Виктор Глумов

ФАТУМ. СОН РАЗУМА

Все организации и персонажи, описанные в этой книге, являются вымышленными. Любое совпадение с реальностью — случайность.

Автор с любовью и благодарностью посвящает эту книгу своим родителям

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«ФАТУМ»

Глава 1

СРЕДИ СВОИХ

Квадратный дворик был окружен новостройками, будто стенами. На «дне» помещались две урны, разбитый фонарь и четыре красно-зеленые лавочки, похожие на ярких тропических гусениц, голодных и ядовитых. Это они объели все листья на чахлых скелетиках лип, обесцветили небо, и траву, и стены домов. А одна гусеница запоздало превратилась в бабочку. В светловолосую бабочку в ярко-синем пальто. Рядом с ней невысокий Илья чувствовал себя тощей суетливой молью. Счастливой обладательницей крыльев. Он топтался, боялся смотреть бабочке-Анечке в глаза и украдкой изучал ее коленки, выглядывающие из-под пальто, и кожаные сапожки с узором.

Илья был счастлив, его ладони потели, а во рту пересыхало, из-за чего он говорил полушепотом. Раньше Анечка любила социолога Каверина, и Илья понимал, что не ровня преподу — высоченному, под два метра, смуглому брюнету. Девчонки обожают брюнетов — это факт, Каверин же, помимо правильной масти, обладал природным магнетизмом, и студенточки летели на него бабочками на огонь. Илья тихо завидовал Никите Викторовичу, наблюдал за ним, стремился походить хоть чем-то. Можно подделать его кособокую улыбку, можно слегка отрастить волосы, подстричься так же, но блеск в черных, с чуть опущенными уголками век глазах и морщинки, появляющиеся на щеках, и голос — пылкий, убедительный — не подделаешь. Как лампочка не заменит солнечный свет, так и бледное обаяние Ильи не сравнится с броским каверинским. Чтобы заполучить Анечку, Илье оставалось ждать, надеяться и вздыхать, хвостиком он за ней никогда не бегал.

Анечка долго его не замечала, как не замечают кустарник рядом с тополем. Анечка страдала, ночами плакала в подушку, но не преследовала Каверина. Когда поняла, что ей ничего не светит, осмотрелась в поисках забвения и увидела этого парня с зелеными, по-эльфийски раскосыми глазами, чистого и искреннего.

— Что-то опаздывает Толстый, — проговорила Анечка, глянула на часы и надула губки, сама же боковым зрением наблюдала, как засуетился кавалер, виновато вскинул брови, полез за телефоном и уронил сигаретную пачку.

Поднял, отряхнул, закурил и позвонил Толстому:

— Толстый, мы уже всё себе обморозили. Короче, у тебя есть пять минут, время пошло… Да поимей же совесть! Это же твой район!!! — Илья нажал на «отбой». — Вот скотина!

Анечка отхлебнула энергетик из банки, сделала серьезное лицо и заметила:

— А что, хомяк — тоже скотина…

Увлеченные разговором, молодые люди вздрогнули, когда неожиданно подкравшийся полицейский проговорил:

— Распиваем? В общественном месте?

Старший сержант Виталий Юрьев, он же Виталя, шел домой, чтобы нарезать пацанам бутеров и покурить; можно сказать, на обед топал. Настроение у него было говенное: на работе пропесочили и чуть не влепили выговор, хотелось кого-нибудь прикончить. Пересекая свой дворик, он заметил модельной внешности девку: высокую, стройную, светловолосую. Витале такие никогда не давали. Зато давали всяким сморчкам. Вон стоит рахит, крепыш Бухенвальда, ножки-ручки тоненькие, башка опухла.

От такой несправедливости гнев вскипел в душе Витали, но тут — о счастье! — он приметил, что сморчок и девка пиво бухают.

— Что вы! — Девушка улыбнулась и протянула банку. — Это безалкогольное, энергетик!

Виталя присмотрелся: и правда, безалкогольное.

— Документики ваши можно? — Покряхтывая, он поедал девку глазами.

Загляденье просто, и сиськи, даже под пальто видно — ого-го! И ноги. А сморчок у нее позорный.

— Да мы москвичи, — подал голос сморчок. — Паспорта с собой не носим. У нас студенческие, показать?

Он уже потянулся за студенческим, но Виталя рыкнул:

— Всрался мне твой студенческий! И ваще, валите отсюда, пока наряд не вызвал. Шумите тут, народ баламутите. Мне, между прочим, на вас нажаловались.

— Да неужели? — Девка уперла руки в бока. — И кто же? Мы тут еще и пяти минут не стоим! Не дадим тебе денег, понял? Права не имеешь, мы ничего не нарушали!

Незаметно и для кавалера, и для стража порядка она включила диктофон на мобильном.

— Аня, — парень взял девушку под руку и попытался увести, — пойдем лучше.

— Никуда я не пойду! — Она вырвала руку. — Предъявите обвинение! — Придвинулась вплотную к Витале. — Мы ничего не нарушали, это наш город! Иди лучше бандитов лови, а не студентов гоняй. У меня подругу ограбили на вокзале — и что? И ничего!

— Ты мне не тыкай! — Виталя отпихнул ее. — Молоко на губах не обсохло… Или то не молоко?

Пока возмущенная девка хватала воздух ртом, Виталя ткнул пальцем в парня:

— А ты пройдешь со мной, что-то рожа у тебя подозрительная. Наводка вот поступила… Паспорта нет, все сходится. Пррройдемте!

— Никуда он не пойдет, — поджав губы, проговорила девка; она стала похожей на львицу, защищающую детеныша. — Я записала это безобразие на диктофон, и завтра же наша беседа будет в Интернете. Понятно тебе, страж беспорядка?

— А ну дай сюда! — Виталя перепрыгнул через лавку и бросился отнимать телефон.

Анечка отскочила, прижала сумку к груди, Виталя схватил ее за волосы, и Илья не выдержал. Восходящая звезда отечественного рока и надежда социологии набросился на полицейского и неумело ударил его локтем в позвоночник. В детстве он полтора года ходил на кик-боксинг, но потом сломал ногу.

Полицейский выматерился, отпустил жертву и отвесил наглому пацану крюка. Пацан отлетел на метр и долбанулся головой о лавку.

К этому времени на условленное место прибыл Толстый и кинулся восстанавливать справедливость. Весовые категории у них с полицаем были одинаковые, и бойцом Толстый слыл неплохим.

Зареванная, растрепанная Анечка, забыв о телефоне, пыталась привести в чувство Илью. Он дышал шумно, прерывисто, и на темени наливалась гематома.

Постепенно справедливость была восстановлена, Толстый месил полицейского и приговаривал: «На те, сука! Получи, падла! На вот тебе!» Он не знал, что ментовский «бобик» остановился в соседнем дворе и на подмогу товарищу спешит целый наряд, не дождавшийся обещанного перекуса. А когда заметил — понял, что со всеми не справится, и попытался удрать, но его изловили и принялись пинать. Жители окрестностей высыпали во двор, чтобы снять происшествие на телефоны. С не меньшим удовольствием они снимали раскрасневшуюся девушку, которая подбегала с просьбами:

— Сделайте же что-нибудь, они же его убьют!

Когда Толстый перестал шевелиться и лишь хрипел, его поволокли в «уазик» — тащили, и ноги Толстого, безвольно подогнувшись, загребали грязь. Менты ругались, сержант с рябой рожей шагнул к Анечке и потребовал документы. Анечка уже не соображала ничего, пустыми глазами проводила машину, увозящую Толстого, метнулась к Илье — сержант задержал ее, грубо схватив за руку:

— Паспорт! Живо!

— Вызовите «скорую», — взмолилась Анечка, — пожалуйста, вызовите «скорую», ему же плохо!

Сержант криво усмехнулся, плюнул на Илью — тот лежал не шевелясь, грудь его часто и мелко приподнималась.

— В бандитских разборках, девушка, всегда кто-нибудь получает по полной. А налоги простых граждан идут на то, чтобы бандитов лечить!

Кто-то из местных, сжалившись, забубнил в трубку информацию для врачей: адрес, примерный возраст пострадавшего.

— Нет у меня паспорта, — тихо сказала Анечка, глядя рябому сержанту в глаза. — Нет с собой. Хотите — бейте. Вперед. Что же вы?!

Сержант снова усмехнулся:

— Да хрен с тобой. — И поспешил к своей машине.

* * *

Хлопнула дверь общежития — вытаращив глаза, влетела Анина соседка, чернявая пышечка:

— Девки, полундра! Конь идет!

Девочки заметались по комнате, пряча печенье и конфеты под подушки. Чернявая покосилась на апатичную Анечку и припрятала ее баранки. Анечка вздохнула и перевернула мороженое мясо, которое прикладывала к кровоподтеку на скуле.

В девчачьем крыле захлопали двери, завизжали жительницы — Конь жрал. По обыкновению он сначала ломился на кухню, отодвигал от кастрюль сопротивляющихся девочек и уничтожал скудную студенческую похлебку. Потом он делал обход комнат и поедал все, что отыскивал.

Стасу Кониченко нужно было питаться часто и обильно, он проводил по паре часов в спортзале, а после шел на айкидо. Два метра роста и больше центнера стальных мышц. Светловолосая, ясноглазая мечта любой девчонки. Но Коня не интересовали девчонки. Конь любил тренироваться, есть и бить морды ненавистному бычью.

Скрипнула дверь. Пригибаясь, вошел Конь, поворошил гриву и плюхнулся на кровать напротив Анечки — кровать затрещала под его весом, но выдержала.

— Ой, Ста-а-асик! А у нас еды нету, — развела руками Анина соседка. — Голодаем! Худеем!

— Да что вы в самом деле? — Голос Коню был не по размеру — нежный, интеллигентный, с хрипотцой. — Я вообще-то к Анюте пришел, поинтересоваться.

— Илья в реанимации, — прошептала она, не поднимая глаз. — Кровь… голова… Операцию надо делать. К нему не пускают. Толстый в травме, переломы ребер, легкое повреждено… тоже операция. У него менты, не пускают туда. — Она протяжно всхлипнула и запричитала: — Ну кто, кто меня за язык тянул? Ушли бы, как Илья хотел. Бли-и-ин, и запись моя — не улика, и менты ничего слушать не хотят… Мы же еще и виноваты, Толстого судить будут за травку и сопротивление, представляешь? Что делать, Стасик? Это ж с ума можно сойти!

Конь засопел и с чувством долбанул кулаком по подушке.

— Я разместила в блоге, народ растащил, перепост поделал… Но толку?!

— Мы с ребятами на адвоката собираем, — успокоил Конь. — И еще мы узнали имя того мента: Юрьев Виталий Сергеевич, адрес тоже есть. Не должны такие суки небо коптить. Убью падлу! — Он вскочил и заходил по комнате; точнее, попытался — на то, чтобы пройти ее, Коню требовалось полтора шага.

Аня тоже вскочила и схватила его за руку:

— Не смей! Тебя ж закроют! Ну отлупишь ты мента — чем это Илье и Толстому поможет? Только хуже будет! Стас!

Конь будто окаменел, сжал челюсти, сощурился, кивнул своим мыслям и проговорил:

— Я решил. Никто не смеет вытирать ноги о моих друзей. Анюта, не переживай, все будет хорошо!

Аня сжала кулаки и разревелась, Конь усадил ее и принялся гладить по спине.

— Псих ты, Конь, — покачала головой соседка. — И кончишь плохо. На тебе печеньку и иди отсюда, не раздражай.

Печенье Конь не взял, пожал могучими плечами и зашагал к выходу. На пороге он замер, воздев перст:

— Вот что я вам скажу, девочки: лучше плохо кончить, чем жить, не кончая!

* * *

Пострадавший в неравном бою Виталя следующим вечером засел с пацанами в пивной, чтобы обезболить раны, снять стресс, и проторчал там до начала двенадцатого. Не столько из-за пацанов, сколько ради молоденькой официанточки, которую он обхаживал уже неделю. Официанточка не говорила ни да, ни нет, но намекала, что отношения возможны, а сегодня проявила сочувствие — ее впечатлил багровый кровоподтек на пол-лица, «полученный при исполнении». Виталя, насколько ему позволяло красноречие, живописал задержание «бандформирования», торгующего наркотиками в школах. Вооруженные бандиты оказали сопротивление и вот так его разукрасили. Девушка слушала разинув рот.

Виталя возвращался домой, уверовав в собственный героизм. А чем не героизм — пострадал в неравном бою, ногу подбили, ребра пересчитали, но победил же! Справедливость восторжествовала!

Как и любой нормальный человек, Виталя имел собственное представление о справедливости: справедливо все то, что приводит к счастью и процветанию. Его, Виталиному, счастью и процветанию. Он не допускал мыслей, что у кого-то может быть другое представление о счастье.

Минуя подростков, тусующихся под фонарем, который, кстати, он сам и разбил, чтоб удобно отливать было, Виталя не заподозрил ничего плохого, но вдруг — боль. Он и пикнуть не успел, как его скрутили, засунули в рот тряпку и принялись дружно отоваривать ногами да по больным ребрам.

Так и убили бы, но издали донеслось: «Пацаны, шухер!» — и налетчики бросились врассыпную. А Виталя хрипел, выплевывал выбитые зубы, хотел шевельнуть рукой или ногой, но не мог — тело не слушалось.

* * *

Среди ночи в студенческое общежитие явились полицейские. Их удостоверения не впечатлили бледную комендантшу по прозвищу Смерть, известную своей зловредностью, и в помещение она незваных гостей не пустила. Кривя тонкие губы и ругая возмутительницу спокойствия негодяйкой, Смерть отправилась будить Анну Батышеву, оставив полицейских внизу, у пропускного пункта.

Смерть была дряхлой бабкой, шаркала тапками, куталась в оренбургский серый платок, но правила железной рукой. Мальчишкам в неурочный час приходилось по пожарным лестницам в комнаты лазить — Смерть не пускала ночевать студентов, явившихся после отбоя. А девушек называла «шалашовками» и «шлендрами».

Но тут что-то шевельнулось в ее душе. Отблеск сочувствия, старая диссидентская ненависть к ночным побудкам.

Смерть вломилась в комнату без стука, открыв своим ключом дверь. Безошибочно выбрала Анечку среди спящих девиц, нагнулась, тряхнула за плечо, зажала сухой ладонью рот, чтобы девушка не заорала.

Аня от ужаса чуть сознание не потеряла, выпучила на бабку белые глаза.

— За тобой пришли, — прошептала Смерть. — Милиция. Только я им не верю — они из КГБ. Письмо маме напиши, я передам. Смену одежды с собой, зубную щетку, пасту, кусок мыла. Печенье или сухари, если есть. А денег не бери. Денег не надо. Они взяток не берут.

И заплакала мелкими старческими слезами, обняв голову Анечки, отстранилась и, перекрестившись, пошла впускать упырей, что прибыли на черном воронке.

* * *

Пробка не двигалась уже минут десять. В бюджетном «ниссане» скучали Артур Алексанян и Никита Каверин, безнадежно опаздывавшие на собственные лекции в универ. Артур замер изваянием и уставился на номер впереди стоящего «хаммера». В черных глазах застыли вселенская скорбь и смирение. Ник, напротив, нервничал и тарабанил пальцами по пластиковой панели.

— Ну скажи, Алексанян, на фига тебе машина? — проговорил он, вытянулся на сиденье и скрестил руки на груди. — Типа престижно, круто. — Он указал на «хаммер». — Вон что круто, а ты на своем «ниссане» — тварь дрожащая. Отдаешь всю зарплату за кредит, чтобы целыми днями толкаться в пробках, а не ездить на метро с лохами.

— Я припомню тебе это, когда за город поедем, — флегматично отозвался Артур. — Если поедем. Если до этого не убьемся.

На самом деле его звали Паруйр — Артуром он представлялся для простоты. В Москву переехала еще его прабабка, говорил он совершенно без акцента, но смоляные волосы, сросшиеся брови и орлиный нос выдавали в нем кавказца.

— У тебя когда лекция? — спросил Ник, глядя на часы.

— В десять.

— И у меня. Полчаса осталось. Блин, и до метро далеко. Не поеду я больше с тобой.

Артур пожал плечами:

— Как хочешь. В метро могут под поезд толкнуть. А я вожу аккуратно. Хотя столько оленей на дорогах, что в любой момент убиться можно…

Опоздали на пятнадцать минут. Ник взял ключи от аудитории и поспешил к лестнице, на бегу здороваясь со студентами. Поднимаясь на второй этаж, он рассчитывал услышать галдеж раздосадованных второкурсников, но было подозрительно тихо. Или студенты не дождались и решили заменить социологию буфетом?

Из-за закрытых дверей доносятся голоса преподавателей, эхо шагов мечется в пустом коридоре. Поворот — и двести двенадцатый кабинет. Почему же так тихо?

Под дверью скучала студентка-колясочница. Завидев преподавателя, она развернула коляску и виновато улыбнулась.

— Доброе утро. — Ник повертел ключ на пальце, вместо того чтобы отпереть аудиторию. — Я, конечно, понимаю, что опаздывать нехорошо, но… Где все?

— Они не пришли, — с воодушевлением заговорила колясочница. — Они на забастовке! Все вторые курсы.

Ник нахмурился, потер переносицу, пытаясь вспомнить, что же такого стряслось. Вот, пару дней его не было — и пожалуйста, отстал от жизни.

— По поводу? — не сдержал он любопытства.

— Вы не знаете?! Тут такое случилось, такое!!!

Ник понял, что разговор предстоит долгий, отпер аудиторию и пропустил девушку вперед.

* * *

Через полтора часа в пустой аудитории сидел Стас Кониченко и изливал душу. Ник, опершись на подоконник, следил за товарищами Коня, обсевшими лавочки во дворе. Стас вид имел больной и жалкий: львиная грива потускнела и спуталась, кожа пожелтела, глаза запали; казалось, даже его мышцы сдулись и пожухли, но все равно парень напоминал былинного героя. Ник привык, что сам он выше если не всех, то подавляющего большинства, и рядом со Стасиком чувствовал себя мелким и тощим. Незначительным.

— Они Анютку нашли, уверены, что она знает, кто напал на Юрьева. Решили, что она на него и натравила разгневанных студентов, вот ее ночью и забрали, но она, молодчина, не признается, что это мы. В общаге переполох, Смерть с катушек съехала, решила, что тридцать восьмой на дворе и Аню кагэбэшники забрали. Сидит в своей каморке, трясется, девки хотят дурку вызывать. Аня в ментуре. А если я пойду каяться, то и ребят за собой потяну, понимаете? — Кониченко вскинул голову и сверкнул синими глазами. — Я знаю, вы будете молчать…

— Почему же? — улыбнулся Ник правой половиной рта. — Не буду.

Стас напрягся и, сжав кулаки, подался вперед, готовый вцепиться в горло, растерзать, но заметил в глазах препода сумасшедший блеск и затаился.

— Мы молчать не будем. — Ник прошелся по комнате и уперся руками в стол, за которым сидел Кониченко. — Значит, так, вы хотите блокировать ментовку, да?

Ошалелый Стас кивнул, Ник продолжил:

— Правильно, это вы молодцы. Не переживай, Зловредная Опа ничего вам не сделает. Что нам надо? Запись нападения мента у тебя есть? Есть! — Он взял Анин телефон. — В суде это не улика, но есть еще суд Линча, слышал о таком? Понимаешь, Стас Кониченко, куда я клоню? Нам нужно, чтобы уже завтра об этом говорила вся прогрессивная общественность. Журналистов я организую, вой в Интернете мои люди подымут… Выдержишь?

Кровь прилила к лицу Коня, он вскочил, готовый, как и Ник, мерить шагами комнату и рыть землю. Точнее, ворочать паркет.

Ник дышал часто и тяжело, кровь гоняла адреналин по венам, и минута спокойствия казалась вечностью промедления.

— Как вы это сделаете? — спросил Конь.

Ник скользнул по нему взглядом и снова улыбнулся — хищно и самоуверенно.

— Не переживай, Стас, сделаю. Заодно и проверю, работает ли мой механизм.

— Что за?..

— Узнаешь. Как я понял, лекций у меня сегодня не будет, надо заняться вашим вопросом. А вы шумите, но никого не калечьте. Вы должны быть образчиками порядочности.

— Спасибо, Никита Викторович! — Конь пожал Нику руку — порывисто, крепко. Был бы хвост — Конь им вилял бы.

— Свободен, Кониченко! Мой телефон у тебя есть? Нет? Записывай…

* * *

Ник заварил крепкого чаю, распахнул форточку, закурил и включил комп. Дома работать спокойней, нужно только отрубить телефон, предупредить маму и брата, чтобы не мешали, и отключиться от окружающего.

Итак… Он открыл свой блог и принялся строчить, быстро и почти не задумываясь:

Наша полиция нас… бережет?

О продажности и тупости «понтов» ходят слухи и анекдоты, но наглость реальных представителей этой профессии поражает. Я получил видеозапись того, как полицаи избивают и задерживают студентов. Посмотрите и вы на расправу.

Прикрепил ролик, слитый с телефона Анечки, добавил кнопку перепоста. Выложил запись на других ресурсах, пнул в социальных сетях своих ребят — пусть комментят, пусть разносят, подсовывают хомячкам. Скоро появятся и другие ролики — свидетели нападения на студентов вслед за Ником выложат их в Сеть.

Прекрасное показательное видео: агрессия мента, безобразная драка, подходит подкрепление, красномордые «стражи закона» избивают парня. Девушка мечется между равнодушными зрителями, молит о помощи.

Еще одна сигарета. Список форумов, список сетевых изданий. На почту уже падали комменты — у блога Ника много подписчиков, и толпа эта радостными криками приветствует каждое его слово. Закон такой: кто-то завопил первым, остальные подхватили. Только голос нужен громкий, очень громкий.

Ник набросал «информационный повод», перекинул знакомым журналистам. Составил официальное письмо в полицию с просьбой разобраться и принять меры. Он ощущал ответственность за ребят, которые сейчас собираются у отделения.

Комменты приходили уже сотнями. «Лайки» и перепосты сыпались как из рога изобилия. Ник даже не просматривал, что ему отвечают, — мнение обывателя его не интересовало. Нужно было ухватить за жирный зад неповоротливую бюрократическую машину.

На форумы он сам не полез — дернул ребят, раздал адреса, обрисовал, что, как и куда писать. Не пройдет и суток — тема станет самой обсуждаемой в Интернете. Но долго, долго, черт, у него всего несколько часов. Ник вспомнил о знакомом специалисте по вирусному маркетингу, выцепил его, посулил «миллион денег и тарелочку борща» за помощь. Выкурил третью сигарету, отхлебнул остывшего чая. Горло саднило. Есть еще друг Пашка, сотрудник «органов», и ему сообщить не помешает. Включил телефон. Тут же посыпались звонки. Журналисты разрывали Ника на части, Ник сообщал одно и то же — куда подъезжать, когда, что будет.

Кониченко еле прорвался:

— Никита Викторович! Мы тут, у отделения, как вы сказали!

— Сейчас приеду, — решился Ник.

Он собирался выступить перед камерами не как частное лицо, а как представитель организации.

«Щит» он основал несколько месяцев назад, скорее из внутренней потребности, чем из житейской необходимости. Виртуальное сообщество, клуб по интересам, ни программы, ни структуры. Нику интересно было посмотреть, может ли он объединить молодежь, не выходя из Интернета.

Сейчас он жалел, что не структурировал «Щит». И ведь понятно, как это делать: ячейки, отсутствие горизонтальных связей, строгое вертикальное подчинение. Было, все было в истории нашей страны.

Кониченко вполне годится на роль помощника. Лично знакомые ребята, студенты, станут руководителями ячеек.

Ник быстро оделся, прихватил телефон, деньги, паспорт и через полчаса был у отделения, оцепленного студентами.

Многие из этих ребят не входили в «Щит», но все знали Каверина, все ему доверяли. Естественно, вокруг протестующих вились журналисты, полицейские выглядывали из-за ограды отделения, как обезьяны из клеток. Было темно, ветрено, сыпал дождь со снегом; ребята дорогу не перекрыли, стояли в сторонке, казались тихими и безобидными.

Ник прикинул: человек пятьдесят. Ох, разгонят их сейчас, побьют еще…

Он отыскал Коня, пожал ему руку, подозвал к себе журналистов. Те давно ждали появления Ника и теперь внимали с жадным нетерпением.

— Меня зовут Никита Викторович Каверин, я представитель виртуальной организации «Щит». Мы боремся за справедливость, мы боремся с несправедливостью. Как вы уже знаете, недавно были задержаны наши товарищи. Мы требуем освободить молодых людей, мы требуем разбирательства на самом верху…

Он говорил и посматривал в сторону отделения: вот-вот выбегут омоновцы, наваляют всем, Нику — в первую очередь. Если только волна шума не поднялась достаточно высоко. Если только его заявление еще не попало куда надо. Если только друг Паша не успел позвонить.

— «Щит» — политическая организация? — уточнила рыжеволосая, огненная в свете фонаря журналистка.

— «Щит» — просто виртуальный клуб недовольных самостоятельных людей. Нас не очень много, мы редко видимся в реале. Но сегодня мы здесь. — Краем глаза Ник заметил, что подтягиваются новые и новые люди: сработал «вирусный маркетинг», на форумах и в соцсетях люди Ника кинули клич.

— Это несанкционированный митинг? — не унималась журналистка.

— Вы видите транспаранты? Слышите лозунги? Нет. Мы просто ждем, когда выпустят наших друзей.

Попытался влезть в кадр Стас Кониченко, но Ник оттер его и свернул пресс-конференцию. Студенты следили за ним — десятки молодых горящих глаз.

— Значит, так, — Ник говорил достаточно тихо, чтобы менты не услышали, — нужно организовать смены. Никакой агрессии. Отойдем подальше от отделения. Никаких лозунгов и выкриков, провокаторов скручивайте сами. Человек по двадцать располагайтесь вон там, — он указал в сторону соседнего, жилого, дома, — играйте в карты, болтайте. Чтобы не пили, понятно? Ничего не нарушаем. Два часа посидели — сменились.

Ник с беспокойством отметил, что количество участников увеличилось, а менты занервничали. Он отослал большую часть молодежи по домам, а вскоре составил списки и «график дежурств».

Его ждала тонна неразобранной почты, неотвеченных звонков и личных сообщений. Ник воодушевился, ему казалось, что «Щит» заработает, по-настоящему заработает и, быть может, изменит этот мир к лучшему.

Глава 2

«ФАТУМ»

Ник не сдержал обещание и таки поехал на работу с Алексаняном; откинувшись на спинку сиденья, он жадно курил, табачный дым сизой струйкой вытягивало из салона в открытое окно. Артур морщился, но молчал и внимательно следил за дорогой. Докурив, Ник сунул окурок в пепельницу.

Алексанян перестроился в правый ряд и въехал в университетский двор, заставленный машинами бедных студентов. У главного входа толпился народ. Завидев «ниссан» философа, студенты засуетились, все до единого повернули головы. Место, где обычно парковался Алексанян, было усыпано розовыми лепестками, и на тротуаре стоял транспарант: «Никита Викторович, мы с тобой!»

Невдалеке с ноги на ногу переминалась освобожденная Аня Батышева, а над ней возвышался Конь. Конь тряс гривой, сверкал глазами и бил копытом.

Едва Ник вышел из машины, его облепили студенты, парни тянули руки, девчонки смотрели с щенячьим восторгом. Толпа расступилась, пропуская Батышеву. Припухлость с ее щеки сошла, осталась едва заметная царапина. Когда Анечка заговорила, воцарилась тишина.

— Спасибо вам, — шепнула она, заглядывая в глаза. — Толстого… Егора то есть, можно сказать, оправдали…

— А Илья? — поинтересовался Ник.

— Прооперировали. В реанимации. Еще раз спасибо. Если бы не вы… — Девушка отвернулась, промокнула платком навернувшиеся слезы.

— Все хорошо, что хорошо заканчивается, — проговорил Алексанян. — Пропустите нас на работу!

Студенты повиновались, и Ник ощутил себя Моисеем, пред которым расступилось море. Он задыхался, сердце сбивалось с ритма, он чувствовал, что от каждого студента к нему тянутся лучи. Его любят, он нужен людям, и среди них попадаются стоящие экземпляры.

Следом Конь ледоколом рассекал людской поток. Наконец он поравнялся с Ником и сказал:

— Вас Опа хочет, так что имейте в виду.

— Хочет? — спросил Ник с наигранным ужасом и округлил глаза. — Свят, свят, свят!

Завидев его, бабка вахтерша подскочила, потянулась за ключами и сказала, виновато глядя в сторону:

— Вас Людмила Федоровна вызывает к себе.

— Но у меня же лекция…

— Говорит, срочно. Без-от-ла-га-тель-но.

Артур похлопал приятеля по спине и проговорил с наигранным акцентом:

— Вазэлын нада? У меня есть!

Ник криво усмехнулся, взял ключи у вахтерши и вручил их Алексаняну:

— Заскочи к моим, предупреди, что я задержусь.

* * *

Кабинет декана, Людмилы Федоровны Манько, располагался на третьем этаже второго корпуса, там же, где бухгалтерия.

Ник постучал, дождался недовольного «Да!» и ступил на зеленый ворсистый ковер. Опа сидела за столом, и места, за которое она получила такое прозвище, не было видно. Декан положила руки на стол поверх газет и переплела толстые пальцы, украшенные массивными кольцами.

— Каверин Никита Викторович, — проговорила она таким тоном, будто ее смертельно оскорбили, и повысила голос: — Не ожидала от вас, не ожидала…

— Не ожидали, что я буду вызволять ребят? — удивился он и без приглашения сел в кресло напротив, точно так же положил руки на стол и сцепил пальцы.

— Хамства я не ожидала, не думала, что из-за вас пострадает репутация университета. Меня уже вызывали… Я из-за вас такое выслушала! Да нас вообще закрыть могут, а вы в благородство всё играете. Робин Гуд выискался. Как будто я не знаю, к чему вы стремитесь, робингудствующие! Ничего святого для вас нет! — Опа покраснела, ее глаза-бусины метали молнии, она схватила газету и швырнула ее в Ника. — Вот, почитайте, что пишут о нас! Не потерплю, чтобы вы пиарились за наш счет, понятно? Не потерплю!!!

— И что вы предлагаете? — Он развернул газету, увидел свою фотографию и все понял.

— Никакой самодеятельности! Никаких отношений со студентами! Запрещаю!

— А иначе? — Никита свернул газету трубочкой и сунул под мышку.

— А иначе… иначе… — На шее Опы набухли вены, она раздулась — и внезапно сдулась, проговорила елейным голосом: — Я бы на вашем месте написала заявление по собственному желанию.

— Не переживайте, шериф Ноттингемский, оно будет у вас после обеда.

— И не смейте будоражить детей! Не вовлекайте их в свои грязные игры!!!

Опа верещала так громко, что до студентов, столпившихся под ее окнами, долетали обрывки фраз.

Ник за улыбкой прятал ярость. Как же он ненавидел эту мелкую, никчемную человечишку, которая по сути — ноль, возведенный в квадрат. И сколько таких нолей вокруг? Сколько воинствующей серости, старающейся всех перекрасить в тон себе?

Он давно конфликтовал с Опой и теперь окончательно решил уволиться.

— Зря вы боитесь, что я как-то повлияю на вашу политическую карьеру — вы ведь состоите в правящей партии? Прощайте, Людмила Федоровна.

Она еще верещала, а Ник уже открывал дверь, абсолютно уверенный в своей правоте. Теперь — на лекции, а вечером — домой.

Интересно, две недели придется отрабатывать или нет?

* * *

Дома Никита вытянулся на скрипучем диване, чтобы хоть немного отдохнуть, но начал засыпать и встрепенулся. Нельзя, еще Лешку кормить ужином, проверять уроки — в последнее время брат учился всё хуже и хуже, начал прогуливать. Шестой класс, переходный возраст, а маме не до того… Ник нехотя побрел на кухню, добыл в холодильнике пачку пельменей. Сегодня обойдется полуфабрикатами, сил нет никаких. Из комнаты мелкого доносились возгласы и выстрелы, типа из лазерного пистолета — «пиу-пиу». Увлеченный игрой, Лешка не заметил, как пришел брат.

Приготовив нехитрый ужин, Ник позвал мелкого. Тот скорчил скорбную гримасу и оторвался от компьютера.

— Тебя днем опять по телику показывали, — говорил Лешка, давясь пельменями — не терпелось нырнуть в игру. — Ты прям крутой совсем. Прям ва-ще, я прям тобой горжусь.

Эйфория схлынула, оставив опустошенность. Здесь, на фоне выцветших обоев, Ник уже не чувствовал себя героем. Справившись с братскими обязанностями, он налил кофе и отправился в свою комнату за компьютер проверить почту. Открыл свой «официальный» ящик — триста пятнадцать писем. Здравствуй, популярность! Незнакомые журналисты, братья-блоггеры, университетские ребята. Слишком много всего, надо отложить на завтра.

В ящике «для своих» оказалось три непрочитанных письма: спам, «что нового» от социальной сети и одно — с незнакомого адреса «Для Никиты Каверина». Скорее всего, предложение что-нибудь продать, купить или увеличить.

Антивир на компе стоял хороший, и Ник кликнул по письму. Это оказался ответ на резюме, раскиданное по сайтам еще месяц назад, когда он, в очередной раз повздорив с Опой, уже прикидывал, не сменить ли работу. Потом перегорел, раздумал покидать институт, да и откликов не было, а тут надо же… Кадровик ООО «Фатум» писал, что их заинтересовала кандидатура Ника, и приглашал явиться на собеседование «в удобное для Вас время».

Интересно, кому нужен недавно защитившийся социолог? Или просто отреагировали на «бунт студентов», лидером коих он сам себя назначил? Ник полез в Сеть и сразу нашел потенциального работодателя — «Крупнейший социологический центр. Исследования, прогнозы». В списке вакансий — ничего интересного, сплошь младшие помощники среднего менеджмента. Однако если верить прочитанному, контора серьезная и не государственная.

Ник почесал нос. Потом щеку. Заманчиво, конечно, особенно если предложат работать по специальности. Деньги будут нормальные, а не копейки преподавательские. Ребят бросать не хочется… Эта дура, Опа, конечно, крови много попортила и еще попортит, но ребята ни при чем. Ник глянул на часы — восемь — и решил проконсультироваться у Пашки. Стукнулся в аську, но приятель не отвечал, и Ник набрал его номер.

— Чего? — бросил Пашка вместо приветствия. Занят, видимо.

— Мне тут предложение пришло. На работу зовут. Не пробьешь фирму?

— Давай название.

— ООО «Фатум», — продиктовал Ник. — Глянь, ладно?

— Перезвоню.

Ник вынул из сумки стопку тестов, засел за проверку, но работа не клеилась, то и дело взгляд возвращался к монитору, к открытому сайту «Фатума». Ник встал, сделал десяток наклонов, поприседал. Из его окна отлично просматривался соседний дом, и вечером он не задергивал шторы — любил наблюдать повседневную жизнь людей, смотреть на мужиков, готовящих холостяцкий ужин под мерцание телевизоров, на замученных работой женщин у плиты и детей, уставившихся на темный двор…

Телефон заиграл «Greensleeves». Ник схватил трубку.

— Нормальная контора, — сказал Пашка, — чистая. Серьезная. У них офис, как у нефтяников, своя высотка. Куча персонала. Работают на правительство, когда выборы, — у них заказывают и прогноз, и всякое такое…

— Политтехнологии и соцопросы. — Ник покусал губу. — Спасибо, Паш, позвоню я им.

— Позвони, — поддержал Паша. — Только это влиятельные ребята. Не понял, кто на самом деле кем заправляет — правительство ими или наоборот. Везде у них связи, инфа — только открытая, ничего не нарыл по нашим базам. Смотри, станешь невыездным, как я.

— Я и так невыездной, с моей-то зарплатой. Спасибо, Паш.

Значит, «Фатум». Судьба.

* * *

Ник назначил собеседование на пять вечера, после занятий, — ему пошли навстречу с радостью и готовностью. Первокурсники, увидев препода в костюме, разинули рты и вытаращились. Эту единственную брючную пару Ник купил на защиту и надевал раз пять, не больше: не любил официоз.

Во время лекции Аня Батышева подняла руку, Ник кивнул — говори, мол.

— А правда, что вас вынуждают уволиться? — спросила она и добавила с решимостью: — Если да, то мы… мы уйдем. Все.

В глубине души Нику хотелось проучить Опу за испорченные нервы, но он сказал не то, что хотелось, а то, что было нужно:

— Мне сделали предложение, от которого я не могу отказаться, — и улыбнулся.

Но, увидев разочарование на лицах ребят, пожалел о сказанном. Выходит, они ему верили, а он их предает. Пришлось спасать положение:

— Не расстраивайтесь. У нас теперь общее дело, мы обязаны держаться вместе, все самое интересное у нас только начинается.

Ответ студентов удовлетворил.

Чтобы ребята не липли и не задерживали, Ник выбежал из универа, едва прозвенел звонок. Щеки горели. Он на ходу застегнул пальто и зашагал к станции метро.

Тверской бульвар в ноябре, когда листья уже облетели, а снег еще не выпал, — зрелище унылое. Закутанные люди, ветер, гоняющий по пожухшим газонам бумажки и мелкий мусор, пыль под ногами, задубевшая земля, вонючие алкаши на лавках и столь же ароматные машины в вечной пробке.

Ник пониже опустил голову, чтобы не задувало за шиворот и чтобы не видеть серого бесплодного неба.

У входа в метро девочка раздавала брошюры, совала их в руки прохожим, заглядывая в глаза сияющим взором: «А верите ли вы в Бога?» Ник обогнул фанатичку по широкой дуге. Она здесь периодически проповедует, совершенно безмозглое создание, ни одной своей мысли, заученные ответы на вопросы — стоит отступить в сторону, алгоритм сбивается и девочка зависает.

«Пушкинская». «Китай-город». Переход на Калужско-Рижскую линию.

«Следующая остановка — станция метро „Ленинский проспект“».

Ник с удовольствием выбрался на воздух и по улице Вавилова отправился на поиски офиса ООО «Фатум».

Офис было видно издалека. Центральная высотка — больше двадцати этажей, с белым шаром на крыше, бело-зеленая, из стекла и бетона — широким плоским фасадом выходила на улицу, по бокам к ней лепились флигели пониже. Всё: и кованая ограда с видеокамерами, и площадь перед главным входом, окруженная флагами (Ник заметил герб Москвы, флаг России, еще какие-то незнакомые), и альпийская горка, и фонтан — кричало о солидности и больших деньгах.

А на крыше здания поворачивалась эмблема «Фатума» — перечеркнутый крест-накрест круг. Линии выступали за его пределы и заканчивались кольцами. Что бы это значило? Какая-то стилизация буквы «Ф»?

Ник еще немного полюбовался зданием и шагнул за ограду.

Крутящиеся двери, стойка ресепшена, за которой скучают три мордоворота в черных костюмах, освещение, не дающее теней, зеленая и белая плитка под ногами, турникеты и металлодетекторы — через них нужно пройти, чтобы попасть дальше холла. Ник замялся. Кадровик просил позвонить ему по внутреннему номеру, но единственный доступный телефон стоял перед охранником, уставившимся на Ника немигающими глазами рептилии.

— Мне назначено собеседование. — Ник шагнул вперед и потянулся к аппарату.

— Паспорт, — без интонации произнес охранник.

Двое других в сторону Ника даже не взглянули.

— Тимур Аркадьевич предупредил, чтобы я позвонил ему на внутренний номер, он обещал спуститься.

Уголки губ охранника медленно поползли вверх.

— Тимур Аркадьевич? Звоните.

Ник кивнул в знак благодарности и придвинул к себе древний дисковый аппарат из зеленой пластмассы. Вроде подобными до сих пор пользуются в Кремле — правительственная связь, все такое. Охранник не отрываясь наблюдал за Ником. Пять цифр. Сколько же сотрудников в офисе, если внутренние номера — пятизначные?!

— Мария. Слушаю вас, — отозвался приветливый девичий голосок.

— Тимур Аркадьевич пригласил меня на собеседование. Моя фамилия Каверин. Никита Каверин.

— Подождите минуточку, я уточню.

Заиграла музыка. Охранник, склонив голову к плечу, по-прежнему глазел на Ника. Ник уставился на него.

— Никита? — Тот же голос в трубке. — Пожалуйста, подождите внизу, сейчас я спущусь.

Ник положил трубку на рычаг. Интересно, почему спустится некая Мария, а не кадровик? Вчера Ник разговаривал с мужчиной, судя по голосу — взрослым, а тут — девчонка. Чтобы не маячить, он отошел от конторки. Взгляд охранника преследовал его, хотелось почесаться. Время тянулось мучительно, выходили через турникеты и заходили в здание люди, на диванчике у дальней стеклянной стены скучал курьер с пиццей.

Девушка, казалось, узнала Ника сразу и приветственно подняла руку. Невысокая брюнетка, чуть круглее, чем сейчас модно, курчавые волосы забраны в хвост, лицо очень приятное, открытое: большие глаза, аккуратный, слегка заостренный нос, тонкие губы. На ней были черные брюки и бежевая блуза с высоким воротом, грудь колыхалась под трикотажем. Ник засмотрелся. Решительным шагом, цокая по плитке каблучками, девушка подошла к нему.

— Никита? Здравствуйте, я — Мария, помощник Тимура Аркадьевича. Дайте, пожалуйста, свой паспорт, нужно вам пропуск выписать.

Мария отобрала документ, процокала к стойке, облокотилась на нее. Ник против воли уставился на задницу. Хорошая. Упругая. Мария ему понравилась — уютная. По-другому и не скажешь.

Охранник, увидев помощницу Тимура Аркадьевича, превратился в человека, заулыбался.

— Никита, — позвала, обернувшись, Мария, — пойдемте, Тимур Аркадьевич вас примет!

Паспорт она ему вернула. Через турникет Ник вошел в «Фатум». Если в университете он ощущал себя чуть ли не богом, то здесь — вошью, не иначе. Или просто нужно свыкнуться с масштабом? Тогда, шагая по мраморным коридорам, Ник будет раздуваться от гордости.

Серый ковролин под ногами, толстый — шагов не слышно. Лифт — зеркала и сталь. Поднялись на двадцать третий этаж, пересели на второй лифт — его Мария вызвала, проведя карточкой по считывающему устройству.

В этом лифте было только две кнопки, Мария ткнула в нижнюю.

— В здании двадцать пять этажей, — объяснила она, — верхние два — для ВИПов. Правление, президент. Нам на двадцать четвертый.

Поднялись. Ник глянул в единственное окно — высоко, Москва как на ладони. Чтобы попасть к кабинету, Мария еще раз воспользовалась карточкой, толкнула вторую дверь слева; кивнув застывшему у входа охраннику, провела Ника дальше.

Он шагнул в приемную и замер: стеклянная стена, далеко впереди и внизу — чаша Лужников, серая осенняя Москва, Воробьевы горы. Дух захватывало. Ник перевел взгляд на спутницу.

— Вы пока присаживайтесь, — Мария указала на кожаный диван у нормальной, не стеклянной, стены, — а я предупрежу Тимура Аркадьевича.

Она исчезла в кабинете кадровика, Ник остался стоять у конторки. Видимо, это Машино рабочее место, конторка закрывает большую часть стола от посетителей, на красноватой лакированной поверхности — бумаги. Он невольно присмотрелся.

Верхний документ, ничем не прикрытый, был помечен грифом «Для служебного пользования». Ник слегка повернулся, чтобы удобнее было читать. Конечно, коммерческая тайна, но нечего разбрасываться бумагами.

Члену Правления ООО «Фатум»,

Главе Московского регионального отделения

ООО «Фатум»

Тимуру Аркадьевичу Реуту

от Директора Управления контроля

Пранова Л. И.

Довожу до Вашего сведения, что приказ № 24-с за Вашей подписью исполнен. Сегодня, 11 ноября, в 19–00, по данным Управления прогнозов, произойдет плановый выброс агрессии на указанном в приказе № 24-с участке Московского метрополитена.

Вот тебе и «кадровик»! Ник едва успел отойти от конторки — Мария выглянула из кабинета и позвала:

— Никита, проходите, Тимур Аркадьевич вас ждет.

* * *

Перед тем как Маша позвала Каверина, Тимур Аркадьевич Реут убрал досье в верхний ящик стола. Мальчишка вошел. Глаза у него были чумные — новый офис подавляет новичков. Здесь пахнет деньгами и влиятельностью. Тимуру Аркадьевичу больше нравились старое здание и присущий ему аромат интриг и тайн.

— Присаживайтесь, — указал он мальчишке на кресло напротив.

Тимур Аркадьевич с удовольствием наблюдал за посетителями. Кто-то умащивался на краешке кожаного монстра, кто-то разваливался, разведя колени. Каверин сел удобно, глубоко, но спину держал прямо, ноги не скрещивал, а руки сплел на груди, тут же поймал себя на этом жесте и положил их на подлокотники. От Тимура Аркадьевича не укрылось, что Каверин быстро оглядел кабинет. Посмотреть есть на что, одна мебель дорогого стоит — если человек разбирается в антиквариате, естественно. Наконец посетитель уставился на Тимура Аркадьевича. Выжидающе. Настороженно.

— Итак, Никита Викторович Каверин, — Тимур Аркадьевич улыбнулся, — кадровая служба навела о вас справки. Вы нам подходите.

— На какую должность?

Шустрый паренек. Таким и должен быть, полностью соответствует характеристике. Ошарашен, оглушен, но ориентируется быстро.

— Моего помощника.

Каверин поморщился, и Тимур Аркадьевич пояснил:

— Вы будете подчиняться непосредственно мне. В ваши обязанности для начала будет входить статистический анализ представленных материалов. Возможно, прогнозирование. Для начала.

Многозначительная пауза. Непонимание на лице мальчишки борется с амбициозностью (как это, меня — и помощником?!). Тимур Аркадьевич видел его насквозь.

— Работа по специальности, — снова улыбнулся Реут, — достойная оплата. Сколько вы получаете сейчас? Копейки. В «Фатуме» одни из самых высоких зарплат по стране, имейте в виду. Четыре тысячи долларов на испытательный срок вас устроят?

Парень вскинул брови и поджал губы — сообразил, что взяли его не случайно: справки наводили по-серьезному, и о его нынешнем, уже почти бывшем месте работы осведомлены.

— Можно узнать подробнее, в чем будут заключаться мои обязанности? — спросил он и забарабанил пальцами по подлокотнику, но тут же замер, сжал кулак.

— Увы, — Тимур Аркадьевич пожал плечами, — коммерческая тайна. Поступая к нам на службу, вы дадите подписку о неразглашении. И только после этого изучите должностную инструкцию.

Мальчишка наверняка растерялся, хотя виду не подавал. Конечно, он уже выяснил, что «Фатум» — контора закрытая, и его предупредили, что подписку давать придется. Но похоже, он в это не верил до последнего.

Тимур Аркадьевич знал, что Каверин согласится. Не сейчас — сейчас он попросит время на «подумать». Но уже завтра утром будет сидеть у кадровиков и безропотно, даже с радостным нетерпением заполнять анкеты.

Тимур Аркадьевич не был провидцем.

Он просто знал.

Глава 3

СУДЬБА

Настал час пик, и Ника в вагоне сплющили со всех сторон. В такой давке плохо думалось, а поразмыслить было над чем. Странное приглашение на работу: никакой конкретики. Он терпел перегарную вонь от мужика слева, острый локоть, упершийся в поясницу, амбре трудового пота, нехватку кислорода.

Как там значилось в служебке? «Плановый выход агрессии»?

Ник с удовольствием дал бы сейчас выход своей агрессии. Как и большинство пассажиров.

Возвышаясь над ними, Ник разглядывал разноцветные шапки: розовая со стразиками, двурогая шутовская с двумя помпонами, а вот и осовремененная ушанка. Взгляд остановился на бритой макушке. И как мужику не холодно? Хотя таких даже менингит не берет: воспаляться нечему. Лысый постоянно крутил башкой, кусал губу и теребил ремень сумки, перекинутой через плечо; веко, наполовину прикрывающее белесый глаз, дергалось. Второй глаз был темно-зеленым, подвижным, горел лихорадочным блеском. Глянув на часы, лысый растолкал стоящих вокруг и под возмущенный ропот ломанулся к выходу. Хам! И чего ему неймется?

Объявили следующую станцию — «Третьяковскую», и Ник начал протискиваться к выходу. Его ругали, притворялись глухими, но желающих покинуть вагон оказалось много, и впереди стоящие расступились. Поезд остановился.

Орудуя локтями, Ник выбрался на платформу, быстро зашагал к лестнице, прошел между колоннами, повернул на переход. Бритоголовый, расталкивая прохожих, спешил к выходу, на свежий воздух.

Из-за спины донеслось: «Осторожно, двери закрываются…»

Загрохотало, и Ника швырнуло на пол. Потянуло гарью, дохнуло жаром. Перекрывая скрежет и лязг, вокруг завизжали в тысячу глоток.

Болела ушибленная спина. Ныли локти. В ушах звенело. Мысли ворочались медленно. Точнее, мыслей не было — были инстинкты. Ник попытался подняться, но люди бежали кто куда, и его тут же сбили с ног. Снова закричали, дым сгустился, запричитала женщина. Ник встал на четвереньки — ему отдавили пальцы на левой руке, но он не обратил на это внимания. На мраморе пола — кровь, грязь, какие-то обрывки и обломки. Вокруг — ноги, ноги, ноги, в сапогах и модных валенках — «уггах», на каблуках и тяжелой подошве… Женские ножки, брюки мужчин.

Инстинкт гнал в сторону, подальше от смертоносного потока человечьих тел. Взбежать по ступенькам закрытого перехода, замереть, глядя, как мимо к эскалатору несется толпа.

Ник прижался спиной к стене, перевел дыхание. Спасен! Почесал висок, нащупал липкое, глянул на пальцы: кровь. Откуда — не важно. Главное — жив. Можно сказать, повезло. Постепенно пришло понимание, и все тело затрясло — ужас пробежал холодом по спине.

А толпа все не заканчивалась. Люди плакали, стонали, матерились, орали, бежали к выходу, толкали друг друга, отпихивали слабых. Кто-то завопил — от него шарахнулись. Лица, лица, лица — кадрами, урывками. Замурзанная девочка с потеками от слез. Рот открыт, глаза зажмурены… Да ее ж затопчут! Никто ведь не заметит и не подумает убрать препятствие с пути. Последнее, что она увидит — ноги-ноги-ноги и грязные подошвы.

Ник спустился на нижнюю ступеньку, протянул руку и схватил девочку за капюшон зимней куртки. Прижимая спасенную, вернулся в свое убежище. Они совсем рядом с обезумевшим стадом, потерявшим все человеческое, но в относительной безопасности, спиной к гофрированному металлу. Девочка ревела в голос, а Ник думал, где же грань, разделяющая человеческое и скотское.

Орали в мегафон служащие. В толпе мелькали серые куртки полицейских. Из-за дыма слезились глаза, и картинка расплывалась. Спасенная девочка продолжала рыдать, обмякнув, прижавшись к Нику, судорожно сжимая школьную сумку на длинном ремне.

Толпа редела. Ник решил спуститься. Пора выбираться из подземелья.

Ноги дрожали, во рту пересохло, и мысли путались. Он потащил девочку за собой. Та упиралась, потная ладошка норовила выскользнуть из руки. Полицейские уже командовали потоком, размахивали дубинками, и люди не бежали — шли быстро, сутулясь, отворачиваясь от места трагедии.

Но не все спешили покинуть метро: некоторые граждане двигались наперерез потоку, кто-то бродил по платформе. Сначала Ник подумал, что они потеряли родственников или что это прибывшие на помощь врачи и оперативники в штатском… А потом разглядел у них в руках мобильные телефоны.

Не инстинкты вели их, скотское отступило. Осталось истинно человеческое.

Здесь снималось «видео очевидцев». Капли странно густой, черной крови на плитке, дым, плачущие люди, раненый, ползущий к эскалатору. Ник толкнул девочку:

— Иди. Иди наверх. И сразу к полицейскому.

Сам он кинулся к раненому, попытался поднять его — но мужчина лет пятидесяти, грузный, в дубленке, не мог стоять. Наверное, ему повредило ноги. За пострадавшим тянулся извилистый кровавый след.

Ник огляделся. Метрах в двух остановился молодой парень, ровесник Ника, с телефоном. Кожаная куртка, растрепанные светлые волосы, пухлые губы. Приоткрыв рот, добровольный репортер снимал Ника и ползущего мужчину.

— Помоги! — крикнул ему Ник.

Парень отступил, не прекращая съемку. Ник подавил желание двинуть ему в морду, разбить губы, плюнул и снова склонился к раненому. Надо вытащить его отсюда, но эскалаторы не работают…

— Давайте, я. — Пенсионерка, сухенькая, маленькая, в пуховике и вязаной шапке, с морщинистым лицом. — Ничего. Бог им судья. Ничего. Давайте вдвоем.

Ник с пенсионеркой кое-как приподняли раненого и потащили вперед мимо казавшихся Нику одинаковыми юношей и девушек с телефонами и фотоаппаратами. Уже у эскалатора в пострадавшего вцепились другие руки. Как муравьи добычу, люди поволокли незнакомого человека наверх, к воющим сиренам «скорой», к полиции, вертолету МЧС и жадным взглядам телекамер.

Холодный ветер надавал пощечин, и Ник пришел в себя. Его трясло — то ли реакция на стресс, то ли злость, слепая бессильная ярость.

Санитары пронесли мимо носилки с женщиной, по шею накрытой простыней. Простыня пропиталась кровью в области живота. Пострадавшая невидящими глазами вперилась в неприветливое небо, где, как дым в метро, клубились облака.

* * *

Леонид Ильич Пранов вытянулся по струнке, игнорируя предложение присесть. Он пришел отчитываться и, отставной вояка, докладывал по форме. Тимур Аркадьевич слушал вполуха, перед ним на мониторе шел выпуск новостей, шевелила губами диктор, и бегущая строка сообщала подробности взрыва для слабослышащих. Или отключивших звук.

— Таким образом, — подытожил Пранов, — инициирован выход агрессии. Плановый выброс. Согласно докладам Управления ближнего прогнозирования, в ближайшее время следует ожидать всплеска националистических настроений…

— Хорошо. — Тимур Аркадьевич глянул на Пранова: невысокий, полный, нос в прожилках, костюм мешковатый, на лысину зачесаны редкие седые волосы. — Вы свободны.

Пранов разинул рот — беззвучно, как диктор, — пожевал губами. Тимур Аркадьевич шевельнул мышкой и прошел по ссылке «Видео очевидцев». Слова Пранова интересовали его в последнюю очередь, гораздо важнее было, как повел себя этот рекрут, Каверин.

Не то, не то… Качество записи паршивое, мешает дым, трясутся руки «оператора», камера мобильного не предназначена для кинохроники. Ползет, оставляя за собой кровавый след, мужчина в дубленке. К нему кидается Каверин, пытается поднять, смотрит на снимающего: «Помоги!»

Тимур Аркадьевич видел войны и видел смерть. Бессмысленность терактов до сих пор потрясала его. Люди. Только подтолкни — кинутся убивать без разбора правых и виноватых, отправляя их в разинутые пасти своих кровожадных богов.

Пранов, тихо прикрыв дверь, вышел из кабинета. Заглянула Маша, предложила кофе, Тимур Аркадьевич поблагодарил.

Что дальше будет делать наш молодчик? До завтрашнего утра у него полно времени, что же он будет делать? Как себя поведет?

Тимур Аркадьевич знал и это. Но проверить было приятно.

* * *

Выли сирены: «скорая», пожарные, полиция, автомобиль прокуратуры. Почти заглушая их, тарахтели вертолеты. Самый центр Москвы, переход, толпа на улице. Плач, вой, рев оглушали, лишали способности соображать, но Ник искал тех, кто взывал о помощи. МЧС, как всегда, не справлялось, и Ник раз за разом спускался на задымленную станцию, вытаскивал людей и помогал другим добровольцам.

Не удержался. Разбил наглому «оператору» нос, а затем и телефон. Менты сделали вид, что не заметили.

Теперь саднили костяшки, но Ник все равно волок к эскалатору грузную женщину, причитавшую:

— Мои вещи, мои вещи! Моя сумка!

Никакой сумки у нее не было. Наверное, вместе с кистью правой руки осталась на платформе. Ник перетянул женщине культю своим шарфом, прежде чем ухватить ее под левый локоть. Она шла сама, хоть и потеряла много крови, лишь слегка приваливалась на Ника. Оглушенная шоком, раненая не заметила, что лишилась руки.

— Моя сумка! Где моя сумка?!

Что у нее там? Документы, кошелек с зарплатной карточкой, деньги с продажи бабушкиной квартиры, последняя заначка, фотография любимого ребенка или погибшего мужчины?

Ник сдал даму подоспевшим врачам и развернулся, чтобы опять идти вниз. Только взглянул на небо — вечернее московское небо цвета ржавчины. И вдохнул поглубже.

Врач, забравший безрукую, спросил:

— Сам-то цел, герой?

— Цел, — ухмыльнулся Ник половиной рта. — Только ушибся. Пойду еще.

— Потом загляни к нам. Кофе налью. С коньяком.

Одни машины «Скорой» уезжали, другие прибывали, но несколько бригад дежурили на месте. Ник кивнул врачу, хмурому усатому дядьке с желтым лицом, и поспешил в переход.

Торговые палатки позакрывали, под ногами валялись оторванные пуговицы, хрустел мусор. Ник проскочил кишку перехода, сбежал по остановленному эскалатору. Дежурная тихо плакала в своей будке, турникеты отключили.

На станции почти никого не осталось. Два мента пронесли мимо Ника носилки, накрытые черным. Думать и осознавать было некогда, Ник привычно осмотрел вестибюль. Девчонке в длинном полосатом шарфе уже не поможешь, живой человек так голову не повернет, но все же Ник проверил пульс. Шея уже успела остыть. «Жаль», — отметил Ник. После он пожалеет всех и каждого.

Подходя к пострадавшим, Ник всматривался в их лица, опасаясь увидеть знакомого или своего студента. В раскуроченный состав он не совался — хватило кровавых брызг, мелких, будто из пульверизатора, на облицовке колонн. Ребята в форме, морщась, что-то обсуждали. Пашка тоже может быть где-то здесь.

— Эй! — крикнули хрипло, громко, и Ник обернулся. — Эй, парень!

Ника передернуло от отвращения. Бомжиха. Где она была в момент взрыва, в вагоне или на платформе?! Обрюзгшая, красные брыли свисают чуть ли не до плеч, губы лиловые, глаза заплывшие, под правым — синяк. На бомжихе несколько слоев одинаково засаленных вонючих тряпок, шапки нет, к голове прилипли редкие седые волосенки.

— Эй! Парень! Мне плохо!

Она, пошатываясь, приближалась, и Ник не знал, что делать. Менты заметили, но на помощь не пришли — Ник примелькался, бегал туда-сюда, даже когда поставили оцепление, его не останавливали, не заворачивали назад.

— Наверх ступай! — крикнул, пятясь, Ник.

Помочь — ей?! Обхватить жирную тушу руками, позволить опереться на себя?! Метра за три от бомжихи несло вокзальным сортиром и блевотиной. Она, конечно, человек…

Бомжиха остановилась, склонила голову к плечу, кокетливо выпятила губы:

— Па-арень! Помоги!

Дым, к счастью, не рассеялся и отчасти заглушал ее «аромат».

— Я ранена!

Ник сплюнул на пол. Ранена она. Не опохмелилась, наверное! В мире было достаточно вещей, с которыми он пытался бороться и которые ненавидел. Бомжей-алкашей, по мнению Ника, можно было отстреливать. Эти люди сами выбрали свою «жизнь». И сами ее угробили.

Тетка принялась раздеваться. Замерев, как в кошмаре, Ник наблюдал. Слетела на пол верхняя тряпка, бомжиха задрала первый свитер, второй… Ника замутило. Он подозревал, что, если ее отмыть, найдется майка. Когда бомжиха завернула наверх задубевшую рубаху, ткань хрустнула.

