Евгений Павлович Ладик

Похождения иркутского бича

Песня бича

По болоту за морошкою

Брел по пояс я в воде.

Думал ягода хорошая,

Оказалась так себе.

Сколько пар сапог изношено

По нехоженой тайге.

Заводил друзей хороших я,

Оказались так себе.

По аллеям запорошенным

Я бродил незнамо где.

Все искал любовь хорошую,

Попадались так себе.

Сорок лет под жопу брошены,

Как прокладочка в биде.

Думал, жизнь штука хорошая,

Оказалась так себе.

Водку пью как отмороженный,

Не привык жить на воде.

Думал что мужик хороший я,

Оказался так себе.

Часть первая. Неуловимый Джо

Глава 1

Не имеющая никакого отношения к следующим главам, а вставленная в повесть только для затравки

Васю бросили в тайге. Нет, никакого преступного умысла здесь не было. Просто так сложились обстоятельства. Когда вывозили людей и имущество экспедиции, вертолетчик заупрямился, побоялся перегрузить машину. Начальник отряда Зыбайло попросил Васю посидеть день другой, обещая следующим рейсом забрать Васю и остатки груза. Но тут как раз «горела» путевка в Болгарию, а Зыбайло давно мечтал там побывать.

Он быстро передал все дела своему помощнику, не забыл напомнить о Васе и улетел. Его помощник — техник Саруев прождал неделю вертолета (погода стояла нелетная), а потом ему вручили повестку в военкомат. Начались сборы, проводы… В общем, забыл он про Васю. Начальник партии все недостающее имущество списал. Бухгалтерия положила Васины деньги на депонент, а трудовую книжку в сейф, рядом с десятком других книжек. Рабочих экспедиция набирала из «бичей», а те на вопросы трудоустройства смотрели просто: надоест работать — снимаются и уезжают. И гори эти «трудовые» синим пламенем, были б руки, а работа найдется. Вот так и бросили Васю. Могла, конечно, и жена побеспокоится: куда вы моего законного задевали? Но у нее в это время роман был с грузчиком Федюшиным, да и Вася тоже не без греха, тоже пригревался у тоскующих разведенок. Потому и не спохватилась жена.

Сидит Вася неделю, вторую на таборе, доедает последние сухари, да запивает «чифиром». И так ему хорошо, спокойно… Он ведь всю жизнь как мышка жил, всё прятался да боялся. И жены боялся — орала она на него за выпивки сильно и поколачивала к тому же. Милиционеров боялся — у них глаз наметанный, «бича» за километр узнают, а в «кепезухе» сидеть удовольствие маленькое. И начальства боялся, и собутыльников своих случайных. Народ — «бичи» — нервный: брякнешь кому по пьянке «козел», и получай финку в бок. Сидит Вася на завалинке зимовья, ловит первые снежинки в ладошку, а кругом тишина, за триста километров вокруг ни человека не встретишь. Медведь вон подошел познакомиться, скучно тварине одному по тайге таскаться. А Васе не скучно. Он хариусов в речке половит, живот набьет и лежит на нарах, блаженствует. А мяса захочется, рябчика с ветки снежком собьет да и съест, полуощипанного. К весне, правда, голоднее стало, но Вася уже не тот, что раньше. Зайцев не только в силки, но и голыми руками научился брать.

Одежда у Васи поистрепалась за год, так он из старых спальников и шкур балахон себе сшил. С обувью сложнее: что не соорудит, за два дня по сучкам да камням истреплет. Да не беда, ноги огрубели и к любым холодам привыкли. Бегает Вася по снежку босыми ногами как и все божьи создания.

С медведем он рассорился. Залез как-то к соседу в берлогу, поговорить просто хотел, по-человечески, а тот спросонья его за охотника принял, чуть шею не свернул. Вася рассердился и сломал мишке лапу. Ну и медведь, разумеется, обиделся и ушел куда-то.

А среди местных охотников легенды пошли, будто живет в тайге «снежный человек», будто и следы его видели — совсем как босой человек прошел, и крик его слышали — не человеческий вовсе, что-то вроде «И-йе-ху-ху…».

Дошли эти слухи и до ученого мира. Собралась группа молодых энтузиастов. Возглавил ее профессор Калашников, прославившийся своими экспедициями к месту падения Тунгусского метеорита, на озеро Лох-Несс, в Африку к догонам, ну и другими, вы о них хорошо знаете. Приземлились они как раз на ту площадку, что Васин отряд когда-то построил, и сразу же наткнулись на следы босых ног. По следам и вышли к зимовью. Вася спит себе на нарах, беды не чуя, а они навалились, запутали его веревками и поволокли полусонного к вертолету. Как увидел Вася вертолет — весь сон с него слетел. Разорвал он веревки, энтузиастов по елкам раскидал, и вертолет на попа поставил.

Хорошо профессор Калашников догадался сунуть Васе под нос открытую фляжку со спиртом. Тут Вася и присмирел, глаза его приняли осмысленное выражение, и он машинально перелил содержимое фляжки в желудок и вполне человеческим голосом сказал: «Еще». У летчиков нашлась еще одна фляжка, и через двадцать минут Вася храпел в кабине вертолета. В клинике Васю обследовали и убедились, что никакой он не «снежный человек» и отправили домой.

Жена, окончившая свой очередной роман, приняла Васю благосклонно, и учитывая его «нездоровое» состояние, собственноручно подносила ему каждый день по 250 грамм на леченье.

Через год Вася восстановил свое душевное и физическое здоровье. Работает он грузчиком в продуктовом магазине. После десятка ящиков, перетасканных в подсобку, его бросает в пот, а руки дрожат. Мысли его привычно устремлены к склянке с сорокоградусной. Только по ночам на него иногда накатывает тоска. Он выходит на балкон и окрестности микрорайона слышат его ликующий клич: «И-йе-ху-ху…»

Зря я написал, что это глава не имеет никакого отношения к следующим. А герои? Вы думаете, что таксатор Зыбайло и техник Саруев успокоятся на том, что их мельком упомянули в первой главе? Плохо вы их знаете! Обязательно влезут в повесть, да еще в самом неподходящем месте. Впрочем, посмотрим, я ведь тоже не абы кто — автор!

