Да и Ногтя, чего греха таить, благо его личный архив теперь в нашем распоряжении.

Сано и его следственная бригада, получив указания от шефа, взялись за дело с энтузиазмом. Шереф-старший стал следователем по особо важным делам в сравнительно молодом возрасте не только благодаря родству с главой департамента. В конце концов, родственников у Волдыря много, а возвышает он отнюдь не всех. Некоторые, правда, незаменимы, когда дело доходит до стрельбы. Но Сано понимал — стрелять пока рано. Пока надо выбить информацию. У Каргана он выбивал ее в прямом смысле слова, и, похоже, инженеришка сказал все, что знал. Но этого было мало, слишком мало.

Вряд ли человек, занимающий довольно приличное общественное положение, вроде Цапфа, осуществляет контакты с теневыми дельцами лично. Наверняка есть посредники. В общем-то и ДОЗ, и другие департаменты также пользовались услугами посредников. Как правило, это были личности из среды «тюремных пташек». На воровском жаргоне (сильно пропитавшем жаргон оперативный) это были люди, отмотавшие срок, считавшиеся «перевоспитавшимися», имеющие легальный заработок, а потому и по закону, и по внешним признакам — добрые граждане. Однако, не входя в криминальные структуры, они сохраняли определенные контакты со своими тюремными-каторжными знакомыми. А даже если и не сохраняли, того, кто сидел, всегда можно подловить на чем-либо незаконном, и потому они крайне удобны и как информаторы, и как посредники. Сано не помнил случая, чтоб кто-то из «тюремных пташек» отказался сотрудничать с ДОЗ. Напротив, часто они сами шли на контакт, превратив посредничество между миром закона и миром преступным в достаточно доходный промысел.

Один старый вор-выродок как-то плакался на допросе, прежде чем его на перевоспитание отправили: мол, до войны как было — таких вот, кто промеж деловых и легавых, как дерьмо в проруби болтается, чморили, как самых последних. А теперь за приличных людей держат, даже главарям кланов не западло с ними базарить, куда катимся?

Сано его не понимал. Промысел как промысел, не хуже других и даже лучше, потому что Департаменту от него польза. А как до войны было, он и не помнил почти, мал был еще тогда, ну да это к делу касательства не имело.

Итак, прежде всего предстояло выяснить, не было ли в окружении Цапфа таких вот «тюремных пташек». Карган, к сожалению, не подходил — но его тоже не надо было сбрасывать со счетов. Проверять связи Цапфа Шереф-старший настрополил меньшого братца, а сам обратил взгляд на доставленные в управление бумаги Ногтя.

Как и было ему приказано немедля после ликвидации, следователь Шереф лично произвел обыск и выемку бумаг и ценностей в особняке покойного. Каких-либо наездов со стороны уголовной полиции Сано не опасался. Ликвидацию произвела группа под непосредственным руководством главы Департамента, и, следовательно, дело попадало под полную юрисдикцию ДОЗа. Как любой гражданин, Шереф питал естественное почтение к власти Неизвестных Отцов — оно без всяких метафор было впечатано в сознание. Но по отношению к дяде Сано испытывал чувства, близкие к благоговению. И когда тому удавалось завалить другого представителя власти, это означало лишь, что Волдырь в очередной раз оказался сильнее. А кто самый сильный, тот и достоин восхищения. Мертвый же представитель власти — уже не Отец, а труп. Просто труп. Именно так к нему и следует относиться.

Первым делом Шереф арестовал ночевавших в доме слуг (штат у Ногтя был невелик — повар, дворецкий, он же охранник, и секретарь, причем последний на месте отсутствовал). Их Сано отправил в подвал, где уже допрашивали взятого на месте нападения шофера, а сам занялся обыском.

Как большинство представителей правящей элиты, Ноготь не жил аскетом. Совсем, совсем нет. Как и раньше в подобных ситуациях, бригада Шерефа оставила в доме только голые стены, кухонную утварь и некоторые предметы мебели — те, что вовсе неприподъемны.

Однако все эти ковры, картины, хрустальные люстры, резные комоды, вазы времен забытых династий, непристойные статуэтки должны были отправиться в хранилище, где с ними будет разбираться эксперт по художественным ценностям. Шерефа сейчас больше интересовали бумаги. Он сразу предположил, что большей частью они находятся в сейфе, обнаруженном бригадой за ковром в спальне. Сейф аккуратно вырезали из стены, куда он был вмурован, и погрузили в машину. В управлении были умельцы, способные справляться со всякими хитрыми кодами. Впрочем, некоторое количество бумаг и документов находилось и в практически открытом доступе, то есть в кабинете самого Ногтя и в комнате секретаря. Их Шереф и просмотрел первым делом, пока вскрывали сейф.

Как любой человек, вошедший во власть, Ноготь утратил имя и получил рабочее псевдо. Все документы, связанные с его прежней жизнью и именем, согласно правилам, уничтожались. И в данном случае это, несомненно, было сделано довольно давно, иначе ДОЗ бы заполучил эти документы — или их копии.

Но Шерефу они и не были нужны. Он и без того сумел составить определенную картину.

Итак, Ноготь на протяжении многих лет входит в совет директоров треста «Децима». Это были такие финансовые сферы, куда следователю Шерефу хода не было, и он лишь смутно представлял себе всю совокупность богатств, которыми «Децима» владеет. Кроме того, Ноготь был владельцем нескольких частных предприятий как в Столице, так и за ее пределами. Казалось бы, чего тебе еще надо, живи и радуйся жизни. Но, похоже, в последние несколько лет дела у Ногтя шли не очень хорошо, чтоб не сказать — вовсе хреново. Правда, для того, чтоб в этом разобраться, пришлось кликнуть спеца по экономическим вопросам, но в целом оказалось, что предприятия, принадлежавшие Ногтю, приносили прибыль только до тех пор, пока они получали государственные заказы. Как только они перестали эти заказы получать — а они перестали, — предприятия стали убыточными. Ноготь попытался их продать. Проблема была в том, что у него было достаточно власти, чтобы надавить на тех предпринимателей, что не входили в Союз. Но те не обладали средствами, необходимыми для такой покупки. А те, которые обладали, — как раз входили в Союз и были в курсе относительно обстоятельств Ногтя. Ряд его фабрик закрылся. Ноготь определенно влез в долги и какое-то время держался за счет акций «Децимы», но его, видимо, подприжало так, что встал вопрос об утрате контрольного пакета. А это в финансовом мире означала верную смерть.

Дальше стало интереснее. Ноготь, судя по его частным бумагам, не гнушался никаких средств, чтоб удержаться на плаву и раздобыть денег. В первую очередь это был шантаж. Ему удалось нарыть некоторое количество компромата на своих деловых партнеров. Действовал он прежде всего через ночные клубы и подпольные бордели — угадал шеф, и Сано угадал, не обошлось здесь без уголовной публики, — где его агентам удалось сделать не только снимки, но и провести киносъемки (надо будет дядю позабавить, пусть на вилле «Мальва» посмотрит). До некоторой степени это срабатывало, но не настолько, насколько Ноготь рассчитывал. Во-первых, он сам был более чем уязвим для шантажа. Во-вторых и в-главных — что бы ни совершил представитель элиты, огласка невозможна в принципе, сейчас не мрачные имперские времена! Скомпрометировать объект в глазах общественности нельзя, какими разоблачениями ни грозись. Другое дело — сделать компрометацию перед Союзом финансистов и внутренним кругом Неизвестных Отцов. А этих нетрадиционная ориентация и игры с малолетками не волновали нисколько. Человек имел ценность, покуда был надежен в деловом плане. Ноготь же эту надежность стремительно утрачивал. И он сам это отлично сознавал. Апеллировать к старому боевому братству не имело смысла. Представить Творцам конфиденциальную информацию, покуда не вышедшую за пределы Союза? Да, Ноготь мог бы такое совершить… Но дело в том, что Творцы, да пребудет власть их, при желании способны заполучить эту информацию сами. При помощи профессионалов. Ноготь, предположим, решил рвануть вперед поезда и профессионалов обогнать.

Не исключено, что ответ на это предположение дадут бумаги, извлеченные из сейфа. Но пока что следовало узнать результаты допроса.

Свиту Ногтя обрабатывали без серьезного ущерба для здоровья, но чувствительно. Первым в списке шел водитель. Кололся он быстро и охотно, ибо взят был при сопротивлении сотрудникам государственной безопасности, и единственное, что могло спасти его от немедленной ликвидации, — полное и откровенное признание. В общем, ничего суперординарного он не сказал. Подтвердил, что доставил автоматчика на стрелку вместе с господином Ногтем. И что господин Ноготь в его присутствии вел переговоры по мобильной рации с какими-то людьми, из каковых переговоров было ясно, что намечается стрельба. С кем — нет, не знал. Нет, не испугался, господин следователь, он же в механизированной роте Голубую Змею патрулировал, что ему стрельбы бояться, он таких ужастей повидал… Да, по каким адресам в последнее время господина Ногтя возил, помнит и может назвать. С кем он там встречался? Ну вообще-то водитель снаружи сидит, не его это дело — отслеживать, кто там на встречу с хозяином по улице идет, опять же, по ночам чаще всего дело было. Но ежели предъявят ему, может, и опознает.

Короче, это было полезно, и ликвидация шофера пока что откладывалась. Так, чтоб совсем водилу помиловать — на это вряд ли дядя пойдет, не прощает он тех, кто против него попер даже по приказу, а вот пока полезен будет водитель, поживет.

Что касается дворецкого и повара, те все дружно валили на отсутствующего секретаря. Повар — тот вообще был совершеннейший старый пень. Бубнил что-то о том, что он-де еще дворцовой кухне служил, их величество, бывало, лично хваливал, никто лучше него, мол, не умеет воздушный пирог по-летнему приготовить, а также все соусы фекелешские, а там их только к мясу триста названий… а сейчас хозяева пошли такие, им бы только брюхо набить потяжелее, вот господин Ноготь был другой, натура утонченная, он в кулинарных изысках понимал, не то что некоторые. Вот и Летер, секретарь который, строил из себя невесть что, а на самом-то деле рагу а-ля маршал Рудо от запеканки по-пандейски не мог отличить…

Дворецкий отвечал на вопросы более конкретно: Шуме Летер, секретарь, занимался перепиской хозяина, а также звонил от его имени и принимал звонки, нанимал людей для разовых поручений. Ну, ведь ему по должности и положено, разве нет? И ездил он по городу иногда по поручению хозяина. Нет, не на хозяйском «лососе», у него своя машинка, поскромнее, «выдра» четвертой модели. А еще мотоцикл. Сколько работал у Ногтя? Года два, пожалуй, или чуть поменее. Откуда взялся, неизвестно. Его сам господин Ноготь привел. Тот еще пижон — с господином по клубам шлялся, да и сам, бывало, на всю ночь загуляет, и все прощается ему.

При том, что прочие слуги могли привирать, дабы выгородить себя (но это им не поможет — повар вот просто готовая фигура для шпионского процесса), заняться секретарем, который так своевременно исчез в ночь гибели Ногтя, а может, чуть ранее, следовало поплотнее. Уж очень подходил поганец на «тюремную пташку». Оставалось выяснить, кто его к Ногтю приставил — какая-то преступная группировка или конкурирующее ведомство. А для этого прежде всего надо найти самого Летера. Если он сидел — а было у Шерефа чувство, что сидел, — данные о нем обнаружатся, даже если он сменил фамилию. Особенно если он выродок. Ни шофер, ни повар, ни дворецкий, как показало обследование, выродками не являлись, но у секретаря больше возможностей такое скрыть.

Упомянутая «выдра» оттенка «кирпич на заре» стояла в гараже при особняке, а вот мотоцикла там не было. Однако регистрационный номер его шофер сообщил, от этого и будем плясать. Кстати, то, что Летер взял мотоцикл, а не автомобиль, наводит на мысль, что беглый секретарь еще в Столице или поблизости от нее. Конечно, при загородном бездорожье рассекать на мотоцикле легче, но климат у нас для дальних концов на мотоцикле неподходящий. Если, конечно, Летер не бросил транспорт свой где-то по дороге. Ладно, разберемся.

Тем временем младший дознаватель Шереф отрабатывал связи директора Цапфа. Шереф-юниор страсть как не любил сидеть за бумажками, потому выехал непосредственно на завод для опроса всех причастных. Подобная проверка там никого не могла удивить после ареста инженера Каргана как хонтийского шпиона. Несомненно, представителя ДОЗа на заводе ждали — кто с ужасом, а кто роняя слюни в предвкушении. Дознаватель опросил начальников отделов, секретаршу, представителей «патриотических бригад» среди рабочих, а самого господина директора оставил на сладкое.

Младший Шереф имел меньше следственного опыта, чем Сано и тем более дядя, и о положении дел на заводе в целом судить ему было трудно. Но он этим голову и не загружал и вопросами о том, сколько машин сходит с конвейера ежедневно и насколько уменьшились поставки министерству сельского хозяйства, не задавался. Его интересовали личные связи.

Тут дознавателю предоставили некоторое количество грязного белья. О том, что бывшая жена Каргана спит с директором, Шерефу уже было известно из показаний инженера. Как и то, что именно эта дама настучала на благоверного. Ее уже проверили и пришли к выводу, что для следствия она интереса не представляет. Никто из допрашиваемых понятия не имел, что шпионаж в данном деле уже не актуален, а Шереф не собирался им этого открывать. Поэтому ему пришлось выслушать, у кого из руководства жены-любовницы по крови хонтийки и пандейки и как ради них ответственные работники разоряют родное предприятие и тем наносят ущерб государству. А также где эти ответственные работники сбывают уворованное и пропивают неправедные деньги. Шереф это усердно протоколировал, поскольку статья «умышленное вредительство» не только находилась в непосредственном ведении ДОЗа, но и могла напрямую вывести на нужную кандидатуру.

Однако сам господин Цапф, который не мог не знать, что сотрудник Департамента Общественного Здоровья вооружен против него не только показаниями инженера (и должен сотню раз проклясть дуру-любовницу, которая его так подставила), но и сведениями об аферах, предоставленными другими сотрудниками, вел себя на удивление спокойно. На вопросы отвечал без смущения, в глаза смотрел прямо, чем раздражал юного Шерефа неимоверно. Ведь виновен же, скотина старая (Цапф был лет на двадцать его старше, начинал еще при прежнем режиме), не в одном, так в другом виновен, наверняка аферами с перепродажей запчастей дело не ограничилось, у крупного начальника и аферы должны быть покрупнее. А держится так, будто за ним стоит кто-то очень сильный, такой, кто его даже от самого Волдыря может прикрыть. А вдруг да стоит?

— Молодой человек… то есть господин следователь, — сказал Цапф. — Я прекрасно сознаю, что милой беседой в моем кабинете дело не ограничится. Последует комиссия из вашего Департамента, которая перетряхнет всю документацию завода, а возможно, и мои личные бумаги. Вероятно, меня вызовут на допрос. Так вот — умоляю вас не тратить время попусту. Комиссия здесь недавно уже была, причем из кругов… эээ… гораздо более компетентных в экономических вопросах. Если она нашла какие-то недостатки в работе, то они были нами учтены. И теперь я по поручению этих… кхм… кругов готовлю наше предприятие к исполнению проекта исключительной государственной важности. Какого именно — не могу сказать, я дал подписку о неразглашении. Могу только заверить, что он одобрен в самых высоких инстанциях.

Вот и все, и более ничего выжать из директора завода не удалось. Можно сказать, доверие старшего следователя юный Шереф не оправдал. Провалил задание. В машину он садился, дав себе слово, что вернется сюда в сопровождении следственной группы, которая и правда все здесь перетряхнет, а также непременно побеседует с директором в подвале у Сано, чтоб не выеживался. Но отъехать не успел — подскочила какая-то активистка из «патриотических бригад». Дознаватель уже беседовал с ней нынче. Это была одна из тех сушеных-перезасушенных баб, которым никогда не достается самого завалященького мужика, вот они за счет патриотизма и отрываются. Учетчица в сборочном цехе — вот! Запомнил. А больше там запоминать было нечего.

Сейчас занудная баба визжала, что, мол, вспомнила важную вещь, которую не успела господину следователю сообщить в кабинете. Пришлось выслушать. Но вся важная инфа заключалась в том, что, мол, инженер Карган не единственный, кто тут не по средствам живет. Вот старший экономист Зани тоже. Знающие люди видели, что он по кабакам ходит, да по каким еще дорогим кабакам! «Приятный отдых» — слышали? Это на его-то зарплату? Да еще по притонам! Нет, по каким притонам, она не знает, это где-то на фурштадте, а туда порядочные женщины ни за что не пойдут…

В общем, ничего стоящего внимания. Оставалось только газануть и рвануть с места, обдав мерзкую бабу грязью, которой во дворе автозаводского комплекса было предостаточно.

Однако Волдырь, ознакомившись с отчетами, переданными ему братьями Шерефами, вовсе не счел поездку младшего на автозавод неудачной. Во-первых, Цапф подтвердил, что Союз ревизовал завод в связи с неким закрытым проектом. Более того, он постарался довести эти сведения до Волдыря. Неглупый мужик, не хотелось бы его ликвидировать, таких лучше использовать. А умные люди не станут использовать в серьезных предприятиях жен или любовниц, что бы там ни утверждала наша пропаганда.

А отсюда мы переходим ко второму пункту. Не есть ли старший экономист тот искомый кандидат в окружении директора? Зани нужно брать в разработку. Нет, арестовывать пока не стоит. Вот проследить — это да. «Приятный отдых», говоришь, посещает? Это очень хорошо, там у нас по кабинетам записи ведутся. Разумеется, «Приятный отдых» — это не то заведение, где когда-то сиживали граф Цурумия и студент Тоху. Во всех смыслах — не то. Прежний «Приятный отдых» уничтожило прямым попаданием фугаса. Когда Столица переживала период реконструкции, вспомнили и о давней традиции — чтоб в городе непременно находилось заведение, носящее это имя. Разумеется, в Департамент Общественного Здоровья немедля поступил донос о том, что предпринимаются попытки возродить тлетворные декадентские обычаи имперских времен. Но «Отдых» не закрыли и не переименовали. С тех пор кабаре-кафе стало считаться в Столице неким островком вольных нравов, рассадником легкой фронды и гнездилищем порочных удовольствий. И тем, кто внимал фривольным песенкам с эстрады и делил кабинеты с малоодетыми или совсем не одетыми дамами, было невдомек, что нынешний глава ДОЗа счел более полезным прибрать к рукам «Отдых», чем закрывать его.

В любом случае цены в «Приятном отдыхе» были не те, чтоб там мог с чистой совестью развлекаться человек с должностью Зани. Особенно сейчас. Экономический отдел ДОЗа, проанализировав сведения о работе предприятия, докладывал: автомобильный завод переживал сейчас упадок, чтоб не сказать — кризис. Доходность упала, заработная плата работникам сильно снижена. Директор через инженера запчастями приторговывает. А Зани по кабакам гуляет, даже по притонам, если верить активистам. А отчего ж им не верить? Немудрено, что при нынешнем положении на автозаводе представители «патриотических бригад» отслеживают тех, кто хапнул не по чину. Может, и Каргана кто-то из этих сдал, а не бывшая супружница. Только невдомек этим активистам, что, возможно, по кабакам Зани не ради удовольствия шляется, а по работе.

С Цапфом все ясно. Это он перед юным Шерефом может строить невозмутимую морду лица. А на деле уцепится за любую возможность, чтоб выбраться из той задницы, в которую попало вверенное ему предприятие. А кстати, кому у нас принадлежит автозавод? Контрольный пакет принадлежит тресту «Децима», остальные — акционерам, представляющим государство. Информация закрыта. Ну, для меня-то она не закрыта, но я даже не стану копать и так догадаюсь — верно, Барон? И, возможно, Дергунчик.

Итак, к Цапфу просто-напросто пришли хозяева и что-то ему приказали. Весь вопрос — что.

В «Дециме» у нас состоит… то есть состоял Ноготь. А сам трест подконтролен Союзу промышленников и финансистов.

С одной стороны, вроде бы ничего нового не обнаружилось. Мы знаем, что Союз нечто затевает. Мы также знаем, что Ноготь что-то об этом знал. Однако дело принимает некие реальные очертания, и по крайней мере показания Цапфа подтверждают, что в нем заинтересованы высшие инстанции. А это никак нельзя упускать из внимания.

Кстати, в сводках должно быть о том, где еще союз предпринимал ревизии, кроме «Униона» и автозавода. Ага, «Пламенный герой», он же бывший «Имперский кормчий». Раньше, помнится, это было ведущее столичное кораблестроительное предприятие. Правда, с тех пор, как с флотом у нас стало, как бы это без матюгов выразиться… не лучшим образом, здесь производят суда малого тоннажа и катера для береговой охраны. Будь я проклят, если его не курирует Барон. Покойник тщательно придумал легенду… правда, это не помешало ему стать покойником. Хотя, если память не изменяет, а она мне не изменяет никогда, основная поточная линия здесь перепрофилирована для изготовления тракторов, тягачей и бронетранспортеров. А это — связь одновременно с литейкой и автозаводом, с другой стороны — с Военным департаментом и Легионом, подконтрольным Дергунчику.

И на сладкое у нас химический комбинат имени Единства Нации. И что в результате — ведущие столичные предприятия, связанные в первую очередь с оборонной промышленностью и попадающие под прямой интерес военных.

А это у нас, господа хорошие, уже не чисто экономическая проблема. Это уже попахивает переворотом в высших эшелонах. Ну, грызней среди представителей власти никого из нас не удивишь, это у нас обычай такой, это даже полезно — не расслабишься. Но чтоб на таком уровне? И чтоб военные решились пойти против Канцлера? (Волдырь никогда — даже про себя — не употреблял прозвище Канцлера, с молчаливого согласия последнего превратившегося во второе псевдо. «Папа», во-первых, отдавало совершенно неуместной фамильярностью, а главное, напоминало о безмозглых молокососах, поналезших во власть в последние годы, — именно они и распространили это прозвище. К подобной публике Волдырь никак не желал себя причислять.)

Над Канцлером-Папой в кулуарах, бывало, подшучивали, но умышлять?

Такого не бывало никогда. Вот не надо мне про старое боевое братство… но они ж должны понимать последствия. Это попахивает кардинальной сменой политического курса.

Стоп. Не будем делать преждевременных выводов. Вроде как Сано, который был уверен, что Карган, с которого веревочка потянулась, — хонтийский шпион. Нам шпионов не надобно, и без шпионов сами себя гнобим… когда-то я уже нечто подобное говорил… не важно. Прежде чем связываться с Графом, надо выяснить, чем это чревато лично для меня и не замешан ли сам Граф в этом деле. А уж потом поступить наиболее выгодным для себя образом.

Волдырь связался с Сано и велел продолжать следствие по заданным направлениям. Но действовать как можно аккуратнее. Последнее замечание было вызвано тем, что шеф ДОЗа вспомнил о такой фигуре в большой игре, как государственный прокурор.

Если действительно что-то затевается, то Умник непременно об этом пронюхает. На то он, массаракш, и Умник. И Волдырю ли не знать, каков тот мастер на провокации. Не одну вместе провернули. Так что нужно, чтобы Умник пронюхал обо всем как можно позже.

Сано Шереф получил копию донесения о расследовании на автозаводе, но не шибко в нее вчитался. Он решительно не видел связи между интригами Ногтя и аферами директора Цапфа. Слишком разные интересы, разный круг общения. Если дядя такую связь видит, честь ему и хвала, так на то он и глава Департамента. Голова то есть.

И напрасно он не вчитался. Потому что, когда ему сообщили, что, по донесениям полицейского патруля, мотоцикл, предположительно принадлежащий Шуме Летеру, найден на стоянке возле кабаре-кафе «Приятный отдых», связь стала очевидна.

В его оправдание надо сказать, что от чтения у Сано уже голова пухла. Записи Ногтя, хранившиеся в сейфе, расшифровать пока не удалось, требовался ключ, и дешифровщик еще не сумел его найти. Но вот личное дело Летера следователю принесли, и Сано озадачился, относить ли секретаря к разряду «тюремных пташек» или нет. Не подлежало сомнению, что секретарь Ногтя — тип скользкий, он дважды попадал под следствие — один раз по подозрению в сводничестве, другой раз — в мошенничестве. И оба раза он выходил сухим из воды. Поскольку Сано был глубоко убежден, что каждый человек (ну может, за исключением его самого, дяди и родственников) в чем-нибудь виновен, то освобожден из-под следствия он может быть в двух случаях — либо у него большие связи, либо он работает на правоохранительные ведомства, что в принципе равносильно большим связям.

Здесь не похоже, чтоб за Летера вступился кто-то из тех, кто имеет вес в криминальных кругах. Не того полета птица. А вот на то, что кто-то его вербанул в процессе следствия, как раз похоже. Поскольку среди осведомителей ДОЗа Летер не числился, значит, это сделало другое ведомство. Скорее всего — уголовная полиция, поскольку именно она занималась делами, по которым проходил Летер. В принципе это можно было выяснить точно. Уголовка подчинялась ДОЗу, надавишь на них — инфа и посыплется. Но Сано не хотелось этого делать. По крайней мере без санкции шефа. А пойдешь за этой санкцией — станет ясно, что сам не справился. Кроме того, трясти полицию было вовсе не обязательно. Предполагаемое местонахождение Летера известно. Правда, наводка на «Приятный отдых» может оказаться и провокацией со стороны полиции. Кабаре-кафе является «точкой» ДОЗа, а полицейские, хоть и вынуждены подчиняться безопасникам, любви к ним не питают и при каждом удобном случае норовят подгадить.

Сано Шереф решил отправиться в «Отдых» лично, без следственной группы. Если Шуме Летер там — следователь и без помощников повяжет слизняка. Если ж нет — в кабаре есть кого допросить без лишнего шума и пыли.

Поэтому машину он взял свою, не казенную. У «Отдыха» хорошая, охраняемая стоянка (вот, кстати, охранник там будет первым в очереди на допрос). Иначе мотоцикл Летера за эти дни уже сперли бы. Но наличие на стоянке автомобиля с номерами ДОЗа вызвало бы лишнее внимание, а нужно сохранять видимость того, что «Приятный отдых» — независимое заведение.

Впрочем, когда он приехал, машин на стоянке почти не замечалось. Время было довольно раннее, вечернее представление еще не началось, а желающих просто выпить чашечку кофе — при здешних-то ценах — было немного. Работал только бар, а главный зал пока что заперт. Но следователя это вполне устраивало.

С охранником на стоянке не шибко повезло. Тот заверял, что мотоцикл оставили здесь не в его смену, и кто это сделал, он не знает. А сменщик сейчас дома, отсыпается… Сано временно отложил допрос дежурного охранника и через служебный вход проследовал в кабаре, к хозяйке заведения.

Мадам Хемма, которая числилась владелицей «Приятного отдыха», была дама стильная, хотя и в летах. Шереф знал про нее две вещи, неизвестные здешним посетителям. Во-первых, она была гораздо старше, чем казалась, поскольку почти все свои доходы тратила на подтяжки и прочие бабские штучки, чьих названий Сано не знал. (Ему и про подтяжки-то объяснил Петше, до этого Шереф думал, что подтяжки — это исключительно то, на чем брюки держатся). Во-вторых и в-главных, она была выродком. Чтобы при этом обстоятельстве сохранить не только свободу и жизнь, но и управлять престижным столичным заведением, нужно попасть в категорию «полезный государству выродок». И она для этого немало потрудилась. «Тюремной пташкой» она точно не была. Шеф сумел ее вычислить прежде, чем она попала под разоблачение. Раньше она была актрисой, на сцене Сано ее не застал, он в те времена еще пешком под стол ходил, но вот фильмы с ее участием видел — они имелись в архиве ДОЗа, шеф даже иногда просматривал их у себя на вилле. Ничего не скажешь, красотка была, хоть и не во вкусе Шерефа. Собственно, такой и была причина, по которой она якобы оставила экран и сцену. «Пусть зритель запомнит меня красивой и молодой», — говаривала мадам Хемма. На самом деле актерская карьера выродкам теперь была заказана. Хотя Хемма утверждала, что театральное дело пришло в упадок еще при старом режиме. И тут не врала, должно быть. Не больно там на сцене повыламываешься или, там, в прозрачных одежках поскачешь (Сано видел такое в старых записях, дядя говорил — «балет» называется), когда сверху бомбы падают или, там, газовая атака. А после войны тоже не до театра было, все на восстановление страны ринулись… А сейчас вместо театра все больше телевизор, днем жизненные драмы для домохозяек крутят, а вечером — геройское что-нибудь про легионеров или пограничников. Так что старухи вроде Хеммы там на фиг не нужны, зачем они, когда молодые девки толпами без дела бегают?

Но это все лирика, а факт состоит в том, что мадам годами работает на ДОЗ. С возрастом она уж скорее не агентом стала, а координатором агентов, что ли. Сама клиентов не раскручивала, а указывала своим девочкам, что и как. Прослушка в отдельных кабинетах, съемки там же, да и в общем зале — опять же, она за это отвечала. Сказала как-то с усмешечкой ядовитой — массаракш, вот по таким усмешкам выродки и распознаются, что это, мол, все равно что кино снимать. Или сериалы. И площадка в наличии, и камера, и звук, а она уж не актриса и даже не режиссер — за режиссера у нас шеф, — а вроде продюсера.

Сано, однако, сюда не шутки с выродками шутить пришел, а по делу. От выпивки, предложенной мадам, отказался, хотя в здешнем баре она была неплоха, а сразу предъявил фотографию Летера. Мадам опознала поганца сразу.

— А, — сказала она, — бывал здесь такой. И в зале, и за кулисами шнырял. Я, по правде говоря, думала, что он из ваших.

— Это с чего бы?

— Так он же с Кетто дружбу водил. Или не дружбу, а так — забегал перемолвиться. Ни к девочкам, ни к мальчикам не клеился, в кабинетах не замечала я его…

Это было уже серьезно. Кетто Мондок, звезда кабаре, считался в «Отдыхе» одним из лучших агентов. Он не был завербован, будучи пойман на горячем, а в свое время сам пошел на контакт с госбезопасностью. На вопрос — зачем ему это надо, на голубом глазу заявил, что творческий человек, желающий сделать карьеру, рано или поздно все равно попадет в поле зрения компетентных органов. И уж лучше он будет сотрудничать по любви и взаимному согласию, чем по принуждению. Шеф тогда посмеялся, сказал: «Каков наглец!», но услуг Мондока не отверг. Разумеется, после тщательной проверки.

А теперь, получается, он двурушничает? Или где-то с проверкой мы лажанулись, и он сразу был кем-то заслан в ДОЗ?

Сано попытался не выдавать охватившего его беспокойства. Буркнул:

— Мондок уже пришел?

— Да, у себя, гримируется…

Следователь немедля покинул офис мадам Хеммы и двинулся по коридору в сторону актерской уборной Мондока. Тот как звезда кабаре имел возможность пользоваться отдельной комнатенкой, в то время как большинство здешних одевались и красились в общих гримерных. Вот и сейчас в коридор навстречу Сано вывалилась стайка размалеванных девиц, сверкающих из-под пышных юбок голыми ляжками. При виде мужественного молодого человека они остановились и захихикали, изъявляя полную готовность, Но Шереф сейчас был слишком занят, чтоб это замечать.

В гримерке Мондока держалось привычное для таких помещений амбре — смесь запахов пота, перегара, одеколона и лака для волос. И еще — стоило приоткрыть дверь, как чувствовался сквозняк. Почему-то в служебных помещениях «Отдыха» всегда сквозило, независимо от того, насколько натоплено.

Кетто Мондок сидел перед зеркалом, накладывая тон. Физиономия у него была широкая, с богатой мимикой, рот, что называется, «хоть завязочки пришей», искренние круглые глаза. На такой физиономии и без грима можно нарисовать любое выражение. По ней-то Шереф и врезал кулаком без лишних предисловий.

Кетто слетел со стула, ощупал челюсть, а также проверил ее изнутри языком — на предмет, все ли зубы целы. Спросил без тени обиды:

— Ну вот по лицу-то зачем? Сколько раз просил — не надо по лицу, мне ж выступать…

— А ты уверен, скотина, что сегодня на сцене петь будешь, а не у меня в подвале?

— Вы начальник, господин следователь, вам виднее.

Обычно Мондок обращался к Сано Шерефу на «ты», но тут он нутром чувствовал, что сейчас не тот случай.

— Ты мне дурачка-то не строй из себя. Говори — где сейчас Шуме Летер и какие у тебя с ним дела?

Куплетист поднялся, сплюнул на пол.

— Так я и знал, что эта падла меня подставит. А говорил «бандюки наехали»…

— Значит, ты не скрываешь, что знаешь Летера.

— А смысл какой скрывать? Все равно здесь наверняка стукнут. Вот мадам уже точно донесла… Только я не знал, что он по вашим делам проходит. Ваша контора же мелким жульем не занимается.

— Не твое дело, кем мы занимаемся. Выкладывай, как ты был связан с Летером.

— Связан — не совсем то слово. Доставал он для меня кое-что…

— Наркотики?

— Обижаете, господин следователь. Я «дури» не употребляю, иначе ваш шеф не стал бы меня на службе держать.

Насчет этого у Сано были большие сомнения, среди осведомителей ДОЗа попадались совершеннейшие торчки, но сообщать такие данные Мондоку он не стал.

— Выкладывай уже, если рожа тебе дорога как капитал.

Сано придвинул к себе освободившийся стул, уселся.

Кетто Мондок, сообразив, что немедленно его убивать и пытать не будут, взбодрился и продолжил повествование:

— Я ж артист, господин следователь. Любимец публики. Я соответствовать должен. Костюмы, парфюм, тачка. Средства у меня есть, не жалуюсь, купить все это я могу. Только вот вопрос — где? В открытой продаже — дрянь одна, только срам прикрыть. А сюда, между прочим, люди не простые ходят, они в этом толк понимают. Вот меня, бывало, посидеть к ним приглашают, побеседовать… сами знаете… а если они меня в дешевке увидят, то и за человека считать не будут. Один выход — у спекулянтов брать. А по перекупщикам шататься мне некогда, да и не к лицу. Короче, вертится тут этот Шуме Летер. Я его раньше знал, еще когда у меня постоянного ангажемента не было, я по ночным клубам выступал, иногда тоже хорошие гонорары были, хотя, конечно, опасно, там публика всякая бывает…

— Не отвлекайся!

— Ну так вот. Шуме-то поднялся, стал работать на какую-то большую шишку в Союзе, он пару раз сюда заглядывал, хозяин его… пижон еще тот… так у него ж возможности совсем другие! Он что хочешь достать может! Ну и Летер, ясно же, на этом маленько жировал. Он же покупками-поставками для своего начальника занимался, кое-что в свою пользу и прихватывал. Опять же тот шишкарь, бывало, наденет стильную вещь разок-другой и забудет либо рожу кривить начнет — мол, надоело, выбросить пора. А Летер, не будь дурак, подторговывал.

— А ты покупал.

— Господин следователь! Я же не ради пижонства, а для пользы дела! Вон у меня куртка меховая, из натурального упыря, между прочим, где бы я еще такую взял? Так я в ней супружницу одного ба-а-альшого комиссионера охмурил, как мне вашим Департаментом было получено!

— Ладно. Шуме этот, стало быть, сбывал барахло ношеное, а ты у него затаривался. И почему он к тебе на днях заявился?

Кетто вздохнул. Он понимал, что лоханулся, а рассказывать о таком никому не охота.

— Пару дней назад… точное время не помню… является он сюда и говорит, что влип по самое не могу. Будто бы перешел дорожку банде Крысолова, ну то есть с торговлишкой своей, они вроде как всю подпольную торговлю шмотками под себя подгребают. Обещают руки-ноги переломать. Это ж отморозки, беспредельщики полные. А хозяин прикрыть его не хочет. В общем, говорит, нужно мне залечь, помоги, Мировым Светом умоляю. Я ему говорю — ты меня в эти дела не втравливай, и мадам здесь тебе отсиживаться никак не позволит. А он не отстает ни в какую, мол, не задаром ведь прошу, я, говорит, тебе за это байк свой оставлю. А байк у него классный, ну я и повелся, скинул ему один адресок…

— Дурак ты, Мондок. Подставил тебя Летер по полной. Никто на него не наезжал. А вот что хозяин его впал в преступление государственной измены, за что уже и понес заслуженное наказание, это к чему ведет — соображаешь?

Мондок привалился к стене.

— Ну, сука, вот чувствовал я, что дело нечисто, но чтоб так…

— Навел, навел на тебя дружок твой Шуме через классный свой байк. Так что прикрывать его у тебя никакого резону нету.

— Да я и так бы его сдал, как добрый гражданин. Какой он мне дружок, тварь скользкая… Записывайте — ночной клуб «Бункер». Это место такое… специфическое… туда полиция не суется. Хотя оно вроде как по их части. Я там раньше пел, да и Шуме там провисал частенько. Не удивлюсь, если хозяин его покойный там его и подхватил. А только в последнее время у Шуме с владельцем заведения вышли контры, то ли Шуме его кинул, то ли, наоборот, его кинули… В общем, не было туда Шуме ходу. Вот он меня и попросил черкнуть записку, что он, мол, от меня, тогда его там примут. А я и рад был от него избавиться…

— Опять же, жадность обуяла… Адрес давай!

Кетто поспешно продиктовал адрес и объяснил, что если господин следователь не намерен со всеми своими славными ребятами нагрянуть и навести шухер, то в «Бункер» просто так не пускают. А если вот так ломиться, то это очень непросто. Потому что заведение и в самом деле в бункере. Он еще с войны остался. При старом режиме кто-то из прежних богатеньких для себя и для семейства персональное убежище построил. Тогда там район был не тот, что нынче, там дома стояли… особняки, одно слово, поместья! А в войну весь этот район к бесовой маме разбомбили, ни хрена от тех особняков не осталось, и за прежних владельцев он, Кетто, сказать ничего не может — успели в тот бункер сбежать, прежде чем их шестнадцать тысяч тонн кирпичей сверху придавило, или они позже в самом бункере сдохли. В реконструкцию, в самом начале, там руины разгребли и типового жилья понастроили. А после какой-то умелец до этого бункера докопался и устроил там злачное заведение. Оно чем удобно — под землей глубоко, звукоизоляция хорошая, там хоть оркестр играй, хоть режь кого, все равно снаружи никто не услышит. Нет, конечно, кому надо — знают, и те, кто по соседству, — в курсе, но просто так они не скажут. Потому что, разумеется, кто-то это заведение крышует, и раз это не ваша контора, так наверняка какая-то банда, а с ними связываться себе дороже.

Сано заткнул излияния Мондока — тот многословием старался искупить свою промашку — и вытряхнул из артиста необходимые конкретные данные: точное место, условные слова при входе и прочее. После чего зашел в бар, принял стопку горячительного для прочистки мозгов — не более, и вернулся в машину, чтоб уже там решить, что делать дальше.

В принципе можно было вернуться в Департамент и доложить о полученных сведениях. А можно было вызвать по мобильной рации группу поддержки. Но, пораскинув свежепрочищенными мозгами, Шереф решил не делать ни того, ни другого.

Что, в сущности, изменилось? Ехал он брать Шуме Летера, вот и сейчас поедет с той же целью. А если вернется, не доделав дела, обсмеют и шеф, и ребята из конторы. Правда, чудились ему в показаниях Мондока кое-какие нестыковки.

Нет, куплетист определенно ему не врал. И попробовал бы он врать после того, что натворил! Скорее, он сам всего не знает. Хотя кто тут все знает, даже я не знаю…

Но вот какое дело — секретарь смылся из особняка Ногтя до того, как нагрянула туда бригада ДОЗа. Про гибель хозяина в доме не знали — иначе бы прочие не дрыхли без задних ног. Стало быть, получил он сообщение из какого-то другого источника. Скорее всего по телефону. Жалость какая, телефоны людей с положением Ногтя на прослушку не проставлены. То есть, конечно, устроить такое можно, но это же заранее знать надо. Итак, Летер узнает, что начальник его склеил ласты, — и без промедления рвет в когти. Естественная реакции человека, который замаран по самые уши. Итак, он бежит… но бежит почему-то именно туда, где его видели вместе с покойным начальником. Это имеет значение или Шереф просто рванул в «Приятный отдых», потому что ему кровь из носу нужен был Кетто Мондок? Ладно, дальше. Он пудрит мозги Мондоку, подставляет его и прется в этот самый «Бункер», который настоящий бункер. На что он рассчитывал? Думал, мы на след его не выйдем или что Мондок будет молчать? Может, конечно, ничего такого он не думал и вообще ничего от страха не соображал, только хотел поскорей ноги унести. А если нет? Если Летер — настолько хитрая сволочь, что нарочно кидает нам ложный след и наводит на «Бункер» так же, как наводил на «Приятный отдых»? Он же, гад, конкретно для этого заведения маляву просил, хотя злачных мест в Столице предостаточно.

Тогда, массаракш, получается, что Шуме Летер знал о том, что «Приятный отдых» — «точка» Департамента Общественного Здоровья. Хотя Мондок заверял, будто за все годы, что он с Летером общался, тот ничего такого не заподозрил. Или кто-то у нас здорово прокололся, или я излишне мудрю.

А скорее всего не то и не другое, а просто Летер хотел время выиграть. Мондок сказал — «Бункер» крышуют какие-то крутые ребята. Надо думать, они-то его к Ногтю и приставили, они же и предупредили, что тому кранты, — стрельба в комплексе авиазавода небось издалека была слышна. Небось секретарь и понадеялся, что эти крутые бандюки его от полиции и ДОЗа спрячут…

Нет, не склеивается. На кой хрен тогда Летеру нужна была записка куплетиста? Он бы тогда прямиком в клуб этот навялился. Получается, что без рекомендаций со стороны Летеру и правда путь туда был заказан. Хотя его там знали. Башку сломаешь с этими столичными выкрутасами. Лучше прекратить это дело и прямо проехать, куда собирался. Сменщика-дежурного допрашивать не имеет смысла. И так уже все ясно с этим мотоциклом. Сейчас темнеет, до ночи еще порядочно, но на улицах — самые пробки, рабочие рейсы, народ по домам попер. Вот ведь сволочи, эти добрые граждане. Оттрубили свое «от звонка до звонка», и никаких тебе забот. Ужрутся пива, «Волшебное путешествие» по «ящику» поглядят, и по койкам, к бабам своим под теплый бок. А у нас, как стемнеет, самая тяжкая работа и начинается. Да что там себе душу травить, ехать надо.

В некотором смысле Сано Шереф был прав. Но не только компетентные органы несли свою службу в неурочное время. Многие жители Столицы также начинали трудиться с наступлением темноты. И не только те, кто ждал по подворотням припозднившихся прохожих. Безусловно, ночную жизнь Столицы по разнообразию трудно было сравнить с довоенной, но нельзя сказать, что таковой жизни вовсе не было. Борьба за оздоровление общества, начатая при реконструкции, принесла свои плоды. Злачные заведения либо были взяты под плотный контроль, либо ушли в глубокое подполье. Официально деятельность ресторанов и кафе в ночное время не одобрялась, считалось, что это отрыжка старого режима, разлагающая нравственность добрых граждан и навязывающая им чуждые потребности. И большинство кафе, кафетериев и прочих «предприятий общественного питания» закрывалось до утра. Но иные трудились от заката до рассвета — как внешне респектабельные, вроде «Приятного отдыха», так и самые низкопробные притоны. При этом деятельность их по негласной договоренности оставалась скрыта от внешнего мира. Эта договоренность соблюдалась как органами правопорядка, так и бандами, обеспечивающими защиту ночным клубам, борделям и притонам. Последних, разумеется, в городе было большинство. Не существовало ни одного заведения без «крыши», даже если это было вполне безобидное кафе. Такая система установилась еще при начале эпохи реконструкции, все хозяева, претендующие на независимость, уничтожались, а оказаться под эгидой органов повезло не всем. Платить отступные бандам — это был единственный выход, и с ним смирились, поскольку безопасность того стоила. Проблемы возникали только тогда, когда банды начинали войну за передел влияния. Департамент Общественного Здоровья порой вмешивался в подобные конфликты, но лишь тогда, когда были затронуты его интересы. В основном разбираться с этим предоставляли полиции. Так что Сано Шереф был не в курсе, под каким из преступных кланов находится «Бункер». Не важно — разберемся на месте.

Кетто Мондок, хоть и был довольно молод, являлся коренным жителем Столицы, и для него имело значение, как выглядели кварталы до войны и что там находилось. Или хотя бы городские легенды об этом. Не то Сано Шереф. Для него Столица всегда выглядела так, как сейчас. Какие на нужной улице раньше жили господа и что с ними сталось, ему было совершенно безразлично. Имели важность только оперативные данные.

Бывший престижный квартал находился теперь на окраине, по-местному — на фурштадте, и выглядел как все районы типовой застройки, возникшие после войны. Одинаковые дома-коробки, обшарпанные, под крышами из листового железа, проржавевшего после бесконечных дождей. Ни один фонарь на улицах, по которым проезжал Шереф, не горел. Экономия электроэнергии. Впрочем, нельзя сказать, чтоб там царила беспросветная тьма. Среди здешних жителей тоже попадались полуночники — наверное, какие-то компании засиделись за пивом или внимали геройским сериалам на ночном канале по «ящику». Поэтому в некоторых окнах еще горел свет, и можно было разглядеть надписи на облупившейся штукатурке фасадов вроде «Ита + Куно = любофь», «Буна — сука», «„Горные медведи“ — чемпионы!».

Сано, проезжая мимо, отмечал эти надписи не потому, что склонен был их читать. Ему важно было не пропустить внешние приметы, названные Мондоком, а в темноте это было не слишком удобно, вдобавок на домах подобного типа почему-то никогда не виден номер. Улица в этот час была пустынна, он почти не видел прохожих после того, как схлынул час пик. Муниципальный транспорт уже не ходил. Однако здесь иные жители могли позволить себе и транспорт частный — Сано замечал машины, припаркованные на обочине за отсутствием каких-либо стоянок. Так и лучше — его автомобиль не будет выделяться. Надо только найти аптеку, от которой надо свернуть. Ага, вот и она.

Если бы Мондок не расписал все так подробно, Шереф не заметил бы нужного переулка — настолько тот терялся в тени соседних домов. Через пару кварталов свернул во двор двухэтажного кирпичного здания. А там обнаружилась неприметная железная дверь наподобие тех, что ведут в котельную.

Шереф позвонил, как предупреждали, — два длинных звонка, один короткий, еще один длинный. Открыл парень, похожий на боксера, с переломанным носом, короткой стрижкой и мощным загривком, одетый в армейскую форму со споротыми нашивками. Из чего вовсе не следовало, что охранник был отставным армейским — так было принято, для солидности. Вот если б он легионерскую форму нацепил, это могло быть чревато.

— Пожарная охрана, команда 16-го округа, — сообщил ему Шереф.

Стриженый кивнул, пропустил внутрь. Предупредил:

— Дальше по лестнице — два пролета. Там встретят.

Вот ведь скотина, новичков на раз определяет. Хотя это может оказаться полезно.

Лестница была бетонная, с железными перилами. Ничего такого, что указывало бы на то, что она ведет в какой-то притон порока. Натуральное бомбоубежище, Сано приходилось в таких бывать. Может, в этом какой-то особый стиль и заключается.

На лестничной площадке после второго пролета обнаружилась еще одна дверь. За ней было жарко и тесно, как в предбаннике. Вместо накачанного мужика там посетителя ожидала сидевшая в углу за фанерным столом наштукатуренная тетка в дико-розовом платье с оголенными костлявыми плечами. Она улыбнулась следователю, продемонстрировав крупные прокуренные зубы, и сказала:

— Привет, пупсик. В первый раз у нас?

Массаракш, и эта туда же. Неужели так заметно?

— Ну, да…

— Откуда про нас прослышал?

— Друг один посоветовал. Из артистических кругов. — Если б дамочка продолжала приставать, он бы назвал Мондока, заодно бы и проверил, насколько хорошо его тут знают. Но она не стала настаивать. Раскурила длинную пахитосу с цветочной отдушкой (Шереф таких терпеть не мог) и деловито спросила:

— У господина какие-то особые предпочтения?

Ну, точно. Бордель. Только с понтами. А сказать, что предпочтения самые обычные, никак не нельзя.

— У нас есть компаньонки на самый изысканный вкус, — продолжала дамочка.

— Н-ну… для первого раза я бы хотел просто так… поразвлечься. — Он едва не сказал «присмотреться», но это могло вызвать подозрения.

— Что ж, тогда я проведу вас в общий зал. У нас сегодня очень, очень хорошая живая музыка и прекрасный выбор напитков.

— Отлично. — Пляски с пьянками он как-нибудь перенесет. Хотя и расслабляться не стоит.

Тетка вылезла из-за стола, виляя задом, пересекла комнату. Шереф отметил, что ростом дамочка едва ли ему уступает, а на каблуках так и повыше иного мужика будет.

Блин, а ведь это и есть мужик! Куда я попал, массаракш?

Предполагалось, что новая власть покончила с моральным разложением и упадком нравов, в которых был повинен прогнивший имперский режим. И Сано Шереф искренне в это верил. Но Столица никогда не переставала его удивлять. Заведения для любителей мужчин и малолеток, для любителей уродов периодически обнаруживались по ходу разных расследований. Был даже притон для любителей мутантов, да! Это сколько ж стоило — вывезти этих тварей из районов, пораженных радиацией, да еще проследить, чтоб они по пути не передохли? (Научники ДОЗа тогда забрали несколько штук на опыты и сказали — слабые они, квелые, а в нашем климате вообще мрут как мухи.) Но ведь находятся желающие проплатить такие понты. Это если теперь у нас такое оздоровление общества, то страшно подумать, что же раньше было.

Так что сейчас, следуя за проводником-проводницей, Сано был морально готов узреть самую гнусную оргию. Но тут его постигло то ли разочарование, то ли облегчение. Его глазам предстал самый обычный зал ночного клуба — полуосвещенный, с оркестриком на эстраде и парочками на танцполе. В глубине зала расставлены столы, между ними снуют официантки, а более солидные посетители потягивают горячительное. Всего-то и делов. Ну, разве что оркестр, по мнению Шерефа, уж очень громко играл. Когда тетка-мужик к нему обратилась, он не сразу разобрал слова:

— Свободных столиков уже нет. Так что, пупсик, иди потанцуй пока, а там, может, что и выгорит…

Сано кивнул и сделал несколько шагов по направлению к эстраде. Танцевать он, ясное дело, не собирался. Это было несовместимо с достоинством следователя ДОЗа. Кроме того, Шереф не забывал, зачем он, собственно, сюда явился. Сомнительно, что Шуме Летер будет в общем зале, но всякое может быть. Не исключено, что он тут под личиной официанта. Или музыканта. Надо было спросить у Мондока, умеет ли Летер на чем-нибудь играть, ну да хрен с ним. Да и жарят они здесь так, особого умения не требуется. И это хваленая «очень хорошая музыка»?

Шереф меломаном не был, но у дяди на вилле имелась приличная коллекция пластинок. Кое-кто из парней иногда их слушал — там были старые, но в приличной сохранности записи, как имперские, так и иностранные, причем таких стран, названия которых ни Сано, ни другие его родственники не знали. Так что понятие о том, что такое хорошая музыка, Шереф имел. Она должна быть… это… как дядя выражается… мелодичная. Вот!

А тут на эстраде царило полное безобразие. Ни в одном приличном клубе или кабаре вроде «Отдыха» подобного бы не допустили. Там играли что-нибудь приятное уху и не мешавшее переваривать пищу. Здесь — не то. Оркестранты выделывались кто как хотел — лишь бы погромче и подерганей. Точно, как будто лихорадкой-костоломкой была заражена эта музыка, бившая по мозгам хуже всякой «дури». И зараза ее расползалась по залу — танцоры дергались, как будто их заразная крыса укусила или током ударило, выбрасывали ноги в сторону, мужчины швыряли партнерш так, что те едва задницей по полу не проезжались, и ловили в последний момент, а те и не думали визжать и возмущаться, наоборот, рожи у всех были страшно серьезные, словно они были заняты действительно важным делом… исполняли какой-то обряд. Наблюдая за ними, Шереф упустил момент, когда и сам начал притаптывать ногой в такт ударным и яростному дудению на сцене.

И тут его накрыло. Настало время вечернего сеанса.

Как доверенный сотрудник Департамента Сано Шереф был приобщен к некоторым государственным секретам. И знал, что дважды в сутки проводятся сеансы излучения, позволяющие выявить среди населения вредоносный элемент. То есть среди выродков есть полезные государству, но все они наперечет и давно известны правительству. А в массе своей выродки есть несомненное зло, выкормыши хонтийцев и Островной Империи, и, продавшись за иностранное золото, умышляют против нашей страны, скрываясь под личиной добрых граждан, чтобы производить диверсии на производстве и вредительские действия. А некоторые в наглости своей сбиваются в вооруженные группировки и совершают открытые нападения на жизненно важные объекты, чтобы после свершения преступлений, как гнусные гады, уползти по всяческим укрывищам. Шерефа в этом не надо было убеждать — при своей работе он точно знал, что большинство террористических актов в Столице и в целом по стране совершается именно выродками. Обнаружение этих изгоев во человечестве и борьба с ними являлась первоочередной задачей родного Департамента. И посему сеансы излучения были необходимы, будучи таким же несомненным благом, как выродки — злом. Даже несмотря на то, что у них имелся побочный эффект. Впрочем, подавляющее большинство населения этого эффекта не замечало и вообще не помнило того, что происходило с ними за время получасового сеанса. Сано тоже ничего не замечал, пока его не ввели в курс, и до сих пор считал, что все нормально, пусть даже начальство и рекомендовало следователям в это время не выезжать на задания без особого приказа.

Сейчас же он был попросту рад, несказанно рад, что волна чистого, всепоглощающего энтузиазма смыла из сознания эту мерзкую музыку с ее рваными синкопами и оглушающим ритмом. О, как это было прекрасно! И то же чувствовали танцоры в зале, прекратившие свои пляски-трясучки, гуляки, повскакивавшие из-за столов и вытянувшиеся по-военному во фрунт, даже музыканты — музыкантов проняло более всех! Они не отбросили свои инструменты, нет, но сейчас они играли так, как подобает — чисто, слаженно, как один человек, дивную мелодию выводят смычки, поют звонкими голосами золотые трубы, гулко рокочут ударные, и вот уже звучит, вырываясь из самых глубин души, патриотическая песнь:

Страна Отцов прекрасная, средь мира ты царишь,

Над нами небо ясное, и с ним ты говоришь!