Ник против воли уставился на иссиня-белую, в серых потеках кожу. Посреди брюха, отвисшего, с глубоким провалом пупка, зияла рана. Теперь, когда бомжиха отодрала тряпки, кровь капала на плитку.

Баба посмотрела на Ника:

— Во. Вишь? Раненая я!

Она прекрасно знала, что Ник должен ей помочь, и улыбнулась, показав черные пеньки зубов.

Должен?! Нет уж.

— Раненая? Ну и сдохни! — Ник развернулся и бросился вверх по эскалатору.

Завидев его, усатый врач поднял руку:

— Сюда давай!

За открытой дверью «скорой» кто-то причитал, кто-то ругался. Усатый курил рядом. Он поделился с Ником сигаретой, сунул ему в руки крышку от термоса, полную черного кофе.

— Кончились? Всех вывели?

— Почти, — прихлебывая осторожно, чтобы не обжечься, ответил Ник. — Я вроде больше не нужен. Пойду.

— Иди. — Врач затянулся и выпустил в небо облачко дыма. — Ты с родными хоть связался? Мобильники хреново пашут, я никому дозвониться не могу.

Ник поперхнулся кофе. Он не то что не связался — даже не вспомнил, что мама волнуется. Полез в карман за мобильником. Связь была, но плохая, на одну полоску. Подумал и набрал номер Артура.

* * *

Снежные хлопья падали на лобовое стекло, таяли и тотчас размазывались «дворниками». Алексанян тактично молчал, ждал, когда Ник отойдет от потрясения и сам все расскажет. Сигаретная пачка второй раз выскальзывала из пальцев Ника на колени, зуб на зуб не попадал. Наконец он выудил сигарету и нервно затянулся. Артур опустил стекло и даже не стал возмущаться — поглядывал на друга с интересом, как врач на пациента.

Ник зажмурился. По ту сторону сомкнутых век — вытаращенные глаза, разинутые рты, кровавые пятна на полу, белые халаты, серая форма полицейских. Не покидало ощущение, что он упустил что-то важное. Вот оно, дразнит смутной тенью, но посмотришь — ничего.

Памятью отмотать события назад. Двери закрываются. Бритоголовый хам с бельмом ломится к выходу из вагона, теребит ремень сумки, дергает веком. Ремень… Сумка…

— Ты матери хоть позвонил? — не удержался Алексанян.

Ник кивнул:

— О теракте она узнала от меня, телевизор не смотрит, думала, я в институте, мне же не нужно на «Третьяковскую». — Ник глянул на часы: без двадцати восемь. — Надо же, прошло только сорок минут!

Смутная тень начала приобретать очертания, но из-за разброда в мыслях сконцентрироваться не удавалось. Ник погасил сигарету, потер виски, стимулируя мыслительный процесс, и спросил чужим голосом:

— Что говорят о теракте? Кто организатор?

— Шахиды, как обычно. Дочь погибшего боевика отомстила за отца. Папаша был известным беспредельщиком, как же его… Забыл, вспомню — скажу. Ну и конечно, в блогах вопят, что взрыв организован ФСБ, чтобы отвлечь граждан от забот.

Лица, лица, лица. Бомжиха, зареванная девочка. Где же, где? Тепло. Парень с телефоном, женщина с оторванной кистью, требующая сумку. Еще теплее. Нет, не вспомнить. Надо успокоиться и поразмыслить над этим дома.

— Знаешь, что ребята решили? — стараясь отвлечь Ника, спросил Алексанян. — Бойкотировать лекции Опы. Причем эту идею поддержали даже старшекурсники.

— А она, естественно, подумала, что это я, неспособный поступить по-джентльменски, подговорил студентов, — буркнул Ник, думая о своем.

Догадки и предположения напоминали зуд между лопаток — хотелось почесаться, но Ник не мог дотянуться. Пришлось развлекать себя разговором в надежде, что зуд ослабнет.

— Если я скажу, что ни при чем, ты поверишь?

— Поверю, — кивнул Алексанян и откинулся на подголовник. — Ты для них — авторитет, они страдают из-за того, что ты уходишь. Я не ожидал, что Опа настолько глупа и уволит тебя в такой момент.

— Ученость и ум — разные вещи, — заметил Ник. — Да, это она посоветовала мне уйти, и я не стал возражать, а тут работу предложили.

— Зарплата какая?

— Сто двадцать тысяч да на испытательном сроке! Обещали повысить.

Алексанян вскинул брови, присвистнул и вцепился в руль:

— Кажется, тронулись! Ненадолго, думаю. Вечно пробки, и лучше не будет. Ты спроси, может, им философ нужен, а то что-то меня зарплата не устраивает. И Опа — тоже. Хотя кому сейчас нужна философия…

— Не нуди, — попросил Ник.

— Я не нудю. Просто я — реалист.

Алексанян свернул с Кутузовского во дворы. Мимо музея-панорамы «Бородинская битва», мимо церкви, направо к заводу, налево… Бесполезно — все дороги забиты автомобилями.

— Ну я же говорил, — вздохнул Артур. — И тут пробки.

— Наверное, родительское собрание. — Ник завозился с ремнем безопасности. — Гимназия же, родители пешком не ходят, даже детей водители возят, няньки и бонны… А ты куда?

Алексанян снял с магнитолы «морду», убрал ее в бардачок и заглушил машину.

— Провожу тебя до дома. Судьба — не дура, я всегда говорил. Если ты из теракта без царапинки выбрался, значит, жди неприятностей. Пойдем уже.

Припарковались у соседнего дома, на тротуаре. Ник прикурил очередную сигарету, сунул руки в карманы и зашагал рядом с Алексаняном, петляя меж автомобилями.

Все окна школы, стоящей напротив дома Ника, светились — родители желали знать об успехах и проступках своих чад. Несколько раз в год Ник ненавидел родную гимназию — во время последнего звонка и выпускного бала, когда машины заполоняли двор и из спортзала по всему району разносилась музыка, а нетрезвые школьники, сбежав от учителей, громили детские площадки. И конечно же когда человек сто двадцать подростков в три часа утра шли на кораблик кататься.

Свернули к третьему подъезду. На лавочке сосед с седьмого этажа, мелкий и хлипкий вэдэвэшник (как он сам говорил) Гриша, бухал с корешами.

Это было нормальное для Гриши повседневное занятие — прикладное пьянство. Однажды он на спор с другом полночи бил о голову бутылки. Пластиковые. Из-под пива. А в другой раз на него сожительница из окна фикус скинула. Гриша увернулся, но был настолько под градусом, что потом ползал, осколки горшка собирал и пытался несчастный цветок реанимировать…

Три головы в кепках повернулись на звук шагов. Три пары мутных, как у вареного порося, глаз уставились на Алексаняна и Ника. Сфокусировались. Гриша вскочил, у Ника мелькнула мысль — мелочь попросит, догнаться.

— Эй ты! Чурка! — Гриша, набычившись, качнулся в сторону Артура.

Алексанян опешил, отступил, сутулясь. Захлопал глазами.

— Иди сюда, чурбан!

Гришка был Артуру по плечо, и Артур мог бы его свалить одним ударом. Если бы рядом с Гришкой не встали два его дружка — такие же мелкие шакалы, агрессивные и наглые.

— Иди давай, это тебе не метро взрывать! Будь мужиком, овечий хахаль!

— Спокойно. — Артур выставил руки ладонями вперед. — Спокойно, ребята, я — москвич, все нормально…

Это он зря.

— П'наехали, — сплюнул в сторону Гришка. — Чурки нерусские! — И засучил рукава облезлого пуховика.

Один из его дружбанов вынул то ли металлический кастет, то ли нож.

Нику надоело представление. Во-первых, Артур растерялся и расстроился — он ненавидел фашизм во всех его проявлениях. Во-вторых, драка могла закончиться поножовщиной.

— Гришка, — Ник шагнул вперед, отодвинув Артура за свою спину, — ты чего это? Мой двор, мой друг, а ты бычишься.

Ник говорил насмешливо, стараясь сбить с Гришки спесь. Обычно такое поведение срабатывало: трогать соседа в понимании гопника — моветон. Но сейчас Гришка не один, с ним были друзья и алкоголь.

Ник сделал к лавочке еще шаг. Свет от фонаря упал на него, и улыбка сползла с Гришкиного лица: Ник был в крови. Чужой, но Гришка этого не знал. А друзья Гришки не знали Ника — «интеллигентишку» и «профессора». Увидев окровавленного чувака, прущего на них, пришлые разом Ника зауважали.

— Ты это, — Гришка потряс головой, — ты чего, а? Не, мы не это… мы не против чурок, мы это…

Небогатый словарный запас Гришки капитулировал под натиском эмоций.

— Долбёна кочерыжка, бляха-муха, чтоб меня перекорячило! — Вооруженный гопник спрятал нож (Ник его таки разглядел) в карман. — Мужик, блин буду, не узнали! Ребзя, это тот же, этот, Ленин, долбить-копать, Чегевара долбаный, я его по телику видел!

— Точня-ак… — протянул второй.

Гришка развел руки в стороны, широко, будто собирался обнять мир:

— Так это сосед мой! Никита, значит. Ник, мы это… извини, попутались. И ты, мужик, извини. Обознались. За чурку приняли.

Артур протяжно вздохнул. Извинения его, видимо, не удовлетворили. Ник обернулся к другу:

— Давай-ка я тебя обратно к машине провожу. Во избежание. Все нормально, мужики, ща я вернусь, побазарим!

* * *

Посадив приунывшего Алексаняна в автомобиль и выслушав несколько вариаций развития событий на тему «дальше будет только хуже», Ник вернулся к подъезду. «Мужики», испугавшись разговора, исчезли, и не пришлось ни пить с ними, ни жать руки, ни выслушивать сбивчивые оправдания. Хорошо быть знаменитым, пусть и в узких кругах.

Лешка не выглянул из комнаты, услышав щелчок замка, а мама еще не вернулась с работы. Ник заперся в ванной, сунул в стиралку грязные вещи и принял душ, чтобы отмыться и все обдумать — водные процедуры отлично успокаивали нервы и упорядочивали мысли.

Слишком много всего случилось за сегодняшний день. Итак, для начала — посмотреть в Инете, какова официальная версия теракта. Быстренько глянуть — и связаться с ребятами, чтобы систематизировать деятельность «Щита».

Щелчок щеколды Лешка услышал и караулил брата под дверью ванной.

— Ник, тебе звонили раз пятьсот! — огорошил он. — Задрался отвечать и отключил телефон.

— Спасибо, Леша.

Ник воткнул телефонный кабель в розетку и отправился в кухню что-нибудь перехватить, но телефон тотчас зазвенел: какой-то незнакомый журналист. Прижав трубку к уху плечом, Ник нарезал сыр на бутерброды и отвечал на «несколько вопросов». Журналистов надо любить и подкармливать, хотя их любовь и продажная. Руководитель «Щита» должен иметь как можно больше знакомых в СМИ, причем журналисты электронных изданий предпочтительнее.

У звонившего оказалось своеобразное представление о «несколько» — Ник еле от него избавился и посоветовал черпать информацию в блоге, где обещал разместить сведения о теракте. Заварив чаю, потащил и телефон, и бутерброды в комнату, запустил комп, ответил на второй звонок, потом на третий. Недопитый чай остывал, надкушенный бутерброд манил сыром и веточками укропа; монитор тоже манил, за сине-зеленым фоном рабочего стола плескалось море информации. Нырнуть туда, и уже не рыбой — китом поднять волну и сверху смотреть, как она смывает прибрежную грязь.

Еще один звонок — и хватит. Ник отнес телефон на место, поставил на тумбочку, отодвинув школьную Лешкину сумку с ремнем, и вернулся к себе. Набрал в поисковике «теракт в метро», отмотал ссылки на официальные ресурсы и принялся изучать видеозаписи любителей, выложенные на YouTube.

Пока грузилась первая видеозапись, он проверил почту. Точнее, просмотрел — сотни новых писем от незнакомых людей. Похоже, скоро придется нанимать человека, который на них будет отвечать. Открыл письмо с интересной темой «Предложение сотрудничества» и обалдел: лидер неформальной ультралевой организации, которая, Ник думал, скончалась в корчах пару лет назад, предлагал свою помощь, хвалился сотней преданных идее соратников и жаждал справедливости.

Письма делились в основном на два типа: от тех, кто предлагал помощь, и от благодарных. Три штуки — от людей, в помощи нуждающихся, и одно — от религиозного проповедника, призывавшего к смирению и грозившего карами небесными.

Ник ухмыльнулся, посмотрел первый, второй видеоролик, а на третьем замер, и бутерброд встал поперек горла: выступал бельмастый парень в черной шапке. «Русские! Сегодня в семь часов вечера в метро погиб мой друг, у него осталась двухлетняя дочь. Кто вернет отца ребенку, кто ответит за смерть?»

Ролик снимался любителем на мобильный телефон, камера дрогнула, и картинка поплыла, но вскоре изображение снова стало более или менее четким.

«До каких пор мы будем терпеть? Они приехали на нашу землю как к себе домой, навязывают свои условия, убивают наших друзей, насилуют сестер, а мы безмолвствуем. Пора восстать, и если чужаки не хотят жить по нашим правилам, пусть валят к своим козам!»

Он еще говорил и говорил — в меру убедительно, тот самый парень из метро, нервно теребивший сумку на ремне, перекинутом через плечо, — такую же, как у Лешки. К эскалаторам он бежал уже без сумки: вместе с бомбой она осталась в вагоне. Именно поэтому он нервничал, потел, и его веко дергалось.

— С-сука! — процедил Ник сквозь зубы и скачал видеоролик на случай, если его «снесут» модераторы, сочтя идеологически вредным.

Ролик перекочевал в блог Ника. Воодушевленный, Ник написал, что на самом деле за терактом стоят не шахиды, а националисты, точнее, этот молодой человек. И если правоохранительные органы зададутся целью, то проверят записи с видеокамер и убедятся, что он там был и резво улепетывал с места преступления.

Закончив, Ник допил чай и потянулся. Чего-то в его предположении не хватало. Слишком мелко и неорганизованно обычно ведут себя нацисты: никаких тебе партий, никакой общественной жизни, а потом вдруг они вылезают из своих нор, будто по мановению волшебной палочки. К тому же официальная версия — теракт устроили шахиды. Вероятно, за нацистами кто-то стоит и, когда это выгодно, дергает за веревочки. Но кто? ФСБ? Правительство?..

В памяти всплыла служебка из «Фатума»:

«Сегодня, 11 ноября, в 19–00, по данным Управления прогнозов, произойдет плановый выброс агрессии на указанном в приказе № 24-с участке Московского метрополитена».

«Фатум»? Паша говорил, что контора влиятельная. Все сходится. Даже известен исполнитель, хотя, скорее всего, завтра он будет найден с дыркой в голове и ниточка оборвется.

Ник сжал виски. Он чуть не устроился на работу в террористическую организацию государственного масштаба, в организацию, которая не только спонсирует детские дома, но и кормит с руки фашиствующую мерзость.

Неужели «Фатум» с его статистическим анализом и PR-акциями — всего лишь прикрытие? Или это безумная организация типа «Аум синрикё», о которой Ник недавно читал?[1] Они отлично финансировались в России и считали, что массовые убийства улучшают карму и жертв, и палачей. Этому высказыванию лидера «Аум синрикё» власти не придавали значения. До девяносто пятого года.

Догадки распирали Ника, хотелось поделиться, он же еще не обязался хранить тайны организации. Слова вертелись на языке, но Ник сдерживался, он понимал, что просто хочет переложить часть груза на чужие плечи: я несу бремя, и ты тащи. Что бывает с тем, кто много болтает, Ник догадывался. Следовало поговорить с Пашкой наедине. И с ребятами тоже нужно побеседовать. Голова пухнет, нужно действовать, и быстро.

Итак…

Рука потянулась к мобильнику. Ясно, что рыба гниет с головы, но пока нет силы, способной противостоять «Фатуму».

— Привет, Паша. Ты дома, не занят?

— Что опять? — Легкий вздох.

— Сейчас я тебе скину… уже скидываю интересный видеоролик. Там организатор теракта, я был в метро и все видел. Глянь в скайпе.

— Ну-у-у… Есть. Подожди-ка, ты там был?!

— Да, да, был. Смотри ролик, пока он есть. Смотришь? Так вот, оратор и есть террорист. В метро — камеры, они его сняли. Ты понял, о чем я? Можно что-нибудь сделать?

— Не тараторь. Хм-м-м. Любопытно. Этим другое подразделение занимается, я им передам. У тебя талант влипать в…

— Извини, Паш, много дел. Чертовски много дел! Будет инфа — маякни.

На очереди — «Щит». Видимо, не только у Ника накопилось негодование, теперь оно нашло выход. Пока это маленький ручеек, но разве не с прохладного ключа начинаются реки?

Никита заглянул в блог: пошли ответы и перепосты, правда устремилась в массы. Отписываться некогда. Надо структурировать «Щит» по подобию коммунистической партии: ячейки, над ними — руководители, затем — региональные руководители и управление. Ячейки не связаны, люди не знают друг друга, их координирует лидер. Вопрос: как это сделать за оставшиеся до полуночи часы?

Зайти на сайт «Щита». Ну и нафлудили на форуме! Отследить более или менее структурированные организации. Здесь их несколько: антифашисты, группа студентов МГУ, группа из Бауманки и первого меда. О! Питер нарисовался, это уже сложнее, с ними — позже. Еще ребята из спортклуба… из трех спортклубов. Теперь надо выделить лидеров — это будет костяк, управление, потом сделать веерную рассылку сочувствующим, где указать адрес сайта и группы соцсетей. И ежедневно пропадать в Интернете до двух-трех ночи, общаться с сочувствующими, чтобы на днях, чем раньше, тем лучше, организовать первое, пока неофициальное, заседание.

Ник покосился на часы: начало двенадцатого. Одному и до утра не справиться.

Постучала мама и, не дожидаясь ответа, вошла с телефоном:

— Никита, это снова тебя. Сумасшествие какое-то! Во что ты влез?

— Все нормально, мам. — Ник взял трубку. — Алло.

— Никита Викторович? Это Стас Кониченко…

— О, привет, Стас! Сможешь срочно приехать? Мне нужна помощь… Да? Тогда записывай адрес… — Договорив, Ник тяжело вздохнул и посмотрел в окно. Пока не ясно, получится ли его дерзкая задумка, а если да, то что выйдет в итоге.

Понятно одно: нужно устроиться в «Фатум», чтобы знать, как работает враг и что собой представляет.

Глава 4

ШПИОН

На этот раз Ником занялись настоящие кадровики. Тимура Аркадьевича он даже не видел, тихая и грустная Мария отвела новичка на шестой этаж и оставила в пустой — лишь стол и несколько стульев — комнате без окон. Так в кино обычно изображают допросные.

Через несколько минут, извинившись за опоздание, вошли двое в костюмах. Настолько серо-безликие, что сразу стало понятно: раньше работали в полиции или ФСБ. У одного из них были светлые, коротко стриженные усы, даже скорее щетина. Костюмы представились — выяснилось, что это безопасник с кадровиком. Нику выдали анкету для приема на работу, подробную, с требованием рассказать все про родных до седьмого колена, и вежливо попросили документы. Ник отдал паспорт, диплом, военник, свидетельства ИНН и пенсионного страхования. Костюмы занялись своими обязанностями, он начал заполнять графы.

Рука устала, но Ник справился. С ним почти не разговаривали, и он не задавал вопросов. Безопасник, улыбаясь в усы, предложил ознакомиться с договором и инструкцией. Ник глянул. Присмотрелся. Вскинул брови.

— Допуск по второй форме, — объяснил безопасник; заметив удивление Ника, добавил: — К государственной тайне.

— И что? — поразился Ник.

Он ожидал соглашения «о конфиденциальности» или «о коммерческой тайне», но никак не этого.

— Прочитайте внимательно. Если нет возражений — подписывайте согласие на проверку, заполняйте вторую анкету и подписывайте договор. Не согласны — на том и расстанемся.

— А чем мне это… грозит?

— В инструкции все указано.

Ник зашелестел страницами. Он уже всё решил, содержание инструкции не повлияло бы на его готовность работать в «Фатуме». Допуск к государственной тайне — значит, контора связана с властями, как он и думал. Отказаться, уйти — и позволить «Фатуму» с государством дальше творить беспредел, позволить мрази этой фашистской выползти из подполья? Ради чего? Такая подлость — из-за запрета на выезд за рубеж, из-за уголовной ответственности в случае разглашения?

И дальше люди будут гибнуть, террористы — по приказу взрывать вагоны поездов, а Ник — сидеть дома перед телевизором, предав всех: студентов, верящих в него, пострадавших, не знающих о нем. И самого себя.

Он всё подписал, заполнил вторую анкету, вручил ее безопаснику.

Усатый кивнул:

— Очень хорошо. Не все так страшно, как кажется! Родина велика, мест для отдыха много, дорога оплачивается. Надбавка к окладу — тридцать процентов. Опять же Родина не забудет своего героя.

Кадровик, покивав своему усатому коллеге, молча собрал документы, велел Нику следовать за ним и повел фотографироваться на пропуск.

Погрязнув в бюрократических ритуалах, Ник пропустил обед. Когда он прибыл в приемную Тимура Аркадьевича, за окном уже смеркалось.

Мария глянула на него покрасневшими глазами:

— Тимур Аркадьевич в местной командировке. Вы обедали, Никита?

— Нет, не успел.

— Давайте чаю попьем, — предложила она неожиданно неофициально.

Мария — референт члена правления, не последний человек в «Фатуме». О происходящем в конторе секретари и помощники зачастую осведомлены лучше всех. Ник улыбнулся по обыкновению криво и принял предложение.

Они спустились на третий этаж, длинным извилистым коридором пришли в буфет — уголок, отгороженный от гулкого простора столовой, уютный, с искусственными цветами на круглых столиках. Подавали здесь напитки и выпечку. Маша взяла себе чай с лимоном и сахаром, Ник набрал пирожков и попросил морс. Он успел отметить, что столовая велика, рассчитана не на одну сотню обедающих, а окна выходят на улицу Вавилова и на внутренний двор.

Маша отхлебнула чай.

— Вы сегодня грустная, — зашел издалека Ник. Нужно с ней подружиться. Он обязан с ней подружиться.

— Да… — вздохнула Маша и смутилась. — Извините. Не хотела об этом… Да, грустная… — Она опустила голову ниже и заговорила, будто обращаясь к чашке: — Вы же подписали документы, да? Значит, стали одним из нас. И скоро у вас ничего не останется, Ник, кроме «Фатума». Вы начнете задерживаться на работе, потому что дома никто не ждет. Вы будете откровенны только с сотрудниками — и то с оглядкой на их допуск. У вас по какой форме?

— По второй, — прошептал обалдевший Ник.

— А у меня по первой! — Она вскинула голову — щеки блестели от слез. — И даже личная жизнь… к черту! Не будет ее у вас, вне «Фатума» у вас ничего теперь не будет! Очень скоро не останется!

— Маша, перестань. — Ник решил не «выкать» плачущей девчонке, вытащил из зажима салфетку, потянулся через стол, вручил рёве. — У меня мама, брат и куча друзей. Куда это они денутся?

— Куда?! — На ее вскрик, тонкий, чаячий, обернулась буфетчица, и Маша прошептала: — У меня был парень. До вчерашнего вечера. До семи. На «Третьяковской»…

Холод продрал по спине, Ник хотел было расспросить, но осекся: уронив голову на руки, девушка плакала навзрыд. Ник пытался утешить ее, но на каждое прикосновение она только сильнее расходилась. Буфетчица вышла из-за стойки, приобняла Машу за плечи и велела Нику:

— Ступай работать. Я медсестру вызову.

Ник с трудом отыскал лифт и, воспользовавшись новым пропуском, поднялся на двадцать четвертый. Потоптался у двери в коридор, осмотрелся: камеры здесь замаскировать не пытались: раз, два… четыре. Ник сунул карточку — дверь открылась. В коридоре прохаживался охранник, типичный «шкаф». Окинул Ника взглядом, подвигал челюстью — видимо, насторожил его новенький, — но кивнул и отвернулся.

В приемной разрывался телефон внутренней связи, Ник метнулся к Машиной конторке, потянулся к трубке, но аппарат смолк. На столе царил рабочий беспорядок папки вперемешку с бумажками, стикеры с пометками, расклеенные по монитору. Внимание привлекла зеленоватая, слегка потрепанная папка с меткой «Для служебного пользования» и подписью: «Горелов Алексей Иванович». Несколько таких же папок, но поновее, выглядывали из-под нее. Не зная, чем себя занять, Ник поднял одну, вторую и остолбенел: «Каверин Никита Викторович».

Бросило в жар, потом в холод. Он воровато огляделся: видеокамер вроде нет, да и не место им здесь. Еще раз глянул на дверь и, превратившись в слух, с замирающим сердцем открыл папку. Как он и подозревал, это было досье. Начиналось оно с его бабушек и дедушек, их биографии давались кратко: где родились, учились, работали; помимо этого, сразу под фамилиями располагался рядок цифр, какие-то КП и КВ, показатели этих «К» то увеличивались, то уменьшались. Родителей Ник пролистал, нашел себя: дата рождения вплоть до секунды, рост, вес, диагноз: «послеродовая желтуха новорожденных». Первый год жизни, первая простуда, первые шаги. Неразборчивым почерком написано: «Мальчик развитый, подвижный, упрямый».

В коридоре зашелестела входная дверь. Идут! Как жаль — не успел! Ник сунул папку на место и метнулся к окну, бездумно уставился вниз. Щелкнула дверь в соседний кабинет.

Ник бросился к конторке, навис над столом, вынул свою папку, открыл ближе к концу, попав на отчет полугодовой давности, заверенный печатью: «КП продолжает неуклонно расти, на данный момент он достигает 85 %, при этом КВ остается низким — 8 %. Попытка нейтрализации не удалась, объект остался на прежнем месте работы, предложением устроиться в фирму Барановских пренебрег».

В памяти вспыхнула красавица Ленка, дочь банкира. Девчонка проходу не давала, с родителями познакомила, любила жутко, но была тупее пробки и в постели тоже деревянная. Если бы Ник женился, были бы у него и «бентли», и фирма своя, но не лежала душа к Ленке. Как почуял неладное, а выяснилось, это была «попытка нейтрализации».

Перевернул страницу: длинный список девушек, с которыми он спал. Бегло прочитал и криво усмехнулся: а ведь тут не все! Вот сегодняшний день, когда Ник устроился на работу, но папка не закончилась. Дальше были листки в файлах, исписанные мелким угловатым почерком. Ник открыл папку в конце, на предпоследней странице, и прочел:

В результате проведенной карательной операции от интервентов очищена территория Забайкалья. Пресечено возникновение оппозиционной партии, ее лидеры расстреляны. Вступил в действие «Закон о выборах», гласящий…

В результате кровопролитных боев с применением оружия массового поражения 10 % обитаемой территории России пришло в негодность, погибли 8 234 000 человек, примерно столько же получили ранения. Репрессировано порядка 170 000 тысяч недовольных режимом, 350 000 заключенных погибли в трудовых лагерях.

Из положительных моментов режима Каверина: восстановлено производство, запускается множество социальных программ, снизился уровень преступности, на фоне общемировой депрессии и многочисленных локальных конфликтов…

В замочную скважину вставили ключ. Ник дернулся, закрыл личное дело, прижал другой папкой и по возможности бесшумно скользнул на наблюдательный пункт, к окну. Кровь в висках колотилась так громко, что он не услышал шагов Маши. Обернулся, надеясь, что на нем не горит шапка, лицо не покраснело от волнения и голос не звучит фальшиво.

— Как ты? — прохрипел он и понял, что во рту пересохло и нужно попить.

Он смотрел на Машу и не видел ее, перед глазами стояло: «КП продолжает неуклонно расти». Неужели там — его будущее? Просчитанное или смоделированное?

— Живая, — ответила девушка и шмыгнула носом.

— Великолепный вид из окна, — проговорил Ник, уловил фальшь в собственном голосе и добавил: — Чувствуешь себя на вершине жизни.

— Это поначалу. — Маша села за конторку и бездумно вперилась в монитор.

«Скажи мне, что такое КП, скажи мне… Скажи!» — вертелось в уме, но Ник молчал. Даже если она специально оставила досье, чтобы он прочел, нужно принять правила игры.

Ник не сходил с места и даже не двигался. Появилось странное ощущение — он растет, поднимается выше и выше и сливается с чем-то огромным и могущественным. У него миллион рук, ног и глаз, он счастлив. Счастье переполняет его. Он — восходящее солнце. Лучи скользят по камням, деревьям, красят золотом скалы. Он хочет поделиться теплом с каждым. Раньше он был маленьким и жалким, страдал неврозом и мигренями, ему ни на что не хватало времени и сил. Теперь — хватит.

Вдох — выдох. Успокоиться. Ник видел — у него есть будущее, он верил в него и знал, что так и будет, он обойдет все «попытки нейтрализации», и наступит время, когда Опа и подобные ей бездари уже не смогут давить свободу своими задами.

Нику хотелось, чтобы всем, как и ему, в этот момент было радостно, а в первую очередь — грустной девушке с заплаканным лицом. Задыхаясь, он шагнул навстречу ей, и наваждение схлынуло, Ник снова стал маленьким, жалким и ничтожным.

Он очнулся, встряхнул головой, недоумевая, что это на него нашло. Будто кто-то дергал за веревочку марионетку-Ника, заставляя прыгать выше, еще выше, над декорациями. А теперь отпустил. И ничто не напоминает о леске и руке в черной перчатке там, наверху.

Что может один человек? Провести ладонью по Машиным волосам, уронить: «Не расстраивайся», — мелко, никакое сочувствие не притупит ее боль.

— Здесь есть прослушка или камеры? — спросил Ник одними губами.

— Нет, конечно же!

— Понял. — Он потупился. — На сегодня мой рабочий день закончен? Или все-таки введешь меня в курс дела?

— Вообще ты у нас еще не числишься. Но раз ты здесь, можно попробовать.

«Почему я, Маша? Почему ты сделала так, чтобы я прочитал свое досье? Что это дало тебе? Там нет ничего, что заставило бы меня мстить за твоего погибшего друга».

— Не будем пробовать. — Он кивнул на дверь Тимура Аркадьевича. — И поздно уже, и я не в штате. — Ник понял, что его несет, подошел к конторке и сказал: — Маша, если понадобится помощь, можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо. Я подумаю.

В дверь постучали, и, промокнув глаза платком, Маша крикнула:

— Войдите!

Ник освободил место худющей носатой женщине, похожей на Бабу-ягу в молодости. Женщина сунула под мышку папки с личными делами, расписалась в журнале и, окинув Ника цепким, оценивающим взглядом, зашагала к выходу.

Успел! А ведь мог бы не подойти к конторке, не сесть за стол… Тогда папки «случайно» попались бы ему в другой раз.

— Иди домой, Никита, — проговорила Маша. — Я в порядке. Ты просто меня еще в раздрае не видел. Я правда в порядке.

Покидая приемную, Ник не мог отделаться от ощущения, будто он что-то забыл. Тренькнул телефон, отчитавшись о сообщении. Вызвав лифт, Ник глянул на экран мобильного: пять непринятых от мамы. Значит, в приемной глушатся сигналы.

На улице, подняв воротник и повернувшись спиной к пронизывающему ветру, он перезвонил маме. Трубку она взяла тотчас и прокричала:

— Никита? Почему не отвечаешь? — Приглушенный голос сделался резким, истеричным, и Никита понял — беда. — Лешка в больнице, Никита… Как же мы упустили, проглядели, что он у нас наркоман, а? Чуть не умер, еле откачали. — Она судорожно всхлипнула. — Я только у него была — стыдно ему, отворачивается, как больной воробей, нахохлился. Съезди, а? А то на работе проверка серьезная, не отпускают. — Снова всхлипнула.

— Какой наркоман, мама, ты что?! Он все время за компом, как его угораздило? Попробовал, наверное, неудачно. Не волнуйся, я уже освободился, еду. Что-нибудь надо купить? В какой он больнице?

— В нашей, пятьдесят седьмой, терапия, пятая палата… Господи, да за что ж мне такое наказание?..

— Мама, тише. Я уже еду. Что купить?

— Ничего, сын… ничего. Я все сделала. Как же он так?.. Он же погибает у нас на глазах, а мы не обращаем внимания…

— Мама. Успокойся. Захожу в метро, тут связь плохая. Перезвоню.

У входа в метро на Ника нахлынули воспоминания: стон, крик, грохот, черный дым и терпковато-сладкий запах крови. Теперь он знает, как пахнет бойня. И знает, что не всех людей готов спасать.

Сглотнув соленый комок, Ник толкнул дверь.

Интересно, сколько должно пройти времени, чтобы воспоминания выветрились и обесцветились? Неделя, месяц, год?

К эскалатору тянулась очередь, Ник скрипнул зубами — так всегда, если куда-то спешишь.

Впечатления перемешались, и он впал в прострацию. Странные картинки проносились в голове: выжженная взрывами земля, пирамиды из вражьих черепов — апофеозом войны до самого неба; люди, море людей со знаменами, их глаза сияют, губы шевелятся, тысячи молодых, красивых лиц; тощий, бледный Лешка с воспаленными глазами шепчет: «Только маме не говори, ладно?»; озябший воробей нахохлился, поджал лапку, спрятав в перьях.

Чтобы попасть в палату брата, пришлось долго уговаривать постовую медсестру. Тетка попалась толстая, упрямая и бесчувственная. Ник уже начал терять терпение, но его спасла молоденькая санитарка. Побледнев, она ухватила толстуху за руку, потянулась и принялась эмоционально шептать ей на ухо. Медсестра приоткрыла рот, колыхнула брылями и буркнула:

— Идем за мной, только быстро…

Больницу Ник покидал раздерганный. Братишка оклемался, но выглядел как восставший из мертвых: бледный до синевы, с потускневшим взором. Завидев старшего брата, он скукожился, ожидая нотаций, но поняв, что ему ничего не грозит, рассказал, кто предложил ему попробовать «второй раз — бесплатно» — Глебушка из соседнего подъезда, подросток из состоятельной семьи, «серебряная» молодежь.

Ник разозлился внезапно и сильно. На жадных до взяток санитарок и медсестер, на задерганных врачей, воняющих дешевым табаком, на систему, год за годом выживающую из профессии лучших, чтобы освободить место посредственностям. А следом — на наркоторговцев.

Их не должно быть. И Ник решил сделать так, чтобы их не было. Вместе с решением приятное умиротворение окутало его.

Зазвонил телефон, незнакомый номер. Ник рявкнул в трубку:

— Слушаю!

— Никита Викторович, — проговорили приглушенным голосом рафинированного интеллигента. — Это Стас Кониченко, я… В общем, вы зря уволились, вы говорили, что, если мы захотим вас увидеть…

Надо же. Конь.

— Стас, сейчас не самое лучшее время. У меня брат в больнице — это раз. Два — новая работа, три — надо наказать уродов, которые сажают детей на иглу.

— Наказать? Так это мы с радостью! Куда подъезжать?

Ник улыбнулся правой половиной рта, представив, как Конь рвется в бой и бьет копытом.

— Так куда подъезжать?

— Стас, драки, скорее всего, не будет.

— Но ведь вероятность есть? — с надеждой уточнил Конь.

Ник мысленно прикинул, сколько ему добираться домой, и назначил ребятам время и место.

* * *

От метро «Парк Победы» Ник шел вдоль Кутузовского проспекта к Панораме.

Ползли в несколько рядов автомобили, горели фонари, мерцала реклама. В морозном воздухе удушливым облаком висел смог. Плитка, которой несколько лет назад выложили тротуар, обледенела, и ее еще отполировали снегоуборочной машиной. Ник шел осторожно, боясь поскользнуться.

Давно стемнело, сыпала мелкая крупа, он нарочно не надевал шапку — надеялся остыть. В сквере у Бородинской панорамы на лавочках сидела стайка ребят, над ними возвышался Конь. Бродил взад-вперед и разминал суставы, предчувствуя скорую драку.

Ника заметили, знакомые и незнакомые студенты повернулись, чтобы поприветствовать героя.

— Привет, — уронил он и принялся пожимать руки.

Семеро парней, включая Коня. «Волк и семеро козлят», — сыронизировал Ник и сунул в зубы сигарету. Он злился сам на себя: зачем мальчишек вызвал? Они тут совершенно ни при чем.

— Ну, чё, идем? — спросил Конь, хрустнув шеей.

— Ребята, вмешиваться в крайнем случае, — предупредил Ник и, все еще злой на себя, зашагал по парку к дому.

Студенты рассуждали о том, как много на Кутузовском памятников коням, и подкалывали Кониченко: смотри, мол, не геройствуй, а то поляжешь и тебя в бронзе отольют.

«Моя армия. Вершители истории, — сердито подумал Ник. — На пять лет младше, а такие дети. Вот они, люди будущего. А если призвать их к оружию — поднимутся? Или разбегутся по своим норкам, будут дрожать и надеяться, что их не заденет шальным осколком? А Македонский в их возрасте Азию завоевывал».

На скамейке возле второго подъезда заседал мелкий вэдэвэшник Гришка. Завидев знаменитого соседа, он вскочил и чуть ли не поклонился:

— О, привет, кореш! — Потряс руку Ника, с ребятами поздоровался и с ужасом посмотрел на Коня.

Ник выдержал паузу, выдохнул облако дыма и, глядя соседу в глаза, загасил сигарету о лавочку.

— Не в курсе, кто тут дурь продает?

Гришка затравленно огляделся, вытянул шейку и замотал головой:

— Наши — не, это точно. Баклан из соседнего дома приносит сюда в восемь вечера. А кстати! — Он перешел на шепот: — Глебушка, кореш твоего мелкого, употребляет. Смотри, как бы, глядя на авторитета, не того…

— Так уже полвосьмого! — радостно воскликнул Конь. — Мы его сейчас порвем!

Ник вскинул руку:

— Нет. Бить не надо. Надо вызвать наряд, а вы будете следить, чтобы дилер не скинул дурь. Ситуация ясна?

Конь разочарованно вздохнул. Парни переглянулись. Какие же они еще дети! А ведь только на пару лет младше Ника. Играют в «поймай бандита», им это в новинку. Один из студентов — Ник его не знал — вынул фотоаппарат, выставил режим видео и прошептал:

— Повторите, Никита Викторович!

Ник криво усмехнулся и сказал:

— Итак, никакого рукоприкладства. Сейчас я вызову наряд, потому что здесь продают наркотики детям. Это факт, всем известный, местный житель подтвердил. Сейчас мы у него спросим, его зовут Григорий, живет он в сорок третьей квартире. Оператор, ты не меня, ты Григория снимай!

Студент переключил внимание на Гришку. Тот ошалел, налился кровью, раздулся и произнес:

— Зуб даю, продают, каждый день в восемь вечера приходит этот… баклан, как звать, не знаю.

Дилер явился вовремя. Неприметный сутулый парень лет восемнадцати, с растрескавшимися в кровь губами и обветренным худым лицом. Глазенки бегают, руки трясутся, да и весь дергается под порывами ветра. Ник с ребятами сидел на детской площадке. Они как раз закончили обсуждать «партийные» дела.

«Не бить, — напомнил себе Ник, — нельзя его бить. Скоро приедет полиция». То же самое он повторил Коню. Но руки чесались, требовали крови.

Ник медленно выдохнул и подошел к барыге. Пока что — один. Наркоман дернулся, хотел сбросить дурь, но Ник перехватил его, вывернул локоть, с присвистом прошептал:

— Что, гад? Допрыгался?

Наркоман заныл неразборчиво, попробовал лягнуть Ника. Подоспели «щитовцы» и примкнувший к ним Гриша.

— Может, сунуть ему? — спросил Конь.

— Никаких «сунуть». Возьми мой телефон, набери «ноль два». А ты, дружок, давай рассказывай, как дошел до жизни такой, кто тебя сюда отправил и где этот «кто-то» живет.

— Да он тебя… — просипел барыга, — да я… Ничего не скажу.

— Значит, сядешь. Сядешь, сядешь, не лягайся. И будут тебя ломать. А потом ты научишься пить чефирь, зубы раскрошатся, выпадут, и станешь ты главным милашкой всего барака. Ну как? Молчишь? Конь, звони!

— Погоди. — Слышно было, как скрипят опилки в голове барыги. — Погоди, парень. Не вызывай. Блин, меня же уроют. Убьют же!

— Не успеют. Ты раньше сам сдохнешь от дури, — пообещал Ник. — Не ломайся, не девочка. Выкладывай.

Наверное, у барыги уже развилась энцефалопатия — по крайней мере его психологическое сопротивление Ник сломал безо всякого труда. Конь сунул кулак под нос дилеру, и тот раскололся.

Он рассказал все, что знал, честно выложил, где и когда встречается со следующим звеном цепи. Не с большой шишкой, а с продавцом дури, держащим микрорайон. Сдал и «коллег», работающих у окрестных школ. Передал Нику слухи о «бабке-дилерше» из девятого дома.

Конь записал все на диктофон.

— Отпусти, — ныл наркоман, — отпусти, обещал же!

— Стас, — Нику было все равно, что он обещал этой распадающейся личности, — звони в полицию. Сдадим клиента — может, он хоть жив останется.

Полицейские особого рвения не проявили. Ребята к моменту их прибытия скрылись в подъезде Ника, и тот передал дилера с рук на руки, продиктовав свои контакты. Информацию, полученную от барыги, оставил при себе: и ежу понятно, что менты куплены и в курсе происходящего. Без них придется разбираться.

Когда полицейские уехали, Ник устроил импровизированное совещание здесь же, на детской площадке. Гришку прогнать не удалось. Гопник с уважением косился на Коня и предлагал всем «дернуть по пиву». Ник смирился с его присутствием, как мирятся с назойливым тявканьем болонки.

Дальнейшие действия были просты и понятны: не полагаясь на ментов и не выжидая удобного случая, брать барыг. Обзвонить ребят из других районов, написать всем, вытащить на морозные улицы «щитовцев» и примкнувших (этим должны заниматься командиры ячеек). Проверить бабку-дилершу, завтра утром выставить у школ наблюдателей.

Шансов, что кого-то поймают, почти нет. Сегодня же все наркоманы округи будут в курсе, что барыгу схватили и он своих сдал.

Но распугать шушеру получится. И это будет только начало.

Информация ползла по Сети, командиры собирали своих бойцов, и Ник чувствовал, как тепло движения, радость творения, энергия бунта концентрируются на нем.

Глава 5

СРЕДИ ЧУЖИХ

По закону Нику полагалось еще две недели отработать в институте, но Опа не то чтобы навстречу пошла, а процедила сквозь зубы: «Не смею задерживать, господин лидер движения», — и швырнула на стол трудовую.

Ник шел знакомыми коридорами, заглядывал в аудитории — прощался. На кафедре философии сидел грустный Алексанян, олицетворяя тщету всего сущего.

— А-а, это ты, — протянул он, когда Ник открыл дверь, — а я думал, меня убивать пришли. В магазине в лицо шипят, студенты глаза отводят… А я даже не мусульманин! Впрочем, я всегда говорил: дальше будет хуже. Жди прихода фашистов к власти.

— Я две недели отрабатывать не буду, — сообщил Ник жертве национализма. — Все, трудовую забрал.

Алексанян поднял на него взгляд. Присмотрелся. Несколько раз моргнул. Ник заподозрил, что неприятности у него «на лице написаны».

— Что случилось? — Алексанян, до того сидевший на стуле, поднялся и положил руку на плечо Ника. — Что произошло, друг?

— Брат в больнице, — честно ответил Ник.

— Плохие шутки у тебя… Погоди, Лешка в больнице?! Ник, скажи, что ты шутишь! — Артур тряхнул его. — Скажи, что это неправда!

— Правда, Артур, правда. — Ник заставил себя улыбнуться. — Я справлюсь. Брата вылечим, а тех, из-за кого… В общем, разобрались.

Это была не то чтобы ложь, однако и не совсем правда: разбираться только начали, но сейчас, на волне ненависти к «нерусским», не нужно было втягивать в это Алексаняна. За Лешку Ник почти не беспокоился — пацаненок шел на поправку, раскаивался и боялся братского гнева и маминых слез.

— Ник, всё, что могу, ты же знаешь, всё сделаю! У нашей семьи есть деньги. Если надо — обращайся. Врачи за бесплатно лечить не станут, за бесплатно они и не подойдут к больному.

— Ты преувеличиваешь, как всегда. Но я обращусь, если что… Ладно, Артур, жизнь продолжается. И мне нужно на новую работу. Созвонимся!

Артур с силой хлопнул Ника по плечу — проявил дружеские чувства и южный темперамент.

Прозвенел звонок, коридоры опустели, и Ник покинул институт, ни с кем больше не попрощавшись.

* * *

Пассажиры нервничали. Час пик кончился, на кольце народу было немного, но в воздухе висело напряжение, такое сильное, что волосы на руках вставали дыбом. В полупустой вагон зашла девчонка в хиджабе,[2] заозиралась затравленно. Нику стало жаль эту восточную красавицу в синем платке, длиннополом пальто и с аккуратным чернобровым личиком. Девушка села на ближайшее к выходу место, поставила на колени дамскую сумку.

Пассажиры тут же начали отодвигаться. Пересела, бурча, бабка. Стайка студентов перебежала в другой конец вагона, оглядываясь на девушку. Старик, оторвавшись от газеты, отчетливо произнес:

— К стенке, к стенке таких надо! И на Соловки!

Логики в злобных словах не было — труп никуда не сошлешь, но Ник с ужасом понял: дед — vox populi.[3] Интересно, сколько таких девушек, безмолвных, не приученных оказывать сопротивление, избили и унизили за прошедшие полтора дня? Сколько черноволосых мальчишек пострадало?

И кто прикрывает фашистов? Какой твари могло прийти в голову вытащить это зло наружу, выпустить голодного зомбака из могилы? Тимур Аркадьевич, такой вежливый, интеллигентный… «Гитлер тоже не был дураком, — напомнил себе Ник, — харизматиком он был. Не ведись на внешность».

Что ж, «Щит» еще не в полной силе. Но Ник добьется своего, поставит организацию вровень с «Фатумом», взрастит противника.

«Из положительных моментов режима Каверина: восстановлено производство, запускается множество социальных программ, снизился уровень преступности», — вспомнил Ник строки из своего досье. Чуть выше в нем, правда, говорилось о тысячах репрессированных и миллионах погибших, но…

Это общество уже не исправить. Его нужно разрушить — и отстроить заново.

Если у Ника появится такая возможность, он не остановится перед жертвами. Девяносто процентов населения недостойны жизни.

На следующей станции девушка в хиджабе, с трудом сдерживая слезы, выскочила из вагона.

* * *

Охранник «Фатума», многозначительно указав на часы над турникетами, заметил:

— Опаздываете. Время входа фиксируется, за опоздание премию могут урезать.

— Да я пока не в штате. — Ник приложил к считывающему устройству карточку временного пропуска и, толкнув перекладину турникета, направился к лифтам.

В начале рабочего дня коридоры пустовали, сотрудники сидели по кабинетам. Ник поднялся на «свой» этаж. Интересно, Маша после вчерашнего срыва вышла на работу?

Вышла. Сидела за столом — над конторкой только макушка видна, — что-то печатала. Вскинулась, когда Ник открыл дверь.

— Привет! Вот, трудовую принес.

— Привет. — Маша вымучила улыбку. — Хорошо, ага, подожди минутку, я Тимуру Аркадьевичу скажу.

Она поднялась, и Ник заметил, что девушка накрашена и тщательно причесана, словно пытается внешним видом противостоять трагедии.

* * *

Все шло по плану. Вчера ночью в выпуске новостей Тимур Аркадьевич увидел фотографию своего нового подчиненного, Каверина. О развернутой им борьбе с наркоторговцами говорили после сведений о пострадавших в результате теракта, а потом пустили кадры с неофашистскими митингами. Достаточно высокий КП юноши, похоже, не стабилизировался, а продолжал расти. Но теперь Каверин в «Фатуме», и это не имеет значения.

Почти не имеет.

Сейчас Каверин обратится за помощью. Ему нужно лечить брата.

Никита сел в кресло и уставился поверх головы Тимура Аркадьевича на фотографию. Нет, Тимур Аркадьевич не поганил кабинет изображениями правителей — столь недолговечных и бессильных! За его спиной, между флагами, висел в простой рамке увеличенный черно-белый снимок рядового солдата Красной армии времен Великой Отечественной войны. Посетители думали, что Тимур Аркадьевич сентиментален и чтит память отца или деда. Отчасти они были правы.

— Поздравляю с трудоустройством, — начал разговор Тимур Аркадьевич. Спрашивать смысла нет — сейчас Каверин сам всё расскажет, такой уж у него характер — деятельный. — Мария введет вас в курс дела, кабинет выделят на днях, составите служебку в АХО,[4] заодно поучитесь. Прослушаете инструкцию по противопожарной безопасности и работе с секретными документами, Мария объяснит. В течение недели вы должны освоиться и приступить к исполнению своих обязанностей. У вас есть вопросы ко мне?

— Тимур Аркадьевич, — теперь Никита наконец-то смотрел на него, — мне неудобно обращаться, все же я — совсем новый сотрудник… Но у меня проблемы в семье. А когда речь идет о благополучии и жизни близких, человеку свойственно забывать о гордости. Мне очень нужна помощь.

Тимур Аркадьевич знал, о чем попросит Каверин. И все же тон мальчишки пришелся ему по вкусу. В меру откровенно, но без унижения, без лизоблюдства. Естественно, с таким соотношением КП к КВ юноша должен быть харизматичным. Его обаяние действовало даже на Тимура Аркадьевича.

— Мне нужен отгул на завтра.

Не этих слов ожидал Реут, но сумел сохранить лицо.

— Никита, — прочувствованно сказал он, — «Фатум» ни при каких обстоятельствах не остается равнодушным к судьбам своих сотрудников. И не важно, как долго вы работаете. Вы нужны «Фатуму», поэтому вам пойдут навстречу. Естественно, берите отгул за свой счет и улаживайте домашние дела.

— Спасибо, — криво, одной половиной рта, улыбнулся Никита, и Тимур Аркадьевич посочувствовал студентам, бредущим за этим юношей, будто стадо баранов: очарованию может противостоять лишь опыт, у студентов его нет. — Могу я идти?

— Естественно. Думаю, сегодня мы еще увидимся, поэтому не будем прощаться.

Когда дверь закрылась за Никитой Кавериным, Тимур Аркадьевич позволил себе смешок, чтобы подчеркнуть иронию ситуации. Единственный и самый благодарный свидетель твоей жизни — ты сам. И не нужно отказывать себе в приятных мелочах, в сладковатом послевкусии победы.

И только потом Тимур Аркадьевич связался с Главным. Белесые, непрозрачные глаза смотрели на него с экрана — Главный любил видеосвязь, но избегал личных встреч.

— Прошу уточнить прогноз по Каверину, — сказал Тимур Аркадьевич.

Главный медленно кивнул. Когда много лет назад Реут увидел это лицо впервые, он лишился дара речи. Сухая, будто пергаментная, кожа. Отсутствие мимики. Бескровная линия рта. И глаза под тяжелыми веками — белые, словно лист бумаги. С тех пор Тимур Аркадьевич привык к внешности Президента ООО «Фатум», Главного, Белова Романа Юрьевича.

— КП стабилизировался? — прокаркал Главный.

— Стабилизируется. Каверин под контролем, изменения плановые. Прошу уточнить прогноз в связи с вмешательством второго уровня.

— Прогноз будет уточнен, — буркнул Главный и отключился.

Вежливостью Президент не отличался никогда. Впрочем, Тимур Аркадьевич не обращал на это внимания. У него было куда больше причин для ненависти к Главному, бытовая грубость — сущий пустяк.

А с Никитой нужно что-то делать, и Тимур Аркадьевич знал, что.

* * *

В приемной работал маленький телевизор, стоящий на панели под самым потолком, звук Маша приглушила, но Ник уловил ликующие интонации диктора и присмотрелся: выпуск новостей.

— Маш, сделай погромче, — попросил он.

«В Москве набирает обороты движение по борьбе с детской наркоманией. Инициатором народного протеста, согласно информации из наших источников, выступил Никита Каверин, бывший преподаватель социологии. Руководство университета, где он работал, заявило, что Никита Викторович Каверин уволен сегодня утром по собственному желанию. Где на данный момент лидер студенческого движения — не известно».

Фотография — Никита у дверей универа в окружении студентов.

Фотография — Никита в аудитории, у доски.

Фотография — Никита рядом с Конем и Анечкой, это когда из полиции вытаскивали ребят…

Вид на всех снимках у Ника был одухотворенный, так и подмывало поверить: лидер!

«Студенты из разных вузов, объединенные общей идеей, ловят наркоторговцев, распространяющих отраву в школах и институтах, а также на детских площадках. Обычно этих мелких дилеров знают в лицо не только местные жители, но и сотрудники полиции, однако распространители остаются безнаказанными».

Конь — крупным планом. Грива растрепана, глаза горят потаенным светом. Рядом — последователи «новой идеи»; кое-кого из студентов Ник знал, но большая часть активистов — чужаки. В крепких руках Коня скукожился длинный тощий барыга с плаксивой физиономией законченного героинщика.

— Вот из-за таких мразей, — горячился Конь, сверкая очами, — наши младшие братья садятся на иглу! Из-за таких торчков! И короче, власти ничего не делают!

Да, оратор Стас тот еще. Ник поскреб в затылке.

«Министерство внутренних дел и пресс-служба полиции города Москвы пока воздерживаются от комментариев».

— Маш, выключи. — Ник почувствовал, что с него достаточно. — Вот ведь дети…

— Сочувствую. Теперь тебе покою не будет — интервью, журналисты в грязном белье начнут копаться. Сам-то что думаешь делать?

— Работать. Тимур Аркадьевич сказал, что ты введешь меня в курс дела. И служебку в АХО надо написать. Вот давай этим и займемся. А после обеда я, пожалуй, уйду.

Маша хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

— Спрячем головы в бумаги, как страусы — в песок? Не боишься, что лбы расшибем?

Ник с восхищением покачал головой. Хотел бы он быть столь цельной, несгибаемой личностью: у Маши умер друг, она подавлена и расстроена, но натура берет свое, и девушка ищет повод посмеяться.

До самого обеда Ник прилежно записывал под Машину диктовку порядок работы с документами и тонкости внутреннего устройства «Фатума».

— Теперь к твоим обязанностям. — Маша налила себе чаю с лимоном и сахаром, а перед Ником поставила чашку кофе. Они сидели за Машиным столом бок о бок, обложившись бумажками. — Раньше графики были на мне, теперь ими займешься ты. Вот, — она залезла во внутреннюю базу «Фатума» на компе и показала Нику, — регламент обработки. Сами тесты получишь в Управлении развития.

— Какие тесты? — Ник статистику не любил. Пусть статистика — основа работы социолога, он вслед за классиками считал ее лживой.

— Ну, в школах детей тестируют психологи. Младших — два раза в год, старших — каждый триместр. Потом студентов каждый семестр…

Это Ник знал и считал происками правительства — нужно же куда-то девать ораву психологов — на эту специальность учат в каждом первом вузе нынче, а в клинику психологи идти не хотят. Тесты отнимали время у студентов, часы у преподавателей и были бессмысленными, занудными, из сотен вопросов…

— Так вот, — Маша помешала чай ложечкой, — результаты тестов попадают к нам, мы их обрабатываем и берем на учет детей с КП выше сорока процентов и низким КВ.

— С чем? — Ник представил себе миллионы тестов, и ему поплохело, поэтому только через несколько секунд вспомнилось — у него этот КП высокий, в досье видел.

— С высоким коэффициентом пассионарности[5] и низким — виктимности,[6] причем последний показатель менее важен, — пояснила Маша. — Конечно, тебе не придется миллионы бумажек обрабатывать — на это Управление статистики есть, страшные люди. Трудоголики пуще меня. К тебе самые сливки попадут, те, что для зеленых папок.

Собственное личное дело, которое он видел у Маши на столе, было в зеленой папке. Ник приподнял брови, ожидая пояснения. Девушка протяжно вздохнула:

— Все тебе объяснять приходится! «Зеленые папки» — это досье пассионариев. Дошло?

— Не дошло, — решился Ник. — Льву Гумилеву я никогда не верил, Маша. Чушь псевдонаучная — фрики на марше, биоэнергетика, экстрасенсы, шапочки из фольги!

Маша рассмеялась. Она хихикала долго, наконец успокоилась.

— Но термин-то пригодился! Ник, для нас, «Фатума», пассионарий — человек, который ведет за собой других, прирожденный лидер. Как ты его ни называй, он обладает определенными качествами и делится ими с толпой. Теперь ясно?

Ясно не стало, но посвящать Машу в свои сомнения Ник не собирался. Тем более по беззвучному телевизору снова показывали Коня, с которым Ник вроде как поделился «определенными качествами», а точнее — идеями. Если сказать об этом Маше, она сразу вспомнит оставленную на столе папку. Специально оставленную, Ник в этом почти не сомневался.

— Ну и ладненько. — Маша хлопнула ладонями по столу и поднялась. — Пойдем перекусим, звонки я на Тимура Аркадьевича переведу. А то после обеда дурь эта, «тим билдинг». Станут нам, Ник, лапшу на уши вешать. Но той лапшой сыт не будешь…

* * *

После обеда Маша привела Ника в конференц-зал, как он понял, малый — всего-то на несколько сотен мест. В президиуме восседал хмырь с зачесанными на лысину редкими пегими волосами.

— Пранов, — шепнула Маша, — Леонид Ильич. Директор Управления контроля.

Передние ряды заполнялись юношами и девушками с блокнотами. Вид слушатели имели недовольный, заранее скучающий. Маша дернула Ника за руку, усадила рядом с собой на втором ряду. Маша всех здесь, похоже, знала, кивала, улыбалась, здоровалась — ни следа печали и тоски.

Интересно, у нее и правда друг погиб? Тогда куда исчезло горе? Где та девушка, рыдавшая в буфете? Маша улыбалась. Маша была сама приветливость.

— Начнем, — буркнул в диктофон Пранов. — Надеюсь, все в сборе. Сегодняшнее мероприятие посвятим агрессии в нашем маленьком государстве, — он подсмотрел в бумажку, — в нашей второй семье. В «Фатуме».

Пранов оказался отвратительным оратором — ему написали речь, полную труднопроизносимых слов и казенных оборотов, но Леонид Ильич порывался говорить от себя. И делал это из рук вон плохо. Вот у кого КП наверняка ниже плинтуса. Насколько понял Ник, подразумевалось, что собравшиеся секретари и помощники руководителей проникнутся идеями Пранова и сплотятся против общего врага — остальных сотрудников «Фатума».

В результате слушатели сплотились против оратора. Пранов чувствовал, что часть аудитории его тихо ненавидит, а вторая часть вообще засыпает, и постоянно повышал голос.

— Помните! — верещал Пранов. — Естественная агрессия индивида, направленная на его начальника, направлена на вас в первую очередь! Ведь вы — лица руководителей, их представители перед «народом»! Никто не желает вам смерти, но злость и ненависть аккумулируются и приводят к депрессиям и несчастным случаям. Вот тут, — он зашуршал бумажками, — у меня статистика. Помощники руководителей, секретариат — самые часто болеющие члены нашей команды. Вдумайтесь!..

— Он бредит? — шепнул Ник на ухо Маше.

Маша отвлеклась то ли от мыслей, то ли от сна с открытыми глазами, виновато заморгала, повернулась к Нику:

— Да нет… Все друг друга ненавидят. Статисты — управленцев, низшие — стоящих на ступеньку выше. Это нормально. У нас, наверху, еще ничего, а в управлениях секретарей сожрать готовы, считают дармоедами на высоком окладе.

— …Именно поэтому важно, — Пранов, улыбаясь, оглядел собравшихся, — дать выход агрессии. Управляемый выход. Жертвуйте меньшим, чтобы сохранить большее.

Ник вспомнил «плановый выход агрессии» и взрыв в метро. Меньшее? В голове не укладывалось, но параллель — вот она, хоть щупай. Та служебка была от Леонида Ильича Пранова, низкого толстяка с сизым носом и позорной лысиной. Внешность, оказывается, обманчива, вершители судеб напоминают рядовых колхозников… Меньшее?! Кровь, дым, крики, «очевидцы» с телефонами, вонючая бомжиха, открывшая Нику новую грань его характера: не всех готов спасать Никита Викторович Каверин, некоторых он с удовольствием убил бы.