А вот с Васей мы точно распрощаемся. Я его видел недавно в магазине. Так и таскает ящики, а в экспедицию его жена не пускает. Ну и черт с ним, пусть пьет водку на кухне, если забыл, как приятно ее пить у костра.[1]

Глава 2

Весенняя охота на бичей

Экспедиция переживала предполевую лихорадку. Таксаторы и техники то бездумно и отрешенно стояли и смотрели в окно, то суматошно бегали, вспомнив очередную неучтенную мелочь. Когда нервы начинали сдавать, открывали маленький шкафчик, скромно приютившийся за дверью в 8 кабинете. Шкафчик изображал бар, и как ни странно, постоянно в нем стояли напитки крепостью от 13,5 до 40 градусов. Лесоустроители славятся умением пить много, часто и из крупной посуды. Без очередности, без договоренности в шкафчик вселялись новые квартиранты взамен безвременно почивших. Шкафчиком в трудную минуту, пользовались все, кроме начальника экспедиции и таксатора Зубкова. Начальнику экспедиции не полагалось по должности. Зубков был единственным на экспедицию хроническим алкоголиком. Каждый вечер уходя с работы, он заходил в магазин, покупал две бутылки водки и шел домой. За ужином и телевизором он выпивал одну бутылку. Вторую приносил на работу. Усевшись за стол, доставал стакан, наливал его на треть и принимал. Минут через десять уведомлял коллег, что опять чувствует себя человеком и принимался гонять костяшки на старых потемневших счетах, хотя рядом стоял калькулятор. Сказывалась двадцатилетняя привычка. Бутылка делилась на несколько частей: каждая часть выпивалась в строго определенное время, что позволяло Зубкову быть постоянно навеселе, но никогда не вдрызг. Начальство смотрело на это сквозь пальцы. Алкоголик Зубков заменял двух-трех молодых специалистов и сдавал работу с первого предъявления. Против Зубкова сидел молодой таксатор Веня Хомич. Предотъездная лихорадка прихватила и его. Но он поступил на работу всего два дня назад и совершенно не знал, чем ему заняться. У начальника партии делов было по горло. Веня сидел и ждал, когда дела хоть на минуту оставят начальническое горло, и он займется новеньким. Зубков дочитал очередной том таксационных описаний и посмотрел на часы. Время было то. Налив треть стакана водки он, не торопясь, влил ее в рот. Несколько секунд сидел, подняв глаза на потолок, прислушиваясь, как пошла. Решив, что пошла хорошо, раздобрел и бросил благосклонный взгляд на Веньку:

— Рабочих нанял?

— Нет.

— А чего сидишь? Через неделю вылетать. Будешь потом на вокзале первых попавшихся хватать?

— Я думал, рабочих набирает начальник партии.

— Жить с ними в тайге все лето тоже начальник будет? Договора заполнял хоть раз?

— Нет.

— Возьми образцы. Паспорта и трудовые забирай себе, потом отдашь начальнику. На руки больше десятки не давай, и сразу записывай в дневнике, там есть раздел — взаиморасчеты. Деньги и бланки возьмешь у начальника партии. Понял? Тогда действуй.

Веня заметно ожил. Давно известно, что работать веселее, чем сидеть без дела. Быстро получил деньги и бланки у начальника партии, не сказавшего при этом ни слова. «Ну и тип, — подумал Венька, — не мог сразу сказать, что делать». Повторяя при этом самую распространенную ошибку — смотреть на все со своей колокольни. С колокольни начальника партии виделось иное: «Пускай недельку потрется среди таксаторов, ума и наберется. Конечно, зря я ему разрешил рабочих нанимать. Наберет всякой швали».

Ален Делон пьет тройной «Бурбон», немцы — пиво, американцы — виски. Если вы спросите, что пьет Марк Парашкин, вам придется запастись терпением, пока он перечислит все, что он пьет. С тех пор, как в юном трехлетнем возрасте он выловил из отцовской бражки все сливы и съел их, много спиртного прошло через его пищеварительный тракт. По этому пути тяжело лез вонючий самогон и спирт-денатурат, соколом летела лихая русская водка, навеки впечатывая в память некоторые сведения географического, ботанического и зоологического характера: «Столичная», «Московская», «Кубанская», «Славянская», «Русская», «Лимонная», «Перцовка», «Зверобой», «Горный дубняк», «Зубровка», «Охотничья». К сожалению, некоторые материальные трудности, испытываемые Парашкиным в течение всей его 36 летней жизни, делали более привычным на пути, ведущем в желудок и далее, менее изысканные, но дешевые портвейны. «Агдам», «Солнцедар», вермут, плодово-ягодный и другие прославившиеся в народе под названием «бормотуха», «чернила», «косорыловка», «пойло».

В контору прибайкальского лесоустроительного предприятия Марка привела болезнь, известная ему с трех лет после памятного угощения перебродившими сливами, похмельный синдром. В конторе проводили найм временных рабочих не полевой сезон. На жаргоне лесоустроителей это называлось «весенняя охота на бичей». Марк Парашкин уже попадался на удочку вербовщика и как-то отпахал лето в тайге: прорубал просеки и проклинал лесных рабовладельцев. При заключении договора начальники отрядов отбирали у бичей все документы «во избежание убегания». У Парашкина и мысли не было попасть в добровольное рабство еще на один сезон, но сильно хотелось выпить. И он решил пожертвовать на опохмелку один из немногих оставшихся у него документов — справку с последнего места работы.

В вестибюле стояли три стола для вербовки. За двумя из них сидели таксаторы — начальники отрядов. Марк, делая вид, что выбирает, спросил сперва у одного:

— Куда едут?

— В Якутию, Чурапча, — лениво ответил тот, равнодушно окидывая взглядом Парашкина.

Опытные таксаторы стараются набирать в свой отряд знакомых бичей или тех, кто им приглянулся. Было видно, что Марк ему не приглянулся. Он отошел к другому столу, где молодой таксатор принимал на работу двух бичей. По блестящему ромбику на пиджаке было видно, что только что из института.

— Через три дня, 14-го, собираемся в аэропорт. Вылет в 6 часов по московскому, в 11 — по нашему, — сказал молодой таксатор.

Бич, что помоложе, затараторил с челябинским выговором:

— Начальник, дай по десятке. Сам знашь, три дня надо кормиться. Носки купить, щетку зубную. Отработаем. С получки удержишь.

Начальник открыл журнал, нашел страницу озаглавленную «Авансы» и старательно вписал фамилии рабочих. Получив деньги и расписавшись, бичи отошли к окну и стали рыться в своих рюкзаках.

Марк смело подошел к столу и представился:

— Марк Парашкин — зубробизон лесоустройства. 15 сезонов грызу экспедишные сухари, — и в доказательство открыл рот и показал желтоватые и кривоватые зубы. — В зависимости от полноты[2] древостоя, густоты подроста и бонитета[3], прорубаю до 5 километров просек в день. На промере, по III разряду лесоустройства проходил по 15 км.

Насладившись удивленной физиономией таксатора, ошарашенного познаниями бича, Марк трагичным голосом продолжал:

— По дороге в поезде «Москва-Пекин» в мое купе проник международный вор и увел все деньги и документы. Вот все, что осталось, — и Парашкин выложил свою справку.

Из справки явствовало, что последние четыре недели он работал грузчиком в молочном магазине № 13 города Черемхова, откуда был уволен «в связи с невозможностью дальнейшего использования».

— Петрович! — окликнул молодой своего более опытного коллегу. — Тут у него только справка, что делать?

— Об освобождении? — лениво поинтересовался Петрович.

— Нет, с последнего места работы.

— Больше трешки не давай, — посоветовал пожилой таксатор.

Марк принял вид оскорбленной английской королевы и после необходимых бюрократических процедур получил в обмен на свою справку 5 рублей и второй экземпляр трудового договора, из которого узнал, что его начальника зовут В. И. Хомич, что, впрочем, было ему до лампочки. С 5 рублями в кармане он почувствовал себя Крезом и Меценатом одновременно. Он окинул взглядом вестибюль в поисках кого-бы облагодетельствовать и остановил взгляд на двух бичах, все еще стоящих у окна.