Лесами, океанами и реками полна,

Чудесная, богатая, могучая страна!

И вот уже все собравшиеся в зале подхватывают, поют дружным хором, прижимая руки к сердцам, слезы умиления струятся по щекам, смывая тушь и белила, все, что мешало видеть вдохновенные, благородные лица добрых граждан, и вместе с ними поет Сано Шереф. Он силен, он могуч, он сознает свое превосходство над этими хорошими, но такими слабыми людьми, и как же он благодарен дяде, который дал ему возможность узнать свою силу, найти путь в жизни, исполнить миссию!

Они пропели «Прекрасную страну» раз пять, потом некий скрипач заиграл «Гимн Мировому Свету», видимо, вытверженный еще в консерватории, — в настоящее время мелодия эта звучала заставкой к официальным новостям по радио, но вот слов гимна почти никто не знал, поэтому собравшиеся начали выкрикивать благодарности родине и правительству, какая-то дама низким голосом, грому подобным, завела «Походный марш морского десанта», простирая руки, мощные, мускулистые руки, — истая дева-воительница из древних легенд, остальные подхватили вновь, выпевая бодро и весело и в то же время яростно, они были готовы в бой, с кем угодно, хоть с хонтийцами, хоть с островитянам, и если бы в зале случился хоть один выродок, его б не довезли до Департамента — на месте порвали бы на куски.

Но выродков здесь не было, и откуда им взяться здесь, среди преданных отечеству и Отцам людей? Однако энергия, достигшая пика, требовала выхода. Сано решительно, как и подобает на задании, ринулся в толпу. Крылья экстаза несли его, он чувствовал, как пружинит его тело при каждом шаге, он звал, он умолял провидение послать ему достойного противника для схватки, и он явился, но это был не противник, это был его друг, брат, лучший из соратников, и они распахнули объятия, стиснули друг друга так, что затрещали ребра и перехватило дыхание, упали на колени, рыдая от счастья, чтобы поведать самые сокровенные тайны…

И в этот миг отпустило.

Сано уставился в выпученные от изумления глаза младшего брата, которого почему-то обнимал, сидя на истоптанном полу. В зале настала тишина, нарушаемая кашлем, шмыганьем носов, всхлипами, недоуменными возгласами.

Шереф-младший опомнился первым.

— Эй, ты чего меня лапаешь, я тебе что, девка?

— А сам-то? — огрызнулся Сано, отшатнувшись. Панически огляделся по сторонам — не заметил ли кто. По счастью, никто на них не обращал внимания. Рядом с ними на полу сидел здоровенный мужик в вечернем платье и, стянув белокурый парик с бритой башки, обмахивал им потную физиономию. Верхний свет притушили. На сцене появился конферансье — маленький нарумяненный человечек.

— Дамы и господа! — визгливо объявил он. — В нашей музыкальной программе небольшой перерыв. Исполнителям нужно перенастроить инструменты — ведь они так стараются развлечь вас! За это время милые дамы успеют попудрить носик, а господа — заказать напитки! Отдыхаем, друзья, отдыхаем!

Сано поднялся на руки, отряхнул брюки, и только тут до него дошла нелепость ситуации.

— Ты что здесь делаешь, массаракш? И как ты вообще сюда попал?

— Как что делаю? — возмутился младший родственник и коллега. — Сам же на меня навесил, а теперь гавкаешь. А как сюда попал… — Он нахмурился. Что за дела, совсем молодой ведь, с чего бы у него память отказывала? — Ну, я следил за объектом, пришел за ним сюда, позвонил, помнится…

Он и вправду не помнил, что сказал охраннику на входе, но, несомненно, что-то веское, иначе бы тот не оказал содействие.

Сано хмыкнул. А Мондок-то плел, что без пароля сюда никак. Конспираторы хреновы… У него мелькнула мысль, что произошедшее может быть следствием побочного эффекта от сеанса излучения, но он ее отогнал.

— Потом тебя увидел, обрадовался, — продолжал младший. — А ты сам-то чего?..

— Погоди ты… — Задавать вопросы старшему следователю младшенькому никак не подобало — небось не дома. — Стало быть, твой объект…

— Ну да — Зани с автозавода. Сидел за растрату. А теперь в старших экономистах ходит и по ночным клубам шастает… да вот же он!

Сано взглянул туда, куда указывал кузен, и увидел рыжеватого полного мужчину в приличном темном костюме. Тот стоял у выхода из туалета и прикладывал мокрую салфетку к ссадине на лбу.

— Это ты, что ли, его приложил?

— Нет. Упал, наверное.

— Значит, так. — Сано Шереф мысленно сложил два и два. Оба подозреваемых — Летер и Зани — одновременно оказываются в одном и том же заведении. Да еще в таком подозрительном… не то слово! Какие еще нужны доказательства того, что они связаны? Впрочем, Летера еще никто не видел… ничего, раз доказательство больше не нужны, довольно чистоплюйства. — Значит, сейчас приложишь. Пока он не свалил, хватай его, волоки в сортир, а я за тобой.

С энтузиазмом, не уступающим тому, с которым толпа недавно пела «Прекрасную страну», Шереф-младший кинулся исполнять распоряжение начальства.

Сано на миг задержался — на случай если Зани окажет сопротивление, заорет и нужно будет коллегу прикрыть.

Но тут Сано повезло, а Зани — наоборот. Оркестр на эстраде снова грянул изо всех сил, труба, устремленная к потолку, взвыла раненым упырем, ударные отозвались пулеметной очередью, пианист ударил по клавишам так, будто стремился разломать инструмент пополам. Пары снова пошли в пляс, и даже если плененный экономист что-то и успел вякнуть, никто этого не заметил, а если и заметил — не придал значения.

В туалете младший следователь вломил пленнику с такой душой, что экономист Зани отлетел на несколько шагов, поскользнулся на кафеле и попытался отползти в одну из кабинок. Но его поймали и снова вздернули на ноги.

Сано наблюдал за работой родственника от дверей. Повезло младшенькому. Вот Мондока бить было не так удобно — в гримерке тесно, замах не тот, опять же, надо заботу проявлять, чтоб рожу не попортить поганцу этому…

Зани, болтаясь в руках юного Шерефа, умудрился-таки вытащить из кармана бумажник.

— Ладно, берите, только не убивайте!

— Молчи, придурок! Это допрос. Отвечать на мои вопросы!

— Да что у вас, господа полицейские, то молчать, то отвечать…

Экономист, конечно, был испуган, но не слишком. Похоже, приходилось ему бывать в разных переделках. Тюремную пташку видно по полету. А вот наглеть не следовало.

— Ты нас с легавыми не равняй, паскуда! Это ДОЗ! — Младшенький отвесил ему еще один удар, в результате чего Зани влетел в кабинку, где прежде пытался спрятаться, съехал по стене и обнял фаянсового друга.

Пора было вступать Сано, пока младший не чересчур увлекся.

— Отвечай, где Шуме Летер?

— Какой Летер? — Экономист высунулся из-за унитаза.

— Такой, с которым у тебя стрелка здесь.

— Господин следователь! Не знаю я никакого Летера, Мировым Светом клянусь!

— А сюда, стало быть, поразвлечься пришел. На оклад экономиста. Не хочешь здесь говорить — поедешь сейчас с нами в Департамент. Ты уже и так на десяток статей себе сроку набрал. Деньги казенные тратишь, по притонам нелегальным шляешься… а вот это, — Шереф подобрал с пола выпавший бумажник, — это уже дача взятки должностному лицу при исполнении обязанностей.

— Да я бы с радостью! Любое содействие… как законопослушный гражданин… Но вы ошибаетесь! Я здесь совсем другой причине… у меня встреча… но не с этим самым… а совсем с другим человеком…

— А ну колись, сука!

Но колоться, кажется, предстояло не подозреваемому, а двери в туалет. Снаружи в нее начали ломиться так, что прочная, еще времен бомбоубежища дверь чуть не прогибалась. Стук сопровождался воплями:

— Открыть немедленно! Охрана клуба!

— А то чего, полицию вызовешь? — осведомился Сано. Потом обратился к родственнику: — Слышь, разберись, кому так приспичило ход следствия нарушать.

Младший двинулся было к двери, но вдруг притормозил.

— Сано, а тут ведь, наверное, камера есть, в смысле для просмотра.

— Ну и что? С охранником не справишься?

— А если они всех позвали? Стрелять-то можно?

— Тебе бы все стрелять, дурья башка. Хотя если сильно борзеть будут — даю разрешение. — Сано сгреб экономиста за шкирку и повлек за собой. Тот не упирался, понимая, что так целей будет. — Эх, жаль, я наших не предупредил, куда еду, с подкреплением проблемы будут.

— Так я же предупредил! — жизнерадостно поведал братец. Младший определенно стремился забежать в процессе следствия вперед, и Сано решил, что с ним следует разобраться. Но это позже. Пока нужно окоротить здешних охранников и найти Летера.

— Открывай!

Ну так и есть. Явились по нашу душу, герои-молодцы. С полдюжины накачанных парней. Кое-кто явно служил. И как это вас угораздило в такое заведение охранниками попасть, неужто из-за денег?

— Всем ни с места, Департамент Общественного Здоровья! — заорал Шереф-младший и для усиления эффекта выстрелил поверх голов.

А вот это он напрасно сделал. Во-первых, как учил нас дядя и начальник, ежели стреляешь, не трать патронов зря. Во-вторых, эффектный выстрел пришелся аккурат по светильнику под потолком — круглому, из затемненного стекла с блестками. Блестки стали брызгами лопнувшего стекла, свет погас, и команда «стоять» была нарушена в тот же миг. Если б вся эта публика бросилась на сотрудников ДОЗа, их бы смели, несмотря на то, что оба были вооружены. Но они ломанулись прочь — кто к выходу, кто к боковым коридорам. А этого никак нельзя было допустить.

Сано Шереф, волоча за собой за шкирку арестованного, вырвался вперед.

— Стоять, я сказал! Управляющего сюда! — Затем повернулся к младшему: — Вызывай группу поддержки! Срочно! — И снова завопил вслед убегающим: — Стреляю на поражение!

Ему срочно нужно было найти Летера. Иначе все было затеяно зря, он провалил ход следствия, упустил главного подозреваемого, а такого в ДОЗе не прощают. Отстранят от дела, и это в лучшем случае…

Вся надежда, что группа подвалит вовремя и окружит «Бункер». Потому что вдвоем они удерживать всех здесь и одновременно обыскивать помещение не смогут. А тут еще охранники — стоят, дорогу преграждают, правда, ни дубинки, ни шокеры в ход не пускают — а пусть попробуют, мать их трижды!

Появился управляющий… или управляющая? Массаракш, Сано уже запутался, кто есть кто в этом проклятом притоне. Мадам Хемма рядом с этим наштукатуренным существом выглядела юной красоткой. Длинное платье, нитка жемчуга от морщинистой шеи чуть ли не до пупа, меховая накидка из упыря или иного какого зверя, в полумраке не разобрать.

— Господин следователь, на каком основании… — заскрипело существо.

— За укрывательство особо опасных преступников! И содержание притона.

— Уверяю вас, мы ничего такого не делаем. Здесь все добрые граждане, пришли потанцевать, послушать музыку…

— Да тут с одного взгляда ясно, что это гнездо извращенцев. И если вы немедленно не выдадите нам Шуме Летера, то всех вас, гадов, отправят в Департамент для допроса. Машины с группой уже в пути.

— Некто Шуме Летер действительно является временным сотрудником клуба. И разумеется, я передам его вам. Но… — существо отвратительно усмехнулось накрашенными губами, — вы совершаете большую ошибку, смею вас заверить. И сюда едут машины… другого ведомства.

Сано не обратил внимания на запугивания старой ведьмы — или ведьмака? Любой следователь в своей работе постоянно слышит от подозреваемых, что у него мол, есть высокие покровители, иногда это даже оказывается правдой, но не сотрудникам ДОЗа такого бояться — особенно в этом притоне.

Один из охранников приволок-таки Шуме Летера — тот кинулся было куда внутрь клуба, но его не впустили. Немудрено, что Шереф не узнал его сразу в отличие от Зани. Экономист хоть выглядел пристойно, а поганец Летер размалеван как девка, на башку бриллиантина ведро вылито — тьфу, такого без рукавиц взять не хочется.

А тем временем и впрямь подкатила группа и взяла «Бункер» в кольцо. Какие бы высокие покровители ни имелись у притона, Департамент Общественного Здоровья успел первым. И даже если кто-то из пресловутых «покровителей» и прикатил сюда, вступать в стычку с безопасниками они не рискнули. Так что обошлось на сегодня без стрельбы, хоть кое-кто из участников операции об этом пожалел, особенно когда обыск начался по кабинетам.

Когда поступил вызов от Шерефа-младшего, о нем немедля сообщили начальству, и Волдырь решил сам выехать на операцию. Теперь он не знал, смеяться или впадать в ярость. Это щенки братья Шерефы полезли куда не просили, выделиться соплякам захотелось, понаделали шуму и в результате, вполне возможно, упустили более крупную рыбу, чем ту, что ловили. С другой стороны — вляпаться в клуб трансвеститов, это ж надо такое придумать, будет соплякам урок, заодно и слово новое выучат… да и не каждый день такой цирк увидишь даже в Столице.

В принципе это может оказаться даже полезно, думал он. Не для этого дела, так для другого. В притонах разврата можно порой обнаружить таких посетителей, которые считаются столпами общества и образцом поведения доброго гражданина. Это аксиома. И во избежание скандала они готовы сделать что угодно, выложить любые сведения, заплатить любые деньги…

Потому он дал указание своим сотрудникам задерживать в первую очередь тех, кто выглядит наиболее пристойно и солидно. Сам он в эту нору не полез, остался с оцеплением возле своего «секача». Какое бы там ни было исходно бомбоубежище, наверняка нынешние хозяева не ограничились одним выходом. Если выход из подземных коммуникаций в пределах квартала — найдем. Да и местные жители вряд ли станут им помогать. Извращенцы — они, конечно, не выродки, но к таким добрые граждане тоже нежной любви не питают…

Ага, а вот и первый улов. Кава и Фиу ведут под белы руки почтенного господина в дорогом костюме в узкую полосочку, с благородно седеющими висками… а личико, а личико-то знакомое!

— Господин Гважд! Вы, оказывается, тоже из любителей переодеваться в дамские тряпки?

— Это совершеннейшая нелепость. Я пришел сюда послушать музыку. Здесь, знаете ли, очень хороший оркестр…

— Даже если так… даже если у вас здесь была назначена исключительно деловая встреча… вашим друзьям из Союза будет интересно узнать, что вы посещаете такие заведения.

Сирай Гважд (ряд предприятий легкой, химической и пищевой промышленности, поставки армии) имел в Союзе промышленников не настолько большой вес, чтобы лишиться имени и приобрести псевдо, но все-таки играл в этой организации не последнюю роль. Пожалуй, не стоит строго наказывать Шерефов за то, что они притащили нас сюда. А сведения я все равно выбью из Ногтева секретаря…

— Ну что, господин Гважд, проедем в Департамент? И только от вас зависит — поедете ли вы в своей машине и все ограничится доверительной беседой в моем кабинете, или вас повезут в «корзине», и вами займутся мои сотрудники.

Гважд посмотрел, как выловленных из «Бункера» заталкивают в арестантскую машину, поиграл желваками, вздохнул.

— Я мог бы сказать вам, что в ближайшее время вам позвонят из одной… значительной инстанции. Но всегда лучше подстраховаться. Пусть ваш сотрудник достанет у меня из кармана ключ от машины. Машина за углом, темно-синий «селезень». Я готов к беседе с вами, господин глава Департамента…

Прежде чем раздался звонок из контрразведки, Волдырь уже знал, кто крышует «Бункер» и для чего он нужен. А также что такое проект «Золото» и кто в нем заинтересован.

Забавно, но факт — многие посетители «Бункера» действительно приходили в клуб именно для того, чтобы послушать музыку. Этому оркестру ни одно кабаре, ни один ночной клуб не хотел предоставить площадку. Стиль, в котором они играли, считался грязным, упадническим, непристойным. Так что самое место ему было в клубе трансов, который один опальную капеллу к себе и пустил. Естественно, у любого малодоступного развлечения поклонники появляются и множатся, и когда оркестр в прямом смысле слова ушел в подполье, фанаты подобной декадентской музыки потянулись в «Бункер», дабы вкусить запретного. Этой публике было невдомек, что «Бункер» является «точкой» контрразведки и запрещенные мелодии звучат здесь с ведения и по прямому указанию данного почтенного ведомства.

Забавно, думал Волдырь, читая показания, снятые с арестантов и вспоминая беседу с Гваждом — и его покровителем. Количество людей, которые полагают, что в нашей стране всякое проявление несогласия с линией правительства может пройти мимо внимания компетентных органов, с годами не уменьшается. Дураков не сеют и не жнут, они сами родятся, как говорят наши заклятые друзья хонтийцы. Ну ладно, с граждан какой спрос, у них мозги в полуотключке. Но ведь и выродки туда же! Настоящие выродки в подполье, которое они считают настоящим. Верящие в бунт против тирании похлеще, чем граждане в непогрешимость Отцов. И никакого излучения вам не нужно, чтоб вами управлять. Впрочем, играми с подпольем у нас в основном Умник развлекается. Есть более простые и проверенные методы. Приманивать рыбку на блесну. Вроде «вольных» куплетов Мондока и легких нравов «Приятного отдыха». Контрразведчики не стали оригинальничать и применили тот же метод. Впрочем, Ловкач, нынешний глава конторы, и не блистал оригинальностью мышления никогда, до Филина ему как до Островной Империи пешком. Но его финансирует правительство, оправдывать это как-то надо, вот и затеяна ловушка для выявления липовых шпионов. А точнее, для их производства, ведь контрразведка сама изготовляет шпионов, так же как Умник — подпольщиков (ну и мы порой этим не брезгуем, так то ж другое дело). Как и в случае с «Приятным отдыхом», «Бункер» также использовался для встреч с агентурой и информаторами. Именно поэтому экономист Зани и мадам Вери (по паспорту Палу Кем), управляющая клубом, не впали в священный ужас при явлении безопасников. Оба были агентами Ловкача и по всем признакам «тюремными пташками».

Фабрикант Гважд — другое дело. Он не кормился из корыта Ловкача, он сам пытался его прикормить. От него-то Волдырь и получил наиболее исчерпывающие сведения по проекту «Золото». Гважд предполагал — и верно предполагал, скотина, — что запираться нет смысла. Неделя-другая, и Волдырь так или иначе все равно об этом узнает.

Все предположения шефа ДОЗа подтвердились. Это был проект, направленный на резкое оздоровление экономики и выведение ее из кризиса. Инициатива исходила от Союза, но через Султана, курировавшего промышленность и финансы в правительстве, проект был представлен внутреннему кругу Творцов, и у Гважда были все основания полагать, что в ближайшее время он будет утвержден. Предприятиям, задействованным в нем, проект сулил немыслимую выгоду, и Гважд на многое готов был пойти, чтоб его фабрики вошли в число этих предприятий. Поэтому он стал сотрудничать с Ловкачом, который по какой-то причине проявлял к этому проекту внимание. Нет, он не знает, по какой, достаточно того, что господин глава контрразведки заинтересован, а от его голоса при принятии окончательного решения кое-что зависит… Нет, с самим Ловкачом Гважд встречался только в самом начале, в дальнейшем они общались через агента, да, Зани, вы угадали, и нынче вечером должны были встретиться… Летер? Такого не знаю.

Определенно, Гважд не лгал, в этом кабинете не лгут. Можно было его отпустить — он и так знает, что Волдырь в любой момент может взять его за жабры. Зани и мадам тоже надо отпустить, пускай с ними сам Ловкач разбирается, коли они засветились перед ДОЗом…

А вот насчет Летера договоренности не было, Ловкач его вообще не упоминал. Списал заранее, как ненужный балласт, или впрямь не знал, что тот был в «Бункере»? Ничего, это мы узнаем…

И узнал, разумеется. Секретаришка пел как по нотам, это было его единственным шансом хоть как-то отодвинуть казнь. Он не был штатным агентом Ловкача, его нашел сам покойный Ноготь, да вот в «Бункере» и нашел, он иногда посещал это заведение, а он, Летер, там работал. Да, и с Мондоком тогда же свел знакомство. После того, как нашел себе влиятельного покровителя, высказал мадам Вери все, что о нем думает, сволочуге старом, было дело… После этого исполнял поручения господина Ногтя. Разные. Личного характера… но не только. В общем, в последнее время плохи были его дела, Ногтя, в смысле, он бесился прямо и говорил, что найдет себе такого союзника, чтоб никто сожрать его не мог. И да, потом он встречался с господином Ловкачом. О чем шла речь? Ну, он, Шуме Летер, мало что мог вызнать, но вроде как Ноготь сливал инфу по проекту «Золото». А господину Ловкачу этого было мало. Он за защиту сверх того требовал.

Потом господин Ноготь что-то такое говорил, что надо тряхнуть стариной и вспомнить боевое прошлое. И велел Летеру по своим каналам нанять стрелков — так, чтоб его имя нигде не было засвечено. Нет, зачем — не говорил.

А потом они все уехали, а ночью Летеру кто-то позвонил и сказал, что Ногтя грохнули, что сейчас приедет группа ДОЗа. Он не знал кто, но наверняка господин Ловкач распорядился — ему ж невыгодно, чтоб Летера повязали. А сам Летер тогда об этом не думал, а думал только о том, как бы залечь и след от себя отвести. Вот Мондок и подвернулся.

В общем, картина выстраивалась ясная. Ноготь чуял, что братья по тресту готовы перервать ему глотку. А ничего не поделаешь, закон природы, слабаки не выживают. Вот он и кинулся за защитой к Ловкачу, предложив ему в качестве платы инфу. Но Ловкач про проект «Золото» уже знал от Гважда, а может, и еще откуда. И решил использовать Ногтя не как источник, а попытаться его руками убрать конкурента, каковым в его глазах, несомненно, являлся Волдырь. Благо враждебное отношение Ногтя к Броне и секире нации вряд ли было от него тайной. Только просчитался он — кишка тонка у Ногтя убрать шефа ДОЗа, да и у самого Ловкача тоже.

Один только штришок портил эту красивую картину — ночной звонок, согнавший Шуме Летера с места. Нет, в том, что ребята Ловкача отслеживали происходящее у авиазавода и донесли об итогах своему начальству, Волдырь не сомневался. Но чтоб сообщать о провале всякой мелочи? Если б Ловкач и распорядился вызвонить секретаря, то лишь для того, чтоб прикончить его, дабы не сболтнул лишнего. Получается, это сделал кто-то другой, у кого здесь свой интерес.

Вот опять же — с какого бодуна Ловкач полез заниматься проектом этим самым? Не похоже на него. Никогда он в экономическое болото не совался. Или чует здесь большую выгоду, или вошел в альянс с кем-то, связанным с этим проектом напрямую. Недаром же он своего человечка приставил к директору Цапфу. Автозавод, если верить Гважду, входит в список предприятий, где проект предполагается развернуть в первую очередь. Оттого и ревизия на таких предприятиях организована — проверяют, насколько они готовы. Весь вопрос, кто у нас теперь ходит в союзниках Ловкача? Очкарик? Султан? Дергунчик? Умник? Нет, это вряд ли — за ним Волдырь приглядывал и знал бы, если бы светоч нашего правосудия выкинул такой фортель.

Но кто бы это ни был — не использует ли он Ловкача втемную, как сам Ловкач использовал Ногтя? А ведь похоже на то. Отсюда и подстава со звонком. Кто-то выводил Волдыря на главу контрразведки, дал возможность узнать, кто стоял за покушением. И вся эта свистопляска — лишь многоходовая интрига, в результате которой главы соперничающих ведомств должны уничтожить друг друга.

Хрена с два! Волдырь бы и так докопался до истины, без всяких подсказок. И если у нас тут завелся новый игрок, партнер он Ловкачу или нет, каким бы хитроумным он себя ни считал, какие бы козни ни строил, ничего у него не выйдет. Многие пытались свалить Волдыря, достать Волдыря, обойти Волдыря. И где они все? За эти годы он хорошо узнал, что какой бы там ум ни прятал противник у себя в черепушке, разрывная пуля между глаз все равно послужит лучшим доводом. И мозги гиганта мысли в развороченном виде выглядят и воняют так же, как мозги дебила.

Массаракш, опять почти до утра засиделся у себя в кабинете. Пожалуй, и смысла нет возвращаться на виллу. Надо только выпить — в ящике стола есть початая бутылка водки — и пару часов поспать. А там — снова за дело…

* * *

Дворец Правительства, он же Дом Отцов, есть жемчужина послевоенной архитектуры, и у каждого доброго гражданина при виде этого величественного здания, воспроизведенного на бесчисленных открытках и календарях, красующегося на заставке телевизионных новостей, сжимается сердце, трепещет от счастья и гордости. Его фасад выходит на Центральную площадь, из огромных окон просматриваются плац и казармы Боевого Легиона. Никаких упаднических излишеств, свойственных прогнившему старому режиму, никакой лепнины, росписи и статуй. Все очень строго и монументально. Сумрачно-красный гранит, мощные колонны, прямоугольные окна, на главном фасаде широкий балкон. Балкон, на котором могли бы, принимая парад, разместиться все Отцы. Балкон, на который никто никогда не выходит.

Никто из добрых граждан страны не знал своих правителей ни в лицо, ни по имени. Анонимность была одним из главных принципов нынешнего режима. Это при проклятой Империи правящая верхушка заполняла подробностями своей жизни не только официальную хронику, но и колонки светской жизни и сплетен в газетах и глянцевых журналах, позировала перед телекамерами, дряхлый император вместе с семейством делал голодающему народу ручкой с балкона. Это оскорбляло чувства населения, и в то же время развращало его. Нынешние правители покончили с этой порочной практикой. Народ знал — любой из тех, кто трудится или сражается в их рядах, может в действительности оказаться одним из Великих Неизвестных. И как сладко думать, что, может быть, твой товарищ, покончив со сменой на заводе или вернувшись из пограничного дозора, возвращается сюда, во дворец, где будет трудиться во благо твое. Военные парады, народные демонстрации, факельные шествия проходили перед пустым балконом, но люди знают: Отцы видят их, они там, за окнами, которые светятся даже и в ночи — когда народ спит, Отцы его бдят…

На самом деле правители не только не жили во дворце — они крайне редко в нем бывали. Нет, здание не пустовало, здесь помещались некоторые административные отделы, часть архивов, госпиталь, и машины, припаркованные на охраняемой легионерами стоянке, находились здесь не отвода глаз. То есть не только для отвода.

Но встречи и совещания Великих Неизвестных происходили совсем в других зданиях. Из соображений безопасности. Такая традиция утвердилась в самом начале правления, а может, и раньше, когда нынешние правители были группой заговорщиков и им приходилось соблюдать конспирацию, — Волдырь уже не помнил. Помнил только, что идея принадлежала Филину, но он, Волдырь, его тогда поддержал.

Когда он получил сообщение о совещании в особняке на Большой Парковой, то уже понимал, каков будет предмет разговора. Адрес предполагал совещание в расширенном составе. То есть обсуждать будут пресловутый прожект, массаракш… он с радостью пропустил бы эту встречу, настолько ему было безразлично, но для того, кто являет собою глаза и уши правительства, это сделать никак невозможно. Кроме того, приятно будет взглянуть в бегающие глазки Ловкача и поразвлечься его промаху. Поэтому пришлось натягивать ненавистный официальный мундир (сколько новых ни шей, всегда кажется тесным, и стоячий воротник с изображением символа Департамента — броней и секирой — давит горло) и ехать.

Как всегда в дневное время, в центре Столицы были сплошные пробки, но благодаря ловкости Ферджа они сумели доехать вовремя. Особняк находился за парком, одним из немногих, оставшихся в Столице, — земля в центре была слишком дорога, чтоб расходовать ее так непродуктивно. От улицы дом скрывала высокая ограда.

Первым, кого увидел Волдырь, выбравшись из машины, был Умник — перед ним предупредительно распахивал дверцу машины кто-то из его шестерок, Рох, кажется.

— Привет, Волдырь, — сказал государственный прокурор, благожелательно улыбаясь. — Сколько ни вижу тебя, все толстеешь.

— Значит, здоровье крепкое, — парировал Волдырь. — А вот по тебе этого не скажешь. — Он закурил, протянул пачку собеседнику. — Будешь?

— Нет. Сам же сказал, надо заботиться о здоровье.

Референт отошел в сторонку, не желая мешать беседе великих людей.

— И жена небось запрещает…

— А как тебе предмет нынешнего совещания?

Волдырь не без удовольствия отметил, что Умник постарался переменить тему. Не любил, когда Волдырь упоминал его жену.

— Говоришь так, будто он тебе известен.

— А тебе, можно подумать, нет. Проект «Золото», верно?

— Что, всю свою агентуру на уши поставил?

— Нет. Просто позвонил Головастику и побеседовал с ним. — Он усмехнулся и поправил редеющую шевелюру, прикрывая шрам на виске.

Провокатор. Всегда таким был и остался. Но сейчас не это важно.

— Головастик? Погоди, это у нас…

— Память слабеет? Это заместитель Странника.

Еще одно имя, которое мало о чем говорило Волдырю.

— Странник? Ах да, Департамент специальных исследований… Он-то здесь при чем?

— Он со своей конторой проводил научную экспертизу проекта.

Стало быть, предстоит выслушивать еще пседонаучную заумь. Не то чтобы Волдырь испытывал недоверие к научным достижениям в целом. В конце концов, нынешний режим и существует благодаря научным достижениям. Но преемники Шершня внушали ему не большее уважение, чем преемники Филина. Он даже не помнил, кто рекомендовал нынешнего главу ДСИ на его пост. Ничего он собою не представлял, крыса лабораторная. Единственная причина, по которой Странник в свое время привлек внимание Волдыря, — его псевдопандейское происхождение.

— Впрочем, это не важно, — продолжал Умник. — По моим сведениям, все уже решено. Сегодняшнее заседание — просто для проформы.

Хотя с Умником никогда ни в чем нельзя быть уверенным, тут он определенно не лгал. Источники Волдыря утверждали то же самое.

— Ну что, идем?

Волдырь отшвырнул окурок и раздавил его ботинком. Он двинулся первым, и прокурор этого не оспаривал. Волдыря сопровождал Фиу, Умника — его референт. Уже то обстоятельство, что в здание были допущены сопровождающие, свидетельствовало о том, что сегодня ничего экстраординарного не предвидится. Впрочем, никому из охранников, секретарей, референтов дальше приемной ходу не было. Протоколы на совещаниях не велись. То есть никто из участников не сомневался, что все записывается, но делалось это автоматически.

Умник как-то жаловался, что обстановка во всех кабинетах, предназначенных для встреч, выглядит довольно пошло и однообразно. Врешь ты, прокурор, как обычно. Раздражает тебя эта обстановка. Угнетает. Так и было задумано, и я могу понять Канцлера.

Каминный зал, предназначенный для заседаний в этом особняке, отличался от других тем, что он был больше, и там действительно имелся камин. Тот, правда, не функционировал и был замурован. В целях безопасности опять же.

А так — окна замурованы, стены затянуты бархатом (здесь — желтым). Свет приглушен. Посреди зала — длинный стол, да и не зал это вовсе, просто большая комната.

За столом в креслах — дюжина мужчин. Младшим за тридцать, старшим около пятидесяти. Около — в обе стороны. Все граждане знают, что герои, свергшие ненавистный имперский режим, были молоды, и молодыми они для народа и остаются. О том, что с тех пор миновало около двадцати лет, помнить не обязательно.

Но для тех, кто был причастен, не могло возникнуть сомнений, что некоторые из присутствующих никак не могли принимать участия в тех исторических событиях — просто по возрасту. И действительно, состав внутреннего круга менялся. Но были те, кто оставался неизменным. Столпы и опоры. И все они сегодня присутствовали здесь. Канцлер, он же Папа. Граф. Барон. Умник. Волдырь. Дергунчик. Верховная администрация, суд, госбезопасность, армия. Султан и Ловкач пришли позже, у них были предшественники. Остальные — Очкарик, Чайник, Туча — были мелкой сошкой и не стоили внимания.

После кратких приветствий Султан начал излагать суть проекта. Волдырь слушал его вполуха. Все самое главное он уже знал. А прочее… ну да, открытие великое — экономика у нас в кризисе. Спрашивается, а когда она не была в кризисе? Только тогда, когда находилась в говне… ладно, в полностью разрушенном состоянии. И не надо мне про падение темпов роста, покупательной способности и отсутствие рынков сбыта. Это словесная дребедень, прикрывающая новый радикальный способ получения прибыли. В переводе на общепонятный — как срубить бабла по-крупному. А почему бы и нет?

Нудный, вечно недовольный голос Султана, как всегда, нагонял скуку. Однако Канцлер одобрительно кивал. Лишь это движение выдавало его заинтересованность. Его сухое лицо на фоне здешней обивки казалось еще более желтым, чем обычно, глаз не видно под набрякшими веками. Но он слушает. Канцлер эту экономическую заумь понимает. Или притворяется, что понимает.

Наблюдая за реакцией лидера нации, Волдырь пропустил момент, когда Султан закончил докладывать, и отметил этот факт лишь когда скрипение ведущего финансиста страны сменилось кашлем.

— Ну что, — сказал Барон, — будем считать вопрос решенным?

Канцлер, похоже, решил сделать многозначительную паузу в лучших традициях императорских театров, коих он в свое время был большой поклонник, и вот в эту паузу умудрился вклиниться Ловкач.

— Отнюдь. Мы еще не выслушали нашего научного эксперта.

А это была уже наглость — перебивать того, кто стоит настолько выше тебя. Что-то часто стал ты наглеть в последнее время, Ловкач, я тебе это еще припомню.

— Но ведь это формальность? — осведомился Умник.

— В нашем деле формальности надо соблюдать, тебе ли, Умник, этого не знать? — отозвался Граф.

Какие-то между ними трения, надо будет это учесть.

Канцлер, похоже, тоже счел формальности необходимыми.

— Ну что ж, послушаем. Странник, мы ждем твоего отзыва.

Глава Департамента специальных исследований вылез на свет. До этого момента он сидел где-то в темном углу. Взгляды присутствующих поневоле обратились на него — без восторга. Ну и рожа, подумал Волдырь. Себя он красавцем не считал, но этот… в хонтийском фольклоре есть какая-то разновидность нечистой силы, которая летает, используя уши вместо крыльев. Этот тоже мог бы — натуральные крылья нетопыря, а не уши. На такие обращаешь внимание первым делом. Остальное тоже не вдохновляет. Безволосая черепушка — хотя не стар вроде, круглые зеленые глаза, и весь он какой-то длинный и нескладный, как из детского конструктора сделанный. Одет в какую-то нелепую куртку. Это особенно раздражало. Волдырь терпеть не мог формальной манеры одеваться, но на совещания являлся в мундире. И остальные также были в мундирах или приличных костюмах. Один этот… Странник позволял себе пренебрегать декорумом. Как будто только что выскочил из своей лаборатории, где крыс резал и жаб потрошил.

Пришить бы ему эту хонтийскую нечисть как свидетельство хонтийского происхождения… ха, смешно. Слухи-то как раз ходили, что он, наоборот, из Пандеи. То есть в отличие от Волдыря, который был пандейцем по крови, но уроженцем метрополии, Странник, наоборот, родился в Пандее — но в семье имперского функционера, который там служил. После отпадения сепаратисты всех таких, ясное дело, вырезали. Этот, по идее, тогда мальцом должен был быть, но как-то уцелел и в бывшую метрополию перебрался. Так оно или нет, сейчас определить было невозможно, но в речи Странника порой пандейский выговор слышался. Не исключено, что он и впрямь детство свое провел в бывшей колонии.

Странник шваркнул на стол пачку распечаток. Ну-ну, крыса лабораторная, шурши бумажками.

— Предыдущий докладчик подробно рассказал, в какой жопе находится наша экономика. Ему виднее — он специалист.

«Да ты, приятель, еще наглее Ловкача будешь».

Султан нахмурился и поджал губы. Но, судя по ухмылкам остальным, им такое начало научной экспертизы понравилось.

— …мое дело — оценить проект по тем параметрам, которыми он соприкасается с деятельностью моего ведомства. В чем состоит проект? Если отбросить все лишние словеса — ведущие предприятия Столицы переходят на непрерывный цикл работы. Фактически — четыре смены. Причем оплата труда вовсе снижается. Поскольку постоянного излучения для поддержания работников в тонусе явно недостаточно, предлагается использовать точечные лучевые удары, которые будут расположены на каждом предприятии. При таком раскладе рабочие будут горбатиться и вообще без оплаты, на голом энтузиазме. Производительность подскакивает, расходы минимальные, греби золото лопатой. Я верно излагаю?

Присутствующие подтвердили, что да, в целом верно.

— Я и мои сотрудники провели тщательную проверку по части возможности претворения данного проекта в жизнь и его возможных последствий. Поскольку работа передвижных излучателей напрямую зависит от вверенного мне ведомства.

А ведь верно говорит, сволочь, вдруг сообразил Волдырь. Аккумуляторы можно зарядить только у него в конторе, сами периодически это делаем.

— И теперь я спрашиваю — какой сукин сын и предатель подсунул этот, с позволения сказать, прожект на рассмотрение правительству?

Такого не ожидал никто. Кто-то поперхнулся. По столу покатился опрокинутый стакан.

— Не зарывайся, Странник! — прикрикнул Барон. А когда он говорил в таком тоне, это всегда — или почти всегда — означало, что наглецу пришел конец. Сам Барон пачкаться не любил, и Волдырь с некоторым раздражением подумал, что работенку свалил на него.

Но хрящеухий и не думал смущаться.

— Что, убедили, будто проект принесет немыслимые выгоды? Принесет, массаракш! В первые месяцы. А дальше что, кто-нибудь подумал? Кто-то здесь изучал последствия воздействия ударных доз излучения на психику? Нет, конечно, а я вот изучал, это моя работа. Даже обычное непрерывное излучение вызывает у среднестатистического человека привыкание, подобное наркотическому. Усиленные сеансы, проводимые дважды в сутки, для организма сравнительно безопасны. Но если особь будет находиться под усиленным излучением часами — это передозировка, психика идет вразнос. А нам предлагают держать исполнителей в таком состоянии месяцами. Нам говорят — мы будем иметь неограниченный ресурс дешевой, практически бесплатной и полной активности рабочей силы. Нет, господа хорошие, на выходе вы получите толпу буйных сумасшедших. Избавитесь от отработанного материала, наберете снова — все сначала. А ведь человеческие ресурсы не безграничны. Через несколько лет страна будет населена сумасшедшими — охота править такими? Не верите — вот данные, здесь изложены результаты исследований.

— Это преувеличение, — буркнул Султан. — Фантазии кабинетного ученого.

— Да уж, кто это проект сочинял, мыслил трезво. Представьте себе толпу в экстатическом состоянии… вы знаете, какими они бывают во время сеансов. И представьте себе качество продукции, выпущенной такими специалистами. А ведь речь идет о военном и химическом производстве. И я задаюсь вопросом, что это: глупость или сознательная диверсия?

— Мне бы тоже было это любопытно узнать, — обронил Канцлер.

— Я берусь провести следствие, — высунулся Ловкач.

Настроение среди собравшихся явно переменилось. Новички, крысюки поганые, унюхали, куда ветер дует. Кто-то из них, кажется, Туча, промямлил:

— Вообще-то обучение квалифицированных рабочих также требует расходов. И если эксперт говорит, что их придется часто заменять, выгода не столь очевидна.

Хрен с ними, с новичками, все зависит не от них. Волдырь бросил взгляд на «тяжеловесов».

Явное неудовольствие услышанным выказывал только Султан. А то! Он сидит слишком прочно, чтоб его можно было так просто свалить, но если провалится проект, которому он покровительствовал, это крепко ударит и по нему, и по его клике. Барон, хоть и осадил Странника, был рассержен скорее его хамским поведением, а не содержанием речи. Граф делает вид, что ему все равно. А Дергунчику и впрямь все равно. Худо выглядит Дергунчик, похоже, инфа о том, что боевой товарищ с травы перешел на химию, верна. А Умник слушает внимательно. Делает выводы. Или что-то он такое заранее знал? Подозревал? Вот ведь поганец.

— И сверх того, — продолжал Странник, — передвижные излучатели — это не ретрансляционные башни, где система обслуживания уже налажена и фактически сводится к охране. Данные, представленные мне, не предполагают полную автоматизацию обслуживания. То есть, ясное дело, управлять всем этим будет не техника, а люди. И что это будут за люди, находящиеся в зоне действия повышенного излучения? Обычные среднестатистические граждане станут восторженными идиотами, действия которые непредсказуемы. А остальные… — он обвел взглядом присутствующих, — просто передохнут от болевого шока. Нет, пока не изобретено средство индивидуальной защиты от белого излучения, даже заводить подобные разговоры — бред и вредительство.

— Но разработки ведутся уже двадцать лет, и безуспешно. — Ага, Граф, и тебя зацепило. — И что ты на это скажешь?

— Скажу, что прошло лишь три года, как принял Департамент. И есть у меня подозрение, что разработки эти тормозились намеренно. Не знаю уж, сами мои предшественники до этого додумались или кто-то им подсказал.

— То есть ты считаешь, что создать защиту возможно? — Похоже, и Барон сдает позиции.

— Ну, кто ж на моем месте скажет, что создать ее невозможно… — Эти круглые глаза цвета болотной ряски глядели с исключительной наглостью. — Ни завтра, ни через месяц не обещаю. Работа займет года два как минимум. Может быть, пять.

И все они — даже Султан, даже вышедший из ступора Дергунчик — уже смотрят на мерзавца с надеждой… с благоговением?

Как же легко оказалось поймать вас на простейшую приманку, великие люди, Отцы страны, вершители судеб. Пообещай вам избавление от мучительной боли, которая два раза в день уравнивает вас, великих и могучих, с самыми презираемыми, самыми гонимыми, с теми, кому отказано в праве называться людьми, — и вы уже готовы на того, кто обещает, молиться, хотя минуту назад готовы были растоптать его в прах.

Но он, Волдырь, не позволит себя провести. И выступать против Странника в открытую он сейчас не будет. Не такой он дурак.

Он убедится, что Странник врет, — и тогда ударит. Потому что на долю секунды и в его душе шевельнулась эта поганая, жалкая, недостойная мужчины надежда. Но чтоб этот урод сумел сделать то, что было недоступно Шершню?

А Странник продолжал:

— То, что излучение — опора нашей страны или, если угодно, цемент, скрепляющий общество, — это аксиома. Оно обеспечивает равновесие, благодаря которому данный социум может существовать. Всякая попытка пошатнуть это равновесие, не важно, в какую сторону — уничтожить источник излучения, перехватить над ним контроль или, наоборот, усилить, — приведет к катастрофе, масштабы которой будут соизмеримы с итогами мировой войны, если не хуже. Поскольку здесь нет людей, не понимающих элементарных вещей, любое телодвижение, направленное на разрушение равновесия, сознательно или нет, — должно быть расценено как диверсия против существующего строя. И караться соответственно. Я все сказал.

— Ну что ж, — изронил Канцлер, — это была познавательная… экспертиза. Полагаю, ни у кого не осталось сомнений, что предлагаемый проект не представляет интереса для руководства страны и принят быть не может. — Он повернулся к Султану. — Никаких обид, а?

— Да, — светски заметил Граф, — вместо золота тебе подсунули кучу позолоченного хлама.

— Я разберусь с теми, кто это сделал, — сквозь зубы процедил Султан.

— Безусловно, безусловно. Но вообще-то для того, чтоб разбираться, у нас есть соответствующие органы.

— Я этим займусь. — Волдырь понимал, что пришло его время высказаться.

— По своей линии, да, — сказал Канцлер. — Это может оказаться происками внутреннего врага. Султан, я рекомендую тебе оказывать Волдырю всемерную помощь, он как-никак наши глаза и уши. Ну, что, всем спасибо…

Глава ДОЗа оценил итоги нынешнего совещания и пришел к выводу, что он все же выиграл. Султан периодически ставил ему палки в колеса, теперь же, после прямого распоряжения Канцлера, он не сможет этого делать. Опять же, появилась возможность тряхнуть жирных котов из Союза…

Но с выводами он поторопился. Канцлер закончил фразу:

— …кроме Странника и Ловкача. Я хочу обсудить с ними детали лично.

Сволочь, ушлепок! Ловкач все-таки обошел его. Расслабился, недооценил гада. А тот использовал Странника как козырную карту — и выиграл. Ничего, недолго тебе осталось. А пока будем держать лицо.

Волдырь покинул зал вместе с остальными. Одни великие люди испытывали явное облегчение от того, что совещание закончилось, другие — более проницательные, — прикидывали последствия нового расклада сил, готовились составлять альянсы и контральянсы. Волдырь был намерен нажать на Умника и выяснить, что тому было известно, но не успел — к нему подошел Граф.

— Паршиво выглядишь, старый приятель.

— С чего бы? Я в эту хрень не замешан. В отличие от Султана.

— Это да. Но происки врагов нации ты прохлопал. В отличие от Ловкача.

— Это мы еще посмотрим. Да и Ловкач за ушастым прятался. Если б Канцлер ему не внял, Ловкач бы и не вякнул.

— А что ты хочешь, на то он и Ловкач. Ну да ладно, все к лучшему, не нравился мне тот проект, только вот не мог сообразить — чем… А ты как будто потолстел.

— Да что вы с Умником все к этому цепляетесь, — недовольно пробурчал Волдырь.

— Ну, может, кажется, потому что не видели тебя давно… надо чаще встречаться!

Только Граф мог позволить себе подобные шутки в адрес Брони и секиры нации. Но Волдырь на сей раз не стал огрызаться. Его занимало следующее соображение. Канцлер при обращении назвал Странника первым, Ловкача же следом. Имело ли это значение? И кто здесь кого использовал, массаракш?

И еще что-то зацепило Волдыря в речи хрящеухого. Что-то очень важное промелькнуло в этом потоке хамских выпадов и высокопарных псевдонаучных словес. Пока Волдырь не мог определить что.

Ничего, разберемся…

За двадцать два года до событий.

После того как зазвучал ставший столь привычным за последний год сигнал воздушной тревоги, полковник Пелке Руга, глава канцелярии при имперском генеральном штабе, дисциплинированно покинул свой кабинет, чтобы отправиться в бомбоубежище. Оно в этом здании было основательное, уходило под землю на несколько этажей, и их превосходительства штабные генералы предпочитали пережидать бомбежку здесь, а не дома, — кажется, только это и удерживало иных на работе дольше положенного времени. И сейчас оба лифта, уходивших с их этажа, были заполнены сановитыми старцами и упитанными мужчинами в мундирах.

Руга не стал присоединяться к ним, а прошел в сторону лестницы, чтобы спуститься пешком. «Вот и правильно, так и надо», — читалось во взглядах сановитых и упитанных. Прогуляется, от него не убудет. Полковника считали слишком молодым для его должности — ему было немного за тридцать. И не говорите, что во время войны продвижение по службе идет быстрее, — Пелке Руга не боевой офицер! Большинство из собравшихся в этом здании военные действия видели только на экранах, но к сугубо «бумажной» должности Руги относилось с нескрываемым презрением.

И добро бы он был подобающего происхождения. Нет, он был из старинной, уважаемой семьи (иначе беса с два он был бы распределен сюда после военной академии), но семья эта давно уже не имела никакого влияния в верхах. А что лучший выпускник академии — ой, да не смешите наши гамаши.

Внешне он тоже не производил внушительного впечатления. Худой, что называется, «щека щеку жует», и весь какой-то тусклый. А ведь молодой штабной офицер должен блистать! У этого же блистали разве что очки.

В общем, никого не беспокоило, успеет ли Пелке Руга вовремя спуститься в убежище. Интересно, что это, похоже, не беспокоило и самого полковника. Быстро преодолев несколько пролетов лестницы (это был просто кирпичный колодец, свободный от всяких архитектурных излишеств, свойственных данному зданию), он остановился на площадке и вынул из кармана переговорное устройство — из тех, что имперская промышленность еще не поставила на поток.

Постоянные бомбежки повредили многие коммуникации, фактически уничтожив информационную сеть, которую только-только перед войной успели создать столичные военные инженеры, и это лишило Ругу возможности получать необходимые сведения, а также каналов связи.

Но и от бомбежек была польза. В это время никто не прослушивал радио- и телефонную связь. Ода, правда, заверял, что его машинка настроена на волну, недоступную для прослушки, но всегда лучше подстраховаться.

Разговор был короткий настолько, настолько позволяли обстоятельства. А они в наше время не дозволяют почти ничего, хотя мало кто об этом думает.

— Да, сегодня. У дяди, на Кленовой. Будем готовить вечеринку.

Выслушал ответ собеседника и отключился.

Потом сделал еще пару звонков, обменялся с собеседниками короткими незначительными фразами и только потом спустился в убежище. Его опоздания никто не заметил. Здание было затемнено, подступы к нему охраняли усиленные посты ПВО — мощнее только у императорских резиденций, и все равно никто не мог гарантировать, что ни одна бомба не упадет на гнездилище лучших стратегических умов Империи. И кто знает, что будет в случае прямого попадания?

Сбросив запас, хонтийские бомбардировщики улетели. Да, сегодня это явно были хонтийцы. Руга распознавал их на слух, по реву двигателей. И как же не распознать, ведь это наши самолеты, нашего производства, так же как и вся тяжелая техника Хонти, — мы сами выстроили промышленность, массаракш!

После «успешного отражения воздушной атаки», как не замедлят выразиться новости, полковник вернулся в кабинет. Хотя во время бомбежки казалось, что здание содрогается, это было ложное впечатление. Штукатурка с потолка не сыпалась, и ни одна бумага из тех, что были аккуратной стопкою сложены на столе Руги, не слетела на пол. Впрочем, важных документов Руга на виду не держал, они были заперты в сейфе. Зато на столе был приемник с видеоэкраном — последняя довоенная модель, новых не выпускали. Приемник Руга и включил, это был почти машинальный жест, поскольку после очередного налета следовало ждать выпуска новостей. Точных итогов никто не сообщит, цензура не позволит, он узнает эти итоги из других источников, однако ничего не поделаешь — привычка. Он вообще был педантом и привычкам привык следовать.

— …вероломному нападению подверглись Заозерный и Магистратский районы, к сожалению, одна из зажигательных бомб упали рядом с комбинатом «Могучая броня», однако пожарные бригады уже приступили к тушению огня. Также ведутся восстановительные работы на автобане Столица — Платиновая долина. Есть жертвы среди мирного населения, количество уточняется. А сейчас прослушайте комментарий нашего гостя генерала Пи Неми.

Диктор, молодой человек с мужественным суровым лицом — даже странно, что он в штатском, впрочем, чего тут странного… — отодвинулся в сторону, и в кадре появился «наш информированный источник, близкий к правительственным кругам», он же генерал от идеологии Пи Неми. На сановитого старца он тянул разве что по возрасту, в остальном был слишком субтилен и жантилен. Генеральский мундир носил, однако, со знанием дела — старая аристократия, этого не отнимешь.

— То, что мы сейчас наблюдали, — начал он мяукающим голосом, — есть не что иное, как агония чудовищного монстра, так называемого самопровозглашенного государства Хонти. Собственно, оно было обречено с самого начала, ибо изначально было мертворожденным. Пресловутое старое Хонти столетия назад изжило себя как самостоятельное государственное образование, добровольно влившись в состав Империи. Коварные политиканы, которые, воспользовавшись вражеским нападением, нанесли предательский удар Империи, предприняли попытку гальванизировать труп. И этот труп, корчась, способен при судорогах наносить бессмысленные удары по тому, что его окружает, приносить вред и даже нечто сокрушить при падении — но само падение неотвратимо! Ибо оголтелые фанатики из Хонтийской Унии и завравшиеся популисты из Хонтийской Лиги никогда не придут к согласию! Они пожрут друг друга, как пожирают друг друга головы песчаной змеи…

Сколько можно, подумал Пелке Руга, прикрутив звук. Два года мы слушаем одно и то же. С тех пор как прошла первоначальная оторопь — как? Как такое вообще возможно? Хонти — неотъемлемая часть Империи! Мы столько для них сделали! Мы столетиями защищали их от врагов, мы дали им культуру, построили заводы и фабрики, превратили отсталый аграрный регион в мощный индустриальный, и чем же они отплатили нам? Есть ли мера человеческому предательству?

Когда вслед за Хонти отложилась и вступила войну с Империей Пандея — жителей которой, по общему мнению, только помощь Империи спасла от тотального геноцида, да и вообще бы они без нас до сих пор в шкурах ходили, — последний вопрос отпал сам собой. Но прочие остались. Тогда-то мы и начали утешаться предположением, что самопровозглашенное государство Хонти не едино, что оно вот-вот распадется, что там со дня на день начнется гражданская война…

Кстати, определенная правда в этом была. Хонти действительно географически четко делилось на две части — западную, действительно и по сей день аграрную, так называемую «житницу Империи», там правительство возглавляла Уния, и восточную, сильно индустриализированную, — здесь ведущие позиции занимала Лига. И они действительно враждовали. Беда в том, что при всей своей взаимной вражде в одном пункте Уния и Лига были едины — в ненависти к бывшей метрополии, угнетателям, грабившим национальные богатства Хонти, уничтожавшим древнюю, богатую и самобытную культуру и насаждавшим свою, чуждую и примитивную… По роду деятельности Руге приходилось читать выступления лидеров Унии и Лиги, и он знал, что здесь они пели слаженным дуэтом. Причем Руге при чтении даже не приходилось напрягаться. Борцы за хонтийскую самобытность излагали свои антиимперские программы на имперском же языке. Ибо родного никто из них не знал — разумеется, они и это вменили в вину Империи.

Ну, у Хонти свои идеологи — у нас свои, вроде Неми, и твердят они одно и то же. Раньше население во время информационных программ собак выгуливать выходило, а теперь и это невозможно, слишком опасно на улицах, да и собак в большинстве своем в Столице поели.