Это — меньшее?!

Ник сейчас ненавидел Пранова, аж трясло. Маша заметила, положила руку на его колено:

— Успокойся. Потом поговорим. А то люди заметят, в Собственную безопасность стукнут, сразу Пранову доложат, а он знаешь какой злопамятный сморчок? Неприятностей не оберешься. Не люблю конфликтов.

Ник постарался дышать ровнее. И даже сделал вид, что записывает тезисы Леонида Ильича в блокнот. Но на душе было неспокойно. Ведь и сам Ник считал, что уничтожение части людей — меньшее зло. Плановое. Но уничтожать надо не всех скопом, а выборочно. Да и легко сказать: уничтожать… как дело дойдет — дрогнет ведь рука.

Пранов между тем закруглился, попросил задавать вопросы — ответом Леониду Ильичу послужило настороженное молчание. Собравшиеся проснулись, зашевелились, потянулись к выходу, зыркая друг на друга исподлобья.

До самого конца рабочего дня, составляя бумажки, помогая Маше, отвечая на телефонные звонки, Ник вспоминал ядовитые взгляды, которыми обменивались сотрудники «Фатума». «Вторая семья», ничего не скажешь. Постоянная слежка друг за другом и тихая ненависть.

Наконец, в шесть часов ровно, из кабинета выглянул Тимур Аркадьевич:

— Мария, кофе мне сделайте, пожалуйста, и на сегодня вы оба можете быть свободны.

* * *

— Ну как, Маша? — спросил у секретаря Тимур Аркадьевич, когда девушка поставила перед ним чашку с кофе.

— Всё в норме, Тимур Аркадьевич. Приспосабливаемся.

— Хорошо. Я очень на тебя рассчитываю.

Плечи Маши поникли, всегда энергичная, веселая, яркая, она походила теперь на собственную тень. Тимур Аркадьевич ее отчасти понимал. Все-таки Маша очень юна, особенно по сравнению с ним, и еще не может адекватно реагировать, предательство считает оскорблением, а не ходом в шахматной партии…

* * *

Ник позвонил маме узнать, всё ли в порядке у Леши. Мама отвечала растерянно, потом и вовсе замолкла.

— Никита, тут какие-то люди…

В трубке загрохотало, взвизгнула женщина, фоном донеслось:

— Кто вы такие? Что вам нужно?

Снова треск и грохот, теперь говорил мужчина:

— Прекратить! Руки на столы, всем оставаться на местах!

Прерывистые гудки.

Это еще что? Рейдерский захват агентства недвижимости? Нагрянул отдел по борьбе с экономическими преступлениями? Ник подбросил на ладони телефон и набрал Пашу: гудки, гудки… Трубку не берет. Почему, если он нужен, никогда не берет трубку?!

Хотя Тимур Аркадьевич отпустил Машу, она не уходила, что-то доделывала, сортировала бумаги.

Ник вышел в коридор, полчаса обзванивал знакомых и не очень и наконец выяснил: маму арестовали. Когда приходят с проверкой, под раздачу попадает бухгалтер. Ник уверен был, что мама не виновата, но закон есть закон.

Значит, необходим адвокат.

У Ника только один был на примете — старый черт с офисом в Кунцеве. Тип премерзейший, но деятельный, везде знакомые и свои люди. Ник записался на прием.

Вот и пригодился отгул.

Глава 6

ПОМОЩНИКИ

Исполнив секретарские обязанности, Маша накинула коротенькую шубку, поправила перед зеркалом прическу. «Надо же, как она легко одета», — подумал Ник, застегивая пальто и заматывая шею шарфом.

Маша обернулась:

— Тебя никуда подвезти не нужно? Домой не хочется страсть как.

Ник хотел отмахнуться. Он так и сделал бы, но Маша была нужна ему не только как друг, но и как ценный информатор. И в Кунцево тащиться на общественном транспорте далековато.

Спускаясь в лифте, правой половиной мозга Ник думал о маме и Лешке, левой — о плешивом лекторе Пранове. Несмотря на то что он никудышный оратор, семена сомнений, щедро посеянные пухлой рукой, проросли в тотальное недоверие. Вот он — дух «здорового соперничества»!

Маша стояла, погруженная в свои мысли. От прежней хохотушки не осталось и следа. На третьем этаже вслед за ней Ник перешел в другой корпус и снова оказался в лифте, идущем на минус первый, на стоянку, повторяющую подземные парковки торговых центров и супермаркетов.

Покопавшись в сумочке, Маша достала ключ сигнализации — пискнула машина. Будто завороженная, девушка направилась на звук, подвернула ногу и начала падать, но Ник схватил ее под локоть.

— Больно?

— Нормально, спасибо.

— Разве можно на таких каблуках ходить?!

Маша остановилась у маленького канареечно-желтого «Пежо-107», уселась на место водителя. Ник занял кресло рядом, надеясь, что ездит девушка лучше, чем ходит, и поменяла резину на зимнюю.

Маша вырулила со стоянки, выехала на улицу Вавилова и вскоре на Ленинский проспект. Стемнело, горели фонари, и шел мокрый снег, затрудняя движение и заставляя водителей нервничать.

— Маш, можно вопрос? — нарушил молчание Ник. — Людей с высоким КП берут на учет — и что? Что дальше?

Вздохнув, она пожала плечами:

— Честно? Не знаю. Мне кажется, их лишают судьбы. Как речки… Перекапывают русло, чтобы река текла куда надо…

До Кутузовского проспекта тащились еле-еле, а на самой Кутузе снова застряли. Машина двигалась рывками.

— Зря здесь поехали, — Маша совсем приуныла, — нам на Рублевку поворачивать, а она вообще стоит. Надо было…

Впереди резко загудели, остановились. Маша затормозила и выругалась зло и грязно. Ник покосился на нее — надо же, какие скрытые таланты…

— Ну что еще?! — в отчаянии отпустила руль Маша.

Они только проехали Триумфальную арку, впереди слева торчала стела на Поклонке — фигура Ники, нелепо подсвеченная снизу, напоминала раскорячившуюся бабу с толстыми ляжками. Здесь две части Кутузовского разделял газон, летом цветущий, сейчас — мокрый и неприглядный. И на нем бурлила толпа, переход выплевывал все новые и новые порции молодежи. Маша опустила стекло. Стало шумно.

— Это что, массовое поклонение героям войны двенадцатого года? — удивился Ник.

— Погоди, вон, видишь, у них транспаранты…

Ник присмотрелся и обомлел. Фашисты.

Тем временем агрессивная толпа, зигуя, повалила на проезжую часть, перекрыла движение. Ник понял, каково ядерному реактору перед взрывом, вдохнул-выдохнул, надеясь остынуть. Тысячеглазый, но совершенно безмозглый Аргус толпы клокотал злобой и выплескивал ее.

Шпана шныряла между машинами, заглядывая в салоны, отчетливо-яркая в оранжевом свете фонарей и белом — фар. Бритый парень с совершенно безумным лицом и глазами наркомана постучал по лобовухе, прильнул к стеклу. Увидел Машу, вывалил язык с пирсингом и облизнулся. Ник узнал его. Один глаз закрыт бельмом, второй — зеленый.

Бритый расхохотался.

Из «ниссана», стоящего слева, вылез пузатый коротышка и принялся обниматься со здоровенными скинами. Ник в очередной раз пожалел, что закон запрещает огнестрельное оружие. И одновременно возрадовался, потому что тогда он давно бы кого-нибудь пристрелил и уже сидел бы.

Разноглазый отвернулся, замахал руками, заорал, и его товарищи окружили «шестерку» впереди, вытащили слабо сопротивляющегося водителя в кепке-«аэродроме», повалили между машинами. Биты и монтировки заходили вверх-вниз. Маша отпустила руль и закрыла лицо руками.

В толпе зажгли фаеры.

Ник отстегнул ремень безопасности и выскочил на дорогу.

— Куда?! — крикнула Маша за его спиной.

Ник не обратил на нее внимания. Реактор взорвался. Ударная волна ярости понесла Ника вперед, он схватил за капюшон первого попавшегося фашиста, развернул и отвесил ему крюка, нацик распластался под колесами «шестерки». Ник поднял упавшую биту, перекинул из руки в руку и хищно оскалился:

— Что, суки, не ждали?

Он говорил с ними на их языке. Он всегда со всеми говорил на их языке.

Фашисты бросили несчастного кавказца и синхронно повернулись в сторону наглеца, который посмел вмешаться в их святое дело. Одновременно сглотнули. Все вместе шагнули вперед и замерли, выжидая. Ник сразу определил вожака — могучего детину с наколотой на лысине свастикой, — смотрел ему в глаза и не видел в них человека. Хищная, кровожадная гидра клубилась по ту сторону истины. Отруби голову — вырастет три.

Рядом с татуированным кривлялся разноглазый.

Гидра не спешила нападать. Ник лопатками чувствовал: за ним и над ним поднимается Нечто, не менее агрессивное и кровожадное, клокочет, бурлит и дает не силу, нет — безумие. Алое и горячее. И будто видна краем глаза леска, ведущая к крестовине в руке неведомого кукловода. Будто здесь, перед разъяренной толпой, не сам Ник, не один Ник.

Сейчас они за всё ответят, никакой «Фатум» не спасет.

Фашисты отступили, это показалось Нику естественным. Продолжая скалиться, он пошел на них. Кто-то схватил его за плечо сзади, Ник быстро развернулся, вскидывая биту, но узнал Машу.

— Ты что, спятил? Менты!!!

Наваждение схлынуло, Ник бросил оружие и юркнул в салон, напоследок глянув на кавказца: мужик не шевелился. Скины рванули прочь, но поздно: меж автомобилей замелькали люди в сером. Они не особо спешили ловить нарушителей спокойствия — можно же и огрести. А фашисты хлынули к метро, но по-видимому, путь был перекрыт, и они бросились в разные стороны, стараясь рассосаться по району.

Менты уже кого-то волокли, попутно наказывая дубинками за беспокойство.

Ника знобило. Он пришел в себя, сообразил, что сделал, но не удивился и не расстроился. Он знал: так было нужно. Если закроешь глаза, тебя всю жизнь будут преследовать уроды с битами. Им можно безнаказанно убивать и насиловать, а ты сиди утирайся. И кто ты после этого?

Ник заглянул в бездну, и у него закружилась голова. Он коснулся запретного и понял, что его жизнь бесценна, но если он умрет, все только выиграют. Потому что за Ником — невидимый кукловод, возможно им же порожденный.

И еще понял, зачем делают «плановый выброс агрессии». Агрессия — ядерный реактор, готовый взорваться в любую минуту, его нужно постоянно охлаждать. Но кто ответит за жертвы?

Зубы отбивали дробь, Ник спросил, тщательно выговаривая каждое слово:

— «Фатум» к этому причастен?

Он знал ответ наперед и хотел проверить только Машину реакцию.

Маша надула губы и не отвечала. Наконец снизошла:

— Не во всем виноват «Фатум». Я не знаю. А вот ты виноват, псих ненормальный!

— Извини. — Ник нахохлился и обхватил себя руками.

Маша продолжила:

— Интересно, все пассионарии — психи? Не знаешь, есть ли тут объезд? А то до ночи проторчим.

* * *

Перед входом в цоколь светилась вывеска: «Бюро адвоката Карла Домбровского». Кучерявые малиновые буквы имитировали курсив.

Маша зашла вместе с Ником.

Дверь была не рада посетителям и открылась с трудом. Секретарь, средних лет блондинка в вишневой блузе, стоявшая возле ксерокса, вымученно улыбнулась. Трое хмурых парней, оккупировавших кожаный диван, зыркнули с ненавистью. Ник окинул взглядом приемную: коричневые кожаные диваны с резными ручками, два тронообразных стула, на стенах — дипломы, всячески восхваляющие Домбровского, на единственном кресле под огромным фикусом — неподвижная, похожая на манекен молодая дама.

— Здравствуйте, — проговорил Ник. — Мы к Карлу Григорьевичу, по записи.

— Секунду… — Секретарь вынула распечатки, положила их на стол, заглянула в журнал. — Каверин?

— Никита Викторович. — Ник со ступеньки шагнул на пол, Маша последовала за ним.

«Не уезжает — значит, ей поручено следить», — подумал Ник, снял пальто и повесил рядом с женской дубленкой.

— Подождите, он примет вас, когда освободится, — проговорила блондинка.

Один из хмурых парней цыкнул зубом и уставился на Ника.

Из кабинета директора выскочила пышная женщина с трехэтажной прической и заполнила собой комнату: оттоптала ноги даме-манекену, толкнула Ника, протаранила и прижала к стенке Машу. Надевая дубленку, задела кого-то из парней. Когда начались пререкания, Ник уже здоровался с адвокатом:

— Добрый вечер. Я Каверин, мне назначено.

Адвокат — молодящийся подтянутый мужчина лет пятидесяти, растянул тонкие губы в улыбке, беззастенчиво осмотрел Ника, скользнул взглядом по его обуви, вскинул бровь и указал на стул:

— Присаживайтесь. Излагайте суть проблемы.

Ник сдержал злость, скопировал неестественную улыбку Домбровского, развалился на таком же, как у хозяина кабинета, стуле-троне и заговорил с деланым возмущением:

— Вы меня не узнаёте?

Он с удовольствием отметил, как ухоженные пальцы сжали «паркер» и покраснела морщинистая индюшачья шея, которую не спасли омолаживающие уколы. Продолжил Ник с задором, рассказал все как есть, не давая воли чувствам, словно дело его не касалось, и выжидающе уставился на адвоката.

Из Карла попёр Григорьевич. Он и раньше царил на тронах, на дипломах, развешанных вдоль стен, на резных подлокотниках и золоченых ручках, сейчас же он просто фонтанировал. Домбровский дергал черными (Ник подозревал, выщипанными и окрашенными) бровями, покусывал губу и старался не смотреть в глаза. Изредка он вставлял реплики и давал неожиданно дельные советы.

— Узнаю. Публичная персона. Значит, так, молодой человек. Попытаюсь сделать все возможное, приступлю уже завтра. Возьмите мой телефон, — он протянул визитку. — Позвоните после двенадцати. Устрою вам свидание и все выясню. Так что не волнуйтесь. Единственное, о чем вам придется поволноваться, — деньги. Вы должны будете внести хотя бы тридцать тысяч, то есть половину суммы.

А вот теперь он вперился со злорадством. Не хочется ему этим делом заниматься: беготни много, денег мало.

— Я и так сделал вам скидку. Потому что очень уважаю общественных деятелей, — заявил Домбровский.

— А я уж удивиться собрался — чего так дешево? Спасибо, Карл Григорьевич, что вошли в мое положение! — бодро сказал Ник. — Завтра обязательно позвоню, до свидания.

— До свидания, — кивнул Домбровский и поправил галстук.

Маша вскочила в приемной со стула, увидев Ника, и с крайней степенью озабоченности спросила:

— Ну что?

Он ответил уже на улице:

— Мерзкий тип, но дело знает. Спасибо, что подвезла, теперь мне надо к мелкому в больницу, собрать передачу маме, но прежде — домой. Как думаешь, что надо сделать, чтобы это закончилось?

— Видимо, переродиться. Или умереть. Хотя, если бы смерть что-то решала, вас попросту перебили бы. — Маша вздохнула и добавила с ненавистью: — Садись, я не хочу домой. Мне там пусто и больно, и стены давят. Приходишь туда и понимаешь: ты — ходячий труп. А так не просто кручусь белкой в колесе — помогаю вроде, отвлекаюсь, чувствую себя живой.

Ник решил ей поверить.

* * *

Кониченко, вызванный «срочно, прямо сейчас» к Нику домой, жевал бутерброд и хмурился.

— Никита Викторович, — проговорил он с набитым ртом, — я не знаю, кого туда можно того. Это ж надо разбираться. И чтобы по телевизору не показывали. И чтобы не докопались, что от нас, но проверенный человек.

— А ты подумай, — настаивал Ник, — ты работаешь непосредственно с людьми, я «на местах» вообще никого не знаю, да и некогда мне. Только не девушку и не ребенка.

Конь вздохнул, проглотил остатки хлеба с колбасой и потянулся за новым бутербродом.

— Антифа не пойдет. Леваки какие-то чумные, Никита Викторович, честное слово. Из них шпионы — как из дерьма пули. Всех нерусских отметаем… Есть хороший парень, но еврей.

— Не то, думай, Стас, думай!

Внедриться в стан врага, следить за фашистами изнутри — все, что оставалось Нику. От молчавшего два дня Паши пришел холодный официальный ответ: видеозаписей, о которых говорил Ник, не существует, разноглазого скина на месте теракта никто не видел, и вообще, «такое дело, Ник, не могу пока тебе содействовать, потом созвонимся, пива попьем».

Трубку «друг» не брал до сих пор.

Доказательства оставались у Ника на руках, но даже поднятый в Сети вой натыкался на холодное молчание власти. И содействие «Фатума».

Стас повел плечами, будто стены кухни жали ему. Уставился на старую пластиковую люстру.

— Ну есть один. Не из нашего универа. По группе старший. Третьекурсник, с мозгами, мы тут с ним за историю спорили. На вид — ботаник, но такой, не задрот. Подойдет?

— Досье на него есть?

— У меня точно нет, может, по его универу кто собирал… Никита Викторович, вы так требуете, чтобы сразу прям вот все было, а мы же люди. Мы вам этого разноглазого найдем, чего искать… Но досье, картотеки — ну нету пока!

— Понятно. Ты ешь, Стас, не стесняйся.

Семейные проблемы выбили Ника из колеи, он на два дня ослабил вожжи, и «Щит» оказался лишен руководства. Стас, конечно, юноша деятельный. Он всех организовал на отлов наркоторговцев, но ничего не предпримет без приказа. Вот, пожалуйста, личных дел нет. Кто в организации — пойди разберись. Может, внутрь уже пролезли и шпионы из ФСБ, и шпионы от нацистов.

— Есть у тебя в помощниках толковая девочка? Ну вот хотя бы Аня Батышева. Чтобы в бумажках рубила? Вот и запряги ее. Пусть составит на всех досье, вопросы для анкеты я тебе сегодня скину. И все эти файлы должны храниться по ячейкам, у тебя и у меня. Понял?

Стас вздохнул. Бюрократия была противна его существу. Ник понимал это, но понимал также, что четкая структура — залог продвижения вперед. Останься «Щит» раздолбанным движением — его смели бы сию секунду.

И так очень любопытно, почему власти не трогают незарегистрированное движение и его лидера.

* * *

Передачу для мамы — продукты и предметы первой необходимости — Ник упаковал в коробку и взял с собой на работу еще утром. Потом позвонил Домбровскому, условился встретиться недалеко от станции «Марьино», на автобусной остановке, оттуда удобнее всего добираться в женский СИЗО № 6.

Ник надеялся, что уладит все семейные дела в первой половине дня, а потом посвятит себя «Щиту». Вчера он составил подробные анкеты, и уже сегодня их должны были «спустить» в первичные ячейки.

На остановке Ник сразу же набрал адвоката, Карл Григорьевич ответил, что «скоро будет». Что значит «скоро» для старика, который колет ботокс и красит брови и волосы, сказать было сложно, Ник решил рассчитывать на лучшее.

Сновали туда-сюда маршрутки, люди толкались, осторожничали, чтобы не поскользнуться на первом льду. За угловатым, словно вытесанным из камня, кинотеатром начинался спальный район — высотки, высотки, высотки. Ник покосился на представителя вида «гопник обыкновенный», сидящего на корточках у бордюра: треники, остроносые туфли, «барсэтка» и «кэпка» в наличии, только четок не хватает. И откуда здесь столько отбросов? Симпатичный ведь район.

Гопник заметил пристальное внимание чужака, пожевал губами, сплюнул и отвернулся. Ник тоже отвернулся.

Подъехала синяя «импреза», медленно опустилось стекло — за рулем был Домбровский. Ник поздоровался, сел рядом, пристегнулся.

Адвокат сразу приступил к делу:

— Контора, где работала ваша мама, молодой человек, занималась, во-первых, отмыванием денег, во-вторых, хищением. Это по версии обвинения, ничего пока не доказано.

— И чем это может обернуться? — спросил Ник. — И почему сразу в СИЗО? Это же не убийство, не разбойное нападение.

— Обвинение предъявлено, статьи серьезные, предусматривающие наказание от штрафа до лишения свободы. Но… — Карл сделал театральную паузу. — Я разговаривал с вашей мамой, обвинение можно легко развалить, я буду ходатайствовать, чтобы Юлию Васильевну выпустили под подписку о невыезде или под залог. Кстати, свидания в СИЗО разрешены два раза в месяц, можно писать письма сколько угодно. Вы всё сделали, как я советовал?

Ник кивнул:

— Сделал.

Постепенно высотки сменились унылыми пятиэтажками, за ними мелькали заборы промзоны. «На следующем повороте поверните направо», — проговорил навигатор. Домбровский воспользовался советом и выехал на дорогу с однополосным движением. Теперь заборы были с двух сторон.

Ехали недолго. Вдалеке замаячили церковные купола и грязно-бежевое здание, одновременно похожее на цех, крепость и конгломерат водонапорных башен.

— Это и есть шестой следственный изолятор, женский, — объяснил Домбровский и припарковался рядом с зеленой «дэу» у буро-красного забора. — Извольте выйти, молодой человек. Ценные вещи лучше оставить в машине. Паспорт, надеюсь, вы удосужились взять?

Ник кивнул, прихватил пакет с передачей. Домбровский повел плечами и направился к одной из «башен» со стрельчатыми бойницами окон.

— Следуйте за мной.

КПП располагался за металлической дверью, внутри «башни». Серая женщина в форме взяла паспорт, записала посетителей, созвонилась со «штабом», кивнула телефонной трубке.

— Ожидайте, вас проведут.

Ник сглотнул. Ощущение было премерзейшее, будто его самого посадили. Скрипнула дверь — явилась женщина-лошадь с кустистыми бровями и малиновой помадой на огромных губах. Ростом она была почти с Ника — выше метра восьмидесяти, это точно.

— Ну чё, идем? — спросила стражница командирским тоном.

Пришли в комнату без окон, из всей мебели — стол с какими-то бланками, стул и весы. И молоденькая девушка в синей форме.

— Здравствуйте. — Глядя на Ника, девушка улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки. — Давайте сюда передачу, нужно взвесить.

Ник поставил пакет на весы.

— Пятнадцать килограмм! — торжественно заключила девушка. — В месяц можно передавать не больше тридцати. Теперь нужно посмотреть.

Ник вынул коробку и поставил на стол.

— Ой, забыла! Нужно заполнить бланки в трех экземплярах. Извините, я тут совсем недавно. Бланки вот. Ручка. Пишите.

— Как вас зовут? — спросил Ник как бы случайно.

— Оля, — снова улыбнулась девушка и поправилась: — Лейтенант Ольга Зотова!

— Ольга, когда я увижу подозреваемую?

— Когда мы закончим. Я должна посмотреть передачу, а вы переписывайте вещи, как в посылке.

Процедура заняла около получаса. Карл Григорьевич, для которого не нашлось стула, мерил шагами комнату и дергал шеей, как крупная больная птица. Ник изо всех сил кокетничал с Олей, надеясь хоть так обеспечить нормальное отношение к матери. Добравшись до упаковки женских прокладок, Ольга зарделась, но все равно вскрыла и прощупала каждую. Ник сглотнул и отвернулся.

Подписав все три бланка, он поднялся. Адвокат нервно поправил галстук.

— Ну чё, готовы? За мной, — проговорила лошадь.

Комната свиданий была разделена стеклянной стеной на две половины. Ник сел, осмотрелся, провел пальцем по телефону — на вид обычному, советского образца. Ник всегда дурел в бюрократических конторах, здесь же чувствовал себя совсем пришибленным.

Наконец привели маму. Ник вскочил. Мама испуганно глянула назад, на закрывающуюся дверь, метнулась к стулу, уселась, сцепила руки и плотно сжала колени. На ней был перекошенный рабочий костюм. Наконец она сфокусировала взгляд на Нике. Ее широко распахнутые карие глаза запали, покраснели, веки обвисли, она осунулась и постарела.

— Никита, мой ты мальчик… — донеслось из телефонной трубки. — Как Лешенька?

— Нормально.

В трубке затрещало, мама шевелила губами, но ее не было слышно. Ник положил и снова снял трубку.

— Повтори, повтори, я не слышала…

— Все хорошо. Сказали, через пару дней будет как новенький.

Мама бесцветно улыбнулась, и губы ее задрожали. Ник заметил, что она прячет испачканные чернилами пальцы. Представил грубую конвоиршу, ведущую его мать, дающую ей затрещины: «Пшшла! Чё ты телишься, быстрее давай». Представил, как ее обыскивают, снимают отпечатки пальцев. Представил двухъярусные кровати и застоявшуюся сырость, испитые рожи сокамерниц и серые или — еще хуже — грязно-бежевые стены изолятора, и прикусил губу.

Он сделает все возможное, чтобы ее вытащить. Добудет денег. Устроится на три работы. Он придумает что-нибудь, обязательно придумает! Пашку из-под земли достанет. Друг называется — трубку не берет, когда нужен!

— Я тебе принес еды и вещей немного. И кофе твой любимый, я знаю, ты не можешь без кофе. И пару шоколадок. Мама, я тебя отсюда вытащу. Адвокат говорит, ничего серьезного. Вы уже всё обсудили? Может, его пригласить? Он здесь, без него могли и не пустить — порядки такие…

Зажмурившись, мама мелко затрясла головой:

— Нет-нет, не надо. Все будет хорошо, ты только не переживай, сынок, возьми деньги, если понадобятся…

— Уже взял. Я нашел хорошую работу — на четыре тысячи долларов, с возможностью карьерного роста…

Ник долго нахваливал новую работу, а сам смотрел на побелевшие костяшки кулаков матери и понимал: она держится из последних сил. Действительно, не дослушав его, она сказала:

— Я так и чувствовала: беда не приходит одна. Леша, теперь вот… А я же ничего такого не делала, ничего не нарушала! За что они меня посадили? — Мать сорвалась на крик, потом протяжно всхлипнула и разрыдалась.

Ник поджал губы и с ненавистью уставился на телефонную трубку. Рыдала мама долго, потом успокоилась, извинилась.

Беседа не клеилась. Ник понимал: нужно разбить стекло, шагнуть к маме, обнять, чтобы она выплакалась, почувствовала поддержку и заботу. Но нельзя — изоляция. Да еще проклятый телефон трещал и щелкал, и половину слов разобрать было невозможно.

Когда время свидания подошло к концу, мама занервничала, у нее задергалось веко. Ник попрощался и направился к выходу. Не было сил смотреть, как ее уводят насильно.

Домбровский подвез Ника до Марьина и пообещал сделать все возможное. Ник не видел его и не слышал. В ушах хрипел проклятый аппарат, а перед глазами была осунувшаяся, постаревшая мама. А ведь это из-за него она пострадала. Из-за коэффициента пассионарности, будь он неладен, и сказочного режима Каверина.

Ник позвонил Паше — за последние несколько дней он столько раз это делал, что получилось автоматически. На этот раз Паша снял трубку и проговорил совершенно неживым голосом:

— А это ты? Слушай, Ник… Такое дело. Не могу я тебе помогать, понимаешь? Ты в такое влез… Извини, друг. Правда, прости. Не могу, жить хочу, у меня же Кира маленькая совсем. Ты ведь получил мое письмо?

— Да ничего, — буркнул Ник. — Я понимаю.

Он понимал Пашу умом, понимал, что сам сейчас подставляет под удар близких, уже подставил и маму, и Лешку. Но предпочитал трепыхаться, взбивать окружающее дерьмо в подобие масла.

Ник спустился в метро и поехал к Лешке.

И только затем — на собрание «Щита».

* * *

Ник арендовал зал сегодня утром. Не сам, конечно, через доверенных лиц. Это оказалось неожиданно просто и дешево — тренинговые и лекционные помещения сдавались по всей Москве.

Ник опасался, что зал останется пуст, что командиры и их помощники забьют на выступление. Нет, вот они — ряды полны, и кто-то сидит в проходе на полу. Здесь и ребята из спортивных клубов, и антифашисты, и активисты развалившихся марионеточных партий — те, кем подтерлись и выбросили на помойку. В основном молодежь, но попадаются зрелые мужчины и люди преклонных лет. Их привело отчаяние. Они пришли за новой верой, пока настороженные и недоверчивые, но когда они поймут, что их никто не собирается обманывать, — получат ее. Люди не так глупы, как их рисует власть, и должны отличить ложь от истины. И на нем, Нике, ответственность за доверившихся ему людей.

На входе и у сцены дежурят телохранители — друзья Коня по спортзалу, обыскивают пришедших. Не забыть бы извиниться — меры безопасности, не знак недоверия.

Настороженное молчание повисло в воздухе.

— Друзья! — Ник постарался заглянуть в глаза каждому. — Я разделяю вашу ярость. Я разделяю вашу жажду мести. Я видел жертв теракта — их боль не утолить ничем.

— Кровью! — крикнули из зала.

Ник поднял руку, останавливая прибой шепота.

— Кровью? Но если мы прольем кровь — многие из нас погибнут. Подумайте, друзья, готовы ли вы осиротить своих родителей?

— А что, сидеть и ждать?

— Нет! — крикнул Ник. — Мы не будем сидеть! Но никто из нас не погибнет напрасно! Мы будем разрушать! Мы будем строить! На обломках старого мира мы воздвигнем новый мир, мир, устремленный в будущее!

— Сначала — разрушить старое!

Ник взглядом поискал крикуна, но не нашел. Вот ведь неугомонный. И они слушают, они соглашаются… Ничего. Повернуть реку гнева. Оседлать цунами. Лететь на вихре.

— Сначала необходимо собрать все силы. Подготовиться. Выйдем на улицы — и что? Нас сметут. Неосмотрительность — наш враг, но враг не единственный. Все зло, вся несправедливость этого мира направлены против нас. Я не удивлюсь, если враги есть и в этом зале. Вы готовы поддаться на провокацию?

— А что, теракт — провокация? Теперь это так называется? — Он все-таки поднялся со своего места, нескладный чернявый пацан. Огляделся в поисках поддержки.

— Провокация — призыв идти и крушить, не думая о последствиях. Не имея цели. Ведь месть — не цель. Надо бороться не с последствиями, а с причиной. Причина — коррумпированное, эгоистичное государство. Наши идеалы просты: нет — коррупции. Воруешь — сиди в тюрьме. Фашизм не имеет права на существование. Каждый должен работать на совесть: священник ли, полицейский, врач. Этого мы добиваемся. Этого мы хотим. Вы убьете рядовых преступников, и вас посадят в тюрьму. Цельтесь выше. В голову! В голову несправедливости!

— Так дайте нам возможность выстрелить!

— Дадим! — Ник прижал руку к сердцу. — Дадим, но потерпите немного! Мы замахнемся и ударим! Нельзя бить без замаха!

В зале стало тихо. Чернявый сел. Ник лихорадочно соображал, где же, в чем же он ошибся.

— А если, — голос был другой, — если мы завтра устроим акцию? Всероссийскую акцию протеста? Против фашизма? Против коррупции? Если мы выйдем на улицы — где будете вы, Никита Викторович?

Он знал, какого ответа ждут люди. И чтобы не потерять их доверие, не бросить их на произвол судьбы, ответил:

— Я буду с вами, друзья!

Гром оваций оглушил Ника, он обвел взглядом сияющие лица и среди воздетых к потолку рук увидел Коня — тот стоял почти у самой сцены и аплодировал громче всех.

Глава 7

РУССКИЙ БУНТ

В воскресенье рано утром, когда на улице еще царила непроглядная темень, Тимура Аркадьевича Реута разбудил телефонный звонок. Жена заворочалась рядом (сколько ни предлагал ей Тимур Аркадьевич перебраться в отдельную спальню, жена не соглашалась).

— Ну кто там еще, Ти-има?

— Спи. — Тимур Аркадьевич взял с тумбочки телефон, сунул ноги в тапки и прошлепал в кабинет.

Аппарат верещал, не затыкаясь. Судя по номеру, звонил директор Управления статистики, и это в сочетании с шестью утра выходного дня сулило неприятности.

— Тимур Аркадьевич, извиняюсь, что побеспокоил, — устало проговорил подчиненный. — Мы с Прановым всю ночь на рабочем посту. Позавчера, помните, стихийные демонстрации были? Выброс агрессии инициировать не удалось, слишком высокое напряжение. Пранов считает, что ситуация вышла из-под контроля!

Реут, до конца не проснувшийся — ночка была та еще, женушке захотелось любви и ласки, пришлось отрабатывать, — стоял в своем кабинете и смотрел за окно. На сад ложился снег — уже не первый и, может быть, до весны. Где-то у соседей взлаяла и тут же замолчала собака. Поселок спал, и Тимура Аркадьевича тянуло в постель. Он приказал себе встряхнуться, посмотрел на фотографию красноармейца — копия ее висела в «Фатуме» на стене. Напоминала. Подхлестывала.

Такими безнадежными, черными утрами Тимур Аркадьевич ощущал груз прожитых лет и непосильность борьбы. Давно пора сложить руки и лечь в гроб.

Не дождутся.

— А почему Пранов сам мне не позвонил? Боится?

— Что вы, Тимур Аркадьевич! Просто он заснул. Прямо сидя. И я не хочу его будить… — Статист замялся, и Реут понял: вот сейчас ему скажут самое главное. — Тимур Аркадьевич, я считаю, что есть дополнительный дестабилизирующий фактор. Неучтенный. То есть учтенный, но мы не рассчитывали… Да, это вина моего управления, и я готов…

— Что за фактор-то?

Тимур Аркадьевич уже знал ответ, заранее, за секунду до того, как статист промямлил:

— Пассионарий. Каверин.

Подчиненный убеждал Тимура Аркадьевича в правильности своих выводов, приводил аргумент за аргументом. В принципе, верные: наличие столь мощного пассионария всегда дестабилизирует обстановку. Вот и сейчас в присутствии мальчишки обостряются проблемы общества, как у детей врачей лезут самые экзотические болячки. И удержать Каверина в узде не то что трудно — невозможно.

Директоры управлений сделали правильные выводы. Они в одном промахнулись.

Руководство «Фатума» и лично господин Президент, Главный, прекрасно знают, чем грозит присутствие Никиты Каверина в обществе. И принимают свои меры, о которых директорату знать необязательно.

— С Кавериным работаем, — откликнулся Тимур Аркадьевич. — Его КП, по прогнозам, должен снизиться в ближайшее время. Извини уж, гражданин Овсянин, мимо тебя прошло, на самом верху вопрос решается.

— Понял, — приуныл статист. — Значит, взрыва не избежать? Мы же не удержим…

— Не удержим, — согласился Тимур Аркадьевич, глядя на свой сад. — Готовьтесь разгребать последствия. А лучше ложитесь поспите, последуйте примеру Пранова. Потом не до сна будет.

* * *

Ник проснулся от того, что хлопнула входная дверь. Этого быть не могло: Лешка еще в больнице, мама в СИЗО. Ключи есть у соседки, но вряд ли она приперлась. Воры, что ли? Ник сунул руку под кровать, ухватил фомку, старый, дедовский инструмент. И в одних трусах, с железкой в руке высунулся в коридор.

Мама стояла у зеркала и медленно разматывала шарф. Щеки ее блестели от слез. Ник уронил фомку с диким грохотом, снизу тут же залупили по батарее.

— Ма?..

— Не хотела тебя будить, — мама обернулась к нему, — думала, тихонько вернусь, помоюсь, завтрак приготовлю, а ты отоспишься. Видишь, ни свет ни заря, в выходной день выпустили. Правильно твой адвокат говорил: дело-то «дутое», я ничего не нарушала… — Она всхлипнула. — Только как я это теперь объясню, кто меня на работу возьмет?

— Мам… — Ник подошел к ней, такой маленькой, обнял, позволил уткнуться холодным носом в голую грудь. — Мам, я же теперь работаю. Отправим тебя с Лешкой в санаторий на пару недель, а там видно будет. Мам, все хорошо. Бухгалтеры часто под раздачу попадают. Ма, ну чего ты? Ну хорошо все, ты же дома.

Она плакала, и у Ника щипало в носу Ник, не останавливаясь, рассказывал, как все сложится замечательно, Лешку скоро выпишут, тех, кто ему наркотики продал, посадили уже, справедливость торжествует по всем фронтам, а в холодильнике со вчерашнего дня скучает пицца — Ник ее заказал и не смог ни куска съесть, сейчас они ее подогреют и заточат под кофеек, только маме надо переодеться и умыться.

От маминых волос пахло грязью, сортиром, переполненным плацкартом. Тюрьмой. Но Ник верил в то, что говорил: все будет хорошо.

* * *

Когда мама заснула, напившись успокоительного, Ник позвонил Алексаняну. Теперь-то можно. И нужно в формате «необходимо» — встретиться с другом, посидеть где-нибудь.

Артур предложению обрадовался, но уточнил:

— Мне за шмотками надо. Давай в «Филионе» на Багратионовском проезде?

Покупки Ник терпеть не мог, но признал, что ему самому несколько рубашек не помешают. Пропадать, так с музыкой. А пива можно и после дернуть для релаксации.

До торгового центра идти было примерно одинаково что Артуру, что Нику. Алексанян живет на «Багратионовской» рядом с Филевским парком, ему вообще по прямой, но он долго собирается… Ник оделся и вышел из дому. Держался легкий мороз, и вчерашний снег не растаял, припорошил лысый газон и наклонный тротуар. Угрюмый таджик с метлой шваркал по асфальту. Ник поздоровался, дворник улыбнулся: мало кто проявляет уважение к приезжим.

Район такой.

Город такой.

И такая страна.

Подняв воротник пальто, Ник поспешил вниз, к метро «Фили», мимо здания Алмазного фонда, мимо гаражей (кавказская овчарка, вся в колтунах, грязная, облаяла его из-за забора), по переходу под железной дорогой (торговки уже раскладывали свой товар — яркие пижамы, ситцевые халаты, мохеровые кофты, дешевые елочные игрушки), мимо входа в метро (у палатки с шаурмой похмелялись трудяги). Впереди показались купола Покрова Богородицы, но Ник к церкви не пошел, свернул раньше.

Торговый центр построили недавно, в детстве Ника ничего подобного здесь не было. Несмотря на относительно ранний час — еще одиннадцати нет, — к нему тянулась вереница автомобилей. Люди спешат на шопинг, утренние дешевые киносеансы, люди будут весь день «гулять» по этажам, жевать и пить, развлекаться. Ник закурил, чтобы перебить мерзкий привкус отчаяния.

Такой район. Город. Страна. Люди такие. Убей миллион — новые родятся, не лучше и не хуже.

Да что за дрянь в голову лезет?!

Артур ждал Ника у вращающихся дверей ТЦ под козырьком. Топтался. Вздыхал. Помятое лицо говорило о бурном вечере.

— Привет! — Ник пожал Артуру руку. — С кем пил? На работе, что ли? С Опой?

— Да нет, — вяло отмахнулся Алексанян, карие глаза его чудно гармонировали с абстинентно-аристократической бледностью. — Дядя приехал. С тетей. И братья двоюродные. С женами и детьми. Коньяка привезли… А нужно пить, чтобы не обидеть. И есть. И танцевать. И караоке. И еще сестры тоже… кузины. Такие, знаешь… — Артур очертил контур виолончели. — А с ними тоже танцевать.

— Это сколько же всего родственников?

— Немного, — у Артура было отчаянное лицо суицидника, — пятнадцать человек. Папа сегодня вообще встать не смог, мама его таном отпаивает. А дядя ничего. Просил еще коньяка купить, только «настоящий, армянский бери, да…» Они неделю у нас гостить будут, я не выпью столько. И ведь с каждым днем будет все хуже! Давай пива хряпнем, помру же.

Ник восхищенно покачал головой. Стойкий человек Артур Алексанян. Ник как-то на семейное торжество к нему попал — под стол в первый раз в жизни свалился. А пятнадцать родственников… Даже громадная «трешка» родителей Артура, наверное, по швам трещит.

— Ну, давай, — согласился Ник. — Что, на фуд-корте? Ты же до кабака не добредешь…

— Ага, — согласился Артур. — Прости, друг, знаю: шумно, дорого, невкусно, курить нельзя. По бокальчику, хорошо? По одному. А потом — что скажешь, всё сделаю!

— Так вот прямо всё? — усомнился Ник. — И Опу поцелуешь?

Артур позеленел. Ник полюбовался его новым цветом лица, рассмеялся и потащил чудо природы на второй этаж — возвращать к жизни.

* * *

Фуд-корт — половина этажа, отданная под ресторанчики быстрого питания, — был полон. Уставшие после вчерашнего отцы семейств поправляли здоровье пивом из пластиковых бокалов. Томились за ноутбуками подростки, пришедшие на халявный Wi-Fi. К стойке «Макдоналдса», как всегда, выстроилась очередь, продавцы менее раскрученных ресторанчиков скучали на своих местах. Зевал охранник, прислонившись к ограде.

Ник посадил Артура за свободный столик и пошел за пивом. Выбор невелик, курить нельзя — прав Алексанян. Но чего не сделаешь ради дружбы! Себе он взял стакан кофе и бутерброд.

Окруженный аквариумами бутиков, «ресторанный дворик» производил странное, давящее впечатление: все новые и новые люди выходили с эскалаторов, стоял многоголосый гам, в детском магазине играла музыка, столики покачивались, пахло специями и общепитовской жратвой.

Они устроились у перил, у самого края. Отсюда видны были первый этаж, лента эскалатора. Артур припал к стакану, выхлебал половину, вытер пенные усы:

— Чувствую себя алкоголиком! Сопьюсь. Или помру.

— Да ладно, расслабься. Сейчас полегчает.

Ник вытащил сигарету и принялся разминать ее в пальцах, размышляя, как бы выйти покурить, чтобы Артура не обидеть. Решил потерпеть.

— Рассказывай, — предложил Артур, — как живешь?

— Да так. Работа хорошая. Ненапряжная. Атмосфера, правда, в коллективе — куда там нашему паучатнику… С девушкой познакомился, с коллегой. Не могу только понять: я ей нравлюсь или это начальник велел в курс дела ввести. Лешку выпишут скоро. Мама дома. Всё, в общем-то, нормально.

— Что-то по тебе не видно. Ладно мне плохо, а у тебя, прости, такая морда, будто ты всю ночь в подушку рыдал.

Природный пессимизм Артура иногда давал сбой. Ник не рыдал в подушку, а приходил в себя после выступления. Ощущения были как у обожравшегося энергетического вампира.

Артур, видимо, понял без слов. Он оживал на глазах, начал расписывать институтские новости: репрессии, направленные Опой против студента из «партии Каверина», неистовый Конь (вышиб трех наркоторговцев с территории, одному палец сломал и при этом так матерился, что девушки млели, а преподаватели конспектировали), интриги профессуры и замдеканов, секретариатские сплетни… Ник слушал вполуха.

— Смотри, — вдруг обеспокоенно произнес Артур, отставив пустой стакан. — Что это там?

В фантастических фильмах так показывали накатывающее цунами. Ник приподнялся. С другой стороны ресторанного дворика переворачивались столики, там, кажется, кого-то били, там кричали на множестве языков, там орали русским матом. Продавцы перегибались через стойки, охранник спешил к месту беспорядков, Ник пил свой кофе, не чувствуя вкуса.

Заверещала женщина внизу, на первом этаже. Ник глянул сквозь перила и обомлел.

Эта семья, наверное, как многие другие в непогожий день, пришла за покупками. Трое нарядных детишек, мал мала меньше, один — в сидячей коляске, одинаково черноволосые, кудрявые. Мама в ярком платке, в длинном нарядном пальто. Папа — толстый, в дубленке. Папу сбили на пол. И пинали, ощерившись, подвывая от удовольствия. Злая рука сдернула с кричащей женщины хиджаб — женщина рухнула на колени, стараясь закрыть сразу всех детишек.

Ник не мог оторваться от этого зрелища. Вспомнились скины на Кутузовском. Бита в руке. И огромная тень, то ли своя, то ли чужая.

— Надо уходить, — сказал он Артуру.

— Поздно… Что же они делают, Ник? Не разбирая, правых и виноватых… Я этого в дубленке знаю. Он — мразь, торгаш, малолеток портит. Но жена его при чем здесь? Дети при чем? Они же, бритые, не люди уже! — Артур поднялся. — Я — мужчина. Я не буду просто смотреть.

— Сядь, дурак, не отсвечивай! — До Ника дошло, что за драка приближалась к ним.

Он видел, как гнали стаей волков всех, у кого цвет волос отличается от русого. Как бежал, оборачиваясь в ужасе, пожилой индус в чалме, как шарахнулись в сторону очень аккуратные, подчеркнуто хорошо одетые юноши. И как вспомнивший о чести Артур оборачивается к погрому лицом.

Бритые выволокли из-за стойки молоденькую узбечку, бритые скинули через перила охранника, и побоище сомкнулось вокруг Артура с Ником, застывших спина к спине.

Первый удар Ник отбил. Потом догадался схватить стул за ножки и приложить по бритой голове врага. Краем глаза он еще заметил девчонку-еврейку, дикими карими глазами уставившуюся на ржущих скинов. Потом стало не до обстановки.

Артур дрался, как тигр. Как лев. Как Паруйр Алексанян, защищающий сейчас честь свою, честь русских и армян, защищающий всю семью: интеллигентных родителей, шумных родственников… Но Артур был с похмелья. И вскоре он охнул, тяжело привалившись к Нику.

«Не выстоим», — подумал Ник с ужасом. На миг шевельнулись нити — напряг кисть кукловод, и Ник мог бы сейчас стать большим, рыкнуть, раскидать скинов, заставить слушать себя, поклониться себе, умолять о пощаде… «Чуть-чуть продержаться, — он отмахивался стулом, надеясь, что огнестрела у нападающих нет, — тут же охрана. Тут же менты рядом…»

Столик уже перевернули. Ник попытался прикрыть Артура, но тщетно — нападавших было намного больше.

— Отойди! — дыхнуло на него гнилыми зубами. — Уйди!

Разговаривать с фашистами Ник не собирался.

Удар стулом пришелся прямо в черную пасть бритого. Ник усмехнулся.

Артур вдруг охнул и начал оседать. Ник почувствовал, как белая волна гнева нарывает его с головой. Убить. Этих — убить. Всё уничтожить. Будь его воля — он бы взорвал к чертям этот мир.

— Ах ты… — В руке у бритого, нацистского лидера со свастикой на лысине, был нож.

Ник вынырнул из ярости и удивился своему хладнокровию. Он отбросил стул, перехватил руку, вывернул, швырнул скина на пол, саданул ногой в лицо. Вожак вырубился, вокруг Ника на миг затихла драка — он попал в «глаз циклона» и успел посмотреть на Артура.

Друг, зажимая окровавленный живот руками, что-то шептал. Губы его побелели, глаза закатились. Ник закричал и, будто вторя ему, снова закричали снизу, потянуло резким химическим запахом, Ник увидел фигуры в шлемах и форме, продирающиеся сквозь побоище, услышал усиленное мегафоном:

— Всем оставаться на местах!

Скины пытались утащить татуированного. Ник, не обращая на них внимания, опустился рядом с Артуром на колени.

— Паруйр, — позвал он, — Артур, что же ты так… Артур…

Друг не слышал его. Ник почувствовал, как из глаз потекли слезы, а легкие сдавила чья-то рука и принялась когтями терзать грудь. Сперва он подумал, что дело в горе, в боли потери, но потом, уже теряя сознание, понял: газ. Полиция применила газ.

* * *

— Воскресенье же! — надула губки жена.

Тимур Аркадьевич, вздохнув, застегнул рубашку на последнюю пуговицу.

— Ну куда ты опять? К любовнице, да, к любовнице?! Ну скажи мне!

Тимур Аркадьевич завязывал галстук перед зеркалом. За спиной отражалась сидящая на кровати жена. Красивая. Представительская, наподобие его автомобиля, столь же дорогая в содержании. И совершенно безмозглая, как рыбка в аквариуме. Человеческая самка, спасибо тебе, Лев Николаевич Толстой, за определение.

— На работу, Лена. Ты же знаешь, я много работаю. Вызвали вот.

— Вызвали?! Ты что, президент, чтобы тебя вызывать?! Гос-по-ди! Такое чувство, что без тебя в этой стране ничего не обходится! А ты подумал, что сын тебя не видит? Что уже забыл, как папа выглядит? Мне что ему, фотографии показывать?

— Вот и покажи.

Общаться с сыном Тимуру Аркадьевичу не хотелось. Мальчишка снова начнет ныть: «Купи, купи, купи, у Пети есть, у Миши есть!» Можно подумать, он видит мать. Круглосуточно — охрана, няньки, гувернантки, частная школа, в классе пять таких же избалованных пустых пацанов. Вырастет мажор — ни идей, ни мыслей. «Купи, папа, купи!»

Настроение, и без того поганое, испортилось, и Тимур Аркадьевич обернулся к Лене:

— Домашние дела — твои проблемы, милая. Воспитание ребенка — твоя обязанность. А я вас обеспечиваю.

— Да лучше бы не обеспечивал! — Она прижала кулачки к подбородку, и губы у нее задрожали. — Ты совсем нас не любишь! Мы тебе для «галочки» нужны! И зачем я за тебя замуж пошла?!

— Так разводись, — предложил Тимур Аркадьевич. — Я тебе даже Егора оставлю. Только, Лена, придется поумерить аппетит. Чего тебе не хватает? Любви? Ты прекрасно знаешь — я не умею проявлять чувства.

Она уже рыдала — растрепанная натуральная блондинка, совсем юная, тридцать лет. Многие сочли бы ее желанной. Тимур Аркадьевич это понимал. В другой день, возможно, он поговорил бы с Леной (все же обижать ее — все равно что самоутверждаться за счет ребенка), предложил бы новые занятия, курсы, танцы, путешествие. Сегодня — не до нее.

— Всё, Лена, я ушел. Вечером попробую вернуться, если не смогу — позвоню. Постарайся к моему приходу успокоиться. — Тимур Аркадьевич коснулся ее щеки кончиками пальцев.

Наверное, не стоило заводить эту семью. Он слишком стар. Ему трудно с молодежью, и этот сын ему не нужен… Но вопрос статуса. Не женись Тимур Аркадьевич — пошли бы слухи. А Лена все же не так плоха и почти не мешает. Еще бы не требовала внимания… Захотелось сделать ей приятное, и Тимур Аркадьевич положил на тумбочку у кровати кредитку:

— Купи себе что-нибудь.

Когда он выходил, Лена закричала в спину:

— Подавись своими деньгами! Не нужны мне они! Не нужны!

Тимур Аркадьевич только плечами пожал. Егор пока не встал, и встречи с сыном удалось избежать. Шофер уже вывел машину из гаража и прогрел двигатель. Тимур Аркадьевич устроился на переднем сиденье, шофер включил мигалку, и они понеслись, завывая сиреной, в офис «Фатума».

Хотя Тимур Аркадьевич предпочел бы лично присутствовать на месте событий. Но — статус. Человека, даже самого влиятельного, окружают железные стены условностей. Остается жить по правилам, нарушать их тихо и незаметно или же перестать казаться человеком.

Водитель включил радио — он в курсе, что нужно шефу. Тимур Аркадьевич, прикрыв глаза, слушал новости. Погромы… В нескольких торговых центрах. На рынках. На площадях. Пострадавшие — приезжие и давным-давно живущие в Москве. Эта зараза может перекинуться на другие города и страны.

Но не перекинется. Заглохнет.

Никита Каверин в больнице, Тимур Аркадьевич проконтролировал, чтобы юношу положили в «свою» больницу, под присмотр. Каверин на несколько дней выбыл из игры. Либо он остановится, либо его остановят. А толпа скоро утихнет. Нацистов (тут руки Тимура Аркадьевича сжались, аж пальцы хрустнули) пересажают и разгонят.

И все равно пора форсировать события.

Тимур Аркадьевич приглушил радио и позвонил Маше. Откликнулась сразу, он хорошо выдрессировал девочку.

— Маша, у меня к тебе поручение. Затраченное время оплатим, не волнуйся. Каверин снова влип, он в больнице. Ты уж к нему зайди, поговори, поддержи от лица всего нашего коллектива. Я очень на тебя рассчитываю. Очень.

— Я поняла, Тимур Аркадьевич. Конечно зайду. Все равно дома делать нечего. И планов никаких.

— Сочувствую твоей потере, Маша. Никита сейчас переживает что-то подобное. Вместе вам будет легче. Так ты справишься?

— Конечно. — Ни радости, ни облегчения, лишь послушание. — Естественно. Не волнуйтесь, Тимур Аркадьевич.

Он отключился. В офисе предстоит неприятное дело — разговор с Президентом. Хорошо бы Главный не приехал, сидел бы в своей резиденции под Можайском. Присутствие Президента с трудом переносил даже Тимур Аркадьевич. Слишком уж тот подавляет при общении с глазу на глаз.

Черный автомобиль пронесся мимо поста ДПС, который Реут по привычке называл ГАИ, и толстый полицейский отсалютовал вслед.

* * *

В себя Ник пришел в машине «Скорой помощи», попытался встать, но медики прижали его к кровати и приложили кислородную маску. Глаза пекло огнем, тошнило и хотелось выплюнуть легкие, раскалывалась голова; грохот и вопли, доносившиеся с улицы, отдавались набатом. Ник зажмурился и примирился. Некоторое время он прислушивался к своему телу; мысли разлетелись, все до единой. Ему даже понравилось безмыслие.

Но что-то нависло грозовой тучей, готовое ринуться вниз, взорваться в голове пониманием.

…Алексанян оседает, схватившись за живот, расплывается…

…мир расплывается от слез…

Убедившись, что жизни пациента ничего не угрожает, медики сняли кислородную маску, и Ник прохрипел:

— Со мной был парень, армянин, что с ним?

Седоусый врач переглянулся с пожилой медсестрой и сказал:

— Не знаю, к нам доставили только вас. Успокойтесь.

Ник полез в карман пальто, достал телефон, прищурился: глаза резало, он не видел деталей — только расплывчатые силуэты. В последний раз он звонил Алексаняну, нажать на кнопку повтора и…

— Больной, лежите, вам нельзя волноваться! — Медсестра попыталась отнять телефон, но Ник прижал его к груди, сел на кушетке.

— Гораздо больше я буду волноваться, если не узнаю, что с ним.

Телефон молчал. Ник зажмурился, с трудом подавляя тошноту, растянулся на кушетке и представил, как Артура тоже везут на «скорой», делают ему переливание крови. Его ударили ножом — конечно, нужна операция, ему не до ответа на звонки. И медики правда ничего не знают, там такая каша, не разберешь, кто с кем, кто палач, а кто жертва.

В больнице Ник узнал, до чего мерзкая процедура — промывание желудка. Зачем она нужна? Конечно, врачам виднее, но все же…

Потом его положили под капельницу. У стены — вторая кровать, пустая, аккуратно застеленная, рядом столик с аппаратурой. Реанимация, что ли? Слишком светло, несмотря на жалюзи, стены выкрашены в светло-зеленый. В углу черный шар камеры видеонаблюдения. Медсестра — эффектная рыжеволосая женщина лет тридцати — напугала отеком легких и велела не подниматься.

Зрение постепенно восстанавливалось, хотя слезы текли ручьем; жгло пищевод, хотелось откашляться, но было больно. Больше всего Ника раздражала беспомощность. Валяйся дохлятиной, а столько еще нужно успеть сделать! Зато мама вернулась, она мелким и займется. Может, больничка — тот самый отдых, который необходим организму? Желанная передышка?

Ближе к обеду пришла другая медсестра, чернявая, но тоже очень красивая, измерила давление. Это что, больница, дом моделей или бред?

— Жить буду? — прошептал он. — Когда можно домой и что это за больница?

Черт, что случилось с голосом?

— Думаю, уже вечером, если давление не будет падать. — Медсестра улыбнулась, упаковала тонометр и удалилась. На вопрос о больнице она не ответила.

Странные мысли пришли Нику в голову: это их больница, наверняка на окнах решетки, потому и жалюзи закрыты, и выбраться отсюда невозможно, за дверью — охрана. Наплевав на предупреждение медсестры, он встал. Закашлялся, шагнул к окну и отодвинул жалюзи: решеток нет, окно металлопластиковое, но без ручки. Что за окном — не разглядеть, картинка плывет. Вроде лавочки и резные фонари. И парк — Ник рассмотрел верхушки елей.

Смахнул слезу, проморгался и заметил дверь в стене — светло-зеленую, под цвет краски. Толкнул ее — туалет и душевая, свет загорелся автоматически. Сантехника чистая, новая. Не то что в обычной городской больнице.

Влетела медсестра, первая, рыженькая, и строгим тоном сказала:

— Ложитесь немедленно!

— Посещу заведение и лягу, — успокоил ее Ник. — Можно? Я ж ходячий. Я осторожно, правда! — И улыбнулся со всем своим обаянием.

В туалете он просидел минут десять с расчетом, что надзирательница уйдет. Выглянул: так и есть, ушла. Пересек комнату, высунулся в коридор: охранников нет. Значит, начинается паранойя.

Едва он лег, прибежала медсестра, хотела что-то сказать, но лишь открыла рот и покачала головой. Как она резво отреагировала — значит, следит. Прелестно! Камера-то не одна под потолком, наверное, вот эти провода с глазками — не система пожарной безопасности.

Электронные часы на стене показывали начало четвертого. Наверное, Алексаняна уже прооперировали и он отходит от наркоза. Понимая, что звонить бессмысленно, Ник набрал его номер — от не-чего делать — и даже не поднес телефон к уху, но в трубке щелкнуло, и на вызов ответила женщина. Никита подумал — врач.

— Здравствуйте, — проговорил он. — Я друг Паруйра Алексаняна и хочу поинтересоваться его самочувствием.

Женщина вздохнула, всхлипнула и прошептала:

— Никита, ты? Ой, горе… Не спасли Паруйра. Как мне жить теперь? Единственный сын… и внуков даже не оставил! Ой, Никита-а-а…

— Тетя Ануш…

Артура не спасли?! Ник закусил губу и, слушая, не слышал причитаний убитой горем матери. Неужели смерть друга теперь на его совести?

Как же так?! Ненасытной утробе «Фатума» всегда будет мало!

Все еще слушая мать Артура, Ник уткнулся в подушку. Хотелось выть, хотелось кого-нибудь загрызть. Ярость и негодование переполняли его.

Су-уки! Упыри! Твари ненасытные! Они ни перед чем не остановятся!

Ник скинул Коню сообщение, велел держать «Щит» изо всех сил, не выпускать людей на улицы, чтобы их с фашистами не спутали.

В дверь постучали, он перевернулся на спину, вытянул руки и принял безразличный вид. Смолкший телефон засунул под подушку.

Не дожидаясь приглашения, вошла Маша в зеленоватом медицинском халате:

— Привет. — И уселась на край кровати.

Ник посмотрел на девушку с такой ненавистью, что она невольно вскочила.

— Никита… что случилось? У тебя такое лицо…

— Это он тебя прислал? — прошептал Ник. — Чтобы ты проверила, раскаиваюсь ли я?

— Ты не совсем прав. — Маша взглядом указала на камеру и приложила палец к губам. — Если бы я не захотела, то не приехала бы.

Ник скрипнул зубами и отвернулся. Захлебываясь ненавистью, он поймал себя на мысли, что может прятать боль, обиду, радость — это совсем просто, а вот ярость — нет. Ярость — хозяин Ника, повелительница и движущая сила. Деструктивная, но другой нет.

— Кажется, я не вовремя. Пойду тогда, извини, — проговорила Маша и вздохнула, но с места не сдвинулась.

Хотелось вылить на нее негодование, обвинить во всех грехах «Фатума», ведь это они спровоцировали побоище, они прикрыли фашистов. Но удалось сдержаться, и Ник сухо сказал:

— У меня друг погиб, армянин, самый близкий друг.

Маша вскинула брови, осторожно села на край кровати и накрыла ладонью его руку:

— Мне жаль… Я не знала, правда!