— Где остановились, коллеги? — спросил Марк.

— Только с поезда, на вокзале, наверное, будем кантоваться, — ответил молодой.

— Может быть, вы изволите разделить со мной двухкомнатный номер люкс в гостинице «Интурист». К сожалению 8 этаж, лифт не работает, и нет горячей воды, — критически заметил Марк.

Глава 3

Интуристская жизнь. Шах Назар I и Шах Назар II

Иркутск — большой город, 1 января 1976 году его населяло 519 тысяч человек. Жители исправно ходили в 4 театра и 15 кинотеатров, на стадион «Динамо» и во Дворец спорта «Изумруд». Для романтиков был открыт морской клуб. Любознательному подростку иркутский планетарий предлагал лекции на темы: «Марс — планета-загадка», «Связь с внеземными цивилизациями» и «Путешествие Незнайки вокруг Земли». Желающих учиться ждали 49 профтехучилищ, 24 техникума, 8 институтов и университет. Свои услуги предлагали 55 парикмахерских и 16 фотоателье. Со всей Земли в Иркутск валили туристы посмотреть озеро Байкал, реку Ангару и картины в Иркутском художественном музее. Но когда наглядевшийся в самые чистые в мире воды турист начинал думать, где бы преклонить голову и вытянуть усталые ноги, ему на голову выливался ушат самой холодной в мире воды. В Иркутске было всего 3 гостиницы, постоянно переполненных командированными в столицу Восточной Сибири участниками семинаров, совещаний, слетов и прочих призраков трудовой деятельности.

Поселиться простому советскому бичу в иркутскую гостиницу было невозможно. Просто потому, что такого не может быть никогда. Несмотря на некоторую дегенеративность, а также дебильность, характерные для бичей, — Марку они не поверили и потащились за ним с Ново-Ленино (месторасположение лесоустроительной экспедиции) в центр города просто от нечего делать. Дорогой бичи представились Марку Парашкину. Оказалось, что это дядя с племянником — шахтеры из Копейска, покинувшие шахту со статьей 33 КЗОТ. Дядю звали Назаров Николай, племянника — Николай Назаров.

— Нет, братцы кролики, так не пойдет. Придется вас пронумеровать. Шахтер Назаров старший будет Шахом Назаром I, а младший — Шах Назаром II, — походя, произвел Парашкин дядю и племянника в королевское достоинство, пролазя в дыру в заборе и перелезая через кучи строительного мусора в подвал высотного дома.

Это действительно была гостиница «Интурист», построенная, но еще не пущенная в эксплуатацию по причине отсутствия интерьера. Из подвала через какие то подсобные помещения новые постояльцы поднялись на 8 этаж — ниже было нельзя, там еще работали строители.

— Ну, заходите в мои апартаменты, — и Марк Парашкин широким жестом открыл дверь. Номер подавлял своими размерами, чистотой и необитаемостью. Громкое эхо пустых комнат напомнило Шах Назарам о нелегитимности их нахождения в гостинице. Хорошо еще, что в Новоленино они распили с Парашкиным бутылку портвейна. Неловкость быстро прошла. Шах Назар I пошел варить чифир с помощью консервной банки, куска провода и двух бритвенных лезвий на конце. Остальные занялись сервировкой подоконника, на который вывалили 5 бутылок портвейна, две буханки хлеба, несколько банок рыбных консервов, полдюжины плавленых сырков, плитку прессованного чая (для чифира) и банку кабачковой икры.

Если господь предусмотрел рай для бича, то именно так он и должен выглядеть. В ближайшие час-полтора не будет на Земле счастливей этой троицы, не считая, разумеется, других подобных троиц, готовящихся не просто «поддать», а хорошо «посидеть». Марк Парашкин разливал бутылку по трём разнокалиберным посудинам. Бутылку нужно было разлить за один раз и обязательно поровну. В море неравенства и несправедливости, окружающем бичей, это как островок дружбы и равенства. Справедливое деление бутылки — основа веры в то, что существуют ещё в мире незыблемые принципы и идеалы. Приготовлены бутерброды с икрой, открыты банки с салакой в томатном соусе. Марк произносит тост, гениально опровергающий Гамлета с его «Быть или не быть»:

— Ну, будем, — и кружки глухо стукаются друг о друга. Через пять минут вино оказывает свое чудесное действие — затюканный мужик начинает чувствовать себя человеком, правда, с несколько гипертрофированным чувством собственного достоинства. Все враз превращаются в остроумных собеседников. Каждый стремится рассказать какую-то смешную или удивительную историю, произошедшую с ним или очевидцем которой он был, или просто слышал. Это и есть тот источник анекдотов, гуляющих по России, которые не могли обнаружить ни ЧК, ни НКВД, ни КГБ. Впрочем, и КГБ родило немало анекдотов, один из которых звучит так: «Анекдоты создаются в ЦРУ».

Вот один из великолепных анекдотов:

«Проводятся международные соревнования вальщиков леса. Третье место занимает финн, валивший лес бензопилой. Второе — канадец с валочной машиной, а первое — русский с лобзиком.

Корреспонденты удивленно спрашивают:

— Где Вы так научились пилить?

— В Каракумах.

— Так ведь там деревьев нет!?

— Были…»

А вот что рассказывает Марк Парашкин, вальяжно развалившийся на полу и потягивающий «Приму».

— Был у нас в отряде тогда таборщиком, ну это среднее между поваром и сторожем, бич по фамилии Миленький. Собрались мы в заход недели на две. Оставили его на таборе, наказали обустроиться, дров наготовить, и ушли. Приходим через две недели, на таборе порядок. Поленница дров стоит. На поленнице пила. Взглянул я на пилу, и что-то странным мне показалось. Пригляделся — все зубья на одну сторону заточены. Спрашиваю: «Ты что, этой пилой и пилил?» — «Этой, — говорит». А вокруг табора полгектара, не меньше, вывалено.

— Не может быть, — встревает Шах Назар II, — у пил заводская заточка на обе стороны.

— Так он два дня их на одну сторону напильником перетачивал и ругал заводских бракоделов, — хохочет Марк Парашкин.

После третьей бутылки наступает время поговорить по душам. Откровенно, нараспашку. По этому поводу тоже есть анекдот:

«Ползут по Сахаре трое потерпевших авиакатастрофу: американец, француз и русский. От жажды помирают. Вдруг находят бутылку, открывают — вино. Выпили, ползут дальше. Находят еще бутылку, еще выпили. Американец и француз поползли, а русский их останавливает: „А поговорить?“. Те рукой махают: „Некогда“. Ладно, ползут дальше. Ещё бутылка. Открывают — вылетает джин: „Выполню, — говорит, — каждому по два желания, приказывайте“. Американец пожелал миллион на счете и оказаться дома. Джин выполнил. Француз пожелал виллу на Лазурном берегу и тоже, чтобы оказаться дома, — исчез вслед за американцем. „Ну а тебе чего?“, — спрашивает у русского. „Да мне бы ящик водки и этих мужиков обратно, чтобы поговорить“.»

Разговор обычно начинается с перечисления обид, нанесенных рассказчику разными лицами и организациями. Для бичей главный обидчик — государство в лице прокуратуры.