Тем временем «информированный источник» с экрана испарился. Пошла светская хроника. Императрица с дочерьми на благотворительном балу в честь битвы при Голубой Змее. Аукцион «Поможем нашим раненым». Главный лот — бутылка двухсотлетнего коллекционного коньяка куплена господином Джегом, владельцем концерна «Газовый океан», за четырнадцать тысяч имперских кредитов. Вся выручка от аукциона пойдет в пользу госпиталя святой Банги. Скандальный развод герцога Малуара, последний замечен в ночном клубе «Пламя страсти» с несовершеннолетней танцовщицей из театра «Бурлеск»…

Массаракш и массаракш! Они могут включать мозги — хотя бы изредка? Или для того, чтобы пользоваться мозгами, надо как минимум их иметь — а там уже давно все отмерло? Страна лежит в радиоактивных руинах, территория Империи сократилась до масштабов удельного княжества Глухих веков, повсюду эпидемии, голод, в провинциях дело дошло до людоедства, не удивлюсь, если подобные случаи есть и в беднейших кварталах Столицы, а эти… неужели за столетия стабильной жизни у правящей элиты полностью атрофировался инстинкт самосохранения? Вы нахапали столько, что хватит не только детям, но и внукам вашим, однако ж имейте соображение скрывать это от тонущего в нищете и отчаянии народа! Потому что рано или поздно терпение закончится, и когда все рванет, некуда будет бежать, некуда переводить банковские счета — весь мир охвачен войной, по крайней мере весь цивилизованный мир, а в джунглях и безводных пустынях вам с вашими чековыми книжками делать нечего. Но нет… это даже не «после нас хоть конец света», это полная неспособность понять, что конец света настанет также и для них.

И рассуждать об этом нет смысла. Времени для рассуждений не остается. И остальные с ним согласны. Он говорил с ними по отдельности, но не сказал самого главного. Но Ода утверждает — пора. Они и так тянули слишком долго. Нужно было проверить всех возможных кандидатов, а это не так-то просто сделать.

Рабочий день закончился, но полковник Руга часто задерживался сверхурочно. К этому привыкли. Секретарю ничего не оставалось, как терпеть, — а как иначе, кто захочет потерять такое хлебное место? Но он тихо порадовался, когда зануда-полковник покинул наконец кабинет. Водителя Руга отпустил раньше — сказал, что поедет на своей машине. Среди штабных болтали, что Руга только с виду такой правильный, а сам бывает на офицерский попойках самого низшего разбора. Оттого у него и рожа такая — словно вечно с похмелья.

В подземном штабном гараже перед выездом проверил машину. «Жучков» нет, бак полон, армейский «панцеркрашер» в тайнике. Не мог же он расхаживать по коридорам генштаба с автоматом. Между тем не хотелось бы подвергнуться на улицах нападению бандитов или просто оголодавшей толпы. Автомобиль у него был скромный, но сейчас, слышно, нападали на любые.

Он ехал по затемненным улицам мимо груд кирпичей, в которые превратились дома, — и давних, — сейчас руины не спешили разбирать, строительные бригады в основном гоняли на расчистку шоссе и правительственных объектов, — и свежих, дымящихся. Там, где горело, кое-где работали пожарные, но везде копошились мародеры, готовые в любой момент схватиться между собой за одежду, обувку или консервы. Хорошо еще, сегодня не было химической атаки, обычная бомбежка…

До чего мы дожили, если и это обстоятельство воспринимается как радостное.

Где те теоретики, которые рассуждали, что при современном состоянии общества тотальной войны не может быть в принципе и чем больше ядерный, химический и бактериологический арсенал государства, тем сильнее это гарантирует мир?

О чем я спрашиваю, массаракш. Да никуда эти теоретики не делись, сидят со мной в одном здании, ездят на суаре к ее величеству и их высочествам, рассуждают о новом чудо-оружии, которое вот-вот будет пущено в производство и переломит ход войны. А мира того уж нет…

Нападение Хонти на бывшую метрополию было тем камнем, который сдвинул лавину. Теперь уже не установишь, кто первым нанес ядерный удар, каждая сторона обвиняла противоположную… а сторон в этом конфликте было несколько, и каждая считала: «если им можно, то почему нам нельзя?» С иных уже и не спросишь… Республику и Федерацию, которых и Хонти, и Империя считали виновниками своих бед, утюжили атомными бомбами так, что там теперь сплошь радиоактивные пустыни… под раздачу попал и кое-кто помельче… тех, кого пощадила радиация и ядовитые газы, доконали эпидемии.

За Хонти последовала Пандея, считавшая своим долгом «отомстить за столетия оккупации». Риторика у представителей Пандейского Конкордата была похлеще хонтийской, да и аппетиты тоже. Теперь в качестве компенсации за пресловутую оккупацию они желали развернуться «от моря до моря». А поскольку на ее территории Империя в оборонных целях также размещала свои ракетные базы, ракеты были развернуты в другую сторону. Тут были сняты последние запреты, по пандейцам ударили бактериологическими бомбами. Только вот беда: чума — она не выбирает, кого поражать, пандейца или жителя метрополии… казалось, хуже уже ничего не может быть.

Но только казалось. Произошло то, чего опасались и о чем боялись говорить вслух самые проницательные.

В войну вступила Островная Империя. Сохранившая до поры в неприкосновенности и авиацию, и, что немаловажно, флот, которого не было в наличии у Хонти и Пандеи. От полного коллапса пока спасало только то, что островитяне, по каким-то своим соображениям, не вели развернутых наступательных действий. Ограничивались ударами с воздуха и моря. Авиация у Островной Империи никогда не была особенно сильна, но вот о действиях десанта, высаживавшегося с белых субмарин, рассказывали такие ужасы, что волосы вставали дыбом. Островной Империи, разумеется, отвечали ракетными ударами, но проверить их действенность не было никакой возможности.

И на фоне всего этого — бездарность и бездейственность командования, не знающая границ жадность и наглость капиталистов, абсолютная импотенция верховной власти. Они вообще заметили, что война мировая перешла в войну гражданскую? Похоже, что нет. И если бы неотвратимый финал прикончил их всех, жалеть было бы не о чем. Плевали мы на эти древние рыцарские традиции и тысячелетнюю монархию. Но ведь, если предоставить все естественному ходу событий, вместе с ним схлопнется внутренняя поверхность шара, на которой мы живем, вся страна, все люди, большинство из которых ни в чем не повинно, и если не мы… если мы не…

Достаточно лирики. Впереди блокпост. И хорошо, если это настоящий блокпост, а не грабители в форме патрульных. Хотя теперь они, бывает, совмещают. Внимательней надо быть, вот что.

Этот дом располагался на улице маршала Мрекуллуешну. Очень старый дом, из тех, что во время древних городских войн мог выдержать штурм тяжеловооруженных гвардейцев. Потом-то его отреставрировали, подгримировали под благоприличный особняк. Но мощные стены и подвал, способный конкурировать с любым нынешним бомбоубежищем, остались. Особняк за время существования неоднократно менял владельцев, а последнее столетие находился в собственности баронов Скенди. Старый барон помер пару лет назад, и дом перешел к его племяннику, но тот служил во флоте и первоначально не бывал здесь. Лишь недавно, когда от эскадры адмирала Гешуа осталось одно воспоминание, а уцелевших флотских перебросили в Столицу, стал появляться здесь.

Хотя большую часть времени дом стоял по-прежнему мрачный и глухой, временами сюда являлись гости, слышалось нестройное пение, ор, грохот. Говорили, что молодой барон устраивает гулянки, на которых господа офицеры отрываются по полной. Соседи, вспоминая слухи о белых субмаринах, с которыми эскадре Гешуа пришлось столкнуться напрямую, относились к этому с пониманием.

Миха Скенди был дома и гостей определенно ждал. Слуг в доме не осталось, один сторож, но барон не поленился выставить на стол то, что нашлось, — припасы из флотского пайка, который он продолжал получать, консервы, оставшиеся еще от дяди, да и фамильный винный погреб еще не успели опустошить.

Сейчас он сидел в кресле и перебирал струны гитары. Сидя этот коренастый, ширококостный молодой человек казался выше ростом, чем был на самом деле. У него было грубовато-привлекательное скуластое лицо, флотский загар — коммодор Скенди служил на линейном корабле — еще не успел сойти.

— Последний анекдот хочешь? — обратился он к Руге, когда тот явился на пороге. — Нас сливают с механизированными войсками. Картина: к уцелевшим крейсерам приделают колеса, и вперед по горам и долинам! Фрескет оборжется.

— Вообще-то это не так глупо. Вернее, не было бы глупо при другом руководстве. Я тебе после объясню… Ода здесь?

— Здесь, в подвале со своей хренотенью возится. А прочие твои дружки запаздывают… а хозяин, между прочим, жрать хочет.

— И это потомственный аристократ… а мне еще говорят, что я дурно воспитан. Насчет того, что задерживаются, — возможно, после бомбежки завалы на дорогах. А, кстати, кто-то еще подъехал.

Новыми гостями были председатель Черного трибунала полковник Тавас и капитан Врер из разведывательного управления. Приехали они вместе, так как их ведомства располагались рядом. Поприветствовали хозяина, тот, прекратив наигрывать «Прощание с красоткой», разлил бренди, непатриотично фекелешское, из старых запасов, по бокалам. Врер выпил залпом, откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу мундира, пожаловался:

— Устал. Сейчас, ясное дело, все устали, но… устал, массаракш.

— Ну так отдыхай, капитан, угощайся. А то еще ляпнешь, что хочешь жрать, и шокируешь нашего зануду…

— А ведь гости-то еще не все собрались, — заметил Тавас. — Полагаю, будет еще кое-кто. Например, некий бригадир, и один контуженый танкист, и наш великий технократ…

— Какой ты умный, Тавас, — отозвался Руга. — Позволь спросить, что заставило тебя сделать такие выводы?

— В ином случае общество было бы гораздо больше. И гораздо шумнее. Значит, сегодня собираются избранные.

Хозяин и Руга переглянулись, затем полковник произнес:

— Кое в чем ты ошибся. Чак уже здесь, просто занят. А кроме Цурумии и Фрескета, будет еще один гость… из числа твоих знакомых.

Председатель трибунала усмехнулся несколько делано — не любил, когда его озадачивали, предпочитал озадачивать других. Но ничего не поделаешь — приходилось ждать.

В тот день Керем Тоху приехал в штаб-квартиру из расположения полка с плановым отчетом. Эти регулярные визиты уже давно не вызывали в нем ни страха, ни надежды — только скуку. Расслабься и получай удовольствие, только трахают тебе мозги. Когда с ним связался бригадир Цурумия — сказал, чтоб не строил планов на вечер, намечается, мол, классная вечеринка, — он насторожился. И даже присутствие в машине полковника Фрескета ощущения этого не прогнало. Наоборот, усугубило.

Он уже бывал в особняке на Мрекуллуешну, и не раз, но всегда чувствовал себя там неловко. Ему казалось, что на него там смотрят искоса. Не из-за происхождения, нет. Публика у Скенди собиралась самая разнообразная, любых званий, бывали и штатские, а по крови, массаракш, он был не ниже, чем здешние аристократы, хотя о пандейском княжеском достоинстве нынче напоминать не стоило. Но положение его, даже если забыть о пандейских корнях, было двусмысленным, если не смешным в глазах штабной шушеры. Поручик при полковничьих обязанностях — спаси и помилуй нас Мировой Свет! Бумаги о его производстве уже который месяц тормозились в соответствующих инстанциях, а самому Тоху объяснили, что война — не повод перескакивать через несколько званий. При этом спрашивали с него, как с полковника, да. Но смущали Тоху в здешнем кругу не шевроны поручика на мундире. Ему казалось, что тут брезгливо посматривают на его внешность. Он говорил себе, что это глупость, что здесь есть и другие со следами ран и ожогов — обычных, радиационных, химических, сам коммодор Скенди был ранен в бою с белой субмариной — повезло вот, лицо не задело. И все же…

Самому Тоху тоже, можно сказать, повезло. Если б Пандея отложилась и вступила в войну одновременно с Хонти, его, возможно, солдаты порвали бы на куски. Но весть об этом дошла уже после того, как полк, вернее, то, что от него осталось, выбрался из «Болотного мешка», куда загнали его атомные бомбежки. И вывел его именно Тоху, поскольку никого из офицеров — по совершенно разным причинам — более в живых не осталось. Ну разве что фельдшер. Именно Тоху сумел организовать хоть какое-то питание и лечение для солдат — мыслимыми и немыслимыми средствами. И любого, кто бы им сказал, что Тоху предатель родины и враг, солдаты бы самого порвали в клочья.

По пути к ним прибивались солдаты из других разбитых частей — и Тоху сумел их вывести к Столице на каком-то немыслимом напряжении сил, ибо хватанул порядочную дозу радиации. По прибытии в столичный регион он свалился, и фельдшер доставил его в госпиталь, где скорее всего Тоху бы и сдох — там было слишком много больных и раненых, чтоб всякий облученный прапорщик мог получить должный уход. Но тут Тоху заинтересовались органы — не всякий сумеет так нагло нарушить субординацию, да уж не шпион ли он? Прежде чем проверить, его перевели в ведомственную больницу, где и подлечили. По проверке Тоху, к собственному удивлению, получил не срок и не пулю, а повышение в звании и уведомление о том, что он награжден орденом Дубового венка третьей степени (правда, сам орден ему так и не вручили). Кроме того, он узнал, что из той орды, что он привел с собой, сформирован отдельный пехотный полк и передан под его команду. На какой-то миг показалось, что жизнь не так ужасна и омерзительна, как была все прошлые годы, и героизм в ней должным образом вознаграждается. Но это ощущение продолжалось недолго. Потом нахлынула вот эта вся бездна дел при полной безнадежности и окружающем тотальном идиотизме.

Кроме того, ожоги, хоть и перестали представлять непосредственную опасность для жизни, заживали плохо. Корка, затягивающая их, то и дело вздувалась пузырями, и стоило огромного труда не расчесывать их — и так уже приходилось слышать в штабе брезгливые вопросы, не есть ли эти волдыри и язвы следствие какой-нибудь заразной болезни. Если добавить, что у него вылезли волосы и брови, вид поручик Тоху собою являл вполне отталкивающий. И пусть он убеждал себя, что для мужчины и ветерана это не важно, сознавать это было неприятно.

Еще во время лечения Тоху разыскал граф Цурумия. Тоху и не подозревал, что тот помнит о мимолетном знакомом. Цурумия нынче был повышен до бригадира и переведен в Столицу. О переводе своем он, впрочем, отзывался с руганью и говорил, что это означает лишь, что с полетами закончено. Цурумия и ввел Тоху в круг барона Скенди, где обнаружились весьма и весьма интересные личности — и среди них еще один давний знакомый. Тавас судьбой полковника Муца не интересовался (возможно, ему и так было о ней известно), разговоры здесь — помимо пьяных загулов с песнями и драками — шли совсем на другие темы. Тоху чувствовал — назревает нечто, о чем думают все, но не говорят вслух, и беспокойство не оставляло его.

Он знал всех, кто собрался нынче вечером у барона, но не хватало еще одного человека, который обычно появлялся вместе с Пелке Ругой. Наконец появился и он — округлый мужчина в мятом костюме из хорошей шерсти, в квадратных очках, скрывающих узкие темно-серые глаза, с растрепанными рыжеватыми волосами. По возрасту он был примерно равен остальным, но званием, в переводе на общевойсковые, превосходил всех, кроме разве что Цурумии.

Инженер-полковник Чак Ода. Глава лаборатории «Сигма» при Имперском институте особых исследований, одном из самых секретных заведений в Столице. Школьный друг Руги. К нему инженер-полковник обратился, а не к хозяину.

— Ну что, все в сборе? — И, получив утвердительный ответ, уселся за стол, плеснув себе вина.

— Господа офицеры, — сказал Руга, — полагаю, все вы поняли, что сегодняшняя наша встреча носит не обычный характер. — Кто-то хмыкнул в ответ, кто-то кивнул. Лицо Фрескета, страдавшего после контузии сильнейшим нервным тиком, болезненно дернулось. — Я разговаривал с каждым из вас и знаю, что мы придерживаемся общих взглядов на сложившуюся ситуацию…

— А не боишься, Пелке, что об этой встрече прознают в некоторых известных конторах? — съязвил Цурумия.

— А представители этих контор тоже здесь и рискуют точно так же… Все мы знаем, что Империя рушится, и если не начать действовать, стране и всему миру придет конец. Времени почти не осталось.

— Итак, мы замышляем государственный переворот, — тонко улыбнувшись, заметил председатель трибунала.

— Спасибо тебе, Тавас, за это «мы», но дело не только в смене власти. Для того чтобы навести в стране хоть какой-то порядок, нужно прежде всего остановить войну. Нынешние власти на это не пойдут, но на это не пойдут и наши противники. Ситуация такова, что, если мы сдадимся, это никого не спасет. Но сможем мы предпринять действия, которые отбросят врага хотя бы к границам прежней метрополии? Проблема не только в ресурсах. Проблема в людях. Население совершенно обескровлено тем, что пришлось перенести за последнее десятилетие. У людей не осталось сил, а главное — желания бороться.

— Пассионарность угасла, — пробормотал Тоху, припомнив основательно забытые университетские лекции.

— И ты созвал нас для того, чтобы об этом сказать? — бросил Фрескет. — Что ничего нельзя изменить?

— Вас созвали для того, чтобы вы узнали: изменить все можно и должно. — Руга обернулся к Оде.

Тот отставил бокал, снял очки, протер, снова водрузил на нос.

— Вы все слышали речи наших пропагандистов о чудо-оружии, которое тайно готовится в секретных лабораториях, вот-вот будет пущено в производство и переломит ход войны. От этих речей плюются и простые граждане, и рядовые солдаты, не говоря уж об офицерах. Так вот, господа, — чудо-оружие существует. Только оно совсем не таково, как его представляют штабные стратеги. Потому что, как только я просчитал последствия, то уничтожил всю документацию, а разработки перенес сюда.

— Погоди, так получается, что это ты его изобрел? — воскликнул Врер.

Ода развел руками — «ну, что поделать, если я такой гений».

— И ты мог всех спасти и молчал?

— Погоди возмущаться, капитан. — В голосе Чака Оды, обычно мягком, прорезались такие ноты, что возражать ему не хотелось. — Спасение — штука обоюдоострая. Мы с Ругой и бароном не могли рассказать вам прежде, чем я все проверю и испытаю. Теперь вы можете узнать и заодно понять, почему здесь собраны именно вы. Не потому что вы такие умные, храбрые и одаренные. Нет, мы старались подбирать умных и талантливых — но прежде всего вы обязаны этому некоторым особенностям вашего организма.

— Поконкретней, пожалуйста. — На сей раз Тавас был не склонен к шуткам.

— Всем, кто более или менее знаком с естественными науками, известно, что в человеческом мозге имеются центры, при воздействии на которые можно влиять на сознание. Вызывать радость или депрессию, боль или экстаз, внушить подопытным определенные идеи.

— Это похоже на описание действия наркотика.

— Да. В сущности, это и есть наркотик, хотя воздействовать на мозг можно разными средствами. Хирургически, с помощью энергетических разрядов. И, как выяснилось, при действии определенного излучения. А теперь скажите мне, господа, — не случалось ли вам, бывая на вечеринках в этом доме, замечать, что ваше поведение отлично от поведения всех остальных? Что прочие гости дружно несли невероятную чушь, будучи уверены в ней как в святой истине, когда вам была абсолютно ясна вся абсурдность их утверждений. И их полное единодушие… и не приходилось ли вам испытывать приступы сильной, почти невыносимой головной боли — как раз тогда, когда все остальные испытывали бурную, экстатическую радость, переходящую за грань?

— Но ведь это же из-за контузии… — пробормотал Фрескет.

— Все присутствующие здесь в недавние годы получали тяжелые ранения, — поддержал танкиста Тоху. — В приступах головной боли после такого нет ничего удивительного.

— Я не был ранен, — сказал Тавас. — Но когда все орут, поют хором, несут какую-то чушь, начинают беспричинные драки, голова заболит без всякой контузии. Даже у трезвого.

— Вы, полковник, сейчас точно описали симптомы, проявляющиеся у обычных людей под воздействием ударной дозы излучения. Они находятся в состоянии экстаза, легко переходящего в ярость. Переживают высшее счастье, заставляющее петь и кричать, но, если находящийся рядом объект будет воспринят ими как враждебный, станут стремится его уничтожить. Когда излучение не превышает установленной мною нормы, люди на внешнем уровне ведут себя адекватно, да во многих отношениях таковыми и являются. Они только становятся исключительно внушаемы. Способность к самостоятельной оценке отключается. Иными словами, они воспринимают действительность не так, как ее видят, а так, как велел некто, почитаемый как авторитет. Это верно для всех… почти для всех. Есть очень небольшой процент людей, сохраняющих ясность сознания под излучением. Почему — точно пока определить не могу, я ведь не генетик.

— Это относится ко всем нам, я верно понял? — спросил Врер.

— Да. После первых практических опытов, когда я понял, что сам отношусь к таким людям, я стал искать остальных. Найдя первых, я собрал более мощную, чем у себя в лаборатории, установку в подвале этого дома. И мы с Ругой и бароном начали просеивать тех в армейских кругах, кто был бы не подвержен действию излучения и при этом обладал бы подходящими свойствами характера. Понадобилось около двух лет, чтобы собрать вас.

— А головная боль?

— Нулевая реакция у таких, как мы, — только на нормальную дозу излучения. При ударной, увы, возникает подобный эффект. Я пока не знаю, как его исключить.

— Как мы можем убедиться, что это не домыслы и не провокация?

— Я покажу вам записи, сделанные во время вечеринок. Вы все бывали здесь и сможете убедиться, что это не монтаж. Если этого недостаточно, проведем наглядный опыт на стороже. Сможете наблюдать за его непосредственной реакцией, когда излучатель будет в режиме автоматического включения-выключения. Все равно он не вспомнит того, что творилось под ударной дозой.

— Но вы понимаете, что это значит? — снова вмешался Руга. — Представьте себе в нерасторжимости армию и народ, преисполненных полного, героического энтузиазма, и его руководителей, сохраняющих здравый рассудок и способность к трезвой оценке действительности. Такому единству не сможет противостоять никакой враг.

— А ты идеалист, Пелке, — сказал Тавас — на сей раз без свойственного ему яда. — Никогда бы не подумал.

— Пока что поле, вырабатываемое генератором, охватывает только этот дом и его окрестности, — уточнил Ода. — Но если поставить по городу ретрансляторы, оно сможет накрыть всю Столицу, в перспективе — и большие территории. Тогда ситуация, о которой говорил Руга, вполне достижима.

— И ты считаешь, что горстке полковников это под силу — не просто изменить тысячелетний ход истории государства, но остановить мировую войну? Спасти Саракш и нашу страну?

— Да хоть прапорщиков! — ответствовал барон Скенди. — Если изобретение Оды дает такую возможность, грех было бы не воспользоваться этим.

— Воистину грех, — согласился Руга. И процитировал Книгу Пророков: «Если не я за себя — то кто за меня? И если я только за себя — то чего я стою? И если не сейчас, то когда?»

Тоху вскинул на него глаза. Он вспоминал, как еще до войны его угнетали неверие и бездуховность, в которых погрязло современное общество. А в этом кругу он уже не первый раз слышит слова древних писаний. Может быть, это действительно судьба?

— Стало быть, избранные? — Неясно было, издевается ли бригадир Цурумия или утверждает всерьез. — Высшая раса?

— Ну ты же слышал, что говорил Ода, — сказал Руга. — Какой-то набор хромосом, который не всегда связан с высоким интеллектом.

— И опять же эти боли. — Фрескет вздрогнул. — Аж тошно, как вспомню…

— Вот именно, — согласился с ним инженер-полковник. — Излучение имеет широкий спектр, и не все его особенности мною изучены. Но времени у нас в запасе почти нет. Если вы придете к положительному решению, нужно будет ускоренным порядком создавать ретрансляторы, всем остальным можно заняться позже.

— И вот мы вернулись к тому, с чего начали. — Пелке Руга встал. — Империю не спасти. Но кроме Империи, есть нечто более важное. Страна и ее народ. Допустим ли мы их гибель, или примем на себя тяжкую ношу, чтобы это предотвратить? А я сразу говорю — ноша будет очень тяжела, предоставить стране катиться в пропасть гораздо легче. Но если мы преуспеем, то спасем от полного уничтожения и нашу родину, и весь мир — пусть даже мир об этом ничего и не узнает. Но даже и в этом случае нас ждет продолжительная борьба и в случае удачи — каторжный каждодневный труд.

— Значит, полной уверенности в успехе нет? — спросил Фрескет.

— Нет. Но мы будем знать, что по крайней мере попытались.

— Однако, если план удастся, какова будет форма правления? — поинтересовался Тавас. — Кто встанет во главе государства?

— Не думаю, что целесообразно сохранять институт монархии, он слишком скомпрометирован. Я не боюсь утверждать, что прежняя сословная система себя изжила, несмотря на то, что большинство из собравшихся здесь принадлежат к дворянству. Но и демократия в сложившихся обстоятельствах неуместна. Республиканское правительство, даже если и сумеет заполучить власть, не сможет ее удержать. Нужен какой-то коллегиальный орган, но достаточно жесткий.

— Значит, военная диктатура, — задумчиво произнес Цурумия. — Я тоже не вижу другой возможности. В условиях войны реальную власть представлять могут только военные.

— Но военные не могут обойтись без материальных ресурсов, — заметил Врер. — Нужны союзники в стане промышленников. Еще вчера я бы сказал, что нужно искать среди них разумных людей, сегодня — искать… как это ты, полковник, выразился… не подверженных влиянию излучения.

— Если они сохранят способность трезво оценивать происходящее, — сказал Тоху, — они поделятся с нами частью своих капиталов ради возможности сохранить целое. А те, кто не обладает этим набором генов… легко внушаемы, верно?

— И будут сами умолять нас забрать их деньги, заводы, фабрики, торговые склады. Ради общего блага. Верно схватываешь, поручик.

— Не слишком ли вы торопитесь, господа? — На лицо Таваса вновь вернулось прежнее скептическое выражение. — Такое впечатление, что мы уже делим портфели в новом правительстве. Между тем я не уверен, что все мы к завтрашнему утру живыми вернемся домой.

— Намекаешь, что мы готовы ликвидировать несогласных? — Руга нахмурился.

— Хочешь сказать, что вы не рассматривали такой вариант? Брось, Пелке, я слишком тебя уважаю, чтобы поверить, будто у тебя нет запасного варианта. К тому же сейчас это выглядело бы так естественно. Бомбежки, на дорогах небезопасно… Но более всего я опасаюсь не этого. И даже не того, что все это может быть правительственной провокацией. Извините меня, друзья, но моя работа учит не доверять людям. Даже если ими движут лучшие намерения. Особенно если ими движут лучшие намерения. Ради общего блага и спасения страны вы можете обманывать нас. И вы можете обманывать себя. Поэтому, Ода, я попросил бы тебя сначала продемонстрировать нам записи и провести опыт со сторожем… а может быть, с кем-то из прохожих и соседей. И только тогда я, да и все остальные, скажем, что мы готовы предпринять ради будущего страны. Потому что если вы правы, появилась надежда, что у нее оно есть — это будущее…

4. Большая игра

ДОЗ и контрразведка.

Глава Департамента Общественного Здоровья не верил в шпионов. Довольно странно для человека, который призван помимо прочего этих шпионов выявлять — и успешно выявляет на протяжении многих лет. То есть при начале правления нынешнего режима какие-то шпионы были, не могли не быть, оставались еще с прежних времен. Но ими тогда занимался Филин. Однако, когда его не стало, часть функций его учреждения была ликвидирована — поскольку стало ясно, что разведка в нынешних условиях работать просто не может, а частично временно переданы Волдырю. И поскольку нет ничего более постоянного, чем временное, так за ним и остались. Волдырь прекрасно понимал, что общественному мнению шпионы необходимы, что они прекрасно вписываются в созданную нынешней властью картину мира, что именно на них вкупе с выродками легко списываются все трудности и проблемы. Только вот откуда им взяться, шпионам-то? Обычный человек, не выродок, под излучением работать не сможет, оно же на всех действует одинаково, будь ты хоть пандеец, хоть хонтиец, хоть островитянин, хоть выходец из далеких стран, названия которых давно стерлись с карты. Все равно в тот же день будешь кричать славословия Неизвестным Отцам. Выродки — это да. Есть все основания думать, что иные выродки, в массе своей ненавидящие правящую элиту и в безграничном самомнении полагающие, что весь существующий строй задуман и существует для того, чтобы их, выродков, угнетать, с охотой шпионили бы для соседей. Но Волдырь не был склонен считать соседей идиотами. Будь там у власти одни идиоты, не продержались бы Хонти и Пандея столько времени. И они, конечно же, охотно прикармливают наших террористов. Но кто поручит выродкам серьезную оперативную работу, когда они выявляются на раз? А в Островной Империи… бес его знает, на что они там способны в Островной, но из-за расположения ее не смогут наши выродки пойти с ними на контакт.

Короче, реальных шпионов у нас нет и быть не может. А общественное мнение их требует, и руководство тоже. Так в чем проблема? Сами сделаем этих шпионов, сами поймаем и сами накажем.

Он редко шел на такие ухищрения, как Умник, который придерживался тех же взглядов, что и Волдырь, но в силу своего характера предпочитал многоходовые интриги и хорошо продуманные провокации. Зачем, спрашивается, внедрять агентов в подполье, разыгрывать мнимую вербовку и фабриковать многотомное досье, когда после пары часов в подвале ДОЗа, после доверительной беседы с Сано, Кавой или с кем-то еще из сотрудников-родственников Волдыря любой даст признательные показания, которые потянут на расстрел. Или на двадцать лет перевоспитания. В общем, на что скажете, на то и потянет. А мы тем временем займемся действительно полезным для государства делом — например, арестами боевиков, взращенных и обученных в созданных хонтийцами специальных лагерях.

Умник его понимал — в этом Волдырь был уверен, несмотря на большую разницу в их характерах и воззрениях. А вот понимает ли его Канцлер, глава ДОЗа уверен не был. Столько лет проработав на своем посту, Волдырь убедился — в замыслах Канцлера может разобраться только сам Канцлер. Будь он просто безжалостным тираном, каким видит его кое-кто из нас, — давно загрызли бы свои же. Будь он только интриганом, до которого Умнику еще расти и расти, запутался бы в собственных интригах. Но Канцлер умел сочетать эти качества. Он мыслит… сложно. И это удерживает его на плаву. И что нужно было Канцлеру, когда он разграничил расследование, Волдырь пока угадать не мог. Казалось бы, все проще простого, разделяй и властвуй, а еще лучше — страви между собой руководителей конкурирующих ведомств, и будет им не до того, чтоб умышлять против главы правительства. И, разумеется, план Канцлера включал и этот аспект. Но есть и что-то еще, только что? Не исключено, что он сравнивает наши с Ловкачом возможности, взвешивает… я столько раз ему твердил, что ДОЗ и контрразведка дублируют друг друга, что оба ведомства надо объединить, но не исключено, что это же твердил и Ловкач — для своей, ясное дело, выгоды. И вот Канцлер, предположим, решил-таки слить оба Департамента, а во главе поставить того, что лучше себя проявит.

В одном можно быть уверенным: Канцлер никогда не сделает того, что будет во вред власти — его личной и всего режима. За долгие годы на своей должности Волдырь изучил слабости своих соратников — мелкие, крупные, гнусные, страшные, стыдные, комические. За Канцлером ничего такого не водилось. Никаких слабостей. Его волновала только власть.

Это и есть его главная слабость, на этом и следует сыграть. Пока Ловкач ищет или фабрикует своих мифических шпионов, надо представить обстоятельства так, чтоб Канцлер убедился — реальный внутренний враг гораздо важнее мнимого врага внешнего. Кстати, это чистая правда.

Султан будет проводить свое внутреннее расследование на предмет того, кто протолкнул наверх идейку с проектом, — чушь собачья и чепуха. Это не его профиль деятельности. Выгоду он чует, да и то не слишком, если его этот ученый крысак сумел опустить. А уж следствие предоставь профессионалам. А вот для нас выгода в том, что этот проект провалился, есть прямая. Все слышали, что Канцлер дал санкцию на проведение следствия, и не было несогласных. Теперь есть возможность взяться за жирных котов из Союза и «Децимы», к которым раньше даже Волдырю приходилось приближаться с осторожностью. Кто-то из них замыслил пролезть на самый верх, войти в ряды правящей элиты, а там — кто знает? Волдырь заподозрил бы и самого Султана, у него достаточно средств, чтобы свалить если не Канцлера, то Графа, но брюхом чуял — не он. Султана, конечно, проверить должно, непогрешимых у нас нет, однако наверняка это кто-то помоложе, кто во время войны еще пешком под стол ходил, а теперь локти грызет от злобы, что не поспел к разделу пирога, не вошел в ряды Великих Неизвестных. Таким всегда мало того, что они уже имеют — сколько бы ни имели, — и никак они не могут дождаться, пока старшие не уйдут сами. И есть нехилая вероятность, что террористов наших подкармливают не только хонтийцы с пандейцами, а и собственные, кровь от почвы, промышленники. Кому не выгодно, чтоб в нужный момент рвануло у конкурента? Это вам не мифическое «хонтийское золото», здесь мы знаем, откуда средства берутся.

Ну, потом-то мы, разумеется, слепим из виновных каких угодно шпионов, а Умник проведет, как положено, показательный процесс, а то и не один. Но прежде все нужные показания попадут к Канцлеру. И тогда я тебя раздавлю, Ловкач. Сколько бы раз ты ни пытался покушаться на мою жизнь, мразь такая.

И еще этот Странник. Мелочь, а неприятно.

Ну, ничего. Связаться с информационным отделом. Поднять, кто имел хоть какое-то касательство к проекту «Золото». И — копать, копать, копать.

* * *

— Шпионская сеть? — сухо спросил Канцлер. — Ты это серьезно, Странник? А то ведь ты шутник, мне сообщали.

— Шутник. Но здесь мне не до смеха.

— А вот кое-кто из наших мне годами талдычит, что под излучением шпионов нет и быть не может.

— Я даже знаю, кто это талдычит.

— Волдырь, кто же еще, массаракш! — выплюнул Ловкач. — Тупая жирная скотина!

Хотя главным специалистов в государстве по шпионам вроде был он, Канцлер с самого начала беседы как бы отодвинул его в сторону. Поскольку Странник проявил себя как союзник и вообще полезен был, приходилось терпеть. Но тут Ловкач не выдержал и вклинился.

— Отчего же? — отозвался Странник. — На своей должности он вполне уместен. Но он не способен представить того, что не входит в прямую сферу его обязанностей. А чего он представить не может, того для него и не существует.

— По-твоему, у Волдыря не хватит воображения представить шпиона?

— Опять-таки, на его работе воображение — оно и вредно. А шпионов лучше не представлять, а ловить. Но я о том, что он не может вообразить причины, по какой в нашем обществе шпионы могут существовать.

— И какова же это причина?

— Если б я занимался сочинением дешевых книжонок, то сказал бы, что шпион должен иметь иммунитет против излучения. Вообще. Но поскольку я не сочинитель, а ученый, и знаю, что таковых не существует, причину назову гораздо более простую. Тебе термин «нейролингвистическое программирование» что-нибудь говорит?

— Нет. Уж потрудись объяснить это старику. А заодно с чего это ты, такой весь ученый, педант и книжник, полез ловить шпионов.

А ведь между ними действительно большая разница в возрасте, подумал Ловкач. Канцлер должен быть старше лет на двадцать. А по виду и не скажешь. Канцлер — он из тех, кто еще в юности засох, человек без возраста. А Страннику явно наплевать на то, как он выглядит. Впрочем, с такой-то вывеской… Да еще и лысый он не хуже Волдыря. Наверное, тоже большую дозу радиации хватанул.

— Чтобы не пускаться в слишком густые дебри, скажу — это направление в психологии, которое описывает субъективную реальность с помощью речевых моделей. И благодаря этому воздействует на поведение человека, вызывая ту или иную реакцию. При старом режиме нейролингвистическое программирование практиковалось для лечения нервных расстройств, фобий, вредных привычек вроде пристрастия к курению. Такая игрушка для зажравшихся богачей, сказал бы среднестатистический добрый обыватель. И в чем-то был прав. Потому что после падение Империи этот раздел психологии был заклеймен как лженаучный, специалисты пошли на перевоспитание… был такой профессор Аллу Зеф… впрочем, не важно… книги по теме уничтожены. А ведь с такой методикой можно не только от курения отучать…

Ловкач ничего из вышесказанного не понял, однако недавний опыт приучил его: заумная дребедень, которую несет Странник, может оказаться очень полезной. Канцлер, во всяком случае, слушал чрезвычайно внимательно.

— То есть это нечто вроде гипноза? — спросил он.

— По своим последствиям — да. Но для того, чтобы загипнотизировать человека, нужно обладать кое-какими врожденными свойствами, которые не так уж часто встречаются. Для того чтобы добиться от него определенных реакций, достаточно неплохо разбираться в психологии.

— То есть, по-твоему, хороший психолог нейтрализует действие излучения?

— Нет, не так. Нейтрализовать действие излучения, пока человек находится в поле его действия, невозможно. Но вот использовать его ради своей выгоды — вполне.

— Ты еще скажи мне, что мы все так делаем.

— Мы привыкли, что добрый гражданин нашей страны запрограммирован на подчинение правительству. Он управляем, и переубедить его в том, что мы действуем не на благо отечества, невозможно. Равно как невозможно убедить его, что во всех бедах повинен кто-то, кроме выродков, каковые есть хонтийские, пандейские или островные шпионы. И сотрудники наших доблестных органов автоматически полагают, что любой человек, если он не выродок, попади он на нашу территорию, а значит, под излучение, будет считать так же. Только если его изначально убедить в том, что все зло от нас, а рыцарями в сияющих доспехах является, к примеру, консулат Хонтийской Унии или Народные Синдики Хонтийской Лиги, никакое излучение его в обратном не убедит. Оно только усилит первоначальное убеждение, и вера объекта станет фанатичной. Более того. Наличие программирования предполагает возможность перепрограммирования. То есть нельзя внушить гражданину нашей страны, что мы — это зло, но можно его убедить, что некие предпринимаемые им действия направлены в нашу пользу.

— Интересно, — медленно произнес Канцлер. — Мы всегда исходили из предположения, что гипотетические вражеские шпионы — это непременно выродки. Но, исходя из твоих слов, получается, что это обычные люди.

— В основном, я полагаю, — да. В принципе нельзя исключать, что среди шпионов есть выродки, но это местные уроженцы, а не засланные чужаки. Поскольку за пределами действия поля вычислить выродка нельзя. А вот под излучением он вычисляется слишком легко, потому не думаю, чтоб наши соседи, создавая разведывательную сеть, пошли на такой риск. Поэтому вряд ли выродки среди этой публики играют решающую роль. А теперь отвечаю на вопрос, почему я, ученый, этим занялся. О том, что вражеский шпионаж представляет реальную опасность, мы сейчас рассуждать не будем, верно? Так вот, занялся именно потому, что я ученый. Моя сфера деятельности — изучение поля во всех его проявлениях. Я проверяю последствия действия излучения на человеческий организм. Все вероятные последствия.

— Говорят, пыточные камеры Волдыря — детская площадка в сравнении с этими твоими проверками.

— Говорят, — спокойно подтвердил Странник. — Кое-какое практическое применение эти проверки уже получили. Например, теперь мы знаем, что наличие излучения не гарантирует безопасность от шпионажа. Но это не главное. Шершень был гений… к сожалению, я его не застал… но даже гений не может знать и предугадать все. Я должен выяснить, где проходят границы воздействия, для того чтобы создать от этого воздействия защиту. Вот и все.

— А шпионы, выходит, у тебя вроде подопытных кроликов?

— Скорее, хомячков. — Странник усмехнулся.

— Что ж, в твоих словах есть логика. Работайте, господа, и надеюсь, что эта работа принесет результаты. Помните, цвет нации надеется на вас. — Канцлер кивнул, отпуская начальника контрразведки и главу ДСП.

Только когда они спустились на первый этаж, Ловкач позволил себе извлечь из кармана носовой платок и промокнуть лоб.

— Удалось! Удалось, массаракш! Я до конца не был уверен…

— И напрасно. Я же сказал — играем наверняка.

— Но переубедить Канцлера… при том, что Барон и Султан были за проект… и еще Волдырь, сука такая, жаль, что Ноготь его не грохнул…

— Ты еще скажи, кто Ногтя натравил. Тут же камеры слежения кругом, порадуй Папу. И не расслабляйся, он ясно дал понять, что лично будет держать дело на контроле.

Ловкач, неплохо себе представлявший, что такое личный контроль Канцлера, сглотнул.

— Но ведь ты же найдешь этих шпионов? — жалобно спросил он. — Ты же говорил.

— Не ной. Вроде худой, не Волдырь, а трясешься, как студень. Сказал — вычислю, значит, вычислю, как и раньше тебе я их находил. Техподдержку я обеспечу, но мне нужны люди.

— Насчет этого не беспокойся, сколько агентов запросишь, столько и предоставлю.

— Ладно. А сейчас не обессудь, работа у меня. Основная.

— Связь будем держать как раньше, через Тапу.

— Договорились, сообщу, что понадобится.

Как и прочие представители элиты, Странник приехал на встречу не один. Однако малосимпатичный краснолицый толстяк, дожидавшийся главу Департамента Специальных Исследований в машине, сильно отличался от лощеных референтов и могучих охранников. И то — держали его на службе не за внешние достоинства и не за мускулы, а за способность добывать и анализировать информацию. Он, кажется, совсем не был удивлен, что его шеф благополучно покинул особняк, и даже не стал спрашивать об итогах совещания.

Странник сам сел за руль — шофера он брал с собой только в исключительных случаях — и, когда они выехали на Парковую, сказал:

— Работаем по плану «Штабс-капитан».

— А хонтийцы? — деловито осведомился толстяк. — Из подполья сообщают: вброс агентуры именно со стороны хонтийской границы.

— Не наша публика. Никакие это не агенты, Фанк. Террористы из хонтийских лагерей. Провокаций, конечно, ждать следует. Но с этим и Волдырь разберется. Заодно некогда ему будет нас пасти. А мы будем искать настоящих агентов. Которых поставляет нам Островная Империя.

— А вам не кажется, шеф, что островные агенты — это что-то из области мифологии?

Странник смотрел на дорогу — они покинули Парковую, и прежде чем выберутся на скоростную трассу, а затем на Лесное шоссе, ведущее к Департаменту, придется постоять в пробках. Ничего, время до вечернего сеанса еще было.

— Проблема в том что все, исходящее от Островной Империи, — из области мифологии. Что мы, в сущности, о ней знаем? Абсолютно закрытое государство, не идет ни на какие развернутые контакты и конфликты, даже во время мировой войны они не высаживали сухопутных войск и не продвигались в глубь континента. Такое впечатление, что они могут существовать только рядом с морем… В тех же контактах-конфликтах, которые имели место, реципиенты свидетельствуют о нечеловеческой жестокости… хотя жестокость — свойство исключительно человеческое. Поэтому плодятся эти мифы… корабли-призраки, мертвые моряки, а если не мертвые — то не сдающиеся в плен, а бросающиеся на мечи с криками «Государю императору виват!». Только, видишь ли, не верю я в полную закрытость в век развитых технологий. Они действуют по каким-то иным, отличным от наших, логическим законам, и я хочу эту логику понять. Потому что — уверен — от нас-то они отгородились, а за нами наблюдают. Имеют на континенте глаза и уши. Мы о них ничего не знаем, а они о нас — если не все, то многое. Меня такая ситуация никак не устраивает. Наилучшим решением вопроса было бы размещение своей агентуры на островах, но наша разведка в нынешних условиях практически разучилась работать. Значит, остается найти островных агентов и получить от них как можно больше информации. Любым способом.

Фанк покачал головой. Такая идея ему в голову не приходила. Среди порученцев Странника он определенно мыслил на ход дальше собеседника, но шеф — на несколько ходов, причем в сеансе одновременной игры со многими соперниками. Поэтому Фанк служил ему с усердием, хотя это всегда было тяжело, а часто — более, чем часто — попросту опасно.

— И вся слава достанется Ловкачу, — его толстые губы брезгливо искривились, — этому ничтожеству…

— Конечно, он ничтожество. Но пока что он мне нужен. Точнее, не он, а его ресурс. Для развернутой операции у меня не хватает людей необходимого склада. Мой Департамент — научная организация, и я не собираюсь использовать ученых в качестве оперативников.

Не «не могу», не «не хочу», отметил Фанк. «Не собираюсь».

— А после, — продолжал Странник, — когда эта контора будет у меня в кармане, можно будет заняться настоящей работой.

— То есть?

— Дебилом не прикидывайтесь, включите мозги. Что в нашей хранимой Мировым Светом стране наиболее засекречено?

Дальше Странник продолжать не стал. Пробка впереди вроде бы начала рассасываться, и он прилагал внимание и усилия, чтобы вырулить из нее первым. Он такой. Без мигалки, без шофера, но прорвется сам.

А Фанк не задавал более вопросов. Он чувствовал себя как ученик средневекового алхимика, которому мэтр сообщил — я нашел способ создать универсальную субстанцию, превращающую навоз в золото. Осталось лишь немного его доработать. И голодный, оборванный, покрытый паршой ученик дрожит от восторга, представляя, как они с мэтром вылезут из нищеты, расплатятся с долгами, будут каждый день жрать от пуза. И еще станут королями мира, да! В отличие от того ученика Фанк был немолод, опытен, не верил ни в богов, ни в бесов, ни в Мировой Свет. И прекрасно сознавал, какие трудности их ожидают. Но ничего не мог с собой поделать. Любой выродок жаждет избавления от чудовищных приступов боли. А они неминуемы, как смерть… даже хуже. Потому что смерть приходит лишь однажды, а приступы скручивают тебя дважды в сутки, и так изо дня в день, из месяца в месяц, годами, беспросветно, не важно, где ты находишься — в лагере, где тебя морят, как хонтийского шпиона, в глухой деревне, где ты прячешься от ищеек ДОЗа, в кабинете банкира или кресле генерального прокурора. Бежать? Но куда — в джунгли или пустыни, куда еще не протянули цепь башен-трансляторов. Там ты от головной боли избавишься. Вместе с головой. Если не прикончат мутанты, сдохнешь от радиации. За границу? А кому там нужен беженец в ином качестве, чем потенциальный террорист-смертник? И ради возможности избавиться от мучений — пусть временно, пусть ненадолго — выродок пойдет на что угодно. Он будет лгать и убивать, вывернется из собственных кишок, а тот, кто пообещает это избавление, станет героем, вождем и образом бога на Саракше. Казалось бы, правители наши должны понимать это лучше, чем кто-либо, — и сами ведутся на эту приманку, как распоследний житель трущоб. Рефлекс, говорит Странник, естественная реакция организма. Ему виднее, он ученый. Фанк всегда подозревал, что самые страшные люди в мире — не военные, а ученые. И это прекрасно. Потому что только Странник посмеет сделать то, о чем другие боятся даже думать.

Самый засекреченный объект в стране — Центр, откуда передается излучение. Месторасположение его известно Канцлеру, ну, может, еще одному-двум людям в стране. Остальные используются втемную, как выродки, так и нормалы. И если подумать, какие перспективы открывает контроль над Центром… все учения пресловутых средневековых алхимиков об универсальной субстанции, все мечты их восторженных учеников покажутся детским лепетом.

Наверняка в настоящее время там такая защита, что ни один человек — независимо от того, выродок он или нет, — не сможет не только перехватить управление Центром, но даже приблизиться к нему. Иначе вряд ли Канцлер удерживал бы своих соратников в узде столько лет. Но областью исследований Странника и всего вверенного ему Департамента является защита от излучения. Как только такая защита будет найдена, невозможное станет возможным.

Но прежде надо узнать, где расположен Центр. А для этого Страннику необходим полный контроль над контрразведкой. Значит, будем ловить шпионов…

ДСИ был привилегированным научным учреждением с момента своего основания, но по-настоящему расцвел три года назад, когда Странник принял пост здешнего главы. Ассигнования увеличились, и Фанк готов был бы съесть свою шляпу — если б он носил шляпу, — если после нынешнего совещания Странник не выбьет новые. И если б деньги шли только на научные исследования! Нет, огромные средства уходили на общее благоустройство Департамента и жилищное строительство — Странник, видите ли, считал, что все его сотрудники вместе с семьями должны обитать на подведомственной территории, дабы никакие бытовые мелочи не отвлекали их от научных трудов. И добился своего. А как иначе? При Страннике Департамент оброс новыми отделами — нейрофизиологическим, динамических колебаний, прикладных исследований микрочастиц, биохимическим, — и поди докажи, что каждый из них не является необходимым для целей и задач Департамента. Странник вылавливал подающих надежды ученых не только в столичных институтах, он притаскивал новооткрытые таланты из самых неожиданных учреждений, а также из своих многочисленных поездок по стране. И все они находили условия не только для творческой работы, но и для комфортного проживания, они могли не беспокоиться о собственном здоровье и образовании для своих детей, о достойной плате и говорить нечего. Все проблемы оставались там, снаружи, за железной кованой оградой. Департамент и так-то находился в стороне от города, а постепенно о существовании последнего вообще забывалось. Особенно молодежь, вскормленная Странником, и не помнила уже, что бывает по-другому. Город в городе, государство в государстве — вот что являл собой ДСИ. Около полутысячи человек, глубоко преданных своему директору, — и не надо было никакого излучения, чтобы добиться этой преданности. Иногда Фанк считал их личной гвардией шефа, иногда — в минуты дурного настроения, которое бывало у него гораздо чаще хорошего, — оранжерейными цветочками, от которых нет никакой практической пользы. Но кто он такой, чтобы спорить с шефом? А того, при всех его научных знаниях, кабинетным ученым не назовешь никак, что бы ни думали на этот счет прочие представители элиты.

Однако насущную проблему Странник обозначил точно. Полтысячи человек, а тех, с кем можно работать в необходимом направлении, — сочтешь по пальцам. Причем в их число не входил, собственно, заместитель шефа. Шофер вот входил, а заместитель директора — нет. Головастик был административным работником, усажен в кресло заместителя еще в незапамятные времена, с обязанностями своими справлялся неплохо, и Мадо, секретарь шефа, отслеживала, чтоб он из круга этих обязанностей не выходил. Разумеется, Странник знал, что Головастик в частном порядке информирует о происходящем Умника. Догадался бы, даже если б Мадо не прослушивала его разговоры. Но не предпринял ничего, чтоб Головастика ликвидировать. Всегда полезней знать, кто у нас здесь информатор, чтобы слить через него необходимую дезу, объяснил он. Вдобавок Умник пока не создает нам проблем и даже может быть полезен. Этим Странник отличался от других представителей элиты, известных Фанку, — он в первую очередь думал, как получить от человека максимум пользы. Одни считали это безжалостностью, Фанк — здоровой практичностью.

О первоначальных шагах по плану «Штабс-капитан» (Фанк не знал, с чего бы такое название, но интересоваться не стал) Странник велел поговорить с Мадо. Не в приемной, а в ее коттедже на территории Департамента. Рабочий день уже закончился, Мадо, надо думать, уже получила необходимые указания. А что сотрудники в свободное время ходят друг к другу в гости, так здесь так было заведено и не вызывало пересудов. «Прямо как до войны», — умилялись те, кто был постарше. Впрочем, о том, что здесь многое «как до войны», Фанку нередко приходилось слышать. Нет, здесь не сожалели о проклятом старом режиме. Но чистый воздух, деревья, зелень, занятия спортом, игры, милая, ни к чему не обязывающая болтовня в нерабочее время — где еще такое увидишь?

Но Мадо не склонна была умиляться, хотя и принадлежала к числу тех, кто помнил, как было «до войны». Эта бледная, внешне ничем не примечательная женщина лет сорока с небольшим очень мало напоминала секретарш, работавших у прочих больших начальников. В Департамент она попала задолго до Фанка и даже до нынешнего директора. Была лаборанткой в отделе прикладных физических исследований. Она была выродком, но в ДСИ работали и такие, если они попадали в реестр «полезных государству». Странник после вступления в должность ознакомился с личными делами всех тогдашних сотрудников и произвел некоторые кадровые перемещения. Так Мадо стала секретарем шефа.

Впрочем, не все в ближайшем окружении шефа являлись выродками, как Фанк и Мадо. Некоторые нормалы, как установил Фанк, даже были осведомлены не только об излучении, но об истинном назначении башен. Не иначе, сам шеф и осведомил — ради того, чтоб использовать в своих целях, «перепрограммировать».

В любом случае на данном этапе Мадо и воплощала собой ту техподдержку, которая необходима была операции. И ее коттедж не стоило представлять типичным обиталищем старой девы — с вышитыми подушками, фестончатыми занавесками на окнах и полками книг, между страниц которых хранятся засушенные цветы. То есть полки книг там, конечно, были — но стояли на них не любовные романы, а выходившие ограниченными тиражами монографии по некоторым сугубо прикладным областям естественных наук. И еще коттедж был напичкан разной хитрой техникой, которую не во всякой лаборатории увидишь.

Сама Мадо, когда пришел Фанк, сидела в наушниках, и он сомневался, что слушает она музыку, хоть популярную, хоть классическую. Он сразу прошел на кухню, чтоб заварить себе чаю, — хозяйка гостеприимством не отличалась, зато в отличие от многих женщин не ревновала гостей к своей плите. Подумав немого, Фанк, заварив чай, нарезал еще и бутербродов и вернулся с добычей в гостиную. Мадо сняла наушники и с усталым видом терла виски. Да уж, наши бедные головы болят не только во время сеансов…

— Ловлю радиосигналы на всех возможных частотах, — ответила она на невысказанный вопрос. — Вообще-то этим должна заниматься наша доблестная контрразведка, но у них, видишь ли, техника не такая чувствительная.

— Шеф считает, что агенты связывается с Островами по радио.

— Возможно. Нас уверяли, что сигнал на таком расстоянии не ловится. Но кто знает, какие там у них сейчас технологии? Островную Империю война задела по касательной. В любом случае связь должна быть…

— …и мы должны проверить все возможные каналы, ясно.

Мадо вздохнула.

— Мне еще повезло. Зарра вон жалуется — шеф велел ему «ящик» смотреть. «Волшебное путешествие».

Фанк удивленно приподнял брови. У сотрудников ДСИ телевидение было не в чести, а такая чушь, как это ежевечернее шоу, в особенности.