На ее лице читалось такое раскаяние, что Ник поверил. Действительно, если бы Машу держали в курсе всех инициируемых «выбросов агрессии», не погиб бы ее парень. Или не парень? Или просто близкий человек?

Или не было у Маши в прошлом никакой трагедии?

Девушка накрыла его ладонь своей и тут же отдернула руку.

— Когда тебя выпишут? Я на всякий случай тебе фрукты принесла. — Она поставила пакет на кровать. — Посмотришь, но осторожно, там клубника.

— Еще бы кашку в баночке… или борщик, — проворчал Ник, придвинув «тормозок».

— Осторожнее, — напомнила Маша, снова мимолетно коснувшись его руки.

— А меня вообще выпустят? — Он отломил от связки два банана и заметил под розовым пакетиком с апельсинами бумагу.

И понял, почему надо быть осторожным. Криво улыбнулся, протянул один банан Маше.

— Мы теперь братья по несчастью. — Ник провел пальцем по ее руке. — У тебя очень красивые глаза…

Маша захлопала ресницами, порозовела — от полной шеи до кончиков ушей, но вскоре до нее дошло, что это не просто знак внимания — Ник включился в игру.

— Если меня выпишут, надеюсь, ты не откажешься завтра отобедать со мной? После того как я помогу родителям друга.

— Думаю, да, но после работы.

— Не переживай. Я понимаю, со мной рядом находиться опасно, но на этот раз я выберу приличное заведение с охраной.

— Мяу! Здорово! — Она изобразила радость.

— А что это за больница?

— Ведомственная, наша, на Молодежной.

— Спасибо, что пришла. — Ник сжал ее руку. — Ты очень добрая и… как бы это сказать?.. настоящая.

— Спасибо. — Маша потупилась. — Я пойду. Завтра утром позвоню, хорошо? Береги себя, пожалуйста. Будь осторожен!

— Не переживай.

«Интересно, она правда волнуется или играет?» — подумал Ник, когда девушка ушла — пышная, подвижная, с темными вьющимися волосами, собранными на затылке в пучок.

Он достал из пакета еще один банан, съел. Безумно хотелось прочитать бумаги, которые принесла Маша, аж руки тряслись. Но здесь этого лучше не делать, здесь, наверное, и в туалете камеры.

Глава 8

ДЛИННЫЕ РУКИ

Когда уже начало темнеть, а Ник извелся ожиданием, его посетили чернявая медсестра и седобровый врач в очках. Надо же, в воскресенье — и обход. Дежурант, наверное.

Врач долго прослушивал Ника, простукивал, оттягивал веки, заглядывал в горло. Наконец покачал головой и сказал:

— Хрипов нет, но есть ожог слизистой. Возможны пневмония, бронхит и трахеит, так что на вашем месте я бы понаблюдался у участкового терапевта, так сказать, во избежание. К нашей поликлинике прикреплены? Зайдите в отдел кадров, узнайте. Вы курите? Желательно воздержаться. Можете собираться домой.

Ник вызвонил Коня, запросил себе охрану и отправился на поиски тихого места, чтобы просмотреть документы.

* * *

Заветный кабак был обычной пивной с телевизором над стойкой, густым табачным духом и подозрительными рожами. Заведение успехом не пользовалось: внутри скучали всего четыре посетителя, бармен — черноглазый кавказец — окинул Ника цепким взглядом, увидел, что не скинхед пожаловал, и успокоился. Ник уселся поближе к выходу, воровато огляделся. К нему тотчас подошла официантка, совсем молоденькая, улыбчивая, приняла заказ: безалкогольное пиво и соленые кальмары. Получив желаемое, Ник вытянул из-под фруктов в пакете сложенный вдвое файлик, развернул. Сверху лежала записка от Маши: «Подозреваю, что за мной следят. Если со мной что-то случится, сохрани документы. Надеюсь, ты сможешь ими распорядиться». И копия служебной записки под грифом «Секретно».

Ник прищурился, прочитал:

Члену Правления ООО «Фатум»,

Главе Московского регионального отделения ООО «Фатум»

Тимуру Аркадьевичу Реуту

от Директора Управления политического регулирования Васнецова В. А.

Довожу до вашего сведения, что на предложение № 14 37-с, отправленное в ГШ ВС от XX. 11.2012 г., сегодня, XX. 11.2012 г., получен положительный ответ. Документ прилагается.

Сначала Ник подумал, Маша принесла ему свидетельство того, что погром в торговом центре тоже спровоцирован, но когда вынул документ, прикрепленный белой, почти незаметной скрепкой, оторопел. Это был ответ командующего Генеральным штабом, он соглашался не вмешиваться в военную операцию, которую собираются развернуть войска НАТО против всем известной ближневосточной страны.

Прилагалось еще несколько служебок четырехлетней давности, где грузинский филиал «Фатума» принимал исход боевых действий и обязывался «сохранять очаг напряженности».

Последним шел документ из Министерства экономического развития Российской Федерации: там одобряли предложенный экономический прогноз ООО «Фатум» и обещали «способствовать вступлению Российской Федерации в ВТО», причем надеялись, что «разногласия со второй заинтересованной стороной будут урегулированы», и просили помощи в «проведении переговоров с Грузией».

Ник еще раз перелистал документы, надеясь, что они ему мерещатся. Мало ли — отравление, галлюцинации… Но ни бумаги, ни даже грифы «Секретно» и «Совершенно секретно» не истаяли.

Он потер глаза и, наплевав на рекомендации врача, потянулся за сигаретой. Разумно прямо сейчас сжечь бумаги и рассеять пепел. Потому что это уже слишком, одно дело — гонять наркоманов по подворотням и даже замахиваться на фашистов, другое — пытаться раскачать махину, которая управляет экономикой страны. Выход осторожного труса: завтра же заявиться к Реуту и положить документы ему на стол (снимать копии с секретных бумаг нельзя — это преступление, причем уголовное). «Я в домике, я больше не играю!»

Но Ник не считал себя трусом.

Если бумаги сохранить, это какая-никакая, но гарантия безопасности. Информационный повод — отдай их в руки журналистов, такой вой поднимется, репрессивного аппарата не хватит его заглушить.

Спасибо тебе, Маша. Прочитала девочка о режиме Каверина и теперь делает все возможное, чтобы Каверин до того самого режима не дожил.

Приехал Конь с двумя мордоворотами, поймали машину, но таксист довез только до перехода под Кутузовским.

Конь сопел сочувственно, мордовороты хранили благоговейное молчание.

Поворот, пересечь детскую площадку, недавно отремонтированную, пластиковую, пустую по такой мокро-холодной погоде, вот и родной двор. Никого, лишь парень и девушка зажимаются на лавочке, мерзнут. Завидев Ника, девушка вскочила, схватила парня за руку. Ник ускорил шаг, но девушка бросилась наперерез, в то время как парень расчехлял массивную черную камеру.

— Здравствуйте, Никита, меня зовут Алиса, «Третий канал», — улыбаясь от уха до уха, проговорила незнакомка, и в ее глазах Никита увидел неподдельное обожание.

Он научился различать, кто из студенток в него влюблен, а кто — нет, но никогда не злоупотреблял служебным положением — и так девчонок хватало.

Вот эта журналистка, например. Симпатичная. Рыженькая. «Это знакомство может оказаться полезным, „Третий“ — городской канал, неофициально принадлежит мэру», — подал голос здравый смысл.

Никита остановился, улыбнулся в ответ.

Девушка поправила рыжие кудри, выбившиеся из-под шапки, оператор с расчехленной видеокамерой нарисовался за ее спиной.

— Никита Каверин, лидер виртуальной общественной организации «Щит», специально для «Третьего канала», — проговорила девушка и повернулась к камере. — С вами Алиса Гуляева.

— Только побыстрее, пожалуйста, у меня мало времени, — пробурчал Ник, пряча пакет за спину.

Журналистка затараторила:

— В последнее время ваша фамилия часто мелькает в новостной ленте, вы стали эталоном поведения для тысяч российских студентов. Скажите, пожалуйста, а какой политической партии вы симпатизируете?

— Никакой. Я уже говорил, что политикой заниматься не собираюсь. Наша организация — виртуальная. На деле это лишь группа товарищей, держащих связь в Сети. «Щит» — название сайта, не более. Надо же его как-то называть. Моя цель — помочь людям бороться за свои права. Сейчас я скажу банальность, и большинство не поверит мне, но я все-таки сделаю это: все мы видим вокруг себя несправедливость, часто мы сами страдаем от начальников, чиновников и правоохранительных органов — и молчим, молчим, молчим. Я пытаюсь показать людям, что пора заговорить, что они не одиноки в своем горе, у них есть тысячи друзей, готовых протянуть руку помощи. Кто-то обвиняет власти в коррупции и беспределе, я говорю: нужно в первую очередь изменить мир вокруг себя. Изменить общество. Каждого его члена. Если каждый поймет, что нельзя проходить мимо несправедливости, если мы начнем не только говорить об этом, но и что-то делать, мир изменится. Начав с себя, можно перестроить реальность в лучшую сторону. И последнее. Надеюсь, многих это успокоит: «Щит» аполитичен, но открыт для всех желающих.

Ник удивился себе: когда он говорил, вернулось ощущение полета, он держал речь, понимая, что его слова могут зажечь искру в чьей-то душе, вселить надежду, верил, что нужен, полезен, и проблемы, даже страх смерти, отошли на второй план.

Журналистка кивала, улыбаясь, вдохновляясь, и смотрела с щенячьим восторгом. Когда Ник закончил, она задала второй вопрос:

— Ходят слухи, что это ваша организация инициировала погромы…

— Слухи эти — ложные! — с трудом сдерживаясь, ответил Ник. — Я пострадал во время погрома, на моих глазах погиб мой друг, Паруйр Алексанян, отличный парень, кандидат наук. — Он продемонстрировал журналистке сбитые костяшки. — Я защищал его, но врагов было больше. И знаете, мне стыдно, что я одной национальности с людьми, которые устроили бойню. Я не смогу смотреть в глаза родителям друга. Толпа не понимает: у несправедливости нет расы, нет цвета кожи. Толпе нужно кого-то винить в неудачах. И находятся сволочи, направляющие беспомощный гнев на слабых. На черноволосых, на узкоглазых, на не таких. Если остановиться на секунду, задуматься — можно справиться с навязанным стереотипом. И обернуться против тех, кто толкает тебя к погромам. Я хотел бы сделать заявление. Мне известно, что именно фашисты стоят за недавним терактом в московском метро. Я знаю, кто исполнитель, я знаю, кто организатор. Власти выдвигают ложную версию, пытаются свалить вину на Кавказ. Это ложь! Нацисты — истинные виновники катастрофы, и покровительствуют им люди на самых верхах. «Щит» этого так не оставит.

— Никита Викторович…

— Достаточно, мне пора.

— Можно вас пригласить в студию для прямого эфира?

— В ближайшее время я буду занят.

— Пожалуйста, позвоните мне! — Девушка протянула визитку и коснулась руки Ника ледяными пальчиками.

— Постараюсь. До свидания.

* * *

В квартире пахло выпечкой, Ник сглотнул и понял, насколько проголодался. На стук двери выбежала мама, всплеснула руками и сделала скорбное лицо:

— Где ты пропадал? Что случилось? На тебе лица нет! — Схватила за руку, посмотрела на сбитые костяшки. — Ты подрался? То-то я смотрю, участковый с повесткой пришел… Не одна беда, так другая, горе ты мое!

По спине продрал мороз, Ник медленно снял пальто, повесил на крючок, отряхнул. Нет, эти с повестками не приходят, эти — он читал в романах и мемуарах — умыкают бесшумно и убивают тоже бесшумно. Значит, случилось что-то другое.

— Вот, тебе конверт.

Ник взял обычное письмо на свое имя с адресом отделения УВД, разорвал, развернул документ: повестка. Его вызывали в качестве свидетеля убийства.

* * *

— Давайте еще раз, по порядку, — предложил мент.

На нем были джинсы и свитер с вытянутым горлом, и, хоть полицейский представился, Ник не запомнил ни имени, ни звания. Лысеющий мужик под сорок с нездорово-желтой кожей, под глазами — мешки, губы узкие, серые, под цвет глаз.

Мент не курил, не светил лампой в лицо Нику, не закидывал ноги на стол. И допрос-то не походил на допрос — монотонно, уставшим голосом полицай спрашивал и спрашивал о погроме, и Ник недоумевал: зачем? Если каждого свидетеля держать по часу в кабинете, успеешь состариться и на пенсию выйти, прежде чем дело закроешь. А ведь Ник уже написал заявление, по минутам разложил день преступления и каждый лист завизировал. Неплохое развлечение утром понедельника, закалка для нервов, испытание на прочность.

— Мы условились с другом о встрече, — со вздохом начал Ник.

Мент кивал в такт словам, сложив руки на столе. Пометок в бумагах он не делал — историю последнего дня жизни Алексаняна Ник рассказывал уже в третий раз.

Ловят на неточностях?

Медленно поднималась злость. В самом деле, Ник — пострадавший. Он день пролежал в больнице, он друга потерял, а его чуть ли не обвиняют! Вызвали в отделение, пришлось отпрашиваться с работы до обеда. На месте Тимура Аркадьевича Ник бы себя уволил. То мама в СИЗО, то брат в лечебнице, то сам в больнице или в полиции — хорош сотрудник. А ведь будут еще похороны Артура, когда тело отдадут после расследования…

При мысли об этом Ник приуныл и сбился, запнулся на полуслове. О чем он только что говорил?

В серых глазках мента вспыхнул интерес. Полицейский даже вперед слегка подался, обдав Ника вонью застарелого пота.

— Да-да?

Ни в чем Ник не был виноват, но мысли заметались, выискивая выход. Ошибка, промах, теперь вцепятся — не отдерешь.

— Простите. — Он решил быть откровенным. — Накатило. Погибший был моим лучшим другом.

Мент пожал плечами. Все-таки отвратный человечишка, потрепанный и замурзанный, как его кабинет. Взгляду не за что зацепиться. Ник рассматривал пыльный фикус на окне. Кажется, несчастное растение поливали спитым чаем. И закапывали в землю у корней бычки. На столе задребезжал телефон, мент взял трубку, выслушал кого-то на том конце провода, буркнул: «Понял, да, сделаю», — и вернулся к допросу.

— Никита Викторович, — почти ласково проговорил он. — Подскажите, а молодежное объединение, которым вы руководите, — зарегистрированная организация?

— Нет. Никакой организации нет. «Щит» — группа единомышленников и друзей.

— Ну, Никита Викторович… Давайте посмотрим фактам в лицо: организация объективно существует. И еще вопросик. Вот этот человек, — мент протянул Нику фотографию, — вам знаком?

Знаком. Ник узнал его по уродливой татуировке — свастике на бритом черепе. Он видел скина два раза: на Кутузовском и во время погрома в ТЦ, и определил для себя как вожака нацистов. Когда Ник рассказал об этом менту, у того снова блеснули глазки.

— И естественно, оба раза вы встретились совершенно случайно?

Ник кивнул. Мент оскалил желтые редкие зубы.

— А как зовут этого фигуранта, вы не в курсе? И журналистов вы во вчерашнем интервью дезинформировали?

Да они же, что называется, «дело шьют»! И уже не в вожди революции, а в предводители фашистов вслед за телевизионщиками записывают!

— Нет, не дезинформировал. Извините, сегодня у меня еще дела. Свидание. Мне пора идти. Я же свидетель, да? Не обвиняемый? Если вам нужны какие-то данные — получите от меня официальным путем.

— Конечно-конечно! — Мент встал из-за стола и театрально навис над Ником. — Если ситуация изменится, вас оповестят. Кстати, члены вашей несуществующей организации блокировали подъезд к отделению. Несомненно, они — просто ваши друзья, но их много, и они нервируют наших сотрудников… Поэтому ступайте себе к приятелям, а мы дальше будем работать.

Ник попрощался, насколько мог, вежливо и покинул отделение.

У ворот, за оградой, его ждали студенты. Не так много, как со страху менту померещилось, но и не мало — человек тридцать отборных активистов. Приветствуя их, Ник поднял руку и увидел, как, расталкивая единомышленников, к нему ломится Конь — большой, спортивный, красивый парень.

Стас Кониченко смотрел на Ника, как верующий на божество.

Под этим взглядом Нику стало не по себе и померещилось, что невидимый кукловод, все чаще заявлявший о себе, упоенно рассмеялся, потянул к обожанию и восхищению руки, будто замерзающий к огню.

* * *

Юноши и девушки обступили Ника плотным кольцом, протягивали руки, чтобы дотронуться хотя бы до рукава, и глаза у них подозрительно сверкали, как у аборигенов при виде Кука… Ник был уверен, что из окон отделения за ним наблюдают, и старался вести себя сдержанно, дружески, типа все так и надо, никакой организации не существует.

Стас Кониченко, наместник во студенчестве, подобрался к Нику почти вплотную, склонив голову, заглянул в лицо. Нику почудилось, что Конь перебирает ногами, грызет удила, рвется бежать, лететь быстрее ветра, нести справедливость, возмездие и что там еще несут четвероногие духи-оборотни.

— Что они вам шьют? — напрямую спросил Конь.

Ник краем глаза следил за незнакомыми студентами. Любой из них мог оказаться шпионом «Фатума».

— Участие в погромах, естественно. Надеюсь, никто из наших не замешан? Ты людей удержал?

— Обижаете, — надулся Конь. — Никита Викторович… Алексанян… в общем, это… Нам жаль.

Его слова тронули Ника.

— Спасибо, Стас, спасибо, ребята. Похороны на этой неделе. Я вам сообщу. Если вы придете, родителям Артура будет приятно.

Ник сделал шаг вперед, и студенты двинулись за ним. Педагогическая система древних греков никогда не казалась Нику совершенной: учитель бродит, слушатели — следом, сядут в парке и внимают… Оно, конечно, хорошо, когда тепло или даже жарко, но промозглым, больным, ободранным ноябрем — не вариант.

— Стас, — тихо подозвал заместителя Ник. — Вы по делу пришли или как?

— Вас задержали — мы пришли, — пожал могучими плечами Конь. — Мы вас не бросим!

Вот спасибо, вот утешил! Ник криво улыбнулся. Сейчас он поедет на работу, а потом — в ресторан с Машей. Не на свидание, нет. Шпионские игры требуют соблюдения правил.

Ник попрощался со студентами, кажется, разочарованными тем, что он ходит на работу, будто простой смертный, и поспешил к метро.

* * *

В приемной на Машином месте сидела незнакомая престарелая девушка в феерическом наряде: красное, в белый крупный горох платье. И чалма такого же цвета. Глаза дива накрасила густо-синим, губы — алым, обвисшие щеки обильно припудрила. Ник лишился дара речи — впервые в жизни. Неземной облик красотки потряс его до глубины души. Он даже руку к груди прижал.

— Никита? — приветливо, красивым сопрано пропела дама. — Меня зовут Олеся, я Машу заменяю.

— Как — заменяете? — опешил Ник и тут же спохватился. — Очень приятно.

— А Маша приболела. Я вообще-то Пранова помощник, но нас в управлении две, напарницу оставила Леониду Ильичу, а сама — сюда. Я в таких случаях всегда Машеньку заменяю.

— А что с ней конкретно, не знаете?

Олеся виновато улыбнулась. Ник испугался, что «штукатурка» на ее щеках пойдет трещинами.

— Не знаю, Никита. Я человек маленький, винтик. Меня даже в управлении поедом едят — слишком мягкая. Так что я и не спрашивала. Мне сказали, что Машенька на больничном, а звонить ей я стесняюсь — побеспокою еще… — Олеся захлопала прозрачными глазами.

Ник поскреб в затылке и кивнул на дверь Реута:

— У себя?

— У себя, подожди, я предупрежу о тебе. — Олеся набрала внутренний номер и пропела в трубку: — Тимур Аркадьевич, к вам Никита Каверин… Да. Хорошо… Никита, Тимур Аркадьевич просит тебя зайти через полчаса, он занят.

Ник забрал у Олеси входящую документацию из Управления статистики и, нагруженный бумагами, отправился в свой кабинет. Здесь в отсутствие Ника побывала уборщица, навела стерильный порядок, и даже складывать письма на стол было боязно.

Первый документ оказался из АХО: Нику нужно было заказать канцтовары. Дальше шла подборка от статистов — очередная группа слишком пассионарных школьников. Ник задумался: а что с ними делают? Убивают во младенчестве? Перевоспитывают? Едят на завтрак?.. Этой информации не было в открытой базе. Возможно, что-то знала Маша, но она болела.

Ник набрал ее номер — с сотового, не со служебного телефона. «Аппарат выключен». Что за карма такая злая?! Сначала Пашка, теперь Маша, не хотят с ним разговаривать. С другой стороны, Маше может быть просто дурно. Ник отыскал ее домашний номер в справочнике и позвонил. Трубку никто не брал.

Неужели все настолько плохо, и Маша не в силах подойти к телефону?

Ситуация Нику не нравилась, сосредоточиться на документах не получалось. Он совершенно одинок в «Фатуме», у него нет единомышленников, зато высокий КП, будь он неладен, и «Фатум» играет с Ником в кошки-мышки.

Не только в погромах виновна корпорация. В этой стране ничего не делается без ведома «Фатума». Раньше Ник не верил в тайное правительство, теперь у него на руках оказались доказательства: «Фатум» велел вступить в ВТО — значит, вступим. «Фатум» велел не вмешиваться в события в ближневосточной стране — марионеточный президент кивнул.

Два вопроса: чего всемогущая организация хочет от Ника и каких гадостей ждать?

И третий: почему «Щит» до сих пор существует? По логике и законам, Ник с товарищами давно должен сидеть в тюрьме.

Пиликнул телефон, Олеся напомнила, что Тимур Аркадьевич ждет. Ник поднялся, распахнул окно, вдохнул чистый воздух, несколько мелких снежинок упали на лицо и тут же растаяли. Иллюзия свободы — ты волен выйти отсюда через окно на двадцать четвертом этаже.

Не дождутся. Ник покажет «Фатуму», что даже один человек — в поле воин. А «Щит» — далеко не один человек.

Ник не боится выступать против тайного правительства. Верит в то, что «режим Каверина» в итоге окажется лучше, несмотря на репрессии и войны. Огнем, огнем чистить этот мир…

Расправив плечи, он двинулся в бой.

* * *

По лицу Тимура Аркадьевича было понятно: у шефа неприятности. Вряд ли крупные, но настырные и, возможно, личные. Однако голос остался тверд, жесты — выверены и полны плохо скрываемого презрения. Формальные слова соболезнования («Сочувствую. Потерять друга — тяжкое испытание»), формальное приветствие, общие замечания о работе.

Ник слушал и напряженно прикидывал: откуда Тимур Аркадьевич знает про Артура? Конечно, Реут — первый человек в Москве после загадочного президента «Фатума», с которым Ник ни разу не встречался. Но интересоваться делами помощника настолько, чтобы быть в курсе личных трагедий?.. Или случайно увидел интервью?

Оставался еще очень, очень некрасивый и подлый вариант. Ник аж поморщился, проговорив его про себя: Маша. Маша, навестившая Ника в больнице, слила информацию. В таком случае стоит предположить, что документы, которые она принесла, выданы ему с ведома Реута. Изложена там правда или откровенная ложь — тоже хороший вопрос, надо как-то проверить. Лично встретиться с Машей. В глаза ей посмотреть. Адрес должен быть в корпоративном справочнике.

— Олеся — профессиональный секретарь, — вдруг сказал Реут. — Но допуска у нее нет, а у вас есть по второй форме. Значит, вам придется взять на себя функции моего помощника в этой части. Где у нас «первый отдел» знаете? Отлично. Порядок работы с секретными документами и документами ДСП вам Мария прояснила? Прекрасно. Тогда сегодня и начнем. Нужно составить требование на выдачу документа, вот его номер я вам записал. Составите, я подпишу, сходите к секретчикам.

— Хорошо, — растерянно кивнул Ник, припоминая, где и сколько раз он должен расписаться, в какого цвета папке с какими тесемками нужно нести бумажку и как вообще составлять требование от имени Реута.

Заметив его нерешительность, Тимур Аркадьевич осуждающе поджал и без того тонкие губы:

— Можете приступать.

— Тимур Аркадьевич, — решился Ник, — вы не знаете, что с Марией случилось?

— Взяла больничный, — сообщил начальник.

Ник понял, что больше ни слова из него не вытянет.

* * *

С оформлением требования в «первый отдел» пришлось помучиться, но результатом Тимур Аркадьевич остался доволен, служебку подписал и отправил Ника за документами. Подпись у Реута была довольно простая, Ник легко смог бы ее воспроизвести: не закорючка нечитаемая, которая обычно появляется у часто ставящих подпись людей, а четко, округлым каллиграфическим почерком выведенная фамилия «Реут».

Ник поблуждал по этажам и корпусам, прежде чем нашел нужный отдел. Здесь все было серьезно: стеклянные двери, вход по пропускам. Железные двери, охранник у них, вход по звонку. И кабинет секретчиков был отделен от коридора стальной перегородкой с маленьким окошком. Ник постучал, окошко отворилось, и в нем замаячило худое лицо бритого косоглазого типа лет пятидесяти. Тип смерил Ника взглядом-рентгеном:

— Кто такой?

Ник представился и обрисовал ситуацию.

— Понятно. Будем знакомы, меня Александр Владимирович зовут. Давай служебку. С порядком знаком? Сейчас я допуск твой проверю.

Ник сунул в окошко бумагу, и створка захлопнулась. Он остался в коридоре один, переминаясь с ноги на ногу. Бюрократия — самое мерзкое порождение современного общества. А в «Фатуме», естественно, она процветала. Минут через пять косой появился снова, выглянул из недр хранилища.

— Допуск в порядке. Значит, так. Берешь документ, проверяешь количество листов, смотришь, в порядке ли скрепляющий шнур и сургуч на нем, сверяешь номер и количество страниц по журналу, расписываешься за получение. Обратно притащишь, захвати Машин журнал учета, я в нем распишусь. Никому не показывать, никому, кроме Реута, документ не давать, самому даже не заглядывать. Здесь камеры повсюду, так что проявлять любопытство не рекомендую. По зданию перемещать в непрозрачной папке. Ага, прихватил ее? Хорошо. Понял? Расписывайся.

Ник проверил документ, обратил внимание на печати, поставил свою закорючку в журнале. Через каждую страницу полученного документа шел штамп «Секретно», красный такой, броский. Это чтобы копию не сняли. Ник спрятал бумагу в старую картонную папку, попрощался с Александром Владимировичем и отправился обратно.

На тех бумагах, что передала Нику Маша, штамп тоже стоял, правда немного другой: «Совершенно секретно», и серый — то были копии. Косоглазый предупредил, что повсюду камеры — как Маше удалось отксерокопировать? Неужели ее не поймали на горячем?

С неудовольствием и через внутренний протест Ник склонялся к мысли, что Маша таки действовала по указке Реута. И не только в том, что навестила Ника в больнице, как сама призналась, а во всем. Сегодняшнее несостоявшееся «свидание», возможно, было санкционировано руководством.

После работы Ник решил к ней заехать. Если по-прежнему не удастся дозвониться, то без предупреждения.

* * *

Тимур Аркадьевич изучил полученные документы и с трудом подавил желание сунуть их в измельчитель. Не было заботы — придумали вступление в ВТО. Это всё Главный. Он, как и другие руководители региональных подразделений, хочет управлять миром, жаждет глобализации. К сожалению, политические игры потянут за собой слияние филиалов, и потому в ближайшее время нужно организовать конференцию.

Главный ничего организовывать не будет — слишком высоко парит, проблемы людей его не волнуют. Все заботы лягут на московский офис и Тимура Аркадьевича. Встретить и разместить иностранцев. Найти переводчиков с соответствующим допуском по секретности. Заткнуть журналистов или слить им грамотно разработанную дезинформацию… Наконец, пережить несколько дней плотного и не всегда приятного общения.

Но хуже всего — увидеться с Главным и ему подобными.

Тимур Аркадьевич развернулся лицом к стене и посмотрел на фотографию красноармейца. В родном, до последней черты знакомом лице Тимур Аркадьевич черпал силы и поддержку. И жгучую ненависть к убийцам.

Предстоит пара очень, очень неприятных недель. Возможно, даже визит под Можайск, в резиденцию Главного, — одно это способно довести человека до депрессии. Не Тимура Аркадьевича, конечно, но все же. И для полного счастья — скандалы дома. Лена настойчиво требует любви и внимания, стала слезлива, сыплет упреками. Егор совершенно отбился от рук. Вчера вечером Тимур Аркадьевич не сдержался, отстегал наглеца ремнем, и шестилетний парень побежал жаловаться маме, чем спровоцировал новый скандал. Тимур Аркадьевич пригрозил Лене, что определит сына в кадетский корпус. Выслушал порцию воплей и пригрозил отправить Лену к маме. А потом грозить стало нечем.

Мысли о семье недолго занимали Реута. Он умел переключаться и сейчас, понегодовав несколько минут, сосредоточился на решении насущных проблем.

Ни о Маше, ни о Никите Каверине Тимур Аркадьевич в тот момент не думал.

* * *

Ник отыскал бухгалтера — Михаила Батышева, перебежчика из стана коммунистов, брата Анечки. Сейчас Михаил сидел напротив Ника в кафе — мужичок лет тридцати, пухленький, с отвисшими щечками, удивленными круглыми глазами, безвольной нижней губой, рыжеватый и белокожий. Ник пил кофе, Михаил — чай.

Конь как правая рука Ника присутствовал при переговорах, но сопливым слова не давали, и блондин молча потягивал пиво, машинально отправляя в рот гренки.

— Мы хотели попросить вас, Михаил, заняться финансами «Щита». — Ник положил перед толстяком выписку со счета. — Сегодня утром анонимный благотворитель передал нам большую сумму денег. Я рассчитываю, что ее хватит на аренду помещения и какую-нибудь поддержку студентам — многих исключили из вузов за связь с нами.

— Понимаю, — часто закивал Михаил. — Меня к вам сестра привела, Аня Батышева. Да вы же ее знаете! Не представляете, как я вам благодарен!

— К сожалению, ваш труд мы не сможем оплачивать.

— Конечно, конечно! Что вы! После того, что вы для нас сделали! Да и ради дела Революции… — Толстяк запнулся — понял, что ересь несет. — То есть ради справедливости! Ее торжества! Я, конечно, пока так… А позвольте глянуть подробнее, чтобы, значит, с налоговой…

— Наберите себе помощников из молодежи, — посоветовал Ник. — Вот Стас вам поможет. Всем, что в его силах, правда, Стас?

Конь подавился сухариком.

— Где офис будем искать? — Энтузиазм Михаила казался неисчерпаемым. — Кунцево подойдет? Я недалеко живу, недавно видел объявление… Впрочем, вы не беспокойтесь, я все сделаю. На сколько человек рассчитывать офис?

— На пятьдесят, — выдал заготовленный ответ Ник. И добавил специально для Коня: — Обстановка в стране неспокойная, все на соплях держится. В любой момент может рвануть, я чувствую, но доказать не могу. И тогда у нас должна быть база. Место, где мы соберемся. И откуда будем руководить нашими людьми.

Глаза Михаила нехорошо заблестели, Конь покраснел и налег на закуску.

Ник и правда не мог объяснить ощущение надвигающегося конца; более того, он чувствовал себя прекрасно, учитывая обстоятельства: не валялся в депрессии, не рыдал над Артуром, не оплакивал раньше времени Машу. Но был уверен: начатые дела нужно завершить как можно быстрее. Потом не до того будет.

Глава 9

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Адрес Маши Ник нашел в справочнике «Фатума» (похоже, о личной жизни и приватности сотрудников тут никто не заботился) и решил нанести визит вежливости. Конечно, никакой гарантии, что Маша откроет дверь, но будет хоть какая-то ясность.

Ника сопровождали два спортсмена. Он уже привык к охране, только иногда смеялся сам над собой: большой человек, политик без пяти минут, в метро с телохранителями разъезжает.

Ментов по-прежнему было много, но документы проверяли не только у явных приезжих — у всех бритых налысо или одетых в камуфляж, куртки-бомберы и даже просто в спортивную одежду. Наверху, у «Юго-Западной», бурлил народ: толкаясь, спешили к многочисленным маршруткам, припаркованным у обочины, останавливались у бабулек, торгующих домашними солениями и овощами, у лотков с бельем. Ник ошалело завертел головой — он не сильно ориентировался на местности. Кабинки туалетов. «Макдоналдс». Чуть поодаль, правее — здание в форме кристалла, отблескивает, но окна темные, известнейший недострой.

Ник выбрался из толпы, мимо «Макдоналдса», за стеклянными дверями которого жевали и стояли в очереди посетители, прошел на остановку, купил три талончика в ларьке. С трудом забился вместе со свитой в подошедший автобус. Его пихали и сдавливали со всех сторон, но идти пешком не было сил.

Проехали несколько остановок, вылезли. Ник вдохнул морозный воздух, щедро приправленный автомобильным перегаром, и призвал на помощь злость, чтобы встряхнуться, но злость не пришла. Пришла полудохлая кислая раздражительность.

Если верить карте, чтобы пройти к Машиному дому, нужно было пересечь сквер. Все дорожки перекопали, оставив одну грязную тропку, а сам сквер огородили — там велись работы по благоустройству. Ник прочитал объявление на щите: хотят сделать детский парк. Очередной распил бюджета.

Оскальзываясь и бормоча проклятия — освещением временного пути власти не озаботились, — Ник протопал к школе. За ней, «Титаником» над утлыми суденышками, возвышалась красно-белая многоэтажка. Теперь вдоль ограды, по лесенке, обогнуть дом. Спортсмены ругались тише, но разнообразнее Ника.

На тротуаре у подъезда не было желтого Машиного «пежо», и это Ника насторожило, не понятно почему: Маша может ставить «муху» в гараж или на стоянку.

На счастье, дверь подъезда была открыта: двое мужиков в спортивках пытались вытащить дряхлое пианино. Дети выросли, и пришла пора избавляться от рухляди. Заслуженный инструмент перейдет по наследству к следующему мученику музыкальной школы или отправится на свалку. Ник проскользнул мимо, обнаружил, что консьержа нет и даже места для него не предусмотрено, и вызвал лифт — скрипучий, воняющий мочой, исписанный вечным «Цой жив», «Спартак — чемпион» и лаконичными ругательствами. Часть кнопок была прожжена.

Из щербатого зеркала рядом с кнопками на Ника смотрел замученный парень, смуглый, с черными кругами под покрасневшими глазами. Кислая мина работяги, которому не дали отметить окончание трудового дня. Ник улыбнулся — как привык, правой половиной рта, и в уголках глаз залегли морщинки. «Рыба вареная», — подумал он и отвернулся.

Лестничную клетку от квартир жильцов отделяла запертая общая дверь. Ник отогнал телохранителей к мусоропроводу, позвонил, приблизил лицо к глазку, чтобы трудно было разглядеть его лицо. Донеслись шаги.

— Кто? — спросили приглушенным голосом.

— Открой, Маша, это Каверин, — проговорил Ник по возможности спокойно.

Щелкнул замок, и взору предстала женщина лет пятидесяти в растянутом бежевом свитере, осунувшаяся, расстроенная, красноглазая. Даже прическа — толстенная черная коса, змеей обвившая голову, — съехала чуть набок.

За спиной дамы Ник разглядел мешки с картошкой, детские санки, велосипед — навороченный, спортивный, — старую тумбочку.

— Кто там? — донесся раздраженный бас.

— Маши нету дома. — Женщина пожала плечами, скользнув по Нику взглядом. — Я ее мать.

— А где она? На работе не появлялась. Мне небезразлична ее судьба. — Ник решил сыграть обеспокоенного влюбленного.

Женщина судорожно вздохнула и посмотрела влево, будто молила мужа о помощи. Вскоре он отреагировал на ее безмолвный призыв — шаркая тапками, в тамбур вышел такой же усталый и осунувшийся мужчина с совершенно лысой макушкой и густыми волосами чуть выше ушей.

— Здрасьте, — бросил он злобно. Высокий, сутулый и худой, с цыплячьей грудной клеткой. Под серой майкой не первой свежести кудрявились седые волосы.

Ник поздоровался, грустно улыбнулся и начал:

— Я Машин друг, ее не было на работе, на звонки она не отвечает, вот я и заволновался…

— Ее нет, у нас напряженные отношения, — отмахнулся родитель. — Она редко с нами делится. Уехала, ничего не сказала, мы не знаем, где она. Но все в порядке, это точно. Так что не волнуйтесь.

Пока он говорил, Машина мама прижимала руки к груди, кусала губы и поглядывала на мужа с тоской.

Врут? О чем-то недоговаривают? Ник искал ответы на вопросы, но запутался еще больше.

В квартиру его так и не пригласили. Захлопнули общую дверь перед носом.

Спускаясь на лифте, Ник думал, где Маша: сбежала из дома или попросила родителей поговорить с незваным гостем и спровадить его? Не похоже: мамаша совсем извелась. Тогда почему они так отстраненно держались? Или Ник зря подозревал Машу и к ее исчезновению приложил руку «Фатум»?

* * *

К утру Ник для себя решил: Машины родители врали. Они запуганы, возможно их шантажировали, не исключено, что для недалеких людей достаточно было намека — и они «забыли» про дочку. Исчезновение Маши подтверждало ее невиновность. С Машей что-то случилось, и… интересно, связано ли это с ее КП?

Ник на всякий случай распорядился, чтобы ребята искали Машу где только можно, но силы «Щита» пока что были ограничены. Решение пришло внезапно: в «зеленой папке» Ника было не только прошлое, там зафиксировали его будущее. Значит, в личном деле Маши может быть информация о том, где она, что с ней сотворил «Фатум».

Сомнений в том, что Машу схватили, как только она передала Нику документы, не оставалось. И распоряжение отдал Тимур Аркадьевич, старый фашист. Будь Ник на его месте, наверняка за собой наблюдал бы. А может, Реут для того и держит его под боком — следить удобнее? Ника пока не допрашивали, ни в чем не обвиняли, но он чуял, что скоро придет и его время. Обязательно придет.

Конечно, возможен вариант, что Маша действовала по указанию, а потом исполнительницу убрали, но Ник в него не очень верил. Даже если так — что ж, он косвенным образом перед Машей виноват и должен если не помочь ей, то хотя бы узнать правду.

У трамвая толкался народ, пытаясь влезть в передние двери; сигналили машины, силясь объехать поток людей. Ник диву давался: тратить деньги, нервы и здоровье, чтобы проехать одну-две остановки? Нет уж, лучше пешочком мимо палаток с выпечкой, мимо лотков с китайскими вещами и всякой всячиной, вдоль длинного серого здания, обклеенного предупреждениями: «Осторожно! Сосульки!». В спины впереди идущих не смотреть, рев машин не слушать.

Высотка «Фатума» каждый раз будто наваливалась, подавляла. Ник посмотрел на нее, прищурившись и криво усмехаясь. Логотип странный — перечеркнутый крест-накрест круг. Надо бы поинтересоваться, что он значит. Ноябрь притворялся февралем: вовсю сыпал снегом с подсвеченного городскими огнями багрового неба, морозом щипал за щеки, полировал лед на асфальте. Выходишь из дома — темно, в метро спускаешься — тоже темно, на поверхность выбираешься — опять темно… И только с началом рабочего дня, часов в девять, понемногу занимается рассвет, робкий, не сразу заметный в огнях мегаполиса, так сразу и не скажешь, светает или просто блекнут фары машин и окна домов; сереют, утрачивая красноватый оттенок, тучи, и снег перестает блестеть загадочно, превращаясь в серую жижу, замешанную тысячами ног.

Ноябрь — сквозняк, толкающий суицидников к открытому окну. Ноябрь — проводник ночных кошмаров, рвущихся в реальность. Поддайся — и не то что буку под кроватью, чертей увидишь.

Ник замотал головой, отгоняя пасмурные мысли, и, сунув руки в карманы пальто, побежал через дорогу к воротам «Фатума». Депрессия и негатив вполне объяснимы — скоро похороны Артура, тетя Ануш сказала, что тело обещают отдать в четверг — пятницу, нужно место на кладбище подыскивать…

Охранник у турникетов кивнул Нику — уже узнают. Еще несколько недель, и Ник станет в «Фатуме» своим, с ним начнут делиться секретами, его станут звать на «посидеть» после работы… Нет. Неправда. Не в этой конторе. Если куда-то позовут, нужно помнить: следят, шпионят, хотят подставить.

На столе с молчаливым укором ждали проклятые результаты тестов. Ник обхватил голову руками: да когда же это кончится-то?! Из-за поручений Тимура Аркадьевича, вынужденный заменять Машу, он вчера не сделал то, что должен был.

Двоякое положение: лидер «Щита» трудится на своего врага. «Шпионит, — поправил себя Ник, — как тот бедный ботаник, обрив голову, отправился шпионить за нацистами».

Придвинув к себе пачку бумажек, Ник погрузился в монотонную, изматывающую работу. За окном — он спиной чувствовал — светлело. Прошел час, Ник решил прерваться, размяться, выпить кофе. Свихнуться же можно! Никогда он не тяготел к работе с бумажками, бюрократию ненавидел — и завяз в ней. Только подумал о перерыве — тренькнул телефон. Олеся.

— Никита, Тимур Аркадьевич вызывает.

Понурив голову, Ник нога за ногу поплелся к Реуту.

Шеф, хмурый и бледный, казался строже, чем обычно. Буркнул: «Здравствуйте», указал на стул, тут же подвинул к Нику красную «секретную» папку:

— Оформите требование ко всем директорам по этим документам. Я снял «слепые» копии с интересующей нас информацией. Гляньте. Что непонятно — я объясню.

Ник послушно развязал папку. «Слепые» копии — это когда перекопирована только часть документа, несколько абзацев. Ник просмотрел всё и решил, что в основном требование относится к безопасности и АХО. Похоже, «Фатум» ждет зарубежных гостей.

— Ко всем директорам? — уточнил он.

— Именно. Такие требования проходят под грифом «Для служебного пользования» и проводятся установленным порядком. Составите — я подпишу. Никита Викторович, извольте включить голову и перестаньте глазами хлопать. Приезжает международная делегация, нужно разместить, подготовить отчетность, выделить бюджет, нужно, в конце концов, подготовить автомобили, охрану, информацию для прессы. Вот и займитесь. И чтобы все, подчеркиваю — все директора получили документ сегодня же. Срок исполнения поставьте «сутки». И лично, не перепоручайте Олесе, а лично проследите, чтобы завтра утром ото всех были ответы. Кто не успеет — придете к нему, стукнете кулаком по столу и передадите, что я злюсь.

— Так точно, — криво улыбнулся Ник.

Эк барин заговорил-то! Не иначе, Реуту хвост прищемили.

Вполне довольный этим обстоятельством, чувствуя себя искушенной в интригах офисной планктониной, Ник ушел к себе, составил редкостной пакостности письмо, распечатал в достаточном количестве экземпляров, чтобы все директора получили по оригиналу, и уже собрался нести бумажки на подпись, даже «подхалимки» напротив начальственной фамилии прилепил…

Если еще одно письмо подсунуть, Реут не заметит. Просмотрит верхнее, а дальше просто поставит закорючки на тех листах, где виден цветной хвостик ленточки — «подхалимки».

Решение родилось моментально. Настолько изящное и красивое, что Ник не сразу в него поверил, а потом спохватился: камеры. Он придал лицу «необщее выражение» растерянного клерка, хлопнул себя по лбу и поспешил к компу, вроде как что-то проверить. Оставался шанс, что персоналка Ника под наблюдением, но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Даже на собственных похоронах его не нюхает.

Быстро составив (благо образец был) еще одно требование, Ник выдернул письмо в Управление информационных технологий и заменил его новым. А изъятое спустил в измельчитель.

Ладони вспотели. В середку его, в середку, нестандартное письмо. Обойдутся айтишники… А там Ник что-нибудь придумает. Будет бить себя по лбу и каяться: не уследил, запутался, первый раз же! Или уволится. Уволиться очень хочется. В общем, такой шанс упускать нельзя.

Тимур Аркадьевич даже пересчитывать листы не стал — занят был. Просмотрел первый документ, кивнул одобрительно и подмахнул, ориентируясь на «подхалимки», все экземпляры.

— Никита, мне нужно уехать. Я уже Олесю предупредил, но больше рассчитываю на вас. Если случится что — звоните на мобильник, но большинство вопросов постарайтесь решать самостоятельно, на то вы и мой помощник. Сегодня уже в офисе не появлюсь. Так что в шесть вы с Олесей свободны.

Ник пожелал счастливого пути и с красной папкой в руках спустился в первый отдел. Косоглазый Александр Владимирович получил с рук на руки пачку документов: экземпляры одного и того же письма во все управления, вместо айтишного — служебку с требованием выдать личное дело Марии Кузнецовой. Всё за подписью Реута.

Косоглазый не выказал удивления, документы зарегистрировал, в журнале расписался и отдал Нику зеленую папку — тоже под роспись.

Его предупреждение насчет камер Ник помнил. Он вернулся в свою каморку, сунул Машину зеленую папку под россыпь бумажек и некоторое время изображал бурную деятельность, хотя сердце, казалось, стучало прямо в ушах: «Идиот, кретин, дебил! Имбецил, дурак, даун! Тормоз, неуч! Идиот!» Он умудрился упустить из виду несколько очевидных моментов: секретчик зарегистрировал подписанное Реутом требование о выдаче личного дела. И Ник расписался в журнале.

Кажется, покаяние ни к чему не приведет.

Но Ник должен был отыскать Машу.

И он отправился на обед, прихватив с собой стопку бумаг с зарытым в них досье. Дальнейшее — дело техники. В толчее столовой сунуть папку под пиджак. Остальные документы занести туда, где их ждут, — в делопроизводство. Обмолвиться, что болит голова. Наверху, у Олеси, повторить: голова болит, нужны таблетки, нет, к медсестре — не вариант, нужны определенные. Выйти «на минутку» из здания, в сторону ближайшей аптеки.

Ник вспотел, хотя не забыл надеть пальто, а дул пронизывающий ветер, и расслабился лишь за дверью аптеки. Под недоумевающим взглядом черепахообразной тетеньки-провизора он вытащил зеленую папку и принялся листать Машино дело.

Родилась… Училась… КП — средненький по сравнению с его, пятьдесят процентов, стабильный, не рос и не падал. КВ… А Маша-то у нас — прирожденная жертва! Коэффициент виктимности — сорок! Удивительно, что она умудряется не только жить, но и противостоять системе. Дальше, дальше. Институт. Личная жизнь. Работа в «Фатуме». Дальше!

— Молодой человек, — возмутилась провизор, — тут вам не изба-читальня!

Бытовое хамство только раззадорило Ника.

— Ничего, мне и тут хорошо, — откликнулся он. — Не нервничайте, я у вас что-нибудь дорогое куплю. Только дайте еще пять минут. Назначения врача просмотрю.

Конечно, она не поверила, но Нику не было дела до вздорной тетки. Он добрался до ноября этого года.

Напротив даты исчезновения Маши стояло лаконичное «в связи с потенциальной опасностью и внезапным ростом КП до шестидесяти помещена в изолят».

Сердце пропустило два или три удара. Руки задрожали. Изолят. Где бы это ни было и что бы это ни было, Ник понимал: Маша там не по своей воле, Маше там вряд ли нравится.

— Куда это вы? — возмутилась провизор, когда Ник направился к выходу. — А купить…

Ник зашагал к выходу, хлопнула дверь за спиной, отсекая вопли провизора.

* * *

Представительский джип Тимура Аркадьевича, подвывая сиреной, съехал с Можайского шоссе.

Через дорогу от деревни Горетово начинался лес, огороженный трехметровым забором. Когда-то в лесу прятались деревни и воинская часть, заброшенная в начале века, к которой примыкало садовое товарищество. Главный выкупил эти земли, лес местами вырубил, установил забор и охрану, а дачников и деревенских переселил. Теперь на огромной территории властвовал только он.

Джип замедлил ход и приблизился к воротам. Охранник вышел из будки, заглянул в машину, узнал Тимура Аркадьевича и отдал честь.

Территория усадьбы была разделена на две части: жилую, официальную (здесь стояли дом и подсобные помещения, были бассейн и баня, сюда приглашали гостей), и скрытую от посторонних глаз. Вторая половина лучше охранялась, ее окружал забор не ниже внешнего.

Джип въехал на территорию и, не останавливаясь перед особняком, взял вправо, к КПП на «объект».

Охранники на втором КПП снова заглянули в окна машины, удостоверились, что едет свой. Ворота медленно открылись. Колючая проволока, забор под напряжением, камеры видеонаблюдения… штурмом брать замучаешься. Преданные, как собаки, воины по периметру. Официальные легенды для журналистов и любопытных: Президент ООО «Фатум» организовал себе «зону отдыха» со стрельбищем, у Главного паранойя, и он прячется ото всех за двойным забором… Если бы кто-то узнал правду — не поверил бы.

И неверие охраняло бы «объект» надежнее сотен вооруженных головорезов.

Вдоль асфальтовой дорожки замерли голые березы, за ними серели бетонные стены построек. Здесь всё было функционально и строго, как в воинской части, когда-то располагавшейся на этой территории. Джип остановился. Тимур Аркадьевич выбрался наружу, вдохнул полной грудью холодный свежий воздух.

«Перед смертью не надышишься, — подумал Реут. — До чего же противное место. И ладно бы в особняке принял — нет, решил поиздеваться, в бункер зовет».

Дальше предстояло идти пешком. Прямая, как стрела, дорожка упиралась в очередные ворота, на этот раз — в бетонной стене здания без окон, похожего на ангар. Когда открывали обе створки, в них мог и грузовик пройти, и танк при надобности. Тимур Аркадьевич, натянуто улыбаясь охране, позволил удостоверить свою личность: посветить в глаз, снять отпечаток пальца. И только потом был допущен в святая святых.

В почти пустом бетонном зале, перед люком в подвал, в глубоком кресле — единственном предмете интерьера — восседал Главный. Тимур Аркадьевич склонил голову, здороваясь и выражая почтение. Сверху лился неяркий голубой свет, единственная люминесцентная лампа тихо гудела — вот-вот перегорит. Главный хранил молчание.

Тимур Аркадьевич наизусть знал его уловки: пригласить в максимально некомфортное помещение. Молчать, сцепив пальцы на цыплячьей груди. Смотреть в упор из-под седых лохматых бровей, не мигая. Глаза — белесые, мутные. Смятый пергамент лица. Бескровный шрам рта. Черный старомодный костюм.

Упырь в своем склепе, прости, Господи!

Тимур Аркадьевич, давным-давно разуверившийся, атеист до мозга костей, каждый раз едва сдерживался, чтобы не перекреститься.

— Вызывали? По поводу вступления в ВТО я вам направил…

Вурдалак заскрежетал, будто несмазанная дверь, — это он так смеялся. Осиновый бы кол… А лучше ядерную боеголовку посеребренную. В сочетании с полным отсутствием мимики веселье Главного производило особенно сильное впечатление.

— Пассионарий. — Главный, расцепив руки, слегка наклонился вперед.

Спина у него оставалась прямой. То ли Президент носил корсет, то ли просто забыл, как двигаются жалкие людишки.

— Пассионарий под контролем. КП стабилен. Никита Каверин лоялен «Фатуму».

— Прогноз уточнен. — Главный уставился прямо в глаза Тимуру Аркадьевичу, и у того закружилась голова. — У студентов растет КП. Первый признак. Смотри.

Тимур Аркадьевич хотел бы ослушаться и не смотреть, но не мог.

Вспышка. Огонь догоняет взрывную волну. То, что не разрушил ветер, сожрет пламя. То, что не испарилось, сгорит. Живое — умрет.

Еще вспышка — такой силы, что бесполезно закрывать глаза руками.

Нет рук. Нет век. Нет глаз, чтобы видеть конец цивилизации. И нет тела, чтобы ощутить безжалостное, всепроникающее, жесткое излучение.

…немного назад. Волокут под руки, видно нечетко. Присмотреться. Бродяга, сейчас их называют «бомжами», вонючий, пьяный, опустившийся. Бравые ребята с повязками на рукавах. Повязки меняют цвет: красный-черный-синий. Меняется символика — это не определено. Парнишка — русый чуб через лоб, небесно-голубой взгляд — с ровной улыбкой стреляет в упор. Эти, в повязках, отбрасывают тело к груде таких же…

…лагеря…

…еще немного назад. Марш — Тимур Аркадьевич уже видел такие марши. Знамена меняются. В ногу, в ногу. Лица — к трибуне. На трибуне — улыбчивый, все еще молодой Никита Каверин.

И от него, неуловимее излучения — ниточки в «сейчас», когда Тимур Аркадьевич слепо пялится в белесые глаза Главного. Ниточки к сотням студентов. Расходятся мицелием, расходятся проводами, и бежит по ним, бежит…

…вспышка. Цепная реакция.

Тимур Аркадьевич собрался с силами и моргнул.

— Не обязательно, — сказал он хрипло, — вовсе не обязательно. Вы же знаете, пассионария нельзя убить — это спровоцирует неуправляемую реакцию! Взрыва не избежать, и будет еще хуже!

— Поэтому — изолят! — Главный снова рассмеялся. Будто пилил каменное сердце ножовкой самоуправства.

* * *

— Я вернулся. — Ник заглянул к Олесе.

Зеленая папка под пиджаком жглась. Разумнее всего сейчас, пока Тимура Аркадьевича нет, вернуть ее секретчикам. Да, так Ник и сделает. А завтра утром, смущенный и виноватый, подсунет Реуту письмо к айтишникам: запамятовал. Карайте, если хотите. Лично бегом отнесу, директору передам, в ножки поклонюсь. Впрочем, директору-то и сегодня, в обход всех правил, можно электронкой скинуть, а завтра — просто на визу оригинал отправить…

— Бедненький! — Олеся вышла из-за конторки и погладила Ника по плечу. — Совсем с лица спал. Так больно? Сходил бы к медсестре, а то и домой ступай, я без тебя управлюсь.

— Да ладно, я таблетку выпил. Скоро пройдет. Реут не звонил?

Олеся подвинулась совсем близко, прижалась к руке Ника пышной грудью. Он ощутил жар ее тела и запах духов — приторно-сладкий.

— Поцелую — и все пройдет! — Олеся схватила его за виски и притянула голову к своему лицу. Зашептала на ухо: — Положила тебе на стол бумажку, посмотри, Ник, тебя касается, не дай им себя поймать, не дай им себя убить… — Отпустила. Как ни в чем не бывало улыбнулась — только глаза были грустными, покрасневшими, и слегка дрожал подбородок.

— Олеся, — очень тихо спросил Ник, на камеры делая вид, что флиртует с ней, — а ты как же?

Она кокетливо склонила голову к плечу, стрельнув в Ника глазами, но голос ее, чуть слышный, шелестящий, был серьезен:

— Меня ломали, Ник, я — виктимная, меня ломать легко. Мужа увести, детей ему отдать, с родителями поссорить, подруг разогнать… Машенька пропала, не хочу, чтобы и до тебя добрались. А случись что со мной — никто и не вспомнит, и внимания не обратят.

— Я вспомню. Я тебя вытащу, — шепнул Ник и добавил громче, для наблюдателей: — Ну, тогда до встречи!

Документ лежал в отдельной папке с пометкой «Срочно». Ник открыл ее и прочитал бумагу, сначала не веря своим глазам.

Члену Правления ООО «Фатум»,

Главе Московского регионального отделения ООО «Фатум»

Тимуру Аркадьевичу Реуту

от Президента ООО «Фатум»,

Главы Совета директоров ООО «Фатум»

Белова Романа Юрьевича,

Председателя Правления ООО «Фатум»

Шоблакова Олега Александровича

ПРИКАЗ

Известить членов Правления и директоров Управлений о необходимости помещения Никиты Викторовича Каверина в изолят с момента получения приказа и до последующих распоряжений в установленном Регламентом № 4-р порядке.

Провести служебное расследование по поводу неверных прогнозов в отношении Каверина Н. В., его близких и контактеров, а также спонтанного роста КП контактеров Каверина Н. В.

Провести весь утвержденный Регламентом № 5-р список мероприятий в отношении контактеров и родственников Каверина Н. В.

Об изменениях коэффициентов виктимности и пассионарности Каверина Н. В. докладывать лично и незамедлительно Белову Р. Ю.

Президент ООО «Фатум» Белов Р. Ю.

Председатель Правления ООО «Фатум» Шоблаков О. А.

Ник похолодел. Слово-то какое — «изолят». Он уже видел его сегодня, совсем недавно, прочитал в досье Маши. А теперь «Фатум» пришел по его душу и тело.

Приказ спущен «с самого верха», с двадцать пятого. Пусть там физически нет руководства — подписи проставлены, и Реут конечно же уже в курсе. Пока что приказ — спасибо Олесе — не отправился по управлениям, и сколько-то времени у Ника есть, прежде чем за ним придут.

Уже не спастись, хоть из окна Машину «зеленую папку» выброси.

Позвонить ребятам? Подставит он ребят… Жаль Коня, жаль Аньку, даже этого толстого бухгалтера Михаила — и того жаль. Эх, не вышло из Ника шпиона, при всей его пассионарности.

Ник прикинул, как соотносится «изолят» с «режимом Каверина», и пришел к неутешительному выводу, что никак. Будущее не предопределено, судьба пластична, ему ли, социологу, не знать, как много факторов влияет на развитие государства! А ведь смена режима… Стоп. Думать об этом не время. Может статься, никакого будущего конкретно у Ника нет, и все, что он читал в своем досье, — упомянутый в приказе неверный прогноз.

Заходить к Олесе и прощаться Ник не стал. Приказ оставил на столе.

Надел пальто, намотал шарф и как мог быстро, но без поспешности покинул здание. Обед закончился, было три часа после полудня.

На улице он тут же поднял руку, ловя бомбилу. Ника вел инстинкт зверя, уходящего от облавы, но разум подсказывал: нужно продать свою жизнь и свободу как можно дороже. И единственное, что он может сейчас сделать — передать копии, снятые Машей, все эти служебки о ближневосточной стране, Грузии, ВТО, в руки друзей. Когда Ник исчезнет, информация попадет к журналистам.

И тогда посмотрим, выстоит ли тайное правительство против народного гнева.

* * *

Закончив составлять инструкцию для Коня, Ник запечатал ее в белый конверт вместе с другими документами и задумался. Если ты перестаешь думать о других, когда твоей жизни угрожает опасность, это значит, что ты эгоист и тебе безразличны близкие или просто включился самый мощный инстинкт — самосохранения?

Сейчас Ник сидел посреди своей комнаты с огромным, набитым под завязку рюкзаком. Мама уехала за Лешкой, сказала, что будет после восьми. Она и не догадывается, что все неприятности прошедших дней — из-за Ника. «Фатум» пытался увеличить его коэффициент виктимности, прибить в Нике пассионария, но практика показала, что жертва из него никудышная. Теперь ему грозит изолят и… И что? Промывание мозгов? Транквилизаторы? Трепанация черепа? Но почему просто не убить? Всем было бы проще. В том числе маме с Лехой — один раз отмучились, поплакали и живите себе спокойно, а так придется отвечать за каждый проступок Ника.

Пустили бы пулю в висок, или машина вдруг вырулила бы на обочину, или скинхеды перестарались бы… Это же просто. Так почему???

Самоубийство — удел виктимного человека, Ник не сможет, это противно его природе. Но и калечить себя он не позволит. Надо спрятаться и переждать, а если не получится — драться до последней капли крови. Надо решить, с какой стороны подойти к «Фатуму», чтобы ударить наверняка.

Уже собирая рюкзак, он предчувствовал, что ничего не выйдет. Точно так же загнанный волк, зная, что окружен и враги сильнее, рассчитывает прорваться или перегрызть хотя бы одно горло. Ник криво усмехнулся и поймал себя на стариковской мысли: «Всем нравится ощущать себя свободными волками, а на самом деле мы — крысы. Загнанная в угол крыса может покалечить кошку и покусать человека. И даже уйти, если нападет первой, бросится неожиданно. У нее шансов больше, чем у волка».

Замкнулся круг. Он все уже, уже, затягивается удавкой на горле…

Нет!