— По какой ты, говоришь, сидел?

— 89-я, «тайное похищение государственного или общественного имущества». По простонародному — кража.

— По предварительному сговору или повторно? Ага, значит, первый раз было «с проникновением в помещение или хранилище». От трех до восьми. И куда ж ты проник?

— В ларек.

— И уснул около ларька?

— Ах, прямо в ларьке.

Шах Назар I рассказчик неважный, но с помощью своевременных сочувственных реплик Марка расходится, и рассказывает всю свою сорокалетнюю биографию, из которой лет пятнадцать приходятся на КПЗ, ЛТП и исправительно-трудовые учреждения общего режима. Этот вор-рецидивист украл у государства рублей на 200 за несколько приемов. Государство обокрало его на пятнадцать лет. Обидно…

Шах Назар II, несколько раз пытавшийся встрять в разговор дяди с Марком, наконец, получает возможность высказать свою обиду:

— А я три года за что получил? В пивнушке одному мужику зуб выбили в драке. А он, сука, коммунистом оказался. Так всю нашу компанию кого на год, кого на два, а нас с тем карефаном, что зуб выбил, на три года прокурор отправил. За то, что права качал.

— Статья 109-я, «умышленное, менее тяжкое телесное повреждение», — прокомментировал Марк. Парашкин.

— Что, я перед этими козлами трястись что ли буду? — Кричал легко возбудимый Колька Назаров, бывший зек, бывший шахтер. В 23 года уже бич — бывший интеллигентный человек, как иной раз переводят это слово.

Но вот и вино закончилось. Племянник побежал в ближайший ларек за добавкой, а Парашкин и Шахназар I сели варить чифир. Для непосвященных: чифир — это просто очень крепкий чай. Для оголодавшего, истощенного бича, чифир — наркотик и не очень слабый, как думают врачи. По крайней мере, «ломка» у оставшегося без чая бича, бывает, кончается обмороком. Зато для начифиренного бича — «3-х метровый забор — не преграда». Во время пьянки чифир пьют для усиления «кайфа». Принесенные Шахназаром II бутылки превратили общение в еще более близкородственное, но совершенно неинтересное для посторонних. А, поскольку мы с Вами, читатель, в этой компании явно посторонние, то удалимся до утра.

Глава 4

Настойка боярышника. Синюха. Марк свалял дурака

Утром было похмелье. То самое, про которое сложили анекдот:

«Поймали красные языка. Молчит язык. Василий Иванович и Петька сидят, думают — какую пытку применить.

— Иголки под ногти?

— Слабо!

— Каленым железом по спине?

— Ерунда!

Василия Ивановича осенило:

— А давай его сегодня напоим, а завтра опохмелится не дадим!

— Ну и фашист же ты, Василий Иванович! — укоризненно сказал Петька».

Из полученных у Хомича денег осталось меньше половины, но для похмелки достаточно. Парашкин уверенно зашагал к ближайшему гастроному, но был остановлен прижимистым Шах Назаром I:

— Ишь, богачи нашлись, все бы вином баловаться.

Марк, несмотря на трещавшую голову, уловил мысль приятеля. Только неопытные выпивохи считают самым дешевым напитком портвейн по «рупь ноль две». Такие зубры питейного дела, как наши герои, знают, что можно «набраться», по крайней мере, вчетверо дешевле. Марка привлекла идея еще на сутки избавиться от забот о хлебе насущном, и он тут же сменил галс и повел свою флотилию к ближайшей аптеке. Фортуна бичей любит. Не изменила она и на этот раз. Из аптеки они вышли с коробкой настойки боярышника. Двадцатикопеечный пузырек по действию почти эквивалентен бутылке вина. Присев на железобетонную плиту за аптекой, опохмелились, закусив витамином «С» с глюкозой. Посидели на набережной у Ангары, блаженно расслабившись, и чувствуя, как отходит похмелье. Молодой Шах Назар пытался искупаться, но в конце мая вода в Ангаре такая же теплая, как в Волге в декабре.

И был вечер, и было утро. Точно такое же похмелье, как и предыдущее. На этот раз денег хватило только на жидкость для чистки стекол, в просторечии — «синюха». На пять копеек купили кильки. Затянувшийся праздник по всем законам диалектики превращался в свою противоположность. Пили не для удовольствия, а избавляясь от похмелья. И чем дальше, тем больше требовалась доза для опохмелки. Утром того дня, когда был назначен вылет, Марк встал в состоянии «полного опупения». Такое возникает, когда отключается половина мозга, отвечающая за анализ. Человек видит, слышит, чувствует (в основном тошноту и тяжесть в мозгах), что-то делает, но логически все это не увязано. Воля к действию и желание пропадают все, кроме самых примитивных. Исчезает даже инстинкт самосохранения. Шахназары же встали в полной норме, то есть готовые к новой опохмелке. Денег не было, но в аэропорту их ждал начальник отряда В. И. Хомич. Бичи были уверены, что выбьют у молодого начальника трешку на опохмелку. Парашкин, увлеченный порывом Шахназаров, как зомби зашагал навстречу судьбе.

В. И. Хомич к приходу нашей тройки уже изрядно переволновался. Объявили регистрацию, а из шести набранных рабочих в наличии было только двое. Увидев Шахназаров и Марка, он воспрянул духом. Решительно отмел притязания на трешку, одновременно успокоив:

— Опохмелитесь в самолете, водку взяли, — и повел свою команду на посадку. Марку, явившемуся налегке, нацепили на плечи рюкзак с рацией и запасными батарейками. В последний момент у накопителя их догнал мужичок с расстегнутой ширинкой, как оказалось — седьмой член их отряда.

Глава 5

Старый большевик. Студент и Ширинка. Якутск — город русской славы. КПЗ и генералы

В самолет лезли, как в пригородный автобус, видно, по привычке. Половина пассажиров летела в экспедицию. Отряд разместился удачно, заняли шесть задних кресел в первом салоне. Таксатор Хомич сел через проход, чтобы не выпускать компанию из вида. Как только стюардесса раздала леденцы, парни, бывшие с Хомичом и успевшие раскрутить его на две бутылки водки, достали свою добычу. После того, как выпили обе бутылки, начали знакомиться.

— Николай Драбкин, — представился один из парней, — мой двоюродный дед на II съезде КПСС с Лениным был, старый большевик. В 37-м из-за этого родственника деда с семейством отправили в Сибирь на поселение. Я здесь и родился, в Игирме.

Второй, Вовка Абрамцев, оказался студентом УЛТИ в академическом отпуске.

— Нахватал хвостов по зачетам и два экзамена провалил. Пришлось косить под психа, чтобы «академ» получить. Родители достали — на работу гонят, вот я и рванул с Венькой в тайгу. Мы с ним скорешились, когда в ансамбле играли. Он ритм шкрябал, а я на басе давил.

Мужик с расстегнутой ширинкой после водки сразу уснул и остался «Ширинкой». Венька Хомич пытался через просветы в облаках разглядеть землю, но с высоты десяти верст пейзаж выглядел неубедительно, как на истертой топокарте. На цветных аэрофотоснимках, с которыми ему пришлось работать последние две недели, якутская тайга смотрелась привлекательнее. Хотя называть тайгой местность, где лес занимал от силы половину площади, а остальное — луга и озера…. Впрочем, стоит сперва посмотреть на месте, а потом — выводы.