— И тем не менее. Не только текущие передачи, но и записи старых. Шеф уже нажал на какие-то кнопочки, архивные записи завтра привезут.

Фанк уже привык к тому, что идеи шефа, на первый взгляд кажущиеся совершенно бредовыми, приводят к вполне полезным результатам. Он даже догадывался, зачем это нужно. «Волшебное путешествие» делалось по материалам мозгового сканирования людей, страдающих разнообразными психическими отклонениями. Кто-то из предшественников Странника на посту директора ДСИ доказал, что это значительно дешевле, чем снимать кино, как делалось при старом режиме. Между тем население нуждается в развлечениях, и оставлять добрых граждан без подобных передач нельзя. Как ни странно, шоу оказалось в числе самых популярных программ, если не окончательно вытеснив с телевидения сериалы, то значительно потеснив их в сетке вещания. Однако не все фантазии психопатов представляли собой зрелищный интерес. Одни были унылы и скучны, другие, наоборот, настолько жестоки, что цензура бы их ни за что не пропустила. Поэтому руководство Специальной студии, занятой производством «Волшебного путешествия», всегда было готово вцепиться в очередного пациента, чей мозг порождал оригинальные видения, — откуда бы этот пациент ни поступил. Вероятность, что среди них окажется агент Островной Империи, была очень мала, но все же исключать ее не приходилось. И Зарра как спец по сканированию мозга сможет отличить образы, не свойственные нашим согражданам. Однако ради этого пересматривать весь этот бред… Даже с учетом того, что передачи часто повторяются… Заре остается только посочувствовать.

Мадо продолжала:

— Кроме того, шеф считает, что контакты не обязательно должны осуществляться через радиосвязь. Я не знаю, ты в курсе или нет: до войны была в Столице информационная сеть…

— Ну да, соединяла текст-процессоры и вычислительные машины. Но она же была кабельная, не могли же с Островов сюда провода протянуть!

— Шеф говорит, что подобная связь может быть и беспроводной. К этому все шло уже тогда, и в Островной Империи могли достичь нужного уровня. Однако у нас тоже есть наработки в этом направлении. — Под «нами» Мадо явно имела в виду не страну, а ДСИ. — Короче, я этим займусь. А тебе остается самое традиционное…

— …и самое муторное. Ничего, я привык. Будем добывать информацию по старинке, путем слежки, опроса свидетелей и анализа данных.

— Сейчас приедет Петушок, привезет списки и документы… ага, похоже, вот и он. — Машины на территории Департамента, если они не принадлежали сотрудникам, парковались на специальных стоянках, но на мопедах можно было подъезжать к личным коттеджам, и Мадо услышала характерный треск двигателя.

Спустя несколько минут в гостиной появился еще один гость — молодой, невысокий и старавшийся по этой причине задирать голову с высокого зачесанными рыжими волосами. Тапа-Петушок был одним из сотрудников контрразведки, прикормленных Странником. С самого начала сотрудничества между главой ДСИ и Ловкачом он и его напарник, закономерно прозванный Курой, отвечали за контакт между двумя ведомствами. Однако постепенно, вроде точно выполняя приказы Ловкача, они оба превратились в агентов Странника.

Он кивнул Фанку и выложил из планшета папку с распечатками.

— Здесь списки, которые запрашивали. Странник ведь еще на прошлом проекте про это думал, верно? Те, кто имеет отношение к военным поставкам и государственным заказам. Их семьи, круг общения. Сообщения прибрежных патрулей, а также противомутантных бригад, хоть и не знаю, зачем это надо — мы ж не мутантов ищем.

— Кто знает, может, там и мутанты есть. Хотя скорее всего там фиксируются данные о нелегальном переходе границы.

— Тоже верно. Не знаю уж, по какому принципу ты будешь инфу отсеивать, но пока что народу под подозрение подпадает немало. И если хоть десять процентов из них действительно вражеские агенты…

— …то скажут, что контрразведка все эти годы занималась Мировой Свет знает чем. Пусть это, Петушок, тебя не волнует, публика шпионские процессы видит регулярно, а правительству Странник данные представит в нужном свете. Ты мне лучше вот что скажи — в этих твоих досье указано, кто из фигурантов выродок, а кто обычный?

— Обижаешь, конечно, указано. А с чего ты спрашиваешь?

— Есть одно соображение. Возможно, оно поможет отсеять нужные кандидатуры… хотя несколько противоречит утверждениям шефа. Я завтра с ним это обговорю. В любом случае за объектами понадобится плотная слежка.

— Да понимаю, что побегать придется. И еще вдобавок нет у нас гарантий, что при этой плотной слежке не столкнемся мы с ребятами Волдыря. Броня и секира — псих известный, но не полный идиот.

— Психи — в Специальной студии, — проворчал Фанк. — А в ДОЗе — индивидуумы, склонные к маниакальным расстройствам.

— Все-таки жаль, что Ловкачу не удалось его убрать. И еще Странник зачем-то велел секретаря Ногтя предупредить — зачем? Все равно ведь Волдырь его повязал.

— Потому что иначе повязал бы Волдырь ушлепка слишком рано. А нам это было ни к чему.

— Страннику виднее, конечно… ладно, мы с Курой пока ведем тех, кто по военной линии, насчет остальных — сообщишь.

Соображение, которое пришло в голову Фанку, заключалось вот в чем. Все находящиеся на свободе выродки должны были состоять на строгом учете в государственных органах. В особенности если они имели легальную работу и проживали в Столице или крупных городах. Чтобы получить подобные привилегии, как упомянуто, они должны были проходить по категории «полезный стране выродок» вроде самого Фанка и Мадо. К таковым относились высококлассные специалисты в некоторых, порою достаточно узких сферах деятельности (врачи, учителя и прочие гуманитарии сюда не попадали) либо работающие на те же органы.

Если человек, чье имя стоит в списке, подпадает под вышеназванную категорию, пока отодвинем его в сторону. Возьмемся за тех, что обозначены как нормальные добрые граждане. И тупо, путем вышеуказанной слежки проверяем, являются ли они таковыми. Это легко. Во время сеансов незарегистрированный выродок всегда будет прятаться от человеческих глаз. По правде сказать, и зарегистрированному-то лучше в этот момент добрым гражданам не показываться — разбираться не станут, могут забить насмерть. Конечно, что выродок, что нормал во время лучевого удара неадекватен и слежки производить не может. Ну так техника-то у нас на что? Поставишь мини-камеру или «клопа», потом снимешь показания.

Фанка, кстати, нисколько не мучали угрызения совести за то, что он, возможно, будет отлавливать и подведет под суд других выродков. В жизни и без того мучений достаточно, еще и на совесть рассеиваться — никаких сил не хватит. Солидарность выродков? Это только обычные граждане, сиречь болваны, считают, будто все выродки заодно. Какая может быть солидарность, когда одни правят государством, а другие парятся на каторге. Сам Фанк успел всяческого в жизни хлебнуть — и радиации хватанул, пока был в бегах, и сидел, пока на него не вышел Странник. Ему повезло. Он не только выжил, но и устроился лучше, чем многие в этой проклятой стране. И Фанк знал, кому этим обязан. И чтоб сохранить такое положение, нужно выкладываться по полной, по-иному здесь не катит.

На другое утро он явился к начальству, благо Странник с утра должен был находиться у себя в рабочем кабинете. Мадо, соответственно, была в приемной и вела беседу с какой-то женщиной. С виду посетительница походила на обглоданный рыбий скелет — если бы на рыбьих черепах росли жидкие белесые волосы.

— …ну отчего же, мне нравится моя работа, — отвечала Мадо на какое-то утверждение.

— Все так говорят, — недовольно произнесла костистая особа. И, оглядевшись, добавила: — Впрочем, вас можно понять. Говорят, у вас даже уборщицы получают больше, чем в других учреждениях специалисты с высшим образованием.

— Это Нолу, — сообщила секретарша Фанку. — Ассистент профессора Мегу из Специальной студии.

— Препаратор! — сердито поправила та и вышла, хлопнув дверью.

— Она привезла записи передач, — Мадо указала на стопку кассет с веселеньким логотипом Специальной студии, высившуюся на столе, — ну и поболтали о своем, о женском. Только, кажется, у нее не слишком приятный характер…

«Еще бы, с такой-то внешностью», — хотел было сказать Фанк, но не сказал. Не потому что боялся косвенно оскорбить Мадо. При их работе было не до деликатности. Просто его осенило очередное соображение. Если женщину с дурной внешностью и не менее дурным нравом держат на работе, да еще в достаточно престижном заведении, значит, она полезна в чем-то ином. Пожалуй, стоит эту Нолу иметь в виду.

Но пока что работа с ментограммами из Специальной студии была не его задачей. Потому он прошел к шефу и изложил ему идею насчет выродков-агентов.

Против ожидания Странник идею эту в штыки не принял, хоть она и противоречила определенным образом его теории насчет того, что шпионами могут быть нормалы.

— И это скорее всего завербованные здесь местные уроженцы, а не заброшенные из Империи агенты.

— Еще бы знать, как они сюда этих агентов забрасывают, — в задумчивости сказал Фанк. — Не с белых же субмарин высаживают, как в шпионских фильмах. На побережье же патрули усиленные.

— Зачем же высаживаться непременно в нашей части побережья? На границе такие дыры, что целый полк пройдет. Там, конечно, все заражено, но при желании можно защититься. Так что в принципе в обход… а хотя бы и с побережья. Конечно, там патрули, и все ждут атаки, все помнят, что за морем — враг. Белые субмарины… черные корабли… патрули же лобовой атаки ждут, а не одинокого аквалангиста. И атака вполне может быть отвлекающим маневром. Так что сводки от береговой обороны тоже понадобятся. Массаракш, к тому же нельзя исключать, что какие-то резиденты были заморожены еще со времен войны. В ожидании связи.

— Да кто же будет столько лет связника ждать?

— Согласно истории, такие случаи бывали… короче, нужен доступ к архивам имперской контрразведки или что там у них было… ну, этим я сам займусь. Но сколько бы их тут за последние годы ни было заброшено или введено в действие, главная проблема — связь. То, каким образом они передают информацию в Империю.

— Мадо мне уже сказала.

— Так что проверяем все версии. Только так мы найдем их сеть. А сеть там есть, и она оплетает наши секретные объекты.

Фанк был уверен, что шеф с его жаждой объять необъятное кое в чем хватил лишку. Однако из всех его версий сработала та, что казалась порученцу самой слабой, — с поиском «замороженных» агентов. Причем вычислить агентов оказалось проще, чем выцарапать старые данные. Не то чтобы Ловкач не шел на контакт. Он просто не знал, откуда эти данные взять. По его сведениям, после падения старого режима архивы имперской канцелярии были уничтожены. Даже не целенаправленно, а просто сгорели, и все. В пламени, так сказать, очищающего народного гнева. Вместе со зданием.

Но Странник в эти сведения не поверил. Это ж сокровище, сказал он Фанку, архивы спецслужб, и при смене режима их постараются сохранить, хотя бы частично. Так что здание-то, кто же спорит, сгорело, но скорее всего то, что представляло реальную важность, успели спрятать. Куда — а вот придется потрудиться, чтоб узнать, поскольку тогдашний глава разведки и контрразведки давно уже слился с Мировым Светом… или с чем он там слился.

Так что Фанку помимо работы с потенциальными агентами из выродков пришлось заниматься еще и этим. Кура с Петушком, сказал Странник, не годятся, слишком молодые, нужен кто-то, помнящий старые порядки. И ведь нашел Фанк нужного человека, мозги едва не сломал — как будто мало ему головной боли в буквальном смысле слова, а нашел отставного следователя, работавшего с покойным Филином еще при Империи. Сам удивился. Он считал, что из этой конторы, как из конторы Волдыря, живьем на покой не уходят. Но, видимо, случались исключения. Пока тасовали посты глав Департаментов, случился, похоже, в верхах пересменок, и старичок как-то мирно вышел на пенсию. Старичок, кстати, оказался не такой уж старый, семьдесят еще не стукнуло, просто непривычно было как-то видеть людей такого возраста. Может, потому и не тронули его, а решили, что все равно старый пень в маразме. Но, побеседовав с ним, Фанк убедился, что, несмотря на возраст, отставник безопасность свою и выгоду хорошо понимает. А запугивать, равно как и подкупать, Фанк умел хорошо, благо в средствах он, вернее, его Департамент, стеснен не был. Так что часть имперских архивов обнаружилась в конце концов. А с нею — список тех, кто подозревался в симпатиях к Островной Империи и работе на нее. Подавляющего большинства людей из этого списка уже не было в живых, это выяснила Мадо, пробив базы данных, которые сумели выцепить как из контрразведки, так и в полиции. Некоторые из выживших по проверке никакого интереса не представляли. Но вот как минимум трое — чиновник почтового ведомства, инспектор по делам несовершеннолетних и врач при призывной комиссии — заслуживали разработки. Это не важно, сказал Странник, что посты они занимают невысокие, они и не должны привлекать к себе внимание. Работать, Фанк, работать!

И клубок пошел раскручиваться… а тут еще Мадо обнаружила регулярные радиосигналы, передававшиеся на дальние расстояния в коротком диапазоне. Передачи, перехваченные в ДСИ, были, разумеется, зашифрованы, и без ключа, полагал Фанк, прочитать их было невозможно. Но Странник слово «невозможно» всегда понимал туго. Нашел ли он ключ, или компания жизнерадостных мальчиков и девочек в недрах ДСИ расшифровала текст сама, полагая, что решают поставленную шефом хитрую научную задачу, — Фанк так и не узнал. Главное — текст был прочитан и, ура, то есть увы, подтвердил все предположения Странника. Разведывательная сеть Островной Империи существовала и действовала давно и скрупулезно как в Столице, так и за ее пределами.

Ловкач не знал, ликовать ему или впадать в панику. С одной стороны, оказался прав он, а не ненавистный Волдырь, его ведомство в вечной гонке снова обошло ДОЗ, Броня и секира лажанулся и до сих пор этого не знает, копает бес знает что, по крайней мере парни из ведомства Ловкача слежки за собой не обнаружили. А с другой — спросит тебя Барон или сам Канцлер-Папа, как ты допустил, чтоб шпионы косяком ходили у тебя под носом, и что ты им ответишь? Что агентурная сеть создавалась не вчера и даже не при твоем непосредственном начальнике? Что до теорий Странника доктрина «шпион не может работать в условиях излучения» в среде элиты не подвергалась сомнению?

Как будто эти доводы помогут. Или спасут. Институт контрразведки, скажут ему, никто не отменял. Ассигнования ты тянул и на что? На дутые судебные процессы, которыми все равно Умник занимается? Какой ты Ловкач, право, снулая ты жаба, знаешь, как с такими поступают?

Ловкач знал, ох, знал. И неизвестно еще, кто здесь больше облажался.

Он совершенно опустил руки, фактически полностью передав Страннику руководство не только операцией, но и всем ведомством. Никто из его подчиненных не возражал, наоборот, работали люди с азартом — появился в деле реальный интерес и без дураков возможность принести пользу стране, а это, знаете, вдохновляет не только во время регулярных сеансов. Кое-кто поговаривал, что неплохо было бы, если б Странник возглавил контору официально — доходили слухи о том, что хоть хрящеухий и гоняет своих людей по полной программе, на жалованье у него никто не сетовал. И не потеряй Ловкач былую хватку, он бы не оставил эти разговоры без последствий. Но он хватку потерял. Более того, когда Канцлер потребовал отчета об итогах операции, Ловкач сказался больным, предоставив докладывать обо всем Страннику. Пусть сам отдувается и оправдывается.

На сей раз общего совещания не созывали, Канцлер вызвал Странника для приватного разговора — что вовсе не гарантировало благополучного итога, а также личной безопасности. Бывало, что тех, кто попадал к Папе в кабинет, после задушевной беседы выносили ногами вперед.

Странник вышел оттуда сам — и в статусе главы контрразведки, а также имея санкцию на проведение массовых арестов. Ловкача, однако, Канцлер ликвидировать не стал, а по каким-то своим соображениям перебросил на пост главы полицейского департамента. Может, для того, чтоб Странник на новом месте не расслаблялся. Хотя, учитывая, что Странник сохранил место главы ДСИ, расслабиться ему вряд ли было возможным. При том, что в новейшей истории встречались случаи, когда один из правителей совмещал два поста, такое сочетание не встречалось ни разу. Представителей элиты, еще не знавших о шпионской операции, подобный поворот карьеры «лабораторной крысы» привел в транс. Ну хитрый, ну интриган, ну хищник, ну карьерист — знакомо, здесь все такие. Но чтоб такой взлет?

Странника эти пересуды ничуть не волновали. Сейчас первым делом нужно было осуществить аресты, и он наконец получил возможность проводить мобильные крупномасштабные операции. И он ее провел. И в отличие от других силовиков — без лишнего шума и стрельбы. Не то чтобы сопротивления при аресте совсем не было, два фигуранта пытались наложить на себя руки — один выстрелил себе в голову, другой прыгнул в окно, но каким-то непостижимым образом оба остались живы, словно Странник сумел и это предусмотреть. Истинное значение произошедшего поначалу мало кто осознал. Первоначальные допросы Странник вел сам, его нынешние подчиненные довольно быстро сообразили, о чем не следует распространяться. Даже в высших эшелонах разоблачение шпионской сети не вызвало особого отклика. Все слишком привыкли к самопальным «пандейским» и «хонтийским» шпионам, регулярно производимым на потребу публике.

Только Умник, от которого Канцлер потребовал провести очередной показательный процесс, пусть и не сразу, понял что к чему. Но он держал свои соображения при себе.

Но тем, кто обратил особое внимание на новое назначение, был, разумеется, Волдырь. Нет, он не считал себя проигравшим. Ему удалось доказать личную заинтересованность отдельных «жирных котов» в проекте «Золото», и он сохранил свое положение, а вот Ловкач его лишился. И не важно, что тот остался жив и вроде как пока при делах. Это ненадолго. Но вот обстоятельство, что контрразведку подгреб под себя Странник…

До сих пор Волдырь не воспринимал этого лжепандейца как игрока на одном с ним поле. Даже после того, как Странник потопил «Золото». Даже после того, как обнаружился его альянс с Ловкачом. Альянсы в среде элиты — дело временное, а опыт научил Волдыря относиться к научникам с определенным презрением. Нет, от них может быть польза, и даже большая, — но сами они воспользоваться своими открытиями не могут. Не так мозги устроены. Они могут причинить вред — и Волдырь этот вред ощущает дважды в сутки. Но носитель вреда легко устраняется, ибо, как правило, бессилен перед человеком действия.

Однако Странник поломал все эти представления. То, как он сумел отодвинуть Ловкача от его Департамента, фактически выдвинуться в фавориты власти, свидетельствовало о том, что он играет всерьез. А значит, и воспринимать его следовало всерьез. И при первой возможности свалить Странника, лишить его шефства над контрразведкой.

Но прежде, чем нанести удар, следовало узнать слабости хрящеухого. И его истинные цели. Помимо власти и денег, конечно. В борьбу со шпионами и в самих шпионов Волдырь по-прежнему не верил. Но если уж он сумел задурить голову этими шпионами самому Канцлеру — Канцлеру! — то он гораздо хитрее, чем Волдырь представлял. И тянется к чему-то более важному, чем влияние в правительстве.

Волдырь узнает, что это. Бросит всех своих людей, всех своих верных родичей, пусть вспомнят, как их предки охотились в горах, и выйдут на травлю. И на что бы ни охотился Странник, Волдырь заберет это первым.

А потом возьмет его за тощее горло и с наслаждением вырвет кадык.

За двадцать один год до событий.

Они сидят все в той же столовой в особняке на Мрекуллуешну. Возможно, в последний раз, потому что все уже подготовлено. Если их акция сорвется, в живых из собравшихся не останется никого. Возможно, вскоре после этого в живых не останется вообще никого, но данное обстоятельство как-то не утешает. Если же все пройдет удачно, что соберутся они в другом месте.

— Предупреждаю, — говорит Ода. — Будет гораздо хуже, чем на испытаниях. И не только потому что дольше. Излучение охватит всю Столицу, скрыться будет некуда. Если кто-то склонен к инсультам, может не пережить.

— Не запугивай, — отвечает коммодор Скенди. — Здесь все стреляные, ломаные, в огне горевшие. Выдержим.

— Не все, — замечает Тавас. — Но постараемся выдержать. Ты, Ода, всех нас протащил через разные спектры излучения, так что представляем себе… кстати, где ты установил генератор?

Отвечает, однако, не инженер-полковник, а Пелке Руга:

— Лучше, чтобы пока никто, кроме Оды, об этом не знал. Из соображений безопасности. Мы соблюдали конспирацию, но гарантий, что никто не будет арестован до выступления, все равно нет. А палачи имперской службы охраны — это будет пострашнее излучения. Нельзя допустить, чтобы арест одного из нас погубил все дело.

Никто не возражает, даже те, кто имеет отношение к этой самой имперской службе охраны, включающей и Черный трибунал, и жандармерию, и контрразведку.

— Но главная опасность, — продолжает Руга, — не в том, что мы можем умереть от лучевого удара или в камере пыток. Главная опасность заключается в том, что будет после нашей победы. Весь предшествующий опыт человечества свидетельствует, что свержение существующего строя рано или поздно приводит к личной тирании. Мы не можем этого допустить. Не потому что мы так уж хороши, а потому что ситуация катастрофична. Если мы усугубим ее грызней за власть, страну не спасет никто и ничто. Мы должны вырваться из порочного круга. Более не будет никакого короля, вождя, консула, президента. Коллективная анонимная диктатура — вот в чем я вижу единственный выход. Если мы победим — а мы должны победить, обязаны, — никто не будет знать наших имен. Наших лиц. Мы действуем не во имя личного блага или обогащения, но мы сокрушаем тысячелетний порядок. И в глазах многих мы поначалу будем выглядеть преступниками. И народ должен убедиться в чистоте наших намерений. Да, мы знаем, на какие жертвы идем. Мы подвергнем население излучению, которое лишит его свободы воли, но сами при этом будем испытывать адские муки. Но об этом знаем мы и только мы. Ибо время, когда можно будет открыть народу истину, придет, но придет лишь тогда, когда прекратится война и будет достигнута определенная стабильность. Поэтому мы должны являть собою прямой контраст поведению нынешней правящей элиты с их наглым, демонстративным выпячиванием своего богатства среди всеобщей нищеты, голода, эпидемий. Мы будем неизвестны и безымянны.

— «Лучшее правительство — то, о котором народ знает только то, что оно существует», — цитирует Тавас древнего философа.

Пелке Руга, бросив на него быстрый взгляд, кивает.

— Ели вы согласны со мной, то отныне забудете свои личные имена и станете пользоваться только оперативными псевдо. Это не значит, что вы обязаны забыть и все остальное. Каждый из вас будет заниматься тем, в чем в настоящее время опытен более всего, — только в государственном масштабе. А некоторые институты должны сохраняться при любой власти. Наша первоочередная задача — установление мира, а кто хочет мира, в первую очередь должен решать военные вопросы. Сейчас я зачитаю вам список ответственных.

Авиация, десантные войска — Граф.

Флот, механизированные войска — Барон.

Танковые части и артиллерия — Дергунчик.

Пехота, военная полиция — Волдырь.

Разведка и контрразведка — Филин.

Научно-техническое обеспечение — Шершень.

Финансовое обеспечение, снабжение — Ноготь.

Идеология, административная поддержка — Канцлер.

И все склоняют головы в знак согласия.

Мало кто впоследствии мог в точности вспомнить этот день. Хотя причины были разные. Но те, кто пытался вспоминать, сходились в одном — день был великий, судьбоносный, духоподъемный, иначе как объяснить ту небывалую силу, что подняла с колен угнетенный народ, то единство, что сплотило разобщенные доселе слои общества, тот благородный энтузиазм, что подвиг всех действовать?

Внезапно все передачи столичного радио и телевидения были прерваны. И по всем каналом твердый, мужественный, уверенный голос сообщил — император, его продажные министры и грабительствующие верхи предали страну. Все они давно стали наймитами Хонти и Островной Империи, бросив государство в пекло ядерной войны, чтобы иметь возможность жировать на вражеские подачки.

Все вдруг стало кристально ясно. По-иному и быть не могло! Как иначе объяснить постоянные поражения, которые терпела армия, позабытые с Глухих времен эпидемии, опустошающие страну, чудовищное унижение нации, как не предательством? Терпеть такое было далее невозможно. И голос из репродуктора это подтверждал, пояснял, выражал заветные чаяния.

Народ и армия должны взять власть в свои руки, говорил он. Пусть честные труженики не боятся — ни единого выстрела не будет сделано по ним. Все, кто способен сражаться, — едины с народом, и это теперь сражающийся народ. Пусть трепещут те, кто предал его и наживался на крови и страданиях!

И это тоже была правда, ясная, как Мировой Свет. Все воинские части, расквартированные в Столице и окрест нее, в единочасье перешли на сторону восставших. То же касалось полиции и жандармерии. Повстанцы, нет, уже армия нового правительства взяла под контроль все стратегические пункты, все жизнеобеспечивающие предприятия, банки, транспортные узлы, склады — все, без чего огромный город не мог бы жить и дышать. Восставший народ захватил императорский дворец, особняки аристократов, министров и крупных капиталистов. Сопротивления не оказывал никто.

К сожалению, не обошлось без определенных эксцессов. В первую очередь это были пожары, уничтожившие несколько крупных кварталов. Впоследствии их называли очищающим пламенем, уничтожающим старый, прогнивший мир. Причиной же называли авианалет Островной Империи. Тамошним негодяям не было дела до великих событий, вершившихся в Столице. Возможно, они даже рассчитывали, что главные силы будут отвлечены, и они без помех сумеют совершить свое гнусное нападение. Но они просчитались. Не только противовоздушная оборона, которую давно не рассматривали как реальную силу, обрушила на захватчиков невиданную огневую мощь. (С того дня к ПВО стали относиться к почтительным восторгом.) Контратаковали летчики-истребители. Почти ни один экипаж, поднявшийся в тот день в воздух над Столицей, не вернулся благополучно, но вражеская эскадрилья была уничтожена полностью. После этого судьбоносного дня, когда враги ощутили на себе всю мощь ответного удара, Столица не знала более бомбежек, но в тот день — или ночь? — несколько зажигательных бомб на город все же упало, тушить же пожары было некому. Пожарникам было не до их прямых обязанностей, да и всем остальным тоже. Все спешили поучаствовать в общем празднике.

Хотя нет, не все. Были и такие — немногие, но надо признать, что они были, — которые, вместо того чтобы предаться общей радости, валились на землю, воя, корчась в судорогах и хватаясь за головы, как будто народное ликование причиняло этим выродкам невыносимую боль. Их сметали в победоносном шествии, и если мразь не успевала отползти с дороги, избивали — нет, втаптывали к грязь, как и подобает поступать с такими. Не иначе, гнусные мерзавцы, чьи рожи были залиты слезами, оплакивали падение прогнившего режима и поражение своих хонтийских и пандейских хозяев. Так пусть получат по заслугам, уроды, предатели, нелюди!

Да, их сметали — и те, кто строил при дворцах и особняках убежища от газовых и ядерных атаках, обнаруживали, что эти убежища не спасают от собственных сограждан. Преданная доселе охрана сливалась с этими гражданами в экстазе. Верные слуги распахивали перед толпой ворота. И хозяева дворцов и особняков тщетно кричали, что они такие же, что они готовы слиться и примкнуть, что они все добровольно отдадут на нужды, их никто не слушал. Толпа знала, что это враги. Им так сказали. Им назвали имена.

Кое-кто из поименованных дожил до того дня, чтобы предстать пред Черным трибуналом. Но не все. Включая императорскую фамилию.

До сих пор это считалось доблестью и достоинством — что в годину бедствий император с семейством не покидает Столицу, не скрывается где-то в потаенных убежищах, а остается месте со своим народом. Теперь народу разъяснили, что это была подлая и хитрая уловка. Отсюда, из сердца Столицы, удобнее вершить свои предательские деяния и, подобно спруту, тянуть жизненные соки из несчастных подданных.

И когда — после повторения сценария, воплощенного по всему городу: дворцовая гвардия перешла на сторону повстанцев, мятежная толпа ворвалась внутрь, император с императрицей, прижимая к себе детей, напрасно лепетали, что добрый народ тысячу лет жил под благотворным крылом монархии и не может причинять зла потомку и избраннику богов.

(«За ними нет никаких грехов, кроме слабости и бездарности, — сказал Канцлер Шершню, когда оба слушали подготовленную к радиотрансляции запись выступления: синтетический голос был тщательно обработан, так что артисты императорских театров могли позавидовать. — И это из всех грехов — наихудшие».)

И сейчас никто не помнил про славу предков и тысячелетнюю монархию, что императорская семья много жертвовала на благотворительность, а родственники ее служили в действующей армии. А помнили, что императрица с дочерьми плясали на балах — благотворительных, да! — когда кругом люди мерли от голода и нищеты, что наследник находился при своих родителях, а их сыновья гибли на фронтах, куда их загнал вот этот бледный трясущийся человечек в короне.

Как они погибли, тоже в точности описать никто не мог, да и не пытался, поскольку история была отменена как дисциплина. Не было ни суда, ни казни. «Их покарал меч народного гнева», — такова была общепринятая формула. Филин, правда, потом пытался провести расследование, дабы пресечь на корню возможность появления самозванцев. Умник говорил ему, что в их ситуации никаких «чудом спасшихся императоров», «наследников» и «великих герцогинь» быть не может, но Филин не желал принять это за аксиому. Мало какую марионетку попытаются нам подсунуть хонтийские или пандейские друзья, говорил он, надо пресечь, пресечь…

Но самозванцев не было, а Филин запутался в показаниях. Все врали как очевидцы, а может, все говорили правду — такую, какую они видели. Вроде бы находившиеся в толпе солдаты — все с боевым оружием, естественно, — начали стрелять, не разбирая своих и чужих, и семья императора попала под шквальный огонь. А заодно и все, кто был рядом.

Нет, говорили другие, это бабы начали орать, что коронованная шлюха и ее дочки попрятали на себе самые дорогущие драгоценности, в платья небось позашивали, а может, и проглотили, надо наряды-то с них посрывать, посмотреть, что там запрятано. И все кинулись искать эти бриллианты короны и порвали хозяев вместе с платьями.

Да вранье это, все эти тряпки-брюлики, свидетельствовал еще кто-то. Туда ж не только винтовки и базуки приволокли, там же натуральная бомба была, верные люди сказывали. Из тех, что по радио управляются. Где взяли, где взяли, откуда я знаю? Может, островные гады сбросили, а она не взорвалась, может, с Арсенала кто-то вынес.

Вот сигнал не ко времени и сработал. В общем, и рвануло, и полыхнуло там так, что мама не горюй, всех, кто там был, в этом зале, ежели не спалило и не разорвало, так придавило, потому что потолок рухнул…

Так что если кто говорит, что своими глазами видел, как оно все было и как императорская фамилия сгинула, — врет как пандеец на ярмарке. Потому что никто, кто в глубь дворца прорвался, не выжил — и народные мстители, и прихвостни-придворные, и солдаты, и правитель с отродьями, — все, все в прах и пепел превратились, а кто поближе был, все равно видеть не мог — ослеп…

И кто бы ни врал и кто бы ни свидетельствовал истину, правда была в том, что дворец полыхнул изнутри — от взрыва ли, от случайного или преднамеренного поджога — установить так и не удалось.

Людские жизни, сокровища короны, мрамор, лепнина и позолота, картины старых мастеров и груды мусора, копившиеся по коридорам, — все превратилось в прах. Пожар, охвативший дворец, стал погребальным костром не только императора, но и Империи. И пока пламя, взметаясь к сумрачным небесам, превращало ночь в день, все верили, что чудо свершилось, что Мировой Свет явил милость к измученной стране, что огонь пожирает всю грязь, всю боль, все страдания, что копились веками.

Они плакали от счастья. Даже те, кто корчился сейчас от невыносимой боли в своих убежищах, ожидая, пока сработает автоматика и генератор вернет излучение от максимального режима к обычному, — знали, что страдают не зря. Они победили, и мучения их были не напрасны.

И те, кто дрался на темных улицах, желая доказать свою преданность грядущему миропорядку, и те, кто распевали во все горло оды и гимны, ибо иначе не могли выразить распирающую их радость, и те, кто обнимался с незнакомцами, — все они были едины в своем порыве. И обращая лица к пылавшему дворцу, глотали светлые слезы.

Девочка, рывшаяся в развалинах разрушенного особняка, тоже была счастлива. Все, что было здесь поценнее, успели утащить взрослые, и это справедливо, они сильнее. Но она нашла среди обгорелых балок несколько банок консервов — судя по маркировке, тушенки и овощей, и бутылку с какой-то выпивкой, которую можно будет обменять на черном рынке. А это значит, что в ближайшее время она и ее маленький брат и беспомощный дядя не умрут от голода.

Она нашла в себе силы оторваться от поисков и тоже посмотреть на пожар с чувством невыразимого восторга. Слезы, стекавшие по ее лицу, размывали на щеках грязь и копоть.

Отныне должна начаться совсем иная, счастливая жизнь.

Часть вторая

«Тюремные пташки»

Кто ты такой, чтобы определять нам цену?

А. и Б. Стругацкие. Обитаемый остров

1. Причины и следствие

Следственный отдел государственной прокуратуры.

— Имя?

— Рада Гаал.

— Возраст?

Пауза. Следователь прокуратуры господин Тофа усмехнулся. Женщины всегда запинаются, когда им задаешь этот вопрос, даже если в случае умолчания им грозит смертная казнь. А здесь она, пожалуй, и грозит. Но арестантка все же сообразила, что врать здесь бессмысленно — все равно сведения здесь, записаны и лежат в картонной папочке на обшарпанном столе Тофы.

— Двадцать восемь лет.

Тофа взглянул на нее с некоторым удивлением. Понятно, что она предпочитает умалчивать о таких вещах. Если б не документы, он бы и сам не дал ей больше двадцати трех. Довольно мила, хотя, прямо скажем, без изюминки, и свежа. Довольно странно — женщины ее социального положения в этом возрасте выглядят довольно потрепанными, а тут, здрасьте вам, этакая ромашка полевая… если жители городов еще помнят, что это такое.

— Образование?

— Два класса общегородской школы для девочек.

— Вот как? — Это тоже странно, у нее довольно чистая речь, лучше многих, кто имеет более высокий социальный статус.

Словно извиняясь, она поясняет:

— Больше не успела… война была… и после войны… работать надо было.

— И где же вы работаете?

— Официанткой в клубе «Алая Роза». До этого — в кафе «У мамаши Тэй».

Официантка… стало быть, питается лучше многих. Потому, наверное, и не увяла раньше времени. Хотя работа допоздна, целый день на ногах — оно здоровью не способствует.

И — встречи с разными людьми. С очень, очень разными. Но до этого мы еще дойдем.

Пока что отвечает быстро, гладко, словно бы заученно. Это кто ж тебя научил, голуба? Ничего, дойдем и до этого. Далее по списку у нас семья… приличная семья, как в прежние времена говорили, интеллигентная. Отец — врач, мать — сразу после окончания исторического факультета вышла замуж и посвятила себя семье… похвально, похвально… только нет уж их давно, ни отца, не матери, ничего не поделаешь, последние судороги старого режима, многие пострадали… опекун — дядя по матери, профессор палеонтологии… надо же… и такое сохранилось в наше время, даже и не представлял себе…

В общем-то это кое-что объясняет. Например, ее манеры и речь. Но если дядька-профессор обучил ее гладко говорить, а возможно, и писать, то прокормить вряд ли мог. В послевоенный период не до палеонтологии было, тут в других сферах специалисты требовались. Оттого и школу бросить пришлось.

Но дядькой-профессором мы будем заниматься в последнюю очередь. Хотя тут есть за что зацепиться. Старый пень какое-то время числился в неблагонадежных и даже под арестом был… но последние проверки подтвердили полную благонамеренность его образа мыслей. Настолько, что его даже сейчас оставили на свободе, только под подпиской о невыезде. Так что спрашивать про дядю мы тебя, девушка, пока не будем.

А будем мы тебя спрашивать о людях более близких, их у нас в деле, согласно документам и показаниям свидетелей, двое. Младший брат и любовник (хотя последний данное обстоятельство отрицает). Оба, конечно, в один голос поют о невиновности бедной Рады. Сейчас! Так мы и поверили. Девица — не старый профессор в очках-колесах. Даже если она действительно ни во что не замешана, то все равно статьи о недонесении и пособничестве терроризму по ней плачут. Только впрямь ли не замешана?

— Где, когда и при каких обстоятельствах ты начала свою подрывную антигосударственную деятельность? В какой подпольной ячейке состоишь? В каких акциях участвовала? Псевдо?

Обычно при таком внезапном переходе от мирных, почти домашних вопросов — возраст, образование, семья — к самой сути дела фигуранты пугаются. А эта и глазом не повела.

— Господин следователь, я не понимаю, о чем вы говорите.

И голосок тоненький-тоненький, трогательный-трогательный. Ох, повидали мы такие игры.

Хорошо, пойдем долгим путем.

— В каких отношениях вы состояли с государственным преступником Маком Симом?

— Ни в каких, господин следователь.

И этот невинный взгляд чистых серых глаз. Так бы и врезал. Но нельзя. У нас не контора Волдыря, любит говорить господин прокурор, у нас другая метода.

— Хотите сказать, что вы не знаете человека, который был взят с поличным в вашей квартире?

— Ни в коей мере, господин следователь. Я не отрицаю нашего знакомства. Он какое-то время был нашим квартирантом, служил вместе с братом.

— Однако ваши соседи показали, что это вы в свое время привели его к себе домой.

— Это случайное совпадение, уверяю вас. Мы встретились в кафе, из разговора я узнала, что он знаком с братом…

— И по вашей наводке он положил банду Крысолова?

Нахмурилась. Чистый лоб прорезала морщина. Ай-ай-ай, будешь так делать, красавица, — станешь выглядеть на свой настоящий возраст.

— Ну, была там драка, так мало ли драк по вечерам случается… а уж потом языки длинные народ распустил… вы спросите у госпожи Тэй, если б на самом деле так было, разве б она меня на работе оставила?

— Вам прекрасно известно, подследственная Гаал, что допросить госпожу Тэй в данное время довольно затруднительно, так как она покинула Столицу. Впрочем, если понадобится, мы ее разыщем. Что было дальше?

Пауза. Притворяемся, что не понимаем.

— Итак, вы привели государственного преступника Сима к себе. Что было дальше?

— Да ничего не было! Он и прожил-то у нас всего месяц с небольшим!

— Вы так точно помните срок?

— Ну, знаете, — сердито сказала она, — когда готовишь на целую компанию мужиков, поневоле запомнишь.

— То есть отношения между вами были чисто формальные. Почему же тогда после совершения теракта преступник Сим пришел к вам?

— Дурак потому что, — совершенно искренне говорит, застрелиться и не встать. — Он же дикарь, господин следователь, с гор своих слез и ничего про жизнь человеческую не понимает и про дела столичные.

— Вот как. Дикарь. — Вообще-то это отчасти согласовывалось с другими показаниями. Тем хуже. — Стало быть, нашелся кто-то, кто ему про дела столичные объяснил. И он явился в своем преступном деянии отчитаться. Перед кем? Перед вами? Или перед вашим братом?

Она даже привстала со стула.

— Да вы что! Гай здесь вообще ни при чем! Он как дитя малое — добрый, доверчивый, его всякий обмануть может!

— А вот он, представьте, то же самое говорит о вас. Теми же словами. Бедная девочка, и всякий-то ее обманет, и всякий обидит… Хотя у вашего брата, судя по его личному делу и тому, как складывалась его служба, неплохие умственные показатели. Но представьте себе, я склонен скорее поверить вам, чем ему. Капрал Гаал, конечно, может искренне считать вас бедной хрупкой девочкой, которая погибнет без его геройской защиты, но вот это, — Тофа похлопал ладонью по папке на столе, — свидетельствует об ином. С двухлетнего возраста Гай Гаал находился на вашем попечении. Вы заменили ему и отца, и мать, он полностью и безоговорочно вам предан. И вам легко было вовлечь его, ваше послушное орудие, в преступное сообщество…

— Что вы такое говорите! Гай, конечно, простой совсем, но не кукла какая, чтоб я его куда-то тащила. И притом, когда он на службу поступал — что в погранвойска, что в Легион, — его проверяли раз сто пятьдесят на благонадежность! И нас с дядей заодно!

— Проверяли. Но, к сожалению, и при проверке могут быть допущены ошибки. Мака Сима вот тоже проверяли — и что? — Вот еще проблема, — подумал Тофу. Мы, как правило, строим наши выводы на том, что террористы — это исключительно выродки. На этом проверочная комиссия из ДОЗа и прокололась. Мак Сим не является выродком, но тем не менее оказался террористом из террористов. Ну ладно, дикий человек, дитя гор… Рада Гаал в этой связи представляет гораздо больше интереса. Заметим, что ни брат, ни сестра выродками также не являются. В отличие от всей террористической ячейки, в которой действовал Мак Сим. И тем не менее после подрыва башни противобаллистической защиты — это ж надо додуматься! — он кидается к ним. Подполье меняет политику? Налаживает связи с гражданами? Раньше это считалось невозможным, но раньше и подрыв башен ПБЗ считался невозможным.

— Знакомы ли вам имена: Мемо Грамену, Орди Тадер, Гэл Кетшеф, Сенди Чичаку? — Он рисковал, называя имена не только убитых террористов, но здравствующих и действующих.

Но на арестованную это не произвело никакого впечатления. Она выслушала список деятелей подполья, как набор иностранных слов. Или превосходно владеет собой, или просто дура. Всегда следует учитывать оба варианта.

— Господин следователь, я не знаю, что это за люди. Может, важные персоны. Может, опасные преступники. Так кто ж из важных и опасных меня слушать-то будет? Подавальщицу из рыгаловки? — Похоже, она решила сменить манеры и лексикон «девочки из хорошей семьи» на более привычные по работе.

— А вот чтобы это выяснить, вас сюда и доставили, Рада Гаал. И благодарите всех богов, что доставили к нам, а не в Департамент Общественного Здоровья. Здесь с вами разговаривают… пока.

— Я правда их не знаю, жизнью клянусь! Если они здесь, у вас, поставьте меня перед ними — сами убедитесь.

Хитрый ход, массаракш. Она хочет проверить, кто из ее подельников арестован. Чутье не обмануло Тофу. Девица определенно что-то скрывает. А вот с очной ставкой следует повременить. Пусть подергается, погадает, кого взяли, кого нет… о гибели некоторых участников нападения на башню ей мог доложить преступник Сим, но она должна догадываться, что этим дело не кончится. Даже если она всего лишь связная, а не лидер ячейки. А вот кто упирается, кто дает признательные показания, а кто вообще является нашим агентом, она знать не может, сколько бы ни гадала. В конце концов нервы сдадут, она сорвется — и признается. Так происходит всегда. Проблема лишь в том, чтобы это произошло до суда.

А вот любопытно — она предложила свести ее с подельниками, но не просила о свидании ни с братом, ни с Симом. При том, что арестованные женщины, как правило, молят о встрече с близкими. Такие свидания запрещены, но они об этом не знают. А эта, выходит, знала. Или ей и впрямь все равно? Обвинитель Весо будет просто счастлив заполучить такой матерьялец для процесса. Так и слышишь — «хладнокровное чудовище под маской простушки!». Надо будет обсудить это за очередной партией в трик-трак. Но упражнения Весо в элоквенции — для публики, следствию же надобно знать истину. Сдается, что не так уж ей безразлично происходящее, как бы хорошо Рада Гаал ни притворялась. Она боится. И правильно делает, что боится. Среди террористов, конечно, попадаются экземпляры, у которых атрофировались все чувства, в том числе и страх. Это расходный материал, таким одна дорога — на ликвидацию. А вот с остальными можно работать. Так говорит Умник, и в этом отношении Тофу с господином государственным прокурором совершенно согласен. Нужно только узнать, в чем ее страх, а дальше дергать за ниточки станет легко.

Чего боятся женщины? Боли. Насилия. Не исключено, что для нее это уже пройденный этап, судя по досье. Будь у нее ребенок, Тофа знал бы, как поступить. Но такового не имеется. Тем не менее бабы — и откровенные дуры, и те, которые считают себя умными, — без колебаний жертвуют собой ради близких. Устроены они так, природное свойство организма, биология…

А кто у нас тут близкие? Любовную связь с преступником Симом она, как известно, отрицает. Ну, с этим разберемся. А вот брат…

— Ваших сообщников мы вам представим, когда придет время. Оно вам будет дано, чтобы осознать свои преступления и подумать, что вы натворили. Вот вы утверждаете, что ваш брат ни о чем не знал и абсолютно ни в чем не виновен. Но с чего вы решили, что это освобождает его от ответственности? Если будет доказано, что он сознательно пособничал террористам, его ждет ликвидация. Если нет, он все равно повинен в недонесении. Тут две вероятности. Его могут отправить в лагерь на перевоспитание. Догадываетесь, какая судьба ждет бывшего легионера среди уголовников и выродков? Либо — если вы поведете себя правильно — он будет отчислен из столичного армейского гарнизона и переведен в части, служащие, к примеру, на границе. Но ведь в пограничных войсках он уже служил, так?

Тофа врал с чистой совестью — впрочем, она всегда у него была чистая. Коллега из военного суда рассказал ему, что решение по делу капрала Гаала уже вынесено. Ментоскопирование показало, что он действительно не был связан с террористами, так что поедет парень на край цивилизации — каторжников гонять и от мутантов отстреливаться. А нам так нельзя — в мозгах поковырялись, и все, у нас работа тонкая, интеллектуальная…

— А ведь если бы не вы, — вдохновенно продолжал он, — он не только не отправился бы в ссылку. Он ведь готовился поступать в офицерскую школу, верно? Мог бы сделать прекрасную карьеру, у него были для этого все данные. И кто это все загубил, кто ему жизнь поломал? Но вы еще можете спасти его от самого худшего, если чистосердечно во всем признаетесь…

Подследственная, которая на протяжении всего монолога сидела понурившись, подняла голову. Большие серые глаза были полны слез.

— Господин следователь, — сказала она, сглотнув. — Вы правы. Это я во всем виновата.

Тофа возликовал. Сработало!

— Если б я тогда не привела Сима к нам… ничего бы не случилось. Но я на все пойду, чтобы помочь Гаю. — Предательская слеза скатилась по бледной, лишенной румянца щеке. — И я во всем признаюсь, в чем скажете. Только… я не знаю, в чем признаваться. Вы мне сами скажите, я подпишу…

Следователь едва не плюнул. Вот ведь дура. Конечно, признается, в конечном счете все всегда признаются в чем угодно, хоть в работе на хонтийскую разведку, хоть на пандейскую, на то, что покушались на жизни Неизвестных Отцов, на то, что припрятали у себя в подвале сокровища императорской фамилии, да хоть в разведении упырей на дому. Но от нее не подписи под протоколом требуют, а конкретных сведений.

— Я жду от вас показаний, Рада Гаал. Информации о ваших связей с террористическими группировками. Явки, адреса, пароли, имена, клички. Кто финансирует, какое оружие используется. Данных, массаракш, новых данных, а не подтверждения тех, которые я сам назову. То есть, — поправился он, — не только подтверждения.

Он бросил взгляд на часы. Рабочий день истекал, а у него был назначен ужин с советником Базошем, где Тофа мог получить некоторые сведения конфиденциального характера. Конечно, следовало бы провести допрос пожестче, но следователь, который вел дело Сима, просил Тофу пока не применять к Раде Гаал силовые методы. Говорил, ему так легче давить на подследственного. Стандартный метод. «Признайся во всем, и твою девушку не тронут». Ничего, это всегда успеется. У нас не ДОЗ, но мы тоже кое-что умеем. Он нажал кнопку селектора, вызывая охранника.

— В камеру ее. И, — он снова обратился к арестантке, — если на следующем допросе я этих данных не получу, ты из этой камеры никогда не выйдешь.

Камера предварительного заключения была пуста. Ну, в общем-то и не очень камера — коробка с обшарпанными стенами, откидная койка, параша. Похоже на номер в дешевой гостинице. О том, что это все же не гостиница, напоминало зарешеченное окошко в железной двери. Вообще же окна здесь не было. Зато наверняка где-то, скорее всего в вентиляции, имеется камера слежения. Это Раду не смущало. У нее ничего не было припрятано, она не собиралась заниматься чем-то втайне, а следить за ней — да хоть обсмотритесь, пока глаза не лопнут.

Она разложила койку, села поверх сложенного одеяла — руки на коленях, колени сведены. Скромная, незаметная девушка. Темно-русые волосы, серые глаза. Выцветшая вязаная кофта поверх темно-лилового платья, в котором Рада кажется еще бледнее. Черты лица и фигура недурны, но в целом — ничего особенного. Она про это знает. Знает, что про девушек ее типа говорят «Таких легко забывают», и это ее вполне устраивает. При ее жизни бросаться в глаза было бы очень, очень неполезно.

Она кажется удрученной — и это верно. Арест есть арест, а тюрьма — не курорт. Она может показаться напуганной — и вот здесь наблюдатель совершает ошибку. Нашел чем пугать ее, этот Тофа. Он бы ей еще общей камерой с уголовницами пригрозил. Не исключено, что он еще прибегнет к этому методу, но пока можно без помех выспаться.

Она знала, что про Гая следователь врет. Тот тип, что арестовывал их — ротмистр Чачу, — проговорился, что все уже заранее решено, что Гая переведут на границу. Наверное, в армейских кругах был бы слишком большой скандал, если б военнослужащий из столичного гарнизона попал на каторгу. А так — перевели, и все. Так что худшее ему не грозит.

Однако это не означало, что она вовсе не была обеспокоена. Обеспокоена, и еще как. Этот клятый нюхач Тофа читал ее досье и мог сделать определенные выводы. И почувствовал, что она скрывает нечто. К счастью, довольно быстро выяснилось, что он копает совершенно не в том направлении. Он мог называть ей сколько угодно имен — они и в самом деле ничего Раде не говорили. Ей было довольно трудно представить, как себя вести, если б Тофа догадался, на кого она в самом деле работает. Но когда стало понятно, что он шьет ей связь с террористами… тут даже не пришлось притворяться. И когда она делала большие невинные глаза и уверяла, будто ничего про противоправительственное подполье не знает, то нисколько не лгала. Вообще все, что она сказала на допросе, было правдой. Конечно, это была не вся правда. Но это уже другой вопрос.

И все-таки она не могла не думать о Гае и не бояться за него. С детства она прилагала все усилия, чтобы он вырос хорошим мальчиком. Он таким и вырос. Слишком хорошим. Отслужил — добровольно пошел! — два года на границе, при этом не курит, не пьет, «дурью» не балуется. И верит в идеалы. Верит в нее, свою сестру. Всегда в каждом видит только лучшее. Вот и получил за эту веру… сама, дура, виновата.

Ладно, главное, что жив, только бы был жив…

Дядя… ну, будем надеяться, как-нибудь справится. Он, конечно, беспомощен, как ребенок, а в последние годы привык жить немного лучше, чем прежде, — к зарплате Рады прибавилось армейское жалованье Гая. Можно было побаловать старика и чем-то вкусным, и рюмкой горячительного. А сейчас он остался совершенно один. Придется жить только на пенсию. Конечно, профессорская пенсия всяко меньше, чем зарплата официантки, но уж как-то поймет дядька, что надо экономить. Ничего, в войну хуже было.

А вот о Маке она думать не будет. Не хочет и не будет.

О себе она беспокоилась меньше всего. Как их увозили, видел весь дом, соседей допрашивали, стало быть, разговоры в квартале пошли («Надо же, а ведь с виду такая порядочная!» — «Может, ошибка вышла?» — «У нас, кума, зря не сажают!») и постепенно по цепочке дойдут до нужных людей. А те нажмут на нужные рычаги. Может быть, уже нажали. Не случайно же она оказалась здесь, а не в мясницких подвалах ДОЗа. Этого она боялась, да. А тут — допросы, угрозы, очные ставки… игры для малолеток, а она давно уже вышла из этого возраста. Что бы там ни думал Гай, который упорно относится к ней как к маленькой, хотя она на шесть лет старше.

Следователь Тофа, при всей его дотошности, не пугал ее нисколько. Он, конечно, будет копать, насколько хватит сил, но в том направлении, в котором взялся, — сколько душе угодно. Пусть хоть прокопает планетарную кору и вылезет на внешнюю поверхность Саракша. В одной ветхой книге из библиотеки дядюшки Каана она видела старинную гравюру с такой картинкой. Книга пошла потом на растопку — это были времена, когда центральное отопление еще не подключили заново. Но Рада до сих пор помнила эту картинку с человечком, стоящим на коленях и изумленно таращившимся наружу. Господин Тофа тоже был бы весьма изумлен, узнай он правду, да только кто ж ему позволит?

Рано или поздно ее непременно вытащат. В этом Рада была уверена. А что до этого придется какое-то время посидеть в тюрьме — не страшно.

Не первая ходка.

Первый год нового режима.

На закате имперской эпохи пришел век Образования, и он отучил людей верить в чудеса. Нет, веру как таковую официально никто не отменял, священнослужители по-прежнему бубнили о непреложных истинах, заключенных в священных писаниях, но яд скептицизма пропитал собою все и вся. Поначалу люди перестали верить, потому что в этом не было необходимости. Учеба, работа, карьера, заработная плата, положение в обществе никоим образом не были связаны с верой и от нее не зависели. Потом люди не верили, потому что в этом не было никакого смысла. Где они, высшие силы, когда все так ужасно, почему они не помогают, когда рушится и гибнет все, что было ценно и дорого, и весь мир катится в пропасть?

Но когда страну и мир уже ничто, казалось, не могло спасти, чудо было явлено — грозное и величественное. И свершили его не высшие силы, не древние боги, вернувшиеся в мир, и не пророки возвестили о нем, и не горстка избранных была ему свидетелем. Вся страна узрела это чудо, и многие жители ее, если не все, помогли ему воплотиться в жизнь. Нация, униженная и обессиленная до последних пределов, воспряла и поднялась с колен. Народ обрел невиданные силы, позволившие ему отогнать врага, подобравшегося к самому центру страны, и вытеснить его за границу. Небо над Столицей и другими городами очистилось от вражеских самолетов, бомбы больше не падали на головы, а ядовитые газы не пожирали легкие. Ночью можно было не вскакивать от воя сирен воздушной тревоги, а дневной свет не застили пожары. Люди уже и забыли, что так бывает.