Одевшись по-походному, в теплую куртку с капюшоном, джинсы, обув удобные ботинки на толстой подошве и нацепив рюкзак, Ник все-таки решил оставить записку. Достал бумагу из принтера и нацарапал ручкой: «Мама, я уезжаю. Может быть, навсегда. Не ищи и не звони. Прости, но так надо. Береги Лешку».

Потоптался в прихожей, взял защитные очки, которые мама подарила, для маскировки. Он пытался запомнить каждую деталь, каждую неровность на потолке, впитать родной запах. Он сюда больше не вернется, это точно. Если повезет — по своей воле; если не повезет — по чужой. Изолят не располагает к поездкам домой.

Беги, крыса, по стеклянному лабиринту и надейся, что несешься на свободу, а не к человеку с электродами.

Ник выключил свет, вышел. За спиной захлопнулась дверь, отрезая пути к отступлению. Он специально оставил ключи на тумбочке. Теперь нужно обезопасить себя, то есть подготовить площадку для последнего броска.

Как по заказу, ни в подъезде, ни во дворе никто ему не встретился. Здравствуй, новая жизнь! Теперь нужно встретиться с Конем, передать документы и проконсультировать его, куда идти, если Ник угодит в изолят.

* * *

Стас Кониченко жил в общаге.

Чтобы его не вычислили по мобильному, Ник «потерял» телефон в метро. Терять пришлось дважды: в первый раз его вернула честная бабуля, так что пришлось повторить процедуру. Всю дорогу Нику мерещилась слежка. По пути к студенческому общежитию он петлял, отсиживался во дворах, заходил в магазины и бары, но соглядатая так и не обнаружил. Списал на расшатанные нервы.

Темнело, подмораживало.

Напрямую Ник на Коня решил не выходить. На проходной в общаге, натягивая капюшон, чтобы не узнали, попросил вызвать его одногруппника — лоботряса и хронического планокура Васю. Вася, польщенный вниманием популярной личности, не подозревая подвоха, вызвал Стаса.

Поджидая его на лавочке под тополем, Ник разглядывал студентов, суетящихся за окнами, и старался не думать, что он подлец: сам ко дну идет и других за собой тянет. Какая же сволочь — жажда жизни! И, чтоб его, антивиктимное поведение! Око за око — яркий тому пример. И плевал Ник на красавца Коня, на его будущую жену и нерожденных детей, он о своей шкуре печется и ведь понимает, что подставляет парня! Ник потупился, рассматривая окурки возле скамейки, освещенные зажегшимся фонарем. Бычки складывались в рисунок, напоминающий крыло бабочки.

Когда их накрыла тень, Ник вскинул голову: пришел Конь. Сел рядом на скамейку, поерзал и заглянул в лицо.

— Что случилось, Никита Викторович? — спросил он вместо приветствия. — Почему вы без охраны?

Ник сунул в зубы сигарету, прикурил.

— Я кое-что узнал. Давно узнал, Стас, и не хотел ни с кем делиться. Но за эти знания меня могут убить. У меня есть важные документы, которые надо сохранить…

Конь сделал стойку, его глаза блеснули отраженным светом, он даже улыбнулся бесшабашно:

— А что это?

— Стас, послушай меня внимательно. Включи мозг. Я, скорее всего, уже труп, цепляющийся за жизнь. На новом месте работы я раздобыл документы, которые очень многих дискредитируют. Если их обнародовать, может подняться шум, но может и ничего не получиться. Это, чтобы ты осознавал, опасно. Я не хотел вмешивать в это «Щит»… пока что. Теперь у меня нет выбора, Стас. На несколько дней я исчезну, документы будут у тебя. Попробую запутать следы, а потом уже поработаем.

Конь почесал лоб, сцепил ручищи в замок.

— Я согласен. Я даже знаю, где их спрячу. Я не боюсь опасности, Никита Викторович. Да за вас… ну что угодно!

Ник вынул из бокового кармана рюкзака огромный запечатанный конверт и протянул Коню. Тот взял осторожно, точно хрусталь.

— Значит, так, Стас. Спрячешь — и никому ни слова, даже о нашей встрече молчи до последнего. Конверт не распечатывай, считай, что там — твоя смерть. Незнание — гарант твоей безопасности. Если к тебе придут и начнут расспрашивать, скажи: да, приходил, да, предлагал, но ты отказался — что ты, дурак, что ли? Раз в неделю, начиная с завтрашнего дня, тебе начнет приходить религиозный спам — это я заведу ящик и буду рассылать письма веером. Они — подтверждение того, что я в порядке. Если письма появляться перестанут… сделай все возможное, чтобы люди узнали правду. Тогда моя смерть… и смерти многих людей будут не напрасными.

Любой другой студент на месте Коня послал бы Ника подальше, развернулся и ушел бы, Конь же смотрел с сочувствием, поджав губы.

— Надо же, — проговорил он задумчиво. — Далеко все зашло, но если честно, я ожидал. Я согласен, всё сделаю. Мы им глаз на жопу натянем.

— Там, в конверте, инструкция и номера телефонов тех, к кому можно обратиться, если я пропаду. И, Стас, «Щит» остается на тебе. Бухгалтерия и финансы — на Михаиле, работа с людьми — на Ане, но ты, именно ты — главный. Мне нужно, чтобы все работало. Чтобы офис оснастили необходимым. Чтобы ребята не оставались без руководства. Как бы там ни обернулось со мной — доведи дело до конца, Стас. Я ложусь на дно, чтобы отвести от вас удар и все обдумать. Пока будут заниматься мной, «Щит» наберет обороты. Если не получится, то вас попытаются прикрыть, разогнать. Поднимайте шум. Закроют офис — орите в Интернете. Если все обернется так, я появлюсь, и нам предстоит схватка. Но еще рано, слишком рано.

— Хорошо. А сами вы куда теперь?

— Пересижу где-нибудь… В Астрахань поеду, — ляпнул Ник первое, что пришло в голову.

Он не придумал пока, куда бежать. Скорее всего, в Питер: чем больше город, тем проще там затеряться. Коню лучше этого не знать.

Ник поднялся, Конь тоже. Ник был высоким — почти метр девяносто, и даже немного сутулился, но рядом с Конем ему хотелось расправить плечи.

Он убеждал себя, что поступил правильно. Если начал действовать — иди до конца. Не можешь идти — ползи, сдирая пальцы. Ребята такие же, их не тронут. Не должны. Будущее за молодыми, «Щит» откроет людям глаза. Человеку — человечье, люди обязаны знать, что из них пытаются сделать жвачное стадо. Тех, кто сопротивляется, — заставляют. Если «Фатума» не станет, все только выиграют, ведь эта организация — судьба рукотворная, и не самая лучшая. По сути, «Фатум» лишил судьбы Россию целиком и пассионариев — по отдельности. «Фатум» кастрировал реальность, переломал хребет обществу, заткнул рты тем, кому положено кричать. Разрешено кричать только тем, кто кричит в нужную сторону. Наверное, именно поэтому нет во власти достойных людей, отмерли. Отслеживаешь КП, регулируешь его — и властвуй над бессловесным стадом. Кто бы мог подумать, что Лев Гумилев окажется прав?

Ник не жертвует своими родными — напротив, ищет всем удобный путь и временно самоустраняется. Чем не способ? И «Фатум» останется доволен: заноза из задницы вытащена, крыса загнана туда, где ей место, — в канализацию.

Остается надеяться, что Тимур Аркадьевич не будет обращать внимания на группу студентов, лишившихся лидера.

— А я верю, что все наладится, — нарушил молчание Конь. — Мы справимся. Я все понимаю, конечно, но жаль, что все так… — Он вздохнул, как большой обиженный ребенок, которого лишают интересных игр. — Но я уверен: мы еще повоюем!

— Еще момент. Если за мной придут и будут тебя допрашивать, сделай вид, что тебе это на руку, — пусть подумают, что ты перетаскиваешь одеяло на себя, хочешь встать во главе «Щита». И пожалуйста, действуйте осторожнее. Пока ни во что не встревайте и не высовывайтесь, наращивайте обороты, берегите силы перед прыжком. Ну, всё. Пора прощаться, Стас. Спасибо за помощь, ты настоящий друг!

— Да ладно вам, я ж за правду!

Ник вспомнил давний спор с Алексаняном, земля ему пухом. Артур говорил, что чегевары и робингуды умирают молодыми, а их трудами пользуются ющенки. Умирать Ник не собирался и не горел желанием стать цирковым уродцем с ампутированной частью души.

Бедняга Артур, первый кирпичик в стене режима Каверина. Сейчас Ник уверен был: если выплывет, если придумает, как правильно «вбросить» документы, — режиму быть.

Раз уж рожден Никита Каверин таким, значит, это кому-то нужно. Восстала судьба природная, правильная, против «Фатума», иначе это не назовешь. Удалось же Нику каким-то чудом дожить до двадцати пяти с таким высоким КП и не попасть под пресс.

Снова почудился чужой взгляд на спине, он наклонился, вроде как чтобы поправить ботинок, покосился назад: целуются парень с девушкой под фонарем — жадно, исступленно; группка студентов окружила «десятку», пьют пиво из банок, хохочут. Или это не студенты? Ник не удержался, спросил:

— Стас, ты вот этих знаешь?

— Конечно, это Упырь, сосед мой, к нему братья приехали. Ну вы даете, да эта машина — публичный дом на колесах! Неужели не наслышаны?

— Нет. Мне пора, еще из города выбираться.

Конь пожал протянутую руку и еще раз горестно вздохнул, хотел пройтись с кумиром до метро, но Ник его спровадил и долго смотрел издали, как уменьшается фигура Стаса. Вот он в проеме двери, пригнулся, скользнул в здание и исчез. Парень с девушкой, что целовались под фонарем, тоже решили распрощаться: девушка звонко чмокнула любимого в щеку и убежала, махая на прощание рукой в белой перчатке. Парень зашагал прочь от общежития.

Ник поправил спортивную шапку с полоской, натянул капюшон, надел очки и зашагал к метро.

Людей на пути попадалось немного, вскоре ощущение незримого контроля ослабло.

На нос упала огромная снежинка и тут же растаяла. Потом еще одна, и снег повалил хлопьями. Дул едва заметный ветерок, снежинки танцевали в свете фонарей. Мир будто замолчал, затаил дыхание, наблюдая их танец, даже рокот машин на трассе стал глуше.

Ник просто шел к метро. Мысли пропали. Он смотрел на танец снежинок, останавливался под фонарями и ловил снег ртом, как в детстве.

Куда идти? В метро опасно — завтра поступит ориентировка, если уже не поступила. Так что надо выбираться, пока есть возможность.

Он должен, обязан что-то придумать! Его жизнь не может закончиться вот так бесславно.

Хотя Ник раньше бывал на Курском вокзале, он заплутал при выходе и долго стоял, со всех сторон окруженный турникетами, не понимал указатели.

Сейчас он будто наблюдал себя со стороны: вот стоит ботан в очочках, с рюкзаком, в дурацкой шапке — турист туристом. Даже если ориентировка уже есть, менты вряд ли на него отреагируют.

Эмоциональное отупение отозвалось и умственным. Спустя пять минут он понял, что выход на вокзал через турникеты прямо перед ним, пассажиры не прикладывают карточки и идут в одном направлении. Влившись в поток, Ник силился понять, что он вообще здесь забыл и куда дальше: покупать билет на электричку или все-таки в Питер?

Билеты в Питер продаются по паспорту, его сразу вычислят, так что он сглупил. Значит — на электричку и ехать, ехать, ехать. Далеко и долго, желательно в Тулу. Правильнее было бы подождать, пока голова заработает, и принять верное решение, а не метаться зайцем. Но в Москве спрятаться не так уж и просто, а друзей подставлять не хочется.

Огибая здание вокзала, Ник обратил внимание на бабульку, стоявшую у стены рядом с компанией лыжников. Бабулька куталась в вязаный серый платок, воровато озиралась и переминалась с ноги на ногу. Руки она прятала под платком. В очередной раз оглядевшись, достала спрятанную на груди картонку с надписью и принялась шевелить губами. Ее крупный нос и налитые щеки покраснели на холоде, а глаза смотрели на прохожих с ужасом.

Неужто сдает квартиру? Значит, не всех менты разогнали. То, что нужно! Ник плавно подрулил к ней, поставил рюкзак себе на ноги и потер озябшие руки:

— Сдаете, бабушка?

Старуха оживилась, глаза заблестели радостно:

— Сдаю, сдаю!

— И почем?

— Полторы тысячи всего, комната, хорошая, уютная и телевизир есть! Тебе, сынок, за тыщу двести, стоять замерзла и милиция гоняет.

Цена Ника удовлетворяла. Где комната, ему было все равно, но он спросил:

— А район какой?

— Хороший район, Москва, не замкадье, от метро всего пятнадцать минут пешочком! Калужско-Рижская ветка, конечная… Медведково.

Нику захотелось рассмеяться, но он сдержался. Видимо, его приняли за приезжего, которому можно впарить Медведково как хороший район. Ник был там всего раз — это хуже, чем Марьино и Алтуфьево вместе взятые. Они тогда поехали туда со знакомым из Донецка, и тот, созерцая гопоту в трениках и олимпийках, чувствовал себя как дома. Конечно, везде живут нормальные люди, но почему-то в Медведкове гоблинов особенно много. И сама ветка противная. И станция похожа на огромную больницу. И люди там угрюмые.

* * *

Выбрались из метро в холод. Город гремел, шелестел, лязгал и вскрикивал сотнями глоток. Ник поморщился, потер висок. Хотелось нажраться в хлам и забыться хотя бы на ночь, а то опять не получится полноценно поспать.

Дома в Медведкове напоминали огромные кирпичи, поставленные горизонтально и вертикально. Минут пять шли вдоль основной трассы. Несмотря на поздний час, на улицах царило оживление. Синхронно двигались стайки гопников, виляли задами малолетки с оголенными пузиками — жизнь била ключом.

Свернули во дворы. Фонарей здесь было мало, приходилось смотреть под ноги, чтобы не угодить в заполненную жижей колдобину. Квадраты горящих окон отражались в лужах и дробились падающими снежинками. Вдалеке на последнем издыхании светился фонарь, под фонарем топтался мужик в кепке и спортивках, пузырящихся на коленях. Завидев прохожих, он крикнул не по-русски, хлебнул пива из горла и шагнул в тень.

По спине пробежал холодок. Грабители? Если да, они вряд ли нападут на двоих. Непроизвольно сжались кулаки, и Ник пожалел, что при нем нет ножа.

Одинокий гопник оказался мелким, Нику едва по плечо, кавказцем с двухдневной щетиной, огромным носом и глубоко посаженными глазками. Смотрел он с неприязнью. Ник задумался, чем может вызвать такое раздражение, и услышал полузадушенный всхлип, донесшийся из тени. Всхлип оборвался шлепком и бормотанием. И взгляд этот шакалий, острый — вали, мол, не мешай.

Ник остановился, медленно снял рюкзак. Старушка — Марья Степановна — вытаращила глаза и заозиралась. Кавказец забормотал по-своему и попятился. В его руке блеснуло лезвие.

— Отпустите девчонку, суки, — бросил Ник в темноту, снимая очки.

— Валы давай, валы, — окрысился кавказец, — пока пэро не пощекотал!

Бабулька схватилась за щеки:

— У него нож!

Нику было все равно. В лице мелкого павианоподобного отморозка он видел квинтэссенцию своих бед. Почему так? Почему идут убивать таких, а погибают невинные, хорошие люди?

— Мне плевать. — Ник хищно улыбнулся и шагнул в темноту. — Тебя ж соплей перешибешь!

— Васи-и-ыд! — Мелкий попятился, завертел головой.

— Убива-а-ают! — заголосила Марья Степановна. — Ре-ежуть! Лю-у-уди! Помогите!

Из темноты по-русски выматерились на два голоса. Значит, их трое. Навстречу Нику выскочила перепуганная, зареванная девчонка лет пятнадцати и бросилась наутек.

— Сука, я тебе кышки пущу! — прорычал второй кавказец, шагнув навстречу. Этот был без ножа, постарше первого и потолще, но такой же мелкий.

— Пацаны-ы-ы! — заверещала девчонка на всю округу. — Тут чурки наших бьют!

Откуда ни возьмись нарисовались трое парней в лыжных куртках, кавказцы бросились наутек, парни — за ними. Ошалелый Ник успел рассмотреть лица — молодые, сосредоточенные. Один из них хлопнул Ника по спине и уронил:

— Спасибо.

На рукава «народные ополченцы» повязали красные повязки с кругом в центре. «Щит, — дошло до Ника. — Это мои бойцы, которые не узнали своего лидера».

— Идем уже, герой, — проговорила Марья Степановна.

Схватка закончилась быстро, и не в пользу кавказцев.

Ник не слушал бабкино квохтанье, шел следом и размышлял. Это он их придумал, и они появились. Просто количество дерьма и лжи достигло критической отметки. Просто уже нет сил бездействовать. Ник только дал импульс. «Фатум» почувствовал это и хочет предотвратить перемены, хочет мира и покоя, как раньше. Желает защищать успешных от тех, кому могло повезти, но не повезет никогда, желает и дальше увеличивать количество дерьма, а когда оно начнет перехлестывать через край, устраивать «плановые выбросы».

В квартире Марии Степановны воняло кошачьим туалетом. Встречать гостей вышел некогда полосатый, ныне наполовину облысевший кот с глазом, затянутым белой пленкой, противно заорал.

— Тарасик, — хозяйка погладила урода, — познакомься, это Никита.

Комната Ника находилась в конце коридора: маленькая, три на три, с двумя кроватями у стен. Поверх зелено-бурых выцветших обоев висел побитый молью ковер с оленями, а на древней тумбочке царил обещанный телевизор. Дом — стоящий вертикально кирпич — находился на окраине, отсюда, с седьмого этажа, открывался вид на гаражи, освещенные редкими фонарями, дальше гудела, мелькала фарами трасса, а за ней простиралась промзона.

Прочитав разочарование на лице гостя, бабка скинула еще сто рублей — за героизм.

Ник сел на кровать — она застонала, — глянул на руку со сбитыми костяшками. Надо же, походя спас малолетку, и это уже не событие, а месяц назад трясло бы. Надо было коньяку купить по пути. Сейчас уже выходить не хочется.

Выпив хозяйского чаю, Ник попытался уснуть. Долго ворочался, планируя завтрашний день. Обязательно надо отписаться Коню, еще рано поднимать шум.

Заснул он в третьем часу ночи.

* * *

Зазвонил телефон внутренней связи, Тимур Аркадьевич снял трубку. Яна, новый секретарь, проговорила с испугом:

— Тимур Аркадьевич, начальник Отделения внутренней безопасности на линии…

— Соединяй, — бросил он раздраженно.

В трубке щелкнуло. Голос Воропаева Реут узнал бы из тысячи — нарочито-бодрый и веселый. Таким голосом только орать: «В Багдаде все спокойно!»

— Объект обнаружен, — с ходу сообщил Воропаев, шумно дыша в трубку, как собака после пробежки. — «Макдоналдс» недалеко от станции «Медведково». Засекли по камерам наблюдения. Мои люди уже на месте. Брать?

— Немедленно, — отчеканил Реут. — Я очень на вас рассчитываю. Сделайте все наилучшим образом. Держите меня в курсе операции. Возьмите Каверина по возможности без лишнего шума и доставьте в изолят.

Внизу расстилался город, укрытый первым, еще белым снегом. Раньше Тимур Аркадьевич радовался, глядя на мир свысока, но с каждым годом все обыденнее становился вид и все тягостнее — груз ответственности.

Сейчас следует связаться с Главным, раз уж он решил взять Каверина под контроль.

Нет, лучше не сейчас, а когда будет положительный результат.

* * *

Завтрак в «Макдоналдсе» — развлечение для студентов, прогуливающих первую пару, неудачливых клерков, жующих казенный бутерброд, уткнувшись в ноутбук, и сумрачных личностей, пришедших скорее на поздний ужин… Ник взял стакан с дурным жидким кофе,[7] сандвич с котлетой и яйцом, картошку, занял самый дальний от входа столик в углу.

Он не рисковал ничем, собираясь отправить Коню обещанный спам — в торговом центре над «Макдаком» Ник купил новый нетбук, а в настройках проставил «не сохранять историю посещений».

Открыл нетбук, подключился к бесплатному Wi-Fi, с некоторым содроганием заглянул на новостной сайт: вдруг там висит объявление с его портретом в рубрике «Их разыскивает полиция». Сообщения о массовых драках, об усиленных мерах безопасности: «В Багдаде все спокойно! Спите, добрые горожане!» Ник на автомате, не замечая вкуса, сжевал бутерброд и выпил кофе.

Ну-с, приступим. Для начала надо зарегистрировать новый ящик, это недолго, затем сочинить текст письма и разослать его веером.

«Веришь ли ты в Господа нашего?» — набил Ник в теме письма и задумался, покусывая губу. Что-то ускользало от него, важное, связанное с этим вопросом, связанное с деревянной церковью у метро… Но поймать мысль за хвост не удавалось, и Ник оставил ее в покое. Он постарался сделать послание максимально бессмысленным и пародийным:

Веруешь ли ты в Господа нашего? Всё есть лишь одно слово — Любовь. Возлюби Господа, возлюби ближнего своего — и познаешь счастье. Господь поддержит тебя, как мать поддерживает дитя, напоит тебя светом блаженства и выведет из тупика. Для неверующего, еретика или — хуже того — фарисея есть лишь путь разума, и бродят на нем чудовища. Для познавшего Господа путь озарен и прям, и Любовь ведет истинно верующего вперед.

Всё, дело сделано. Перечитал и восхитился собой. Надо же. Может, податься в бродячие проповедники? Ник кликнул «отправить».

Он отлично понимал, что своими ящиками пользоваться нельзя. Взглянул на полоску новостей. Сегодня похороны Алексаняна. Наверняка преподаватели захотят подъехать к моргу, попрощаться, поддержать родителей. Артура любили. Ник запнулся об это слово, но мысль снова ускользнула.

Лучшего друга Артура — Ника — не будет на похоронах. Тетя Ануш обидится… А может, и не заметит. Мать, потерявшая сына, не станет думать о таких мелочах и подсчитывать гостей. А все пойдут, даже Опа (будет лить, зараза, крокодиловы слезы и кидаться на гроб), студенты Артура поедут сразу на кладбище. Потом шумные поминки, отчаянный надрыв веселья.

Жаль, что в «Макдоналдсе» нельзя курить и не продают спиртное. Ник на секунду прикрыл глаза, собираясь с силами… И почувствовал, что на него смотрят. Это ощущение — непрекращающейся слежки — было с ним уже два дня, каждую минуту и каждую секунду. Но сейчас свербело сильно, настолько сильно, что, оборачиваясь, Ник уже знал: они здесь.

В зал вошли и направились к кассе двое в штатском. Джинсы, куртки, свитера. Все такое неприметное, но главное — лица. Ник живо представил, как, не дрогнув, эти двое вытаскивают пистолеты и всаживают в него пули всё с тем же вежливо-скучающим выражением.

Он медленно закрыл нетбук. Низко склонившись под стол, спрятал его в сумку. Сердце стучало как сумасшедшее: несмотря на занятия самбо, несмотря на опыт драк, Ник ни разу не убегал от профессионалов. Крыса против не котов даже — против танка. Единственный выход — меж гусениц прошмыгнуть. Скрытый столиком от взглядов убийц, Ник развернулся и посмотрел на выход.

Здесь только одна дверь на улицу и вверх идет небольшая лестница. А там Ника поджидают, это точно.

М-да, не повезло заведению — кровь теперь отмывать, мозги, содержимое желудка… Ник покрепче перехватил сумку. Двое стояли у кассы и озирались. Взгляд левого сконцентрировался на Нике, и бугай полез за пазуху.

У Ника сдали нервы. Пригибаясь, прижимая сумку с нетбуком к животу, он бросился к двери. Все несколько секунд бега ждал выстрелов, боли, темноты. И удивился, когда убийцы, вместо того чтобы открыть пальбу, кинулись наперерез. Они не принимали худощавого «профессора» в расчет — какой из него боец, в самом деле, соплей перешибить можно! Ник отбросил сумку и врезался в преследователя.

Первая стычка получилась короткая и не зрелищная. Только кассиры завопили и охранник сделал вид, что его в зале нет.

Когда Ник уронил первого убийцу, второй сообразил: не так прост Каверин, и пошел в атаку. Ник прикинул: нет, не выстоять. Краем глаза он заметил значок «Осторожно! Скользко!» перед входом — там недавно протерли пол. Преследователь был значительно больше и тяжелее Ника, но двигался с грацией балетного танцора, и заманить его на опасный участок не удавалось.

Ник сделал обманный выпад, будто нагибается, чтобы подхватить стул и огреть верзилу по лбу, и сам чуть не пропустил удар.

Заворочался, поднимаясь, второй преследователь.

«Хана, — понял Ник. — Убить, может, не убьют, но отметелят».

— Сдавайся, — внезапно предложил второй, — поедешь с нами — останешься цел.

Ник следил, как подбирается к нетбуку поднявшийся на карачки враг. Вот удивится, когда обнаружит, что на машинке нет информации. Можно попробовать сейчас: заговорить, сбить, выскочить за дверь… Заорав как резаный, Ник прыгнул в сторону и перемахнул через стойку, своротив кассовый аппарат. Ошалевший персонал даже не пытался помешать. У него было всего несколько мгновений, чтобы сориентироваться, и Ник бросился на кухню.

Шипела, сгорая в масле, картошка, жались к стенкам девушки и юноши, откуда-то сбоку, из ослепительно-белого кафельного коридора вышла пожилая женщина с ведром и шваброй…

Ника осенило. Доставка. Должна быть доставка.

Он бежал вперед, не бежал даже — перемещался огромными прыжками, а сзади снова закричали: видно, преследователи во что-то врезались. Ник сдернул с полки поддон с едой и, резко крутанувшись, кинул его во врагов. Снова развернулся.

Вот она, дверь доставки, черная, непрезентабельная. Ник опасался, что она закрыта, дернул за ручку, и дверь поддалась, за ней мелькнуло искаженное ужасом лицо девушки в униформе «Макдоналдса», она рывком отбросила недокуренную сигарету. Ник отшвырнул девицу и оказался на дебаркадере торгового центра.

Курильщики уставились на него с немым удивлением.

Все, кроме одного.

Этот стоял, внешне расслабленный, и, прикусив фильтр, улыбался Нику.

А в руке у него был пистолет странного вида.

Сзади снова загрохотало, и преследователи вылетели следом за Ником. Враг поднял оружие, направил Нику прямо в грудь и выстрелил.

Боли не было.

* * *

До этого Конь не бывал на похоронах. Не знал, как всё выглядит обычно — ни заведенного порядка, ни похоронных ритуалов. С самого утра он находился рядом с Ануш Георгиевной, мамой Артура-Паруйра. Он, Толстый, Анечка и Илья. Анечка — бледная, осунувшаяся, едва узнаваемая, держалась тихо, старалась не отходить от ребят. Только с Ануш Георгиевной обнялась крепко, по-дружески. Тетки и дядья Алексаняна следили за незваными помощниками, поджав губы, но молчали.

Из дома покойного поехали в морг. Возле него уже собралась группа студентов и преподавателей — на массовое прощание, как объяснили Стасу, зал морга не рассчитан, и перед закрытыми дверями мерзло человек пятьдесят самых близких. Конь всматривался в молодые, схожие в горе лица, и ему становилось стыдно своего безразличия.

Ануш Георгиевна вцепилась в мужа, повисла на нем. Подошли двое незнакомых, заплаканных, ухватили под руки, увели. Анечка приложила платок к сухим красным глазам. Илья обнял ее за плечи, поддержал, засопел Толстый.

Наконец впустили внутрь. Конь не стал пробиваться в первых рядах, уступил дорогу жаждущим. Дико закричала заслоненная провожающими Ануш Алексанян. Этот крик, переходящий в причитания, никто другой не смог бы издать. Медленно двинулась очередь. Конь снова оказался рядом с ребятами. Аня пошатнулась. Остановилась.

— Я не могу, — сказала она в пустоту.

Ануш Георгиевна не кричала уже, бормотала тихонько. У Коня душа разрывалась. Он взял Анечку за руку и повел вперед. Повел к гробу, хотя и сам хотел остаться у входа, не видеть.

— Это не он! — радостно воскликнула Анечка. — Это же не он!

На нее зашикали. Покойник и правда не был похож на Алексаняна, преподавателя философии, — нарумяненный, солидный, аккуратно причесанный, одетый в костюм. Анечка улыбалась:

— Это же не он!

Появился рядом Илья, оттащил ее в сторону. Стас стоял рядом с гробом. В домовине кто-то оставил книги, кто-то положил пачку сигарет.

На кладбище людей стало больше. Конь совершенно потерялся в этой холодной круговерти, в окружении плачущих, проклинающих, молча кусающих губы. Была раскрытая могила, был гроб — лицо Артура открыто, и мать гладит его, гладит, целует, потом мать уводят, силой оттаскивают, но она вырывается, падает на тело, кричит. Плачут студентки. Рыдает незнакомая девица, бьется в истерике. Кто-то нервно курит, пахнет табаком. Молчание. Гроб закрывают. Крик матери — гроб опускают в яму. Комья земли ударяют по деревянной крышке.

Потом клали цветы и сигареты. Тряся брылами, исходила пафосом деканша Опа.

Ануш Георгиевна теперь стояла рядом со свежим холмом. Молчала. Разлили водку по пластиковым стаканчикам. Голодные взяли бутерброды. Родственники замерли. Ануш Георгиевна запрокинула голову — чтобы слезы не текли по щекам. И заговорила тихо:

Спи, моя крошка, мой птенчик пригожий,

Баюшки-баю-баю,

Пусть никакая печаль не тревожит

Детскую душу твою.

Ты не увидишь ни горя, ни муки,

Доли не встретишь лихой…

Спи, мой воробушек, спи, мой сыночек,

Спи, мой звоночек родной!

Спи, мой малыш, вырастай на просторе,

Быстро промчатся года.

Смелым орленком на ясные зори

Ты улетишь из гнезда…[8]

Даже много лет спустя, когда Конь видел мать, потерявшую сына, он слышал этот тихий, исполненный любви, срывающийся на шепот и плач голос, читающий стихи.

Глава 10

ИЗОЛЯТ

В гробу было тесно — не шевельнуться. Руки прижимало к бокам, ногами Ник не мог двинуть, и на грудь давили тонны земли, даже через крышку — давили.

В могиле, в деревянном ящике. Нечем дышать. Ник попытался облизнуть губы, но что-то мешало, что-то мертвое во рту. Разбухший язык? Или так ощущается подвязанная челюсть? «Да меня же живым похоронили!» Он напряг все мышцы, и тело отозвалось болью. Зато удалось открыть глаза.

Непереносимо-яркий дневной свет.

Значит… умер? И сейчас кто-нибудь примется судить, взвешивать его поступки, измерять и подсчитывать.

Ангел ли, демон тронул Ника за плечо, и он замычал от ужаса.

— В порядке, — сказал некто, — пульс стабилен. Очнулся. Никита! Никита Викторович!

Тень заслонила потустороннее сияние. Ник снова замычал и забился.

— Никита Викторович! — настойчиво продолжила тень. — Вы меня видите? Вы понимаете, кто вы?

Ник затих. Он ничего не понимал, кроме, пожалуй, одного: жив. В окружении врагов. В больнице, возможно.

— Ремень снимите, — скомандовала тень, — язык он не прикусит.

Проворные руки освободили язык Ника — изо рта вытащили полоску дубленой кожи. Ник снова напряг мышцы и понял: он привязан к койке. Как буйный. Как эпилептик, иначе зачем вкладыш в рот?! Говорить пока не получалось, настолько пересохло во рту.

— Который год? — монотонно вопрошала тень, так и не оформившаяся в человека. — Месяц? Число? Как ваша фамилия? Где вы живете?

Ник пытался отвечать, но путались мысли и кружилась голова.

— Нет, — буркнули другим голосом, — не думаю, что он вас понимает. Сумеречное состояние сознания. Вас же предупреждали.

— Термины-то не перевирайте. Я в первую очередь — врач, а потом уже — палач! — вскинулась тень. И оказалась мужчиной лет тридцати пяти: белый халат, круглые очки, подчеркнуто интеллигентская бородка.

— Вот и будете зарплату врачебную получать, — пригрозил врачу невидимый оппонент. — Выполняйте, что сказано.

Врач заглянул Нику в глаза, как показалось, с сочувствием. И всадил в предплечье иглу.

Страх больше не возвращался. Ник лежал на койке, ремни сняли, но подниматься он не считал нужным. Санитар помог — размял руки, заставил сесть. Ник слушался, пока его держали, потом падал на матрас. Его не смущала грязь, он ходил под себя, кажется, из уголка рта текла слюна — Ник просто не помнил, что ее нужно глотать.

Прошла небольшая уютная вечность.

Ник не думал ни о чем, погруженный в звенящую пустоту, где даже его самого не было.

Вроде бы делали еще уколы, давали таблетки. Кажется, водили в «душ» — поливали, скорчившегося, струей воды из шланга.

Однажды Ник обнаружил себя за столом в обществе других людей. Они ели, и Ник послушно взял ложку, еле вспомнив, как ею пользоваться, зачерпнул вязкой каши. Рядом с ним обжирался, запихивал в рот целые куски хлеба жирдяй. Ник рассмеялся. Тут же подскочил санитар, увел борова, а Ника принялся кормить с ложечки, как ребенка.

Потом снова были темнота и пустота, в ней всполохами проскальзывали отдельные мысли: «Артура закопали», «Маша… изолят, изолят», «Мама не знает», но Ник не мог ни удержать их, ни додумать до конца.

Еще через одну вечность Ник понял, что в палате не темно, напротив, свет здесь никогда не гасили, он мешал, не позволял остаться в одиночестве. И санитар круглосуточно был подле Ника. Чувство тревоги оказалось новым, незнакомым. Ник смаковал его, потом попытался объяснить санитару, и тот позвал врача. Ник его уже видел когда-то, этого мужчину с аккуратной бородкой. Врач слушал его блеяние и хмурился. Снял очки, повертел их в руках, складывая дужки, и наконец тихо сказал:

— Никита Викторович, вам сильно мешает ваше состояние?

Ник с готовностью подтвердил: да, там, за порогом небытия, в осознанном мире, его ждут кошмары, его караулят твари прошлого. Ник туда не хотел.

— Тогда мы поднимем дозировку до прошлого уровня. — Врач отвел глаза. — Поправляйтесь, Никита Викторович.

Последние его слова рассмешили Ника: «Поправляйтесь»! Врач же знает: Ник здесь навсегда. На-всег-да. И никогда ему не вернуться к прежней жизни.

Никогда.

И каркнул ворон.

Ник, кажется, снова ел, и снова спал, и плавал по волнам ассоциаций, и санитар всегда был рядом, но однажды вернулась боль.

Проснувшись, Ник свернулся в постели в скулящий комок. Навалилось все сразу: нестерпимо хотелось курить, дрожали руки, пересохло во рту, и губы казались распухшими, чужими. Воняло немытым телом и мочой.

Санитар не появился, и Ник сполз с койки. Он не помнил свою палату и не мог ее видеть. На Нике было что-то вроде фланелевой пижамы, серой, застиранной. Несколько шагов до двери — за ней, надеялся Ник, туалет.

Он не ошибся. Открыл воду и сунул голову под ледяную струю. Его трясло, как последнего наркомана, и постепенно дошло: дружок, так ты и есть торчок. Тебя заперли… Где? В психиатрии? Тебя «накачали», но сегодня почему-то не дали лекарств, и тебя ломает. А в прошлый раз, со стыдом вспомнил Ник, он сам умолял врача дать транков или чем там травили. Испугался. Он проиграл и до боли боялся осознать это.

Он — проиграл.

Ник вернулся на койку, так и не осмотревшись, натянул на голову тонкое одеяло и закрыл глаза.

Так он лежал долго, очень долго, и каждый вдох давался с трудом: болели тело, душа и совесть.

Клацнул засов — Ник вздрогнул, повернул голову. В палату втиснулся здоровенный санитар, с Коня размером, но отъевший небольшое брюшко.

— Давай на выход. К тебе пришли.

Ник все еще туго соображал. Кто мог прийти? Кому он нужен? Если врачу, надели бы смирительную рубашку и произвели осмотр на месте. Или, обездвижив, отволокли бы на процедуры. Ник направился к выходу, с трудом переставляя непослушные ноги. Санитар посторонился, пропуская его вперед. Ни наручников, ничего. Значит, не рассчитывают, что он попытается бежать. Или знают, что далеко не убежит: не сможет или не захочет.

Коридор был на вид стерильным и светлым. Пока шли, Ник насчитал по двенадцать дверей с обеих сторон. Интересно, в палатах пусто или там кто-то сидит, думая, что он один? Или уже сошел с ума, воет, но звукоизоляция не выпускает его крики. Или, скорее, надувает пузыри и улыбается.

Впереди — дверь. Металлическая, выкрашенная в белое. Санитар провел карточкой по панели, потянул дверь на себя. Ник напрягся, хотя понимал: бежать бессмысленно, его поймают максимум через двадцать метров.

Еще один коридор, короткий. Скорее, прихожая. Дверь справа и дверь слева. «Налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — счастье найдешь, прямо пойдешь — не сносить тебе головы», — вспомнил Ник. Только бы не налево, Коня он терять не хочет, пусть живет Стас Кониченко и будет счастлив! А что головы не сносить, то и так понятно.

Повернули направо. Ник вздохнул и обрадовался впервые за прошедшую вечность. Ноздри защекотал сигаретный дым — Ник сглотнул, он бы сейчас душу продал за сигарету. Санитар толкнул дверь — табаком запахло сильнее.

— Иди давай, — кивнул санитар.

В середине комнаты, скрестив руки на круглом столе, сидел Тимур Аркадьевич Реут, с наслаждением курил тонкую сигару. Ник сжал челюсти, шагнул навстречу и опустился на свободный стул. На виске Реута пульсировала жилка, ярко-голубые глаза смотрели с участием, можно даже сказать, сочувственно. Ник мысленно прокрутил возможный диалог: «Ну что, крыса, как тебе изолят?» — «Нормально, наверное, это все же лучше, чем тот свет». В этом месте злодею положено читать долгую лекцию о том, за что он ненавидит человечество и каким образом умертвит главного героя, а после должна произойти счастливая случайность: злодей упадет, пронзенный копьем, прошитый пулей, или его просто хватит удар, и отмщенный герой вылетит на крыльях бреда.

Реут протянул сигареты и зажигалку, Ник закурил, с жадностью глядя в окно. Пока он валялся овощем, все завалило снегом. Сколько времени прошло? Неделя? Месяц?

— Долго я здесь? — прохрипел он. Слова давались трудно, Ник словно забыл, как пользоваться речью.

— Сегодня воскресенье, — ответил Реут, выдыхая сизый дым.

Ник закашлялся. Прошло несколько дней, а как будто вечность. Закольцованность, день сурка.

— Думаю, не нужно объяснять, почему ты здесь, — продолжил Реут. — Мой секретарь тебе раскрыла глаза, не так ли? Теперь я тебе кое-что расскажу. — Он сделал упор на «я». — Как ты сам догадался, люди с твоей особенностью встречаются редко и представляют некоторую опасность для общества. Да-да, не смотри так. Ты — не благо общества, а опасность, деструктивный элемент. Причем крайне негибкий элемент. Надо было с самого начала с тобой побеседовать. Ты — наш недосмотр, сейчас проводится расследование, чей именно, но это уже не важно.

Остаток гордости Ника пискнул и ощетинился, появилось вялое желание возразить: «Любое развитие циклично, убери деструктивный элемент — и наступят стагнация, гниение и деградация». Но Ник промолчал. Это не его мысли. Ему этого не надо, он хочет отсюда выбраться любой ценой, и эта цена скоро будет озвучена.

Хочет ли? Сможет ли он желать чего-либо с такой силой, как раньше? Или он только сейчас научился хотеть, а раньше — алкал?

— Никита… представляю, каким монстром и душегубом я тебе кажусь, но все сведения, переданные тебе другими, — от незнания. Ты ж понимаешь, что всего всем не объяснишь? Не произойди взрыва в метро, началась бы настоящая резня. Не закрой мы тебя, случился бы очередной погром в торговом центре…

Ник вскинулся и сразу стух, потупился. Лжет, он все лжет! Вопрос — зачем?

— …Именно этим опасны пассионарии. А когда уровень КП части населения с их подачи подскакивает, начинаются очень нехорошие вещи. Например, тотальные опустошающие войны.

…Взрыхляя снег гусеницами, катятся танки с черно-белыми крестами. По брошенным окопам, по распростертым телам, оставляя алые полосы позади…

…Ярко-синее небо. В сопровождении солдат движется колонна — женщины и дети. Радуются, что их не погнали в бараки, как мужчин, а повели к праздничному зданию мимо клумб с цветами. Вход в здание украшали разноцветные шары, играла музыка. Женщины думали, что после помывки их отправят на работу в немецкие семьи, и охотно раздевались, сдавали одежду. Становились на бетонный пол и с вожделением ждали, когда из труб под потолком брызнет вода. Все жутко хотели пить. Но пошла не вода. С шипением повалил газ…

…Лысая белая гора походит на огромный кусок сахара. По минному полю, подгоняемые возгласами автоматчиков, бегут люди. Бегут без оглядки, вперед и вперед. Надеясь, что им повезет и они не взорвутся на мине. Но то там, то здесь с грохотом вздымается земля, и бабий крик — монотонный, на одной ноте, разносится по окрестностям…

— …Вот, что такое пассионарии, — заключил Реут и предложил вторую сигару.

Ник вынул ее непослушными пальцами, гадая, откуда эти картинки. Искаженное восприятие мозга, еще не освободившегося от дурмана?

— Думаешь, все равно нечестно лишать вас судьбы? Понимаешь, у пассионариев велика вероятность не дожить до двадцати пяти. У вас желание вести стадо преобладает над инстинктом самосохранения. Благодаря «Фатуму» выживают почти все. Потеря пассионария — потрясение для общества, потому безопаснее помещать вас в изолят… К чему это я?

Реут щелкнул зажигалкой. Ник затянулся, без выражения глянул на этого человека и поймал себя на мысли, что Реут смотрит на него точно так же — без выражения. Он похож на старинную картину, обесцвеченную временем. Остались наброски, силуэты, а краски сошли.

— Пассионарии нужны «Фатуму». Зачем, я сам разбираюсь уже много лет. Я здесь, чтобы предложить тебе сделку: ты утихаешь, и тебя никто не трогает. Ты идешь домой, ведешь мирную и правильную жизнь, тогда никто не пострадает. Тебе выписывают таблетки, ты пьешь их регулярно. Но! Малейшее подозрение, даже недоказанное — и твой путь закончится здесь. Я поручился за тебя, Никита Каверин, я уверен, что ты не наделаешь глупостей. Если оступишься, я умою руки.

— Мне нужно вас благодарить? — Ник криво усмехнулся. — Выбор у меня небогатый.

— Почему же? Светлая, теплая палата, завтрак, обед и ужин, ты доживешь до старости в любом случае. Второй путь — высокий пост в «Фатуме», престиж, дорогая машина…

Реут говорил, а Ник крутил картинки — почему-то сегодня воображение работало особенно буйно, он будто диафильм смотрел.

…Квартира с просторным холлом и подвесным потолком, ветер колышет прозрачные шторы, с балкона видно море, пахнет летом и отдыхом…

…Двухэтажный особняк с черепичной крышей, плющ вьется по кирпичному забору. Водитель выгоняет золотистый «бентли», Ник садится. В салоне пахнет кожей и дорогими сигарами…

…Совещание. Солидные господа сидят на мягких стульях. Сотни сосредоточенных глаз направлены на него, как объективы камер. Люди слушают его, записывают, обмениваются мнениями…

…Очаровательная блондинка с роскошной грудью и тонкой талией целует в щеку, и из спальни выбегает кудрявый черноволосый малыш, кричит: «Папка!» — и бросается обниматься…

На одной чаше весов — «бентли», бриллианты, престиж, жена модельной внешности, на другой — больничная палата, транквилизаторы, чавкающий жирдяй. Выбора, по сути, нет. Ник усмехнулся, ткнул сигаретой в пепельницу.

— А теперь можешь задавать вопросы. — Реут закинул ногу на ногу, накрыл ладонями колено.

— Можно позже? Я плохо соображаю.

— Условие: никакой общественной деятельности, — повторил Реут.

Ник кивнул и хотел спросить, нужно ли будет расписываться кровью, но загнал себя-прежнего поглубже, подальше.

Не время. Если он примет предложение Реута, сможет ерничать с подчиненными, одним звонком отправлять подобных Опе в изолят, вершить судьбы. Ему не придется воевать — ему дадут власть на блюдечке, но проконтролируют, чтобы он смог достойно ее употребить. И закон мироздания не нарушен, и волки сыты.

— Когда я смогу быть свободным? — спросил Ник.

— Завтра утром. А послезавтра выйдешь на работу. Я надеюсь на твое благоразумие. — Реут улыбнулся и, не прощаясь, направился к выходу.

В палате Ник долго не решался лечь, бродил взад-вперед, удивлялся безупречности отделки стен, водил пальцем по полосе, разделяющей комнату на белую и зеленую части. Квадратный тесный аквариум, в котором он — рыба. Пиранья, барракуда или детеныш акулы. Тебе не придется охотиться, но за сытую жизнь ты здесь навечно.

Так ли это страшно? Да большинство о жизни, которую живописал Реут, грезят! Душу продать готовы! Ничего не делай, валяй дурака, и все у тебя будет.

Но Ник никогда не грезил о фарфоровых лицах сотен, тысяч подчиненных! Он никогда не хотел дергать за нитки. Он хотел играть на дудке, вкладывать в мелодию душу, и чтобы миллионы не плясали, нет — танцевали.

В садике он мечтал быть Робином Гудом, отбирал игрушки у Толика, сынка бизнесмена, и отдавал «бедным», в число которых записал кавайную девочку Юлечку.

И жену-модель он никогда не хотел. Он мечтал не о жене — о попутчице, бесшабашной, веселой и искрометной. И «бентли» ему был не нужен, он планировал купить мотоцикл.

Может, правда честнее забыться здесь, накачаться транками и не знать, что у тебя отобрали жизнь, а подсунули блестящую подделку? Ник мотнул головой. От лукавого такие мысли! Нужно сделать так, как хочет Реут. Год, два, десять, двадцать лет. Чтобы никто не сомневался в его безупречности. А когда помрет Реут (ему наверняка за пятьдесят) и освободит ему место, воспользоваться ситуацией.

Потом пришел санитар, принес таблетки. Ник послушно выпил их. Таблетки, видимо, были святые и изгнали из его души бесов сомнений.

* * *

Выписали Ника утром, как и обещал Реут. Даже нетбук вернули. За рюкзаком к бабке в Медведково он решил съездить как-нибудь потом. Сейчас надо домой, объясниться с мамой, повидать мелкого.

Ник зевнул, распрощался с врачом, надел куртку и вышел на улицу. Небольшой двор, огороженный бетонным забором, будка КПП перед воротами. Ника выпустили беспрепятственно, и на свободе он ошалел: на севере колыхался лес, а напротив изолята стояли деревенские домики. Табличка на заборе гласила: «Улица Крайняя». Приплыли. Крайняя. И как отсюда домой добираться? Долго размышлять не пришлось — подъехал серебристый «ниссан», опустилось стекло.

— Ты Каверин? — спросил молодой хитроглазый водитель; Ник кивнул. — Я Олег, по поручению Тимура Аркадьевича здесь. Садись, велено тебя домой отвезти…

Водитель врубил «шансон», закурил и дал газу.

Перед родной дверью Ник немного потоптался, пытаясь вычленить и идентифицировать отвратительное чувство, но не смог и нажал на кнопку звонка. Донесся радостный возглас — это Лешка. Завопила мама, налетела с порога, обняла, а потом влепила пощечину.

— Что ж ты с нами делаешь? Где тебя носило? Я все глаза выплакала!

Щека пекла огнем, Ник понимал, что нужно приложить руку, извиниться, что-то сказать, но смотрел в одну точку над головой высунувшегося Лешки. Радость на лице брата сменилась удивлением.

Мама схватила Ника за грудки, встряхнула:

— Что случилось? Никита!

— Я в больнице был, — ответил он, разматывая шарф. — Алексаняна убили. Нервный срыв.

— Я все больницы обзвонила, ты врешь!

— В ведомственной, — уточнил Ник и почти не солгал. — А телефон потерял, позвонить не мог.

Он потрепал Лешку по голове и зашагал в свою комнату.

* * *

— Стас? — Ник откашлялся и повторил: — Конь, это ты? Каверин моя фамилия.

— Никита Викторович!

— Стас, я хочу приехать в штаб. Все готово? Прямо сейчас хочу приехать. Мне нужна охрана и кто-нибудь на машине, знающий адрес. И документы прихвати с собой.

Конь пообещал, что все сделает, и вскоре Ник был в Кунцеве, в штабе.

Помещение Михаил нашел в элитном жилом комплексе — далековато от метро, зато место тихое. Толстяк выбежал встречать Ника, все еще сонного после таблеток (послушаться Реута и пить их дальше Нику даже в голову не пришло; как только проветрился, сбросил одурь — сразу все колеса выкинул). Михаил тараторил без умолку, расхваливал офис: охрана и забор по периметру, отдельный вход, комнаты на первом этаже, места много и без соседей. И охранник в будочке серьезный, пропуск сразу потребовал. Камеры слежения повсюду — с одной стороны, хорошо, с другой — опасно.

Ник от сметы отмахнулся, поднялся по лесенке и оказался в наполненном людьми холле. Запах сигарет и немытых тел. В комнате отдыха на диванчике кто-то спит.

От молодых лиц рябило в глазах.

— Что здесь происходит? — удивился Ник.

— Готовимся, Никита Викторович, — пояснил Конь, — у нас тут аналитики, информацию собираем, за новостями следим. Мы, конечно, не умеем, но учимся. Чему верить, чему — не нужно, что в Сети искать, как туда чего… Ну, вы рассказывали. Вот, я ваши документы принес. Пойдем в ваш кабинет?

Кабинет Ника был побольше комнатки в «Фатуме». Стены под дуб, овальный стол, плоский монитор. Ник плюхнулся в кресло, размотал шарф. Конь устроился напротив. Михаил понял, что ему не рады, и вышел.

— Докладываю…

А Стас изменился, повзрослел. Внезапная ответственность и обрушившаяся на него правда сделали из мальчика мужчину. Конь научился сдерживать свою порывистость, говорить по существу.

— Фашисты, информатор сообщил, готовят погром. Мы знаем где. На Щелковской. Мы контролируем ситуацию, с байкерами законтачились. Еще какая-то жопа с фондовыми рынками, но я не в теме, это к Михаилу. Еще ходят слухи, что чуть ли не Новосибирск собрался отделяться, и ничего не ясно, наши думают, это деза. Ваш «Фатум» затевает международную конференцию…

— По поводу вступления в ВТО, — перебил Ник, — дальше.

— А дальше ничего не знаем. Когда обнародовать будем? Я, Никита Викторович, ваши бумажки посмотрел. Оно как рванет! Никому мало не покажется, как рванет!

— А сейчас и будем. Нечего России делать в ВТО, я против глобализации. А раз я против, для страны так будет лучше.

— А еще мы нашли Марию. — Конь обогнул стол, включил компьютер Ника и поставил ролик.

Машу перехватили у «Фатума».

— Мария? — оператор наводит камеру на нее.

Девушка смотрит сквозь него тусклыми стекляшками глаз, ее лицо напоминает алебастровую маску.

— Мария, с вами все нормально?

— Вы кто? — спрашивает она без выражения, поправляет пушистый белый шарф, завязанный поверх пуховика, дергает помпоны на шапке.

Голос Машин, и в то же время чужой, безразличный. Что они с ней сделали? Посадили на транквилизаторы?

— Пропустите меня, пожалуйста, — прошелестела она и повела плечом, в углу рта надулся и лопнул пузырек слюны.

Оператор не уступает дорогу, называет имя Ника, но Маша принимается рыдать, как трехлетний малыш — громко, отчаянно, трет кулачками глаза и кривит разинутый рот.

— Отпустите, отпустите, отпусти-и-ите!

Розовые щеки блестят от слез, нос покраснел.

Маша стягивает шапку. Голова забинтована. Маша кричит:

— Он меня обижает, не пускает, не пускает! Дайте выйти, я к папе!

Конец съемки.

Поздно. Ник с силой сдавил виски. И в это пытались превратить его? Такую счастливую жизнь обещал Нику Реут в обмен на послушание?

Ник больше не пойдет в «Фатум». Ник обнародует документы, предаст дело огласке. И пусть только попробуют кого-то убить или свести с ума. Он уже переступил черту, и теперь единственный способ выжить и восстановить справедливость — бить первым, кричать на каждом углу. Почему-то Ник был уверен: пока он на виду — не тронут. Не посмеют.

Он отослал Стаса и набросился на работу с азартом обреченного.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ

Глава 1

КОНФЕРЕНЦИЯ

Гости начали прибывать еще с вечера, поэтому Тимур Аркадьевич ночевал в загородном гостиничном комплексе, где планировалась конференция. В лесу недалеко от МКАД под надежной охраной забора, видеокамер, людей с оружием скрывались коттеджи, бар и казино, отдельный «банкетный зал» — пафос, «русский стиль», все для дорогих иностранцев.

Аренда обошлась недешево, но финансовые вопросы не волновали Реута. А волновал его Главный, прибывший в комплекс в пять утра.

У каждого свои причуды, Главный обожает доставлять неприятности подчиненным. Он приехал с размахом: два джипа охраны, полиция, «мерседес», набитый мордоворотами, меж которых затерялся тщедушный старик.

Самое влиятельное существо в России. Одно из самых влиятельных в мире.

Тимур Аркадьевич представил стеклянные глаза и пергаментные лица гостей и поежился. Ядерной боеголовкой бы всех разом накрыть.

Ненависть его была сильна как никогда. Тимур Аркадьевич, неподвижный под плетью ледяного ветра, под прицелом фонарей, стоял у главного входа. Охрана мялась поодаль.

Кортеж затормозил с визгом, высыпали на расчищенный асфальт мордовороты. Один из них распахнул заднюю дверцу бронированного «мерса» и подал Главному руку. Старик выбрался.

Тимуру Аркадьевичу тут же стало худо: он встретился с Президентом взглядом.

…дивный новый мир, интеграция, ассимиляция. Праздник. Победа…

Противный привкус у видений Главного: затхлый, как у несвежей воды из пруда.

— Приветствую. — Реут пошел рядом с Главным. — Все готово, все под контролем. После завтрака начнем. Гости останутся довольны.

— Знаешь, что бы я предпочел, Тимур? — проскрипел старик. — Собрать только своих в моем доме, в части, за забором. Председатель не может уже выезжать.

— Как его здоровье?

Главный шагал — прямой, будто палку проглотил.

— Какое там здоровье… Нет у него ни сил, ни здоровья уже. Оставил на врачей, а сердце, — сухой, едкий смешок, — не на месте. Все-таки мы очень долго были бок о бок. Вместе. Мы «Фатум» создали, а теперь он уходит. Освобождает место для молодежи. Трудно мне с вами, юнцами.

Тимур Аркадьевич насмешку проглотил и намек понял.

— Пассионарий твой будет?

— Он еще болен. Его не будет. Он под контролем. Терапия позволила снизить КП и стабилизировать состояние.

— Не ошибись, — предупредил Главный. — Тебе сейчас нельзя ошибаться, Тимур. Скоро, очень скоро ты займешь место Председателя.

— Именно поэтому мне нужен преемник. Каверин напоминает меня в молодости.

Тимур Аркадьевич подал руку Главному, помог вскарабкаться по ступенькам к двери коттеджа для особо важных персон. В гости Главный его не пригласил, да Реут и не рвался. Ему еще предстояло работать — и до завтрака, и после. И так до вечера среды под аккомпанемент Лениных звонков. Отказался взять жену на мероприятие — огреб скандал и вагон подозрений. Теперь она жить не даст.

Тимур Аркадьевич еще несколько минут постоял на крыльце, вдыхая морозный воздух. А потом телефон разразился трелью и пришлось приступать к работе.

* * *

Первый доклад читался на немецком. Тимур Аркадьевич слушал перевод синхрониста и смотрел на коллег.

Фриц бубнил о методиках определения КП в раннем возрасте. Кто-то не выдержал — захрапел.

Основные вопросы будут решаться не в залах, нет. И не на симпозиумах. За закрытыми дверями, с рюмкой коньяка в руке, в запахе сигар, пепел падает на пол, пепел усыпает лацканы пиджаков… Тимур Аркадьевич крепко зажмурился и потер уши — помогает взбодриться. Синхронист бубнил без интонаций. Допуск у него, конечно, соответствующий, но переводчик не понимает, о чем говорит. Его мыслительный процесс отключен (при многолетнем стаже это заметно — профессиональная деформация, человек перестает думать в принципе). Сейчас синхронист — не более чем передающее устройство. В ухо влетело, изо рта вылетело, ни за одну извилину не зацепилось.

Ожидание. Самое интересное начнется после обеда.

Интересно, что происходит в отдельном здании, где собрались Президенты? Им не нужны переводчики, да и не выдержит человек в такой атмосфере, свихнется.

Ожидание.

Тимур Аркадьевич Реут выдернул наушник и вслушался в речь немца. За много лет он так и не смог избавиться от предубеждения, от ненависти к нации в целом. Фрицы. Фашисты. Лающий, неприятный язык. И воспоминания он будит страшные, черные.

* * *

В штабе царило оживление: знакомые и не очень люди стекались, как крысы на звуки флейты, толпились под дверью кабинета. Доносились распоряжения Коня — парень быстро учился, взрослел. Одышливый Михаил докладывал о вновь прибывших — лидерах еще не до конца сформированных ячеек; бедняга устал выписывать им пропуска.

Ник, сканирующий документы, кожей чувствовал напряжение. Его рука лежала на красной кнопке, и он планировал развязать войну.

Когда сведения были перенесены на электронный носитель, Ник вдохнул-выдохнул и вышел к людям. Шум в холле стих. Здесь было мало места, а конференц-зал они просто не успели бы арендовать.

Ник обвел взглядом последователей и проговорил:

— Заседание объявляю открытым. — Подождал, пока люди приготовятся внимать, и продолжил: — Я располагаю документами, компрометирующими некоторые правящие структуры, и намерен их обнародовать. Какой будет эффект, сказать сложно, но возможны карательные операции со стороны властей, поэтому объявляю чрезвычайное положение. Никаких мероприятий без команды, избегайте сборищ. Пока вы просто будете наблюдать за развитием событий, не высовываясь, и ждать моих распоряжений. Если со мной что-то случится, вот мой преемник. — Ник положил руку на плечо Коня.

— А что за документы? — донесся тонкий женский голос из-за спин.

— Они касаются вступления России в ВТО, Грузинского конфликта и некоторых особенностей внешней политики… То есть рассказывают о настоящих правителях нашей страны. Через несколько минут они появятся в Сети, а вы начнете распространять их. На месте наших врагов я попытался бы помешать, поэтому нашим программистам придется туго. Теперь идите по домам и спасибо вам. Спасибо за ваше неравнодушие и смелость. Я верю, что мы стоим на пороге нового, нам предстоит нелегкий труд, мы — авангард, и за нами пойдут миллионы. А теперь до свидания.

Зал загудел. Те, кто знал Ника лишь виртуально, хватали его за руки, представлялись, обещали всяческую поддержку. Ник заглядывал в их горящие глаза и верил. Человек не может жить без веры, бюргерского рая для счастья недостаточно даже самым недалеким. Ник верил, что сможет, он снова ощущал, что у него миллионы рук и глаз, за ним — сила, способная сломить любое сопротивление. Покатился снежный ком, набрал обороты и сметает все на своем пути.

Люди не спешили уходить, обменивались репликами. Совершенно разные, они стремились к одному и тому же, и это стремление делало их ближе, чем родственников.

* * *

— Объединение неизбежно приведет к экономическому кризису, — резюмировал Тимур Аркадьевич.

Танака задумчиво склонил голову набок. Он был основным оппонентом Тимура Аркадьевича, именно поэтому тот держал речь на японском.