Якутск был основан в 1832 году русскими казаками. Через восемь лет здесь появился первый воевода Головин. И началась цивилизация. Якутский городок переделали в якутский острог. Особо знаменитых здесь, впрочем, не сидело. Во времена Гражданской войны Якутия чуть было не стала независимой. Помешал анархист Каландарашвили. В устном творчестве якутов сохранились о нем восторженные воспоминания: «Ох, шибко нас бил!». Официально увековечен памятниками и бюстами.

Якуты пришли в эти места лет на 600 раньше русских, но совместно с русскими сумели колонизировать 10 % территории, остальные 90 % — девственная тайга, по которой кое-где кочуют аборигены здешних мест эвенки, или — тунгусы — как их звали раньше. Якутский язык — тюркский, подпорченный монголами. Впрочем, татарин или узбек прекрасно понимают якута, если тот говорит на русском. Даже без переводчика. Забавно выглядят книги на якутском: буквы русские, но ни черта не поймешь. Еще забавнее они смотрелись в 30-е годы, когда печатались латинским шрифтом. Вот, должно быть, полиглоты ломали головы, что это за европейский язык без германских и романских корней.

И все-таки Якутск — город русский. В этом Хомич убедился в аэропорту, когда при сдаче вещей в камеру хранения недосчитался одного рюкзака. Самого ценного, с его точки зрения, с его собственными вещами. Нет бы украли рацию — через час милиция подобрала бы ее где-нибудь на пустыре. С КГБ бичи связываться, в каком бы ни были подпитии, не станут. А вещи — ищи-свищи, как ему объяснил аэропортовский милиционер. У милиции дел навалило невпроворот. Нужно было отсортировать «бичей в законе», т. е. тех, кто приехали с экспедицией и проследить, чтобы все уехали в Маган — местный аэродром, от тех, кого надо было отправить в КПЗ. Операцию проводили просто: подходили к какой-нибудь группе и если те называли себя лесоустроителями, требовали показать начальника отряда. Если тот признавал бичей за своих — оставляли в покое. Примазавшихся толкали в воронок и везли в предвариловку. Этой облавой и решил воспользоваться Марк. Опохмелившись и отойдя от утреннего дурмана, он уже жалел, что уехал из привычного и уютного Иркутска. Лететь вертолетом куда-то к черту на кулички в его планы не входило. Хотя сидеть две недели в КПЗ, пока милиция проверяет, не в розыске ли он, тоже не мед, но все же лучше. Отбившись от своих, он сунулся в очередную «облаву» и понес милиционерам такую чушь, что тут же оказался в «воронке». В камере, куда его заточили, никого не было. Марк вольготно улегся на бетонную лавку и безмятежно заснул. Разбудил его шум скандала. В камеру ввели двух мужиков в энцефалитных костюмах, совершенно непоношенных. Мужики виртуозно матерились, хотя и были в бешенстве. Подождав, пока ярость не поутихнет, Марк освободил место на скамье и вежливо поинтересовался:

— Из иркутской экспедиции?

— Оттуда…

— А ты, чей будешь? Кто таксатор? Хомич, а…. это тот, молодой. Ну, ничего, сейчас они нас, кланяясь и извиняясь, до самого Магана довезут. Я им покажу, как генералов в кутузку сажать.

В комнате дежурного сержант, доставивший задержанных, объяснял лейтенанту:

— Еду вдоль берега, гляжу, два бича сидят на траве, пьют, а рядом портфель из крокодиловой кожи. Я сразу сообразил — украли. Велел документы предъявить, а они меня послали. Кричат: депутат, генерал. Я и привез их сюда, разобраться.

Лейтенант, рывшийся в портфеле, вдруг побледнел. В руках его блестело золотыми буквами удостоверение депутата Верховного Совета Якутской АССР.

— Никифорыч, идиот, ты же на самом деле депутата, и еще бог знает какую шишку задержал. Надо звонить начальнику отделения, тут нашими извинениями не отделаешься.

Выход задержанных на свободу напоминал парад войск в честь профессионального праздника. Весь наличный состав отделения милиции выстроился в коридоре во главе с начальником — толстеньким майором. Майор величал задержанных Геннадием Ивановичем и Иваном Васильевичем, и витиевато извинялся. Геннадий Иванович резко забрал у майора свой портфель и процедил одно слово: «Машину!». Сержант резво бросился на улицу. Увидев, что лейтенант пытается оттереть Марка Парашкина обратно в камеру, депутат сказал:

— Это наш, — и все двинулись наружу.

В машине Геннадий Иванович, оказавшийся начальником якутской экспедиции, и Иван Васильевич — начальник иркутского лесоустроительного предприятия, достали недопитый коньяк. Выпили сами, плеснули Марку, посмеялись над инцидентом и через двадцать минут сдали Парашкина в Магане на руки к Хомичу. К несчастью Марк попал к самой посадке на вертолет. Хомич, измотанный общением с пьяными бичами, молча взял из кучи рюкзак, сунул Марку и толкнул его к вертолету.

Глава 6

Улахан-Кюль. Белая ночь и одеколон

Вертолет выбросил их в маленькой деревушке Улахан-Кюль, как им объяснил мальчишка-провожатый, означающей Большое озеро. Магазинчик, больше похожий на факторию времен Джека Лондона, чуть было не разочаровал их. В деревне местные власти установили сухой закон. Но продавец, которому хотелось самому пообщаться с приезжими, выказал недюжие познания в казуистике. Он сказал, что местные законы для приезжих не применимы и вытащил из чулана три бутылки спирта. Бичи расцвели. Спирт ценой 10 рублей 40 копеек бутылка — предел роскоши. Закуску, кроме хлеба, брать не стали. Хомич объяснил, что продукты на весь сезон закинули еще в феврале, оставив у местного жителя Афанасьева Никифора Андриановича. Продавец тут же вызвался проводить их к старику Афанасьеву. Закрыл магазин на замок, довольно хлипкий на вид.

— Хороший замок я деду Никифору отдал, чтобы ваши вещи закрыл, — объяснил он.

Оказалось, что привезший таборное имущество начальник заключил со стариком Никифором Андриановичем договор об охране имущества. Никифор Андрианович по-русски не говорил, и объясняться пришлось через племянника. Поняв, что юридические тонкости договора старику объяснять бестолку, начальник сказал:

— Да закройте это барахло на замок, а прилетит экспедиция, отдадите им все, — и улетел.

А для Афанасьева наступили хлопотные дни. Замка у него не было. В деревне ни у кого тоже. В магазин их никогда не завозили, как не пользующиеся спросом. Ехать в районный центр Чурапчу 85-ти летнему старику не хотелось.

Целую неделю он уговаривал продавца Матвеева отдать ему замок, которым тот закрывал магазин, упирая на то, что является его родственником с материнской стороны. Наконец родственные чувства Матвеева пересилили служебный долг, и он отдал Никифору замок, а на магазин стал вешать старый, который ключом только закрывался, а открывался без ключа.