Мир так и не был заключен. Ибо подписать мирный договор с противником означало бы признать легитимными так называемые правительства проклятых сепаратистов из Хонти и Пандеи, а это было никак не возможно. Да и совершенно не нужно. Война прекратилась сама собой, когда враги, устрашившись единства народа и армии, бежали в свои логова и затаились там, не решаясь более ступать на землю недавней Империи, а ныне республики. Мир, о котором не решались мечтать даже безумцы, пришел в измученную страну.

И те, кто свершил это невиданное за всю историю Саракша чудо, были здесь, среди народа, — столь же неизвестные, сколь великие. Никто не подвергал сомнению их право на власть. Это они сумели вдохновить народ на великие свершения, изгнать врага, каленым железом выжечь предательство и уничтожить анархию, восстановив гибнущее государство. Кто из великих деятелей прошлого был способен на такое? Никто. А значит, к бесам их, и прошлое, и его деятелей, кому они нужны? Достойны восхищения лишь те, кто сейчас стоят во главе правительства, и они приведут страну к светлому будущему, а граждан ее — к счастью.

Война закончилась, но народный энтузиазм был все так же силен, и это было как нельзя более кстати. Потому что на восстановление страны из руин нужно было затратить не меньше усилий — да и средств, — чем на изгнание врагов. А может, и поболее. Производство находилось на уровне Глухих веков, а импортировать что-либо было невозможно. Неоткуда. Кругом были либо враги, либо выжженная земля. И это касалось почти всех отраслей промышленности. Сельское хозяйство и торговля во время войны были практически уничтожены. Все нужно было даже не возрождать, а творить заново.

Заново нужно было отстраивать и Столицу, полусожженную-полуразбомбленную, другие города, разумеется, тоже — но Столицу в первую очередь. Благо сюда после окончания войны стекалось множество народу. Прежний прогнивший режим ставил бы перед ними всяческие рогатки, но не нынешний. Ощущалась огромная нехватка рабочих рук, и кто хотел стать столичным жителем, должен был внести свою лепту в восстановление Столицы из руин.

Народ это понимал и в большинстве своем героически сносил временные трудности. Их было достаточно, этих трудностей. Если жилье, хотя бы временное, можно было получить почти сразу, то проблемы с водоснабжением, электричеством и отоплением так просто не решались. Еще больше проблем было с продовольствием. На какой-то короткий промежуток времени вообще исчезли деньги. Старые имперки вышли из обращения, а новые кредиты еще не были отпечатаны. Но со всем этим как-то справлялись — волею и талантами все тех же Великих Неизвестных. В первую очередь они распределили среди населения специальные жетоны, с помощью которых можно было получать со складов питание, а также наиболее жизненно необходимые вещи — теплую одежду, обувь, мыло, спички… В первую очередь жетоны получали те, кто был занят на производстве, и родители малолетних детей, но в целом система должна была охватить все население. При таких условиях можно было как-то перебиться без денег, света и отопления. И хотя сытой и благополучной такую жизнь вряд ли можно было назвать, люди все равно радовались. Исчезло ощущение мрака и безнадежности, терзавшее их последние годы старого режима. Появились светлые перспективы и даже некие робкие намеки на стабильность. Однако, чтобы добиться ее, говорили невидимые правители, придется еще немало потрудиться. Предстоит период реконструкции и восстановления промышленности. Кроме того, враг не дремлет. Враг внешний, отброшенный за границы страны, но затаивший лютую злобу и ненависть, и его продажные наймиты, на чьей черной совести диверсии в городах и гарнизонах, перебои со снабжением и нападения на мирных жителей. Поэтому сознательные граждане должны сохранять бдительность, а молодые люди, за исключением тех, кто занят в жизненно важных для экономики областях, — нести службу в обновленных вооруженных силах.

Говорили они это через посредство газет (они снова начали выходить) и по радио — устами дикторов. Телевидение из-за перебоев с энергоснабжением почти не работало. А если б и работало, то никаких публичных выступлений бы не последовало — об этом было заявлено сразу. Власть была взята не для того, чтобы наслаждаться личной славой и почитанием сограждан. Но только для того, чтобы вывести страну из того тупика, куда загнали ее враги и деградировавшие прежние правители. И чтобы доказать, что люди, стоящие во главе страны, ничем не отделяют себя от собственного народа, никто не должен был видеть их лиц.

Впрочем, сообщали СМИ, как только первоочередные задачи будут решены, телевизионное вещание возобновится в полном объеме, и народ увидит свежие сводки новостей о важнейших событиях в стране, победах и достижениях.

Если б еще определиться, какие задачи у нас первоочередные, думал Канцлер. Каждый соратник тянет одеяло в свою сторону, и ведь все правы, массаракш.

Он ехал по главному проспекту Столицы — Державному (его не стали переименовывать, название подходило при любой власти). Когда-то он считался одним из красивейших в стране, но сильно пострадал во время войны. Может, поэтому и пострадал — хонтийцы и пандейцы с остервенением бомбили «символ угнетения и оккупации», хотя никаких стратегических объектов здесь не имелось.

Сейчас обе стороны проспекта вовсю застраивались новыми зданиями — весьма безобразными, по мнению Канцлера. Строили все, кому удалось получить разрешение на работы в центре города. Когда-нибудь, когда у нас будет время на осуществление генерального плана по застройке города, думал Канцлер, мы все это снесем и возведем новые здания. А сейчас… пусть строят. Терпеть развалины в сердце Столицы — тоже не дело, а на генплан пока нет ни сил, ни средств. И то, и другое уходит на более важные задачи. Как это было сказано? — первоочередные.

Сам он первейшей задачей считал даже не восстановление производства, а снабжение. Как бы ни был народ преисполнен энтузиазма, он ничего не построит, если будет валиться с ног от голода. Между тем с сельским хозяйством дела обстояли еще хуже, чем с производством. То есть его просто не было, сельского хозяйства. Ряд военных заводов сумел пережить войну, и на каждом из них можно открыть поточные линии, выпускающие, помимо танков и броневиков, автомобили и трактора. Но куда мы будем эти трактора выпускать? Пахотные угодья уничтожены, земля заражена — радиацией, химией, бактериологическими бомбардировками. Народ из деревень спасается от голода в городах, где можно получить хоть какую-то работу и жетоны на питание. Бывшая «житница Империи» — Хонти — от нас закрыта. Импорт не существует по определению. Была надежда на военную операцию, но… не оправдалась. Впрочем, не факт, что у них там сейчас лучше, чем у нас. Может, даже хуже — раскол Хонти, судя по перехваченным радиопередачам, сохранился. Но этим обстоятельством сыт не будешь. А чем будешь?

Пока что проблему удавалось решать путем реквизиций у представителей крупного капитала и владельцев закрытых при новой власти торговых фирм. Именно у них изымалось продовольствие, которое свозилось на склады и раздавалось населению по жетонам. Но до бесконечности это продолжаться не могло. Массаракш и массаракш, у нас тысячи гектаров забиты оружием, уже не нужным, но еще действующим, ибо управлялось автоматически или дистанционно. А пахать негде. Нужно искать новые угодья… и как-то избавляться от этого орудийного хлама. И это только одна из насущных проблем. Другие, в общем, не менее важны.

Потому что они и в самом деле по-прежнему окружены врагами. Проклятые самопровозглашенцы до сих пор существуют, и опять-таки, нет возможности с ними покончить, по крайней мере немедленно. Официальная доктрина гласила: «Мы не позволим врагу топтать священную нашу землю, но чужая нам не нужна». Правда же состояла в том, что победоносное наступление просто захлебнулось. Основной генератор имел пределы излучения, а временные ретрансляторы на тот момент мало где успели установить за пределами Столицы. Соответственно этому иссякал энтузиазм, двигавший пехотинцами и танкистами. Авиация же была в значительной мере уничтожена, а восстанавливать ее немедленно не имело смысла. Если верить Графу, были случаи, когда пилоты, внезапно вышедшие при наборе высоты из силового поля, теряли управление. Это означало бессмысленные потери и в человеческих ресурсах, и в технике. Чтобы избежать сокрушительного поражения, которое свело бы на нет все достигнутые преимущества, войска пришлось отвести от границ. К счастью, враг, судя по всему, получил жестокий урок. Армии Хонти и Пандеи явно более не рвались в бой. Ни о каких «Объединенной Хонтийской Державе» и «Великой Пандее от моря до моря» больше не было слышно. Вдобавок между ними и территорией бывшей метрополии пролегли пространства, особо сильно зараженные радиацией и создававшие естественные (или, лучше сказать, противоестественные) границы.

Увы, того же нельзя было сказать об Островной Империи. Конечно, тут заслоном служил океан, но он же был стихией для мощного подводного флота островитян. А у молодой республики с флотом дела обстояли если не так катастрофически, как с авиацией, то тоже не лучшим образом. Вдобавок Островная Империя не терпела масштабных поражений на суше (по той простой причине, что масштабных сухопутных операций не развертывала), и за ней было стратегическое преимущество.

Однако островитяне по какой-то своей, недоступной континентальному пониманию логике вторжения не предприняли. Не было больше и нападений с воздуха. Может, также исчерпали ресурс по части авиации, а может, сделали какие-то выводы. Это не значит, что они вовсе прекратили боевые действия, но ограничивались нападениями на побережье. Но без поддержки с воздуха и без наземной операции эти налеты пока не могли иметь далекоидущих последствий, и с ними можно было справляться силами береговых патрулей.

В любом случае армия оставалась главной и самой надежной опорой новой власти (в конце концов, из ее рядов властители и вышли) и должна была оставаться в полной боевой готовности. А это значит — помимо того, что армию необходимо в первую очередь (опять первая очередь) снабжать всем необходимым — от провианта до вооружения, — генератор должен работать безостановочно. Иначе дисциплину при нынешнем положении дел не поддержать.

Отчасти поэтому Канцлер и собирался встретиться с Шершнем. Сегодня у них была назначена конфиденциальная встреча. Он ехал без охраны. Впрочем, все они, новые хозяева страны, старались не обременять себя большой свитой или свести ее к минимуму — это нарушило бы принцип анонимной диктатуры. С Канцлером был только водитель, и его настраивал на преданность хозяину в своей лаборатории лично Шершень. Штучная работа, такого массовым излучением не добьешься. Автомобиль был не роскошным лимузином, а бронированным «армадиллом» из автопарка механизированных войск. Иначе никак. Канцлер вовсе не страдал паранойей, но, как и его товарищи, успел убедиться, что лояльность народа к власти вовсе не означает безопасного продвижения по городу.

Преступность расцвела в Столице пышным цветом. Казалось бы, наличие излучения вкупе со сменой властей должно было свести ее на нет. Но этого не произошло. Ладно бы, удаленные регионы, где шатались шайки дезертиров и мародеров, туда тоже еще не успели протянуть ретрансляторы. О том, что творилось в пустынях и джунглях, рассказывали такое, во что в здравом уме поверить было невозможно. Однако Шершень пожимал плечами и говорил: а что, вполне может быть. Помимо неконтролируемых мутаций вследствие радиоактивного и бактериологического заражения есть у нас то, что выводилось в секретных имперских лабораториях, где этими мутациями пытались управлять. Шершень ведь возглавлял только один из секретных научных объектов, а было их несколько, и находились иные из них вдалеке от городов, на военных базах. Теперь базы эти были ликвидированы — нападениями извне или мятежниками изнутри, а питомцы лабораторий вырвались на свободу… и, в общем, остается надеяться, что эти твари нежизнеспособны или сами собой сдохнут от радиации.

Но то, что происходило в Столице, не мог объяснить даже Шершень. Почему люди, которые в силу утраты критической оценки действительности должны стать — и стали — дисциплинированны, покорны и управляемы, по-прежнему продолжают убивать, грабить и воровать? Причем в таких масштабах, что обычная полиция никак не справлялась с уголовниками, они обнаглели настолько, что для их подавления пришлось вводить в город войска. Руководил формированиями, занятыми этой операцией, вернувшийся с фронта Волдырь. И сработал он эффективно, надобно это признать. Действия формирований, направленные на оздоровление обстановки, несмотря на их жесткость — а скорее, благодаря ей, — встретили у населения полную поддержку. Спросите кого угодно на улицах, и они скажут — в стране должен быть порядок, и если его можно добиться только массовыми расстрелами — пусть будут расстрелы. Большинство преступников были ликвидированы на местах, без суда и следствия. Однако наиболее крупные и одиозные фигуры были использованы для показательных процессов. Черный трибунал работал без сна и отдыха, Умник жаловался, что он превратился в тень себя самого, но от обязанностей не отлынивал. Результаты процессов широко освещались в газетах, народ ликовал… и продолжал грабить, убивать и воровать. Очевидно, здесь были затронуты такие глубинные свойства человеческой природы, с которыми не способна была справиться никакая наука.

Что ж, кроме научных, можно пустить в ход другие средства. Сейчас обсуждался вопрос о том, чтобы формирования под командованием Волдыря вывести из состава армии, но не дублировать военную полицию, а создать особое ведомство, которое занималось бы общими вопросами государственной безопасности. Правда, это вызывало недовольство как Дергунчика, которому Волдырь был нужен в армии, так и Филина, считавшего подобный ход посягательством на свои полномочия. Но идею поддержал Умник, кому, как не ему, было знать, что и уголовной, и военной полиции такая задача не под силу. Граф и Барон также склонялись к этому решению.

Потому что тут возникала проблема, затрагивавшая абсолютно все сферы деятельности элиты.

Что делать с теми, на кого обычный уровень излучения не действует?

Шершень уверял, что таковых мало — один процент от общего числа населения. Но этот процент встречался везде. В любых сферах деятельности, в любых сословиях. Ограничений по возрасту и полу тоже не существовало. Наличие людей, нейтральных к нормальному уровню излучения — в особенности в армии или в управленческих структурах, — могло создать дополнительные трудности. И сохраняло необходимость в лучевых ударах усиленного воздействия. Потому что иначе подобного человека выявить было невозможно. Отличие его от большинства населения, вероятно, можно было проследить на глубинном генетическом уровне, но пока что не было времени для исследований подобного феномена, да и необходимости в этих исследованиях. Вычислить подобных людей в армии и элиминировать их при помощи лучевых ударов было довольно легко, непосредственная угроза устранялась. Сложнее с теми, кто состоит на гражданской службе. А если они вообще не на службе? В идеале все граждане государства должны составлять единый механизм, с помощью которого он функционирует. Но это в идеале, а в реальности у механизма всегда оказывается значительное количество лишних, а то и вредных деталей.

На этот счет у Волдыря существовало несколько интересных идей, и к нему склонны были прислушиваться, хотя чисто по-человечески этот толстый и плешивый, несмотря на молодость, пандеец мало кому был симпатичен. Но они все — и Канцлер в первую очередь — научились отделять личные симпатии и антипатии от работы на благо государства.

Для начала, полагал Канцлер, нужно установить, какая деталь в механизме государства является полезной, а без какой можно обойтись. Поэтому подвергать ликвидации всех нейтралов нельзя. Полезных специалистов нужно сохранять, и, массаракш, если следовать логике, мы сами и являемся такими полезными специалистами.

Была еще причина, о которой вслух говорить не хотелось… но Канцлер не был уверен, что об этом думает только он. Нам нужен собственный ресурс. Ясно, что некоторые среди нас воспринимают наличие подобных нам как угрозу собственному существованию. Были бы мы единственными и избранными… а так — незаменимых нет. И это верно, дорогие соратники. Неизвестно, до каких пор в этом ресурсе будет сохраняться необходимость… но пока что он нужен.

Ну и еще одна причина — самая простая и самая важная. Причем сформировалась она сама собой, изначально не входив в программу действий. Да, народ управляем, но не слеп и не глух. Он видит, что жить стало лучше, и знает, кого за это благодарить. Но всеобщего благоденствия, которое, казалось, вот-вот наступит после падения Империи и окончания войны, пока не наблюдается. Не хватает еды, не хватает всяческих бытовых мелочей, без которых жизнь не в жизнь, денег вообще нету, и преступность вот эта уличная… кто виноват, кто?

Ясное дело, враги, окружившие нас, говорили народу. В первую очередь хонтийцы и пандейцы. И это было совершенно понятно. Это были враги явные и не думавшие скрывать свою подлую предательскую сущность. Они были виноваты абсолютно во всем… но они были далеко. А голод, бедность и ворье — рядом.

И народ сам нашел виноватых. Ибо, спрашивается, кто еще может отвечать за отдельные недостатки, пятнающие светлый лик нашей страны, как не те, кто смеет грязным языком порочить имя наших спасителей и подвергать сомнению их действия? Только выродки и изгои во человечестве. А если даже они маскируют свою подлую и гнусную сущность, она все равно так или иначе выходит на свет, ибо не выдерживает их подлость светлой и искренней радости, и в минуты, когда добрых граждан в едином порыве охватывает ликование, эти выродки корчатся в судорогах, словно бесы во храме. Больно им, видите ли. Знаем мы, почему им больно!

Неизвестно, кто и когда первым назвал их выродками. Но имя прижилось, и явственно было видно — наряду с врагом внешним народ нашел врага внутреннего.

Среди правящей элиты мнения по этому поводу разошлись. Кое-кто хотел, чтоб народу было разъяснено, что выродки — не злодеи по сути своей, но просто люди, страдающие от неизлечимой болезни, мало ли неизвестных болезней развелось вследствие применяемого во время войны бесчеловечного оружия, а то и обычной, как простуда, радиации? Но они оказались в меньшинстве.

Наличие выродков в обществе оказалось удобно. С их помощью можно было объяснить все. Откуда аварии на производстве? Среди рабочих или инженеров затесался выродок-вредитель. Напали на темной улице? Выродки безобразят, не иначе, да и света на улице тоже нет из-за них. Островная субмарина сожгла прибрежный поселок? Шпион-выродок навел. Не хватает продуктов и одежды? Выродки скупили все, что выдается со складов, и спекулируют. Откуда у них деньги? Дурацкий вопрос, конечно же, они подкуплены хонтийцами! Так считал народ, а с народной мудростью не поспоришь.

Ситуация усугублялась тем, что выродки порой действительно были виновны в том, в чем их обвиняли. То есть связаться с Островной Империей они бы не смогли, да и хонтийцам при нынешнем раскладе подкупить их было бы затруднительно. Но вот во всем прочем…

Неподверженность влиянию излучения, сохранение критического взгляда на действительность помогали таким особям в преступной деятельности — как уголовной, так и экономической. Никакого пресловутого хонтийского золота не надо, чтоб стать дельцом на черном рынке. И ладно бы они действовали только из жажды наживы. Некоторое вполне сознательно старались навредить отвергавшему их обществу.

О существовании генератора и целях его работы им, разумеется, не было известно. Если бы выродки состояли исключительно из простонародья, они бы, возможно, и сами списали бы свои приступы на новую, неизвестную доселе болезнь. Увы, среди них попадались ученые, а то и просто люди с высшим образованием — как технари, так и естественники. И они сделали из происходящего выводы — разумеется, неправильные.

Власти делают что-то такое, чтоб свалить на нас все, в чем сами виноваты!

Они пытались объяснить это окружающим. Их в лучшем случае никто не слушал, чаще же забивали на месте или сдавали в полицию. В ответ на это обиженные стремились отомстить, кому угодно — властям, полиции, обывателям… Так что диверсии на производстве, нападения на представителей государственных структур и просто вооруженные ограбления зачастую оказывались делом рук выродков.

Что ж, как говорится, на обиженных воду возят. Вы сами этого хотели, собратья по несчастью. Если б вы сидели тихо или постарались смотаться за пределы действия излучения, никто бы вас не тронул. Но вы подставились — и мы этим воспользуемся. Так надо. Ради блага государства. И не орите про свои страдания. Уж мы-то знаем, каково это — сносить лучевые удары. Мы узнали это раньше и лучше, чем кто-либо в этой стране. Но мы несем это бремя молча.

Итак, внутренний враг был найден — и он действительно был врагом, хоть и чрезвычайно полезным. А это значило — выродков надо постоянно выявлять, брать на учет, бесполезных уничтожать, полезных так или иначе использовать.

Пожалуй, Волдырь прав, и этой проблемой действительно должно заниматься специальное ведомство. У полиции и без того дел хватает.

Но данное ведомство, как его ни назови, все равно не сможет, по крайней мере на нынешнем этапе, работать без поддержки лучевых ударов.

И все опять-таки сводится к тому, что поле должно существовать, и существовать постоянно, и удары отменять не следует.

Когда они все это замышляли, то решили — излучение будет работать временно, пока в стране не установится порядок, и уж конечно, краткосрочной мерой должны быть лучевые удары, кто ж такое долго выдерживать сможет! Но время шло, и чем дальше, тем больше становилось ясно — оказываться от излучения нельзя. Порядок, которого жаждали все и которого, казалось бы, достигли, был слишком хрупок, мог рухнуть от любого удара — что изнутри, что извне. С этим были согласны все. Но пожалуй, только Канцлер предвидел, что ситуация усугубится по мере укрепления порядка. Потому что зыблемая ветрами хижина может стоять без фундамента. Но вот если лишить последнего мощное строение с каменными стенами…

Что касается лучевых ударов, то необходимость их применения уже доказана выше. А если нельзя их отменить, то следует найти средство защиты. Это было поручено Шершню, и он получил в свое распоряжение все, что могло предоставить правительство, — средства, людей, помещения, практически все, что он мог пожелать для своих экспериментов.

Да, времена подпольной лаборатории в подвале особняка Барона остались далеко в прошлом. Впрочем, генератор из подвала они перевезли еще до выступления. Несколько раз местопребывание его менялось. До недавнего времени генератор находился в ведомственном здании Шершня — Департаменте Специальных Исследований. Но, обсудив это с Канцлером, оба пришли к выводу, что дальнейшее пребывание его там нецелесообразно. Кругом слишком много людей специфического рода деятельности и склада ума. Не стоит подвергать их соблазну, а себя — опасности.

Они договорились, что перемещение аппарата возьмет на себя Шершень. Все делалось в обстановке строгой секретности, навыки конспиративной работы, приобретенные в последние годы имперского режима, еще не забылись. Но, действуя за пределами Департамента, Шершень не мог обойтись без подстраховки. Опять же с тех конспиративных заговорщицких времен он знал, что всегда желателен запасной вариант, и для подстраховки ему еще в те времена нужен был Пелке Руга — на случай, если сам инженер-полковник Ода будет болен или ранен, а необходимо будет срочно работать с генератором. С тех пор генератор был изрядно модифицирован, а обоих полковников не существовало, точнее, существовали совсем другие люди. Надо было не только указать Канцлеру новые координаты — в конце концов, это можно было сделать и на карте, — но и провести новый инструктаж.

Машину Шершня он увидел, как и договаривались, сворачивая с Державного на Благодарственную, откуда можно было выехать на Лесное шоссе. Глава ДСИ ездил на более легком автомобиле, чем Канцлер — скоростном «диком гусе» еще имперских времен, теперь таких не выпускали. Впрочем, сейчас много чего не выпускали, и старорежимная машина ни у кого удивления не вызывала.

Пользовался ею Шершень не из пижонства. Уж чего-чего, а этого за ним не водилось. Концы по городу надо было делать большие, он спешил, а ездить предпочитал без шофера, такая у него была привычка. Окна машины были, как водится, затенены.

Канцлер велел водителю посигналить, и Шершень ему ответил. Затем выехал вперед, «армадилл» Канцлера пристроился ему в хвост. Пока они ехали, Канцлер отметил, что городской центр остается далеко позади, фактически они движутся к пригороду. Впрочем, недолго ему пребывать таковым. Учитывая темпы нынешней застройки, как «дикой», так и вполне разрешенной, то, что до войны было «зеленой зоной», а сейчас — какими-то невнятными скоплениями зданий среди деревьев, со временем войдет в городскую черту. Но не сейчас. Отнюдь не сейчас.

Здание, у которого припарковался Шершень, было одним из таких беспорядочно понастроенных, хотя и довольно основательного вида. Каменная коробка, обнесенная бетонной оградой. При воротах имелась охрана, пришлось предъявлять универсальный пропуск.

Судя по вывеске на воротах, это была релейная станция филиала столичного радиовещания. Канцлер не мог не оценить юмор своего соратника.

Они находились на выгороженном внутреннем дворе рядом с одной из служебных дверей. Без сомнения, сюда нередко приезжали с проверками — и техническими, и всяческими иными, поэтому внимания их проезд не привлек — то ли чиновники прибыли, то ли инженеры, мало ли…

— Опять без охранника ездишь, — сказал Канцлер вместо приветствия, когда оба выбрались из машин.

— А на кой он мне? И потом, ты сам говорил — чем меньше людей в курсе, тем лучше.

— Виру, — Канцлер обратился к своему водителю, остававшемуся на месте. — Присмотри за машиной этого господина. Сдается мне, охрана здесь не на высоте. — Потом повернулся Шершню. — Пошли.

Впрочем, по пути — на лестнице и в лифте — он продолжал выговаривать:

— На кой? А если в пути прихватит? Потеряешь управление, и лишится правительство своего гения…

Шершень усмехнулся:

— Не прихватит. Я же сам составляю графики лучевых ударов. И знаю, как между ними уложиться.

— Вот это еще вопрос — эти графики. Большинство из наших считает, что нужно установить какой-то порядок. Сделать их регулярными, что ли…

— Как рейсы пригородных автобусов в довоенные времена? Проводить в строго определенное время? Это же смешно. Все догадаются.

— Граждане не догадаются. Они под излучением на это просто не способны. А мнение выродков нас не интересует.

Лифт загудел и негромко ухнул. Дернулся. Стало быть, приехали.

Оба вышли в слабо освещенный коридор. В этой части здания, как и снаружи, ничего лишнего. Бетон, небеленые стены без окон. Где-то вдоль стен должна быть проводка, но в полумраке ее не видно.

— И помимо вышесказанного существует проблема личной безопасности. Наткнешься на какого-нибудь террориста или пошлого грабителя…

— А уж это забота Волдыря, чтоб я на него не наткнулся, или кто там у нас полицию курирует? И вообще, что ты сегодня зациклился на моей безопасности? Ты Канцлер, а не нянька.

— Не нянька. Я вам всем заботливый родитель. Папа, так сказать, для Отцов народа. А что до твоей безопасности, то разве не с тобой связаны наши надежды?

За разговором они несколько раз сворачивали по коридору, предъявляли пропуска охранникам. И наконец оказались на площадке, откуда вели три тоннеля.

— А это что?

Шершень довольно улыбался. Как будто приготовил другу сюрприз на день рождения. А ведь и приготовил, массаракш.

— Друг мой, ты и вправду думал, что при долгосрочном использовании мы сможем обойтись одним генератором? Их теперь три. Пошли, я покажу, как система работает.

Они вошли в средний тоннель, генераторы в боковых, как объяснил Шершень, являлись сменными и в настоящий момент были отключены. Канцлер выслушивал инструкции соратника и думал: Шершень действительно гений, не просто модифицировать генератор, но за короткое время собрать еще два — такого никто и представить не мог.

— Погоди, — перебил он Шершня, — меня интересуют два вопроса — как с источниками питания? И не может ли кто-нибудь перехватить управление дистанционно?

— Хорошие вопросы. Сначала отвечу на второй. Это совершенно исключено. Автоматическая работа генератора возможна, дистанционное управление — нет. О системе безопасности я расскажу чуть позже, собственно, я для этого и позвал тебя — чтобы показать, как она работает. Что касается источников питания, то генератор подключен в данный момент к АЭС, питающей энергией всю Столицу. Она не прекращала функционировать даже во время вражеских бомбежек, более надежный источник трудно представить. Для того чтобы ее вырубить, нужно либо прямое попадание атомной бомбы — но тут уж нам и генератор будет ни к чему, — либо сокрушительное землетрясение. На этот случай здесь предусмотрены автономные источники, а когда они иссякнут, мой Департамент обеспечит подзарядку. Так что убрать излучение, отрезав генератор от источников питания, невозможно. Для этого придется уничтожить сам генератор, к которому никто, кроме нас, подойти не может.

— Это хорошо. И вообще мне нравится твоя идея. Ты установил генераторы там, где наличие ретрансляционных установок будет совершенно естественно… тем более что нам все равно придется восстанавливать телевидение. Это хорошее прикрытие… но я тебя перебил. Ты хотел сказать о системе безопасности.

— Да. Сейчас здесь стоит обычная охрана. Потом, мне думается, с нижнего яруса охранников следует убрать. Полагаю, мне не нужно объяснять, что все охранники должны состоять из обычных граждан. Но именно поэтому я и хочу перевести всю охрану наверх. Мало ли что нормалы могут натворить в состоянии экстаза. А охрану здесь на самый крайний случай нам обеспечит депрессионное поле.

— Ты же говорил, что этот режим излучения в стадии разработки.

— Уже нет… я покажу тебе пульт, с которого его можно подключить в случае необходимости.

Система оказалась сложнее, чем ожидал этого Канцлер, — и он не скрыл своего впечатления. Но Шершень стоял на своем.

— Если бы данный режим был пригоден для частого применения, его и можно было бы включить простым поворотом рычага или нажатием кнопки. Но он — на самый крайний случай. Потому и сложен. Все пять ключей есть только у меня.

— Один из дубликатов ты отдал мне… а остальные?

— У Графа, Барона, Филина и Дергунчика. Насчет последнего были у меня сомнения… Я колебался между Умником и Волдырем, но решил не вовлекать их. Они оба кажутся мне ненадежными, хотя и по разным причинам.

— Полагаю, ты прав. Волдырь исходно не из наших… хотя как орудие он вполне годен, а Умник слишком скользок… на то он и Умник. Итак, они знают, для чего нужны эти ключи?

— В общих чертах — да. Но им неизвестно, где находится генератор. Ведь и ты узнал это лишь сегодня. Рассказывать ли остальным — решим позже. А сейчас давай-ка еще раз пройдемся по разным режимам…

Они покинули туннель, только когда Шершень убедился, что его товарищ все точно усвоил. Когда поднимались в лифте, Канцлер спросил:

— Ты объяснил мне принцип защиты. Но кто защитит защитников? Иными словами — возможно ли создать защиту от излучения в принципе или это лишь успокоительные сказки, которыми мы заставляем остальных терпеть приступы боли?

Шершень ответил не сразу. Они успели вновь пересечь коридоры на первом этаже и подошли к холлу, когда он наконец сказал:

— Честно говоря, я сам не знаю. Можешь мне не верить, кому, как не мне, знать, ведь я же сам это излучение открыл и сформулировал принцип его действия. Но почему определенные организмы реагируют на излучение не так, как другие, вроде бы аналогичные, — я пока не докопался. Мои знания лежат в основном в области физики и физиологии, но возможно, тут нужен биохимик или какой-то иной специалист. Потому я их у себя в Департаменте и собираю. Может, Омар сумет разгадать — он талантливый генетик и специалист по волновым ментальным колебаниям… Однако на это потребуется время. Так что признаюсь честно — в ближайшее время защиты от лучевых ударов не будет.

— Что ж, — Канцлер вздохнул, — стало быть, придется потерпеть. Ради блага отечества.

— И в любом случае это ведь временно, так?

Канцлер кивнул, но про себя отметил, что подобной фразы он от Шершня не ждал. Либо тот устал, не уверен и обманывает себя… либо обманывает меня. Впрочем, это не важно.

Они простились во дворе радиостанции.

— Ты сейчас к себе в Департамент? — спросил Канцлер.

— Нет, не успею. График не позволяет. Заскочу на городскую квартиру, отмучаюсь, а там уже можно и снова за работу.

— Тогда езжай вперед — у твоей тачки скорость выше.

Канцлер глянул на часы, до очередного удара — теперь между собой они называли их сеансами — оставалось сорок минут, действительно едва успеешь добраться до убежища, перевел взгляд на газанувшего со двора «дикого гуся». Потом сел в свою машину, распорядился:

— На Озерную, — там располагалось его частное убежище. — И можно не торопиться. — Откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза. Открыл их только через двадцать минут, чтобы снова взглянуть на часы.

Именно в этот миг должна сработать бомба, которую Виру по его приказу закрепил под машиной Шершня.

Прости, друг. Чем меньше людей знает о местонахождении генератора, тем лучше. Мы оба так решили. А с пятью ключами в твоих руках была сосредоточена слишком большая власть. Это нарушает принцип коллективной диктатуры. Если бы ты обнадежил меня насчет защиты, я бы, возможно, передумал, а так… ты исчерпал свой потенциал.

Прости.

Все — ради блага отечества.

2. Серпентарий

Департамент Общественного Здоровья и контрразведка.

Это же сколько времени прошло? — мысленно прикинул Волдырь. Год, не меньше. Всего год — а событий уложилось, как в десятилетие. Или только так кажется?

Он был бодр, полон сил и готовности действовать. Несмотря на возраст и то, что в последние месяцы лучевые удары переносились уж как-то особенно болезненно. Несмотря на то что враги его считают — он проиграл, отодвинут в сторону и вышел из фавора властей. И то верно — ему не только не удалось свалить Странника, проклятый хрящеухий возвысился так и столько под себя подгреб, что даже те, кто состоял в рядах Неизвестных Отцов с самого переворота, могли лишь таращиться от изумления. А ведь это был выскочка, сопляк, неизвестно кто! Даже пандеец он не настоящий.

Впрочем, говорил Барон, нам не важно, кем был человек раньше, мы судим по делам его. А дела Странника говорят сами за себя.

Возможно, намекал — устарел ты, Волдырь, и методы твои устарели. Пора тебе, дружище, на свалку.

Ну, пусть говорят и думают как хотят. Так даже полезней. Противник должен считать тебя слабее, чем есть, и утратить бдительность. А противниками являются они все. Утратил фавор, ха! Не было его никогда, этого фавора. Они с самого начала не считали его своим, аристократы хреновы. Кто он был для них — простолюдин, пехтура, серая кость… пусть даже его родословная была длиннее, чем у Графа и Барона, не говоря уж о Канцлере. Но она была пандейская. Это не считается. Говорят, что отменили все имперские привилегии, но это на словах, а не на деле. Броня и секира нации! Тупое орудие, скажите прямо. Но орудие, служившее верно. Тем оскорбительней, когда тебя обошел еще худший выскочка, чем ты сам.

Ничего, за этот год он понял, что есть более важная цель, чем ведомственные разборки со Странником. Будь он таков, каким его считают Барон и Канцлер, он бы на этих разборках сосредоточился и попытался бы Странника ликвидировать и, возможно, свернул бы себе шею, потому что ушастый стал исключительно опасен. Кое-кто вот попытался его убрать, рассуждая, как Волдырь в прежние времена — мол, научник, пробирка немытая, что он может? Пытались — и где они все теперь? Странник ликвидировал их сам, причем лично и собственноручно, не то что Ловкач. Ловкач, кстати, к их числу не принадлежал, сидел себе тихо и не высовывался, что и позволило ему сохранить пока не только жизнь, но и нынешний пост главы полицейского департамента.

А Волдырь действовал в совершенно ином направлении, о чем никто — ни Умник со своим умом, ни прочие — не ведал. И когда он добьется своего, тогда можно будет по ходу и Странника убрать. А Ловкача и без меня уберут, найдется кому это сделать в наших дружных рядах.

Сегодня глава ДОЗа выехал вместе с Петшу, хотя тот вроде бы не числился в штате. На то были причины — предстояла прослушка заведения, которое Петшу курировал. В принципе можно было бы выслушать записи — они поставлялись исправно, но Волдырь решил проинспектировать работу на месте.

Заведение именовалось «Оздоровительные курсы по восстановлению душевного покоя» и гарантировало посетителям лечебные процедуры, массаж и релаксирующую музыку. На самом деле это был элитный бордель, куда пускали строго по пропускам. Владелица заведения мадам Барбу снабжала ДОЗ как сведениями, так и профессиональными услугами.

Услугами Волдырь лично не пользовался (как уже говорилось, профессионалками брезговал), но мальчикам не запрещал. Информация — другое дело.

— Поощрить бы дамочку надо, — сказал Петшу, когда они выезжали. — Может, стоит ей из активов премию выписать?

— Это с какой стати?

— Ну так… старается мадам, работает…

— Каждый сознательный гражданин обязан оказывать содействие нашему Департаменту безвозмездно. А она получает гарантии безопасности для своего заведения, что дороже всяких денег. К тому же, если бы не покровительство ДОЗа, пусть неофициальное, разве бы сумела Барбу приподняться, с ее-то прошлым? «Тюремным пташкам» больше ничего не остается, как работать на тех, кто сильнее их, и пусть радуются тому, что им это дозволено.

С «Душевного покоя», собственно, данная стадия в жизни Волдыря и началась. Или все-таки с Ловкача? Тогда, после истории с островными шпионами, глава ДОЗа был очень зол, просто в бешенстве, однако сумел это скрыть. И тогда он хотел прежде всего поквитаться со Странником — до того, как тот сумел набрать слишком много силы и власти.

У него были все основания считать, что Ловкач, смещенный с поста главы контрразведки, питает к Страннику не менее теплые чувства. Скорее даже более. Поэтому, несмотря на давнюю вражду, он решил пойти на контакт с Ловкачом. Не потому что собирался с ним объединиться, упаси нас Мировой Свет. Альянс, даже временный, с подобной личностью ему претил. Но Ловкач знал Странника лучше, чем кто-либо. Определенно, он должен был знать и его слабости. Ему же хуже, если он не сумел знанием этим воспользоваться. А вот прощупать Ловкача на предмет того, в чем уязвим Странник, еще как стоило.

О пристрастиях самого Ловкача, по крайней мере в том, что касалось развлечений, Волдырь был осведомлен. Потому и пригласил коллегу культурно отдохнуть, оздоровиться, так сказать. Ловкач, возможно, знал, что «Душевный покой» крышуется ДОЗом, но он также знал о безупречной репутации заведения — никакого шума и стрельбы, девочки свежи и здоровы, массаж и прочие процедуры действительно в наличии. Он принял приглашение.

Их встретила сама владелица — особа с кукольными локонами, большими круглыми глазами и ротиком-подковкой. Ротик обозначал на лице два выражения — восторженное (подковка повернута углами вверх), обращенное к вышестоящим, и презрительное (подковка углами вниз) — ко всем прочим. Сейчас подковка была, разумеется, повернута углами вверх.

Понизив голос в знак особой доверительности, бордель-маман перечислила посетителям услуги, предоставляемые тем, кто хотел полного релакса — как физического, так и умственного. При этом она напирала на то, что все здесь не только самого лучшего качества, но и делается по последнему слову науки — и оздоровительные процедуры, и угощение, и коктейли, и техники по отвлечению от угнетающих проблем и достижению покоя. Волдырь терпеть не мог слушать подобные речи, когда столько умных словес наворачивали вокруг самого простого, обозначавшего всего лишь отдельный кабинет с девками, но ради пользы дела решил потерпеть. А польза таки имела место — после оздоровительных процедур и пресловутых коктейлей Ловкач размяк.

Девицы, предоставленные заведением, были привезены откуда-то с юга, человеческого языка не понимали, но ремесло свое знали. Хвала богам, элитность заведения не дошла до таких высот, чтоб усталых посетителей развлекали еще и беседою. Девки помалкивали и только подливали горячительного из расписных кувшинчиков. Волдырь предпочел бы выпить водки, а не смешивать выпивку, как проклятый декадент времен старого режима. Ловкач же перепробовал все, что в этих кувшинчиках имелось, и его повело. Массаракш, бывшего начальника контрразведки даже не пришлось выводить на нужный путь, он сам принялся жаловаться на проклятого понаехавшего лжепандейца, устроившего такую гнусную подлость. Волдырь поддерживал беседу и внимательно слушал. Посторонних ушей он не опасался. Даже если девки не столь невежественны по части языка, как хотят показать, они все равно не понимают, о чем и о ком речь. А если и понимают, кураторы из ДОЗа позаботятся, чтоб лишнего слова за пределы здания не вышло.

— …такая сволочь! Просто кровопивец, ты только посмотри на него, ведь на роже написано — надоело ему крыс потрошить, теперь ему людей подавай.

— Что ж ты такому гаду помогал, если по роже все читал? — Вопрос можно было считать риторическим, альянсы в среде элиты дело обычное, даже и между худшими врагами. Но Ловкач ответил:

— А потому, что, пока говоришь с этим гадом, веришь ему, вот хоть ты тресни. Умеет он как-то так сделать…

— Гипноз, что ли? — С тех пор, как было изобретено излучение, надобность в каком бы то ни было гипнозе отпала, но кто же этих высоколобых знает.

Ловкач отмахнулся, чуть было не задев по уху девицу с кувшинчиком.

— Какой гипноз, спятил, что ли? Уж нас ли, лучевыми ударами битых-перебитых, гипнозом пронять… И неужто бы сам Папа на гипноз повелся? Кто угодно, но не он. Все гораздо хуже, Волдырина. Дар ему даден людей убеждать. Вот несет он бред какой-нибудь, и сам знаешь, что это бред, а слушаешь его и думаешь — ну точно, ну ведь так и есть, и как это я сам не догадался. Или нет же, сам я и догадался, а он просто моими словами говорит. И делаешь все, как он сказал, а когда опамятуешься, как я теперь, уж поздно. Ловец душ, как в Книге Пророков речено…

— Ну уж это ты хватил.

— Ничего не хватил! Дураков среди нас нет, не выживают у нас дураки. А только Странник хитрее всех оказался. Бес он, говорю тебе, бес самый настоящий. Свойство такое у беса — все ему верят, а сам он не верит никому. И откуда он такой взялся? Из Пандеи беженец, говорят? Да ни хрена подобного. Вылез из бездн подгорных или где у нас там бесы обитают и время от времени там и прячется, чтоб силой напитаться. Я ведь пытался выследить его, когда он из города уезжает, — не смог, вот как в воздухе растворялся, сволочь…

Волдырь, хоть и не поверил ни одному слову Ловкача, все же взял услышанное на заметку. А тот продолжал:

— Небось думаешь, у нас на границе дыры еще те, а ушастый потому так ловко шпионов ловит, что сведения получает от тех, кто шпионов засылал. И сам он шпион — или островной, или еще какой… в такое, конечно, поверить легче, чем в беса во плоти. И я, конечно, руководству про нечистую силу ничего не говорил, а вот шпионом он засланным может оказаться — это да, это пытался довести до сведения. Так мне в лицо посмеялись — стало быть, ты сам шпиона выпестовал и в люди вывел, хорош наследник Филина! Растратил ты свое наследство, возвращай ключ, тебе доверенный, и радуйся, что за былые заслуги тебя в расход не пустили, а в другой Департамент перевели…

— Какой ключ? — спросил Волдырь почти машинально. Он бы и спрашивать не стал, но как-то мелочно это было для Канцлера или Графа — требовать назад ключ от ведомственного кабинета, а вопрос о смещении Ловкача мог решаться только на их уровне.

— Какой-какой… один из пяти который… он у Странника теперь… а у тебя что же, нету?

Волдырь не успел ответить ничего, когда Ловкач уставился ему в лицо выпученными глазами. Потом сделал знак девицам — пошли, мол, вон отсюда, — и они поняли без перевода, и зашелся от пьяного хохота.

— Надо же… а я-то всегда думал, что ты один из пяти… как же иначе… Броня и секира… глаза и уши… с самого начала среди избранных… а ты и допущен-то не был… видать, происхождение подкачало. — Отсмеявшись, он глотнул даже не из бокала, а из кувшина, и снова поднял взгляд на собеседника. В глазах его больше не было ни пьяных слез, ни пьяного веселья. Мутны они были и мрачны, это верно. — По-хорошему, я бы шлепнуть тебя теперь должен, поскольку ты получил сведения, которые тебе доступны быть не должны. Ну да ладно, я и сам теперь от этих сведений отставлен. А то, что Странник меня прикончить не озаботился, побрезговал, — это его недосмотр, может, на этом недосмотре он и проколется. А только что за ключ, ты меня не спрашивай, все равно не скажу. И где оно… вот это самое… не скажу… потому что сам не знаю!

Откинулся мордой в подушки и захрапел — причем непритворно. Можно было бы поганцу одним движением шею сломать — но Волдырь не стал этого делать. И не потому, что в кабинете камеры понаставлены. В конце концов, записи с этих камер Волдырю же и приносят. А только что ж получается — Странник побрезговал Ловкача убирать, грязную работу другим оставил, а он, Волдырь, обязан эту грязную работу выполнять?

Все-таки не зря он притащил Ловкача в этот притон. Выжал-таки из ушлепка кое-что полезное. Нет, он, конечно, хотел узнать кое-что другое. За что Странника можно зацепить — бабы, наркота, малолетки, — да не бывает людей без слабостей! Взяток ушастый скорее всего не берет, зачем ему взятки при таком-то финансировании. Вот хорошо бы, семья у него была — через родственников человека очень хорошо можно прижать.

Ничего такого Ловкач шефу ДОЗа не поведал. А разговоры про беса во плоти и регулярные командировки в преисподнюю смело можно было списать на пьяный бред и трезвую обиду. Конечно, это упоминание о регулярных отлучках Странника следовало принять во внимание. Возможно, тот ездит навещать гипотетическую семью, возможно, стоит копнуть в этом направлении (копнуть в бездну, ха), но…

Но, сдается, Ловкач сказал нечто более полезное. И важное.

Будь Волдырь помоложе, он, наверное, бесился бы от злости, что развел его Канцлер, как последнего щенка, рвал бы на себе волосы (если б у него были волосы), что даже такой погани, как Ловкач, здесь доверяли больше, потому что тот — имперец по крови. А уж тем паче Страннику — хотя тот вроде бы выходец из колонии. А то бы и мстить кинулся. И нарвался бы на охрану Канцлера или Графа. И что скрывать — была обида, была, и желание поквитаться за нее было. Как бы Волдырь ни приучал себя к мысли, что никогда не станет для этих избранных по-настоящему своим. Но сейчас у него было достаточно опыта, чтобы не срываться с места немедленно, а поначалу пораскинуть мозгами над полученными сведениями.

Вообще-то это упоминание про пять ключей можно было расценить примерно так же, как версию о том, что Странник есть нечистая сила во плоти. (А ведь поневоле мысль напрашивается. Недаром он Волдырю сразу напомнил летучего кровопивца из хонтийских преданий.) Детская сказочка какая-то. Пять тайных ключей, пять тайных дверей, пять тайных комнат, в четырех — ловушки, а в одной — сокровище. Если бы не упоминание о том, что их пять… и о том, что Ловкача назвали наследником Филина.

Совещание в малом составе собиралось числом пять человек. Как сейчас перед глазами встали эти пять золоченых кресел… в одном из таких сиживал он сам. Но не всегда. Всегда были Канцлер, Барон и Граф, добавления к триумвирату менялись. Кого еще они могли облечь доверием? Поначалу — кого-то из участников переворота, а потом — того, кто занял его должность. Филин входил в число изначальных заговорщиков и был с ними в довольно дружеских отношениях. Но он покончил с собой, очень несвоевременно — или, наоборот, своевременно, — Волдырю так и не удалось выяснить, причастен ли он к гибели Шершня. Но, видимо, по традиции, один из ключей передавался тому, кто в настоящее время являлся главой контрразведки. Поэтому сейчас пятый ключ у Странника. А вот кто четвертый? Умник? Дергунчик? Султан? Остальных можно исключить, не того масштаба фигуры. Султан, правда, нарисовался уже после переворота, когда отменили систему жетонов и ввели в обращение новые денежные знаки. И был он не наследником Ногтя, а просто потеснил его с первых ролей… но все равно не стоит сбрасывать его со счетов.

Дергунчик… Теперь он не просто командующий Легионом, но глава военного департамента. Но после стольких лет относительной стабильности, когда военные действия ограничиваются стычками на границах с островитянами и мутантами, военное ведомство у нас, хоть и в видимом почете, по сути дела — в загоне. И держится Дергунчик среди Неизвестных Отцов благодаря давним заслугам, да еще потому что воевать всерьез у нас никто не намеревается. А на пост главы Департамента его, самое забавное, Странник продвинул. Видать, и с этой стороны себя обезопасить хочет.

Умник? Эта кандидатура кажется очевидной… и как раз потому стоит помедлить с решением. Умных никто не любит… особенно другие умники.

Короче, стоит установить наблюдение за этими тремя. В целях укреплениях безопасности нации. Разберемся, когда это мы не разбирались.

Важнее другое. Да, пять ключей, по всей вероятности, реальны и дают дополнительный бонус к власти. Но, массаракш, не могут они быть простыми символами. Не в нашей стране. Они дают к чему-то доступ… но к чему?

Разговорить Ловкача, хоть тот и поклялся, что ничего больше не скажет… ничего, у нас есть методы… он, конечно, глава Департамента, но если сообщить высшему руководству, что высший полицейский чин метет языком о чем не следует, выдадут тебе этого полицейского чина… вместе с пулей в лоб — за то, что узнал о том, чего не следует… Уж если тебя двадцать лет держали в стороне от этой тайны, Канцлер не простит тебя за то, что ты до нее докопался.

Итак, будем рассуждать сами. Первая мысль, которая приходит, — речь идет об управлении сверхоружием. Таком супермощном, что доверять его одному человеку не решились. Установили коллективную ответственность. О, Канцлер у нас любит такое придумывать, «анонимная коллективная диктатура», как же!

Только нету у нас новейшего и сверхмощного сверхоружия. Не изобрели за двадцать лет ничего такого, что превосходило бы довоенные образцы. Я бы знал, если б было иначе.

Да и зачем изобретать что-то новое? Двадцать лет нас охраняет от врага одно… до сих пор сердце екает, когда вспоминаю, как тогда услышал — «чудо-оружие существует, только оно совсем не такое, как нам внушают»…

Вот именно. Есть нечто более важное, чем любое оружие. Настолько важное, что мы опасаемся произносить название вслух.

Источник излучения.

Генератор или бес его знает, как его именовать. Чудовищное детище Шершня. То, без чего бы погибла и страна, и весь мир.

Много лет Волдырь предполагал, что месторасположение его известно только Канцлеру. И что именно Канцлер убрал Шершня, чтоб не делиться властью. Доказательств нету, но вывод напрашивается, любой бы так сделал.

А теперь получается, что Шершень каким-то образом сумел подстраховаться. Выходит, Канцлер, ты не так уж хитер, как я думал. И тебе приходится делиться властью и знанием. Пусть не со всеми и не в полной мере. Ловкач вряд ли врал, когда заявил, что ему неизвестно месторасположение генератора… наверняка и сам генератор уже не таков, как был в достославные времена, вокруг него должно функционировать целое учреждение, иначе бы излучение не могло действовать много лет безостановочно. И как минимум два человека, кроме Канцлера, знают, что оно собой представляет и где расположено. Эта информация, пожалуй, подороже стоит, чем сведения о возможных слабостях Странника. Вот на что необходимо сейчас направить силы и средства — на то, чтобы узнать точные координаты. И если я добуду эти сведения… а я их добуду, это может принести власть, какая никому из вас, соратники мои, и не снилась. Да, у Канцлера она уже есть — но ни он, ни остальные не знают, как по-настоящему с ней обращаться. Иначе бы мы не застряли в этой трясине, из которой страна не вылезает уже много лет… а хозяева ее и не хотят вылезать, им в родном болоте приятно и удобно. Жрут друг друга для развлечения, но по-настоящему передавить не могут. Но если единоличную власть получит действительно сильный человек… тогда можно будет достичь истинного величия и отплатить всем врагам. Не мелочи всяческой, способной подстраивать покушения и стучать наверх. А истинным врагам, унижавшим и оскорблявшим тебя столько лет. Тогда и с хрящеухим можно будет разобраться, что он будет против меня — тьфу…

Да, у него есть ключ. Но ведь он только что его получил, и местонахождения генератора ему не сказали. Ведь ушастый получил его не как глава ДСИ, а как начальник контрразведки, а от Ловкача сведения держали в тайне. Конечно же, Странник не удержится, он сунется искать, а искать он мастак, да только настоящую тайну добывать — это вам не фигурантов для показательных процессов поставлять. Впрочем, ищи-ищи, Странник, ты же не знаешь, что я тоже ищу. А вот я знаю и потому сумею тебя обойти.

Таков был этот разговор в прошлом году, и с тех пор поиски Волдырь не прекращал. Это было сложно, очень сложно. Цель поисков нужно было держать в тайне даже от собственных людей, а от высшего руководства следовало скрывать, что какие-то поиски помимо розысков врагов государства вообще ведутся. Хвала богам, механизм работы ДОЗа был достаточно налажен, чтоб продолжать действовать без постоянного контроля со стороны Волдыря, а специфика деятельности Департамента была такова, что секретным поискам никто не удивлялся. Равно как и методам, которые при этом применялись. Подкуп, шантаж, угрозы, силовое воздействие… странно, нас уверяют, что излучение меняет основы природы человека, а методы все те же, что спокон веку. И слежка, и прослушка — это святое.

Массаракш, сколько дополнительных сведений свалилось на несчастную голову шефа ДОЗа, сколько всяческой бредятины и откровенной глупости… поди отдели, что в этом обвале данных явный бред, а что — крупицы драгоценной информации. За теми, из кого эту драгоценную инфу нельзя было — хотя бы в настоящий момент — выбить или выпытать, было установлено постоянное наблюдение. При этом порой обнаруживалось кое-что интересное, причем помимо тайных грехов. Так, Дергунчик, который, по мнению Волдыря, являл собой не что иное, как политический труп, гальванизированный Странником, вовсю даже трепыхался. К сожалению, эти трепыхания не имели ничего общего с центром излучения. Он хотел восстановить свое реноме в кругу Отцов и сколачивал с этой целью коалицию среди элиты. Волдырь был убежден, что Дергунчик при этой авантюре свернет себе шею, пришибут не хонтийцы с пандейцами, не важно, на кого он попрет, так свои, причем последнее даже вероятней, но он не стал ни останавливать контуженого, ни предупреждать об интригах Дергунчика кого-то наверху. У вас для этого Умник есть и Странник. Пусть они и предупреждают. Со всем умом и странностью. В том, что государственный прокурор и глава контрразведки об интригах командующего Легионом и главы Военного ведомства пронюхали, Волдырь не сомневался, но вот предприняли они по этому поводу какие-либо действия, установить не удалось, да Волдырь и не пытался, другое было сейчас важнее.