— Предположим, — вмешался француз. — Но интеграция неизбежна. Я предлагаю отказаться от вербализации.

Все согласились: в коттедже несомненно есть прослушка, а посвящать в свой диалог высшее руководство «региональщикам» не хотелось.

Тимур Аркадьевич поднял руку, призывая смотреть на него.

…Свиноферма. Рыла уткнулись в желоба корыт. Хрюк. Чаек. Человек медленно идет вдоль рядов, выбирает, кого отправить на убой. Свиньям все равно. Разноцветные шкуры. Человек поднимает руку и указывает на кабанчика.

…Перед телевизором — семья. Лица — что те рыла. У папы — пиво, у мамы — пиво, сыночек каплеобразный — с бутылкой «колы». Тарелка с бутербродами и миска попкорна на низком столике.

…Карта мира. Пульсируют финансовые потоки кровеносными сосудами. Артерии газопроводов и нефтяных труб тянутся от страны к стране, от органа к органу. Когтистая лапа комкает карту, движение останавливается.

Австриец прервал трансляцию нетерпеливым жестом. Переданный им импульс был коротким и абстрактным: гора черепов, выжженная степь, синее небо. Всем известная картина «Апофеоз войны» Верещагина.

Вступил японец — Танака, и собравшиеся увидели облако ядерного гриба.

Все взоры снова обратились на Тимура Аркадьевича. Он скрестил руки на груди и продемонстрировал собравшимся «режим Каверина», а потом самого юнца. И откровение произвело на иностранцев впечатление, они даже заговорили вслух, все разом, каждый на своем языке. Через минуту снова стало тихо.

— Что вы предлагаете? — наконец спросил француз. — Использовать… это?

— Рыба тухнет с головы, есть такая русская поговорка. Я предлагаю срубить голову, — ответил Тимур Аркадьевич.

Японец рассмеялся — ему понравилась метафора, — покачал головой и сказал по-русски:

— Есри все готово, то и я тодже, я и так загостирся, и мне надоеро.

Собравшиеся уставились на него. Заговорил Реут:

— Мне и самому надоело, но ни у кого нет такого козыря, и переубеждать вас, Танака-сан, я не стану.

Подал голос австриец:

— Тогда расходимся, и да поможет нам Бог!

* * *

В штабе Ник сидел до упора: обнародованные документы вызвали резонанс, причем многие отнеслись к ним с недоверием. Пришлось давать интервью онлайн, убеждать, убеждать и еще раз убеждать. К вечеру процесс набрал обороты, на письма отвечали Конь, Михаил и Анечка Батышевы. Вопреки ожиданиям, сайт не «лег». Ник подозревал, что отклик затюканного населения, привыкшего к обманам, не так силен, как хотелось бы.

Его разубедил скандально известный политический деятель, постучавшийся в скайп. Во время сеанса видеосвязи политик размахивал руками, брызгал слюной и грозился покарать «тупиц малолетних» всеми известными способами за то, что они раскачивают лодку. Судя по неоднократно сломанному носу, политик мог собственноручно прибить бунтовщиков.

Если столь известная персона снизошла — значит, процесс запущен. Конь записал милую беседу с угрозами и выложил на сайт. Спустя полчаса возопил радостно:

— Понеслось говно по трубам!

Если бы не явился охранник и не попросил освободить помещение, в штабе просидели бы до утра. Ник доверил документы Коню и в сопровождении двух боксеров, добровольно записавшихся в телохранители, направился к синим «Жигулям». Устроился на заднем сиденье. Мордоворот, севший рядом, пробасил:

— Никита Викторович, я бы на вашем месте домой не ехал — опасно. Давайте лучше к нам, в спортклуб. Там подвал, никто не погонит.

Никита вынул телефон и долго не решался позвонить — боялся узнать, что мама и Лешка в заложниках и захватчики требуют, чтобы он сдался. Не сможет. Он просто не имеет права сдаваться сейчас.

Гудки, гудки. Щелчок. Ник сглотнул.

— Никита, что ты затеял? — затараторила мама.

— Сегодня я не приеду ночевать. На звонки не отвечай и никого в квартиру не впускай. А лучше вызови такси и уезжайте в безопасное место.

— Никита… Что ж ты с нами делаешь?..

— Так надо. — Ник прервал связь и обратился к водителю: — Поехали.

Он знал этот спортклуб, там Конь тренировался.

Машин на дорогах поубавилось, ехали быстро. Водитель выругался и сказал:

— Заправиться надо, до места не дотянем. Не знаешь, есть поблизости заправки?.. Глупый вопрос, ты не в курсе, конечно.

Заправка обнаружилась в пяти минутах езды, водитель повернул, остановился, пересчитал деньги и побежал расплачиваться к оператору. Впереди стояли белый микроавтобус и канареечно-желтая иномарка.

Все произошло в считаные секунды: дверцы микроавтобуса распахнулись, выскочили двое с автоматами.

— Бля-а! — заорал телохранитель, рванул из машины, рыпнулся на нападающего, но получил прикладом в челюсть.

Ник рассчитывал уйти, пока первый нападающий отвлекся, но получил подсечку, упал, перекатился и уперся в дуло автомата, перехватил его. Хрен с ним, лучше пусть пристрелят, чем прочищают мозги!

Завизжали тормоза, замелькали ноги в камуфляжных штанах. Нику вывернули руку, рывком поставили на ноги, и он оказался лицом к лицом с Олегом, водителем, назначенным Реутом и периодически подвозившим Ника.

— В машину его! — скомандовал Олег.

Запястья Ника свели за спиной, защелкнули наручники. Двое боевиков потащили его в подъехавший «мерседес» с тонированными стеклами и усадили между двумя амбалами.

— Тихо, без глупостей, — приказал тот, что слева.

В шею уперлось что-то холодное. Пистолет? Электрошокер?

«Вот и всё. Допрыгался», — пришла на удивление отстраненная мысль.

Амбалы расселись, положив руки на спинку сиденья. Ник посмотрел на одного, на второго — оба в спортивных куртках, черных вязаных шапках и камуфляжных штанах, заправленных в берцы. У того, что слева, — квадратное лицо и массивный подбородок с ямкой. Тот, что справа, — усредненно-привлекательный. Встретишь завтра на улице — не узнаешь.

— И что теперь? — удивляясь собственному равнодушию, спросил Ник.

— Не дергайся — и останешься цел, — ласково посоветовал квадратный.

Ник расслабился. Сопротивляться бесполезно. Убивать его не собираются — это уже хорошо, нужно выждать момент и попытаться сбежать. Если не получится — вынудить захватчиков открыть огонь. Лучше смерть, чем растительное существование.

— Ну ты и скотина, Олежа, — с улыбкой сказал Ник.

Тот пожал плечами и ответил:

— Я выполняю свою работу — это раз. Два — у меня тоже есть семья. Три — все не так плохо, как ты думаешь. И наконец, четыре: ты слишком самоуверен, затеял опасное дело, а доверяешься плохо знакомым парням. Хорошо, что к нам попал. Впредь будь осторожнее.

Ник поразился метаморфозе: он помнил Олега тупым гопником-шансонщиком, а сейчас его прозрачные глаза обрели осмысленность, движения — четкость, речь — уверенность. Цыкнув зубом, водитель врубил тяжелый рок и выжал газ.

«Расслабьтесь и получайте удовольствие». Ник откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Вспомнились стерильные стены изолята и пузырь слюны в углу Машиного рта. Трепанация черепа и лоботомия.

Одно утешало и вселяло надежду: ехали не в сторону клиники, а на запад, к Рублевке.

За городом свернули на двухполосную дорогу, окруженную черной стеной соснового леса. Машин навстречу попадалось все меньше и меньше. Вскоре лес отступил, и фары выхватили из темноты красно-белый шлагбаум, слева и справа от него угадывались будки охранников. Территорию защищал двухметровый кирпичный забор. Не похоже на секретный объект, больше это напоминало элитный поселок.

Видимо, трепанация черепа откладывается и намечается что-то неожиданное. Но не факт, что приятное. Напряжение схлынуло, защитное отупение тоже.

Навстречу выбежал мужик в куртке, такой же, как у амбалов, замахал руками. Олег показал ему удостоверение, что-то буркнул — шлагбаум поднялся, и «мерседес» плавно поехал по ровной, очищенной от снега дороге, вдоль которой выстроились коттеджи один другого роскошнее.

Тихо, мирно. Падают снежные хлопья на лобовое стекло. У фасадов домов стынут белые прямоугольники и шары фигурных кустов. В огромных черных окнах коттеджей отражаются фонари и черная машина с тонированными стеклами.

Притормозили у крайнего дома, во дворе которого стоял покосившийся снеговик с глазами-мандаринами и носом-морковкой. Ну не может быть, чтобы в подвале — секретная лаборатория и пыточная камера!

— На выход, — скомандовал квадратный и выскользнул на улицу. — Тихо, плавно, без лишних движений. Это и в твоих, и в наших интересах.

Ник выбрался сам, его взяли под локти и повели в дом.

— Никита! — окликнул Олег. — Пожалуйста, не надо геройствовать. Поверь мне, все хорошо.

Квадратный нажал на кнопку звонка — кованая дверь открылась, высунулся еще один охранник, кивнул, освободил проход и сказал:

— Он еще не приехал.

Ник замешкался у входа, посмотрел на козырек, украшенный металлическими гроздьями винограда, на снеговика и переступил порог.

Яркий свет резанул по глазам. Ник проморгался: шикарный холл, на второй этаж ведет мраморная лестница, у стены — прозрачный столик с фруктами и кожаные кресла, в камине потрескивает огонь, пахнет хвоей и цитрусом.

— Присаживайся, — скомандовал Олег.

Сопровождающие уже заняли кресла по краям.

Ник сел, принял непринужденную позу, пробежал взглядом по портретам, развешанным по стенам: неземной красоты белокурая девушка, вот она же постарше, с малышом на руках. Кто эти люди?

Спустя несколько минут во дворе зарычал мотор, голубой свет фар скользнул по стене. Ник напрягся, вслушиваясь в шаги. Щелкнул замок, и на пороге появился Тимур Аркадьевич Реут. Кивнул Никите, повесил пальто в шкаф, небрежно скинул туфли, пересек комнату, взял яблоко и с хрустом откусил. Прожевав, обратился Олегу:

— Снимите с него наручники.

Олег засопел, освободил Ника и, отступив, взял его на прицел.

Реут продолжил:

— Никита, пройдем в мой кабинет. Извини, что заставил нервничать.

Ник оторопел. Реут — и «извини»!

Домашний кабинет Тимура Аркадьевича мало отличался от рабочего. Даже фотография погибшего красноармейца тут имелась. Реут снял галстук и указал на стул. Ник уселся, вперившись в пухлую папку. Реут занял свое место и подался вперед.

— Пора раскрывать карты, Никита Каверин. — Он притянул папку к себе. — Начну издалека. Ты убедился, что «Фатум» — организация могущественная. Они пытаются контролировать не только наши действия, но и мысли. А теперь… Все дети проходят тесты — индивиды с высоким КП выявляются, берутся на учет и корректируются. Если КП выше пятидесяти — это тревожный сигнал. Ты не задавался вопросом, почему тебе позволили разгуливать среди людей с таким высоким КП? — Он умолк на секунду и продолжил: — Это не случайное совпадение и не ошибка «Фатума». Ты ведь читал свое личное дело?

Ник похолодел, и, пока придумывал, что ответить, Реут продолжил:

— Ты — не ошибка. Ты — проект. Мой проект. Именно поэтому тебе на глаза попались собственное личное дело, приказ о плановом выбросе агрессии и много чего еще. Именно поэтому «Щит» никто не трогает, вам помогают, вас финансируют. Молодец, ты пристроил документы в надежное место. Но просчитать тебя не составило труда, поэтому засуетились они, — Реут указал взглядом в потолок, — те, что над нами. И пришлось прибегнуть к не совсем приятным процедурам. Ты уже прочувствовал силу, которая за тобой и подобными тебе?

В голове Ника все смешалось. Что это — попытка открыть глаза, завербовать или вывести на чистую воду? Похоже на правду — слишком много было случайных совпадений.

— Когда-то я был похож на тебя, — продолжил Реут. — Они отняли у меня все — семью, любовь, сына. У меня было два выхода: смерть или полужизнь. Как и тебе, хотелось восстать и разнести всё к чертям. Но что может молодость? Ничего. Сто тридцать лет я шел к цели. Сейчас у меня есть деньги, связи, люди, готовые жизнь отдать за идею, и есть ты, моя красная кнопка.

— Сто тридцать? — брови Ника полезли на лоб. — Вы хотите сказать…

— Я служу им, и они мне так платят — думают, этого достаточно. Они даже уверяют, что я со временем займу место Председателя. Но верится с трудом — Председатель умирает уже несколько десятков лет. По сути, мы совершаем преступление против человечества.

…Человек с белесыми глазами, а он, Ник, — парень в рабочей одежде. По улице катятся экипажи, чихают редкие, смешные машины. От белоглазого веет силой и… тленом.

…Темноволосая женщина — близкая, родная. Улыбается. Над губой родинка. Старинное платье до пят облегает круглый живот…

— …Ты стал другим человеком. — Она же, но чуть постарше, в черных глазах — слезы. — Этот раз — последний! Или мы, или эта дурацкая работа!

В горле застревает ком. Хочется обнять ее, утешить, но нельзя. Ник понимает: он живет, чтобы защитить ее и сына. Если он уйдет, они будут в безопасности. Вокруг него всегда что-то происходит.

…А потом — война. Блокада. Похоронка в руках. Он не мог предупредить сына, потому что не старел, не менялся и внешне оставался тем же крепким мужчиной, которым сын запомнил его. Он отрекся от самых близких и от друзей ради их же безопасности. И снова комок в горле — в последний раз…

Ник взглянул на фотографию солдата. Так вот это кто — сын, а не геройски погибший дед. А белоглазый — Президент «Фатума». Не человек — мерзкая тварь, нацепившая людское обличье.

Стараясь сохранять хладнокровие, Ник проговорил:

— Вот мы и пришли к вопросу, кто правит «Фатумом».

— Ты понял. И если мне сто пятьдесят четыре года, то им — тысячелетия. Они живут на крови убитых в войнах, взорванных в метро. Они определяют моду, предложение и спрос. Ни одна война не разворачивается без их согласия. Им выгодны стагнация и всеобщее отупение — стадом проще управлять и доить его проще. Они прикрываются красивыми оправданиями, но я слишком долго рядом с НИМИ И ПОНЯЛ: это ложь.

Ник побарабанил пальцами по столу и сказал:

— То есть от меня в любом случае ничего не зависит. У меня есть два пути: один определили вы, другой — таинственные «они».

В голове будто что-то щелкнуло, и перед глазами начали разворачиваться картины.

…Бурлящая человеческая масса. Разинутые рты, блестящие глаза. Ник стоит перед людьми. Нет, он над ними парит. Это всё — он, его глаза, его руки, его мысли и миллионы его сердец, бьющихся в унисон. Все старое — в руинах и присыпано пеплом, будущее — не определено. Но там, за туманом, за дождями и разрухой — он знает — радость. Свет и свобода…

…Его мир. Длинная череда виселиц, болтаются трупы, а вдоль них прогуливаются солдаты…

…Каторжник корчится на операционном столе — отморозил пальцы, и теперь их ампутируют…

…Улыбающаяся девушка уводит чумазых детей туда, где тепло, светло и сытно…

…Один за другим тянутся к небу здания, возводятся плотины, ракета рассекает пространство, устремляясь в небо…

…Лешка. Глупый, близкий и родной Лешка размахивает флагом. А вот мама — лицо испуганно-удивленное. Никто не посмеет обидеть вас. Никогда. Ник протягивает руку и защищает их огромной ладонью…

…Город присыпан снегом, над домами, закрывая полнеба, разворачиваются багровые перепончатые крылья, похожие на паруса…

Реут смотрел выжидающе. Ник думал. Наконец решил уточнить:

— Как я понял, хозяева «Фатума» — не люди?

Реут кивнул:

— Мы их также называем Хозяевами. Конечно, они изо всех сил пытаются нас убедить, что они эволюционировали из обычных пассионариев, но верится с трудом. Ты сам видел одного из них. Делай выводы. Здесь, — Реут подвинул к Нику папку, — все, что мне удалось нарыть. — Он откинулся на спинку стула. — Образ жизни Хозяев настораживает. Взять нашего Главного: солнечного света избегает, в самом логове его я не был, но там, где он меня принимает, — люминесцентные лампы. Окопался в бункере и никого к себе не подпускает. Свой человек из его охраны подозревает, что Главному вообще не нужна пища, потому что ни разу в бункер не привозили продукты.

Ник притянул к себе папку, открыл: вырезки из газет, документы, письма…

…Карта мира. Пульсируют финансовые потоки кровеносными сосудами. Артерии газопроводов и нефтяных труб тянутся от страны к стране, от органа к органу. Когтистая лапа комкает карту…

…Земля опутана серым мицелием. Он даже на спутниках. Он — повсюду…

— Как вы это делаете? — Ник потер висок.

— Это тоже маленькая награда за преданность. Ты понял, что они повсюду? Понял, что оба твоих пути могут привести к лоботомии? Мы рискуем, очень рискуем, ведь толком не знаем, чему противостоим. Даже природы нашего врага не знаем. Одно утешает — Хозяев немного, а нас — миллиарды.

— Я надеялся, что выход есть… Спасибо. Даже если ничего не получится… Мы сделаем всё, что сможем. — Ник решительно захлопнул папку.

— Значит, так, — продолжил Реут, надев маску безразличия. — Моя задача — обеспечить тыл и подгадать нужный момент, твоя — запустить цепную реакцию. Если я буду тонуть, то, будь уверен, тебя не сдам. Если что-то случится с тобой — сделаю все, что в моих силах. — Реут поднялся. — Я тебя не приглашал, и этого разговора не было. Ты свободен, Олег отвезет тебя домой.

— No pasaran, — откликнулся Ник, переступая порог, и улыбнулся ожидавшему его Олегу и красивой блондинке с опухшим от слез лицом — жене Реута, которая тотчас бросилась в кабинет. Оттуда донеслись ее возмущенные возгласы.

Уезжал Ник спокойный и сосредоточенный. Пусть он — проект, пусть зависит от Реута, не совсем обычного, но все же человека. Теперь появилась надежда на будущее, и даже если суждено умереть, Ник умрет человеком, а не слизнем.

Глава 2

СЕЗОН ОХОТЫ

Когда Тихонов предложил ехать в лес на вездеходе, Тимур Аркадьевич подумал, что генералу хочется похвастаться новой игрушкой, но вскоре выяснилось, что это не так: снег лег недавно, только несколько дней назад ударили морозы — многочисленные речки и ручейки еще не успели замерзнуть, и «амфибия» очень выручала. Правда, ревела она так, что вся дичь разбежалась, и пришлось уходить на несколько километров севернее.

Мужики — три действующих генерала и Борзов, лейтенант в отставке, а ныне известный криминальный авторитет Борзый, — всю дорогу косились на Тимура Аркадьевича с подозрением, но тряска не располагала к откровениям. Все знали, что влиятельность Реута превосходит их возможности вместе взятые и помноженные на отнюдь не раздутое могущество Борзова, и понимали: раз Реут собрал их, значит, разговор предстоит более чем серьезный.

На место — к охотничьему домику — прибыли спустя полтора часа. Лесник предусмотрительно исчез, оставив ключ в замке. Первым на снег спрыгнули собаки Борзова — две снежно-белые мохнатые борзые, затем их хозяин. Прозвище свое — Борзый — он не оправдывал: был невысок, смугл и кряжист, узкое лицо венчал огромный хищный нос, да и хамством бывший лейтенант никогда не отличался.

Компания подобралась, мягко говоря, не по интересам: пузатый Тихонов водил дружбу с грузино-эстонцем Тирликасом, а фэбоса Силина презирал от всей души, считая, что пост в столь юные годы он получил «по наследству». Борзова не любили все.

— Собираемся здесь через три часа, — скомандовал Реут и поглядел на часы.

— Может, сразу к делу? — вздохнул Тихонов, опершись на винтовку. — Что мы тебе, мальчики, по лесу скакать?

— Жди здесь, только водку не пей, — посоветовал Реут. — Я приехал в первую очередь на охоту, а во вторую — по делу. В конце концов, имею я право на отдых?

Борзов сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Затянувшись, обвел собравшихся безразличным взглядом и указал на танцующих собак.

— Приступим уже, господа, а то животные извелись.

Мелкий, подвижный Тирликас первым нацепил лыжи и скрылся в лесу, обступившем хижину темной стеной. Псы Борзова рванули было за Тирликасом, но повиновались команде и легли у ног хозяина, который решил проверить ружье, патроны и лыжи.

Реут жаждал одиночества. Друзья и соратники хорошо его изучили и оставили в покое. Он помнил их мальчишками — перспективными, пассионарными, дерзкими, а они знали его жестоким, расчетливым Тимуром Аркадьевичем, не меняющимся с годами. А еще они представляли, что такое «Фатум». У всех был КП выше шестидесяти, всех ломали, Реут оберегал их, как мог. Видимо, недостаточно. Таких показателей, как у Каверина, не достиг ни один. Тянуть дальше некуда. Никита уже и так привлек внимание.

Реут скользил на лыжах меж огромных сосен, покачивающих темными шапками на фоне белесого, затянутого тучами неба. Будто переговариваясь, потрескивали стволы, скрипел снег, невдалеке журчал ручей. И больше ни звука. Кристальный воздух чуть дрожал. В беззвучии казалось, что мир полнится звоном, и Тимур Аркадьевич погрузился в сладостное состояние недуманья.

За полторы сотни лет ему надоело многое. Сперва — роскошь, у которой миллион личин, но суть одна, потом — женщины, они отличаются друг от друга лишь поначалу. В конце концов присущий Реуту азарт погони за целью сменился холодным расчетом. Лишь охота не надоедала.

В зимнем лесу можно отбросить условности, не выводить в уме формулы успеха, не плести паутину интриг, не следить за подчиненными, расслабить наконец руки, держащие тысячи невидимых нитей. Превратиться в слух, зрение и движение. Стать тем, кем он был изначально, — хищником. И встретиться с дичью на ее территории, перехитрить, догнать, вдавить спусковой крючок. Никаких расчетов, лишь ловкость и скорость реакции.

Здесь не слышно машин и электричек, не ощущаются страсти, даже скорее страстишки людей. Высоко в небе, за облаками, прогудел самолет. Тимур Аркадьевич задрал голову, и на лицо упала снежинка. Реут постоял немного и двинулся дальше, оставляя за собой лыжный след.

В березовой роще на снегу Реут заметил помет, осмотрелся — здесь кормятся тетерева, — а чуть ближе к ручью обнаружил ходы в сугробе, куда птица закапывается на ночь, спасаясь от мороза. Снег вокруг украшали узоры птичьих следов. Точно тетерев! Теперь нужно быть начеку, перехватить ружье поудобнее, снять с предохранителя.

Вдалеке залаяли собаки, громом прокатился выстрел — Борзов встретил свою дичь. Рядом, за несколькими сугробами, встревоженно закудахтали самки тетерева. «Чу-ишшш, чу-ишшш», — откликнулись самцы на несколько голосов.

Пока лаяли псы и кудахтали птицы, Тимур Аркадьевич по возможности бесшумно скользил вперед.

Птицы вырвались из-под ног, как ракеты из шахт — с шумом и снежными брызгами, вертикально вверх. Реут вскинул двустволку, нажал на спусковой крючок — отдача ударила в плечо, грохот прокатился над лесом, взметнув стаю галок.

В сугробе бился, окрашивая снег красным, тетерев. Довольный добычей, Тимур Аркадьевич свернул ему шею и, пристегнув дичь к поясу, перезарядил ружье. Он не рассчитывал на добычу, ему хотелось побыть в одиночестве и поддаться азарту — возможно, в последний раз, — на время пробудить уснувшие чувства, подхлестнуть кровь, почувствовать себя живым.

Пока все идет по плану и спокойной жизни осталось полторы-две недели, почему бы два-три часа не посвятить приятному? Потом будет не до развлечений. А если Реута переиграют — ему конец.

Тимур Аркадьевич не боялся смерти, он и так пожил за троих и слегка заскучал. Всю жизнь он по болтику собирал механизм, способный противостоять «Фатуму». Будет обидно, если план не сработает и все жертвы окажутся напрасными.

Вернулся он на пятнадцать минут раньше условленного времени. Начинало смеркаться, единственное окно избушки светилось, чуть стрекотал бензогенератор, из трубы тянулся белый дым. Снег повалил сильнее, Тимур Аркадьевич ускорил шаг, у запорошенного порога снял лыжи и распахнул дверь. В единственной комнате пахло очагом, он отлично помнил этот запах с детства: в позапрошлом веке у всех были печи. Воспоминание кольнуло льдинкой в сердце и оттаяло, пробежало по телу волной тепла.

На скрип самодельной щелястой двери Тихонов обернулся: его обвислые щеки разрумянились, нос-слива тоже словно налился. Он сидел за сколоченным на скорую руку столом. Лавки тоже были самодельными: распиленный сосновый ствол, прибитый к пенькам.

Печь гудела и ухала, дышал огонь в дымаре. Толстяк Тихонов уже накрыл на стол: разложил помидоры, крупными кусками нарезал сало и откупорил бутылку водки.

Тридцать лет назад Тимур Аркадьевич не мог и подумать, что тонкий, шустрый парнишка с искрами в глазах станет рыхлым, неповоротливым увальнем с сизым носом. Карие глаза Тихонова выцвели и спрятались под обвислыми веками, смоляные волосы поседели, нос расплылся, а ямочки на щеках стали глубокими морщинами меж двумя жировыми складками.

Другое было время, и методы были жестче, да и КП у парня был нестабильным, колебался от сорока до шестидесяти. Но все-таки до конца не сломали Егора Тихонова, большим человеком стал. Естественно, не без помощи Реута.

Тимур Аркадьевич отстегнул от пояса добычу — двух тетеревов, самца и самку, — положил на газету в углу хижины.

— Ну что? — подмигнул Тихонов, сверкнув глазами. — Дернем по маленькой?

— Спиваешься ты, Егор, как я посмотрю, — вздохнул Тимур Аркадьевич. Он распахнул пуховик и сел на край скамьи, протянув руки к печи. — Вот поговорим, тогда можно и по маленькой. Потерпи, недолго осталось.

Донесся собачий лай — Борзов идет. Сын алкоголиков, воспитанник интерната, он в юности был нелюдимым, мрачным и жестоким. Если бил, то на поражение, если любил, то до безумия. В интернате ожесточился. Но несмотря на соцпедзапущенность, парень брал талантом, схватывал на лету, окончил школу с золотом, а Можайку — с отличием. КП у него резко подскочил в двадцать пять лет, когда из армии выгнали за раздолбайство и чуть не засудили. Денег не было, работы тоже, а необходимые навыки имелись, вот и подался Борзов в бандиты, набедокурил, был арестован, а чуть позже — отмазан не без помощи Тимура Аркадьевича.

— Эх, времени мало, — пожаловался Борзов с порога и стянул шапку. — Ушел, черт ушастый. Собаки его гоняли-гоняли — без толку!

Собаки ворвались в хижину и разлеглись у печи, положив морды на влажные лапы. Борзов уселся на пустующую лавку, развязал шарф. Тихонов покосился на него с презрением и отвернулся. Борзов вскинул бровь и сделал вид, что не заметил.

Спустя пару минут ворвался Тирликас и потряс убитым зайцем, которого держал за уши:

— Вот он, заяц моей мечты! Здоровенный! Вот он!

Невзрачный, мелкий Жорик Тирликас был старше остальных воспитанников Реута как по возрасту, так и по званию. С малых лет он доказывал друзьям по песочнице, а позже — одноклассникам и однокурсникам, что не слабее их, где-то даже ловчее и смышленей, но все равно за глаза его называли Сперматозоидом или Живчиком.

Заяц лег на тетеревов. Тирликас потер ладони, отправил в рот кусок сала и зажмурился, жуя.

— Это что! — Тихонов извлек из сумки банку, открутил крышку толстыми пальцами. — Грибочки, опята! Сами собирали и мариновали, супруга у меня это любит.

Силин явился минута в минуту, без добычи. Вошел, пригибаясь, поставил у двери длинные, как он сам, лыжи, расправил плечи. Если надеть ему шлем рогатый, отрастить волосы — викинг будет. Каждый сублимировал, как мог: Борзов бои устраивал, Тихонов пил, Тирликас измывался над подчиненными, а Силин занимался спортом, благодаря чему в свои сорок восемь выглядел тридцатипятилетним.

— Собрались? — Он осмотрел комнату, указал на двухъярусные кровати, похожие на нары, и покачал головой. — Я ж туда не влезу. — Примостился на краю скамейки и уставился на Тимура Аркадьевича.

— Пора возвращать кесарю кесарево, — проговорил тот. — А людям — людское. У нас осталась неделя, чтобы подготовиться. Я надеюсь, всё так, как мы запланировали?

— У меня — да, — отчитался Силин и помрачнел. — Десять лет на пороховой бочке. Наконец-то.

— Давно уже готово, — махнул рукой Тихонов. — Тас-сказать, ждем-с.

— На самом деле все идет не совсем по плану, — продолжил Тимур Аркадьевич. — Но процесс запущен, и повернуть его не получится. Мой коллега в Японии вызвал огонь на себя. Связь с ним потеряна. Боюсь, подчистят весь его отдел, зато все внимание руководства приковано к Японии и мы можем завершить приготовления. Силин, твоя задача — ордер на обыск имения в Горетове, спецназ, мы это обговаривали. Тихонов, Тирликас — огневая поддержка, страхуете нас. Если провалимся — шарахнете ракетой, и чтобы никто посторонний нос в это не совал. Борзов — сам знаешь. Ты у нас по деликатным поручениям. Понимаю, что сейчас в стране относительно спокойно, но когда резонатор выполнит свою функцию, ситуация изменится в нашу пользу. И все равно возможны непредвиденные обстоятельства. Так что будьте наготове.

Тирликас поерзал на лавке и засопел, зыркнув на Реута:

— Не беспокойтесь, Тимур Аркадьевич, я со своей частью справлюсь.

— Надеюсь. Резонатор проявляет активность, значит, ситуация в стране и в мире будет усложняться, и я не успеваю подключить политиков. Будем действовать на свой страх и риск.

— А какова мощность резонатора? — Борзов закурил, выдыхая в сторону печки.

— Восемьдесят пять на данный момент, и это не предел. Кстати, у него самый высокий КП из всех ныне живущих. Но помните: мы рискуем, ведь все просчитать невозможно.

Тирликас поморщился, помахал рукой перед своим носом и зло покосился на курящего Борзова. Тот улыбнулся и спросил:

— Может, сразу шарахнуть? Взорвать гнездо к чертям?

— Я не хочу привлекать к этому внимание, — отрезал Реут. — Сделать все тихо, без лишнего шума. Ни одному человеку не захочется, чтобы им управляли инопланетяне или какая-то странная форма жизни, такую новость трудно переварить даже постфактум. Бомба — крайняя мера. Отряда спецназа, я думаю, должно хватить… Я пытался раздобыть сведения, сколько их и как они вооружены. Похоже, не так уж и много. Если они проявятся, их просто сметут. Основная работа начнется потом, после уничтожения Хозяев. Мы должны будем оторвать потребителя от кормушки, заставить поднять голову и посмотреть в будущее. Идеологическую основу для этого обеспечит мой резонатор, мы его направим. А сейчас, господа, по маленькой — за благоприятное развитие событий.

Тихонов крякнул и аккуратно разлил водку по рюмкам, приговаривая:

— Стопочки-то заждались!

Чокнулись. Выпили. Замолчали. Гудел генератор, гудела печь, да ветер посвистывал в щелях. Каждый думал не о том, как поднять волну и лететь на ее гребне к богатству и славе, а о скором избавлении, о своих близких, над шеями которых зависло лезвие гильотины.

* * *

За ним следили. Ник почувствовал чужое внимание, навязчивое и липкое, еще по дороге. Расслабленный, он болтал с Олегом, и тут щекоткой продрало: следят. Ник прикинул, сказать Олегу или нет, и решил воздержаться: подумает еще, что он упился и галлюцинирует. Ощущения — не доказательства.

— Посмотрел я на твой «Щит». Хорошие ребята, — вслух размышлял Олег. — Если бы не работа, я бы к тебе присоединился. Не, ты не подумай, я догадывался. Мне Тимур Аркадьевич как-то рассказывал… У меня КП — сорок! Стабильный, с этим повезло, а то ломали бы.

— Давно ты в «Фатуме»?

— Лет десять. Как из армии уволили… В общем, некрасивая была история. Тимур Аркадьевич выручил. Я за него убить, наверное, могу. У него нас, благодарных, целая армия. И чины высокие есть, сам возил. У меня семья — деньги нужны, вот в «Фатуме» и работаю. А числюсь лично Тимура Аркадьевича подчиненным. Он мне и допуск выправил по второй форме, а то, знаешь, с судимостью не дают.

Ник удержался, не спросил, но Олег почувствовал интерес.

— Непреднамеренное убийство. Друга на пьянке толкнул, а он с лестницы упал и шею сломал… Хорошо, его родители меня засудить не хотели. Хорошо, Тимур Аркадьевич… ну, я говорил. А после СИЗО и стабилизировался. Там кого хочешь сломают, это тебе не изолят.

— Извини.

— Дело прошлое. — Олег улыбнулся. — Жалею, конечно. Молодой был, глупый. Потом пять лет не пил — боялся. Тимур Аркадьевич психолога посоветовал. У меня страх был навязчивый: что я контроль потеряю и жену убью. Или дочку. Или тешу — вот уж кого с удовольствием бы… Психолог объяснил — случайность, ну, бывает. И суд это признал. А все равно судимый я, да еще по такой статье — в жизни бы работы не нашел. Тебе повезло, Никита Викторович.

Ник вспомнил Алексаняна. Да уж, повезло. Ника никто не судил, но в гибели Артура, в страданиях Лешки и матери виновен он. Случай. Бывает. Ник не бил Артура ножом, не подсаживал брата на наркоту. Судьба все решила за него, сделав орудием. Так же было с Олегом — видимо, маленький, по размеру его пассионарности, взбрык судьбы. И смерть друга.

— А ребята у тебя в «Щите» хорошие. Руководство наше… «Фатума», в смысле, Главного и Председателя — ты их рожи видел? Я один раз сподобился мельком. Потом кошмары мучили. Вот же упыри, насосались крови народной. К стенке бы пакость. Они же людей сотнями, тысячами убивают. Так что это ты правильно. И что с Тимуром Аркадьевичем одно дело делаешь — уважаю.

Олег любил Реута, как верный пес — хозяина, и сильно завидовал появившемуся фавориту, совестливый убийца, такой простой внешне. Ник понимал его чувства и надеялся, что Олег с ними справится.

— А живешь ты где? — перевел Никита разговор на другую тему. — Не большого крюка делать, как меня отвезешь?

— Большого. Ничего. Мне сверхурочные оплачивают, а жена шубу хочет. Вот ведь бабы, а? Шубу ей. Куда в той шубе ходить, скажи на милость?..

Дальше Ник не слушал. Щекотка чужого взгляда становилась все сильнее, впереди уже виднелись Триумфальная арка и мигающая гирляндами елка перед ней. Олег повернул к дому Ника. Тот оглянулся, но «хвоста» не заметил.

Ну и ладно. Это у него паранойя.

Олег остановился перед подъездом; на лавочке никого не было.

— Не провожай, — сказал Ник.

Водитель прикинул, оправдан ли риск. Вообще по должностной инструкции ему полагалось Ника до двери квартиры довести и проверить, чтобы никто его по голове на лестнице не стукнул. Но обстановка казалась мирной, а Олегу хотелось домой.

Они простились, Ник прихватил портфель с документами и зашагал к подъезду. Щекотка чужого взгляда пропала. Олег не отъезжал, пока за Ником не закрылась дверь.

Поднявшись на пролет, Ник решил проверить почту — вдруг счет пришел какой-нибудь или письмо, а мама вечно забывает. Он нащупал в кармане ключницу, отпер ящик — замок был хлипкий, символический. У коммуниста нет тайн от соседей.

Внутри оказалась куча бумажного спама, бесплатная рекламная газета и толстый белый конверт. Ник выложил ерунду на подоконник — кому надо, заберут, котам в лоток. А конверт задумчиво покрутил в руках. На нем было отпечатано: «Каверину Н. В. лично».

Лично так лично. На просвет не видно, что там, но вряд ли кусок пластида или штамм сибирской язвы — не того полета Ник птица. Он разорвал конверт и вытащил письмо. Оно было отпечатано на принтере.

Всего несколько строчек крупным полужирным шрифтом на листе мелованной бумаги.

Каверин. Мы следим за тобой. Захлопнись и невысовывайся. Сиди дома. Про «Щит» забуть. Работай себе, спокойно, и неотсвечивай. Невздумай жаловатся начальству или в поллицию. Если, хочеш жить — слушай нас.

И всё, ни подписи, ни печати, ничего больше. Ник оторопел. Перечитал несколько раз. Выглянул в окно — Олег уже уехал, жаль. Что положено делать в таких случаях? Вроде бы сообщать в полицию. Но Ник прекрасно знает, кто стоит за гражданами в форме — «Фатум».

Черт побери, но кто может ему угрожать? Узнать его, Ника, адрес, прямо скажем, не сложно. Псих? Маньяк? Один из обиженных «Щитом»? Ошибок-то поналяпал, шантажист безграмотный…

Ответ пришел тут же, очевидный и неприятный. «Фатум» — это не только Тимур Аркадьевич. Записка, конечно, по стилю на угрозу от серьезных людей не тянет, скорее на хулиганскую выходку. Но вот эти слова: «Работай себе спокойно» — не намек ли? Кто-то в «Фатуме», противник Реута, запугивает Ника. А ошибки — слишком уж их много — для маскировки под мелкого гопника.

Ладно. Успокоиться. Дышать ровно. Могут они прослушивать его телефон? Запросто, как мобильный, так и домашний. Значит, разговор с Реутом придется отложить до личной встречи.

Ник убрал письмо в портфель. Закурил. Лицо у него наверняка перекошенное — первой реакцией был страх, теперь пришел гнев. Какой-то индивид смеет указывать ему, что делать! Ему, Каверину, основателю «Щита», а в перспективе — диктатору, правителю России, указывают, велят «захлопнуться и не высовываться»!

Нет уж. Обойдутся. Не позднее понедельника Ник положит эту записку перед Тимуром Аркадьевичем — письма с угрозами не скрывают от соратников.

Он почти успокоился, предвкушал уже расплату, врага в наручниках, униженного и оскорбленного.

Разлетелось стекло, осколок вонзился Нику в щеку. И на лестничную клетку упал камень, завернутый в лист бумаги.

Ник, зажимая щеку рукой и шипя от боли, высунулся в окно. Хулиган убегал быстро, только пятки сверкали, не догонишь. Проводив его взглядом и пообещав лично надрать задницу, Ник опустился на корточки, развернул камень, разгладил письмо.

Там было только три слова:

А то умреш!!!

* * *

Ник проснулся поздно. Суббота, можно никуда не спешить. В маминой комнате включен телевизор, пахнет выпечкой, а вот зажужжал пылесос, и Леха крикнул:

— Ма, в коридоре тоже?

Что ответила мама, Ник не расслышал. Он лежал на спине, закрыв глаза, и улыбался. Старательно. Ныла порезанная щека. Раздражало бухтение Лешки. Выпечка, кажется, подгорела. Телевизор орал чересчур громко.

Ник дотронулся до щеки и замычал. Вчера промыл и залил йодом, порез не очень глубокий, а полрожи разнесло. Маме Ник сказал про камень, но про записку промолчал. Пусть думает — случайный хулиган. Вокруг Ника вечно что-то происходит.

Поваляться в свое удовольствие, прочувствовать выходной день не получалось. Ник рывком сел, натянул штаны, сунул ноги в тапки и побрел умываться. В коридоре хмурый Лешка отбывал трудовую повинность — елозил пылесосом по паласу.

— Ого! — уставился на брата с уважением. — Это кто тебя?

— Любовница! — огорошил его Ник.

Выглянула из кухни мама:

— Никит, сын, кушать иди. Я булочек испекла. Как щека, сильно болит?

Ник заверил, что все в порядке. Снять, что ли, квартиру? Жить отдельно? Такая мысль раньше не приходила ему в голову — и денег не было, и потребности. Своя комната, за мелким надо присматривать. Но сегодня с утра настроение упало ниже не плинтуса даже — цоколя, и домочадцы раздражали. Убил бы. Особенно бесил немой укор, застывший в мамином взгляде.

В ванной полегчало, Ник умылся и задумался: что это с ним? Злой, как наркоман в ломке. Словно мир лишен смысла, люди серы и не интересны, и… тесно. Вот, да, правильное определение. Тесно, душно, неможется, будто в неволе.

Внимательно посмотрел на себя в зеркало. Ты чего, Каверин? Возомнил себя диктатором, повелителем мира? Рановато, прямо скажем. Щека опухла, под глазами синяки. Ага, властелин, ха-ха три раза. Преисполнившись презрения к себе, он позавтракал и побрел в комнату. Телевизор так и не выключили, и Ник завернул посмотреть новости — как раз начинались.

На первом же сюжете он почувствовал, как напряглись нити в руках кукловода. Силой наполнилось тело, алмазом засверкал разум.

— Как передает наш собственный корреспондент в Вашингтоне, Техас объявил о выходе из состава Соединенных Штатов Америки. По мнению губернатора штата, Техас сохранил за собой право на отделение от США. Как известно, власть в США — горизонтальная, а потому очень устойчивая. Проблема соотношения полномочий центрального правительства и правительств штатов была главной на Конституционном конвенте тысяча семьсот восемьдесят седьмого года. В конце концов был принят так называемый Коннектикутский компромисс, гарантирующий права малых штатов, а в Билле о правах появилась десятая поправка, гласящая: «Полномочия, которые не делегированы Соединенным Штатам настоящей Конституцией и пользование которыми не запрещено ею отдельным штатам, сохраняются соответственно за штатами либо за народом». Именно об этой поправке и напомнил Вашингтону губернатор Техаса. В нижней палате техасской легислатуры одобрен проект резолюции, подтверждающей суверенитет Техаса… Когда Техас вступал в США в тысяча восемьсот сорок пятом, его правительство оговорило возможность отделения. Похоже, сейчас, в условиях мирового экономического кризиса, настало время воспользоваться…

Ник припомнил карту: Техас граничит с Мексикой, штат нефтяной… Ох, что на рынках, должно быть, творится! Вслед за Техасом могут «отвалиться» еще несколько штатов. И нужно помнить о том, что правительство России хранит деньги Стабфонда в американских ценных бумагах — по телевизору о таком не говорят, но все знают. Ник представил, как закрывают обменники, но курс доллара все равно растет — ничем не обоснованный и не подкрепленный, всего лишь следствие паники.

— Набирает силу вооруженный конфликт в Чечне. В Грозном введено чрезвычайное положение, сообщает наш корреспондент. Не утихают уличные бои. Правительственные войска и полиция с трудом сдерживают натиск вооруженных бандформирований. Президент России подписал указ о вводе в республику дополнительных сил. Власти Чечни уверяют, что ситуация под контролем, однако в Грозном идут бои, есть пострадавшие среди мирного населения.

Последовал видеоряд: вспышки залпов над ночным городом, треск выстрелов, уханье взрывов. Ник потянулся за пультом, чтобы выключить зомбоящик. Проблемы Кавказа его мало заботили. Наверняка в самом горячем регионе произведен «выброс агрессии», чтобы в столице было спокойно.

— Тем временем нарастает напряженность в других странах СНГ. Кризис в Белоруссии набирает обороты, Евросоюз заявил о ее экономической блокаде. Президент Белоруссии в ответ выступил с резкой критикой Евросоюза. «Мы справимся», — говорится в его заявлении. Однако инфляция в республике за текущий год превысила сорок процентов, официальный курс доллара занижен, вовсю работает «черный» валютный рынок.

Видеоряд: очереди к обменникам, полупустые полки магазинов. Обычная пропаганда из серии «у них еще хуже, чем у нас, значит, мы живем нормально». Ничего, скоро и в России будет хуже некуда.

— Неспокойно и в Украине, — продолжала жизнерадостная диктор. — Массовые акции протеста проходят в Крыму. Местное население выступает за присоединение Крыма к России и критикует правительство Украины. Засилье украинского языка на территории русскоязычного Крыма, проблемы с образованием и медициной привели к тому, что крымчане вышли на улицы под предводительством Сергея Юхина, одного из лидеров пророссийских партий. Особенно активны жители Севастополя. С улиц города наш корреспондент…

Ник наконец-то выключил телевизор. Черт знает что. Умеют поднять настроение с утра пораньше. Лучше ужастик посмотреть, чем новости — ни одной хорошей.

Проверив почту и убедившись, что ничего важного нет, Ник решил съездить к тете Ануш — он не был на похоронах Артура и мучился чувством вины. Оставаться дома не было никакого желания — тесно здесь, душно. Ник уже почти оделся, когда зазвонил мобильный телефон.

В свете вчерашнего происшествия Ник даже испугался.

Это был Стас Кониченко, пришлось ответить.

Конь затараторил сразу, без предисловий вывалил на Ника информацию:

— Никита Викторович, пожар! В общаге пожар! Ваще полыхает! Тут… тут ваще!

— Пострадавшие есть? — севшим голосом спросил Ник.

— Там еще внутри кто-то. Есть, наверное. Тут пожарники. Я выскочить успел еле-еле. Так горит!

— Я буду скоро. Оставайся там. Что-нибудь привезти? Одежду, лекарства?

— Не знаю, — растерялся Конь, — не…

Ник нажал на «отбой» и, схватив документы и деньги, выскочил из дома. Вчерашние хулиганы стали мелкими и незначительными, угрозы — пустым звуком. Нику казалось, у него выросли крылья, он вырвался на свободу.

Светило матово-белое солнце декабря. Морозило, в воздухе посверкивали ледяные кристаллы, словно что-то концентрировалось и овеществлялось прямо здесь и сейчас. Людские помыслы и чаяния. Мечты и стремления.

На Кутузовском он сразу же поймал такси — стоило руку поднять, остановился потрепанный, но вполне симпатичный «шевроле». Ник назвал адрес, и водитель вдавил педаль газа с рвением гонщика F1. Он несся, нарушая правила, подрезая и обгоняя с правой стороны, не обращая внимания на сигналы. Нику некогда было думать, почему это происходит. Крылья несли его вперед быстрее автомобиля. Он обгонял сам себя.

Водила косился с благоговением, приоткрыв рот. Очередной рискованный объезд — и Ника пронзило острое ощущение дежавю. Авария у Дорогомиловской заставы: три легковушки, уже подъехали полиция и «скорая», врачи вытаскивают из покореженного «мерса» пассажира. Водитель притормозил — поток автомобилей пошел плотнее, — и Ник успел увидеть, как в «скорую» сзади на полной скорости влетела «Газель». Фургон медиков подался вперед, и немолодого врача впечатало в багажник «мерса». Ник непроизвольно вскрикнул.

— Беспредельщики, — прошептал водитель, — ни закона, ни стыда.

Коллеги кинулись к врачу, зажатому между капотом и багажником. Ник обернулся, провожая взглядом картину: вот выбирается из «Газели» виновник, поднимает трясущиеся руки, и фельдшер из бригады с размаха бьет его в лицо, подскочившие полицейские оттаскивают медика и начинают охаживать виновника дубинками.

Как там ребята? Ник набрал Коня и тотчас услышал отчет:

— Всё никак не потушат.

— Скоро буду. — Он повесил трубку и подумал: «Если повезет». Крылья его, перепончатые кожаные крылья нетопыря, расправились и заслонили солнце. Судьба встала за спиной Ника, взяла крестовину в руки и, смеясь, дернула марионетку. Ник напрягся, силясь вырваться, но тщетно.

Казалось, в тени его судьбы бытие поворачивается самой черной своей стороной. Казалось, любовь, дружба и вера остались позади, и Нику захотелось убивать. Руками рвать податливую плоть. Зубами драть вражьи глотки.

А враги были повсюду. Они не позволяли Нику освободиться от наваждения.

Водитель включил радио, и молодой диктор забубнил, проглатывая окончания:

— Трагедия в центре Москвы. В результате взрыва газа в жилом доме…

Ник прикрыл глаза, чтобы искрящийся воздух не летел навстречу. Что ж, он добровольно поехал в центр. Он знал, что творится вокруг него, знал, какие процессы запускает. И все-таки поехал в общежитие. Да нет, ерунда, конечно. Совпадение. Нечего казнить себя. Нужно абстрагироваться, успокоиться.

— Продолжаются беспорядки в районе метро «Щелковская», где вооруженная банда нацистов устроила погромы…

— Выключите, пожалуйста.

Нику необходимо было побыть в тишине. Еще хотя бы десять минут. Семь. Пять.

— Приехали.

Ник потянулся за кошельком, но водитель отказался от денег.

Общежитие пылало. Огонь вырывался из окон, поднимался в безмятежное небо черный дым, толпились перед оцеплением студенты, кто-то — одетый, а кто-то — кутаясь в одеяло. Девчонки и мальчишки, растерянные, перепуганные. Пожарные заливали здание из брандспойтов, раздвигали приставные лестницы под прицелом телекамер.

Сунув руки в карманы пальто и повыше подняв воротник, Ник поспешил на поиски Коня. Тот уже развил бурную деятельность — утешал перепуганных, обнимал дрожащую девочку за плечи, что-то втолковывал группе парней.

— Привет, — бросил Ник. — Ну как?

— Тушат, — очи Коня сверкали отраженным светом пожара, — там внутри, похоже, много людей осталось. Так полыхнуло — будто бензином облили.

«А то умреш!» — вспомнил Ник послание безграмотных уродов. Неужели?..

Телевизионщики проталкивались к нему. Ник узнал рыжеволосую девушку — Алиса, «Третий канал», городские новости. У него даже визитка дома сохранилась. Журналистка улыбалась Нику как доброму знакомому, решила, наверное, что в интервью он не откажет.

«А то умреш!»

И что делать? Ник нацепил маску благодушия.

— Никита Викторович, ответите на несколько вопросов?

Отказаться и выполнить требования неизвестных или дать интервью и принять вызов? Ник криво улыбнулся. Последнее время этот выбор встает перед ним постоянно: отвечать за смерть и несчастья или спрятаться и сделать вид, что ты ни при чем.

Он еще подумал, что прекрасно будет смотреться в кадре: опухшая щека, след от пореза, залепленный пластырем. Растрепанный угрюмый тип в дорогом пальто. И пожар.

— Естественно. Спрашивайте.

— С нами Никита Викторович Каверин, лидер известной молодежной организации «Щит». Никита Викторович, скажите, вы присутствуете здесь как частное лицо или в качестве представителя «Щита»?

— И так, и эдак. Я долгое время преподавал в университете, многие из пострадавших — мои студенты. Узнав о случившемся, я поспешил на помощь. Это мой долг как гражданина, старшего товарища и конечно же как одного из членов «Щита».

— Власти пока молчат о причинах возгорания. У вас есть версии?

— Мне хотелось бы, чтобы это было случайностью, последствием человеческой глупости или раздолбайства. Потому что иначе это поджог, убийство. Преднамеренное жестокое убийство. Я хочу обратиться к тем, кто нас слушает. Если вы сделали это — я найду на вас управу. Не надейтесь, вы не всесильны. Вы — не хозяева жизни. И вы не властны над нами, вы не властны над людьми.

Журналистка оторопела. Ник знал, к кому обращается, она — нет. Поэтому сейчас в рыжей голове прокручивались самые невероятные версии.

— У вас есть враги? — наконец сообразила Алиса. — Вашей организации желают зла? Вам угрожали?

— Конечно, у нас есть враги. Каждый наркодилер, взяточник, гопник — враг «Щита». Мы представляем для них угрозу, и они боятся. Они боятся людей с гордо поднятой головой. Они хотят пасти стадо и теряются, обнаружив в отаре овец волков. Но главный наш враг — совсем другой. Благообразная корпорация «Фатум» — главный враг нашей страны и всего мира.

Алиса моргнула. Ник поймал ее взгляд и удерживал, пока лицо журналистки не расслабилось, а потом продолжил:

— Взгляните вокруг. Что вы видите? Потребительский недорай. Паника на фондовых рынках, экономический кризис, груда резаной бумаги правит миром… Так? Нет, не так. На протяжении последних дней я передавал в Сеть копии секретных документов, полученных из конфиденциальных источников. Оригиналы я могу предъявить, но не сейчас. Наш президент, наш премьер — марионетки, которые дергает за ниточки «Фатум». Именно там, а не в правительстве, решают, вступать ли России в ВТО. Там организуют теракты и войны. Естественные процессы? Нет! «Фатум» стоит за всем этим. «Фатум» решает за нас. Мы — люди. Пора поднять голову от кормушки и посмотреть в лицо врагу. Здесь и сейчас я, Никита Каверин, руководитель «Щита», призываю людей: встаньте с колен, верните себе свою судьбу.

— И еще вопрос. Вы упомянули секретные документы, уже вызвавшие широкий общественный резонанс. Скажите, Никита Викторович, вы уверены в том, что за всеми, — последнее слово она выделила интонацией, — неприятностями в нашей стране стоит «Фатум»?

— Уверен. И скоро вы сами в этом убедитесь. Извините, Алиса, мне пора.

Конь уже топтался рядом; журналистка, сбросив оцепенение, кивнула, оттарабанила:

— С нами был Никита Викторович Каверин, лидер неформального объединения «Щит». Спасибо вам, Никита Викторович.

Она собралась было переключиться на Стаса, но Ник за рукав оттащил парня в сторону. Не хватало еще его ораторского искусства в эфире.

— Никита Викторович, — пробормотал Стас, — зачем они это сделали?

— Когда борешься не с режимом даже, а с фундаментом жвачного существования, у тебя появляются враги. Но скорее всего это случайность. В открытую против нас никто не выступит.

Тут Ника выцепил полицейский и минут пятнадцать мучил дежурными вопросами. Кажется, версия поджога тоже отрабатывалась. Ник честно признался, что домысливать не хочет, но считает: враги у его студентов есть. С равным успехом устроить пожар могли сами пьяные подростки (сигарету уронили), наркоторговцы, прижатые «Щитом», или просто какой-нибудь пироман… На этом этапе полицейский заскучал и переключился на других свидетелей.

— Никита Викторович, — Конь аж поблек, — все-таки скажите, неужели кто-то мог из-за нас? Мы виноваты, да?

— Стас. — Ник повернулся лицом к пожару, трещащему, воющему огню, клубам дыма, искрам, улетающим вверх. — Когда ты что-то совершаешь, мир восстает против тебя. Мир инертен, он не любит шевеление. Ты всего лишь должен сделать выбор: существовать свиньей у кормушки или быть человеком.

Конь вздохнул и повел плечами, будто ему жала сбруя.

* * *

Олегу Ник дозвонился с третьего раза. Водитель-охранник выслушал его и хмуро резюмировал:

— Я тебя с «Пушкинской» никак не заберу. В метро не спускайся. Прогуляйтесь с товарищем до Цветного бульвара. Там подхвачу, одновременно будем. Я по семейным делам мотаюсь. Товарищ подготовленный?

Ник глянул на Коня — парень мялся и грустил, перебирал длинными ногами. Бросать его здесь нельзя, надо забрать к себе домой, так спокойней.

— Подготовленный. Спортсмен. Да и я не лыком шит. А что?

— Неспокойно в городе. Толпы какие-то. Люди как взбесились. Были с женой в «Ашане» — бабы из-за мандаринов подрались. Будто всё, последние фрукты, а впереди голодный год. Да и вообще… Так что поосторожней, а то Тимур Аркадьевич мне голову снимет.

Надо же. Ник кожей ощущал нервозность, но списал ее на пожар — подобные зрелища всегда пробуждают инстинкты и самые гадкие качества человеческого существа. Он пообещал Олегу вести себя хорошо и позвал Стаса:

— Пойдем прогуляемся до Цветника, там нас мой водитель заберет.

— Никита Викторович, а как же ребята? Что, вот так уйдем? Еще не потушили же, и вообще — их куда?

Всех забрать к себе Ник не мог, да и не интересовали его все. Помоги ближнему, помоги близкому. Если каждый будет следовать этому древнему правилу, а не распыляться, мир станет намного лучше. Но он связался с Михаилом, лишил бедолагу выходного дня, велел поднимать сотрудников, готовить материальную помощь для пострадавших «щитовцев» и стягивать силы в штаб.

— Пойдем, Стас. Делай, как я сказал, и все будет хорошо.

Конь всхрапнул недовольно, но послушался. Ник сейчас был особенно убедителен: невидимые крылья за его спиной так и не свернулись, хлопали на ветру, впитывая эмоции людей и концентрируя силу в Нике.

Они вышли на Петровский бульвар и двинулись сначала вдоль площади у кинотеатра, потом по скверу. Мороз щипал уши и нос, волосы и одежда пропахли дымом. Ник захотел пить, прополоскать рот.

В старом, века восемнадцатого, перекособоченном доме Ник заметил продуктовый магазин. Они с Конем завернули туда. За стеклянной дверью обнаружился тесный зал. К прилавку была очередь — человек шесть. Ник остановился перед холодильником с водой, выбирая, что бы купить.

— Девушка, вы мне пять рублей не дали! — визгливо пролаяла женщина.

Ник лениво обернулся. Перед продавщицей размахивала батоном типичная лимитчица: норковая шуба едва сходится на бочкообразной фигуре, жирные ляжки обтянуты сапогами на шпильках, в правой руке — обличающий хлеб, в левой — сумка повместительнее вещмешка.

— Вы мне еще пять рублей сдачи должны! — тряхнула «химическими» кудрями покупательница.

Продавщица — дама лет сорока, столь же полная, тоже крашенная в блонд — прогнусила:

— Па-адумаешь. Забыла. Вот, нате.

Пятак звякнул о блюдце. Очередь затаила дыхание. Напрягся Конь, Ник на всякий случай отступил к двери.

Уши покупательницы вспыхнули красным. Она отбросила батон и, перегнувшись через прилавок, вцепилась в кудри продавщицы. Та не осталась в долгу, ногтями впилась в руки напавшей. Ник потерял дар речи.

— Бей ее! — надрывалась бабулька, интеллигентная московская старушка в старом пальто и очках. — Бей ее! Совсем стыд потеряли!

— Наваляй! — подбадривал пивной толстяк. — Давай! Ворье!

— Дай ей! — визжала девушка с мопсом под мышкой. — Дай ей! Муся! — Она водрузила мопса на прилавок и развернула в сторону продавщицы. — Фас!

Муся заскулил и напрудил лужу. Продавщица локтем смахнула песика на пол. Владелица несчастного существа заверещала и полезла через холодильник с мороженым к обидчице. Мопс, выпучив глаза больше обычного, метнулся к Коню и спрятался за его ногой.

На шум из подсобки выскочили грузчик и вторая продавщица. Грузчик тут же засучил рукава и, выматерившись, бросился в бой. Вторая продавщица схватила с полки коробку конфет и принялась лупить ею направо и налево.

— Уходим! — крикнул Ник Стасу.

Ему показалось, что парень сейчас полезет наводить порядок и получит по полной. Стас, нечаянно пнув взвывшую собачонку, развернулся и бросился к выходу.

Некоторое время шли молча, глубоко дыша.

— Они же люди, — наконец выговорил Стас. — Они же обычные люди. Не плохие. Почему они так?

— Бывает. Напряжение копится, потом прорывается по пустякам.

Ник боролся с желанием прямо сейчас и здесь, при Коне, позвонить Тимуру Аркадьевичу и спросить, не планируется ли где сбросить агрессию. А то Москва кипит котлом на открытом огне, булькает, вырывается пар из-под привязанной крышки: не выпустишь — рванет.

Любое движение, неосторожный взгляд, улыбка вызывали ответную реакцию. Пожилой господин, выгуливающий таксу, натравливал ее на детей. Дети кидались снежками в проезжающие мимо машины. Водители сигналили друг другу не переставая и показывали кулаки из-за стекол. Мелькали перекошенные ненавистью и злобой лица.