Человеку непосвященному трудно представить, сколько продуктов и имущества нужно на сезон отряду из семи человек. Амбар деда был забит полностью. С трудом удалось найти ящик консервов, который оказался сосисочным фаршем. Тяжелые ящики ставили на самый низ. Чай нашли сразу — наверху, рядом с махоркой. Больше шариться не стали. Развели костер у озера, давшего название деревне, и сели ужинать. Спирт пили неразбавленный, запивая водой из озера. Хомич и Студент пили спирт в таком виде в первый раз. И впечатления остались очень яркими. Хлеб с фаршем потеряли всякий вкус, поскольку вкусовые рецепторы во рту отключились на сутки.

Здесь же, у костра, завершился и обряд пострижения в экспедицию — Коля Драбкин до конца сезона будет зваться Старым Большевиком, а мужичок с банальной фамилией Петров — Ширинкой, в память о первом его появлении с расстегнутой ширинкой. Назаровы и Абрамцев были окрещены раньше. Хомич для бичей отныне Начальник, и только Марк Парашкин не получил клички. Стоит ли при таких оригинальных имени и фамилии давать еще и клички?

Бичи переночевали в амбаре, набросав на ящики и мешки с провизией палатки и спальники. Хомича дед Никифор пригласил переночевать в дом. Утром Венька проснулся от запаха оладий. У печки девчонка лет десяти жарила на сковородке маленькие пресные лепешки. Хомич принял ее за внучку Никифора, но оказалось, что это дочка. Как объяснил позже продавец Матвеев — якут в 40 лет еще молодой, зачем спешить жениться? Детей и в 60 лет можно сделать, Никифор в 75, вон, сделал.

Дочка напекла целую чашку лепешек, поставила на стол тарелку брусники со взбитыми сливками, масла и пригласила отца и Хомича за стол пить чай. Дом у якута мало чем отличается от русской деревенской избы. Та же русская печь, лавки вдоль стен, небольшие окна. Когда сталкиваются удобства для жизни и традиции, побеждают обычно первые. Традиционные якутские хотоны из наклонных бревен с земляным потолком строят теперь только для скотины.

Позавтракав, Венька написал наряд на деда Никифора за охрану имущества. За три месяца вышла приличная сумма в 300 рублей. Пришлось звать Матвеева, чтобы объяснить, что это зарплата сторожа. В Улахане столько получали только бригадир и тракторист. Венька, пользуясь моментом, попросил старика оставить часть имущества еще на два месяца в амбаре. Он решил работать на своем участке с двух таборов. Один разместить севернее Улахана, другой сделать потом южнее. Устроив склад в Улахане, можно было избавить отряд от лишней переброски имущества. Дед Никифор охотно согласился, надеясь отработать, как он считал, незаслуженные деньги.

Глава 7

Переход. Устройство табора. Утки. Камедь

Помнит ли читатель самые захватывающие страницы в «Робинзоне Крузо»? Нет, не кораблекрушение и не встреча с Пятницей. Вспомнил? Вот именно! Перечень имущества, спасенного Робинзоном после кораблекрушения. Столько добра нахапал, и главное, на дармовщину, на халяву, как выражаются бичи.

Утром взялись за разборку таборного барахла. Поначалу это напоминало грабеж захваченного города — каждый тащил себе то, что ему больше нравилось. Хомичу пришлось без остатка использовать свой авторитет для наведения порядка. Чтобы успокоить собственнические инстинкты, он первым делом выдал сапоги и энцефалитные костюмы. Бичи переоделись в цвета хаки, и партизанская вольница стала переходить в дисциплину воинской части. Каждый получил по большому рюкзаку, спальнику, топору и фляжке. Топоры тут же насадили на топорища и отправили Ширинку в кузницу наточить. Затем Хомич отобрал предметы первой необходимости: две палатки, кастрюли, чашки, ведра, ружье и боеприпасы, пилу, гвозди и прочую хозяйственную мелочь. Разложили все по рюкзакам, рюкзаки оказались довольно увесистыми — килограмм по 25. Продуктов взяли немного — пару раз сварить, остальное заберут в следующую ходку. Таксатор взял аэрофотоснимок, изучил маршрут и повел свой отряд вглубь якутской тайги. Тех, кто знаком с ангарскими борами, ленскими кедрачами и обскими ельниками, никогда не назовут тайгой лесостепь центральной Якутии. Да и сами якуты предпочитают слово «аласы». Причём, называют так и степь, длинными языками рассекающую лес на крупные массивы или небольшие колки, и место обитания какой-нибудь семьи или рода. Бывшее, разумеется. Поскольку укрупнение деревень зацепило и Якутию, и пришлось скотоводам сбиваться по русскому образцу в деревни, выезжая на родные аласы только летом — пасти телят, да готовить сено.

Пройдя 4 км по хорошей тропе через веселый, хотя и голый по весне, лиственничный лес, отряд вышел на широкий алас и прошел 10 км на север пока не нашли хорошее место для табора. Невысокая гряда с десятком лиственниц вдалась в алас. С севера на восток текли два ручья, сливаясь в конце гряды. В месте слияния образовался небольшой, метра четыре в диаметре, омут. Место для табора идеальное. Проточная вода, открытое ветрам пространство (кто знаком с комарами догадается, какое это преимущество), лес в 20 метрах (поближе к дровам) и несколько деревьев для тени. По дороге им попалось несколько озер, но Хомич их проигнорировал как место стоянки. Рядом с озером сырая почва, тьма комаров и туманы по ночам. На рыбалку можно сходить и за километр, искупаться в ручье, если приспичит. Палатки поставили на пригорке, срубив для них основание из четырех не толстых бревен. Два кола, которые ставят внутри палатки, сбили сверху перекладиной. При этом не надо натягивать перед выходом растяжку, о которую потом все спотыкаются. Внутри палатки, на бревна, положили пару жердей, посередке вбили четыре кола и сделали стол. По обе стороны стола положили жердей потолще и устроили кровати. Эта палатка предназначалась таксатору и его помощнику. Для рабочих стол в палатке ставить не стали, а на всю ширину палатки устроили нары. Обеденный стол решили сделать под тентом рядом с костром. Таборный костер несколько отличатся от обычного рыбацкого. Костер делают длиной метра два, чтобы хватало места всему отряду. Колья вбивают толстые и высокие, почти в рост, сверху прибивают перекладину. К перекладине цепляют крепкие петли, а к петлям привязывают деревянные крючки метровой длины, чтобы можно было с помощью петли регулировать высоту ведер и котелков над пламенем. Ширинку и Шахназара II отправили заготовить дров. Марк предупредил: «Валежник не берите — дыма наглотаешься, валите сухостоины». Марк взял на себя обязанности таборщика, предпочитая возиться с кашей, а не возить дрова на закорках. Скоро появились дровосеки, несущие на плечах увесистое бревно. Марк взглянул на дрова и ехидно поинтересовался у Ширинки:

— Ты где срок мотал, в Сахаре?

— Нет, в Казахстане.

— Ох, и намучаешься ты, начальник, с этим кодлом — два шахтера, нефтяник, студент, ладно хоть Большевик тайгу нюхал — смотри, что они вместо сухостоя срубили.