Странник, сволочь мосластая, как чуял что-то, он либо уходил от приставленных к нему агентов, либо преднамеренно светился у них на виду. Временами можно было поверить в пьяную брехню Ловкача, что он умеет проваливаться под землю.

Косвенные данные показали, что выскочку среди элиты ненавидят все — или почти все. Возможно, даже Умник, с которым глава контрразведки в силу профессиональных причин сохранял видимость добрых отношений. Но эта ненависть никоим образом не мешала ему. Вроде бы он бросил на одном из совещаний, «Пусть ненавидят, лишь бы боялись», и Канцлер только одобрительно кивнул в ответ. И — да, боялись. Умел он внушить страх, ибо в отличие от Ловкача сам не боялся ничего. В том числе и замарать руки. Еще ему завидовали — и тому, что он находится в безусловном фаворе у правящей верхушки, и тому, что этот недавний кабинетный крысеныш, который до сих пор не озаботился обзавестись пристойным костюмом, склонен к роскоши, да такой, что банкиры из Союза промышленников могли позавидовать. Виллы — при том, что у Волдыря была всего одна, — городские особняки, автопарк, даже личные геликоптеры. Впрочем, наверняка это все у него значилось как «ведомственное».

В целом на эти роскошества Волдырю было наплевать, но проблема состояла в том, что из-за изобилия точек проживания и транспортных средств Странника было сложно выследить.

Другие объекты обнаружить было бы попроще — Умник если не во Дворце правосудия, так чаще всего дома, но прокурор никогда не достиг бы своего положения, если бы был так прост. Волдырь его пас — и где гарантия, что в это время Умник не пасет его самого? У него была собственная сеть осведомителей и провокаторов, и ДОЗу никогда не удавалось выявить ее полностью.

Ирония состояла в том, что главный хранитель правосудия был больше чем кто-либо связан с антигосударственными элементами — как террористическим подпольем, так и криминальным. И не ущучишь его, мерзавца, — все это в свое время затевалось с благословения Канцлера «ради блага отечества». И до какой-то степени это верно — с помощью своих провокаторов Умник контролирует подполье, стравливает одни фракции с другими, режиссирует теракты в нужное время и в нужном месте. Сам Волдырь считал подобное рукоделие мелочным и не достойным мужчины занятием, но должен был признать — польза государству от него, несомненно, была. Проблема в том, что Умник, впрочем, как и все прочие представители правящей элиты, давно перестал отличать, где благо государственное, а где его личное. Если ж отличал, а действовал сознательно, — тем хуже. Так что сложности основные ДОЗу доставлял не сам прокурор, а его агентура, уследить за всеми было чрезвычайно сложно, Волдырь потерял на этом несколько верных людей, прирезанных или подстреленных бандитами либо террористами-смертниками. Так что среди сотрудников ДОЗа и личных агентов Волдыря считался удачным день, когда выпадало пасти, например, Султана. У него и агентура обреталась в более безопасных местах, и сам он в отличие от некоторых не совался туда, где можно свернуть шею.

Например, Султан был постоянным клиентом «Душевного покоя». У Дергунчика всегда были к услугам доброволицы из женского корпуса, Умнику вроде бы жены хватало (ну еще бы, с ее-то прошлым), а с кем там вошкался Странник — бес его знает, вроде бы у него секретутка имелась, но страшноватая для этих дел. А Султан предпочитал отдыхать культурно. Потому оздоровительные курсы и находились под плотным вниманием ДОЗа. И прослушка велась, и камеры слежения работали, и сама мадам Барбу отчитывалась перед Петшу. Однако, если верить этим отчетам, Султан туда ездил именно за тем, что обещала реклама. Оздоровляться. Видите ли, наш великий финансист так снимал напряжение. Все эти шарлатанские процедуры — массаж, ну это еще понятно, ежели ты импотент, только оно и остается, ароматерапия, цветосветотерапия, просмотр специально составленных нашими лучшими специалистами (откуда еще такие специалисты берутся) отвлекающих и расслабляющих программ… Ну, не верил Волдырь, чтобы ради этакой фигни стоило сюда таскаться, деньги тратить, и немалые деньги. Кто-то здесь темнил — либо Султан, либо мадам, потому наблюдение с оздоровительных курсов не снималось. Обычно Волдырь оставлял контроль над заведением Петшу, а сегодня поехал проверить сам. Нет, не в «Душевный покой» — проверка насторожит тех, у кого совесть нечиста, а она там нечиста у всех, что у клиентов, что у сотрудниц. Послушать со стороны.

Запись велась из фургончика, установленного в переулке позади «Душевного покоя». Квартал был тихий, за что и ценился арендаторами и посетителями оздоровительных курсов, но дорожные работы периодически все же велись, и наличие фургона от строительной фирмы никого не настораживало.

Волдырь, пыхтя, поднялся внутрь по железной лестнице, Петшу, заперев машину, последовал за дядей — мало ли что.

Дежурили сегодня Кава и один из новичков — вроде его из особистов Легиона перевели. Он и сидел в наушниках, ухмылялся, видно, не привык еще к подобным заданиям. Кава же отрапортовал четко, доложился, кто сейчас из постоянных посетителей в заведении, кто при исполнении, кто из обслуги. Ему-то такие дела были не впервой, и даже прискучили, но всяко лучше было сидеть здесь чем шарахаться в грязи под дождем за вооруженными выродками, поэтому он свою работу исполнял добросовестно.

Волдырь столь же добросовестно слушал то, что происходило в здании оздоровительных курсов, пока Кава переключался с микрофона на микрофон. Видеозапись тоже велась, но просматривать ее в режиме реального времени в фургоне было невозможно. Только слушать. Ничего интересного, впрочем, не было — из кабинетов слышались охи и хихиканье, пара клиентов, напробовавшись коктейлей, орала дуэтом «Я мальчик лихой», вот же не умирающая песня, томно звучала расслабляющая музычка.

— Объект где? — спросил Волдырь, сняв наушники.

— А вот же. — Кава постучал пальцем по наушнику, откуда лились заунывные мотивы. — У него сейчас это… релаксационные процедуры. — Напарник его заржал, видимо, полагая, что Кава ляпнул что-то уж очень неприличное, а тот невозмутимо продолжал: — Сидит в комнатке особой, а ему там музыку играют, подсветку делают и кинцо на экране показывают. И ладно бы порнуху, как порядочному, нет же, бредятину несусветную, психоделика называется, у нас записи есть.

— Ладно, давай дальше…

Они продолжили ревизовать помещения. Внимание Волдыря привлекли два переговаривающихся женских голоса. Один явно принадлежал мадам Барбу, другой был откровенно неприятен и никак не вязался с заведением такого толка. Беседовали дамочки, впрочем, вполне мирно.

— Это еще кто?

— Это баба из Специальной студии, забыл, как звать, но у нас в отчете есть, с хозяйкой чаи гоняет…

— При чем здесь Специальная студия?

— А они как раз эту психоделику сюда и поставляют — дела психов, из названия же ясно.

Вот уж верно, что одно шарлатанское заведение, что другое… И точно где-то он недавно в отчетах про Специальную студию читал, только вот в каких…

— И как ты можешь эту гадость пить, — произнес тот, неприятный голос. — Зеленый чай, да еще с молоком, вот уж тошнотно…

— Ничего ты не понимаешь, — отвечал мяукающий голос мадам Барбу. — Это исключительно, исключииительно полезно для здоровья. Для фигуры, для кожи и вообще… ну да где тебе, ты ж у нас умнаяяяя…

— Да, умная, потому и работаю не в борделе, как некоторые, а в научной организации.

— Ну уж и научная. Пишете всякую мозгожорку на потребу быдла.

— Знали бы твои клиенты, что ты их быдлом кличешь, а психоделику — мозгожоркой.

— Ну и что? С чего ты передо мной нос дерешь? Я вот управляю курсами, а чего ты достигла в своей Спецстудии?

Волдырь уже готов был приказать Каве переключить это бабское препирательство, как вдруг остановился. Он вспомнил, где ему попадалось упоминание о Специальной студии. В отчетах о контактах ДСИ. А следовательно, Странника.

— И вообще, — продолжала особа с неприятным голосом, — просто профессор Калу опередил свое время. Поэтому студию и используют по большей части в развлекательных целях. И между прочим, эффективно используют. Просмотр наших материалов действительно вызывает эффект релаксации. Массовый! Это необходимо трудовому населению, чтобы восстановить силы и работать с наибольшей отдачей.

— А что, — удивленно спросил бывший особист, — правда, что ли, «Волшебное путешествие» для этого задумано?

Волдырь махнул рукой — заткнись, мол.

— Ну, расслабляет, — согласилась мадам. — Иначе бы я ваши записи не заказывала. А только все едино — работаете на потребу. Хоть борделя, как ты изволишь выражаться, хоть телевизионщиков, которые еще хуже моих девочек. А они ваши контору крышуют. Во всех смыслах.

— Мы занимаемся серьезными научными исследованиями. А для этого необходимы средства. Телецентр нас финансирует, что в этом плохого? Кстати, нашими исследованиями интересуются серьезные люди, ты даже не представляешь какие!

Волдырь слушал со всем вниманием. Ну давай же, дура, раскалывайся…

— Только, — продолжала околонаучная дама еще более мрачным тоном, — там такие же сволочи, как везде. Они у нас не только записи запрашивают, они уже и объекты отбирают! Такой был интересный материал, а они его себе. Шеф пытался возражать, да куда там…

— Ты же всегда его последними словами поливаешь, шефа своего. Будто бы он все твои заслуги присваивает…

— И присваивает! Что он вообще смыслит, этот Мегу? А я, я еще при профессоре Калу работать начинала! А этот только на моих разработках и выезжает! А как намекнешь, что пора бы и оклад увеличить и ученое звание дать, так сразу щеки надувает. Мол, не женское это дело — научная карьера, а деньги в семью должен мужчина приносить… ненавижу!

Ну вот, массаракш, заиграла вечная музыка. Все бабы дуры, все мужики козлы. А чего ты хотела, с таким-то голосом? Да и рожа небось соответственная.

Мадам Барбу, похоже, разделяла мнение Брони и секиры нации.

— Ну так и нечего нос передо мной драть со своим интеллектуальным трудом. Я хоть и в борделе, но здесь хозяйка и этими большими людьми верчу, как хочу. А ты до старости лет просидишь в лаборантках с грошовым окладом. Если б хоть следила за собой, я б тебе подыскала пожилого вдовца. А мозги твои, дорогая моя, никому ни к какому бесу не сдались.

Даже мадам была способна изрекать правильные мысли. Мозги бабе вещь совершенно лишняя, вроде третьей ноги. Однако в ответ раздалось презрительное фырканье.

— Вот уж не ври мне. «Сама себе хозяйка», так я и поверила. Никому из тех, кто сидел, наверх хода нет, даже если ты тогда совсем соплюхой была. Разве что тебя кто курирует.

— А сама-то? Взяли бы тебя иначе к этому твоему профессору! Что, так по-прежнему на Гранд-даму и работаешь? Небось она нарочно тебя в Спецстудии и придерживает.

— Я ж тебя не спрашиваю, на кого работаешь ты… себе дороже. И вообще засиделась я здесь, а мне еще обратно добираться.

— А что, прямо домой проехать не можешь?

— Никак. Надо в пропуске отметку получить, у нас же правила. Секретный объект фактически, одной охраны сотня человек…

Заклятые подруги попрощались, и посетительница, судя по стуку двери, покинула святилище здоровья.

— Петшу, — Волдырь повернулся к подчиненному, — по какой статье сидела бордель-маман?

— Не помню, шеф. Давно дело было. То ли проституция, то ли мошенничество… ничего политического. Но можно установить.

— Вот и установи. А также кто с ней по делу проходил, кто в камере сидел. Вот эту тетку — Кава, как ее звать?

— Вроде Нолу, шеф.

— Проверить всесторонне. Дело Барбу точно должно быть у нас в архиве, а у этой досье, возможно, в полицейском архиве.

— Слушаюсь, шеф.

Возможно, сегодняшняя проверка принесла кое-что полезное. Конечно, не следует исключать, что это была праздная и пустопорожняя брехня, но… мы широко раскидываем сети, и иногда они приносят то, чего мы сами не ждали.

Спрашивается, что Страннику в той Специальной студии? И что за большие люди тырят у этой шарлатанской конторы ценный материал? Вот и Султан, если вдуматься, туда же. Что, если просмотр этих психоделических записей — лишь предлог, и Султан что-то вынюхивает? Прежде за ним такого не водилось, он занимался только финансово-экономическими проблемами… хотя кто сказал, что денежные дела тут не замешаны? Вот и бабы что-то лепетали про финансирование. Однако ж мелко это все по нынешним обстоятельствам, гроши считать, да и не уровень Султана — разбираться со средствами, которые телецентр выделяет Специальной студии, для этого у него подчиненные есть. Нет, что-то здесь другое…

И еще эта уродина Нолу (Волдырь еще не видел ее фотографий, но из разговора ясно было, что уродина). Тоже из породы «тюремных пташек», к гадалке не ходи. И на кого-то работает. На кого — установить не трудно, и либо Петшу, либо Кава в ближайшее время это сделают.

Конечно, не стоит зацикливаться на этом направлении поисков и сворачивать все остальные. Но если и Странник, и Султан копают в одном направлении, это вряд ли совпадение. А если моя догадка верна, а я на сто процентов уверен, что она верна, — то и Умник тоже. Они чуют добычу и рвутся вырвать ее у конкурента.

Однако я первым понял, что это охота. А значит, приз будет за мной.

Фанк встречался с Тапой на одной из конспиративных городских квартир, принадлежащих контрразведке. Хотя он оставался порученцем Странника после того, как тот официально принял руководство этим ведомством, бывать в штаб-квартире Фанк не любил. В свое время именно контрразведка замела его по дежурному обвинению в шпионаже. Можно сказать, повезло. Потому что если бы вскрылись его реальные связи с подпольем, ссылкой на перевоспитание Фанк бы не отделался. А так — выродок и выродок, то ли шпион, то ли нет, в любом случае место ему на каторге. Там его Странник и нашел, каким образом — кто знает, потому что тех, с кем Фанк работал непосредственно, в живых уж не осталось. Может, и к лучшему, что не осталось, — нравы в подполье были далеко не вегетарианские, погибнуть от рук своих же шанс был не меньший, чем от пуль безопасников или полицейских.

Но хоть Фанк и признавал, что ему в жизни повезло, приятных воспоминаний о допросах в контрразведке у него не сохранилось. Плюс к тому же срабатывала утробная ненависть выродка к правоохранительным органам. Пусть он и сам теперь трудился на эти органы. В каком-то смысле.

Странным образом эта ненависть не распространялась на Куру с Петушком. Может, потому что они были слишком молоды и пришли в контрразведку уже после ареста Фанка. Не то чтобы они дружили — Фанк ни с кем не дружил, но они были в одной команде. Конечно, и Тапе, и напарнику его было известно меньше, чем Фанку, и неудивительно, Фанк был самым информированным человеком в окружении Странника, за что его и ценили.

Потому Тапа-Петушок в отсутствие шефа отчитывался перед его помощником. Но это происходило как бы неофициально, поскольку формально Фанк числился сотрудником ДСИ, а не контрразведки.

Кто считает, будто контрразведка арендует для своих целей роскошные апартаменты или особняки, где врагов, дабы выведать их секреты, соблазняют сексапильные красотки, тот просто обчитался романов в мягких обложках. В жизни, конечно, всякое бывает, и за конторой числились самые разные помещения, включая и особняки, но квартира, куда явился с отчетом Тапа, была самой стандартной, в блочном доме, выстроенном в первое послевоенное десятилетие. И обстановка обычная — тахта, полки с журналами и помянутыми дешевыми романами, телевизор на тумбочке. Однако компетентные люди знали, что квартирка напичкана самой разнообразной техникой, предназначенной как для записи, так и для слежения за несколькими районами Столицы, а в телевизор встроена электронно-вычислительная машина новейшего образца, не чета довоенным. Это нужно было, чтобы как можно быстрей систематизировать информацию. Все-таки очень удачно сложилось, что Странник возглавляет два ведомства. Достижения одного идут на пользу другого. Естественно, вся эта электроника прибыла сюда непосредственно из лабораторий ДСИ. Впрочем, тот же Странник говаривал, что никакая электроника человеческих мозгов заменить не может — пока по крайней мере.

Пока что это техническое великолепие бездействовало, а оба агента сидели на кухне, где два человека едва могли развернуться, даже если они не были столь корпулентны, как Фанк (ну, неправильный обмен веществ, осложнение после каторги, чего вы хотите). Порученец поставил чайник — чай здесь имелся хороший, не та дрянь, что в магазинах продают, а тащить чашки в комнату было лень. В принципе в холодильнике имелось кое-что покрепче чая, но прежде дела Фанк ни себе, ни собеседнику не позволил бы.

— Фанк, а шеф скоро вернется? — спросил Петушок.

— Думаю, дней через десять-пятнадцать.

Никаких точных дат Странник не называл, и Фанк мог строить прогнозы, только опираясь на предшествующий опыт. Средний срок отлучек Странника — два месяца. Кого другого за такой срок давно бы сожрали и косточек бы не оставили, но Странник не таков.

— Жалко, нужен он сейчас…

— Всем нужен, — проворчал Фанк. Он надеялся, что Тапа не такой дурак, чтоб допытываться, где сейчас шеф. Тем более что Фанку это не было известно. В принципе Странник — не зря он получил свое прозвище — мог находиться где угодно. В горах, среди дикарей, в джунглях, даже за границей. Только не в Островной Империи — за минувший год Фанк убедился, что покуда наладить постоянный канал связи с островами не удавалось, все, чем приходилось довольствоваться, — радио- и сетевой перехват.

Тапа дураком не был и, вздохнув, выложил на стол конверт с микрофильмами. Разумеется, ограничения, введенные ДОЗом на копировальную технику, Странник игнорировал.

— Тут извлечение по делам подполья. Странник велел, если там кое-что обнаружится, докладывать ему, а если его нет, то тебе. А там сейчас шухер еще тот, после взрыва башни-то…

Фанк не удивился, что Тапа занимался делами подполья, что вроде бы не имело прямого отношения к сфере его профессиональной деятельности. При Страннике эта сфера значительно расширилась. Тем более что некоторые террористические группировки и впрямь финансировались хонтийцами. Пандейцы — те тоже и рады бы профинансировать, но согласно оперативным данным, сами стеснены в средствах. Разве что размещать тренировочные лагеря на своей территории позволяют.

— Разве это не провокация Умника?

— Ну, в общем, не без этого… у него осведомителей полно, только и у нас есть, и говорят, что по большей части сработали они там сами…

Фанк нахмурился. Он не верил, что так называемую башню противобаллистической защиты группа выродков может взорвать, если оттуда не убрать предварительно охрану. Да еще во время «сеанса», когда любой выродок катается по земле от боли. Нормал, разумеется, такое сделать может — в приступе экстатического восторга еще и не такое творили, но с какой стати нормал будет помогать выродкам?

Правильно. Только в том случае, если он специально заслан в группу. Да только эти террористы давно бы такого засланного нормала порвали на хонтийский флаг.

— Я к тому, что, по оперативным данным, вроде кто-то собирается отбить арестантов по делу о башне ПБЗ. Вот и надо решить, предпринимать нам что-то или нет.

— Ну, точно провокация. И лучше нам в это не соваться. Хотя я, конечно, посмотрю и сообщу. — К подполью Фанк не питал никакого уважения — сам был когда-то подпольщиком. Так случилось, что ему приходилось наблюдать и элиту государства — и оказалось, что они с подпольем зеркально отражают друг друга. Та же грызня, те же глупость и фанатизм. Однако отслеживать происходящее среди нелегальных группировок все же было необходимо, да и Странник этого требовал. А вдобавок к идейным борцам у нас есть еще и преступные кланы, и у каждого имеется высокий покровитель — или хотя бы подрощенный, и действуют они порой в том же направлении.

— И еще военные что-то начали шевелиться, — поделился Тапа. — Там Кура кое-что нарыл по генералу Шекагу. По-моему, оно уже вполне тянет на государственную измену.

— Шекагу? Это который с радикальным крылом Союза промышленников любовь крутит? Есть такое дело… но трогать его пока нельзя, их Граф крышует. Нет, Тапа, не это нас сейчас волновать должно. Волдырь уж как-то слишком резво зашевелился. Я говорил уже об этом Страннику… но вот нет его, вот в чем проблема.

Он размышлял об этом, пока они пили чай, а потом, так и быть, — хватанули по стопке. Волдырь был, по мнению Фанка, среди правящей элиты фигурой самой мерзкой — хотя там вообще благородных рыцарей в сияющих доспехах не водится. Многие считали его злобным идиотом, уголовником, дорвавшимся до власти. Фанку было известно, что шеф ДОЗа — отнюдь не идиот, хотя во всем остальном мнение многих, как ни странно, было право. И тем опаснее, что Волдырь, судя по поступающим данным, был в поиске того же, что и Странник, — Центра излучения.

Ох, этот Центр… эта цель… именно ради нее Фанк крутился как заведенный, копался в грязи и не боялся испачкаться кровью, терпел все тяготы и унижения. Конечно, он знал, что заполучить контроль над Центром спят и видят многие как в правительстве, так и в подполье. Но удержать этот контроль способен только Странник — поэтому Фанк и служил ему. Шеф не делился с ним соображениями, что он будет делать, когда этот контроль получит, но ясно же, что человек, наделенный таким интеллектом и такой решительностью, как Странник, сумеет распорядиться им гораздо разумнее, чем он используется сейчас. Сохранить стабильность, но избавить лучшую часть населения — то есть выродков — от ежедневных мучений. Вместо массовых ударов, используя, например, направленные излучатели, разработка которых только ведется. Правители, конечно, намереваются использовать эти излучатели как наиболее эффективное оружие подавления, что ж, на себе и узнают… так вот, насколько эффективно и рационально употребит излучение Странник, настолько же это станет воплощенным кошмаром, если до Центра доберется Волдырь. А он предпринимает для этого все усилия.

Ох, как не вовремя уехал шеф, проигнорировав предупреждения Фанка.

Порученец выслушал рассуждения Тапы по поводу опасности, которую представляет собой военное лобби, и о том, что будет, если Граф их действительно поддержит, но напрягаться из-за этого не стал. Конечно, военная авантюра возможна, эти придурки, дабы доказать, что они чего-то стоят, на многое способны, но это не критично. Пока существует поле, оно убережет нас от соседей… правда, и соседей убережет от нас. Те, кто этого не понимает, сами роют себе могилу — ну, туда им и дорога. Судьба страны будет решаться не на границах, а в центре… точнее, в Центре.

Всего этого он, конечно, Петушку не говорил. Тапа знает больше, чем другие нормалы, даже, вполне вероятно, о наличии поля знает. Но ни о Центре, ни о назначении его Тапе наверняка неизвестно, да и все равно ни одному нормалу не понять…

Но работа есть работа, и, выпроводив Тапу, Фанк подключил микрофильмы к терминалу. Поначалу он просматривал документы и снимки без особого энтузиазма, террористы — они террористы и есть, к какой бы группировке они ни относились, но когда увидел физиономию на одной из фотографий, у него затряслись руки.

Отощал и весь как-то потемнел, исчезла улыбка жизнерадостного дебила, так раздражавшая Фанка, но, без сомнения, это был он.

Тот самый тип, что стал причиной самого крупного прокола за все время, что Фанк работал на Странника. Он никогда не видел шефа в таком гневе, как после исчезновения этого то ли дикаря, то ли мутанта… то ли одичавшего мутанта. С какого беса ему так занадобился этот Мак Сим, Странник не объяснял, но он никогда ничего не делал без причины, и если он велел найти беглеца — значит надо найти… Фанк тогда предполагал, что человек явно слабоумный и не знающий элементарных вещей непременно окажется в одной из столичных психушек. Странник, напротив, высказался за то, что дикарь так или иначе окажется в подполье. Но проходили месяцы, а парень с такой приметной внешностью — ненормальным окрасом волос и глаз и вечной дурацкой улыбкой — нигде не объявлялся, и Фанк сделал закономерный вывод: то ли его пристрелил полицейский патруль, то ли прирезала уличная гопота. Ан вот он, спустя полгода без малого, — жив и практически здоров. И — шеф в который раз оказался прав — в конце концов оказался в подполье. Правда, ненадолго — в настоящее время он в тюрьме…

Теперь Фанк читал сводки не отрываясь, и ему все больше становилось не по себе. Вот, значит, с чьей помощью им удалось завалить башню, несмотря на ударную дозу излучения. Выходит, действительно мутант, а не просто дикарь или слабоумный… массаракш, да будь он хоть десять раз мутант и двадцать раз дебил, такой материал представляет собой исключительную ценность. Фанк не понимал прежде, с чего нужно отслеживать материалы Специальной студии после окончания дела об островных шпионах, но если удалось выловить такой полезный экземпляр, затраченные усилия того стоили. Его ни за что нельзя упускать из рук…

Проблема в том, что кое-кто в подполье, кажется, пришел к тому же выводу. Аналитик контрразведки, чья записка была приложена к делу, считал, будто подпольщики собираются освободить главаря группировки — небезызвестного в определенных кругах Генерала, но скорее всего, полагал Фанк, их цель — все тот же Сим.

Что ж, есть отличная возможность реабилитироваться в глазах шефа. Когда у них акция намечается? Через семь дней? Сядем им на хвост, а то и вовсе подменим террористов своими людьми и арестанта заберем себе. Вернется шеф, а я ему Сима на тарелочке…

Фанк одернул себя. Размечтался! Все слишком легко… ты имеешь дело с конторой Умника, это тебе не ДОЗ, где все решается просто — пуля в лоб, и нет вопросов, там всегда интрига внутри интриги… и сами уже не понимают, откуда хвосты торчат и за какой из них дернуть.

Если вытащить Сима из лап нашего правосудия вот так, лобовым нападением, не удастся, надо уметь подстраховаться.

А если Умник хотя бы наполовину такой умный, каким он себя считает, он уже ищет этот самый хвост, за который надо дергать, чтобы управлять ценным материалом. Потому что на угрозы тот не поведется, это из материалов дела ясно… Или будет искать, когда мы вплотную займемся Маком сами…

Вот как бы ты рассуждал на месте Умника? Надо найти у подследственного слабое место и на него надавить. Хорошо бы, в деле имелась женщина… и, хвала Мировому Свету, женщина там имеется. Подследственный ее всячески выгораживает… очень хорошо, прекрасно!

Так и будем действовать. Время поджимает… а тут еще и Волдырь со своими родственничками. Нельзя упускать их из внимания… и при этом надо, не дожидаясь возвращения Странника, добыть заключенного Мака Сима, действуя под прикрытием подполья. И одновременно — со всей осторожностью — готовить изъятие Рады Гаал из предварительного заключения.

Второй год нового режима.

— Проходи, не задерживайся! — Надзирательница втолкнула Раду в камеру и захлопнула дверь. Пока лязгали запираемые замки, девочка осторожно огляделась.

Ее задерживали не в первый раз, как за нищенство, так и по подозрению в воровстве, но, подержав пару суток в участке, как правило, отпускали — тюрьмы и без того были переполнены. Но сейчас уж очень нехорошо получилось. Все ватагу малолеток, которую Свисток — опытный вор, державший шишку в их районе, — направил на продовольственный склад, накрыла на месте полиция. Кто-то настучал наверняка. В общем, кому повезло, тот утек, а остальных повязали.

В участке про тюрьму рассказывали разные ужасы. И то, все говорят — из-за нехватки помещений малолетних сажают вместе со взрослыми, политических с уголовными, больных со здоровыми. Как это дядька выражается — еще не устоялась… тьфу, не выговоришь — пе-ни-тер-циарная система. Как-то так. Ну, не важно. Допросов она не боялась. Ну, не так чтобы совсем не боялась, но примерно представляла себе, как это будет. Будут заставлять сдать Свистка. Мол, дашь показания, тебя и выпустят. А этого делать никак нельзя. Когда арестовали дядьку и приставы из квартальной управы хотели забрать его квартиру, а их с Гаем отправить в приют, пришел Свисток со взрослыми ребятами и приставам по шее надавал. Правда, потом отрабатывать заставил, но это уж так положено. И даже не в этом дело, а в том, что, если даже не врут и выпустят, потом в квартале жизни никакой не будет, стукачке-то. А убегать ей никак нельзя. Так что уж лучше молчать. Малолеток на перевоспитание не отправляют, подержат-подержат — и выпустят. Так что сокамерниц она боялась больше, чем следователей. Но прежде чем испугаться окончательно, решила все же присмотреться.

Камера была большая, но и арестанток немало, больше двадцати — шлюхи, воровки, спекулянтки, может, и еще кто. Места на нарах достались не всем, многие теснились на полу, куда были брошены несколько грязных матрацев. Почти сразу же посреди камеры на одном из этих матрацев Рада увидела Злобную Кису и сочла это за дурной признак.

Они учились в одной школе, но в разных классах, и почти не общались. Во-первых, Киса была двумя годами старше. Во-вторых, ее отец был крупным муниципальным чиновником, и Киса презирала всех, кто не принадлежал к подобному кругу. Потом, правда, папу-чиновника то ли посадили, то ли отправили в штрафную роту, и всем надо было зарабатывать. Кому как. Про Кису рассказывали, будто бы она работает на банду из взрослых парней. У нее еще оставались приличные платья и приличные манеры, и она приглашала разных девочек будто бы в гости или погулять, а сама заводила в засаду, и там этих девочек насиловали либо удерживали за ради выкупа. Тогда-то Рада и усвоила — никогда не надо верить добропорядочным девочкам с кукольными личиками и надутыми губками, иначе из тебя живо уличную подстилку сделают.

…знала бы мама, о каких вещах она думает. Нет, лучше, что она не знает. Мама всегда заливалась краской, когда отец сгоряча произносил крепкое слово, и говорила: «Тише, здесь же дети!» Отец смеялся и говорил, что дети маленькие и ничего не понимают. А мама отвечала, что, может, и не понимают, но все слышат… только нет их уже давно, ни отца, ни матери… и лучше не вспоминать…

Короче, когда есть стало совсем нечего, Рада бросила школу и пошла работать на пересылочный пункт — на грязную работу для экономии брали детей. А когда на те гроши, что там платили, даже после двух смен подряд стало совсем невозможно жить, стала побираться, а потом прибилась к ватаге Свистка… в общем, ей было не до Злобной Кисы. И вот на тебе, негаданная встреча.

Платьишко с оборочками на ней поистрепалось, и кудри засалились, но личико осталось прежним, как и выражение на нем — глубокого презрения к существам низшего порядка. Неизвестно, узнала ли она Раду. Во всяком случае, не поздоровалась. Но она вообще никогда не здоровалась — считала это ниже своего достоинства.

Раду это нисколько не волновало. Киса, какая бы она ни была злобная, драться не полезет. А тут есть такие бабищи… хуже всякого мужика.

И как сглазила. Одна такая — поперек себя шире, и как это ее во время голода на мясо не пустили, сипло вопросила:

— Эй, мелкая, курево есть?

— Откуда? — хмуро отозвалась Рада.

— Откуда все берут. Отрабатывать будешь за прописку. А пока место твое будет здесь. — Она указала на угол, где бетонный пол не был прикрыт матрацем.

Рада спорить не стала. Отрабатывать всегда приходится. И про прописку она кое-что слышала. Ладно, не избили сразу.

— Ты бы, Шконка, на ребенка бы не гавкала, — сказала какая-то девушка, через которую Раде пришлось перешагнуть, забираясь в угол. — Или взрослых боишься?

— Уж не тебя, кляча дохлая!

Заступница Рады и правда красотою не блистала. Даже совсем наоборот. Молодая — это верно, но собою дурна — костлявая, с жидкими волосенками. За что бы ее ни взяли — уж верно, не за проституцию.

— Не выпендривайся, Нолу, — сказала другая девушка, сидевшая на нарах с краю. — Ввяжешься в драку, а мне потом опять тебя отбивать.

Эта девушка была ровесницей костлявой Нолу, и это единственное, что их роднило. Рада аж засмотрелась. Тонкое, правильное, хотя и исхудалое лицо, гордая посадка головы, покатые плечи, изящные руки с длинными пальцами — Рада таких девушек видела раньше только на картинках в довоенных журналах, где печатались фото актрис и дочек аристократов.

Только не было на этих актрисах и дочках таких потрепанных платьев, и пышные волосы не были подстрижены под ноль.

Странно, что при такой красоте она не нашла себе хорошего покровителя. Или, может, как раз нашла, за это и сидит…

Нолу пробормотала в ответ что-то неразборчивое.

— А как здесь отрабатывают? — спросила у нее Рада. Обращаться к красивой девушке она не решилась.

— Как везде, — сказала Нолу сварливо. — Пайку отдавать будешь, это непременно. Может, парашу мыть заставят. Или надзирателям отдадут на «праздник новоселья».

Рада кивнула. Действительно, как везде.

— А тебя за что взяли-то? — полюбопытствовала Нолу.

— Да так… — с ответом Рада не спешила. Тощая девица вполне могла оказаться «наседкой». — А тебя за что?

— Ну, жетоны на рынке продавала… — Жетонами на питание не спекулировал только ленивый, но иногда за это все же заметали.

— Ты ей еще расскажи, что сама эти жетоны и напечатала, гордость технического факультета… — заметила красивая девушка.

— Сама? Круто! — восхитилась Рада. Она в первый раз видела настоящую фальшивожетонщицу, и Нолу, несмотря на свою некрасивость, сразу выросла в ее глазах.

— Ну и гордость, — заявила Нолу. — Все говорили, что не поступлю, что не женского ума это дело, а я вот поступила!

— Ну и на что теперь твой диплом годится? Матрицы для фальшивых жетонов и без диплома клепать можно…

Нолу хватанула ртом воздух, как будто собиралась закричать в ответ что-то очень сердитое, но вдруг сдулась, словно лопнувший пузырь. Пробормотала:

— Можно подумать, Теу, от твоего балетного училища был какой-то толк.

— Может, и был. — Красивая Теу как-то нехорошо усмехнулась, потом примирительно сказала: — Ладно, вся наша учеба и все достижения по нынешним временам — псу под хвост…

— Все равно сейчас лучше, чем раньше, — заявила Рада. Ее удивляло, что к разговору Нолу и Теу больше никто не присоединяется, все бубнят о чем-то в стороне, а ведь интересно же! Она была готова к тому, что ей как мелкой велят заткнуться, однако Теу отозвалась:

— Лучше? Это чем же?

— Вообще-то в сравнении с войной и вправду лучше, — сказала Нолу. — Не бомбят по крайней мере. И продукты хоть какие-то появились.

— Нет, я про старый режим, — поправилась Рада.

— Это чем тебе теперь лучше стало? — Теу впервые поглядела на нее внимательно. — Родителей небось нет? И в школу, поди, не ходишь? И сама-то ты в кутузке… и тебе лучше?

Рада при каждом вопросе утвердительно кивала головой, а потом убежденно сказала:

— Лучше. Сейчас налоги отменили — это раз. За квартиру, за свет, за воду не платим — это два. Жетонную систему для всего населения ввели — это три…

— Слушай, малявка, а как рассуждает!

Но Теу рассуждений этих не оценила.

— Это кто ж тебе такие мысли внушил? Не сама ведь додумалась, верно?

— Так мой дядя говорит.

— И кто ж у тебя дядя — правительственный чиновник, что ли?

— Нет, он профессор. Палеонтолог. — Это слово Рада в отличие от «пенитенциарной системы» выговаривала без запинки, поскольку привыкла слышать его чуть ли не с пеленок.

— И то, что ты, профессорская девочка, по улицам шляешься и побираешься, а может, и что похуже творишь, — это хорошо?

— Да уж лучше, чем по восемнадцать часов за смену посуду мыть… Конечно, приличную работу найти было б лучше, но если нет ее — надо побираться или еще чего. Мне без этого нельзя, мне семью кормить надо.

Нолу сердито заметила:

— Приличную работу ей… вот мелочь обнаглела. Тут с университетским образованием работу не найти… — А Теу пробормотала что-то малопонятное насчет «не знаю, как посуду, а мозги им промыли капитально»…

Тут их прервали, потому как принесли хлеб и баланду. Пайку хлеба жирная Шконка отобрала, потому что положено так, а баланду разрешила оставить. И о чем-то пошепталась с надзирательницей, косясь на Раду. Пока она хлебала, ей лихорадочно зашептали прямо в ухо:

— Ты чего с ней разговариваешь? Совсем с ума спятила?

Злобная Киса подобралась к ней на четвереньках и говорила очень быстро и тихо, косясь на Теу, стоящую у бака с миской в руках, словно княгиня на приеме.

— А что такого?

— Она ж из этих… из припадочных. — Киса как благовоспитанная девочка не употребляла слова «выродок», считая его неприличным. — А они ж, говорят, заразные, вот подцепишь от нее… тут только одна костлявая не боится с ней говорить, так она и без того уродина, хуже ей не будет…

Рада нахмурилась. Выродков-припадочных она видела. И что с ними на улицах творят — тоже.

— Как же вы ее здесь терпите?

— А она с Упырем жила. Знаешь про такого?

Рада чуть не присвистнула. Еще бы не знать. Это был вожак одной из самых могущественных банд Столицы. Говорили, что его не так давно повязали. Но все равно сожительница Упыря — это было еще круче, чем фальшивожетонщица.

— Воооот, — со значением продолжала Киса. — Упыря закрыли, и тех, кто с ним был, тоже, но все боятся — вдруг удерет? Или из банды его кто оставлен за девкой приглядывать… вот и не трогают ее.

Теу снова прошла к нарам, и Киса поспешила вернуться на прежнее место. Глядя на танцующую походку девушки, ее стройную спину и гордо посаженную голову, Рада усомнилась в Кисиных словах. Выродки — они же все уроды, не зря же их так называют. Опять же, если бы она была больная-заразная, разве Упырь стал бы ее возле себя терпеть?

А Теу словно бы и не заметила всех этих взглядов-разговоров, ровно и не было их. А может, и впрямь не заметила, с чего ей замечать мелочь всякую…

К сожалению, в тот же день Раде пришлось убедиться, что Киса права.

Одна сводня из арестанток оказалась сильно богомольная и затянула «Вечернюю благодарственную». Остальные стали подтягивать, и вскоре вся камера пела хором. Раду не растили в религиозных правилах, и отец, и дядя говорили, что все это древние глупости, но в школе пришлось несколько молитв и гимнов выучить, и сейчас они вдруг припомнились. И так, что невольно захотелось подхватить. Рада не стала противиться этому порыву и присоединилась к общему хору. Это было прекрасно, замечательно — вот так, всем вместе петь славословия Мировому Свету и Творцу, повторяя древние слова пророков, и пробирали эти слова до самого сердца, и слезы выступали на глазах… но сквозь слезы Рада как-то заметила, что Теу на нарах забилась к самой стене и натянула одеяло на голову. А когда молитвенное настроение как-то враз прошло и арестантки стали укладываться, пытаясь заснуть, одеяло с лица Теу сползло, и стало видно, что губы у нее в кровь искусаны. Так она пыталась сдержаться, чтоб не закричать, и прикрывалась, чтоб скрыть, как ее в корчах бьет. И не зря она так делала. Рада как-то видела на улице — еще когда кругом сплошные завалы были, как одну женщину стало корежить, и закричала она дурным голосом, за голову хватаясь. Аккурат когда народ, в тех завалах рывшийся, чему-то сильно радовался. Так мальчишки ту женщину схватили и в костер кинули, и так она и сгорела там. Иные пацаны не старше Рады были… а взрослые не останавливали их, нет, еще и хвалили. А уж били таких припадочных — страсть! Никто не знал, с чего такая болезнь берется, а ведь во время войны всяких болезней повидали, и таких, о каких сто лет и думать забыли, но о них хоть известно было, откуда они. Рада выродков боялась — как все, и брезговала тоже, а уж что про них взрослые говорили, даже дядя Каан, хоть он вообще-то добрый, и повторять не хотелось. Так что если бы Теу свой припадок от чужих взоров не прятала, то, наверное, тетки здешние и про страх перед Упырем забыли бы… и как это здешние начальники не понимают, что нельзя больных со здоровыми вместе сажать? Наверное, понимают, но как это… система не устоялась.

От таких мыслей и от всего, что произошло за день, Рада утомилась и уснула, хотя на бетонном полу было холодно и все тело ломило. Однако она понимала — чтоб тебе матрац или одеяло выделили, нужно будет отработать, порядок в этой жизни такой, и потому не просила ни о чем.

На другой день случай отработать бы и представился — так Шконка ей сказала. Мол, в конце недели начальник блока со товарищи выходной отмечают, это завсегда так, и подарки им полагаются. И от надзирательниц, и от заключенных. Так что, сказала, пойдешь, когда кликнут.

Рада уже хорошо понимала, в чем такая отработка заключается, и спорить не стала.

Возразила, как ни странно, Теу:

— Ты что задумала, колода жирная? Девчонка совсем мала еще!

— Не твое сучье дело, — огрызнулась Шконка. — Не тебе тут решать, уродина!

Было странно слышать, как такая бабища называет уродиной красавицу Теу, но все — и Рада тоже — знали, почему так.

— Вот как? — Теу усмехнулась. — Слово мое такое — мелкую не трогай.

— Ишь, раскомандовалась. Тут тебе не при Упыре, койку ему греть, тут за тебе заступаться некому! Или, может, сама пойдешь заместо малявки? Так тобой, припадочной, и вертухаи побрезгуют, заразишь еще!

— И сама не пойду, и малявку не пущу. — На лице Теу была все та же нехорошая улыбка. — А для таких, как ты, Упырь мне не надобен, сама справлюсь. — Она внезапно поднялась с нары. — А ну, место дайте, и чтоб все прочие не лезли!

Бабы и девки подвинулись, освобождая место в середине камеры. Ну, кто бы пропустил такое бесплатное развлечение, как драка?

Шконка, конечно, вовсе не испугалась, а двинулась навстречу Теу, выпятив живот и сиськи. Чего тут было пугаться — она была куда как больше и тяжелее Теу, кулаки как у мужика, а Теу и в прежние времена руками явно работать не приходилось, и в нынешние, наверное, тоже.

Раде часто приходилось видеть, как дерутся взрослые женщины, еще со времен войны. За деньги, за съестное, за место в бомбоубежище, за мужиков… царапают друг другу рожи ногтями, за космы дерут, плюются, пинаются. То, что здесь происходило, было ничуть на это не похоже.

Шконка все стремилась приладить Теу кулаком по лицу, по ее недопустимо красивому лицу, и если б достала со всей силой — точно бы сломала нос или челюсть. Но достать не могла — Теу уклонялась от удара, двигаясь какими-то текучими движениями, словно в танце, ну да, она ж танцевать училась… а что она еще может сделать? Даже если она ударит, все равно через все слои жира не пробьет, да и руки у нее для того не приспособлены…

Странно было это видеть, вообще все было странно. С тех пор, как погибли родители, за Раду никто никогда не заступался, и она привыкла к тому, что это правильно, такой в жизни закон, это ее обязанность — заступаться, за брата, за дядю… И хотя Рада понимала, что она — только предлог, и Теу со Шконкой доказывают всей камере, кто здесь главный, все равно Теу вышла драться из-за нее…

А потом Теу нанесла удар — и вовсе не рукой, она все так же, словно танцуя, прыгнула и пнула Шконку в брюхо, а потом еще раз, та заорала и грохнулась оземь, но этого было ей недостаточно, она с неожиданной прытью подскочила, извлекая из недр своих необъятных грудей самодельный нож, изготовленный из обломка металлической миски. Но прежде чем она успела пустить его в ход, Теу крутанулась как юла, ее нога ударила не успевшей распрямиться Шконке в зубы, и Шконка осела на задницу, а потом окончательно свалилась на спину. Теу плюнула ей в лицо.

— Что, заразная я? — зло спросила она. — Вот и жди теперь, как зараза проявится.

После этого она вернулась на нары. Все шарахались от нее. И даже Нолу не спешила подойти. А Шконку закатали куда-то в угол.

Вечером женщины опять пели, Рада не запомнила что, а Теу снова корчилась, кутаясь в одеяло.

Когда все затихли, Рада подсела к ней, сползшее одеяло поправила.

— Что, по-прежнему думаешь, что тебе лучше? — Голос у девушки после припадка был сиплый. — Не каждый день за тебя уродины вроде меня будут заступаться.

— Ничего. Теперь долго не сидят. А на исправление мне по годам не положено.

— А если на принудительные работы пошлют?

— Сбегу.

— Вот как? А я-то думала, ты покорная девочка, со всем соглашаешься…

— Мне иначе нельзя. Брат без меня пропадет.

— Вообще-то это братья должны о сестрах заботиться, а не наоборот.

— Он маленький еще… четыре года… а дядька и себя-то прокормить не может, не то что…

Разговор затих сам собой.

На другой день, не самым ранним утром — после побудки прошло часа два, — дверь с лязгом распахнулась, и появилась надзирательница.

— Теута Арбори, на допрос! — И злорадно добавила: — Довыпендривалась, уродина? Сам господин председатель Черного трибунала прибымши по делу Упыря. Теперь-то тебе не отвертеться.

Теу, казалось, была совершенно спокойна. Она поднялась, тряхнула головой, поправляя стриженые волосы, и спокойно направилась к двери.

Рада во все глаза следила, как та исчезает в черном проеме. Она была уверена, что больше никогда не увидит Теу.

3. «Хрустальный лебедь»

Департамент Общественного Здоровья, контрразведка и прокуратура.

Предварительная проверка подтвердила догадку Волдыря — а шеф ДОЗа и не сомневался, что так и будет. Сотрудница Специальной студии и помощница (бес знает, как эта должность на их птичьем языке называется) профессора Мегу во оны времена сидела в тюрьме по статье «мошенничество». Достойное прошлое для тех, кто работает в этом мошенническом учреждении. И это не стоило бы внимания, если бы одновременно с нею в уголовной тюрьме не парилась подруга детства этой самой Нолу. Времена были такие — ведомства еще не окончательно определились со сферой деятельности, вместе держали взрослых и малолеток, выродков и обычных граждан. Потом-то уже такого не было.

Прошлое супруги государственного прокурора давно не было для Волдыря тайной. И уж конечно, Умник знал, что Волдырю известно, из каких таких великосветских пансионов прокурор взял себе жену. Никогда шеф ДОЗа этим знанием коллегу не шантажировал. Не видел смысла. Наверняка те, от кого Умник находится в прямой зависимости, и так все знают. Достаточно просто держать Умника в дополнительном напряжении. Да и дамочка не провоцировала активных действий. Сопровождала мужа на частные приемы и вечеринки, сидела во главе стола, когда Умник принимал гостей, вела дом — а так особо не светилась. Это вам не старый режим с его балами, благотворительными аукционами и фотографиями на обложках глянцевых журналов. То есть журналы и теперь есть, правда, качеством похуже, и благотворительность в наличии, но ежели ты замужем за одним из высших должностных лиц, не высовывайся. Мы анонимны. А если тебе захотелось поблистать, то прежде чем успеешь — уберут без шума.

Прокурорша, казалось, понимала правила игры и не доставляла беспокойства ни мужу, ни сопредельным ведомствам. Во всяком случае, так Волдырь полагал до сих пор. Но теперь у него появились основания в этом сомневаться. И что же? Светская дама оказалось обычной «тюремной пташкой», только более высокого полета, чем остальные.

Теперь надо было прикинуть, что с этим делать.

Нолу, стало быть, работает на прокуроршу. А прокурорша — на своего мужа, кто бы сомневался. Где она еще найдет такую крышу? Годы уже не те, чтобы высоких покровителей искать.

Однако Специальная студия замечена также в контактах с ДСИ. Проверено — люди Странника действительно пасли это заведение и забирали у них материал, мутная была какая-то история. Вопрос — это была личная инициатива хрящеухого или мутит здесь Умник? Последнее вовсе не исключено, известно, что он старается поддерживать со Странником если не дружеские отношения, то близкие к союзническим. Впрочем, Странник не такой дурак, чтоб обольщаться насчет альянса с прокурором, все знают, какой Умник скользкий тип.

В любом случае это психопатическое заведение оказалось точкой, где сходятся интересы двух весьма могущественных ведомств. Можно, конечно, взять за глотку профа Мегу и всю его шайку и тряхнуть хорошенько, у ДОЗа есть такие полномочия. Тем более сейчас, когда Странник, сообразно донесениям, в Столице отсутствует.

Да только в этом случае мы спугнем Умника раньше времени, а это не есть хорошо. За многие годы знакомства была возможность убедиться, что прокурор — личность не из разряда бойцов, но этакие вот слабаки и бывают особенно опасны, когда их загонишь в угол. Нет, здесь надо действовать наверняка, когда я точно буду знать, где расположен Центр и у кого находятся все ключи.

Кроме того, есть вероятность, что арест Мегу с помощничками ничего не даст. Не оттого, что они такие уж стойкие, а потому что их используют втемную. Иначе Нолу не болтала бы об этом с мадам Барбу. Что ж, можно ответить тем же. Только вначале подключить свою агентуру. Вытрясти из той же Барбу все, что ей известно о Нолу и ее работе. А уж потом пусть работают наши люди.

Нужно получить консультацию от научного отдела по поводу этой Специальной студии. Любитель в последнее время мается дурью, подсовывает какие-то бумажки о мутантах, которых стали использовать террористы… Умник у него эти консультации запрашивал, пусть мутантами и развлекается. А начальника научного отдела надо занять делом. Но это после…

* * *

Размышляя о женщине, когда-то сидевшей в общей камере уголовной тюрьмы, и о том, как можно использовать ее в своих целях, Волдырь не подозревал, что в то же время представитель противоположной команды занят подобными же мыслями. Только женщина была другой. А думал он о ней, потому что первоначально намеченная акция провалилась. Как и следовало ожидать.

Едва получив информацию о готовящемся нападении на тюремный конвой, Фанк активизировал свою агентуру в подполье. По его мнению, там имелось два основных кандидата, у которых достанет мозгов, наглости и средств организовать подобное. Первым был Кеес Муцу, он же Кузнец, лидер так называемых технократов. Его целью мог быть и Сим — Кузнец слыл в этой среде одним из самых научно подкованных людей и мог сделать кое-какие выводы из слухов о необычайных способностях молодого террориста. Но Кузнец также организовывал некоторые совместные акции с Генералом, и версия о том, что последнего, собственно, освободить и пытаются, могла оказаться верной.

Другим подходящим кандидатом был Сенди Чичаку, он же Лобастый Чик, одна из самых влиятельных фигур правого крыла. В последнее время, по наблюдениям Фанка, Чичаку предпринимал действия по поиску контакта с правящей элитой, хотя с подпольем не порывал. Нет сомнений — он хочет перейти на легальное положение и сделает это, когда сумеет заключить альянс с кем-то из Отцов. А заключит он его, когда у него будет подходящий козырь в рукаве. Что ж, подпольщик, перебравшийся в ряды элиты, — явление редкое, но не исключительное, взять хотя бы самого Фанка… но это к делу отношения не имеет. А вот если Лобастый Чик доберется до Генерала, то лишь для того, чтоб самолично его прикончить… у Генерала имеются связи в среде леваков, между ним и Чичаку с давних пор приязни не было, а если Лобастый Чик свяжется с правительством, Генерал своих ребят на него даже с каторги натравит.

Итак, Фанк занялся расследованием вплотную и убедился, что за акцией стоит-таки Лобастый Чик. Причем сам старается в этом деле никак не светиться, а нанять людей со стороны. Что ж, его можно понять. Если нападение будет удачным, будущему перспективному политику не следует иметь с ним ничего общего. Если же оно провалится, собратья-террористы вполне могут счесть его провокацией.

Будь в запасе побольше времени, Фанк подсунул бы ему в качестве исполнителей своих людей, и увел бы Сима у него из-под носа и вручил шефу. Впрочем, если бы шеф был здесь, никакого нападения вообще бы не понадобилось — он в состоянии вытащить Сима из ведомства Умника, не прибегая к силовым методам. Но ни шефа, ни времени не было, приходилось выкручиваться самому.

В принципе в сложившейся ситуации вариант «сесть на хвост людям Чичаку и в случае удачи отобрать у них Сима» устраивал даже больше. Опять-таки не было времени подыскать посторонних, достойных доверия, а подставлять своих и проверенных не было желания. Все-таки в ведомстве Умника сотрудники не зря лопают свой хлеб с маслом, и если Фанк пронюхал о готовящейся акции, то вероятность того, что о ней известно во Дворце правосудия, даже больше. А тратить человеческий ресурс попусту — это не годится.

Увы, предчувствия его не обманули. Сотрудникам контрразведки, руководимым Курой и сидевшим в засаде, не пришлось даже из этой засады высунуться. Боевики, налетевшие на тюремные машины, обнаружили там две секции легионеров при полной боевой готовности, а тех, кто проходил по делу 6981–84, вывезли, как выяснилось, другим маршрутом. Ладно хоть, Чичаку нанял не совсем идиотов, они сообразили, что под автоматный огонь даже за большие деньги соваться накладно, и поспешно отступили, отделавшись только одним убитым.

Лобастый не выиграл, но и не проиграл. Убитый не мог расколоться и сообщить, кто его нанял. Так что Чичаку никто не связывал с нападением ни в глазах подполья, ни в глазах потенциальных союзников среди элиты. Он мог радоваться такому исходу дела. А вот Фанк радоваться никак не мог. Пусть даже его предположение о провале акции вполне подтвердилось. Первый этап процесса, который вел советник Базош, был завершен, приговоры вынесены. Государственный преступник Сим был осужден и незамедлительно отправлен на воспитание. Это Фанку удалось узнать, хотя процесс шел в закрытом режиме. А вот куда именно Сима отправили, выяснить Фанк не мог, не его это был уровень.

Что ж, оставался запасной вариант. Странник недвусмысленно выразился — забрать в ведение нашего Департамента тех людей, у кого есть личные связи с Симом. И такая особа вроде бы имеется. Девица Рада Гаал. По какой-то причине ее не осудили вместе с остальными. То есть причину можно предположить. Она не входила в террористическую группу, не участвовала в вооруженных акциях — во всяком случае, сами террористы ее участие отрицали, и формально представляла собою меньшую опасность. А карающий меч правосудия в первую очередь должен был обрушиваться на тех, кто представлял наибольшую опасность для общества. И Рада Гаал могла подождать в очереди. Тихо и безропотно, как, похоже, делала все.