Ник украдкой наблюдал за своим спутником. Похоже, Кониченко не поддался массовому психозу — он грустил, переживал, хмурился, но пока что не злился.

Сам Ник тоже не разделял настроение толпы. Несмотря ни на что, он летел, он поднимался все выше и выше. И даже тело требовало войны. Не с этим тупым быдлом, нет. Действовать, вести людей за собой, возглавить… Ник поскользнулся, уцепился за Коня.

Уже недалеко осталось.

* * *

Олег, злой как черт, появился минут через двадцать. Ник успел выкурить две сигареты и перенервничать.

— Садитесь, — толкнув дверцу, пригласил Олег.

Ник устроился рядом с водителем, Конь — сзади.

— Черт знает что. Митинги какие-то. Половину улиц перекрыли. Чего хотят — непонятно. Как из психотропной пушки засандалили — вопят, транспарантами трясут, иконами, Сталина портретами. Новости по радио включил — писец, никто ничего не знает. Вы в порядке? Ну и славно. Своих домой отвез, велел жене с тещей сидеть и не высовываться. Хотя, если эта старая дура убежит и ее менты дубинками отаварят, я плакать не буду.

Митинги? Ник позвонил Михаилу, потребовал объяснений. Толстяк пыхтел и мялся, уверял, что пока не приехал в штаб, жаловался на молодежь, которую «не удержишь». Ник сильно подозревал, что на улицы вышли «щитовцы» и обыватели — вместе. Ощутили необходимость — и вышли.

Похоже, цепная реакция обернулась взрывом. Нужно срочно переговорить с Тимуром Аркадьевичем.

Психоз добрался и до автолюбителей. На правила все забили, а на вежливость — тем более. Пока доехали до дома, Ник взмок. Он предложил Олегу зайти, но водитель отказался, он спешил к своим.

Ника встретила плачущая мама. Даже не поинтересовалась, кого это сын привел.

— Никита, сын, Лешка у нас совсем свихнулся! Ты с ним поговори, объясни, что я его никуда не пущу.

Конь топтался у двери, не решаясь даже снять ботинки. Из своей комнаты выскочил одетый в джинсы и свитер Лешка.

— Это что еще такое? — строго спросил Ник. — Куда собрался? В городе знаешь что творится? Сиди дома. В комп играй.

— И ты! — возмутился мелкий. — Ты хоть понимаешь?! Там историю делают! Я не стану дома сидеть! Я не маленький!

— Сейчас я тебе, не маленький, уши надеру. Идиот внушаемый. Ты о маме подумал? Ей потом тебя из детской комнаты полиции забирать? Тебе больницы мало было? Ты еще в реанимацию с проломленным черепом хочешь?

Лешка — всего на полголовы ниже Ника, но тонкий, нескладный, — набычившись, попер на брата. Ник выкрутил ему ухо и отвел строптивца в комнату.

— Революция в заднице играет? За что бороться собрался, а, повстанец? За права школьников? Отмену контрольных?

— Пусти-и! — Лешка захлюпал носом. Не от боли — от унижения и злости. — Пусти! Не имеешь права! Я уже…

Ник сильнее выкрутил ухо, и пламенная речь перешла в щенячий скулеж.

— Давай, — предложил Ник, — расскажи, почему и куда собрался. Тогда я, может, тебя отпущу. Или сам с тобой пойду.

— А еще лидер «Щита»! — сквозь слезы обвинил брата Лешка. — Я посмотреть! Там же история! Мэра свергают!

— Сиди дома, свергун, — посоветовал Ник, отпуская его. — Попробуешь убежать — задницу надеру, обещаю.

— Я из окна выйду!

Дурак зомбированный, поддавшийся массовому психозу. Склонив голову, Ник посмотрел на мелкого. М-да. Мозги пока что не выросли, от тела отстают.

— Выходи. С переломанными ногами ты точно митинговать не сможешь.

Лешка ревел уже в три ручья, размазывал по лицу сопли и слезы, сверкал глазами. В комнату заглянула мама:

— Никита, Лешенька… Лешенька, ну не плачь. Нельзя тебе туда.

Мелкий скрестил руки на груди и повернулся к родственникам спиной. Ник успокоился: из окна сигать парень не станет. А вот дверь надо бы запереть. Он вывел маму в коридор, снял с крючка под вешалкой ключ и запер Лешкину комнату снаружи. Замок врезали давно, Лешка сам и настоял, чтобы сделали. Он закрывал комнату, когда уходил, чтобы мама там порядок не наводила.

В дверь тут же забарабанили. Лешка ругал брата и маму эксплуататорами и гадами. Конь по-прежнему мялся на пороге.

— Извини, Стас. Ты раздевайся и проходи. Сейчас чаю попьем. Дети, что с них возьмешь. Это моя мама, Юлия Викторовна.

Мама наконец-то заметила гостя, поздоровалась.

— Что происходит-то, мам? Ты не в курсе, может, по телевизору говорили?

— Да вроде против мэра выступают. А почему — я не разобралась. Вроде проворовался.

К тому моменту, как Ник с Конем допили чай, а Лешкины вопли стихли, по телевизору объявили: указом президента мэр Москвы отправлен в отставку. По факту хищений возбудили уголовное дело. Беспорядки на улицах, однако, продолжались.

И Ник принял решение сперва ехать в штаб, а потом уже — к Тимуру Аркадьевичу.

Глава 3

ГРОЗДЬЯ ГНЕВА

Аня Батышева попрощалась с Ильей и Толстым и перешла на «Библиотеку имени Ленина». В вагоне было полно народу, Анечка забилась в уголок, прислонилась к стене, закрыла глаза. Подремать.

И во сне и наяву за коммунизм я пасть порву!

Коммунизм — это я! Коммунизм — это мы!

Коммунизм — это лучшие люди страны![9] —

грянули хором с другого конца вагона.

Анечка очнулась. Люди вокруг замерли, качнулись от крикунов. Черноглазый носатый мужчина, сидевший с краю диванчика, быстро прикрыл лицо газетой.

— Россия для русских! Зиг хайль! — взвыли сзади.

Она обернулась — трое бритоголовых, в бомберах, агрессивных волчат.

— Иди на…! — весело откликнулись невидимые «левые». — Проклятый фашист!

Скины заработали локтями, пропихиваясь вперед. Аня двинулась следом — гипноз ситуации, нельзя туда лезть, а лезешь. Поезд затормозил — «Кропоткинская». Скинхеды и Анечка с ними вывалились на платформу. А из соседних дверей выпали самого небоевого вида ребята. У всех на рукавах — красные ленты. Пять человек. Главный выступил вперед, улыбнулся очаровательно:

— Ну что, фаши недобитые?

— А чё? — обрел дар речи один из бритых. — Ты тут чё? Типа за хачей? Ты типа умный, да? А не пойти бы тебе на…, коммуняка сраный?

Один из коммунистов расстегивал куртку. На парней оглядывались, но никто не спешил вмешаться или позвать полицию. Анечка в растерянности отошла в сторону. Драться будут? Глупо это — драться в метро, повяжут всех.

— Я типа против быдла, — разъяснил коммунист, — а ты, придурок, позоришь нацию. Понял? Вместо того чтобы дело делать, херней страдаешь! Ты головой своей пустой подумай: чем бить черных, лучше поменять власть! Догнал?

— Ты чё? Ты чё сказал? Ты кого обозвал?!

— Не догнал… — Коммунист обращался уже к своим. — Придется учить, товарищи. Темный, необразованный, глупый… А если вправить мозги, в наших рядах мог бы принести пользу обществу.

Мальчишка, расстегнувший куртку, кивнул и бросил ее на серый грязный пол. Размял пальцы. Ане он не показался опасным, но скины зашептались, запереглядывались.

— Сейчас получите за всё, суки, — пообещал закончивший разминку парень. — Я вас научу Родину любить. За все теракты ответите.

— Эй, ты чё? Ты чё ваще? Теракты хачи устроили!

Маловата была стая и хиловата против пятерых ребят. Анечка осторожно обошла спорящих, остановилась на безопасном расстоянии. Драку надо предотвратить, это ее обязанность как члена «Щита». Пассажиры куда-то подевались. Тетка-смотрительница скрылась в своей будочке. Позовет полицию — всех заберут, не отмоешься потом…

— Прекратите, — пискнула Анечка. Попробовала еще раз, громче: — Прекратить!

На нее посмотрели. Мелкая, в белом пальто, в высоких сапожках — Анечка понимала, что выглядит несерьезно.

— Прекратить!

— Чё, ментяра? — удивился «говорящий» скин. — А типа назовите звание. И представьтесь.

Анечка решила говорить с коммунистами:

— Анна Батышева, «Щит»…

— Ну и? — удивился коммунист. — Что лезете, товарищ Батышева? Вам заняться нечем? Сейчас мы поговорим с молодыми людьми и пойдем на улицу. Присоединяйтесь. Только пока отойдите, а то еще заденем нечаянно.

Подошел еще один поезд, из него выгрузилась толпа человек из тридцати, дружно скандирующая:

За Маркса, за Ленина, за страну

Мы буржуям объявим войну!

Скинхедов как ветром сдуло. Анечка подошла к коммунистам:

— Ребята, а что, митинг будет?

— Будет акция протеста, — снисходительно просветил командир. — Меня зовут Дмитрий. Не желаете присоединиться, товарищ Батышева? Мы не из «Щита», но Каверина уважаем. Просто обидно, что он действовать не хочет. Присоединяйтесь, одной вам точно не стоит…

«Братишка выпорет, — подумала Анечка, — ремень возьмет и задницу надерет».

— Конечно, желаю! — ответила она.

Пролетарий всех стран

Иди на таран!

Группка Дмитрия влилась в толпу. Объятия, крики, выброшенные вверх кулаки.

За Маркса, за Ленина, за страну!

Строем, держась за руки, прошли они вверх по лестнице, турникеты раздробили реку на ручейки, а сзади уже напирали новые, десятки, приехавшие на следующем поезде — все больше и больше людей, все дружнее крик:

Бей буржуя, сил не жалей!

Врагов коммунизма

Забей, забей, забей!

По кишке коридора, по лестнице — на улицу, на солнце. Ни одного полицейского не встретилось на пути. Анечка шла между коммунистами — подставив лицо ветру, выкрикивая простые слова речевок, счастливая как никогда. Перешли улицу, не обращая внимания на гудки машин, двинулись строем. Но тротуара не хватало, и шагали по проезжей части тоже — вдоль Москвы-реки, мимо храма Христа Спасителя…

Вперед, вперед, Россия!

Ломи, ломи, ломи!

К победе коммунизма

Приди, приди, приди!

Автомобили шарахались, прохожие лезли на бордюр. Мимо Музея изобразительных искусств — к Манежной площади. Достоевский, грустно притулившийся у библиотеки, смотрел сверху. Здесь было много своих, из «Щита», клубилась толпа, и Анечка потерялась в ней, сдавленная дружескими плечами. Только грохот ног, одно дыхание на всех, злое счастье кричать.

Кажется, они перекрыли движение в центре — заполнили все пространство между домами. Дмитрий, идущий рядом с Анечкой, повязал лицо «арафаткой». Аня застегнула воротник, спрятала в него подбородок… М-да, закрывай лицо, не закрывай — если применят газ, шарфики не спасут.

— Главное — держитесь за меня, если начнется давка! — заорал Дмитрий ей на ухо. — Вы роста маленького! Сметут!

Анечке стало жутко. Душно. Шум давил на нее, прижимая к земле, голова закружилась. «Сметут, а ведь точно, сметут! Куда я полезла, что вообще творится-то?»

Над головами идущих впереди взметнулись зажженные файеры. И красные флаги. И триколоры. И черные полотнища анархистов.

— Смотри! — крикнул Дмитрий.

Анечка смотрела. В окна домов летели камни, толпу качало, Аню мотало из стороны в сторону, блестящие осколки стекла сыпались на головы. Взвыла сигнализация, раздался скрежет. «Машины бьют», — поняла Аня. Дмитрий вытянул из рукава куртки бейсбольную биту. Аню затошнило.

Она бы выбралась, она бы убежала, но это было уже невозможно. По Моховой коммунисты добрались до Манежки.

* * *

— Не успеем, — сказал водитель, — в центре перекрыто движение.

Ник схватился за голову. В центре, у Кремля, у Красной площади, было больше всего протестующих, но хватало их и в других частях города: собрались мутные личности, примазавшиеся к коммунистам, на Поклонной горе, на ВДНХ флешмобили «коричневые», а с ними и леворадикалы. Стычки с неонацистами, с антифашистами, с представителями национальных диаспор… Полиция бездействовала. Причину этого ни Михаил, ни другие помощники, вызванные в штаб, понять не могли. Готовятся? Стягивают силы? Сколько сейчас людей на Манежной? В Москве больше полумиллиона студентов-бюджетников, и общая численность членов студенческих ячеек перевалила за двести тысяч — это если считать только «Щит», а на улицах — и левые, и правые, и все подряд.

Полицейских — меньше. Значит, в город введут войска, если бунт не прекратится, а в том, что он только набирает обороты, Ник не сомневался.

Водитель включил радио.

— Массовые студенческие беспорядки в центре Москвы. Молодежь вышла на площади города, требуя отставки правительства. Движение по улицам Моховая, Тверская, Большая Дмитровка, Воздвиженка, Новый Арбат, Краснопресненская набережная и набережная Тараса Шевченко перекрыто. По возможности не выходите из дома и воздержитесь от поездок на личном автотранспорте! Нам сообщают о погромах на рынках и в кварталах, заселенных национальными меньшинствами, но правоохранительные органы пока не подтвердили эту информацию.

— На Щелковской, — пояснил водитель, — фаши активизировались. Вся дрянь сейчас из щелей повыползет. В центр не проедем. Что делать? Возвращаться?

— Я должен быть там. — Ник обещал, что будет с ними, что не бросит своих.

— Станции метро «Александровский сад», «Библиотека имени Ленина», «Площадь Революции», «Театральная», «Боровицкая», «Арбатская», «Охотный Ряд», «Тверская», «Чеховская», «Пушкинская» и «Кропоткинская» работают только на вход, — продолжил диктор. — Оставайтесь с нами, мы будем держать вас в курсе последних событий.

В машине резко и неприятно пахло лимонным освежителем воздуха. Ник открыл окно — бензиновый смог вполз в салон.

— Пешком быстрее будет, — предостерег водитель.

— Жми, — приказал Ник, вновь ощущая крылья за спиной, — в объезд, как хочешь, но я должен быть в Кунцеве.

Рядом сопел сосредоточенный Конь.

* * *

Анечку швырнуло в сторону, она еле удержалась на ногах, вцепилась в Дмитрия. Впереди закричали, но не речевки уже — просто заорали от страха. Ноги подкосились. Если сейчас народ побежит назад… Но толпа качнулась в другую сторону, и Аню понесло на прорыв, как она подумала. Она продолжала держаться за Дмитрия, бежала вместе со всеми, была частью единого организма, но размышляла отстраненно: «С вертолетов все видно. Интересно, что впереди? Заслон? Полиция с газом? Что там может быть еще?»

— Прекратить движение! — раздалось с вертолета. — Прекратите движение! Ваше собрание незаконно! Сохраняйте спокойствие!

Вперед, вперед, Россия!

Ломи, ломи, ломи!

К победе коммунизма

Приди, приди, приди!

— Бей буржуев! — взвыли рядом. — Нет — преступному строю!

Из толпы, отражаясь от стен домов, ударили выстрелы.

Аня закричала.

* * *

Михаил Батышев растерянно покрутил в пальцах сотовый: связи не было. Сеть, конечно, не выдержала и, конечно, рухнула. Этого следовало ожидать, как и массовых акций протеста: студентами легко управлять, но лишь до определенного порога — дальше их несет. Что там сейчас творится, в центре? И куда подевалась Анечка, сестренка? Уже давно должна быть дома, но никто там не берет трубку. Не могла же она поехать на Манежку? Нет, не могла.

Регионы, пораскрывав рты, следят за событиями в Москве. Удивительно, но по центральным каналам передают о волнениях, и по радио тоже… Правда, не говорят почти о причинах, сухо освещают события. Но и на том им спасибо.

И все-таки почему Анечка не берет трубку?

— Михаил Евгеньевич! — Помощница рыдала, тушь потекла. — Михаил Евгеньевич, война началась! Там стреляют!

Он кинулся к телевизору в комнате отдыха. Корреспондент молчал, камера из какого-то окна фиксировала происходящее: вертолет, круто уходящий в сторону, накатывающую на строй полиции толпу.

— Где стреляют? — недовольно поинтересовался Михаил.

— Только что…

Хлопки выстрелов. Стреляли демонстранты.

— Вот блин, — прошептал Михаил.

В толпе закричали пронзительно и тонко. Но люди не отступили, они наседали на полицию.

— Правоохранительные органы, видимо, опасаются давки. Поэтому не используют газ, — предположил журналист.

Михаилу показалось, что в гуще толпы мелькнула Анино пальто. Он подскочил вплотную к телевизору, но оператор сменил план, и снова стало видно небо, вертолет, огибающий площадь по широкой дуге.

Помощница заскулила, зажав рот ладонью. Михаил недовольно покосился на девицу: нечего панику разводить, не война пока, не война. В приемной собирались сотрудники.

— У меня дочка одна дома, — простонала помощница, — как раз должна из школы прийти. Там. В центре. На Арбате.

— На Арбате спокойно, — сказали ей. — Не переживайте так.

Прямой эфир сменился интерьером студии и взволнованным лицом диктора.

— Только что мы получили новую информацию. Президентом Российской Федерации на территории нашей страны объявлено чрезвычайное положение.

— Звоните Каверину! — рявкнул Михаил, не обращаясь ни к кому конкретно.

Чрезвычайное положение — значит, студенческий бунт расценен как вооруженное восстание. Да что же они творят, эти дети?!

— Частные телеканалы временно приостановят вещание, — продолжал диктор, — запрещены всякие митинги и демонстрации, гражданам рекомендовано оставаться дома. В Москву будут введены силы Пятой мотострелковой дивизии Московской области и Четвертой отдельной танковой бригады…

— Ой, мама-мамочка! — запричитала помощница. — Ой, божечки мои…

— Уточняю… — Диктор заглянул в свой ноутбук, и глаз его дернулся. — В связи с введением на территории Российской Федерации чрезвычайного положения установлен запрет на проведение собраний, уличных шествий, забастовок, а также любых массовых мероприятий, включая спортивные и зрелищные; на увольнения рабочих и служащих по собственному желанию; на использование радио- и телепередающей аппаратуры, звукозаписывающих средств; устанавливается контроль за средствами массовой информации; вводятся особые правила пользования связью; ограничивается движение транспортных средств и по требованию проводится их досмотр…

— Каверин на связи, Михаил Евгеньевич! — В руку Михаилу сунули горячую телефонную трубку.

Он повернулся к телевизору спиной и вышел в свой кабинет.

— Я скоро приеду, Михаил, — пообещал Ник, — и спущу с вас всех шкуру. Кто начал беспорядки? Левые? А почему не проследили? Какого черта там делают «щитовцы»?!

— Не знаю, Никита Викторович, — Михаилу показалось, что Каверин намного старше его, — я вообще ничего не понимаю… У леваков предлог — вроде убили кого-то в драке, и вообще все как с цепи сорвались…

* * *

Толпа билась о полицейское заграждение. Толпа напоминала рой: плотная в центре, с отдельными пчелами, кружащими у краев. Внутри нее вихрились водовороты, разбегались волны, движение тасовало людей, как крупье колоду карт. Сколько их там? Тысячи ведь, если не десятки тысяч, если не сотни.

И все — молодежь. Их никто не вел за собой, никто не читал тезисы с танка или броневика, никто не надрывался с трибуны.

Толпа накатилась на щиты и смяла строй полицейских.

* * *

Аню швырнуло вперед, на обтянутую кожаной курткой спину, приложило носом. Аня отскочила, насколько могла, выставила руки, защищаясь от толчков и ударов. Часть демонстрантов пыталась выбраться из кипящего котла Манежной площади. Ребята, с которыми она шла бок о бок, потерялись где-то. Голова кружилась. «Мне надо вон туда, к метро, — подумала Аня, — обязательно надо к метро». Она понимала, что не получится, что ее тянет и тянет вперед, кажется, к Думе, а может, к Красной площади. Аня не ориентировалась, небо над головой оставалось неизменным. Рядом оказался мужчина, взрослый и большой, Аня повисла на нем:

— Помогите мне! Помогите!

Он стряхнул ее, даже не посмотрев. К метро выбраться не получалось, и Аня с ужасом подумала, что ее несет ко входу на Красную площадь. Она представила себе толпу, втягивающуюся в арку — затопчут же! Видно, не одной ей в голову пришла такая мысль — двое парней, о чем-то споря, начали проталкиваться вправо. Аня вцепилась в руку одного из них:

— Помогите! Пожалуйста!

Парень окинул ее оценивающим взглядом и кивнул. Аня расцеловать его была готова, этого незнакомца, и его друга, тянущих ее куда-то в обход страшной громады Исторического. Точно, там же есть проход на Красную площадь, там свободней. Мимо поплыла стена Кремля. Ребята держались ближе к ней. Идти стало свободней, уже никто не сдавливал, люди бродили туда-сюда, и Аня смогла осмотреться. Решила пробираться к Ильинке, уходить отсюда. Ее спасители о чем-то совещались.

— Я пойду, спасибо!

— Куда пойдешь? Ты что?

— На Ильинку выйду — и к метро какому-нибудь. С меня хватит, — упрямо ответила Аня.

— От дууууура! Сейчас сюда полицию стянут. Надо где-нибудь спрятаться и переждать!

Над площадью пронесся визг неисправного усилителя. Аня заозиралась. На Мавзолее хлипкий человек размахивал красным флагом и орал в матюгальник неразборчиво.

— Это плохо, — прокомментировал парень, — это он совсем зря в вожди революции лезет. Девушка, вас как зовут?

— Аня.

— А меня — Иван. Так вот, Аня, это ведь не революция, это обычный бунт, да? И подавят его обычным способом. Разгонят водометами, «черемухой» и резиновыми пулями. А теперь представьте, что будет, когда все ломанутся на Ильинку. Надо где-то переждать. Я думаю — вон там, где могилы, у стены…

Его приятель кивнул. Ане стало интересно. До этого ей было жутко, ее несло куда-то, ее толкало и швыряло. Но ведь красный флаг на Мавзолее, послушать бы, что говорит этот человек, а спрятаться всегда успеем. Если до сих пор не разогнали — с чего теперь-то разгонят демонстрацию?

— Давайте послушаем, — предложила Аня, — раз уж нам все равно к стене ближе.

Иван глянул на нее сверху вниз — Анин рост позволял это почти всем мужчинам.

— Вы надеетесь что-то новое узнать?

Тем временем народ сползался к оратору, дружным ревом отвечал на его высказывания. Мимо Ани прошагали пятеро салютующих настоящими автоматами. Лица боевиков закрывали арафатки.

Аня рефлекторно отпрянула. Откуда оружие? Кто они? Слишком смуглые, смоляноволосые… Студенты? В это не верилось.

— Видите, Аня? Вы их видите? — Иван, склонившись, шептал ей на ухо. — Как вы думаете, они филологи? Или революции хотят? Нет, они пришли сюда, потому что бунт! И поэтому сейчас начнутся погромы и грабежи, если еще не начались. Каждый будет тянуть на себя. На Мавзолее-то не Каверин. И не вождь коммунистов. Значит, руководство партии нас не одобряет и самое время бежать.

Аня слышала его, но не слушала. День потихоньку клонился к вечеру, она потеряла счет времени. Скоро уставшие демонстранты разойдутся по домам…

Бей буржуя, сил не жалей!

Врагов коммунизма

Забей, забей, забей! —

многоголосым набатом ударило Ане в уши. И изгоняя беса коммунизма с площади, вступили колокола собора Иконы Славянской Божьей Матери, печальные и звонкие. Они кричали о беде, о грядущей крови, а Ане слышалось: «И только высоко, у Царских врат, причастный тайнам, плакал ребенок о том, что никто не придет назад». Она обернулась, чтобы посмотреть на собор — хоть и неверующая была, но сейчас отчаяние колоколов тронуло. От Мавзолея ответили — ударила в небо очередь выстрелов, заорали, засвистели.

Страх вернулся. Аня повисла на Иване, прижалась к нему — здравомыслящему человеку, части той, прошлой жизни.

Колокола звучали размеренно и зло. Полными ненависти криками вторили им собравшиеся. Аня заставила себя смотреть: люди ломами выколупывали из древней мостовой камни.

Кто не работает, тот не ест!

Наденьте штаны! Снимите крест!

Свежее произведение неизвестного римфоплета встретили довольными воплями.

— К стене! — приказал Иван.

Аня не стала спорить. Они, обходя агрессивных граждан, протолкались к Мавзолею. Человек на его крыше все разорялся в мегафон, и теперь его речь стала четче. Аня остановилась послушать. Ребята замерли рядом, им тоже было любопытно. Нервное веселье пузырьками шампанского поднималось в Ане. Мужчина с флагом изрыгал банальности, призывал взять в руки оружие и убивать буржуев, воров, продажных полицаев, попов… Аню замутило. Вокруг — чужие люди, ноги мерзнут, отчаянно хочется в туалет. Очень хочется. Организм, наверное, давно кричал о своих потребностях, но она не замечала.

Елки у Кремлевской стены выглядели заманчиво.

— Слушайте, Иван, — смущаясь, сказала Аня, — я за те елочки отбегу? Ненадолго?

Он кивнул задумчиво. Девушка потихоньку выбралась из клубящейся толпы (сколько же их? Скоро и здесь начнется та же давка, что на Манежке), обогнула Мавзолей слева и пробралась наверх, к елям. Странное дело — на узкой полоске газона за ними не было никого. Только могилы политических деятелей прошлых времен. Аня забилась к самой стене, стараясь расслабиться и абстрагироваться от взглядов. И решила остаться здесь, не спускаться обратно, слушать и смотреть сверху, дождаться вечера и уйти спокойно домой.

Она прикидывала, как бы устроиться, чтобы не промерзнуть и не промокнуть, когда внизу, на площади, все побежали.

* * *

Ник ворвался в кабинет Михаила. Толстяк — постаревший, отекший и растрепанный — в окружении руководителей помельче ждал Ника. Ник кивнул собравшимся, занял свободный стул, Конь встал рядом.

— Все в сборе, — резюмировал Михаил. — С вашего позволения, приступим. Итак, что по городу?

— На Щелковской погромы, — начал крайне серьезный молодой блондин в круглых очках с зелеными стеклами. — Объединенные силы нацистов и байкеров разносят «черные» кварталы. Полиция бездействует. Митинг на ВВЦ… Там около тысячи человек, самых разных. Неорганизованный митинг, по нашим данным, скоро его все-таки разгонят. Коммунисты из официальной компартии собрались у Белого дома. По старой памяти. — (Кто-то захихикал.) — У этих все серьезно: флаги, пенсионеры, речи революционные. Их не трогают, но оцепили. Все равно попикитируют и разойдутся по домам довольные. Там около двух тысяч человек. В разных районах периодически драки, несколько автомобилей сожгли. Основная проблемная зона — центр города, Манежная и Красная площади.

— По регионам? — спросил Ник севшим голосом. Чем заканчивается цепная реакция? Правильно, атомным взрывом.

— В Питере массовые демонстрации. Хорошо организованные. Народ выдвигает требования к правительству. В основном члены профсоюзов. Беспорядков не наблюдается. В других городах тоже идут выступления, но хиленькие. Из Новосибирска информации не поступало.

— Я понял. — Ник вздохнул. — Дальше. Сколько и кого на Манежной?

— Студенты… — Докладчик посмотрел на Ника и замолчал. — Наши тоже, к сожалению. Командиры первичных ячеек вывели своих людей, нам никто ничего… Антифа, леваки, нацисты, растоманы, пид… извините, меньшинства. Все подряд, даже монархисты. Заводилами выступили младокоммунисты, а потом понеслось. Люди как взбесились. В центре более пятидесяти тысяч человек.

Ник мог это предвидеть, мог бы! Но не предвидел, надеялся вслед за Реутом, что время еще есть. Интересно, насколько сейчас вырос его КП? Перевалил за сто сорок шесть процентов, как модно стало шутить после выборов?

— Что делать будем? — Ник поднялся, прошелся по кабинету, закурил. — Ваши предложения.

— Ждать, — пожал плечами Михаил. — Чрезвычайное положение введено, в девять начнется комендантский час. Тогда все и решится.

— У кого-нибудь еще есть мысли, друзья? Нет? Надо же. Вы показали свою беспомощность. А если силы подмосковных воинских частей стягивают в город? Тогда к комендантскому часу здесь будет даже Кантемировка. Танки. Акт устрашения. Наших студентов разгонят раньше — обычными средствами, не стреляя на поражение. Им хватит слезоточивого газа. И молитесь, чтобы спецслужбы не вспомнили про зарин. Мое предложение, как ни странно, — задумчиво добавил Ник, — не вмешиваться. Ждать.

— Мы… Позвольте, а почему мы не можем сейчас просто взять власть? — засуетился Михаил.

— Потому что не все еще готово, — отрезал Ник и мысленно добавил: «И потому что я не могу связаться с Реутом». — Потому что власть, Михаил, никто не отдаст просто так, — продолжил он вслух. — Потому что Москва — сытый город, и средний класс не поддержит голодных студентов, вооруженных и агрессивных. Я доступно объяснил? Это только одна сторона проблемы. Друзья, я все время должен думать за вас?

Он посмотрел за окно — темнело, закат опускался на Москву, и дымка укутывала небо.

* * *

Ник не мог оставаться в кабинете. Больше всего ему хотелось поехать в центр, быть там, в толпе. Но он не мог рисковать своей жизнью, поэтому, разогнав всех, выпроводив мучиться, вышел в приемную и сел рядом с помощницей смотреть телевизор. Репортаж без комментариев. Выстрелы. Колонна полиции — спрятавшиеся за ростовыми щитами люди в броне — давит толпу на Манежной. Горит что-то. Валяется искореженный автомобиль. Пьяный или просто неадекватный юноша, забравшись на статую, венчающую купол подземного торгового центра, размахивает спартаковским почему-то флагом.

Крики. Выстрелов не слышно. В полицейских летят камни. Откуда камни на Манежной площади? За спинами омоновцев со щитами — солдат с гранатометом и в противогазе. Поудобнее пристраивает оружие. Жмет на спусковой крючок — и граната летит вперед.

Ник ожидал взрыва, дыма — и дым заклубился. Толпа отшатнулась амебой, дрогнула, побежала. Ударили выстрелы — со стороны полиции. Обезумевшие люди, подгоняемые газом, кидались на оцепление, метались — и нашли выход. Огибая здание Исторического, понеслись на Красную площадь. Ник сидел в привычной приемной, в тепле и безопасности, а в крохотном окне в ад — телевизоре — камера фиксировала панику на Манежке. Люди метались, падали, перевалившись через бордюр, в Александровский сад. Вспомнились фонтаны, зонтики уличных кафе, гранит. Изображение сменилось — от площади Революции бегущих теснили боевой техникой. Вполз БТР. Новые кадры — Красная площадь. Море голов. Прибоем врываются и продолжают свой бег люди с Манежной, и вот уже все смешивается — и снова выстрелы, стрекот очередей, набат колоколов. Кто-то на Мавзолее — и пеной прибойной оседают на склонах у Кремлевской стены, на самой усыпальнице люди. Но основная масса — вот она, течет к реке, к Васильевскому спуску.

Собор Василия Блаженного свысока наблюдает за вершащимся жертвоприношением. По мосту, обманчиво-медленные, ползут танки. Откуда это снимают? С вертолета? С Кремлевской стены? Да, с вертолета — гул лопастей глушит звуки внизу… Все далеко, все нереально.

Рука на плече — Ник подпрыгнул на стуле. Рядом стоял Конь, белый как лист бумаги, с дрожащими пересохшими губами.

— Вы представляете, каково там?

Ник не представлял. Приказал себе — не сопереживать, не думать, просто смотреть, впитывать происходящее, ненавидеть военных, ментов-полицаев ненавидеть. Открылись ворота в стене — из Кремля выходили новые части полиции.

А люди спешили к реке. Лесными зверями от пожара — спешили к реке.

* * *

Снова появился вертолет — теперь Аня смогла рассмотреть, что с него велась съемка. Все бежали к реке. Аня видела карабкающихся на Мавзолей — их было на удивление мало. Площадь скрывали деревья. Аня слышала крик, многоголосый вопль ужаса, перекрывший все остальные звуки. Кажется, стреляли. От кого они бегут? Воображение рисовало монстра тысячеглавого на Манежной площади, назгула на шпиле Исторического… Ухнуло, бухнуло, застрекотало. Что-то просвистело мимо уха, и Аня упала на землю. Пули. Стреляют. Исчез призрачный дракон, опали головы неведомого зверя. Визжа, сминаясь листом бумаги в злых руках, толпа покатилась мимо. Аня закрыла голову руками, вжалась в газон. Холодно. Страшно.

Ужас парализовал, и она не сразу решилась посмотреть, что происходит. Клубы дыма над площадью — но что может гореть? Люди… падали. Аня своими глазами увидела, как прямо перед ее укрытием споткнулся, рухнул человек и по нему, тоже спотыкаясь, побежали другие — даже не стараясь переступить. Вопили, надрываясь, совсем рядом, и девушка не сразу поняла, что визжит она сама, на одной ноте, приподнявшись на локтях, жадно всматриваясь в ад. Никто не пытался больше забраться вверх, к деревьям. Оглядевшись, Аня увидела рядом еще несколько человек. Под влиянием инстинкта самосохранения толпа вела себя подобно единому существу.

Аню колотил озноб — от страха или от холода, она не знала. У поворота на Никольскую творилось что-то жуткое. Псевдоподия толпы, втянувшаяся было туда, метнулась обратно, сминая идущих сзади. Колокола собора замолкли — люди лезли на стены, кажется, ломали дверь. С Никольской прилетела газовая граната, разорвалась, окутав спасающихся дымом. Аня отстраненно подумала, что надо бы замотать лицо. Им на ГО рассказывали, что надо чем-то закрыть лицо, если применяют слезоточивый газ.

А мама, наверное, волнуется. Мама, наверное, думает, что Аню затоптали на площади.

Аня легла снова — чтобы не видеть. Крик, казавшийся монолитным, дробился на отдельные вопли отчаяния, ужаса и боли. Топот оглушал. Мерещилось — подрагивают стены Кремля, земля дрожит. Аня сосредоточилась на ближайшем будущем: это все пройдет, это все закончится, ведь нет ничего бесконечного, не бывает. Только отползти чуть-чуть подальше. Пусть оттуда ничего не видно, но там меньше шансов попасть под случайную пулю. И зажмуриться. Чтобы, если пуля прилетит, не заметить ее. И уши зажать руками. Чтобы не слышать ее свиста. Думать о том, как поедет в метро — такая грязная. О том, что ее могут арестовать. О том, что полиция сознательно загоняет протестующих, вынуждает давить друг друга.

Кто же так кричит? Страшный крик. Нет, нет, плотнее зажать уши. И петь. Чтобы никого не слышать, чтобы ни о чем не размышлять. Революционную песню. Вспомнить хоть одну. Ой, мама, как близко стреляют, как близко. Пой. Пой, Аня, пусть ты не пойдешь под пули, пусть не поведешь за собой провалившееся восстание. Тебя никто не услышит — ну и что?

Аня перевернулась на спину и уставилась в небо. Слева ограниченное красной стеной, справа — голубыми елями серое небо. Она по-прежнему зажимала уши и по-прежнему слышала крики.

Скоро все закончится. Не бесконечно это, нет, не бесконечно. Она — трусиха, ну и пусть. Аня начала шептать, но голос постепенно вернулся, и она закричала во все горло, глядя на небо, обращаясь неизвестно к кому, чтобы заглушить все это:

На бой кровавый,

Святой и правый

Марш, марш вперед,

Рабочий народ.

И замолчала, ведь святость и правота любого боя невозможны. Она не знала, сколько времени, промерзшая насквозь, размазывающая по лицу грязь, слезы и сопли, валялась вот так под стеной. Мысли начали путаться, и нестерпимо хотелось домой, к маме. И все никак не темнело — наверное, солнце остановило свой ход. Заснуть бы.

Кажется, она уже бредила. Осознавала, что проваливается в безумие — и не могла задержать падение, как те люди на площади, размазанные ботинками товарищей по брусчатке.

Он был в шлеме. И с оружием. Он склонился над Аней, приняв ее за раненую. Аня попыталась плюнуть ему в забрало, плюнуть в убийцу. Но уже подтянулись, занимая высоту, другие. Аня перекатилась на бок и свернулась клубком за спинами военных. Так и лежала, пока не стали тише крики, превратившись в стоны, пока на площади не взвыли сирены «скорых», пока ее не подняли и не понесли вниз. Убийца в броне аккуратно передал Аню врачам, а она даже не могла объяснить, как оказалась здесь и что с ней все в порядке, просто вымокла и промерзла.

В распахнутые двери виднелись пятна крови, темнеющие в наконец-то наступившей полутьме, и груды тряпья — оставшиеся на площади бунтовщики.

Глава 4

ПАЦИФИСТ

Всю ночь Ник провел в штабе. Сотовая связь заработала, он дозвонился до Реута, который был занят: всплеск агрессии, то затихающие, то усиливающиеся волнения, введенные в город войска смешали его планы. Тимур Аркадьевич намекнул, что в Японии началась цепная реакция и все внимание Хозяев сосредоточено на устранении причины, они считают, что события в России — лишь отголоски. Еще он просил Ника не мешать ему действовать и ни в коем случае не выходить к людям — появление резонатора подстегнет толпу, она станет совершенно неуправляемой, будут жертвы — еще больше. Начнется гражданская война.

Ник понимал это, но нетерпение поедало его изнутри. А еще в душе поселились сомнения. Казалось, что он вызвался тянуть непосильную ношу, сдвинул ее с места, и теперь воз с горки катится на него, грозя раздавить. Глаза пекло огнем, плечи сводило от напряжения. Во рту горчило от ядреного кофе и сигарет. Несколько раз Ник засыпал прямо перед монитором.

За окнами вьюжило, штаб почти опустел — расползлись по домам уставшие сотрудники. Уехал в Склиф Миша Батышев — его сестра Анечка пострадала на Манежке. Конь хотел было рвануть с толстяком, но Ник удержал его, и теперь парень без дела слонялся по комнатам, уничтожая запасы кофе и печенья.

Когда в дверь без стука ворвалась помощница Люся, Ник дремал.

— Никита Викторович! — взвизгнула она. — Там!!!

Трясущийся подбородок и выпученные глаза не предвещали ничего хорошего.

Ник вскочил и, заставляя себя включиться, выбежал в приемную. Экран передавал данные с видеокамеры у входа. Охранник вышел навстречу смутно знакомым мордоворотам с оружием. Сколько же их? Раз, два… девять. Возле черных микроавтобусов — еще двое бойцов, наверняка кто-то остался внутри. У всех автоматы на изготовку. Черт! Не отбиться! В штабе из бойцов он да Конь, но что они могут сделать вооруженным профессионалам? Коня жалко, только бы не начал быковать.

— Не открывать! — рявкнул Ник.

Охранник его не слышал. Или не хотел слышать. В кадре появился безопасник из «Фатума» — Андрей Александрович Сергеев, похожий на помесь гориллы с орангутангом даже в распахнутом дорогом пальто и костюме. Сергеев продемонстрировал охраннику удостоверение.

— Это за мной. — Ник обернулся к помощнице. — Здесь есть запасной выход?

Люся замотала головой, поджала губы и потупилась, очки с толстой роговой оправой сползли на кончик носа.

Ник заметался по приемной. Выход — один, на окнах — решетки. Западня.

— Передайте по громкой связи: пусть ребята не высовываются. Стас!

Конь выглянул из соседнего кабинета, покосился на экран, и сонное отупение облетело с него. Набычившись, он встал рядом с Ником, трехэтажно объясняя, что он думает о происходящем.

— Стас, заблокируй дверь. Быстро.

Входная бронедверь была китайской, такая способна сдерживать натиск минут пять от силы. Следующая — деревянная, можно выбить ударом ноги. Еще минута. Что же делать?

Звонить Реуту! Набирая его номер, Ник ругал себя за медлительность. Реут же обещал прикрытие! Или его вычислили и рассчитывать теперь можно лишь на себя?

В дверь ударили. Сжимая и разжимая кулаки, Конь сторожевым псом смотрел на вход. Помощница скулила, обгрызая ногти. Из трубки доносились протяжные гудки. Реут и раньше не сразу отвечал на звонки. Ругнувшись, Ник сбросил вызов и набрал сообщение: «Сергеев пытается захватить штаб. Нужна помощь».

— Стас, — спокойно проговорил он, — прошу тебя, не вмешивайся. Закройтесь с Люсей в кабинете.

Бум, бум — долбили в дверь. Всплеснув пухлыми руками, помощница воспользовалась советом Ника, а Конь зыркнул исподлобья и тряхнул гривой.

— У них оружие, Стас. Кто-то должен продолжать мое дело, я на тебя рассчитываю. Они не убьют меня, поверь.

— Я не смогу. Физически не смогу! — Ноздри Коня раздувались, в глазах полыхал огонь.

Ник рявкнул:

— Я приказываю тебе! Кониченко, твою мать! Включи мозг! Спрячься в шкаф, под стол, слышишь меня? Ты должен жить! Никакого сопротивления, ясно тебе? Обещай.

— Ладно… — Конь потупился.

— Обещай!

— Обещаю.

— Теперь уходи отсюда. Живо!

Хрясь! Входная дверь не выдержала натиска, в коридоре затопали. Хлипкая дверь в приемную вылетела со второго удара, к этому времени Конь скрылся в кабинете. Стараясь сохранять спокойствие, Ник сел за стол и сцепил пальцы.

Безопасники вихрем ворвались в приемную. Двое взяли Ника на прицел, из кабинета, где прятался Конь, донеслось:

— Не двигаться! Руки за голову!

Сердце пропустило несколько ударов. Только бы Конь не геройствовал! Возня, шаги, Люсин протяжный всхлип. Молодец Конь, сдержал обещание.

Выход Сергеева напоминал явление Добра Злу. Шествовал он медленно, заведя руки за спину, полы черного пальто колыхались, а обезьянья рожа выражала крайнюю степень брезгливости. Переступив через дверь, валявшуюся поперек приемной, Сергеев наконец удостоил Ника взглядом.

Ник делал вид, будто ничего не случилось, а мысленно молился, чтобы Реут не позвонил в такой неподходящий момент. Вспомнился Пранов, его лекция с намеками, что нужно всех подозревать. Наверняка Сергеев против Реута.

Осмотревшись, безопасник отряхнул плащ и сказал:

— Как у тебя, Никита, все скверно организовано! И все помощники сразу разбежались. Будь моя воля, я бы таких, как ты, в детском возрасте жизни лишал.

Он взял стул и уселся напротив Ника, их разделял стол. Ник понимал: все, что ему остается, — тянуть время и надеяться, что Реут таки прочтет сообщение.

— Здравствуйте, очень приятно снова вас видеть, — кивнул он Сергееву. — Вы, случайно, не в убойном отделе работали?

Вопрос вывел безопасника из равновесия, безволосые надбровные валики дернулись.

— Не помню, чтобы нам раньше приходилось встречаться. — Он тут же надел маску безразличия, под которой угадывалось торжество. — Я бы на твоем месте не наглел, а честно ответил на вопросы. Хотя бы расскажи, как выкрал у секретчиков личное дело помощницы Реута. И с чьего ведома оставил у себя секретный документ… Вспомнил? В следующий раз подумаешь, где ставить подпись.

— Я не понимаю, о чем вы. Мне предъявлено официальное обвинение?

Сергеев двинул челюстью, но подавил злость:

— Послушай, что я тебе скажу. Зря ты это сделал, теперь могут возникнуть подозрения, что Тимур Аркадьевич тебя опекает. Ты же его подставляешь! И с пацанвой из «Щита» ты просто так работаешь, хотя знаешь, что тебе это запрещено? И водитель Тимура Аркадьевича у тебя по чистой случайности, а Реут, конечно, не имел представления, что ты делаешь, так? Отпираться бессмысленно, — озвучил Сергеев мысли Ника и подался вперед. — Но у тебя есть шанс, и… твои близкие не пострадают, если ты сдашь Реута. Я знаю, что он за всем стоит, а ты — пешка. Вот прямо сейчас звоню Президенту, и ты все рассказываешь. Все равно я располагаю доказательствами. Никита, ты же умный парень, не усугубляй свое и так шаткое положение.

Блеф. Конечно, Сергеев блефует. Но разве это изменит положение? Нет. Пассионариев нельзя убивать, их нужно изолировать. Если Главный узнает, кто пытается начать цепную реакцию, Ника опять упекут в изолят… А если убить себя? Будет не цепная реакция, а что? Взрыв? Люди сойдут с ума?

— Хорошо, — прошептал он, склонив голову. — Звоните. Что я должен сказать?

Безопасник просиял, потер руки:

— Что Реут втянул тебя во всемирный заговор с целью передела власти, у тебя не было выбора. А потом сдашь всех своих сообщников, откроешь правду, и всё.

— То есть сказать правду — все, что от меня требуется? И вы замолвите слово, чтобы меня не отправили в изолят?

Кровь гулко пульсировала в висках.

— Конечно! — Сергеев вытащил мобильник, набрал номер. — Соедините меня с Романом Юрьевичем… Занят? Найдите его, где бы он ни был. У нас ситуация, требующая его срочного вмешательства. Ситуация АД-1… Вы правильно расслышали. АД-1.

Пока искали Главного, Сергеев расхаживал по приемной. «Шакал, — подумал Ник — Наверняка ведь знает, что лижет зад далеко не человеческий, но идет против человечества, против человеческого в себе ради сиюминутной наживы. После нас хоть потоп! Вот кого нужно ставить к стенке в первую очередь!»

Наконец телефон дзенькнул — Сергеев вытянулся по стойке «смирно» и затараторил голосом онлайн-переводчика:

— В результате проведенных мной следственных мероприятий были раскрыты диверсия и попытка заговора. Подозреваемый, Каверин Никита Викторович, сознался и выдал всех соучастников. Целесообразно ваше прибытие в Москву, имеется подозрение, что ситуация АД-1. У меня на руках доказательства вины каждого, в том числе главы саботажников, Реута Тимура Аркадьевича. Передаю Каверину трубку для подтверждения сказанного мной.

Трубка была горячей.

— Ай-я-яй, Никита, — проскрежетал Главный, и от его голоса по спине продрал мороз. — Такой был перспективный парень, мог жить долго-долго и добиться многого. А Тимур Аркадьевич… — Донесся вздох.

— Тут такое дело, — тихо, с расстановкой, проговорил Ник, подстегиваемый злостью. — Сергеев плетет интриги и вынуждает меня оклеветать Реута, чтобы занять его место, все улики…

Мощный удар отбросил Ника от стола, второй сбил с ног. В ушах зазвенело, перед глазами заплясали разноцветные круги. Расплывающийся Сергеев, брызгая слюной, уверял Главного в своей правоте. Коленка одного из охранников давила Нику в позвоночник. Ник заглянул в дуло автомата и оскалился, за что получил очередной пинок под ребра. Только бы Главный не поверил Сергееву, нужно выиграть хотя бы несколько дней! Тогда у Реута будет шанс…

Мир качнулся и потемнел — Ника поставили на ноги. Когда зрение восстановилось, он нос к носу столкнулся с оскалившимся Сергеевым.

— Щенок! Да у меня семья, дети! — разорялся безопасник. — А вы тут понаворотили! Перемен им захотелось, идиотам! Ты был на войне? Нет! А я был! И не допущу, чтобы мои дети побывали в аду! Не допущу!

Больше всего Нику хотелось вытереть обрызганное лицо. Харкнуть в багровую рожу тоже хотелось — авось двинут так, что сознание потеряешь… Не помнить изолята, а проснуться тихим и покорным. Но Ник решил держаться до конца, криво усмехнулся и сказал:

— Шакал, шестерка… Давить таких надо.

Сергеев сжал кулак, потряс им перед лицом Ника, но не ударил. Отвернулся и скомандовал:

— Вколите ему ударную дозу транков — и в изолят. Срочно. Беру ответственность на себя.

* * *

Чиновник улыбался. С каждой фразой Тимура Аркадьевича его улыбка все больше напоминала оскал голодного зомби. Чиновник раньше думал, что он — хозяин жизни. Но ошибался, и Тимур Аркадьевич внятно, доброжелательно объяснил ему это.

Будь ворюга пассионарием, он не сдался бы так легко, но пассионарием бывший мэр Москвы не был. Не был он и москвичом, город не знал и не любил, а столица в ответ не любила его. Такое бывает, Тимур Аркадьевич знал: Москва не только не верит слезам, она ищет возможность сбросить оседлавшего ее зарвавшегося провинциала. Сильный человек удержится в седле, но комфортно ли ему будет?

Слабаком назвать экс-мэра язык не поворачивался. Однако Москва взбрыкнула так, что вылетел Полянкин и приземлился в лужу.

— Сергей Семенович… — Реут посмотрел на часы. — То, что с вами беседую я, — знак доброй воли. И если уж на то пошло, благоволения президента. Давайте еще раз, по порядку: мне нужны все данные о несанкционированных митингах. Когда были, кого задерживали, как работали провокаторы. Все ваши незаконные манипуляции мне должны быть известны. Вы город не удержали, а расхлебывать, как всегда, «Фатуму». Впрочем, вы о нас не знали до сегодняшнего дня.

Полянкин пошел красными пятнами. Отталкивающая у него внешность: морщинистая длинная шея, прямоугольное лицо с обвислыми щеками, глубоко посаженные карие глаза, ежик седых волос. Сидел бы ты, мужик, на малой родине и не знал проблем. Нет, позвали, поставили мэром Москвы — и ты решил, что за личные заслуги. А тебя просто не жалко. Инициативу ты, конечно, зря проявил, не вовремя. Некоторые люди не чувствуют ситуацию.

Тимур Аркадьевич не жалел Сергея Семеновича, ни капли не жалел. Как давным-давно осевший в Москве петербуржец, он нового мэра презирал. И уж точно не по рангу было Тимуру Аркадьевичу давить на Полянкина, лично его допрашивать. Но президент России звонил, просил. Президент понимал, что с назначением Полянкина лопухнулся и даже отставкой ошибку не исправить, и надеялся хотя бы решить проблему в узком кругу, не выносить сор.

Ладно. Иногда можно уважить просьбу марионеточного правителя.

— Тимур Аркадьевич… — медленно начал Полянкин.

В этот момент у Реута зазвонил мобильник. Бывший мэр вздрогнул, как от удара. Тимур Аркадьевич мысленно обозвал себя старым маразматиком, вытащил аппарат из поясного футляра и посмотрел на экран. «Фатум», но не приемная Реута, а чей-то кабинет. Совсем обнаглели. Он сбросил звонок, отключил звук и положил телефон на стол.

— Тимур Аркадьевич, я не понимаю, о чем вы говорите. Все данные по митингам находятся в открытом доступе. Какие провокаторы, помилуйте?..

— Что у вас жена производит? — перебил Реут, которому реверансы надоели. — Тазики? Кружки? Плитку тротуарную? Вы по той плитке ходили зимой? Нет, конечно, вас возят всюду. А люди ноги ломают. Люди падают — и всё сильнее вас не любят. Чувствуете это? Каково жить в атмосфере ненависти и презрения? Приятно?

— Вы свою эзотерику…

Телефон затрясся и мигнул экраном: входящий вызов. Сергей Семенович смотрел на него с ненавистью, как солдат на вошь. Еще бы, такой наглости в кабинете мэра себе никто не позволял. Даже неудобно получается: Реут не планировал унижать Полянкина столь примитивным образом.

Номер был тот же. Тимур Аркадьевич, разозлившись, взял трубку и рявкнул в нее:

— Я занят! Позже!

— Ситуация АД-1! — крикнул смутно знакомый голос. — АД-1!

Тимур Аркадьевич похолодел и тут же забыл о Полянкине. АД-1 — запущена цепная реакция. Об этом никто не должен был знать. Но вот — узнали.

— Что с резонатором?

— В данный момент Сергеев берет штурмом штаб его организации.

Тимур Аркадьевич вскочил, ударившись коленом о стол. Зашипел от боли.

— Главный извещен?

— Так точно, Роман Юрьевич извещен звонком с мобильного Сергеева.

Ай да безопасник, ай да сукин ты сын! Дождался, пока Тимура Аркадьевича не будет на месте, и провернул операцию за спиной. Значит, следил, надеялся через голову прыгнуть на повышение. Успеть бы…

— Отключаюсь. Ведут резонатора, повезут в изолят, машина номер…

Реут запомнил номер, чертыхнулся. Имени этого «крота» он не помнил. В непринятых обнаружился звонок от Каверина и сообщение с просьбой о помощи. Реут бросил рассеянный взгляд на Полянкина:

— Можете быть свободны. Выйдите, пожалуйста. Потом поговорим.

— Но это же… Послушайте, это же мой кабинет! Да кто вы, в конце концов, такой?! Не имеете права! Я…

— Подите прочь, — произнес Реут и посмотрел Сергею Семеновичу в глаза.

Легкий импульс, одна картинка — настолько короткий кадр, что человек не распознаёт его, но подсознание получает информацию и вопит: повинуйся, слушайся, беги, дурак! Полянкин поднялся и вышел деревянной походкой паралитика.

Тимур Аркадьевич позвонил Борзову. Потом набрал Олега и велел в срочном порядке вывезти на дальнюю дачу Лену с Егором — рисковать семьей он не собирался.

Операция началась раньше намеченного.

* * *

Черный микроавтобус скользил по МКАД. Автомобили шарахались в сторону — он пер напролом, наглый и нечувствительный к гудкам и проклятиям. В салоне между двумя охранниками без сознания болтался Каверин. Сергеев на переднем сиденье рядом с водителем разговаривал по телефону:

— Да, готовьте палату, ситуация АД-1. Никому не сообщать, на самом верху — предатель. До связи.

— На Носовихинском пробки, — озадаченно сказал водитель, — может, объедем?

— Там не объедешь. Ничего, растолкаем. Мигалку включи.

Взвыла сирена. Охранники хранили молчание, Сергеев крутил телефон в руках.

После Реутова — Сергеев улыбнулся совпадению — и правда влипли в пробку. Двухполосное шоссе ползло еле-еле мимо старых дач. Мигалка помогала плохо — автолюбителям просто некуда было прижаться, обочины завалило снегом.

— Дачами, — приказал Сергеев, — в объезд.

Водитель включил поворотник. Каверин не шевелился, он крепко спал, но Сергеев нервничал все сильнее — резонатор на заднем сиденье, он опасен даже в бессознательном состоянии. Вокруг пассионариев проявляются все возможные негативные варианты событий.

Микроавтобус свернул на узкую улочку и, подпрыгивая на ухабах, воем разгоняя собак, кошек и зазевавшихся прохожих, рванул в объезд. Водитель знал этот маршрут. Сергеев — тем более.

* * *

Артем Борзов сел в джип рядом с водителем, сухощавым лысым дядькой за пятьдесят, бывшим фэбосом, несмотря на внешность, смертельно опасным. Охрана — стандартные мордовороты — разместилась сзади. Еще две машины бойцов и соратников, фырча двигателями, ждали команды.

— Поехали, — приказал Борзов.

За дверью его коттеджа скреблись и лаяли собаки — их сегодня не взяли покататься. Артем не хотел рисковать близкими существами.

— Прикрытие готово? Нас не остановят? — уточнил он.

— Все готово, Артем Борисович, можете не сомневаться, — проговорил лысый. — Ментов предупредили, информацию прямо нам сольют.

— Где они сейчас?

— На МКАД. Как вы и говорили, движутся к Носовихинскому шоссе. Мы объедем по шоссе Энтузиастов, свернем на Леоновское и перехватим их. Должны успеть.

— Менты могут их задержать?

— Они с «ведерком». Задержат только в крайнем случае.

Борзов кивнул и прикрыл глаза. С девяностых он не участвовал в операциях лично. В переговорах — да, но вооруженные нападения происходили без него. За Тимура Аркадьевича Артем Борзов, не знавший отца, не только убил бы — жизнь отдал. Он не боялся неудачи. Даже не нервничал. Он просто хотел поспать несколько десятков минут — ночью терзала бессонница, казалось, что кто-то зовет, кто-то хочет заполучить его.

Три наглухо тонированных джипа с «блатными» номерами пронеслись по городу, распихивая другие автомобили. Выехали на шоссе Энтузиастов и покатили в сторону Балашихи.

* * *

Дорога оказалась перекопана. Сергеев вышел из микроавтобуса и лично удостоверился, что проехать нельзя. Пришлось разворачиваться и возвращаться на Носовихинское шоссе.

Безопасник нервничал все сильнее. Реальность на стороне пассионария. Мистика, чертовщина, но против фактов не попрешь — такое чувство, что Каверину помогают высшие силы. Впрочем, еще полчаса — и бог, дьявол и матушка-природа забудут про резонатора. Беспомощные идиоты не нужны даже близким. Сергеев свято верил в то, что с Никитой Кавериным лучше перестараться, пусть доживает свой век мирным овощем.

Лишь бы не было войны.

Помоги такие меры делу пацифизма — Сергеев взорвал бы небоскреб «Фатума» со всеми его сотрудниками. И сам бы подорвался. С того момента, как родился сын, Сергеев не мог спокойно думать о войне. Его сын не должен погибнуть под пулями. Его мальчик не должен даже близко узнать этот ужас. А доченька не должна ждать парней с фронта, плакать не должна.

Такие, как Каверин, только мешают. Ничего личного.

Но убивать пассионариев нельзя. На случай ситуации АД-1 разработана подробная инструкция. Именно поэтому Сергеев везет Каверина в изолят. Там помогут.

Откуда ни возьмись нарисовался гаишник, взмахнул жезлом. Сергеева перекосило — каков наглец! Пришлось остановиться, ткнуть щенка носом в корочки, затребовать его имя и фамилию — потом разберемся. Сержант не выглядел ни напуганным, ни разочарованным, будто за ним стояла враждебная Сергееву сила и парень не опасался последствий.

Дачи все тянулись и тянулись, коттеджей здесь, возле вечно шумящего шоссе, не строили. Старые дома стояли еще с тех времен, когда район считался престижным. Деревянные мансарды, окошки с резными наличниками, заснеженные кроны елей и сосен на участках. Здесь было хорошо, пока не отгрохали новые районы Железнодорожного. Здесь было спокойно.

Как спокойна жизнь без пассионариев.

— Вот же, — расстроенно пробормотал водитель, — семь километров от Москвы, а ползти будем час.

— А ты постарайся, — с нажимом посоветовал Сергеев, — чтобы мы доползли быстрее.

* * *

Джипы свернули на Леоновское шоссе. Автолюбители чуяли, что в них — не жирные чиновники, а вооруженные бандиты, и шустро уступали дорогу.

Борзов открыл глаза. До начала операции оставалось совсем немного.

— Они на Носовихе, — отчитался водитель, — обогнать не успеем. Будем брать у места прибытия.

Артему эта идея не понравилась: больница, куда везли друга Тимура Аркадьевича, маскировалась под воинскую часть и наверняка охранялась.

— Раньше надо. Там жилая зона?

— Да, вполне. Прямо у места прибытия — дачи, на некоторых живут круглый год. Граждане могут пострадать…

— Значит, пострадают. Вот что. Мы должны их обогнать и зайти лоб в лоб. Сделаешь?

— Постараюсь. — Водитель улыбнулся. — А давно мы с вами не развлекались, Артем Борисович, не находите? Пожалуй, с тех времен, как Кирпича за жопу взяли.

Артем улыбнулся: Кирпич, прозванный так за феноменальную завистливость и умение «срать кирпичами» в ответ на провокации, был славной победой. О такой и вспомнить приятно перед боем.

Проехали новый микрорайон, потом Северное Кучино и нырнули под мост. Развернулись на светофоре, не обращая внимания на цвет сигнала — от расположенного рядом поста, разинув рты и выпучив глаза, таращились гайцы, — и понеслись к Москве, чтобы выехать на Южную. Над шоссе прошел вертолет, Борзов проводил его взглядом. Им бы данные с воздуха. Успели? Не успели?