— Да они все одинаковые, все без иголок, чё, не сухостой чё ли, — нервно, но растерянно зачастил Шахназар II.

— Ничего, мужики, бывает хуже, — успокоил Хомич. — Я с грузинами в экспедиции работал, так они рассказывали, как весной целый месяц лиственницу сухостоем таксировали, пока на той иголки не выросли.

— Ищите такие, с которых кора обваливается, — проинструктировал уже мирно Парашкин. — А это сырье мы ночью спалим, против комаров сгодится.

Утром из спальников вылезали с воплями — ночью ударил крепкий заморозок, и из теплого спальника в замерзшую одежду перелезать было некомфортно. Потом грудились около костра без каких-либо признаков трудового энтузиазма. Но Хомич пригрозил самым мерзлякам положить полуторную норму груза «для сугрева», и отряд во главе с начальником отправился в новую ходку за грузом, оставив на таборе одного Марка Парашкина.

Марк полез в палатку, которую он на правах «зубра лесоустройства» делил с начальником, и совсем уже было решил завалиться до обеда в постель, но увидел оставленное Хомичем ружье и передумал. «Давненько я не брал в руки ружье, тем более заряженное — сходить по уткам, что-ли?» Вчера, проходя мимо озер, они спугивали целые стаи уток. Марк, прихватив патронташ, двинулся к ближайшему озеру. Озеро действительно кишело утками. У Марка от азарта затряслись руки. Первый выстрел оказался не слишком метким. Прицелившись в ближайшую утку и сильно дернув курок, он промахнулся метра на три. Но промахнулся зато удачно, подстрелив при этом двух крякв. Раздевшись, вошел в воду. Вода неожиданно оказалась теплой, зато под ногами на дне был настоящий лед. Марк, не ожидавший такого свинства, подскользнулся и плюхнулся задом в воду. Плыть не пришлось — глубина нигде не превышала метра. Забрав добычу, Парашкин пошел дальше. Метров через триста увидел другое озеро. Спугнутая им стая не стала себя утруждать и устроилась в соседнем озерке, смешавшись со здешними утками. На этот раз Марк уже не волновался. Не особенно тщательно целясь, он выстрелил в центр кучи и опять попал. Перезарядив ружье, подождал, когда испуганные утки сделают круг и, когда они пролетали над его головой, выстрелил наугад, уверенный, что дробь сама найдет добычу, и не ошибся. Упала еще одна утка с острым как шило хвостом. Охота увлекла Парашкина, и он еще часа четыре бегал по озерам и палил по птицам. Правда, везти стало меньше: пуганые утки разбились на мелкие стайки и пары, но все-таки иногда Марк попадал в цель, даже подстрелил черного красавца-турпана. Остановился он, только расстреляв весь патронташ. Тут только заметил, как потяжелел его рюкзак. Двенадцать уток всех видов, названий большинства из которых он не знал, приятно оттягивали плечи. На таборе пришлось изрядно поработать, ощипывая добычу. Набрав почти полное ведро, залил водой и повесил тушиться на медленном огне. Когда отряд вернулся, ужин уже был готов.

— Голодный бич злее волка, сытый — добрее овцы, — завопил Старый Большевик Драбкин и бросился на манящий запах. Шахназары сумели выклянчить у Хомича аванс на покупку носок и купили целую коробку зубного эликсира на спирту. Благодаря бдительному надзору начальника, большую часть коробки удалось донести до табора. Даже такая гадость, как эликсир, не сумела отбить у бичей аппетита, и ведро тушеной дичи перекочевало в «наэликсиренные» желудки.

Сытые и умиротворенные бичи расселись вокруг костра и, прихлёбывая чай, трепались. Сперва помянули нехорошим словом бригадира, не давшего трактора для перевозки табора, затем племянника, который, напротив, согласился увести на лошади несколько мешков, но по причине слабого знакомства с топографией уволок барахло на другой алас. Тема невезения и стала предметом рассказа Хомича.

Рассказ о невезении.

Начальник партии Артёмов нервничал. Хотя до лагеря Володи Зыбайло оставалось добрых полчаса лета, он то и дело наклонялся к иллюминатору и вглядывался в плывущую под вертолетом тайгу. Месяц назад он разбросал отряды по таксаторским участкам и с тех пор имел с ними связь лишь по рации. Четыре отряда более-менее откликались на его призыв: «„Ландыш-18“ на связи», один только «Ландыш-5» стойко молчал. Зыбайло, чьим позывным и был «Ландыш-5», стоял со своим отрядом дальше всех, и поначалу Артёмов приписывал его молчание несовершенству аппаратуры. «Недра» — рация маломощная, и если не натянул как следует антенну и противовес — «слышимость в пределах видимости». Артёмов опросил своих «Ландышей» — слышал ли кто из них в эфире «пятого», и хотя ответ был отрицательным, не очень беспокоился. Таксаторы — народ свободолюбивый и своенравный. Для того, чтобы не слушать «отеческих поучений» своего начальника, готовы, как этот Зыбайло, неделями не выходить на связь.

— Ох, и выдеру я, как сидорову козу, этого щенка, запоет канареечкой!

В науке ругательств Артёмов был дилетант и, если не считать экзотической канареечки, обходился образами домашних животных. Тем не менее, эта довольно неопределенная угроза в адрес таксатора его успокоила и он забыл про Зыбайло до самого отчета. Отчет, то есть сбор нарядов, ведомостей, актов и прочих подобных бумаг — кошмар инженера-полевика. Каждый месяц нужно сосчитать не только зарплату, налоги, полевые, алименты, но и расход продуктов, барахла и денег. Если учесть, что зарплата выдается только в конце сезона, то вся эта работа, кстати, не оплачиваемая, проводится только для отчетности. Как сказал классик: «Социализм есть учет», и будь добр, отдай 3–4 дня в месяц социализму, то есть учету. Впрочем, грех жаловаться. Не будь отчетов, кто бы дал начальнику партии деньги на вертолет? Топал бы сейчас с рюкзаком по тайге, ночуя под кустом. А для отчета и на вертолет денег не пожалели.

Володя выбрал место для табора на берегу небольшой речки. Свою палатку поставил рядом со стоящей на отшибе сосной, чтоб закинуть на дерево антенну от рации. После обеда произошло неприятное событие. Таборщик поставил грязную посуду в речку и пошел к костру за теплой водой. Непонятно откуда взявшаяся волна подхватила чашки и кружки из консервных банок. Вторая неприятность, случившаяся в этот день, оказалась серьезнее. Вся партия топоров, кроме двух, оказалась бракованной — при насадке на топорища полопались и для работы не годились. Ночью от ветра упала сосна, и точно на палатку. Володю спасло только чудо. Толстый сук проткнул спальник в нескольких сантиметрах от головы. Рацию и буссоль[4], стоявшие на столе, разбило вдребезги. У ружья расщемило ложе и погнуло ствол. Утром, поправив разрушенную палатку, Зыбайло, взяв всех рабочих, кроме таборщика, вышел в заход. Собирались дней на пять, но возвращаться пришлось через два дня. Сапоги, с виду вполне нормальные, разваливались на глазах. На таборе их ждал новый удар. Вместо новых палаток увидели лишь пепелище.