Вообще-то не вполне было ясно, почему ее вообще не отпускают. Если раньше она нужна была как инструмент давления на Сима, то теперь необходимость в этом отпала — Сима уже осудили и отправили на каторгу. Формально за ней числилось только недонесение, но ее дядя, профессор Каан, которого можно было обвинить в том же, даже не был подвергнут аресту — ограничились гласным надзором. То, что она находилась в кровном родстве с одним из подсудимых, также не служило основанием для заключения — не прежние мрачные имперские времена! Кроме того, капрал Гаал отделался сравнительно вегетарианским приговором — чтоб наказание военнослужащему, уличенному в пособничестве террористу, ограничилось высылкой на южную границу? Или обвинитель накануне крупно выиграл в карты, или за обвиняемого кто-то очень хорошо попросил… просить за него вроде некому, стало быть, карты… в любом случае держать подследственную в тюрьме не было оснований. Могли бы оставить, как дядю, под надзором. Она ведь нормал, приказа не нарушит, из Столицы не убежит — мозги у нормалов так устроены, они подчиняются тому, что велено.

И тем не менее Рада Гаал оставалась в тюрьме. Тут было две возможности. Либо Умник, который до поры до времени не интересовался делом о подрыве башни ПБЗ и всем, что с ним связано, наконец спохватился и отдал соответственное распоряжение. Либо у следователя, который непосредственно ведет дело, есть какие-то собственные на сей счет предположения.

Лезть в дела правосудия — занятие препакостное, ничуть не лучше, чем разгребать все, что связано с террористами. Но никуда от этого не деться. Кое-какой результат это дало — похоже, государственный прокурор вовсе девицей Гаал не интересовался, зато следователь Тофа решил сделать себе карьеру за ее счет. Он вбил себе в голову, что девица вовсе не так проста, какой кажется, а лишь прикидывается, и на самом деле отвечала за связь ячейки преступника Сима с руководством подполья и едва ли не состояла в этом руководстве.

Право слово, невольно вспомнишь старый анекдот: «Клятвенно заверяю, господин судья, что никакой связи, кроме половой, с арестованным не имела». А тут, кажется, и этой не было.

Тем не менее источник из следственного отдела сообщал: несмотря на явное отсутствие улик, Тофа пытался сшить дело. А то, что улик никаких нет, это уже, мол, само по себе подозрительно, утверждал он. Ничего не нашли? Стало быть, все скрыто. А значит, было что скрывать. И не говорите, что девица Гаал никогда не трудилась на должностях, имеющих хоть какое-то значение в обществе или связанных со стратегическим производством. Официантка в каком-то малозаметном кафе — вот вершина ее карьеры? Именно так и должны вести себя опытные конспираторы — быть как можно менее заметны, никогда не привлекать к себе внимание… как раз благодаря подобному образу действий резиденты Островной Империи и смогли продержаться так долго!

Конспиролух долбаный. Все это имело бы какой-то смысл, если бы Рада Гаал являлась выродком — но она совершенно определенно принадлежала к нормалам, а стало быть, не могла играть сколько-нибудь заметную роль в подполье по определению. Нет, конечно, были случаи, когда нормалов использовали — как убойное мясо в основном или как источник сведений. А тут — какой источник, помилуйте! Официантка с двумя классами образования! Что касается убойного мяса… среди боевиков, конечно, попадаются женщины, особливо среди заведомых смертников, но тут как минимум надо уметь обращаться с оружием. Единственный конфликт с дракой и смертоубийством, в котором была замешана Рада Гаал, — это столкновение Сима с бандой уголовников, причем дрался исключительно он, защищая ее, а она только к стеночке жалась… А вот интересно, почему тогда полиция не занялась этим делом? Крысолов, которого прибил Сим, был довольно серьезным криминальным авторитетом, хоть и не из самых крупных… Раду Гаал должны были вызвать хотя бы как свидетельницу, однако ж не вызвали. Ладно, будем считать, что тут сыграло роль заступничество ее брата, который тогда служил в Легионе и был на хорошем счету… но вот если бы полиция работала не спустя рукава, я бы еще тогда узнал о местонахождении Мака Сима, и не приходилось бы пыхтеть сейчас… хватит, отвлекся.

Итак, дело, которое старательно выпекал Тофа, было абсолютной пустышкой. Девица Гаал, разумеется, все отрицала, но вела себя, надобно заметить, осторожно, держалась без вызова, следствие не раздражала, в нужных местах пускала слезу, подробно рассказывала о проживании подследственного Сима у них дома в качестве квартиранта (неизвестно, помогли ли следствию сведения о том, что Сим отлично играл на гитаре, зато терпеть не мог смотреть телевизор… да я и сам его никогда не смотрю…). Так что следствие пока не прибегало в допросе к крайним мерам.

Но до бесконечности такое продолжаться не могло. Либо Тофа потеряет терпение и перейдет на ступень «допрос с пристрастием», либо наконец спохватится Умник. Ни того, ни другого допускать нельзя. Нужно Раду Гаал забирать — и, по возможности, обойтись без стрельбы.

Содержалась Рада Гаал в изоляторе предварительного заключения, а не в военной тюрьме, как группа, подорвавшая башню. Еще одно свидетельство того, что к особо опасным ее не причисляют. Военная тюрьма охранялась по чрезвычайной системе, штурмовать ее можно было только с небольших размеров армией, желательно подкрепленной огневой мощью. И Лобастый Чик даже нанятых отморозков не рискнул туда бросить — нападали на транспорт. В ИЗП режим куда как мягче, в принципе туда можно было бы бросить штурм-группу, но Фанк этого делать не хотел. Во-первых, Рада Гаал — не того масштаба особа, чтоб из-за нее в войнушку играть. Во-вторых, Странник пока не изъявлял желания в открытую ссориться с государственным прокурором, а после нападения на изолятор это неизбежно. Вот если все будет сделано тихо, господа начальники Департаментов могут сохранить видимость добрых отношений… особенно если все свалить на некий третий Департамент.

С недавних пор, отслеживая поступающую инфу, Фанк стал замечать, что ДОЗ чрезвычайно активизировался, выпасая родную контору. То есть обе. Просто до неприличия. Что Волдырь копает под шефа — далеко не новость, но тут он перешел все допустимые границы. Настолько, что версия, уже достаточно четко сложившаяся в голове Фанка, принимала очертания закономерного вывода — Волдырю нужно нечто большее, чем гибель Странника и захват его ведомства.

«Нечто большее» в этом государстве означало единоличную власть. А заполучить ее можно было, лишь захватив контроль над Центром. Местонахождение Центра Волдырю было неизвестно — это Фанк с шефом установили. Однако глава ДОЗа мог попытаться разрешить этот вопрос, организовав слежку за людьми Странника. Врешь, Волдырина, не возьмешь — не по твоим зубам кусок… Впрочем, Фанк должен был признаться, что и ему самому Волдырь не по зубам. Справиться с ним способен только шеф, зато в силах Фанка было основательно подгадить Департаменту Общественного Здоровья. Пока там разберутся, в чем суть да дело, Умник успеет нарастить на Волдыря дополнительный зуб. Они — не друзья, в этих сферах друзей не существует, но, как говорят, сотрудничают еще со времен войны. Разбить это сотрудничество, настроить Умника против Волдыря было бы весьма соблазнительно — и на пользу Страннику.

Хотя, по правде сказать, Фанк воспользовался бы такой возможностью, даже если бы она не приносила дополнительных бонусов начальству. Он, разумеется, не любил ведомство Умника, ибо, как упомянуто, ненавидел «органы» по определению, но чувства его к ДОЗу были особенно сильны. Ни одна силовая контора не занималась изничтожением выродков столь рьяно. Легион — сборище тупых убийц, все они марионетки, управляемые излучением, вооруженные до зубов, но все же марионетки. О полиции можно сказать то же самое, только оружие там помельче калибром и марионетки похуже качеством. Но в Департаменте Общественного Здоровья, похоже, получали истинное наслаждение от своей работы. Даром, что во главе его стоят сплошь выродки. Фанк не собирался заниматься исследованием природы данного парадокса. Он составил себе программу из двух пунктов. Второй и главный — долговременный, — выяснить в точности намерения Волдыря и представить об этом доклад шефу. Первоочередной и срочный — вывезти Раду Гаал, попутно подставив ДОЗ.

Фактически он собирался повторить тот же номер, что не удалось осуществить при нападении на тюремный транспорт, но более аккуратно и продуманно. В качестве непосредственных исполнителей, как и в прошлый раз, надо было принапрячь сотрудников контрразведки, а не ДСИ. Но поскольку тут предстояла задача посложнее, чем просто сидеть в засаде и напасть в нужный момент, он решил поначалу, не углубляясь в мотивировки, обсудить это с Курой и Петушком, вызвав их на ту же конспиративную квартиру.

Углубляться и не понадобилось. У этих парней не было природной ненависти выродков, но такая мотивация, как «сделать гадость конкурирующему ведомству», срабатывала не хуже. Особенно такому ведомству, как ДОЗ. Фанку даже пришлось их сдерживать.

Кура, раскинувшийся на диване с сигаретой — круглый, при этом подвижный, с торчащими во все стороны светлыми до белизны волосами, — предложил:

— Идея такая. Вскрылись новые обстоятельства по делу о подрыве башни. Ну, типа того, ДОЗ произвел аресты и все такое. И кто-то там на допросе назвал эту девицу Гаал. Как активную соучастницу. Или описал какую-то похожую… В общем, нужно срочно провести очную ставку. Я еду и забираю девушку. Только документы нужны подходящие.

— Идея конструктивная, — согласился Фанк. — И документы сделаем, не вопрос. Только сам ты туда не пойдешь. Ты штатный сотрудник контрразведки и довольно давно работаешь со Странником.

— Боишься, что я себя скомпрометирую?

— Рыдает от ужаса, — ухмыльнулся Тапа. — Он хочет сказать, что личность твоя может быть там засвечена, и фото твое у служителей правосудия имеется.

— Может, и целое досье, — уточнил Фанк. — Нужен кто-то, определенно следственному отделу неизвестный. Соображения есть?

— Мнэ… Пятьдесят Пятый подойдет?

— Он же на севере, работает на предмет сотрудничества Очкарика с военными.

— Вчера вернулся… кстати, нарыл кое-что интересное.

— Надо было сразу сказать. Пусть приезжает в ДСИ, легенда обычная, я к тому времени сделаю ему документы. Теперь дальше. В городе девицу держать нельзя, опасно. Особенно — в здании Департамента. В ДСИ — тем более.

— Да уж понимаем, не младенцы, — проворчал Тапа. — Нужна какая-нибудь берлога за пределами Столицы, хорошо охраняемая… и чтоб этой публике она не сразу на ум пришла.

— «Хрустальный лебедь» недавно реконструкцию прошел, — вспомнил Кура. — На предмет охранной системы.

— Это бывшая резиденция Филина? — В свое время Фанк изучал материалы по ведомственным зданиям.

— Кого? Ах да, этого…

— Ну и молодежь пошла, отцов-основателей своей конторы не помнит.

— А как нам его помнить, мы еще не работали, когда он помер… «Лебедь» для Филина… забавно.

— А теперь еще вы там курятник разведете.

Кура и Петушок нашли шутку Фанка очень смешной и едва не подавились от хохота. Хотя кто другой с высокой долей вероятности получил бы за нее в рыло.

Пока контрразведчики веселились, Фанк мысленно взвешивал достоинства и недостатки предложенного объекта.

Особняк «Хрустальный лебедь» находится довольно далеко от Столицы, однако туда ведет вполне приличное шоссе, проложенное еще в довоенные времена. И сам особняк довольно давно построен… кажется, в прошлом веке… служил загородной резиденцией кому-то из великих герцогинь, незамужних дочерей императора… массаракш, забыл которого. Впрочем, при нынешнем принципиальном забвении истории вряд ли это вообще кто-нибудь помнит… так что нечего осуждать Куру с Петушком. Итак, прибежище дамочек из императорской фамилии… отсюда и претенциозное название. После смены режима перешел в ведение контрразведки, как и несколько других сохранившихся особняков знати. Насколько Фанку было известно, покойный Филин облюбовал это здание под личное жилье именно вследствие его уединенности. То ли усиливавшаяся паранойя была тому виной, то ли так ему было удобней скрывать наркотическую зависимость. Во всяком случае, там он и покончил с собой. По этой причине никто из сменивших Филина начальников контрразведки там более не жил. И наблюдение за особняком со стороны ДОЗа и ведомства Умника за этим зданием не велось. Однако, когда Странник принял хозяйство, он — теперь Фанк вспомнил — отдал распоряжение установить там новейшую систему защиты. На всякий случай.

— Охрана там есть?

— Стандартная.

— Надо усилить. Объяснять, Тапа, ничего не надо — просто подбери хороших бойцов. — Потому что, если все всплывет, Умник вряд ли прибегнет к силовым методам, — думал Фанк, но вот Волдырь натравить свою психованную родню вполне способен. Это, конечно, вряд ли возможно, Волдырь сейчас другим занят, но подстраховаться все же необходимо.

На этом они разошлись, и Фанк незамедлительно направился в ДСИ. Фальшивые документы для мнимого дознавателя Департамента Общественного Здоровья могли изготовить и в соответственном отделе контрразведки, но, по мнению Фанка, у Мадо это получалось лучше. Вот что значит — новейшая техника и никакого стеснения в средствах. Все же хорошо, когда оба Департамента, находящиеся в подчинении Странника, работают в полном согласии…

Этот тип появился в Специальной студии с направлением от научного отдела Департамента Общественного Здоровья, подписанным лично Любителем. На предмет изучения новейших методов по ментоскопированию. Нолу сразу отнеслась к нему с подозрением — не к направлению, конечно, а к визитеру. Впрочем, она ко всем относилась с подозрением. Кстати, профессор Мегу, который обычно пренебрегал подозрениями Нолу — как и любым проявлением ее личного мнения, — на сей раз изначально эти подозрения вроде бы разделил. Хватало ему уже и деспотизма Департамента Специальных Исследований, а тут вдобавок воспользоваться плодами его многолетних трудов собирается кто-то еще! Он высказал этому Гоббо все, что думал по поводу таких методов, недостойных настоящих ученых, да!

Еще один довод за то, что к ним не относятся серьезно, думала Нолу, слушая вопли профессора. Будь это не так, Мегу за подобные высказывания давно бы отправился на перевоспитание. Он ведь и на того порученца из ДСИ, на этого отвратительного краснолицего толстяка так же орал — и ничего. Этот Фанк просто пренебрег всеми доводами профессора, забрал ценный генетический материал, и все, но и профессору за попытки воспрепятствовать ничего не было. Про себя Нолу вынуждена была признаться, что ничуть бы не огорчилась, если бы Мегу арестовали. Поделом ему — за хамство, за пренебрежительное отношение. Кто бы говорил насчет присвоения чужих исследований! Сколько идей Нолу использовал этот мерзкий… как это тот мутант выражался? «Бегемот»?

Правда, если бы профессора Мегу арестовали, Нолу вряд ли бы назначили на его место. На сей счет она не обольщалась. Скорее всего ее бы просто уволили, а в студию понабрали бы каких-нибудь профанов, понятия не имеющих о серьезной научной работе и к достижениям студии относящихся как к обычным развлекательным передачам.

Ничего, как-нибудь справится. Она всегда справлялась. Разные идиоты думают, что женщина в этой жизни может чего-то добиться только за счет смазливого личика, пышных сисек и длинных ног. Мозги в расчет не принимаются, женщинам вообще отказывают в их наличии… но она, Нолу, живой пример того, что женщина может преодолеть трудности, и не крутя задницей.

Правда, есть еще школьная подруга… Нолу избегала напоминать о себе лишний раз, самолюбие не позволяло… но все-таки сознание приятно укреплялось мыслью, что Гранд-дама помнит о ее месте работы и в случае чего в помощи не откажет. Никогда прежде не отказывала. Ведь и она, Нолу, всегда исполняла ее поручения.

Увлекшись этими соображениями, она пропустила момент, когда магистр Гоббо перехватил инициативу в разговоре. О нет, в контрнаступление он не перешел и на профессора орать не принялся, но каким-то образом сумел резко переломить настроение Мегу. Теперь они беседовали вполне дружелюбно — и, кстати, вполне по делу. Именно о методиках сканирования сознания и горизонтах, которые открывает широкое их применение. Профессор даже соизволил лично показать гостю аппаратуру.

— У вас великолепная техника! — восхитился Гоббо. — Никогда такой не видел. Разработки ДСИ?

— Как же, дождешься от них! — возмущенно бросил Мегу. — Как нашей работой пользоваться — так это всегда пожалуйста, чтоб технику предоставить — это столько заявок писать надо…

Нолу за своим столом презрительно скривилась. Можно подумать, Мегу сам эти заявки писал. Она, Нолу, и писала и лично в ДСИ отвозила… и вообще, если бы не ее знакомства, беса с два бы Мегу хоть что-то из аппаратуры получил.

— А разработки… — Профессор почесал в затылке. — Чьи это разработки, Нолу?

— Вообще-то, — раздраженно ответствовала ассистентка, — это закрытая тема.

— Ты соображай, с кем говоришь! Конечно, закрытая, но это же сотрудник ДОЗа, у него право есть такие вопросы задавать.

— Нас курирует лаборатория Высоких технологий.

Гоббо нахмурился, но не сердито, а задумчиво.

— Разве они не дублируют биотехнический отдел ДСИ?

— Ну… в каком-то смысле.

— Ошибочное представление! — Нолу сварливо перебила профессора. — Направления, в которых работают лаборатории ДСИ, — по сути, экспериментальные. Результаты их исследований требуют тщательной проверки, как правило, это полигон чистой науки, лишь редкие их достижения идут на поток. Я не говорю, что это плохо, напротив, это в какой-то мере база, фундамент, на котором строятся многие полезные изобретения. Лаборатория Высоких технологий как раз этим и занята. Они доводят до ума уже существующие экспериментальные модели. Модифицируют их. Они по своим целям гораздо ближе к реальной жизни, их труды находят практическое применение. У них есть собственное производство, не поточное, конечно, но…

Сообразив, что излишне увлеклась, Нолу умолкла. Профессор Мегу смотрел на нее так, что, если бы взгляды могли убивать, Нолу была бы уже несколько раз расстреляна, отравлена газом, сожжена лучеметом и напоследок проткнута раскаленным вертелом. Она, впрочем, к такому привыкла, и подобные взгляды действовали на нее не больше, чем мелкие помехи на экране монитора.

Гоббо вежливо кивнул.

— Благодарю вас, уважаемая госпожа, за подробное объяснение.

Мегу шумно выдохнул, цапнул высокого гостя за рукав и повлек его в глубины студии, где занудная ассистентка не будет отвлекать ученых мужей от мудрой беседы. Неизвестно, что он там еще магистру наговорил и какие достижения Спецстудии показал, но после окончания экскурсии Гоббо подошел к Нолу и сказал:

— Еще раз хочу выразить вам свою благодарность. Нет ли здесь какого-нибудь кафе или бара? Я бы пригласил вас на чашечку кофе.

Кафе в здании имелось, однако Нолу питалась там крайне редко — предпочитала подкрепляться принесенными из дому бутербродами и чаем из термоса. А ходила туда лишь по необходимости, когда нужно было получить с кухни питание для подопытных студии. Теперь же… она воззрилась на магистра Гоббо с еще большей подозрительностью. С какой стати он ее приглашает? Она никогда не обманывалась относительно собственной притягательности для противоположного пола — даже в юности, а нынче тем более. И, в общем, это ее не волновало. Что ее действительно раздражало и оскорбляло — так это попытки выразить «несчастной дурнушке» жалость и сочувствие. Какое право они имели ее жалеть? И с чего они взяли, что она несчастна? Она-то точно знает, что превосходит их умом и талантом. А всякие идиоты… даже какой-то горский дикарь, который и говорить-то по-человечески не умел, элементарных вещей не понимал, смотрел на нее с жалостью, смешанной с плохо скрытым отвращением. Убила бы.

А тут еще и этот Гоббо. И, главное, отказаться нельзя, ДОЗ — не та организация, представителям которой отказывают.

— Пойдемте, — сухо казала она. — Только учтите, у нас строгая пропускная система.

— Ничего. Надеюсь, с моим пропуском проблем не будет.

Скотина. Еще и хвастается…

Однако самомнение Гоббо поумерилось, когда по дороге их несколько раз останавливали и проверяли допуск. Правда, документы ДОЗа все-таки для дежурных оказывались приемлемыми.

— Действительно, строго, — согласился он. — Я даже не ожидал. Думал, в телецентре с этим как-то посвободней. Развлекательное учреждение все-таки.

— Развлечение — это лишь одна из функций работы телецентра, — поучительно сообщила Нолу. — В каком-то смысле — верхушка айсберга. Это очень многоплановое учреждение, имеющее статус полноценного научного института, наша студия здесь не единственная, о работе некоторых других даже я не имею представления.

— Поэтому здесь столько охраны?

— Отчасти. Тут еще разные административные отделы… и, конечно же, исключительная техника. Чего вы хотите? Трансляция ведется на всю страну, такого радиуса вещания, как здесь, нет больше нигде на континенте. Подобные мощности в имперские времена и присниться не могли, предполагается, что скоро сигнал будет ловиться даже за Голубой Змеей… хотя, честно говоря, не понимаю, зачем это нужно. Естественно, и обслуживание, и охрана подобной аппаратуры должны быть на высоте… а, вот, пришли.

Они заняли столик у окна, Гоббо сделал заказ — он еще не знал, какой отвратный здесь кофе. И только после этого произнес:

— Я мог бы сказать вам, что понял, кому, собственно говоря, Специальная студия обязана своими успехами и на ком она держится… кстати, это правда… но я хочу перейти к делу. Вам привет от Гранд-дамы.

Нолу вытаращилась на него во все свои невеликие глаза. Этого человека в качестве связного она как-то не представляла.

— Так вы не из ДОЗа?

— Отчего же? Именно оттуда. Просто у господина прокурора есть… хм… единомышленники в разных ведомствах.

— Но почему она не предупредила заранее?

— У господина прокурора сейчас сложилась довольно сложная ситуация… это долго рассказывать, но от ее разрешения фактически зависит судьба государства. И если Гранд-дама не поддержит его… — он сделал паузу.

— Как старый боевой товарищ? — Нолу улыбнулась, вспомнив дежурную шутку в семье прокурора.

— Вот именно. — Гоббо улыбнулся ей в ответ. — Ему придется очень сложно. Поэтому она сейчас очень занята.

И почему это Гоббо вначале показался ей таким мерзким типом? — удивилась Нолу. Вполне приятный человек. Средних лет, редеющие волосы открывают высокий лоб. Черты лица мягкие, округлые. Носит очки. И в цивильном, а ей почему-то всегда казалось, что дозовцы всегда ходят в форме. Или это только к тем относится, кто с Легионом связан? А этот — из научного отдела. Коллега. Можно нормально разговаривать. И даже кофе кажется не таким отвратительным.

— Так чего она от меня хочет?

— Это сложно объяснить… но надеюсь, вы поймете. — Гоббо снял очки, вынул из кармана специальную фланельку, протер запотевшие от кофейного пара стекла. — Не знаю, в курсе ли вы… СМИ об этом не сообщали, но, вероятно, у вас свои источники… не так давно был подрыв башни противобаллистической защиты.

— Ужас какой! Нет, я не знала.

— Непосредственные исполнители уже пойманы и осуждены… Но есть основания считать, что этим дело не закончится. Террористы меняют тактику… и если они решаются на вылазки столь наглые, это наводит на подозрения, что у них есть покровитель — или покровители — в государственных структурах.

— Куда же ДОЗ смотрит? — сердито сказала Нолу. Потом спохватилась. — Ой, извините…

— Вы правы, поиск подобных злоумышленников — прямая обязанность Департамента Общественного Здоровья. Но Гранд-дама опасается, что данная ситуация Волдырю и его дознавателям не по зубам. Не хотелось бы обижать сотрудников собственного ведомства, но они умеют ловить преступников по горячим следам, а вот предупредить преступление — задача для них слишком сложная. Здесь же нужно предупредить теракт, который способен оказаться по своим последствиям еще более катастрофическим.

— Этим и занимается сейчас господин Умник?

— Заметьте, я этого не говорил, вы сами догадались. — Гоббо снова водрузил очки на нос. — И наша общая знакомая располагает некоторыми данными, что террористы готовят новую диверсию… и что направлена она будет на телецентр. То, что я сегодня услышал от вас — о научном, военном и административном потенциале этого учреждения, — увы, лишь подтверждает эту версию. Я получил направление от ДОЗа, чтобы иметь возможность проверить, насколько обеспечена безопасность здания. И могу сказать — телецентр достойно охраняется, как по внешнему периметру, так и внутри здания. Пропускная система также на высоте. И если бы мы имели дело с обычными преступниками, я бы на этом и успокоился. Но сейчас я сделать этого не могу. Видите, я с вами вполне откровенен.

— Продолжайте. — Нолу нахмурилась.

— Лобовая атака на телецентр невозможна. Но эпизод с башней ПБЗ показал, что у преступников, увы, есть информатор, поставляющий им ценную информацию, и что они сами, что печальней всего, располагают определенной научно-технической подготовкой. Вследствие этого можно предположить, что преступники попытаются проникнуть в помещение с помощью поддельных документов и отыскать наиболее уязвимое место, по которому смогут нанести удар.

— Так что же делать?

— Самим вычислить, где расположено слабое место, и установить там дополнительную защиту. Но у меня для этого не хватает квалификации. Полагаю, что и у профессора Мегу ее недостает. Единственная, кто в данном случае может помочь, — это вы.

Нолу кивнула.

— Что я могу сделать?

— Представьте себе, даже ДОЗ не располагает подробным планом телецентра. Мы, то есть Гранд-дама и те, кто ей подчинен, хотели бы получить его, хотя бы с расположением основных отделов и коммуникационных узлов. Ваши комментарии также желательны. Сможете?

— Попробую. Честно говоря, я никогда не интересовалась общей планировкой, да еще с техническими деталями, но… постараюсь. Передать как обычно?

— Нет, не стоит. Ситуация такова, что необходимо соблюдать повышенные меры осторожности. Никаких телефонных разговоров и переписки. Не исключено, что телефоны тех, кто работает в телецентре, прослушиваются, а письма вскрываются.

— Но кто, кроме ДОЗа, располагает такой возможностью?

— Такие ведомства есть. Потому мы и действуем так осторожно, дабы коррупционеры и враги государства не переполошились прежде времени. Контактировать будете со мной лично и сообщения передавать только мне. Встречаться будем вот по этому адресу. — Он вынул квадратик бумаги, где было начертано несколько строчек. — Когда вы сможете предоставить первый отчет?

— Дней через пять, я думаю…

— Договорились, через пять дней, после окончания вашего рабочего дня. Кроме того, я постараюсь получить дополнительный пропуск в некоторые внутренние помещения, чтобы вы могли легально провести… экскурсию. Идет?

— Идет.

Магистр Гоббо действительно был сотрудником отдела Любителя — посылать на такое задание человека без соответственных знаний нельзя. Но, кроме того, его поднатаскал Петшу. А тот, хоть и не числился в штате, был в своем деле не любителем, а профессионалом.

— Комплименты бабам говорить надо умеючи, — вещал он. — То есть про глазки-сиськи-задницу, какие они красоты неописанной, конечно, тоже надо, но запомни — самая что ни на есть последняя дура желает слышать, что она ужас какая умная. А дешевой шлюхе надобно знать, что у нее, мол, прекрасная душа и действует она беспременно на благо отечества. Вот в таком разрезе. В общем, действуй по обстоятельствам, но про ум и благо отечества — оно всегда срабатывает.

Волдырю было над чем подумать, когда он прочитал отчет Гоббо. Лаба Высоких технологий, стало быть. Подотчетна непосредственно Барону. Который в научных делах не очень-то и соображает… но если это жизненно необходимо, поднатужится. И уж конечно, не стал бы он связываться с такой конторой, как телецентр, если…

Однако, прежде чем срываться с места и предпринимать решительные действия, надо заполучить этот план или схему. А значит, снимать пока Гоббо с дела нельзя. Ассистентка Мегу вроде ему доверяет. Но как она повелась, однако! А строила из себя невесть что. Нет, конечно, граждане обладают повышенной внушаемостью, это мы много лет как пользуем. Но если эти же граждане что себе в голову вбили, переубедить их никак невозможно, побочный эффект излучения, да… так надо не менять их убеждения, а направить их по нужному пути, вот тогда и можно добиться всего, чего угодно. Так что и от прокурорши может быть польза. И вовсе не такая, как считает ее шибко умный супруг…

Но вот когда мы получим все нужные сведения, от Гоббо придется избавиться. Он не выродок — а стало быть, к наиболее важным данным не допущен, но явственно доказал, что он не дурак и обладает определенным комплексом знаний. Стало быть, может сделать некоторые выводы. Сам он с этими выводами ничего сделать не способен, а вот поделиться с непосредственным начальством, то бишь с Любителем, — это запросто. А вот от этого всего можно ожидать…

Нет, когда Центр будет взят под контроль, уже никто не способен будет помешать. И ничего не важно. Но до того следует держать их всех плотно. И Любителя с Гоббо, и агентуру Умника, на тот случай, если вздумает рыпнуться прежде времени — кстати, судя по отчету Гоббо, Умник либо не в курсе местоположения Центра, либо у него там, кроме Нолу, есть другие агенты. А тут доверять можно только родне по крови.

Забавное, кстати, словосочетание. Родня по крови. Ну что ж, крови они не боятся. И это правильно.

Представитель ДОЗа, явившийся в следственный изолятор, тоже не носил форму, однако что он связан с Легионом, видно было даже самому неоперившемуся из охранников. Выправку, массаракш, за штатским костюмом не спрячешь, она у легионеров старорежимной не уступала. А этот вдобавок и не пытался прятать, смысла никакого не было. Физиономия резкая, обветренная, загар, какого в Столице никак не приобретешь, а главное — ожоги, какие только от лучевого оружия бывают. Тут в охране кое-кто отслужил срочную, не только из полиции были выходцы, так что с понятием были люди. И никакой костюм от приличного портного, темный плащ и шляпа с мягкими полями не способны были придать ему штатский вид.

Документы у него, впрочем, были в полном порядке, и выдали бы ему подследственную Гаал без всякого противодействия, если бы аккурат во время беседы не позвонил начальнику изолятора следователь Тофа, а начальник, с большого ума, не доложился о происходящем. А того и понесло — почему меня не предупредили? Непорядок! И вообще Департамент Общественного Здоровья уже передал дело нам, почему назад забирают!

Безопасник послушал вопли, доносившиеся из телефонной трубки, поиграл желваками и решительно отобрал трубку у начальника изолятора.

— Для шибко грамотных повторяю, — рыкнул он. — Вскрылись новые обстоятельства по делу. Подследственная нужна как свидетель. Пока — как свидетель. Всякая попытка мешать раскрытию действий террористов рассматривается как государственная измена. Ясно излагаю?

Но Тофа, чья теория о причастности Рады Гаал к деятельности террористического подполья блестяще подтвердилась и одновременно трагически присваивалась другим ведомством, униматься не желал.

— Что вы себе позволяете? Это Дворец правосудия, а не полицейский участок. Кто ведет дело в ДОЗе? Я должен связаться с вашим начальством!

— Да хоть сейчас звоните. И можете прямо Волдырю. Дело у него под контролем.

Тофа на другом конце провода поперхнулся, и безопасник, воспользовавшись его замешательством, бросил трубку. Начальник изолятора, напуганный именем Брони и секиры, поспешно связался по селектору с женским блоком.

Агент Пятьдесят Пятый (кстати, никогда не служивший не только в Легионе, но и в армейских частях) не рассчитывал, что Тофа будет сражен настолько же сильно. Непосредственно Волдырю он, конечно же, не позвонит — да его и не свяжут с главой Департамента лично, решись он на такое, но вот дежурному дознавателю ДОЗ позвонить может. Но это не страшно. Фанк предусмотрел подобную возможность. Не зря он привлек к делу научные достижения ДСИ. Они годятся не только на то, чтобы подделывать любые документы (могли бы и деньги, только зачем?). Одна из разработок ДСИ позволяла блокировать телефонные звонки при условии, что известна АТС, с которой они поступают. И теперь Мадо будет перекрывать все звонки в ДОЗ из Дворца правосудия до тех пор, пока не получит сообщения, что фигурантка благополучно доставлена по адресу. А дальше — уже проблемы Фанка или самого Странника.

Тем временем надзирательница привела Раду Гаал, и арестованную порадовали, что ее отправляют на очную ставку в ДОЗ. Пятьдесят Пятый понятия не имел, замешана она в действительности в деятельности подполья или нет, не его это было дело, но при известии, что тебе предстоит теплая встреча в Департаменте Общественного Здоровья, даже и крепкий мужик может слезу пустить, а тут женщина. Так что агент настроился выслушивать истерические рыдания и заверения в собственной невиновности. Но ничего такого не последовало. То есть бурной радости девица Гаал не выказывала, вид имела вполне понурый, но в целом вела себя тихо. То ли дура полная и ничего не поняла, то ли, наоборот, все поняла и заранее смирилась. В общем, правильная девушка. Без сопротивления позволила заковать себя в наручники и покорно проследовала вместе с агентом к выходу. До машины их провожали пара охранников и надзирательница.

Автомобиль, дожидавшийся во дворе, был стандартного, довоенного еще образца, хотя и более позднего года выпуска. Без номеров. Департамент полиции в свое время подавал запрос в ДОЗ, чтобы отказались от использовании таких, ибо подобные машины, да еще со снятыми номерами, взяли за манеру пользовать представители преступных кланов, но реакции со стороны ДОЗа не последовало.

Пятьдесят Пятый проследил, чтоб арестантка уселась на заднее сиденье. Сам сел рядом. Девица в наручниках и вообще не выглядит опасной, но все же оставлять ее без присмотра не следует. В основном он беспокоился не столько за то, что его или водителя шарахнут по затылку, сколько за то, что девица попытается разбить собственную голову о дверь. От таких тихонь всего можно ждать. Распорядился:

— Трогай.

Варти, водитель, числился вообще-то не за контрразведкой, а за ДСИ, как личный шофер главы Департамента. Но Странник предпочитал водить машину сам, а сейчас его и вовсе не было в городе. Поэтому Фанк дал добро на его участие в акции, зная его как человека опытного и проверенного и предполагая, что в лицо его охрана изолятора не знает.

Он предъявил пропуск на блокпосте у выезда, охранник внимательно просмотрел документы, козырнул пассажиру и махнул рукой своему напарнику, чтоб открыл шлагбаум. Полдела было сделано — следственный изолятор покинули без приключений. Ведь бывают же такие люди, массаракш, которые любят приключения. Пятьдесят Пятый всегда предпочитал обходиться без них, однако по опыту работы знал, что получается это крайне редко. То, что в армии он не служил, еще не означало, что на передовой ему бывать не приходилось, и не все ожоги на его физиономии являлись результатом тщательного грима. Поэтому он не стал предаваться бурной радости, а вытащил мобильную рацию и связался с Тапой.

— Есть, — коротко сообщил он. — Едем на точку.

Девица повернулась к нему, но промолчала, только посмотрела пристально. Глаза у нее были красивые — это, пожалуй, единственное, что в ней было понастоящему привлекательного, так-то ничего особенного. Ну так Странник — не Волдырь, которому, говорят, со всей Столицы молодых красоток возят. Если эта понадобилась — уж точно не за морду лица и не за фигуру. Наверное, и впрямь важный свидетель, или есть какая-то еще серьезная причина, чтоб выкрасть ее из-под носа у Умника. Какая — агент вопросом не задавался, не его это было дело. Сейчас прежде всего было необходимо как можно быстрее добраться до «Хрустального лебедя», а там пусть хоть на штурм идут, ловушки там нынче такие, что и полиция, и легионеры обломаются. А с «побыстрее» в это время возникнут некоторые сложности. Они специально выбрали время, когда первая смена охраны изолятора и тамошнее начальство с ней заканчивали свою работу. В этот период внимание всегда рассеивается, проверено. Но движение сейчас на улицах будет — врагу не пожелаешь. То есть именно врагу и пожелаешь, а самим зависать никакой радости.

Пару часов назад прошел дождь, и сырость висела в воздухе, оседала испарениями на оконных стеклах. С учетом того, что и сумерки уже наступили, видимость была хреновая. На главных проспектах уже зажглись фонари, но большинство улиц были темны — где-то муниципальные чиновники экономили энергию, а где-то попросту побили фонарные стекла. Варти это не особо напрягало — он включил фары, отыскивая, где с Большой Победоносной, по которой они сейчас ползли, свернуть в переулок. При нынешних пробках бывало, что в объезд добраться до трассы можно было за более краткий срок, чем прямым путем.

В этот момент по ним и дали очередь. Нагло, в лоб, и если б не сырость и туман, возможно, разнесли бы лобовое стекло, несмотря на то, что оно вроде бы пуленепробиваемое. Другие машины в ряду конвульсивно затормозили, сталкиваясь друг с другом, а Варти, как это порой бывало в подобные моменты, осенило вдохновение. Он вырулил на асфальт — прохожие сыпанули в стороны черными тенями, заехал в ближайший двор, по счастью, оказавшийся проходным, а там и нужный переулок обрисовался проемом между домами. Он опередил погоню — но не оторвался от нее. Визг двигателей раздавался совсем недалеко.

Пятьдесят Пятому не нужно было гадать, кто это. Департамент Умника соблюдает видимость приличий. Они попытались бы задержать подозрительную машину, а не принялись бы сразу палить, тем более — из автомата на оживленной улице. Нет, это ребятки из своры Волдыря, их манера. А это значит… нет, в Мадо агент не сомневался, но можно было предположить, что занудный Тофа, отчаявшись связаться с приемной ДОЗа с ведомственного телефона, попробовал связать по рации или позвонил с какого-то незарегистрированного у Мадо телефона. И узнал, что никакого дознавателя из Департамента Общественного Здоровья в следственный изолятор не посылали. А вычислить их на проспекте, если рядом есть дежурная машина, — не так сложно.

— Варти, до трассы прорвешься?

— А то!

— На пол! — Пятьдесят Пятый столкнул арестантку с сиденья. Эти уроды ведь не уймутся, будут стрелять, а если девицу не доставить до места живой и в комплекте, Фанк с потрохами выдаст его Страннику. А шеф в ярости… это, скажу вам, хуже, чем банда мутантов на южной границе. Девица, слава Мировому Свету, не орала и не создавала проблем, а послушно шлепнулась на пол. Вот и ладно, потому что проблем сейчас и так выше крыши.

Варти гнал, несомненно, удивляя безопасников. Машина с виду старенькая, но двигатель у нее такой, что иному летчику завидно станет. Но полную скорость сейчас не разовьешь, эти клятые переулки таковы, что проскочить бы, столбы не посшибав… впрочем, можно и посшибать, только бы самим не перевернуться. А у этих определенно две машины — вот еще свет фар зашарил по стене, и завыла сирена.

И снова стреляют, сволочи. У Пятьдесят Пятого был пистолет-автомат, но перестрелку он решил оставить на крайний случай. А лучше до крайности не доводить. Варти не зря выбран для этого задания, он не только гнать умеет, он знает, как использовать все препятствия на дороге к своей выгоде. На ближайшие минуты следует довериться ему, а пока что… Агент снова взялся за рацию.

— Это я.

— Проблемы?

— ДОЗ на хвосте. Две машины.

— Вы где сейчас?

— В районе Угольной.

— Сейчас пробью, кто у нас поблизости, вышлю помощь. Постарайтесь прорваться к трассе.

Тапа отключился, а Пятьдесят Пятый едва не выронил девайс из рук и выругался — настолько круто Варти вильнул в сторону. Преследователи постарались повторить его маневр, на что Варти и рассчитывал. Не все водители были такими виртуозами, как он, а дорога после дождя скользкая… в общем, расчет оправдался. Одну из машин преследования занесло, и она врезалась в угол ближайшего дома, преграждая путь другому автомобилю. В идеале они должны были столкнуться, но, увы, в жизни идеал редко достижим.

Что ж, пусть не удалось избавиться сразу от обоих, Варти выиграл необходимое время. Теперь есть реальный шанс вырваться на трассу без стрельбы. Хотя подготовиться все же необходимо. Ладно хоть девица лежит себе смирно и не дергается. Хотя могла бы вопить насчет того, почему они удирают от машин Департамента Общественного Здоровья, при том что вроде бы в ДОЗ и ехали. Но она, должно быть, обмерла от страха и совсем ничего не соображает. Оно и к лучшему.

Варти нырял во встречные дворы и пронизывал их с опытностью человека, для которого такой способ уходить от погони привычен с отрочества. Может, так оно и было, его спутник никогда этим не интересовался.

Проблема была в том, что подобным образом нетрудно было уйти от легионеров, но вот дознаватели ДОЗа, а именно они сейчас вцепились в хвост, город и проходные дворы знают не хуже, от этого зависит их пребывание на службе, а иногда и шкура.

Из дворов — снова на улицы, теперь уже опустелые — рабочий день закончился, служащие расползлись по спальным районам. Теперь на дороге никто не мешает, а если кто и замешкается и не успеет убраться — сам виноват. Но таких не было — даже самые тупые, видя стремительно приближающийся из сумрака отсвет фар, стремятся шарахнуться в сторону и слиться с окружающим пейзажем. Пейзаж удручающе однообразен: стандартные окраинные постройки, щербатый асфальт, бетонные ограды — кое-где поверху протянута колючая проволока, но это не важно, важно оторваться, а на трассе Варти способен выжать из этой колымаги скорость гоночного автомобиля.

Визг шин, черные тени, мечущиеся по стенам, отражение фонарей в лужах… фонари, ага!

Все-таки вырвались. Этот участок неплохо освещен, дальше, когда углубимся в лес, снова начнется темень, но оно и к лучшему…

Варти жмет на газ, шоссе наматывается под колеса, безопасников, которые вывернулись все же из переулка, ждет малоприятный сюрприз, но сволочи попались упорные, отцепляться не хотят, догнать не могут — так начали палить, на сей раз маленько включили голову и бьют не по броне, а стараются пробить шины, на такой скорости это крайне затруднительно, но они все же пытаются, дорога сворачивает в лес — и как это безобразие не повырубили в период послевоенного строительства, не иначе как ведомство родное озаботилось…

И не только этим озаботилось оно.

Уже из-за поворота беспорядочная пальба дозовцев вдруг прервалась. И удаляясь, Пятьдесят Пятый сообразил, что на краю слышимости различил-таки сквозь автоматные очереди другие выстрелы. Такой же, как у него, «герцог», принятый на вооружение в родной конторе. Тут не палят в Мировой Свет, а бьют прицельно.

Снайпер, вызванный Тапой, скорее всего добрался через лес на мотоцикле и ждал у обочины. Пропустил своих и подбил ДОЗовцев, а потом шустро скрылся. Тактика не сказать чтоб оригинальная, но, как правило, срабатывает. А от Тапы нужна была сейчас не оригинальность, а эффективность.

В любом случае они оторвались, о чем и было сообщено Тапе.

— Это хорошо, — сказал тот, — а то Красномордый сейчас рвет и мечет. Велел Куре выезжать к вам для сопровождения. Так что увидишь его колымагу — не стреляй, а то знаю я тебя…

Фанк во гневе — это не так страшно, как шеф. Да и машина сопровождения — это сейчас не лишнее. По идее, Красномордый мог бы озаботиться этим и раньше. Но агент был далек от того, чтоб упрекать начальство. Во-первых, подлянки ждали от ведомства Умника, а не от ДОЗа (и кстати — правильно, она от Дворца правосудия и последовала, хоть и опосредованно). Во-вторых, Фанк все же не занимает штатной должности в контрразведке и явной возможности распоряжаться ее сотрудниками не имеет.

В общем, надо радоваться, что все обошлось. В сопровождении Куры благополучно добрался до особняка и только тут вспомнил, что подконвойную девицу надо бы поднять с пола и… как бы это поизящнее выразиться… стряхнуть с нее пыль. Он помог Раде Гаал сесть, нашарил в кармане ключ и снял с нее наручники. Видимо, девушка была в шоке, поскольку никак не прореагировала на его действия.

— Не бойтесь, — на всякий случай произнес агент. — Вам не причинят никакого вреда.

— Я знаю, — тихо отвечала она. Кажется, он в первый раз услышал ее голос.

И так же тихо и кротко она вела себя, когда из машины ее провели в дом. Не обратила внимания ни на охрану во дворе, ни на интерьер особняка — а ведь у девки из простых при виде мраморной лестницы и высоких витражных окон, по идее, челюсть должна была отвиснуть. Не, определенно дура.

Тапа встретил их в вестибюле. Фанка, видимо, еще не было, и бес его знает, может, он и не собирается сам приезжать, раз дело уже сделано.

Вдвоем они препроводили девицу Гаал в отведенную ей комнату на втором этаже.

— Располагайтесь, отдыхайте, — сказал Тапа. — И ни о чем не беспокойтесь.

Она окинула взглядом комнату, обставленную в старорежимном стиле — тахта с изогнутой спинкой, низкий столик для напитков и пасьянсов, но никак не для письма, ковры на стенах и на полу, картины с какими-то сценами из забытой мифологии.

— Я поняла. А когда можно будет связаться… — она замялась. — С ней?

— С кем?

Рада Гаал уставилась на контрразведчиков. И впервые на ее лице появился страх.

Как бы ни защищала Нолу Специальную студию перед посторонними, продукцию, производимую в тамошних стенах, она по телевизору не смотрела. Хватало ей этого и на работе. Никаких развлечений, присущих, по общему мнению, старым девам. Телевизор она включала редко, готовить ненавидела, кошек не держала, вязать или вышивать не умела. Вот сделать на досуге кое-какие расчеты — это да.

И тут зазвонил телефон.

Нолу схватила трубку с раздражением. Впрочем, она все делала с раздражением. А тут тем более ее оторвали от занятия, которым она была поглощена. Но, заслышав голос в трубке, она смягчилась.

— Здравствуй, дорогая, — сказали на том конце провода, — совсем я тебя забросила.

— Я все понимаю. Ты сейчас так загружена. И главное, никто не ценит того, что ты делаешь… того, что мы все делаем… даже он не ценит…

— Это не важно. Важно, что мы сами это сознаем. Не стоит переживать, ситуация не настолько печальна.

— Ага! Значит, план тебе уже передали?

— План?

— Ну да, план телецентра, который просил тот твой агент, который работает под прикрытием ДОЗа. Я еще приложила свою аналитическую записку… не знаю, сумеешь ли ты разобраться по существу… я решила, что и звонишь потому, что у тебя возникли вопросы…

Супруга господина государственного прокурора немного помедлила с ответом. Но лишь немного.

— Нет, мы с этим агентом еще не виделись… ты права, у меня было много других дел. Но скажи мне — у тебя не осталось копии этого плана?

— Разумеется, нет! — оскорбленно заявила Нолу. — Не первый год работаю. Я все черновики тут же сожгла.

— Напрасно… есть кое-что, что мне хотелось бы обсудить немедля, а для этого надо иметь план перед глазами. Жаль, что ты мне не позвонила.

— Но Гоббо сказал, что телефон может прослушиваться.

— Гоббо, этот агент? Он прав, вероятно. Но я рассчитываю на твою исключительную память. Ты не можешь сейчас подойти к тому заведению, где подают замечательные пирожные с заварным кремом? А там я тебя подхвачу.

Нолу достаточно редко посещала кафе и кондитерские, чтобы позабыть, о котором идет речь. И если Теу… то есть Гранд-даме срочно понадобилось, чтоб она по памяти заново набросала план…

— Конечно. Сейчас выхожу.

— Только будь осторожна.

И прокурорша повесила трубку.

Двадцатый год нового режима.

У светской дамы никогда не бывает свободного времени. Даже при нынешнем правлении, когда элита живет не в пример скромнее имперской. Поездки к массажистке, в парикмахерскую, в косметический салон, к портнихе, по магазинам, инструкции прислуге, заказ меню не оставляют ни минуты свободной. Ничего не поделаешь — все это входит в обязанности дамы ее круга. Хотя собственно круга как такового нет. Почти все, кто равен по положению ее мужу, не женаты, и вовсе не потому, что имеют порочные пристрастия. Просто, учитывая обстоятельства, в которых нынче пребывало государство, представители верхов могли вступать в брак только с женщинами… скажем так, одного с ними биологического вида. Иначе бы это сильно осложнило им жизнь, и без того полную забот. Выбор же был ограничен.

И все же, несмотря отсутствие соперниц, она не могла позволить себе превратиться в обычную домохозяйку. Прежде всего это уронило бы реноме ее супруга. Государственный прокурор — фигура из сильнейших на игровой доске, и она должна была соответствовать. Сопровождать мужа в поездках, принимать гостей — а меж ними попадались люди, от которых могла зависеть не только карьера, но и жизнь Умника. И при этом надо было подобающе выглядеть, а годы, между прочим, уже давали о себе знать, и приходилось прикладывать как можно больше стараний для сохранения имиджа.

Иногда ей казалось, что, не случись вселенской катастрофы, войны, государственного переворота, ее жизнь к сорока с лишним годам протекала бы точно так же. Массажистка, салон, портниха, модные магазины, муж, вечно занятый делами государственной важности. Для девушки из хорошей семьи, не обремененной приданым, но обладающей завидными внешними данными, как бы само собой подразумевалось, что она должна выйти замуж за человека, занимающего в свете подобающее положение, и тем обеспечить себе достойную жизнь.

Однако ее семья была слишком интеллигентной (отец, несмотря на свое аристократическое происхождение, был преподавателем гимназии), дабы просто готовить дочь к охоте за женихами. Девушка должна учиться, считали там, и когда в детстве она возмечтала о театральной карьере, ей не стали препятствовать. Было немало учебных заведений, где можно было получить артистическое образование. Консерватория, артистический факультет академии — ну, это уже для старшего возраста… балетное училище имени великой герцогини Ильдико — о, это нам подходит. Развратные нравы закулисья? Ах, оставьте вы эти древние предрассудки. Наша девочка слишком хорошо воспитана, чтоб поддаться тлетворному влиянию богемы… а в глазах папеньки читается безмолвное «ничего, пусть попробует себя, перебесится, а в наше время актриса или балерина тоже вполне способна отхватить приличную партию», а маменька столь же безмолвно отвечает: «О да, и к тому же занятия классическим танцем — лучший способ приобрести превосходную осанку и грацию движений».

Так стоило ли стараться, чтобы много лет спустя оказаться на этой предназначенной с детства колее?

Безусловно, стоило. Хотя бы потому, что, если бы она не постаралась, ее бы уже давно не было в живых, и смерть ее была бы не такой, о какой говорят с почтением.

Да, родители на свой лад готовили ее к борьбе за выживание, но они и представить себе не могли, какой будет эта борьба. Теута Арбори так никогда и не выступила на столичной сцене — не успела. Не успела она и вкусить нравов развратной богемы — но предполагала, что это была детская возня в песочнице в сравнении с тем, что ей пришлось пережить. Другие «девочки из хороших семей» там и закончили свои дни — в нищете, грязи, голоде и свирепых драках за корку хлеба, тряпку на теле и возможность заночевать под крышей. Ей пришлось даже хуже, чем другим, — она оказалась выродком, а к таким толпа не знала жалости. И порой казалось, что из всех приобретений ее балетного отрочества могут пригодиться лишь физическая выносливость и развитые мышцы.

Но оказалась, что осанку и грацию тоже можно использовать. Вначале — для того, чтобы с панели выбраться под покровительство уголовного авторитета, а потом и выше.

И теперь она светская дама, жизнь ее безупречна, и осанка с грацией важны, как никогда. Была бы у родителей могила, снесла бы туда цветочки с благодарностью, да только ров, куда сбросили вместе с сотнями других их тела, давно закатали катком и залили бетоном.

Будь она иной, она постаралась бы забыть все прежнее. Как забывали представители элиты свои имена. Но Теута Арбори, Гранд-дама, госпожа прокурорша, не забыла ничего. Потому что это во многом помогало ей жить — и действовать.

Она также помнила, кому обязана тем, что сумела выбраться. Он не напоминал никогда, не исключено даже, что сам забыл, — но она-то помнила. И это тоже была причина, чтоб действовать.

Муж не был с ней откровенен. Но он не был откровенен ни с кем — уж настолько-то она за двадцать лет его изучила. Однако при том он доверял ей. Он знал, что она его не предаст. Больше ни о ком на свете он так не думал. И это дорогого стоило.

Не то чтобы она его безумно любила. После всего пережитого о любви говорить как-то не подобает. Любил ли он ее? Тогда, много лет назад, когда вытащил из тюрьмы, ликвидировал ее дело и женился, — возможно, любил. Теперь все это давно миновало — и скорее всего это было хорошо. Бурные страсти имеют обыкновение превращаться в свою противоположность. Если бы любовь не прошла, она бы стала ненавистью. А тут… «ты не женщина, а старый боевой товарищ». Кому-то это кажется обидным?

Это лучший комплимент, который она слышала в жизни. А те, кому важнее было быть женщинами, остались там, на панели.

Конечно, не следует впадать и в другую крайность. Как подруга детства, которая относится ко всем проявлениям женственности с брезгливым пренебрежением. Мол, ценить надо ум и талант, а за внешностью следят только дуры. Так нельзя. Конечно, Нолу очень талантлива, это еще в начальной школе учителя отмечали, но она со своими талантами так и подохла бы в тюрьме, если бы Теу ее не вытащила. А Теу смогла стать Гранд-дамой благодаря внешним данным, да…

Нужно отдать Нолу должное — она работает добросовестно, из благодарности, а не потому, что у нее нет другого выбора, как многие другие «тюремные пташки». А использовать приходилось разных. При том соблюдая повышенную осторожность. Причем осторожничать необходимо не только от тех, против кого работаешь, но и от того, на благо кого работаешь. Нет, конечно, муж знал, что у нее есть собственная агентура, благодаря которой Гранд-дама может снабжать супруга дополнительными сведениями. Если б не знал, ему следовало бы носить псевдо не Умник, а Слепец или Болван. Но даже Умник не знал всех подробностей — и под каким соусом ему информацию подают. Потому что товарищество товариществом, а мужское самолюбие никто не отменял. Если необходимо принять важное решение, он должен быть уверен, что решение принял он сам — и никто его в нужном направлении не подтолкнул.

А стало быть, блюдем обязанности светской дамы — салоны, покупки, платья, прически — и попутно решаем стратегические вопросы.