Мимо церкви, мимо школы и жилых домов. Вот и дачи, впереди — свалка и лес, если верить карте. Поворот направо — к «воинской части», маленькой, всего-то в один корпус, но кого волнуют мелочи? Джипы остановились на перекрестке, перегородив дорогу. Из машины прикрытия высыпали бойцы. Борзов тоже вышел, размялся. Водитель открыл багажник, и Артем взял в руки свой любимый АК. Неспортивно, зато надежно.

Борзов закурил. Залаяли собаки, раздался возмущенный голос. Вернулся проверявший обстановку боец, сообщил:

— Местного встретил. Спросил. Не подъезжали. Дед на крыльце с утра поддает, воинской частью любуется. Не нравится она ему. Говорит, солдат не видно, только шишки какие-то подъезжают. Всыпьте им, говорит, сынок, а я насладюсь.

Артем прислонился к джипу и глубоко затянулся. Ждать осталось недолго.

* * *

Их встречали. Сергеев выхватил табельный пистолет и выругался: два черных джипа надежно перегородили дорогу.

— Поворачивай назад! — приказал он водителю.

Невысокого носатого типа Сергеев помнил еще по работе в органах — криминальный авторитет Борзов собственной персоной, при нем охранник, тоже личность известная, хладнокровный убийца из отставников. И двенадцать мордоворотов, все с калашами.

Водитель выжал газ, микроавтобус развернулся, но путь к отступлению перекрыл третий джип. Тонированное окно опустилось, высунулось дуло автомата.

Микроавтобус с визгом остановился. В боковое зеркало Сергеев видел, как к нему шагает Борзов, улыбаясь. Его люди вообще, казалось, в сторону безопасника не смотрели.

— Всем оставаться на местах, — приказал Сергеев, распахнул дверцу и вышел.

Снежная каша хлюпнула под ногами. Серое небо смотрело с осуждением, вокруг было тихо, очень тихо. Слева тянулась бетонная стена, впереди виднелся въезд на свалку, справа за голыми кустами торчал кирпичный двухэтажный дом. Поворот к изоляту перекрывала банда Борзова. Не прорваться, понял Сергеев. Зря отпустил бойцов, нужно было, забив на секретность, брать с собой всех — с тремя людьми много не навоюешь.

Артем Борзов жаждал переговоров — иначе положил бы Сергеева и его людей сразу.

Или он боялся попасть в Каверина?

Вот они — связи Реута. Его выкормыши, верные, преданные — повсюду.

— Скажи водителю, чтобы вышел, — скомандовал Борзов. — Попробуете уехать — всех положим. Нам по фиг, ты же знаешь.

— Всех? — удивился Сергеев. — Что, прям всех?

— Ну да. Мне посоветовали, если я не смогу Каверина отбить, мочить всех. А я что? Я — хладнокровный убийца. У мафии чистые руки и холодное сердце. Так что давай сохраним твою жизнь, Сергеев. У тебя же дети, семья. Тебе умирать никак нельзя.

Безопасник сплюнул в снег и пожалел, что отправил штурмовую группу обратно. Остались четверо бойцов, не считая водителя. Махнул водителю — выходи, мол.

— Кстати, привет, — продолжал Борзов, — давно не виделись. Вот уж не думал снова встретиться, ты же уволился. Так что не дури, Сергеев. Выгружай Каверина и уезжай со спокойной душой. Начальство тебе ни слова не скажет, гарантирую. По поводу того, что ты его сюда вез, сами разбирайтесь. А что мы Каверина заберем, так то согласовано. Даже премии не лишат.

Смерть пассионария приведет к страшным результатам. Это даже хуже, чем оставить его в живых. Насильственная гибель — и мировой кризис обеспечен. Война. Дети. Сын под пулями.

— Ну как? Договорились? Ну же, Сергеев, напрягись и подумай. Или ты живешь, или ты умираешь. А весть о твоей смерти я лично твоей жене передам. Как там ее зовут? Зоя, кажется? А сына — Тарасом? И лапочка-дочка Людочка. Какая прелесть.

Сволочь! Слуга пассионария! Безмозглая преступная скотина! И ведь наверняка все знает, все понимает. Но Борзову-то что? Его война не коснется.

Сергеев шагнул к задней дверце, распахнул ее и скомандовал своим людям:

— Вытаскивайте. Передадим этим.

— Как? — удивился сотрудник. — Бандитам?!

— Жить надоело? — Сергеев еле удержался, чтобы не ударить его. — Выполнять. Да. Бандитам. Передадим.

Каверина за руки и за ноги вытащили из машины и понесли к черному джипу.

Борзов отбросил бычок в сторону. Даже стрелять не пришлось. Обидно как-то, право слово.

Глава 5

СОН РАЗУМА

В своем «мерседесе» Тимур Аркадьевич включил мобильник и набрал Силина. Генерал, не здороваясь, спросил:

— Так быстро?

— Ордер готов?

— Да. Когда начинать?

— Десять минут назад, у них резонатор. — Реут, прикрыв трубку рукой, сказал водителю адрес, куда нужно ехать, и продолжил: — Я выезжаю, ты пока готовься.

— У меня накладки… Но ничего. Все будет, как мы договорились… Значит, резонатор у них?

— Да, непредвиденное обстоятельство. Борзов отбивает.

— Понял. Жду.

Гудки.

Реут набрал Тирликаса и Тихонова — они заверили, что все готово. Тихонов даст огневую поддержку, у Тирликаса задача сложнее, он должен прикрыть тыл: вряд ли Главный доверяет Тимуру Аркадьевичу, у старика везде свои люди, да и намечается даже не государственный переворот — свержение тысячелетнего оккупационного режима, после которого человечество, обретшее свободу, сорвется с цепи. А что оно будет делать — кусаться или поджимать хвост, неведомо.

К счастью, дорога была свободна, и черный «мерседес» Тимура Аркадьевича с воем понесся по трассе.

Реут вспомнил свою первую охоту: отец на деревянных самодельных лыжах и пятнадцатилетний Тимур, только получивший в подарок ружье — неудобное, одноствольное, его вскоре пришлось продать. Ощущения от той охоты законсервировались больше, чем на век, а теперь проснулись. Тимур Аркадьевич, юный и легкий, шел по свежему волчьему следу. Один на один с хитрым хищником. Кровь пульсирует в висках, ладони потеют, окружающий мир делается размытым и неважным. Остаются звуки и свежие следы на снегу.

Бежать, действовать! Он чувствовал, как по телу циркулируют горячие токи, наполняют его силой и уверенностью. Тесно в машине. Тесно и душно. Взять автомат — и на передовую, нырнуть в ярость азарта, отринуть страх.

Страх — инстинкт, уводящий с линии огня, а ведь даже его забыл Тимур Аркадьевич! А теперь… Как же здорово бояться, ненавидеть и желать! Умыться кровью врага, сомкнуть челюсти на сонной артерии…

Вдох. Выдох. Реут взял себя в руки. Спящий вулкан пробудился, готовый извергнуться и смести все на своем пути. Что не сжечь лавой — засыпать раскаленным пеплом.

— Тимур Аркадьевич, — позвал водитель. — Мы на месте.

Встрепенувшись, Реут понял, что уже давно приехали и машина стоит под массивным квадратным зданием, игнорируя знак и табличку: «Парковка только для автомобилей сотрудников ФСБ».

Силин ждал недалеко от входа, рядом скучали два вооруженных бойца в камуфляже. Реут в сопровождении молчаливого водителя-охранника вышел навстречу. Завидев его, Силин из грозного начальника превратился в мальчишку Саню — плечистого добряка, который вечно таскал домой бездомных котят и выхаживал покалеченных животных, защищал от хулиганов девчонок. С подачи «Фатума» Саня, побеждавший врагов не руками, а белозубой улыбкой, мутировал в генерала Силина, отправляющего людей на тот свет щелчком пальцев. Теперь он сам готов умереть. Тимур Аркадьевич не скрывал, что вероятность победы — пятьдесят на пятьдесят.

— Вы как, со мной поедете или своим ходом? — спросил сосредоточенный Силин.

— С тобой. Я должен быть там и видеть Хозяев своими глазами.

Реут отпустил водителя. Расположились на заднем сиденье бронированного микроавтобуса. Машина тронулась, за ней сорвались с места еще две такие же с сиренами и гербом ФСБ.

— Я дал команду, действовать будет подразделение «А», обвинение Белову, как и условились, терроризм, — отчитался Силин. — Люди у нас на юго-западе, их и задействовали, они будут ждать на Можайском шоссе.

— Резонатора, скорее всего, повезут в изолят, — поделился Реут. — Часа два его жизни ничего не будет угрожать, им занимается Борзов со своими ребятами. Ты бы позвонил кому нужно, чтобы ему не препятствовали.

Силин внял и дал своим людям инструкции. Из его разговора Тимур Аркадьевич понял, что проблем не будет.

На въезде на Кутузовский проспект кортеж встал: то ли авария, то ли дорогу перекрыли в связи с массовыми беспорядками. Силин длинно и многоэтажно выругался и принялся звонить, выяснять, что же приключилось.

Тимур Аркадьевич с трудом сдерживал ярость. Несколько часов назад его КП дестабилизировался и начал расти. Реут вернул свое «я» и вновь ощутил себя молодым. Цепная реакция началась, понеслась лавиной, сметая запрещающие знаки. Миллионы граждан по всему миру почувствовали приток сил, ими овладела жажда деятельности. Но далеко не все способны направить энергию в нужное русло.

— Нам бы до Триумфальной арки доползти, — проговорил водитель. — А там по выделенной полосе.

Красный от злости Силин сверкал глазами, орал в телефон и грозился всех пострелять к чертям, если «через пять минут не будет чисто». Переведя дух, он зыркнул на Реута и улыбнулся:

— Перекрыли движение — кто-то протестует. Обещали исправить.

Угрозы Силина подействовали: вскоре поток автомобилей тронулся, через полчаса фэбосы рванули на юго-запад.

За МКАД поперек шоссе стоял БТР, подле ждали двое сотрудников органов в камуфляже, блестящих шлемах, с автоматами, чуть дальше вытянулась колонна: еще два БТР и штук восемь микроавтобусов. Кортеж сбавил скорость, сосредоточенный Силин извинился перед Реутом и понесся к подчиненным. Когда он вернулся, бойцы, курившие на улице, расселись по местам и колонна тронулась за микроавтобусом Силина.

Реут указал на БТР:

— Эти и к вечеру туда не доползут.

— Они приедут позже, — утешил Силин и скомандовал водителю. — Жми на газ, мы спешим.

На место прибыли через час десять минут, за это время колонна перестроилась: машина с командованием спряталась в середине, а в авангард выставили одну из штурмовых групп.

Реут переоделся в черную фээсбэшную форму, нацепил бронник и вытребовал автомат — мало ли, какие сюрпризы готовит встреча с Хозяевами.

Чтобы не отсвечивать, на захват КПП отправили первую и вторую штурмовые группы. Первый микроавтобус должен был подъехать к пропускному пункту и предъявить ордер на обыск объекта, снайперы — снять охранников при попытке сопротивления. На камерах был свой человек, так что большую часть территории Хозяев планировалось проехать без боя.

А потом — пара минут, и объект взят. Если, конечно, у Хозяев нет туза в рукаве. Секретное оружие и всемогущество Хозяев Тимур Аркадьевич считал научной фантастикой, ему нравилось думать, что Хозяева — горстка давным-давно осевших на Земле существ, лишенных связи с соплеменниками. С неба не опустится летающая тарелка, потому что пришельцы здесь оказались случайно и больше никого не пускают.

Очень нравилось так думать, но не получалось. Потому что если все это не так и за Хозяевами стоит какая-нибудь метагалактическая цивилизация, Тимур Аркадьевич умрет.

В крови бурлил адреналин. Силин, красный как вареный рак, грыз ноготь. Наконец по внутренней связи сообщили, что операция прошла успешно. Генерал отдал приказ, и колонна тронулась.

На миг Тимур Аркадьевич увидел бойцов — молодых плечистых мужчин, сосредоточенных и немного напуганных. Для некоторых из них это боевое крещение. Они пытались шутить и прятать страх, а получив приказ, принялись натягивать шлемы…

Потом поступил звонок от Борзова — резонатор, Каверин, в безопасности.

За окном мелькнул КПП — трещинами пошли простреленные стекла. Рядом с открытыми воротами охранник, раскинув руки, уткнулся лицом в красный снег.

Цель находилась в тайной части имения, за вторым периметром, в бункере.

Второй КПП охранялся надежнее, его так просто не взять. Машина, где ехал Тимур Аркадьевич, перестроилась в конец колонны.

Впереди бахнуло. Застрочил автомат. Что там происходило, Реут не знал, видел лишь облачко дыма, поднимающееся над трехметровым забором с колючей проволокой. Из микроавтобусов слаженно, друг за другом, высыпали бойцы и рассредоточились. Похоже, первые машины остались укомплектованными и рванули вперед, тараня покореженные взрывом ворота.

Бахнуло второй раз, огрызнулся автомат, захлопали винтовки. Игнорируя опасность, Реут выскочил из машины. Достаточно он сидел и ждал, как кот, караулящий мышь у покинутой норы. Время пришло.

Ветер хлестнул по щекам, запахло дымом и порохом. Силин с воплями выскочил следом, выстрелил назад, в сторону бани. Реут обернулся, рухнул в снег и прицелился. Появилась голова одного из защитников крепости — Реут нажал на спусковой крючок. Промазал. Сюда бы снайперку!

Охранник решил не рисковать и больше не высовывался. Бой заканчивался не в пользу Хозяев. Вскоре большинство фээсбэшников запрыгнули в микроавтобусы.

— Тимур Аркадьевич, вернитесь в машину! — крикнул Силин.

Реут послушался.

Миновали покореженные ворота, Тимур Аркадьевич заметил трещину в заборе и улыбнулся. Четверо охранников лежали лицами в снег, фээсбэшники надевали на них наручники и махали проезжающей машине — быстрее, мол. Блокпост взят. Остались уличные бои, самые коварные. Реут прикинул, блокировали ли вертолетную площадку, но спрашивать не стал: Силин — профессионал, он лучше знает, что делать.

Вот сейчас, взметнув снег, вырвется из-под земли неуязвимая для РПГ лазерная пушка… Или раскроются створки подземного космодрома и взмоет ввысь блестящий металлом диск… Или полезут броненосные твари, клацая челюстями и перемалывая спецназовцев.

Но ничего подобного: под прикрытием бойцов колонна медленно и неумолимо катила к бункеру, не встречая сопротивления. Реут не верил, что операция пройдет так гладко. Может, Главный уже покинул бункер? Наверняка ведь есть подземные ходы. Заминировал здание и спасся бегством. Через пару минут машины подъедут, и их сметет взрывом.

Но Силин был не дурак: микроавтобусы остановились, снайперы заняли боевые посты, и в дело пошел спецназ. Приятно смотреть на совершенную организацию штурма!

Стоящий впереди микроавтобус резко сдал назад, протаранив машину Силина. Тимура Аркадьевича припечатало к сиденью. Водитель заблажил, вцепился в дверцу микроавтобуса и принялся ее трясти, мотая головой и разбрызгивая слюни. Силин заорал, но ему никто не ответил.

С улицы донеслись вой, визг, стоны. Застрочил автомат, кто-то завизжал так, что волосы Тимура Аркадьевича встали дыбом. В молодости, когда он вкалывал на заводе, так вопил рабочий, облитый расплавленным металлом.

Мимо машины на четвереньках, повизгивая, пронесся спецназовец. Автомат хлопал его по заду. А впереди творилось невообразимое: с диким воем один из бойцов строчил очередями по невидимым мишеням. Когда кончились патроны, он, схватившись за голову, попятился к забору. Рот бойца искривила плаксивая гримаса, слюни повисли вожжой.

Грохнуло — Реут присел, инстинктивно защищая голову. Стоявший впереди микроавтобус подпрыгнул и опрокинулся на бок. Стреляли из РПГ.

Вывалился красномордый Силин, завертел головой и пролопотал растерянно:

— Это ведь наши стреляют — по своим. Они с ума посходили, что ли?

— Пока мы нормальны, не все потеряно, — проговорил Реут. — Прикрывай — и вперед. Гранаты бери все. Пригодятся. И взрывчатка понадобится. Есть, надеюсь?

— Обижаете, Тимур Аркадьевич. — Силин сунулся в машину, перекинул через плечо сумку и протянул пару гранат Реуту. — На штурм?

Перед ними сцепились двое. Победитель выдавливал поверженному глаза. Жертва голосила и лупила рукой по снегу. Уцелевший микроавтобус сдал назад, но его остановила брошенная граната. Грянул взрыв. Из охваченной пламенем машины выскочили спецназовцы и побежали к воротам. Прихрамывающий боец отстал, снял шлем и запустил в товарищей. А потом сел и закрыл лицо руками.

К бункеру Реут и Силин двигались короткими перебежками, прикрывая друг друга. Спецназовцы утратили не только разум, но и способность анализировать ситуацию. Некоторые из них сделались агрессивными, сейчас они истребляли друг друга, остальные только защищались.

Силин сопел и шевелил губами — то ли молился, то ли песню пел. Распаленный запахом крови, словно берсерк, рвался в бой. Перебежка, перекат, упасть, прицелиться, выстрелить. Он метил в ноги недавним подчиненным, надеясь, что позже бойцы очухаются. Тимур Аркадьевич бил на поражение.

Возле бункера никого не было. Похоже, чем ближе к нему находились бойцы, тем сильнее их «накрывало».

— Интересно, почему на нас не действует? — спросил Силин, прижимаясь к стене бункера и вытирая пот.

— Нас ломали, мы с ними слишком долго существовали бок о бок — видимо, иммунитет.

— Дальше что? — уронил Силин обреченно. — Двери здесь, надеюсь, не как в хранилище банка, прямой наводкой бить не надо? Тротиловой шашки хватит?

— Уровень защиты первый, максимум второй.

Силин кивнул:

— Отлично.

Бункер напоминал бетонный ангар, утопленный в снегу, — двадцать метров в длину, в ширину не больше десяти. Единственный известный Реуту вход — на восточной стороне.

Как и предполагалось, дверь — небольшая, выкрашенная в серый — была заперта. Силин вздохнул, снял сумку и вытащил коробку с зарядом, воткнул капсюль, отмотал огнепроводной шнур и попятился, Тимур Аркадьевич — следом.

Когда укрылись за бетонной, закругляющейся кверху стеной, Силин поджег шнур и заткнул уши. Реут последовал его примеру. По шнуру пополз огонек.

Грохнуло так, что земля вздрогнула.

Дверь с петель не сорвало, но разворотило и прогнуло внутрь бункера. Реут, не выпуская из рук автомат, полез в пролом, Силин — следом.

В мрачном, скудно обставленном помещении, где Главный обычно проводил приемы, светилась тусклая синеватая лампочка. Реут напрягся, не обнаружив контуженых нелюдей. Тихо. Пусто. Где же они, черт побери?!

— Наверное, их здесь нет, — предположил Силин. — Очень уж все просто.

— А пси-атаку кто, по-твоему, проводит? Если не хочешь идти — оставайся. Я должен увидеть их логово и убедиться.

— Как в фантастическом фильме, — пожал плечами Силин и бесшумно, на цыпочках, направился к двери. — Не нравится мне это. Заманивают нас.

Реут приложил палец к губам. Протянул руку к двери, Силин встал за спиной. Толчок — не заперта.

Прижаться к стене. Выглянуть. Метнуться назад.

— Никого? — удивился Силин.

Тимур Аркадьевич помотал головой, снова выглянул — в лицо дохнуло влажным теплом. Они оказались в оранжерее. Зеркальные стены и потолок, повсюду буйствует зелень. Свешиваются веера пальмовых листьев, изгибаются увитые лианами стволы, капли воды дрожат на сочной траве. Журчит искусственный ручей, кишащий яркими рыбешками.

— Обалдеть, — прошептал Силин. Стволом автомата отодвинул лист и шагнул вперед.

Что-то с треском и скрежетом метнулось из-под ног, он шарахнулся и дал очередь вверх. Посыпались осколки битых зеркал.

Вцепившись в пальмовый лист, вниз головой раскачивался красно-зеленый попугай и истошно орал, ему вторил другой.

— Тьфу, сволочь! — Силин сплюнул под ноги и расхохотался. Склонился, чтобы вытряхнуть из волос осколки, и Реут заметил красные капли, капающие на траву.

— Порезался? — поинтересовался он.

Силин обернулся: из обеих его ноздрей струилась кровь, пятная камуфляж. Реут автоматически коснулся своих губ, Силин повторил его движение и размазал кровь по лицу. Глянул на руку и поморщился:

— Башка раскалывается… Вы не слышите звон? Ч-черт! — Он сжал виски.

— Как давно началось? — спросил Реут, оглядываясь.

— Вот только что…

— Поэтому тут нет охраны — не нужна она. Ступай, Саня, назад, дальше ты не пройдешь. Жди меня час. Не вернусь — связывайся с Тирликасом, пусть шарахнут по бункеру и сровняют его с землей.

— А вы?

— Иди, Саня. И побыстрее.

Силин попытался его остановить, но Реут вывернулся, ступил в ручеек с рыбками, направился дальше по оранжерее, обрывая по пути листья и обламывая ветви.

Под ногами хрустели осколки зеркал, в ботинке хлюпало, пот катился градом. Еще одна незапертая дверь — и полукруглая комната. В середине массивный стол, окруженный стульями-тронами, на стенах несколько экранов. Никого. Тимур Аркадьевич сжал автомат.

Один из экранов затрещал, и появилось изображение пожилого мужчины в белом халате, с волосами, зачесанными на лысину. Он заглядывал в самую душу и псевдонаучно рассказывал о ноосфере, приплетал закон сохранения энергии, поминал чудовищ, порожденных сном разума.

Реут не слушал, он осматривал комнату в поисках скрытых камер и был уверен, что Хозяева знают и о погроме, и о том, что он здесь. А еще он ощущал их присутствие — липкое, назойливое. Он был уверен: Хозяева пытаются завладеть его разумом. Подчинить. Обезволить. Зачем? Почему не убили сразу?

…пронзительная синь небес, и солнце не режет глаза. Ветер играет волосами, щекочет кожу. Ребенок гукает и улыбается. Катится повозка. Тянет за собой белый шлейф выпущенная ракета. Тучи нанизаны на небоскребы. По артериям дорог толчками — машины. Пульс города. Тысячи людей. Сердца стучат в унисон. Колос пшеницы. Котенок пьет из миски. Тетрадь в клетку, корявые буквы. Красная кнопка и рычаг. Опустить. Рука тянется к иконе. Отбивают ритм станки…

…Коснуться. Ощутить. Проникнуть. Слиться…

Извергается вулкан, и лава льется по склонам. Выпученные глаза, раскрытые рты. Лава — люди, он — вулкан.

— Положи оружие, никто не причинит тебе вред, — льется из динамиков голос.

Тимур Аркадьевич мотнул головой, избавляясь от наваждения, и прицелился в Главного, рассевшегося на стуле.

— Тима, погоди. — Главный поднял руки. — Послушай, а потом делай что хочешь… Подожди… Не стреляй. Я — человек, такой же, как и ты, в моих венах кровь, смотри. — Белов полоснул по запястью тонким лезвием, зажатым между пальцами, и тряхнул рукой, разбрызгивая кровь. — Нет Хозяев в том виде, в каком ты их представляешь. Сон разума порождает чудовищ. Проследи историю человечества: сколько мы существуем, столько и придумываем себе Хозяев, чтобы они решали за нас. И за это платим кто счастьем, кто жизнью. Человек рожден рабом. Дай ему свободу — и что он сделает?..

Как странно: Главный говорит его мыслями, убеждает в том, что и так известно. Белов продолжил:

— Тима, все, что я говорил тебе, — правда. Никаких инопланетян нет! Есть то, что эзотерики называют эгрегором, мысль материальна, она не исчезает. Тысячи одинаковых мыслей сливаются, как когда-то сливались сложные органические молекулы, в некое подобие ментальной сущности. Люди ее породили, и она пытается их подчинить. Она ими питается!

Реут сел, опустошенный. Да, он слышал это раньше, но будучи атеистом, не верил в то, что нельзя потрогать. Закрытые исследовательские центры «Фатума» работали, искали некую субстанцию, но результата не было, и Реут думал, что это — для отвода глаз. Он даже не дочитал книжку про эгрегоры, посчитав, что она написана психом.

Получается, что если миллионы верят в одно и то же, хотят одного и того же, то их желания, слитые воедино, оживают. А чего хочет большинство? Тимур Аркадьевич передернул плечами: смерти соседа, крови и слез… Столетие за столетием люди вскармливали эту тварь…

— Прошу, Тима… У тебя хватит сил удержать это, оно безмозглое, главное — прикормить. Его нельзя уничтожить, но можно обуздать. Чтобы удерживать, мы и работаем, а Каверин молод и глуп, оно сольется с ним и прольется кровь, много крови. Пассионарии — не более чем проводники. Каверин перестанет быть собой, сделается просто проводником чужих желаний, потеряет человеческое, но будет думать, что остался прежним. Не будет свободы. Никогда не будет свободы!!! Ее способны принять немногие, такие, как мы. Остальные придумают нового Хозяина, новый эгрегор! И всё. Будет только хуже!

Белесые глаза Главного лихорадочно блестели, щеки подергивались, пальцы сжимались-разжимались. Он больше не пугал. Пугало другое — Реут ему верил. И чем больше верил, тем страшнее ему становилось.

— Я не могу больше, Тима. Сложно, все равно что водить тигра на поводке, оно вырывается, а я уже слаб. Мы создавали вас, закаляли страданиями, меняли плюс на минус, чтобы потом передать вам поводок. — Главный захрипел. — Попытайся… обуздать.

Реут вздрогнул под обрушившимся потоком.

…Ветер гонит по пшеничному полю золотистые волны — колышется толпа на площади. Катится комбайн, и колосья исчезают в его чреве. Катится по беснующейся толпе, пожиная урожай. Под пальцами — рычаги. Руки движутся помимо воли. Они делают так, как хочет комбайн.

Остановить!!!

Люди хотят не свободы — хлеба, замешанного на крови. Слишком сильно хотят, сами прыгают во вращающуюся смерть…

Толчок.

Реут очнулся на коленях. Рядом, закатив глаза, лежал Главный — человек, который держал под контролем бога войны, порожденного самими же людьми. Еле хватило сил, чтобы проверить пульс на аорте Главного. Мертв. Реут жил так долго, чтобы научиться хладнокровно удерживать тварь в узде. И не смог…

Срочно надо позвонить Каверину! Тимур Аркадьевич вынул телефон, выругался: связи нет. В голове пусто и звонко. Добрести до выхода!

По скользящим осколкам, вдоль качающихся листьев — на улицу. Оттолкнуть обеспокоенного Силина. Непослушными пальцами нажать на кнопку вызова. Гудки… гудки…

* * *

Стас Кониченко развил бурную деятельность: велел всем вернуться в штаб. На весь Интернет прокричал, что злодеи из «Фатума» забрали Никиту Викторовича Каверина. Выложил в Сеть снятые с камер слежения ролики.

Митинги продолжались, и ответ напрашивался сам собой: нужно поднимать людей.

Копии всех документов, переданных Стасу Кавериным, Конь разослал по новостным агентствам. И занялся организацией акции протеста. Приехавший Михаил Батышев горел негодованием, вдвоем со Стасом они придумали требования: свободу политическому заключенному Каверину, марионеточное правительство — на мыло, руководство «Фатума» — под суд, президента и премьера — на лесоповал. Лозунги здорово попахивали революцией, но Коню до этого дела не было, а бывшему «левому» Михаилу — и подавно.

Стас кинул клич в социальных сетях.

Никита Викторович, конечно, был бы против. Но Никиту Викторовича увезли, и священная обязанность «Щита» — защитить своего лидера.

Вскоре желающих поучаствовать в несанкционированном шествии было уже тридцать тысяч. Конь понимал, что реально придет еще больше: волна бунта захватит всех. Правда, напряжение, висевшее в воздухе последние дни, ослабло, будто кто-то отпустил поводок.

Стаса это не удивило. Нельзя постоянно трястись от избытка энергии, требуется перерыв. Уже закончив приготовления и назначив время и место, он вспомнил, что у Каверина дома мама и братишка, и неплохо было бы их навестить, проследить, чтобы школьник не сунулся в центр.

Оставив штаб на Михаила, Стас поехал на «Парк Победы».

* * *

Старик умер. Я отпустил старика. Я хочу другого человека. Старик рассказывал про меня не очень вкусному человеку. Я слушал. Я много ел вчера, мои силы выросли.

Смута, война — люблю. Кровь — люблю. Крики — люблю. Тихую смерть в постели — не люблю.

Вчера было как мне нравится. Люди бежали, в людей стреляли, люди падали, и другие наступали на них. Я смотрю по сторонам. Сегодня будет не хуже. Я ликую, тянусь ко всем сразу, глажу, а потом отпускаю. Мне нужно сконцентрироваться. Мне нужно стать маленьким.

Я вижу своего человека. Человек в машине. Человек спит не сам. Человека заставили. Я радуюсь. Сейчас я помогу человеку. Он теплый. Он — мой. Я — его. Я тянусь к человеку, я уменьшаюсь, я оборачиваюсь вокруг него, я закрываю его, я забираю его сон.

Сон — плохой.

Человек — хороший.

Я люблю своего человека. Он вкусный. Я дышу им. Человек просыпается. Человек не видит меня. Человек пока не во мне. Человек со мной.

Счастье. Восторг. Полет.

Я лечу, я бью крыльями. Некоторые видят мои крылья. Я вижу машину сверху. В ней — мой человек. Он говорит другим, не моим, но через него — моим, людям:

— Где я? — Голос у человека хриплый. — Что со мной? Кто вы?

— Меня зовут Артем Борисович Борзов. Я друг Тимура Аркадьевича. Вы в безопасности, Никита Викторович, мы едем ко мне домой. Рад, что вы проснулись, я уже собрался искать врача.

— Зачем врача? Я великолепно себя чувствую.

Радуюсь. Человек почувствовал меня. Выше, еще выше. Голоса стихают. Шум стихает. Я вижу весь мир. Он маленький — и большой. Он тянется ко мне через моего человека. Я могу взять его. У меня нет рук. Я могу обнять его. Я могу есть много. Мне вкусно. Мне будет еще лучше. Я становлюсь глазами всех своих людей.

Они вздрагивают, почувствовав меня.

* * *

Японка проснулась в изоляторе, села, спустив ноги с койки. На девушке была голубая пижама. Девушка удивленно рассматривала ее. Потом принялась разглядывать камеру.

Зашел врач — девушка смутно помнила его.

Она даже знала, где находится — в изоляте. И жалела, что не смогла оборвать свою жизнь по примеру Директора Танаки. Врач вежливо поздоровался и обратился к ней с вопросами о самочувствии. Девушка удивилась — она не должна была больше осознавать себя. Но осознавала.

— Мы применили новую методику, — сказал врач. — Вы больше не представляете опасности для общества.

Рука девушки метнулась к голове. Черных, густых волос больше не было. Ее обрили, и голову закрывала повязка. Девушке показалось, что вместе с шевелюрой она утратила часть своей личности. Она стала другой. Слабой. Одинокой. Обычной.

Ничего не отвечая, девушка посмотрела на врача.

Его улыбка потухла. Врач отвел взгляд.

* * *

Толстый голый мужчина сидел перед компьютером и, подергивая правой ногой, просматривал графики. Он играл на бирже и жил этим. Сегодня должен быть удачный день.

Нога застыла. Мужчина задышал часто, шумно, как вытянутый на берег сом. Капля пота сорвалась с носа — дома было жарко. Мужчина еще раз посмотрел на график. Потянулся и выключил монитор. Встал из-за стола; брюхо свесилось, фартуком закрыв срам.

Как же так?

Мужчина схватил телефон и позвонил другу, Джакобу. Джакоб умный, в колледже был первым по математике. Джакоб объяснит, что происходит.

— Что нам делать?! — заорал толстяк, как только друг ответил. — Что нам, мать их, делать?!

— Стреляться, — спокойно, с легким русским акцентом ответил Джакоб. — Экономика накрылась. Мировая экономика накрылась.

Толстяк запустил телефоном в стену, с силой пнул кресло. Не может быть. Сегодня он собирался сделать Мэрил предложение. Сегодня он должен был получить деньги. Как же так? Он разорен, разорен!

Пусть Джакоб стреляется. Он — русский. У него родители в Израиле. Русские — все дурные. А он не покончит с собой.

Пыхтя от натуги и негодования, толстяк оделся, сунул ноги в туфли и отправился в центр города — требовать компенсации у правительства. Он чувствовал, что поступает правильно, что сотни обманутых граждан, тысячи обманутых граждан Соединенных Штатов Америки спешат на митинг. И его место там.

* * *

Я вижу. Люди собираются вместе. Люди идут ко мне. Я тянусь к ним. Я беру у них силу. Мой человек — за ним я слежу отдельно — спорит с другими.

Я играю всеми людьми, но один может быть моим хозяином. Я дам ему долгую жизнь и много сил — заберу у других. Я кормил старика, Главного, он был со мной много лет, но потом не смог удерживать меня. Тогда я ушел, и старик умер — не так, как мне нравится.

— Мне нужно быть в центре, — говорит мой человек. — Поймите, Артем Борисович, я совершенно нормально себя чувствую.

— Тимур Аркадьевич, однако, приказал доставить вас в безопасное место. А я всегда слушаюсь Тимура Аркадьевича.

Мой человек замолкает. Водитель включает радио. Мой человек слушает, я слушаю вместе с ним и сразу вижу. Я сегодня в силе. Я могу видеть все. Это вкусно. Мне нравится.

— …падения фондовых рынков. По всему миру прокатилась волна беспорядков, — говорит радио, — и вооруженных конфликтов. Напряженной остается обстановка в Персидском заливе.

Я вижу их! Я вижу корабли и самолеты! В них люди, они тянутся ко мне, ждут меня. Но я не могу прямо к ним. Я рядом со своим человеком, жду, когда он будет готов.

— …новый конфликт в секторе Газа, — говорит радио.

Я вижу пустыню. Я хорошо знаю это место, как и прошлое. Я часто там. Мне там вкусно. Там много стреляют, это приятно.

— …беспорядки на Кипре, — говорит радио.

Там я тоже часто. Я часто много где. Радио называет места. Я поглядываю туда. Я вижу то, что радио говорит. Индия. Пакистан. Иран. Корея. Еще Корея, другая, и много китайцев. Китай я люблю. Они злятся друг на друга. Я присматриваюсь. Они хотят взорвать большую бомбу. Я помню большую бомбу в Японии. Было очень вкусно. Было много силы. Был хороший человек, не мой — старик не пускал, — но хороший. Хотел его себе, но не смог. Здесь. В России. В Москве. С усами. До сих пор вспоминаю — вкусный. Был бы мой, со мной, жил бы долго, как старик. Но старик меня держал и мало кормил.

Грустно. Я грущу, я становлюсь меньше. Немного подкрепляюсь. Еще немного. Когда мой человек будет готов, будет много вкусной еды. Это я знаю. Я радуюсь снова.

— …президент России отправил правительство в отставку, — удивляется радио.

Глупое радио. Я знаю. Я вижу. Президент — маленький, невкусный. Пожевать и выплюнуть. От любви падаю вниз, в машину, обнимаю со всех сторон своего человека.

— Стихийный митинг на Манежной площади набирает силу, — говорит радио специально для моего человека. — Тысячи людей вышли на улицы Москвы. Несмотря на объявленное чрезвычайное положение, войска не предпринимают никаких действий.

Мой человек слушает. Я его глажу со всех сторон. Я с ним делюсь. Совсем делюсь. Будет сильный. Будет смелый. Самый-самый. Будет моим, будет мной, я буду в нем, буду с ним. Я рядышком, мой человек.

Он чувствует. Он говорит:

— При всем уважении к Тимуру Аркадьевичу, Артем Борисович, мне нужно на Манежную площадь. Понимаете? Я хорошо себя чувствую, я великолепно себя чувствую. Артем Борисович, там мои люди. Там сейчас мои студенты из «Щита». Я должен быть с ними.

Я чуть-чуть помогаю. Еще помогаю. Ну, послушай моего человека! Этот, который Борзов, тоже почти мой. Только не совсем мой. Он кормит другого, другой ему помогает, но сейчас другой знает — мой человек и его не оставит без пищи. Никого не оставит. Будет много войны, много смерти, много нового, вкусного! И надежды — и третий другой это знает. Мы все знаем. И мне разрешают. И я еще ближе к своему человеку.

Ему нужно туда, к людям. Там мы сможем быть вместе. Там мой человек примет меня.

— Хорошо, — говорит Борзов. — Как скажете, Никита Викторович. Поехали в центр.

Я смотрю на Москву.

* * *

Ник заставил Борзова послушаться — это оказалось легко, будто некто помог Нику. Он замечательно себя чувствовал, и только потребность быть в гуще событий не давала расслабиться и насладиться притоком сил.

Мысли пульсировали — отчетливые, рваные, кровожадные. Связаться со «Щитом». Собрать своих людей. Выйти к ним и подтолкнуть — как только что подтолкнул в правильную сторону Борзова.

Пора брать власть в свои руки. Убить предателей, окунуть руки по локоть в кровь.

Ник позвонил Стасу, и тот сказал, что уже все организовал, что люди идут к Манежной. Вчерашняя бойня не смутила их и не остановила, каждый горел жаждой мщения, и Нику это нравилось. Он велел Коню организовать выступление: нужны сцена, охрана, громкоговоритель. Ник знал, что так надо, ему нашептывала его собственная судьба.

Обеспокоенный Борзов повернулся к нему:

— Никита Викторович, нужно связаться с Тимуром Аркадьевичем.

Это еще зачем? Реут — в прошлом, добровольный помощник, пивший из того же источника. Реут не хотел государственного переворота, все пел о людях и человеческом. Ник сейчас мог только смеяться над высокодуховным бредом Тимура Аркадьевича.

Смута, война, конец цивилизации — нет другого способа встряхнуть этот мир.

— Нет. — Ник заглянул Борзову в глаза. — Не нужно. Ничего не нужно. У вас есть вооруженные люди? Мне понадобится охрана, я собираюсь выйти к людям.

Борзов медленно кивнул и занялся делом: надо было организовать безопасность Каверина.

* * *

Мама ушла куда-то, и Лешка сразу рванул смотреть, как оно, когда историю делают. Он бы, может, и не пошел — очень уж на выхах Ник орал и все такое, да и стремно, вчера было еще ничего, а сегодня такие толпы, вдруг затопчут. Но позвонил друг Вадька и рассказал, что «Щит» собирает людей в центре. Типа сказать правительству, что все не правы, потому что вчера много людей погибло. А сегодня такого не будет — войска на стороне Каверина (тут Лешка удивился и возгордился), и вообще это мирное шествие.

Было страшно и щекотно в животе.

Мальчишки на метро доехали до Тверской, вышли и двинули вниз, к Кремлю. Туда же текла людская река. Лешка первый раз в жизни видел такое. Страх исчез, осталась чистая радость, радость принадлежности, общности. Будто кто-то большой и теплый смотрел сверху на людей, обещая помочь и защитить. Слева и справа выкрикивали лозунги, полицейские никого не лупили. Лешке дела не было до политики. Он закрыл лицо шарфом — видел по телику, что так надо делать, — и натянул шапку по самый нос.

Какая-то тетка заметила мальчишек, напустилась на них:

— Вы что тут делаете?! Родители знают?! Ну-ка идите домой!

Лешка рванул от тетки, юркнул между другими митингующими и потерял Вадьку из вида. Заозирался, но друг будто сквозь землю провалился. Лешка пытался ему позвонить, но связи не было. Тут же захотелось на все плюнуть и быстро смотаться, закрыться в комнате, залезть под одеяло и носа не высовывать. А Вадьке потом сказать, что у Кремля был и все видел. Тем более Вадька наверняка сам уже домой смылся.

Но пристальный взгляд отовсюду стал сильней и теплей, и Лешка понял: он не один. Вокруг, вместе с ним — правильные люди, они идут в ту же сторону. И вообще, все будет хорошо. Поэтому Лешка не повернул обратно и не кинулся к метро, а продолжил путь.

Чем ближе к Кремлю, тем теснее становилось в толпе, Лешку толкали, и оказалось, что взрослые все-таки намного выше и тяжелей, чем он привык думать.

Лешка терпел. Подумаешь, получил локтем под ребра. Не велика беда. Зато он делает то, что хочет. А не то, что мама сказала. Взрослые в большинстве своем ничего не делают, а он не боится. В общем, молодец. Где-то там, в самой гуще, должен быть Ник, он в политике сечет и этим занимается. Он тоже молодец.

Мысли были примитивные. Лешка тряхнул головой, чтобы сосредоточиться, и окунулся в звенящую от напряжения пустоту. Похоже, вокруг почувствовали то же самое, по крайней мере толпа вздохнула слаженно, как один человек. Выдохнула. И побежала.

Лешка не видел, что там происходит, позади, откуда напирают и напирают люди. Не знал, что отдельный полк полиции остался на стороне властей и то ли с перепугу, то ли по злому умыслу ударил по людям водометами. В спину.

Толпа хлынула вперед. Сначала Лешку сплющило, потом приподняло и потащило вперед. Запрокинув голову, он мог видеть темнеющее зимнее небо, зажегшиеся фонари. Ноги почти не касались земли, в грудь давили, шарф за что-то зацепился и чуть не удушил его.

Отпустило. Лешка не удержался и упал на асфальт, под ноги новой волне бегущих.

Он не успел зажмуриться или закричать. В последний миг перед всепоглощающей темнотой Лешка увидел, что тысячей глаз на него смотрит старший брат. Ник.

* * *

Не все любят моего человека. Остальные любят, хоть не знают. Ждут его. Пойдут за нами. Я пойду с моим человеком, в моем человеке, он пойдет во мне. А этот — не любит.

Я его вижу. Он не на меня работает, на другого. На которого работал тот, с тонкими усами, который был давно, он уже умер. С пушистыми усами — работал на меня и на другого другого, а с маленькими — больше на того. Первого другого.

Они мной не управляли, не были хозяевами. И жили мало, и могли мало. Хотя того, с маленькими усиками, другой вел, дал ему силу.

Сам путаюсь. Злюсь. Ну их. Подкрепляюсь, снова радуюсь, снова смотрю.

Другой сейчас злится. Он хотел всё себе. Его совсем мало кормят, он стал мелкий. Пакостный, мелкий, голодный. Здесь его всегда мало кормили, недавно чуть-чуть перепало, вот он поднялся. И хочет драться. Ему не нужен мой человек, моего человека ему не получить.

Ему нужно своего вперед.

Свой у него невкусный. Я таких видел. Одержимый. Может накормить, но мало и плохо.

Отгоняю другого. Пусть идет куда-нибудь. Захиреет, но не сдохнет — он старый. Как я или старше. Люди никогда не любили остальных людей. Белые не любили черных. Наоборот — тоже. Потом все не любили евреев. Теперь евреи не любят палестинцев. Так что он будет дальше.

А тут буду я. Долго буду я. Со своим человеком.

Я на другого выгибаюсь. Я на него расту, чтобы отогнать.

А потом я понимаю. Я знаю. Я сделаю. Я нахожу его человека. Он лысый. У него на голове гнутый крест нарисован — не смоешь. Не помню слово, как так рисуют. Осматриваюсь. Ага. Вот друг моего человека. Я помогу. Я почти совсем вырос. Я мягко беру друга моего человека. Пусть сделает, как я хочу.

* * *

Все дороги в центре были перекрыты, но у Ника даже не проверили документы. Лупая пустыми глазами, офицеры и спецназовцы отдавали Нику честь. Радио продолжало лопотать про правительство, чрезвычайное положение, про невмешательство войск… Ник попросил убавить звук.

Он все понимал и так, он видел судьбу, мог мять ее, лепить из пластилина реальность по вкусу, он мог стать огромным и должен был стать таким. Надрывался телефон — отчитывался Стас, домогались корреспонденты.

Ник прикрыл глаза — это было надежнее, чем слушать новости. Он скользнул взглядом по России и с удовольствием увидел, что не только москвичи вышли на улицы. В Новосибирске велись уличные бои, в Питере у Зимнего клубилась толпа, все большие и малые, сонные и лихорадочно-оживленные города России заполнились протестующими людьми.

Пока что у бунта не было направления. Пока что имя Каверина вспоминали нечасто.

Но Ник настроен был это исправить.

Кониченко уже ждал на площади, и машина Борзова должна была остановиться у сцены с минуты на минуту. Ник знал, что скажет.

Зазвонил телефон, Ник собрался сбросить вызов, но взглянул на экран: Реут.

— Тимур Аркадьевич? — крикнул он, перекрывая шум толпы. — Спасибо, что помогли!

— Где ты сейчас?

— На Манежке, мы с ребятами…

— Слушай, это очень важно! — закричал Реут. — Я ошибся! Хозяев нет, есть сущность, порожденная самими же людьми, бог войны и смуты. Главный держал тварь в узде, но теперь она вырвалась из-под контроля, я не смог ее остановить. Она хочет тебя, Никита! Уезжай оттуда. Спрячься где-нибудь. Это может быть опасно!

Но слова Реута падали в бесплодную почву, казались мелкими и ненужными. Какая тварь? Где? Ник взглянул на затянутое тучами небо и улыбнулся:

— Не волнуйтесь, Тимур Аркадьевич, у меня все хорошо.

— Никита. Слушай. Не позволяй ему завладеть собой. Он не может существовать сам по себе, ему нужны наши чувства, наша кровь, — продолжал разоряться Реут. — Тварь на свободе, и мы должны ее остановить. Если этого не будет, прольется кровь, много крови…

Наверное, Реут пытался придать своим словам значимость, напугать, убедить, но Нику не было страшно. Он чувствовал любовь, накатывающую волнами, он сам был — любовь, он нес свою любовь на сцену, чтобы поделиться с людьми. Никогда еще Ник не был таким счастливым, окрыленным.

— У меня все хорошо, — сказал он в трубку. — Извините, меня зовут. — Сунул телефон в карман и зашагал к сцене.

Люди, собравшиеся на митинг, расступались перед ним, как море перед Моисеем.

* * *

Крест вышел на митинг, потому что чувствовал — надо. Они все вышли. Он осмотрел своих друзей и остался доволен: бомберы, узкие черные джинсы, заправленные в высокие ботинки. Бритые головы. Холодно, но сразу видно, кто идет.

Крест один носил татуировку — свастику на голове. Чтобы выделяться.

Они пришли рано и стояли у импровизированной сцены. Кто собрал, зачем? Наверное, из «Щита» мудаки. Этим волю дай — они всю страну построят шеренгами и поведут в славное интернациональное будущее.

Крест сжал под курткой пистолет. Недавно добыл. Специально, чтобы убить Каверина. Этот педрила портил ему всю игру. Вылез в телик со своей смазливой рожей, всех обаял и понес пургу про мир во всем мире и любовь. Ну, может, не про это. Но ясно, что убить надо.

Главное, сначала пытался ведь по-хорошему. Письмо ему написал: не лезь, захлопнись, малахольный. Камень еще кинул с запиской. Для вразумления. И на другой день — нате! Рожа стеклом порезанная, глумливая, прямо в новостях. Любят журналюги Каверина, со всех сторон облизывают. Жиды. Или хачики. Каверин — он и тем, и тем сосет. Сразу видно.

В общем, он на сцену вылезет. Тут к гадалке не ходи — вылезет. И тогда нужно стрелять, не думая. Сразу палить.

Стрелять Крест умел, попадать тоже.

Сразу станет хорошо. Он сам поднимется на сцену, ребята помогут, мудаков из «Щита» побьют, ребят много, они — сила. Крест скажет людям, что все беды — от жидов и хачей. И пидоров тоже гнать. Люди же не слепые. Они поймут. Они пойдут и все вместе наведут порядок. Россия — для русских.

Крест улыбнулся. Его мама могла бы поклясться — так ее мальчик, ее блудный сын, забывший свой народ, поменявший фамилию на отцовскую — Иванов, не улыбался с детства. Но мама его не видела. Год назад она переехала в Израиль.

Светловолосый лбина слева повернулся. Медленно. Крест узнал спортсмена — прихвостень Каверина и его любовник. Точно. Выстрелить два раза не дадут. Спортсмен стоял совсем близко, руку протяни — дотронуться можно. Глаза у светловолосого стали совсем пустые. Узнал, что ли? Не, не мог узнать. Ни разу не видел.

Вокруг завопили. Крест отвлекся, оглянулся — на трибуну вышел Каверин. Блин, пора, совсем пора! Он достал пистолет из потайного кармана.

* * *

Стасу Кониченко доложили, что скины готовят покушение, и он был начеку. С высоты своего роста Стас разглядел группу скинов и двинулся к ним сначала присмотреться, но с каждым шагом в нем просыпалась ярость животного, оберегающего свою стаю. Разум погрузился в багряный туман. «Убей, убей, убей», — пульсировало в сердце и разносилось кровью.

Стас ходил в спортзал каждый день, занимался единоборствами. Его учили, что на расстоянии вытянутой руки даже безоружный может справиться с вооруженным. Скин направил пистолет на Стаса. Тот изобразил испуг, поднял руки на уровень воображаемой «линии угрозы». Скину нужна доля секунды, чтобы нажать на спусковой крючок… Левой рукой Стас захватил пистолет и вывернул вцепившемуся в оружие противнику запястье: теперь ствол смотрел скину в живот. Хрустнул в скобе сломанный палец. Стас отобрал пистолет и рукояткой со всей силы ударил гада в кадык. Скин упал. Стас отпустил труп и с ужасом, будто только очнувшись, уставился на свои руки.

Он убил человека! Не соображая, что делает, убил человека!

Скины, кажется, поняли, что случилось. Стас попятился, выставив ладони перед собой. Нет, нет, он не хотел! Какой бы пакостью ни был покойный — Стас не хотел его убивать! Господи, да они же сейчас растерзают его, ни сила не поможет, ни спорт.

Стас в ужасе посмотрел на сцену. Там Ник. Вот же он, вот!

— Друзья! — сказал в микрофон Ник.

Толпа замерла — он приковал все взоры. Волна горячего обожания захлестнула площадь. Раскаявшись, отступили скины. Конь, работая локтями, отодвинулся назад, затерялся среди других, вздохнул с облегчением. Сейчас Ник что-нибудь такое скажет, что все сразу поймут: вот он — достойный вождь.

* * *

Все получилось правильно. Друг Ника сделал то, что нужно. Я ему больше не помогаю. Пусть идет. Я буду рядом со своим человеком. Много еды. Прямо здесь — много еды. Прямо сейчас.

Сейчас!

Я падаю на своего человека.

Он — это я.

* * *

Нику показалось — на одну секунду, — что он может выбирать. Сейчас, стоя перед толпой, ощущая ее жажду — может. Уйти или остаться. Принять свою судьбу или бежать от нее. Сохранить человеческое или…

Любовь или вечное одиночество? Мечты или серость будней? Радость или…

Сверху, с самого неба, обрушился шквал — тепло, обожание, радость, — невидимые токи заструились по позвоночнику.

Толпа. Мягкие руки. Чей-то голос еле слышный: «Ты хочешь, чтобы тебя любили. Но тебя никто не любит. Родители относятся как к вложению капитала. Девушки — потребительски. А ты так хочешь любви. И вот тебе говорят: „Есть Бог, Он любит тебя“. Каждую ночь ты засыпаешь со словами молитвы: „Пожалуйста, будь, пожалуйста“. И вас таких — мириады, во всех странах, во все века. И однажды Он появляется. Чтобы любить тебя. Чтобы ты любил Его».

Кажется, это говорил Артур. Или не Артур, или Ник где-то прочитал? Или он просто знал это?

Маятник завис в низшей точке. Куда качнется — вправо или влево?

Смотрит толпа. И опускаются на плечи теплые дружеские руки. Люби меня, будь мной.

Ника будто подняло на волне над толпой. Он вобрал ее в себя. Он выбрал. И нужные слова пришли сами.

— Друзья! — сказал Ник в микрофон. — Здравствуйте, граждане великой страны. Меня зовут Никита Викторович Каверин, я основатель организации «Щит». Оглянитесь: наша страна умирает. Воры и убийцы, засевшие в правительстве, выкачали из нее силы, распродали народное богатство, превратили нашу Родину в нефтяную бочку. Они поставили Россию на колени и думали, что она не встанет. Они куплены загнивающим Западом, они — хозяева домов в Калифорнии и Швейцарии. Их не волнует безработица. Их нужно судить. Сегодня я призываю вас, друзья, выйти на улицы родных городов и поддержать великое дело Революции! С оружием в руках мы отстоим нашу Родину! Воров — под суд! Олигархов — на лесоповал! Вернуть народу недра! Это правительство бросило подыхать в нищете наших пенсионеров!

Ник зажмурился и передал в толпу, каждому в голову, картинку — пусть думают, что его речь вызывает эти ассоциации: дом престарелых, нищие у входов в метро, черные машины с мигалками мчатся по пустому Кутузовскому, блестят часы на руке президента, скачет на коне полуголый премьер в ковбойской шляпе, хрусталем сверкают люстры… Покалеченные тела выносят из метро.

— Это правительство вскормило ненависть и братоубийство. Это правительство — (знакомые всей стране лица на экране) — вырастило поколение пьяниц и наркоманов.

Блюющие выпускницы в белых бантиках. Скины, вскидывающие руки в приветствии. Футбольное фанатьё, громящее витрины магазинов.

— Все молодежные банды действуют с благословения этого правительства. Главари самых известных группировок — сотрудники ФСБ. Сколько можно еще издеваться над нами? У нас было всё!

Юрий Алексеевич Гагарин улыбается ослепительно. Маршируют комсомолки. Танцуют фигуристы на льду. Молодые ученые у ЭВМ. Олимпийский Мишка. Солдаты Великой Отечественной…

— У нас ничего не осталось.

Слезящиеся глаза ветеранов. Кривляющийся на сцене певец-гомосексуалист. Грязная, отвратительная драка. Проститутки у трассы.

— Но мы встали с колен! — Голос Ника взвился, Ник выкрикивал чужие, подсказанные сверху слова. — Мы не дали себя оболванить! Мы умеем думать! Мы соскочим с нефтяной иглы, мы вернем былое величие! Мы отдадим народу недра, землю и крупные предприятия! Мы откажемся от сырьевой экономики! Мы перейдем от продажи к производству! Каждому — по рабочему месту! Доступная энергия, достойный уровень жизни, достойная пенсия! Все равны в правах и обязанностях, все и каждый должны трудиться на благо общества! Воруешь — сиди в тюрьме! Вперед, друзья! Вперед, граждане! Смелее выходите на улицы! Мы — вместе! Мы победим преступный строй!

Сейчас Ник не надеялся, даже не верил — знал, что все у него получится.

* * *

Тимур Аркадьевич приехал в опустевший, осиротевший «Фатум». Эгрегор покинул Главного и переметнулся к Нику. Больше у «Фатума» нет власти. Осталась бюрократическая махина, бесполезная, если только Каверин не заставит ее работать на благо нового режима, замешанного на крови. Но он вряд ли это сделает — нет больше Никиты Каверина, есть одержимый, пуповиной идеи связанный с миллионами одержимых. Он даже не их мозг — ганглий, передающий сигналы эгрегора, глупого и кровожадного.

Миллионы зомби восстанут. Выйдут из своих домов под багряное небо, вспоротое лучами прожекторов. Людям нужен хозяин. И они создали себе его. Они отдают свои жизни. Они тысячами будут бросаться на амбразуры, повинуясь смутно осознанному импульсу. Ради идеи. Ради пожирающего их бога войны.

В приемной никого не было. Охрана внизу — и та разбежалась.

Тимур Аркадьевич сел за стол. Как же так? Неужели он проиграл? Ник принял эту тварь, безмозглую и прожорливую, по словам Главного, мир его праху.

Дверь отворилась. Тимур Аркадьевич ожидал увидеть кого угодно, да хоть мародера, но вошла Маша. Девочка, помогавшая инициировать Ника, игравшая перед ним дурочку после изолята. Такая же виновница происходящего, как и Тимур Аркадьевич.

— Здравствуй, Мария. Зачем ты пришла?

Она обогнула стол и встала на колени — плавным, лишенным пафоса движением. Прижалась лицом к его ногам. Маша надела парик, и темные, чересчур блестящие волосы касались туфель Тимура Аркадьевича.

— Я хотела сказать… — Голос ее звучал глухо. — Я хотела сказать, зачем помогала вам. Зачем все это… Тимур Аркадьевич. Я вас люблю. Я вас всегда любила.

Против своей воли он улыбнулся. Посмотрел за окно. По ржавому ночному небу Москвы плыли корабли. Поднимались и опадали черные паруса. Хлопали на ветру… Тимур Аркадьевич моргнул. Нет, не паруса, не корабли. Раскинув призрачные крылья, над Москвой парил бог войны. Тимур Аркадьевич уже видел это в тысяча девятьсот пятом, и жена, Ольга, тогда видела, но не поняла предзнаменования.

Тысяча девятьсот пятый, утро перед Кровавым воскресеньем.

Над городом стягивалась багряная дымка, напоминая одновременно туман и чад пожарища. Рассекая клубящуюся муть, плыл корабль. Сам корпус за крышами домов разглядеть было невозможно, виднелся лишь парус — прозрачный, с красноватыми прожилками. Разворачивался, разворачивался, закрывая небо, облака, бросая на простыню снега огромную тень. Появился второй парус. Кривые коричневые мачты, на них вместо флагов — черные крючья. А потом появился киль…

Реут перевел взгляд на Машу.

Девушка вскинула голову. Она улыбалась, но слезы текли по ее щекам.

— Теперь вы ведь можете просто быть человеком, да? Теперь — можете?

Тимур Аркадьевич не мог ей ответить.

А Маша ждала. Ждала, что скажет ее хозяин.

Примечания

1

«Аум синрикё» — неорелигиозная организация, адепты которой совершили в 1995 г. зариновую атаку в токийском метро. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Хиджаб — комплект мусульманской женской одежды, покрывающей голову и шею, но сейчас слово «хиджаб» употребляется в основном в значении «традиционный головной убор мусульманок, платок, закрывающий волосы, шею, уши».

3

Глас народа (лат.)

4

Административно-хозяйственное управления.

5

Пассионарность — необоримое внутреннее стремление (осознанное или чаще неосознанное) к деятельности, направленной на осуществление какой-либо цели (часто иллюзорной). Цель эта представляется пассионарной особи иногда ценнее даже собственной жизни, а тем более жизни и счастья современников. Термин Л. Н. Гумилева.

6

Виктимность — повышенная способность человека в силу некоторых качеств (духовных, физических и профессиональных) становиться при определенных обстоятельствах объектом преступления.

7

Мнение героя о ресторане быстрого питания «Макдоналдс» и качестве продуктов является плодом воображения автора и плохого настроения Ника, никоим образом не претендует на истину в последней инстанции и не имеет целью оскорбить это, вне всякого сомнения, достойное предприятие. Все ниже описанное также представляет собой плод фантазии автора, не основанный на реальных фактах.

8

М. Исаковский «Колыбельная»

9

Все «речевки левых» придуманы Игорем Минаковым.

Content

Виктор Глумов
ФАТУМ. СОН РАЗУМА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «ФАТУМ»

Глава 1 СРЕДИ СВОИХ

Глава 2 «ФАТУМ»

Глава 3 СУДЬБА

Глава 4 ШПИОН

Глава 5 СРЕДИ ЧУЖИХ

Глава 6 ПОМОЩНИКИ

Глава 7 РУССКИЙ БУНТ

Глава 8 ДЛИННЫЕ РУКИ

Глава 9 СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Глава 10 ИЗОЛЯТ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ

Глава 1 КОНФЕРЕНЦИЯ

Глава 2 СЕЗОН ОХОТЫ

Глава 3 ГРОЗДЬЯ ГНЕВА

Глава 4 ПАЦИФИСТ

Глава 5 СОН РАЗУМА

Примечания