Она не водила машину сама — это сочли бы слишком вызывающим. Кроме того, прокурор считал, что одной отправляться из дома слишком опасно, поэтому водитель выполнял также обязанности охранника. Он был кое-чем обязан прокурору, этот водитель, и поэтому Умник не сомневался в его преданности. По этой же причине Гранд-дама не подключала его к своей сети.

Она спустилась к выходу из особняка примерно через час после того, как муж отбыл во Дворец правосудия. Красивая женщина, хоть и в возрасте. Ухоженная. Карминные губы, ровные брови, высокие скулы. Последнее ей к лицу, и она подчеркивает это макияжем, так что щеки кажутся впалыми. Никакой излишней роскоши в одежде. Только элегантность. Костюм цвета кофе с молоком, серебристо-серый пыльник, туфли-лодочки. Шляпка с узкими полями и вуалеткой. («Женщина без шляпки, — внушали в имперские времена, — не дама, это прислуга или фабричная работница».) Маленькая сумочка — в такую поместится только косметичка, кредитная книжка, носовой платок. Ну и дамский револьвер разве что. Для всего остального есть сопровождающий — он и покупки в машину отнесет, и отстреливаться будет, если возникнет такая необходимость.

Впрочем, стрельбы не намечалось. Что бы там ни говорили, днем по городу передвигаться было безопасно, и это в значительной мере было заслугой правящей элиты. О, прокурорша помнила, что здесь творилось в те времена, когда она еще не была прокуроршей. После войны столичные улицы превращались в поле боя — как для гопников с арматуринами, так и для лощеных молодцов с автоматами и на бронированных машинах. Понадобились изрядные усилия, чтобы их укротить. О нет, их не то чтобы полностью уничтожили — да такой цели и не ставилось. Но гопников выдавили на окраины, а те, что на машинах и с автоматами… тут вопрос был сложнее. И сегодня ей предстояло разрешать проблему, с этим связанную.

Вначале госпожа прокурорша посетила салон, где освежила свой маникюр. Затем она приказала ехать к модному магазину «Кумир». Разумеется, супруге государственного прокурора не пристало делать покупки в торговых пассажах, но магазины, предоставляющие эксклюзивные модели, — другое дело. Когда подъезжали к «Кумиру», она сказала водителю:

— Это надолго, Ренни… вдобавок я собираюсь выпить кофе. Так что можете пока перекусить.

И правда — магазин предоставлял посетительницам, утомившимся от выбора покупок, такую услугу, как кофе с пирожными на открытой террасе. Поэтому, отправляясь в отдел чулок и нижнего белья, прокурорша предупредила приказчицу:

— Милочка, возможно, подойдет одна особа из заведения, где я делала заказ. Пусть подождет меня на террасе.

Когда прокурорша покончила с осмотром моделей и благосклонно указала те, что возьмет, «особа» дожидалась там, где велено.

Терраса именовалась открытой по той причине, что предоставляла посетительницам круговой обзор улицы через высокие — в три четверти стены — окна. Как можно подвергать деликатных дам пагубному воздействию смога и сырости, распахивая эти окна? Они же увянут, как нежные цветы. Пусть лучше предаются отдыху в окружении настоящих цветов… или почти настоящих. Вазоны, разделявшие столики, заполняла пышная растительность, но похоже, это была искусная имитация.

Девушка, поджидавшая прокуроршу возле столика, полускрытого зарослями кустарниковой незабудки в одном из таких вазонов, вполне попадала под дефиницию «прислуга или работница». Приличное, но скромное платье, туфли на низком каблуке. Никаких тебе шляпок. Русые волосы трогательно стянуты узлом на затылке. Довольно мила, но не более.

Прокурорша сделала заказ и только после этого кивнула ей:

— Садись, Рада.

Она взяла Раду под опеку, как только у нее появилась возможность формировать собственную сеть, и не пожалела об этом. Девочка, может, и не блистала талантами (честно говоря, хватило уже талантов в лице Нолу), но была очень трудолюбива, старательна и абсолютно не брезглива. Шла работать в такие места, где и женщины постарше не выдерживали, — на пресловутые «женские бега» в офицерское казино, например. А уж в качестве связной не было ей равных. А связные были нужны.

Прежнее правительство предпочитало считать, что организованной преступности не существует. Нынешние хозяева страны были не так глупы — но они также быстро поняли, что извести это зло, независимо от того, действует на население лучевое поле или нет, никак не удастся. А то, что нельзя уничтожить, надо использовать.

Это стало особенно ясно через несколько лет после переворота. Внешняя угроза отступила, пандейцы и хонтийцы откатились в свои исторические границы, вторжения из Островной Империи не последовало, а у мародеров и мутантов, сбивавшихся в стаи за Голубой Змеей, недоставало сил для удара по центральным регионам. И что же? Великие Неизвестные, которым удавалось сохранять сплоченность перед лицом общего врага, тут же принялись делить власть всеми возможными методами. Собственно политических интриг было недостаточно, армию использовать, памятуя о недавней войне, они пока опасались, зато в качестве орудия могли сгодиться преступные кланы Столицы и шайки бандитов и контрабандистов, действовавшие за ее пределами. В криминальном подполье было полно оружия и людей, готовых пустить это оружие в ход. И ничто их, кроме излучения, не сдерживало — особенно после того, как в обиход вернулись деньги, вышли из коматозного состояния промышленность и торговля и появились люди, обладающие определенным достатком. То есть — было что грабить, и у кого грабить.

А раз так — надо было подкинуть им крошек со стола, подкормить и натравить на кого надо, заодно используя взращенную в обществе ненависть к выродкам. Таковых нынешнее преступное сообщество в своей среде не терпело, это было не по понятиям. Отвергнутые недавними товарищами выродки из числа профессиональных преступников, если им удалось уцелеть, пополняли ряды террористов, а иногда, очень редко, — правящей элиты (во всяком случае, ходили такие слухи). Криминальное подполье было сущей адской кухней, где готовились погромы для запугивания добрых граждан, особо дерзкие ограбления, добыча от которых всплывала совсем не там, где ожидалось. Оно поставляло боевиков, действующих против политических противников покровителя клана, и чистильщиков, убиравших отдельных неугодных — от лидеров террористов до надоевших любовниц. Тут можно было также разжиться самой разнообразной информацией.

К счастью, Гранд-дама была готова к подобному повороту событий. Расставлять правильные приоритеты нетрудно, когда принадлежишь к зрячим в стране слепых. То, что она на собственном печальном опыте имела возможность столкнуться с городской преступностью, оказалось благом. Благодаря этому она сумела определить тех, кто обладал в преступном сообществе некоторой властью, и тех, кто мог поддерживать с ними связь. «Тюремных пташек».

Рада Гаал, как и Нолу, работала не за страх, а за совесть, хотя и по другой причине. Ох уж мне это пресловутое «семью кормить надо»… при том, что достопамятный маленький братец, который выжить не способен без старшей сестрички, давно превратился в здоровенного лба, который сам способен о себе позаботиться. Но Гранд-дама не делала ей замечаний, поскольку Рада работала без проколов. До недавнего времени.

— Рассказывай, — распорядилась прокурорша, помешивая ложечкой кофе в чашке.

В последние годы Рада работала на одной из «точек», служившей местом переговоров Нисси Тэй, одной из давних агентш Гранд-дамы, с представителями криминала. Не так давно она передала через Раду сообщение, что, кажется, удается прибрать к рукам Крысолова — главного беспредельщика района. На своем месте он мог быть очень полезен. Но вместо полезного бандита образовался его труп, и не один, а со всеми подельниками.

— Ну что я могла поделать. — Рада удрученно развела руками. — Этот Мак, он же дикий совершенно. Языка почти не знает, по жизни не понимает ничего. Сорвал нам все переговоры, решил, что защищает мою честь…

— Он что, дамских романов начитался?

— Да он вообще читать не умеет… Сейчас вот только учится. В общем, я попыталась его увести, думала, Крысолов вернется, и мамаша Тэй там с ним договорит. А Крысолов же на всю голову больной, он не в кафе пошел, а за мной, да вместе с бандой — права качать. А Мак все опять неправильно понял, и…

— Как мне сказали, он убил восемь человек. Полагаю, это преувеличение?

— Ну… нет. Он сильный очень и дерется, как прямо не знаю кто… их в горах, наверное, каким-то специальным приемам обучают.

— Если бы ты знала, каких трудов мне стоило это замять… и прикрыть от сопредельных ведомств…

— Простите, Гранд-дама. Я… скажите, что делать, я сделаю.

— Что делать… он появился у вас в кафе аккурат во время переговоров… дерется классно… ты уверена, что это не провокатор?

— Да что вы! Я же говорю — горец, дикий человек. Вот и дядя так считает, а ему ли не знать. И потом, Гай же рассказывал, как его каторжники в лесу нашли и на заставу привели, он сам это видел. И они друзья…

Для прокурорши это не было решающим доводом. Умелого провокатора могли и заслать к пограничной заставе, кто угодно мог — от ДОЗа до хонтийцев. А насчет умственных способностей капрала Гаала у нее были большие сомнения.

— Не выродок? — уточнила она.

— Нет, ни разу не видела, чтоб у него приступы были. И потом, его же Гай уговорил в Легион вступать, а там же проверки на этот счет…

— Верно. — Гранд-дама помрачнела, крем в пирожном показался прогорклым. Легион… все это выглядело очень подозрительным и укрепляло в догадках, будто к ее сети подобрался провокатор.

— А там сказали, что он, наверное, еще и мутант… — услышала она обрывок фразы.

— Где сказали?

— Ну, на комиссии, куда Гай Мака водил.

В мутантах Гранд-дама не смыслила ничего. Таковые если и попадали в Столицу живыми, то разве что как подопытный материал для опытов. Потому она не стала останавливаться на этой версии.

— Он так у вас и живет?

— Ну… да. Он же не понимает, что так у людей не принято — прийти в чужой дом и остаться. А Гай не против, квартира большая…

— Хорошо. Наблюдай за ним. И если что-то заметишь — сообщай мне.

4. Ответный удар

ДОЗ, контрразведка и прокуратура.

Сомнений больше не было. По правде сказать, он и всегда-то был не из тех, кто сомневается. Оттого и дожил до своих лет и достиг своего положения — когда нужно было принимать решение, нанести удар или нет, бил, не сомневаясь. Но теперь предстояло решение, самое важное за всю его жизнь, куда как более важное, чем когда он присоединился к группе заговорщиков. И предполагаемый удар не сравним по мощи. Но зато уж и последствия… последствия будут несоизмеримы.

Поэтому Волдырь не мог позволить себе нанести этот удар, не убедившись в том, что попадет он в точку. Вот в чем было дело, а не в сомнениях и колебаниях.

На проверку ушло несколько месяцев и бес его знает сколько средств. Но он тратил деньги, не считая. Смысла не было скупиться. Если он выиграет, к его услугам будет весь бюджет государства. Если проиграет, деньги тем более будут не нужны. Но он не проиграет.

Гоббо он ликвидировал, как только понял, что тот более ничего из своей научной мымры выцедить не сумеет. Не сам, конечно, на то родственники есть, зря, что ли, дядя их кормит. Но к этому времени Волдырь уже знал достаточно, чтоб в этом источнике не нуждаться. Выяснилось, что Центр охраняют легионеры. Отборные, элитные секции. Это не важно — тут у Департамента Общественного Здоровья всегда найдется возможность узнать, чем они вооружены.

Какой-нибудь Умник постарался бы в аналогичной ситуации внедрить туда своего человечка. Но, во-первых, у того для подобной ситуации кишка тонка, а во-вторых, Волдырь не признавал половинчатых решений. Никакой вербовки среди охраны — только полная ликвидация. Умник на такое не пойдет — решимости не хватит. Нет, Умника Волдырь не опасался. Равно как и прочих деятелей того же калибра. У одних недостает мозгов, у других — храбрости.

Единственный, кто мог бы составить Броне и секире нации серьезную конкуренцию, — это Странник, вот уж сволочь в равной мере изворотливая и жестокая. На удачу, Странника с какого-то перепуга понесло ловить какого-то редкостного мутанта, и на его поиски он перебросил самых смышленых своих людей. А ведь Странник такой наглый стал, только заполучив в свое распоряжение ресурс контрразведки. Без агентуры он — тьфу, ничтожество, сколько бы он ни компостировал мозги Канцлеру и приближенным своими научными достижениями. Два года прошло, а он так и не предоставил им обещанной защиты от излучения. Так, по мелочи, таблеточки… Другого за подобное давно бы грохнули, а ушастый пока держится. Но до бесконечности это продолжаться не может… а пока что даже лучше, что не нашел он этой окаянной защиты. Потому что для успеха дела нужно, чтоб никто из вас, проклятых тварей, этой защиты не имел, если у меня ее нет…

Конечно, лучше, чтоб она была. Только у меня и ни у кого больше. Но наш научный отдел до ДСИ не дотягивает, сколько денег в них вбухано, а пользы никакой. А если б и дотягивал, нельзя такие вещи Любителю доверять. Ладно, не важно. Пока ребята уничтожат охрану и возьмут Центр под контроль, боль будет адская, но ничего, перетерпим… во время свержения проклятой Империи и худшее терпели… правда, молоды были тогда… зато теперь я выносливей стал, не то что вы, изнежившиеся от безделья твари. Вы и раньше-то жили, пользуясь всеми привилегиями… что называется, коренные имперцы, уроженцы метрополии, оккупанты проклятые. Мы всегда были для вас третьим сортом — провинциалы, понаехавшие, забавные зверьки, обучившиеся вашему проклятому языку. Вы даже и помыслить не могли в своем имперском самомнении, как мы ненавидим и презираем вас.

Странно, однако, что такие мысли стали приходить в голову. Двадцать лет служил этой своре, храня ее мир и покой, уничтожал всех, кто мог представлять собой угрозу для нынешнего режима… а потом стало ясно, что вы, суки, мне все равно до конца не доверяете. И никогда не доверяли. Что ж, я ведь тоже никогда не отрекался от своего происхождения. Скажут ли позже, что глава ДОЗа, взяв единоличную власть, отомстил за трагедию пандейского народа?

…только не Волдырь. Для лидера нации такое псевдо не годится. Вот еще одна причина ненавидеть вас — за то, что вы навязали мне эту безобразную кличку. И нечего говорить, что у других не лучше! Я — не другие!

Да… о чем бишь я? О трагедии пандейского народа. Это, господа мои, и верно подходящий случай сквитаться с вами за все. И заодно показать, что стоит настоящий пандеец в сравнении с вами, жалкими ничтожествами, и в особенности пандейцами поддельными, такими, как Странник…

Кстати, Пандею тоже надо будет взять под крыло. Это полный идиотизм, их суверенитет, Пандея могла бы в новом государстве стать ядром, новой метрополией, так нет же, они блага своего не поняли. Такие же болваны в этом Пандейском Конкордате, как у нас в правительстве. И ведь наверняка не пойдут на сближение добровольно, скажут — какой ты пандеец, ты же в метрополии родился? Эти уроды скорее Странника примут за своего соотечественника, благо он тоже урод. Ничего, я их живо научу, в чем счастье народа, а не научатся — уберем так или иначе. Потому что, по агентурным сводкам, войны никак не избежать. Об этом твердят на секретных собраниях Союза, об этом рассуждает Граф, напоминая, что подросло новое поколение, которое не помнит войны предыдущей… ну, он всегда был в душе милитарист, а военная фракция среди элиты во главе с Дергунчиком, недавним миролюбцем нашим, — та просто ведет подготовку к военным действиям. Эх, Дергунчик, стратег ты хреновый, танковым корпусом командовать — это большее, на что ты способен, да и тот без излучения размолотили бы в первом же сражении… Непонятно, как тебя не сожрали еще в минувшие годы, ведь ясно же было, что вояка из тебя никакой, наоборот, хоть и военный, а всегда стоял за сохранение текущего положения, видать, страха перед войной не изжил, после того как в танке горел… Может, потому тебя противники антивоенной фракции и поддерживали. Но при всей трусости и бездарности даже ты чуешь, что равновесие, удерживаемое все эти годы, стало непостижимым образом расползаться, и надо предпринимать экстренные меры. Война, например.

Да, война для этого вполне годится, но ты все равно дурак, Дергунчик. И подельники твои по военной фракции, и прочая наша элита. Канцлер — он, может, и не дурак. Именно он понял прежде всего — когда здание обветшало и стало рушиться, не стоит его чинить. Лучше самим его обрушить и возвести новое. Но с тех пор он состарился, потерял ясность ума… клыки повыпали, добрый наш Папа? Веришь разным проходимцам вроде Странника? Так на что ты тогда нужен?

Никто из вас не знает теперь, как правильно действовать. Я — знаю. Недаром я столько лет был вашей Броней и секирой, вашими глазами и ушами. Война необходима, но ее можно начинать лишь после того, как будут уничтожены все препятствия, весь этот старый хлам, именуемый правящей элитой. Я разрушу это трещащее здание и построю новое. Свое. А для этого мне нужен полный и единоличный контроль над Центром. Никаких хитромудрых систем, никаких множественных ключей и перекрестных проверок. Просто, четко, прямо. По-пандейски. А для того чтобы захватить этот контроль, не нужны никакие альянсы, которых назаключал бы Умник… и прочие умники. И эти дуболомы из Легиона годятся лишь как убойное мясо. Этим мясом они и станут. А Центр возьмут мои ребята. Моя личная гвардия. Моя родня. Они не знают, для чего это надобно, и даже не спросят об этом. Достаточно того, что это им прикажу я.

Фанку хватало других забот, даже более чем Странник в последние месяцы грузил его, как никогда. То есть акцией с похищением девицы Гаал Фанк в глазах в начальства вроде бы реабилитировался. Более того, Странник вообще сделал вид, что отдавал на это действие прямой приказ. А это означало — в случае чего прикроет. Странник — он такой. Своих людей он нисколько не жалеет, но расправляться с ними не даст. На это имеет право только он сам.

Однако от идеи изловить беглого мутанта Мака любой ценой шеф никак не желал отказаться. Дался ему этот мутант. И вернее всего, уже мертвый мутант. Перестраховщик, массаракш. Предположим, Мак Сим не подох-таки на каторге, хотя факты свидетельствуют об обратном. Ну что один человек, даже обладающий в некотором роде исключительными способностями, может сделать против двух мощных Департаментов? Однако Странник бросил на розыски Мака своих лучших людей. Приятно, конечно, что тебя считают лучшим, но в команде Странника это никогда не приносит поблажек, наоборот. Он ни к кому не знает милосердия — ни к врагам, ни… чуть было не сказал «друзьям», но друзей у него нет. Хорошо, верным помощникам. Себя Странник тоже не жалеет, но от этого не легче. В последние месяцы Фанку порой реально казалось, что он надорвется с этими бесконечными поездками по всем направлениям, анализом и переработкой информации. Потому что помимо ловли Мака были и другие дела, от которых Фанка никто не освобождал.

И между прочим, на этом он настоял сам. Потому что, по мнению Фанка, настоящую угрозу представлял не блаженный Мак, а Волдырь. Он заподозрил это еще в прошлом году, едва только уловил слух, что Волдырь проводит поиски, как-то не укладывающиеся в круг его обычных интересов. Такая вещь, как полномасштабный государственный переворот, вроде бы слишком сложна для психопата и садиста вроде главы ДОЗа, он, по идее, не должен даже догадываться, как подобраться к Центру, мозги не так устроены, — но Фанк все же заподозрил, какова цель Волдыря, просто брюхом почуял, и что характерно, Странник не счел эти догадки беспочвенными. Он тогда же распорядился держать эти розыски под контролем — просто в эти проклятущие месяцы разоблачение Волдыря не входило в круг его первоочередных задач.

Но Фанка с дела он не снимал, и работа Фанка принесла свои плоды. Неожиданно полезной в этом отношении оказалась девица Гаал. Когда она наконец сообразила, что выкрали ее вовсе не те, на кого она рассчитывала, то замкнулась в себе и вообще избегала общаться с окружающими. Фанк подозревал, что она обдумывает побег. Будь у Странника побольше времени, он бы, безусловно, сумел ее разговорить — ему как-то удавалось находить общий язык с самыми неожиданными личностями. Но Странник тоже был занят по самое не могу и все перепоручил Фанку. Что ж, Фанк начал копать, а поскольку предубеждений, свойственных следователю Тофе, у него не было, то он выяснил, что Рада Гаал действительно была связана с подпольем Столицы, но отнюдь не политическим. А далее не составило труда узнать, на кого она работала. Тут работу можно было с чистой совестью перепоручить агентам контрразведки — это было вполне по их профилю. Но наблюдение принесло плоды сверх ожидаемых — оказалось, что в этом же направлении мутит и Волдырь. Пришлось проявлять крайнюю осторожность, дабы не засекли ни безопасники, ни прокурорская супружница со своей компанией. И что интересно — последняя как чувствовала, что ее пасут. Поскольку ее агентша в Специальной студии теперь была известна, ею занялись конкретно, тут и Мадо пришлось подключить, и выяснили, что прокурорша свела общение с Нолу к минимуму. Впрочем, Фанка это не очень интересовало, равно как и то, знает ли Умник, что его супруга ведет самостоятельную игру. Главную проблему составлял Волдырь, а его-то люди, как правило, повышенной осторожностью не отличались, это вам не Умник с его стилем работы «внедрение и провокация». Клубок стал разматываться, и когда стало ясно, куда он ведет, Фанк был близок к панике. Подготовка путча с целью захвата контроля над Центром — это вам не какой-то мутант. То есть если в прошлом году Фанк допускал такое, то это были лишь абстрактные умопостроения. Но теперь… Если Волдырю удастся задуманное, все, что происходило раньше, покажется детскими играми.

Получалось так, что все данные, которые ему нужно было обрабатывать, по мобильной рации сбрасывала ему Мадо, и он получил необходимые сведения в вагоне поезда. Он бы с радостью направил на дело парней из основной команды — но никого из них не было в пределах досягаемости. Ничего не поделаешь, придется связываться непосредственно с шефом. Угнал Странник всех нужных людей на охоту за Маком, придется теперь ему напрячься самому. Но если и Странника нет в Столице, если он опять отправился в одну из своих загадочных поездок, тогда… Фанк даже боялся помыслить, что тогда.

Ему повезло. Мадо сообщила, что Странник в городе, но не на рабочем месте, а у себя на вилле — впрочем, для него это было такое же рабочее место. Она перевела телефонный звонок на домашний коммутатор шефа — по защищенной линии, и Фанк изложил свои выводы, стараясь говорить по возможности спокойно. Впрочем, Странника не проведешь…

— Вот паниковать не надо, — сказал он. Потом, после короткой паузы, добавил: — Значит, он все же решился. Вот ведь идиот.

— Это и опасно, шеф!

— Ну да. Не работают сдерживающие центры. Ладно, я этим займусь. С Волдыря станется устроить настоящее побоище, а нам это совершенно ни к чему.

«Заняться» в лексиконе Странника обычно вело к летальному исходу, и Фанк на всякий случай поинтересовался:

— Может, все же вызвать Куру или Петушка?

— Не стоит, — отрезал Странник. — Я найду способ разобраться. И не дергайтесь по этому поводу, Фанк. Ваша главная забота — Мак, им и занимайтесь.

На сем разговор прервался, и Фанк не то чтобы сильно успокоился, но все же предположил, что у Странника есть в запасе какой-то план.

Странник у себя в гостиной немного посидел с трубкой в руке. Пробормотал сквозь зубы несколько слов, из которых самый лучший полиглот обитаемого мира понял бы только «массаракш». Лицо у него было серое от усталости — даже на нем сказывались перегрузки. Ничего не поделаешь. Фанк еще не в курсе, что Куры уже нет в живых — лучевой удар был слишком силен, даже средства ДСИ не помогли, да и с остальными агентами большие проблемы. Но — слишком многое на кону. А тут эта военная фракция с ее примитивным милитаризмом… маленькая победоносная война как средство решения всех проблем, нужно попытаться по возможности ее оттянуть, коль скоро нельзя избежать вообще. И оперативные сведения о готовящемся вторжении из Островной Империи. Хоть тут от излучения будет какая-то польза… И сверх программы — готовящийся путч. Что ж, среди элиты давно не пускали в ход старую шутку насчет «вскрытия Волдыря». Кажется, оно уже назрело.

Он набрал номер, который не был известен ни Фанку, ни Мадо.

— Канцлер? Есть важные сведения. Нет, не нашли. Это… по другому Департаменту. Хотя в своем роде касательно защиты, да. По телефону не желательно. Хорошо, сейчас выезжаю.

На сей раз он вызвал Варти. Устал так, что мог бы уснуть за рулем, а это лишнее. Вдобавок с Волдыря станется устроить покушение, так что опытный водитель не помешает.

* * *

Гранд-дама не зря прекратила общение с Нолу. Она не догадывалась о том, что за ней присматривают агенты Департамента Общественного Здоровья, — она знала это совершенно точно. И сейчас желательно было усыпить их бдительность, свести к минимуму активность в этом направлении.

Впрочем, она в определенном смысле была даже благодарна Волдырю. Если бы не он, она не сумела бы заполучить координаты Центра, и Нолу бы не составила приблизительный план его обустройства. Нет, Гранд-дама догадывалась или убеждала себя, что догадывалась, что с этим учреждением что-то не так — зачем телецентру такие мощные трансляционные устройства? — но все же она не занималась этим вплотную. А дальше… дальше надо было по своим каналам навести на эту идею Умника, подсунуть ему этот план и, как обычно, внушить ему, что это изначально была его идея. И кстати, не такая уж это неправда — если б она не знала, что он ищет Центр, ни о чем не догадалась бы. Как навести — нетрудно придумать, подсунуть инфу, что об этом проболтался кто-то из родственничков Волдыря, тем более что это тоже была правда.

Она знала, что охоту за той же целью ведут еще два Департамента. Причем о том, что здесь замешана еще и контрразведка, узнала непосредственно от Умника. Он наконец сообразил, каким образом в его игре может быть полезна Рада Гаал, но слишком поздно — она уже была похищена. Умник был так раздосадован этим обстоятельством, что был откровенен с супругой больше обычного. Кстати, какую роль играла Рада в агентуре Гранд-дамы, он так и не узнал, а и узнал бы — не важно, он собирался использовать ее исключительно как средство давления на Мака Сима. О своих намерениях относительно Мака он не распространялся, но это было очевидно.

В принципе эти интриги вокруг Центра были полезны. Волдырь представлял опасность, но это была не главная опасность. В каком-то смысле даже хорошо, что Странник вошел в игру. Стравить двух этих кровопийц полезно, независимо от того, кто кого одолеет. Во-первых, они сцепятся так, что им будет не до Умника и его супруги. Ну а затем… будем действовать по обстоятельствам. Странник, исходя из того, что о нем известно, достаточно умен и хитер, чтоб не пытаться захватить Центр штурмом. Судя по похищению Рады, он собрался действовать по той же схеме, что и Умник, а на этом поле неизвестно, кто кого переиграет. А вот Волдырь… он-то вполне способен на лобовой ход… и тогда он сам себя изничтожит. Сколько бы ни было у него сил и решимости, захватить Центр он не сможет. Потому что на это не способен ни один выродок и ни один нормал. Только человек, который абсолютно нейтрален к излучению. Да только Волдырь не знает о существовании подобной любопытной мутации. То есть мог бы знать, но не сделал соответствующих выводов, когда материалы проходили через его Департамент. А вот Странник сделал. И Умник тоже, когда Странник имел неосторожность проявить интерес к Маку.

А он то ли погиб на каторге, то ли похищен одичавшими мутантами, в общем, нет его. А следовательно, сейчас нет и реальной возможности захватить Центр. Разумеется, ни Странник, ни Умник на этом не успокоятся. Потеряно одно орудие — они будут искать другое, пусть говорят, что подобная мутация — одна на миллион, но она возможна… пусть ищут. Не важно, найдут ли. Совершенно не важно.

На самом деле ей абсолютно не был нужен контроль над Центром. Она трезво себя оценивала — но трезво оценивала и создавшуюся ситуацию. И Гранд-дама, как большинство женщин, более всего на свете ценила стабильность. Даже такую стабильность, какую создавал нынешний режим, несмотря на ежедневный кошмар приступов боли, вызванных ударными сеансами. Разумеется, если бы она не была женой государственного прокурора и не пользовалась всеми привилегиями, которые давало ее нынешнее положение, она бы рассуждала иначе. Но она таковою была — и дорожила тем, что имела.

А вот мужчинам довольствоваться тем, что имеют, не свойственно. Даже тем, кто находится на вершине иерархической лестницы. О нет, неверно — не «даже», а в особенности тем. Чем больше у них власти и денег, тем сильнее они жаждут получить еще больше. А особенно — в условиях анонимной коллективной диктатуры или как там они свою хунту называют. Когда от этого зависит жизнь — в прямом смысле слова.

Очередной пример того, что происходит с не удержавшими власть в руках, был явлен сравнительно недавно. Ловкач, лишившийся поста главы контрразведки, и полицейский департамент возглавлял недолго. Здесь Странник рук не прикладывал, без него разобрались. Обнаружились крупные недочеты по финансовой части плюс имел место бурный всплеск бытовой преступности… и Гранд-даме даже было известно, кто устроил этот «всплеск»… и нет Ловкача. И среди элиты уже забыли, что таковой существовал.

Умник, впрочем, не забыл. Не то чтобы он сожалел о судьбе Ловкача. Но он принял во внимание, кто того сожрал. А это были военные. А также близкие к военным финансисты. И это, увы, усугубило его курс на сближение со сторонниками военного разрешения всех назревших проблем.

А именно этого Гранд-дама и боялась больше всего. Она уже пережила войну, лишившую ее всего, что она имела, и швырнувшую на самое дно общества. Она выбралась и поднялась гораздо выше, чем была когда-то. Тем больнее будет падать… а возраст и силы уже не те. Поэтому она и пыталась отвлечь Умника от этой военной авантюры любым путем. Пусть ищет этого мутанта, пусть обдумывает планы по захвату Центра… на что он, кстати, вряд ли решится… лишь бы не лез в дела военные.

К сожалению, это не вполне удавалось. Умник, со своей склонностью к колебаниям, никак не мог открыто поддержать сторонников войны — но и отойти от них он тоже не решался, слишком увяз.

А значит, надо будет готовить пути к отступлению.

Как жаль, что Рады нет. Сейчас она была бы полезна. Прокурорша не зря устроила ее в «Алую Розу», в этом клубе собирались контрабандисты. Нет, не та шваль, что устраивала сходки в развалинах замка Двуглавой Лошади, а люди куда как более солидные. Говорят, что границы у нас на замке — не столько благодаря усилиям пограничных служб, сколько из-за минных полей и оставшихся со времен войны ракетных шахт. Но эти люди умудряются как-то выбираться за пределы нашей многострадальной родины. В их распоряжении есть легкие самолеты, невидимые на экранах радаров, а кое у кого, говорят, даже и подводные лодки.

Нет связной? Что ж, придется обойтись без «тюремной пташки». В конце концов, кое-кто в этой среде еще помнит подругу Упыря.

Она вызвала Ренни и велела выезжать. Действовать надо было без спешки, но обстоятельно. Время в запасе еще было, но это не значит, что стоит расслабляться. Сначала она озаботится транспортом, а потом займется переводом наличных в золото и драгоценности. Именно в таком порядке.

Умнику, как обычно, ничего говорить нельзя. Хотя она делает это ради его же блага.

Волдыря звонок Барона застал на вилле «Мальва», почти сразу после утреннего сеанса, когда он еще не вполне успел собрать себя по кускам. Первая мысль была — все, прокололся. Надо созывать ребят и выдвигаться немедленно. С тем, кто проболтался, разберусь после.

Он том, что прежде всего язык за зубами не удержал он сам, он, разумеется, не подумал.

Но Барон завел речь совершенно о другом.

— Слушай, что у тебя есть на Умника и военных?

Волдырь выдохнул. И произнес безразлично:

— Ну, кое-что имеется… особенно с тех пор, как Дергунчик стал крутить любовь с генералитетом. Конкретно — это не телефонный разговор… А что, есть проблемы?

— Ну, ты же знаешь, Канцлер всегда был против войны. Он потому и держал Дергунчика при деле… а тот вильнул хвостом, да, похоже, Умник там же замешан… а Странник это все упустил.

— То-то вы все на этого лопоухого молитесь. А кстати, Дергунчика тоже он продвигал, иначе бы сожрали бы того, как Ловкача. А толку-то от него…

— Не лезь в бутылку. Вообще-то этим должен заниматься ДОЗ, а не контрразведка. Короче, Канцлер рвет и мечет, назначено срочное совещание. В общем, если у тебя что имеется — гони немедленно, сам знаешь куда. Есть подозрения, что там и Граф замешан… и расстановка ключевых фигур может поменяться. Ключевых, — повторил он. — Тебе это что-нибудь говорит?

Волдырь помедлил с ответом. Сказать «да» — слишком опасно, сказать «нет» — значит расписаться в собственной некомпетентности.

Барон на другом конце провода хохотнул:

— Ну, не важно. Важно, что после этого совещания кое-какие ключи переместятся.

— Хорошо, выезжаю, — хрипло произнес Волдырь, и Барон повесил трубку.

Несмотря на то что слабость, вызванная приступом, еще не совсем прошла, глава ДОЗа снова был полон энергии. Ага, забегали, зашевелились, массаракш, и ваш хваленый Странник вам бесполезен. Решили на сладкий кусок подманить, на ключик? Раньше думать надо было, а не тянуть до последнего.

Хотя ключик, конечно, будет нам не лишний. Хрен его знает, может, подключиться без всех пяти будет невозможно, пусть опыт и учит, что всякая аппаратура лучше всего включается от доброго пинка или удара кулаком. Так что пусть будет… а заодно узнаем точно, у кого остальные.

Но если они думают, что этим спасли свою шкуру, то глубоко ошибаются. Они лишь отодвинули неизбежный финал. Ненадолго.

Ничего конкретного у Волдыря на Умника не было, но, зная, с кем вошкается в последнее время государственный прокурор, необходимые сведения вполне можно выбить. Генерал Шекагу, генерал Од (покойный Чак Ода ему ни разу не родственник и, если подумать, не однофамилец), кое-кто из элиты, связанные с военно-промышленным комплексом, — Чайник, Туча… и Очкарик, сейчас принявший должность Ловкача и при этом сохранивший пост в военной полиции.

И Граф! При том, что не я это сказал. Да уж, головы полетят. Для начала. А скоро слетят все.

Он был прав. Надо сказать ребятам, чтоб были готовы. Кто там сегодня на вахте — Сано? Пусть снимает с прочих дел всех, кто на выезде.

Проведя краткую разъяснительную беседу с родней, шеф ДОЗа облачился в парадный мундир и спустился к машине — на сей раз это был конфискованный «лосось» покойного Ногтя. Волдырь не знал, что сегодня был день, когда он не успеет выстрелить первым.

— «…если чадо твое ослушается тебя, сотри его с лица земли», — произнес Канцлер, и Странник выстрелил — в голову, как обычно.

Что поделать, если ты попал в эту комнату без окон, то вероятность пятьдесят на пятьдесят — или ты выйдешь отсюда облеченным властью, или тебя вынесут с простреленным черепом. По этой причине периодически приходится менять ковры и обивку на стенах.

Их было шестеро в комнате с пятью позолоченными креслами, хотя одному из них кресло уже никогда не понадобится, поскольку он стал трупом. Впрочем, кажется, Умник, хоть и держал лицо, по состоянию недалеко ушел от покойного Волдыря. Барон заметил, как тот побледнел. Его заставили сегодня сыграть роль наживки, не уведомив об этом заранее, он вообще не был в курсе относительно цели совещания и теперь вполне мог предположить, что если бы доводы Волдыря показались Канцлеру весомыми, сейчас бы ковер был забрызган его мозгами. Иначе не преминул бы пошутить — надо же, у Волдыря, оказывается, имелись мозги, вот как узнаешь об этом.

Но Канцлер все решил заранее и слушать Волдыря вообще не собирался, а сейчас уже забыл о нем, как принято было забывать обо всех, кто лишился власти, а тем более жизни, и они с Графом и Странником препирались на тему, кого следует назначить на освободившееся место главы Департамента Общественного Здоровья — Любителя или Очкарика. И даже Умник, пусть у него все еще тряслись губы, был готов вступить в этот спор, потому что ДОЗ — не та организация, которую следует упускать из внимания, и от того, под чьим влиянием она окажется, слишком многое зависит в ближайшем будущем. Хотя Барону показалось, что Странник отстаивает кандидатуру Любителя чисто для проформы. А на самом деле наплевать ему на большую игру, и ввязался он в нее просто потому, что ему нравится убивать.

— Очкарик, Любитель… не тот нынче главный охранитель пошел, — проворчал Барон. — Вы бы еще родню покойного вспомнили, банду эту…

— Ну, их можно и добрым словом помянуть. Если бы не болтали, я б так быстро не узнал, что готовится путч.

— Смотри, припомнят они тебе это доброе слово. Еще, может, и нападение на тебя устроят.

— Конечно, устроят, — сказал Странник. — Непременно устроят. Весь вопрос — когда.

* * *

Он в этом нисколько не сомневался. Зря, что ли, Волдырь столько лет вскармливал эту банду. И наверняка напел им про древнюю исконную пандейскую традицию кровной мести. Отчасти поэтому Странник и поддержал кандидатуру Любителя — тому не надо было вникать в дела ДОЗа, он и так в курсе, но, не будучи родственником Волдыря, он таковых ненавидит и незамедлительно уберет со всех постов.

Будь у него время, Странник сам подгреб бы под себя этот Департамент, но, к сожалению, времени катастрофически не хватало. И годных для дела людей — тоже. Это было очень рискованно — вот так убрать Волдыря, без предварительной подготовки, но Странник пришел к выводу, что еще опасней было бы оставить его в живых. Захватить Центр Волдырь, разумеется, не смог бы, мозги бы спеклись (впрочем, они у него, похоже, спеклись уже давно), но с него сталось бы Центр разрушить. Непреднамеренно или, наоборот, вполне намеренно, если дело повернется не в его пользу, мол, не доставайся ты никому… А допустить разрушение Центра никак нельзя. Если при его наличии в государстве все очень плохо, то без него будет полная катастрофа. В этой ситуации стоило рискнуть жизнью. Пока что Странник выиграл — но только пока.

Умник, безусловно, тоже пронюхал о Центре. Но он-то как раз способен учесть то, о чем Волдырь не подумал, и в лобовую атаку кидаться не будет. А следовательно, надо было в первую очередь заняться Волдырем, а Умника оставить на потом, благо козырь в лице Рады Гаал у того отнят. Вообще Умника желательно бы иметь в союзниках — если бы не его постоянная склонность всех продавать и предавать, превышающая даже общепринятую у этой публики норму. Нет, доверять прокурору никак нельзя. Но разобраться с Умником — это потом, сейчас на очереди — Волдырева банда. Разумеется, водитель Волдыря арестован на месте, сейчас его, наверное, уже допрашивают.

Но они все равно скоро узнают… такие вести, как смена главы ДОЗа, распространяются быстро. И, как бы ни разворотлив оказался Любитель, все равно кто-то сумеет от него уйти. И они кинутся мстить тому, кто лишил их клан вождя, иными словами — жизненных благ и покровительства верховной власти. Будучи родственничками Волдыря, они привыкли к полной вседозволенности. Что из этого следует?

Конечно, в первую очередь они будут пытаться убить самого Странника. Но даже полные отморозки не рискнут штурмовать здания Департаментов. Или все же рискнут? За контрразведку опасаться нечего, важнее территория ДСИ. Ее охрана поручена легионерам, а Боевой Легион, помимо прочего, находится в зависимости от ДОЗа. От того, кто возглавляет ДОЗ, а не от Волдыря лично. Надо будет связаться с Головастиком, пусть удостоверится, что охрана знает о смене власти.

Но все же более всего вероятно, что они заявятся убивать его на дом. Что ж, на вилле у него заготовлены некоторые сюрпризы, о которых ребятки Волдыря наверняка не знают, так что пусть являются.

Только они столь же наверняка в курсе, что в ведении Странника вилла не одна, а также есть несколько конспиративных квартир. Чему-то же их все-таки учили.

Массаракш, на одной из этих квартир сейчас Мадо — подменяет Фанка, который все еще не вернулся. У этих кретинов, конечно, не хватит ума на шантаж, но просто захватить кого-то из окружения Странника они вполне могут попытаться, а уж если это женщина… такого допускать никак нельзя. Надо позвонить… нет, по пути ее могут перехватить. Лучше забрать самому.

Хорошо, что Варти здесь. Лишний человек не помешает.

Пока они ездили за Мадо, прошло довольно много времени, и Странник сообразил, что в ДСИ до вечернего сеанса они добраться не успеют.

Приказал Варти ехать на виллу. По пути вкратце сообщил Мадо о произошедшем. Она возликовала. Все подчиненные Странника ненавидели Волдыря, и у некоторых из них были для этого весьма веские основания.

Но ликовать было рано.

Странник допускал, что кто-то из личной гвардии Волдыря успеет ускользнуть из-под ареста. Но что Любитель упустит всех…

По-правде говоря, Любитель не так уж был в этом виноват. Он же не знал, что не далее как нынче утром бывший Броня и секира объявил своим молодцам готовность номер один.

Они и были готовы к бою.

Собственно говоря, будь на месте Любителя человек вроде самого Волдыря, он бы использовал это обстоятельство в свою пользу — раз все враги собрались в одном месте, там же надо их и прибить. Применяя любое оружие — от огнеметов до танков и ракетных установок. Однако Любитель был заместителем по научной части, практического опыта боевых действий в городских условиях он не имел. А вот ребятки Волдыря — более чем достаточно.

Танков в их распоряжении не было. Но некоторые машины в личном автопарке Волдыревой виллы по мощности и прочности брони танкам мало уступали. Ракетных установок не было, зато автоматов достаточно плюс пара пулеметов.

Пять машин, по которым разместилась осиротевшая родня, сметая на пути все препятствия и доводя до инфарктов патрули дорожной полиции — они привыкли к гонкам, которые устраивают машины без номеров, но чтоб такое… — подоспели к воротам убежища Странника почти одновременно с хозяином.

Все были пьяны от бешенства, а некоторые и просто пьяны — пока на выезде препирались, кто командует, успели для большей решимости принять на грудь (а командование поделили между Шерефом-старшим и Петшу). Но несмотря на это, все-таки сообразили, что необходимо отрезать Странника от ворот. Там, на вилле, наверняка охрана есть, хрен ее знает, в каком количестве, но надо успеть грохнуть гада, прежде чем они вмешаются.

О том, что будет дальше, никто не задумался. Главное было — расправиться со Странником. А что они с ним расправятся, никто не сомневался. Он один, а их без малого четверть сотни.

Вообще-то в машине Странника было трое, считая Варти и Мадо. Но Странник понимал, что шофер и секретарша для этой банды ничего не стоят, их прикончат просто за компанию. Оружие… у Варти стандартный армейский револьвер. А у Мадо и вовсе никакого. Странник вытащил свой «герцог», из которого несколько часов назад застрелил Волдыря. Долю секунды колебался — может, передать Мадо?

Не стоит. Она хороший технарь, но стрелять не умеет. Больше пользы будет, если он ее прикроет.

Скомандовал:

— Варти, прорывайся. Мадо, на пол.

Времени на вызов охраны не было. Счет шел на секунды. Уйти уже нельзя — в зеркале заднего обзора он видел машины, перекрывшие шоссе. Они берут Странника в клещи… и надо успеть до того, как клещи превратились в кольцо.

Не успели. Пулеметные очереди ударили с двух сторон практически одновременно… если что-то и умеют эти твари, так стрелять. Хотя не так хорошо, как Варти — управляться с тачкой. Машина вильнула так, что это напоминало судороги эпилептика, но увернулась от прямого попадания, если пули и задели их, то по касательной. Хорошо… а чтобы пустить в ход гранаты или шмальнуть из автомата, им надо будет высунуться или открыть окно. Тут-то Странник их и достанет. Одного за другим.

Варти был асом, но их было слишком много. Бить по шинам, вот что надо. Обездвижить их. Так Странник и сделал. По крайней мере, две машины нападавших в считаные мгновения потеряли маневренность. Но пулеметы продолжали стучать, две машины с флангов прикрывали «секач», возглавлявший атаку. Автомобиль ДСИ сделал какой-то немыслимый пируэт по асфальту, так что Странник от тряски непроизвольно клацнул зубами, едва не прикусив себе язык, и успел заметить, как Варти грудью навалился на руль. Голова его было пробита, но прежде всего было пробито стекло. В тот же миг град пуль обрушился на обшивку. Потерявшая управление машина перевернулась набок.

Парни Волдыря завопили от радости, а потом тормознулись. Мало кто мог отказать себе в удовольствии расстрелять эту тварь, этого урода, с близкой дистанции, в упор — из автомата или пистолета, не важно, что там у них было в руках. Петшу шел первым.

Сано Шереф оставался в «секаче» и орал своим, чтоб держали дистанцию. Удовольствие удовольствием, но когда рванет бак с горючим, никому мало не покажется. Удивительно, что этого до сих пор не произошло. Но никто его не слушал.

Пока парни, вопя от радости (кое-кто даже пританцовывал), расстреливали и без того уже искореженный корпус автомобиля, Сано потянулся за пачкой сигарет в кармане плаща, сунул сигарету в рот, прикурил от зажигалки, а когда снова перевел взгляд на пятачок между машинами, то остолбенел. Там творилось нечто невообразимое.

Высокая тощая фигура металась между стрелявшими. Полы длинной курки развевались, как крылья нетопыря. Он был бы смешон, смешон и нелеп, этот костлявый, лысый, ушастый тип, если б не был так страшен.

Потому что не мог он вот так запросто выбраться из перевернувшейся машины, даже если и остался жив каким-то недобрым чудом. Сил бы не хватило. И он садил по нападавшим из своего «герцога», садил без промаха, причем ни один человек из тех, что когда-либо видел Шереф-старший, в таких немыслимых прыжках не то что выстрелить — прицелиться бы не смог.

А этот стрелял, и противники его падали, и среди первых, кто упал, был Петшу. В него палили почти в упор, и несколько пуль явно попали в цель, но ушастому было хоть бы хны, он продолжал выделывать свои кульбиты, и каждый раз там, куда он целился, расцветал фонтан крови.

Но этого жуткого циркового представления было недостаточно, чтобы напугать сородичей Волдыря. Даже если Странник — нечистая сила во плоти, а до них доходили такие слухи, он не с помощью чар отбивается, а лупит из пистолета-автомата, а в нем наверняка скоро закончатся патроны. Да и не нужны нечистой силе пистолеты.

Сано Шереф развернул пулемет в гнезде и дал прямую очередь по Страннику. Если от прочих выстрелов тот еще мог уворачиваться, то здесь кара его настигла. Шереф отчетливо видел, как пули наискось прошили грудь Странника, и тот, дрыгнув ногами, рухнул наземь, как сломанная кукла.

Он не мог выжить после такого, но все же старательный дознаватель Шереф вылез из машины, чтобы сделать контрольный выстрел. Пока он, перешагивая через трупы, шел к Страннику, ушей его достиг пронзительный женский визг.

Мадо все же сумела выбраться из машины и, сжимая револьвер, который вытащила у мертвого Варти, бежала на Шерефа, вопя и паля в белый свет. Поэтому контрольный выстрел достался ей.

А потом прямо перед Шерефом возникло жуткое лицо, залитое кровью, с бешеными зелеными глазами.

Мертвый Странник стоял прямо перед ним и целился прямо ему в голову.

И это было последнее, что успел увидеть в своей жизни бывший дознаватель по особо важным делам Сано Шереф.

Остальные сперва не заметили этого, а потом не смогли бы понять, что происходит.

Потому что начался вечерний сеанс.

Нет, те из них, кто не являлись выродками, еще продолжали стрелять. Но движения их утратили четкость, выстрелы — меткость. И пока они тупо расходовали боезапас, единственный здесь — а возможно, и во всей стране — человек, неподвластный силе излучения, методично расстреливал их. Когда закончились патроны в запасной обойме «герцога», подобрал автомат одного из убитых и докончил дело с его помощью.

Потом прислонился к броне дозовской машины. До того, как закончится сеанс и подоспеет охрана виллы, надо успеть извлечь пули, засевшие в груди. Никто не должен видеть, насколько серьезно он ранен. То есть по здешним меркам — не серьезно, а смертельно. По нашим, земным, — паршиво, но можно вытерпеть.

Кругом валялись трупы. Никто не выжил. Варти и Мадо тоже мертвы… жаль. Понадобится время на обучение новых помощников. А время — то, чего катастрофически не хватает.

После того, что случилось, его будут считать чудовищем. Впрочем, и так уже считают. Он немало потрудился для этого. И порой сам уже не знает, игра ли это.

Ладно. Резидент Галактической безопасности не должен размышлять о таких материях. У него слишком много других задач. И прежде всего — уберечь этот трижды проклятый Центр от всякого внешнего вмешательства. Потому что это необходимо для операции по спасению этого мира.

Так надо.

Так надо.

Час ноль вне всякого режима.

…Пятиэтажное серое здание за Лесным шоссе рушилось вместе с заключенным в его сердцевине Центром, державшим всю страну под игом излучения. Рушилось со всеми полицейскими и легионерами, что несли охрану, с обеспечивающими бесперебойную работу генераторов научными лабораториями, со студией телевидения, служившей главным прикрытием, и прочими студиями, что разрослись совершенно непостижимым способом, с техниками, лаборантами, уборщицами, дежурными девицами в очках, администраторами в каскетках и десятками других, о ком не помнили и не вспомнят. То, что уцелеет после взрыва, уничтожит огонь. Термическая бомба сработана на совесть.

И человек, сделавший это, знал, что в этот день люди верили, как в добрую сказку.

Эпилог

Через три дня после часа ноль.

Особняк «Хрустальный лебедь».

— Но почему?

— Он убил моего брата.

Резидент Галактической безопасности Рудольф Сикорски, в этом мире известный как Странник, наконец нашел время поговорить с Радой Гаал. Раньше не мог выкроить ни минуты. После того как пошли упырю под хвост многолетние усилия Мирового Совета и его собственные, после того как обнаружился виновник этого, он же самозваный спаситель планеты, после того как удалось хоть ненамного отодвинуть неизбежные последствия «спасения» в виде дележки власти среди элиты, которая рано или поздно отзовется большой кровью, прорыва к власти недавних подпольщиков, войны криминальных кланов и контрнаступления хонтийцев (а это были еще цветочки), он наконец припомнил, что собирался воссоединить Мака с Радой.

И он еще обозвал Мака дураком. Сам-то каков, полагая, что в этой истории хоть что-то может завершиться счастливо.

— Его убили хонтийцы.

— Хонтийцы… Это он убил Гая. Трижды убил — когда заявился к нам после теракта, когда утащил Гая за собой в побег и когда заставил его вернуться в армию. И он еще говорит, что ему жаль… ненавижу.

Сикорски хотел было сказать, что это депрессия после прекращения многолетнего облучения, что это непременно пройдет, но Рада Гаал подняла глаза — и он промолчал.

Теперь у них у всех будет такой взгляд. Или почти у всех.

— Ненавижу, — повторила она. — Всех вас. Зачем вы влезли в нашу жизнь?

— Потому что иначе вы погибнете.

— Ничего. Это была бы наша жизнь и наша смерть. Без посторонних.

— Мы не посторонние. Мы хотим вам помочь.

— Я вам не верю. Гай вот поверил — и где он теперь? Уходите. Мы обойдемся без вас.

Он ушел. Из комнаты, не более. Это, в конце концов, был его дом. А ей некуда деваться — хотя он сомневался, что она здесь задержится.

Самое смешное, что Мак говорит почти то же самое. Что Мировой Совет и ГБ не должны вмешиваться, что жители этой планеты должны спасти себя сами… ага, сами. Идеалист хренов. Его дружкам-шахидам из подполья только дай власть, и о пресловутой «коллективной диктатуре» еще восплачешь слезой умиления.

Мак сам запутался. Натворил дел и уже не отличает себя от местных жителей…

Но так ли мы, пришельцы из светлого будущего, в самом деле отличаемся от них?

И не в том даже проблема, что внутренний запрет на убийство, казавшийся незыблемым, так легко рушится в столкновении со здешней действительностью. Что изображать чудовище и мировую закулису в одном лице несложно, когда большинство окружающих — безвольные марионетки, знай только за ниточки дергай.

Но, в сущности, наше превосходство сводится к тому, что пресловутое излучение на нас не действует. Тут впору действительно почувствовать себя спасителем. Однако мальчик из Группы Свободного Поиска не знает, что такое слег. Нас-то ставят в известность о том, что в прошлом веке на Земле был создан сильнейший волновой наркотик, фактически не знающий противодействия. И не понадобилось ни атомной войны, ни пандемий, ни организованной преступности. Жители вполне сытых и благополучных стран с величайшей охотой сами подвергали себя воздействию этой заразы. Тогда ее удалось выкорчевать — главным образом благодаря сохранению секретности и тому, что были сняты с производства необходимые составляющие для слега. Да, мы справились сами — с помощью собственных спецслужб. А потом была открыта фукамизация, и человеческий организм стал более устойчив ко всем внешним воздействиям, как на Земле, так и на периферии. Но здесь другие условия, здесь про биоблокаду никто не слыхивал…

И как раз из-за этих условий мы не можем позволить себе предаваться подобным рефлексиям. Миллионы людей, подсаженных на излучение, — в состоянии постнаркотической ломки, в стране эпидемия самоубийств, и это еще наименьшее из всех зол… до чего надо было дойти, чтобы это показалось наименьшим… но это правда. Войска отозваны от хонтийской границы — тем проще бросить их в мясорубку новой гражданской войны, а со стороны Островной Империи движется армада, и предотвратить вторжение придется любой ценой.

Мы не имеем права сдаваться.

Мы обязаны продолжать операцию.

И мы найдем способ справиться. Несмотря на то что нас будут ненавидеть.

И, может быть, будут правы.

Content

Наталья Резанова
НА ТО ОНИ И ВЫРОДКИ

Часть первая Уголовный романс

1. Души прекрасные порывы

2. Закон один — стреляй первым

3. Не все то золото

4. Большая игра

Часть вторая «Тюремные пташки»

1. Причины и следствие

2. Серпентарий

3. «Хрустальный лебедь»

4. Ответный удар

Эпилог