— Костер-то уже догорал, когда я спать пошел. Гад буду — одни угли оставались. А ночью так полыхнуло, что еле из палатки выскочил.

Из многочисленного таборного имущества и продуктов остались лишь два ящика тушенки, да кое-какая негорючая мелочь. Ночью прошел дождь, все промокли. Утром развесили одежду на просушку и легли подремать на солнышке. Никто не заметил, как из-за леса вынырнул крутящийся столб воздуха. Мгновение спустя на них обрушился вал пыли и мусора. Когда смерч ушел, их одежды уже не было. Осталось одно — сидеть и ждать вертолета. Голышом по тайге не ходят — комары съедят.

Первые слова, которые сказал Артёмов подбежавшему Зыбайло были:

— Все живы?

— Все!

— Ну, рассказывай…

На этом, как ни странно, неприятности закончились. Имущество списали, Зыбайло получил выговор, но лесоустройство на своем участке сделал сам. И даже никто из рабочих, кроме таборщика, не сбежал. Вот только теперь, начиная любое дело, Зыбайло как следует напивается. Говорит, что к пьяным удача благоволит.

Следующим рассказчиком был Студент. Поскольку молодежный сленг 70-х вряд ли будет известен через несколько лет, автор взял на себя смелость перевести его рассказ на почти классический язык. В оригинале первая фраза звучала так: «Димаку не перло, фуфло, а не кайф».

Рассказ Студента о везении.

Димке не везло всю жизнь. В четвертом классе он умудрился при игре «орел — решка» не угадать сто раз подряд. (Если кого-то волнует моральный облик школьников 60-х, могу сразу сказать, что игра шла не на деньги, а на щелбаны). Это вызвало конфликт между двумя юными математическими дарованиями из его класса. Одно дарование утверждало, что этого не допускает теория вероятности. Другое дарование допускало такую возможность, аргументировав свой аргумент хорошей затрещиной. Юные математики были закоренелыми теоретиками. Будь они экспериментаторами, они обратились бы к Димке, у которого накопился печальный опыт в обращении с числами.

Если он собирался ехать на трамвае до кинотеатра, то можно ставить тыщу на рубль, что мимо промчатся 10 двоек, 15 однерок и ни одной нужной тройки. До тех пор, пока сеанс не начнется. А когда Димка захочет съездить на однерке в парк, пойдут одни тройки. Ходить в магазин для Димки было мучением. Продавщица наливала в его бидончик три литровых мерки молока. По всем законам математики, должно получиться три литра, но дома выяснялось, что в бидончике, увы, лишь два литра. Мама огорчалась, ругала Димку и продавщицу. Но Дима знал, продавщица здесь ни при чем. Опять числа подшутили.

В девятом классе на уроке химии он на глазах ошеломленной учительницы растворил в ста граммах воды килограмм поваренной соли, причем проделал это в 200-граммовой колбочке. Учительница очень рассердилась, обругала его хулиганом и выставила за дверь. А потом расплакалась и сама убежала из класса. За сорванный урок Димке пришлось краснеть перед завучем, а потом на комсомольском собрании, где его обозвали оппортунистом и обязали прекратить всякие антинаучные чудеса.

При поступлении в институт числа опять сыграли свою роковую роль. На экзамене по математике Димка попутно доказал теорему Ферма. Старичок профессор, потративший полжизни на доказательство этой теоремы, сердито поставил Димке двойку, саркастически заметив: «Стыдно в ваши годы, молодой человек, не знать, что теорема Ферма не имеет решения. Займитесь лучше вечным двигателем». И указал на дверь. Димка уже привык к постоянному невезению, не очень огорчился и даже стал утешать плачущую абитуриентку, которая не доказывала теорему Ферма, но и уравнений не решила. Он принес стакан воды и по-джентльменски предложил чистый носовой платок. Девушка вытерла слезы и оказалась прехорошенькой. Они прекрасно провели день, съездили на пляж, сходили в кино. И только расставшись со своей возлюбленной, как про себя называл уже девушку Димка, он вспомнил, что числа не подвели его ни разу за весь день. Наоборот, они как-будто взялись ему помогать. Трамваи подкатывали словно по заказу, в кино им билеты продали, хотя на этот фильм все распродали еще вчера (племянница замзаворгсектора горкома попросила переменить сеанс, муж задерживался). Входя в подъезд, Димка с удивлением заметил, что лампочка впервые не перегорела при его появлении. А сколько пришлось помучиться из-за этих лампочек… Только войдя в квартиру, Димка вспомнил, что не спросил у девушки ни фамилию, ни адреса, ни телефона. Телефон?! А почему бы не попробовать? Он набрал на диске первые попавшиеся цифры и услышал в телефонной трубке такой уже родной голос: «Алло, кто звонит? Дима! Ой, хорошо, что позвонил, мы же не договорились, где завтра встретимся!» Числа повернулись к Димке лицом.

Утром, впрочем, не слишком ранним, солнце уже порядком нагрело палатки, табор начал оживать. Первым вылез Шахназар старший. Раздул угли и поставил «чифирбачок». Следом вылезли Старый Большевик и Ширинка, и сели в кружок для утреннего ритуала принятия чифира. Начифирившись, разбудили Парашкина и потребовали завтрак. Хомич просочинительствовал всю ночь, тем не менее, успел за пять часов хорошо выспаться. Последним встал Студент. На этот раз Хомич отправил бичей в деревню одних, наказав, что надо принести. Сам со Студентом остался закладывать пробу.

Проба, или пробная площадь — участок леса, ограниченный столбами и визирами, величиной до 1 га, с количеством деревьев не менее 200 штук. На пробе проводят сплошной перечет деревьев, т. е. измеряют специальной линейкой — «вилкой»[5] диаметры, а высотомерами измеряют высоту деревьев. Полнометрами Биттерлиха[6] или призмами Анучина считают полноту насаждений. Затем, срубив несколько деревьев, определяют видовую высоту и по сортиментным таблицам, а также по формулам определяют запас. Прошу прощения читателя за описание таких элементарных вещей, но вдруг моя книга попадет в руки гуманитария, который ни черта не поймет и на этом основании обзовет мой труд «авангардом». Но вряд ли попадет. Судя по теперешним журналам, гуманитарии читают только «литературу для писателей» или как они ее называют — Литература с Большой Буквы. Ну, а мы на это звание не претендуем. Любитель Набокова вряд ли возьмет в руки приключения, а любитель приключений никогда не осилит «Лолиту» — умрет со скуки. К тому же, каждый читает то, что ему ближе по профессии: охотник — про охоту, научный сотрудник младшего возраста — фантастику, бандит — боевики, проститутка — эротику и т. д. Поэтому я и дальше буду смело употреблять лесоводческую терминологию, уверенный, что большинство моих читателей в ней прекрасно разбирается, а для начинающих молодых «лесовиков» в конце книги будут примечания, где и разъяснятся непонятные термины.

Итак, Хомич со Студентом закладывали пробу, а Марк благоустраивал табор. Сделал из жердей стол и скамейки, над столом натянул тент — от солнца и дождя. Из тех же жердей соорудил полку для посуды, прибив ее прямо к растущим рядом деревьям. Осталось установить для антенны к рации жердь, но тут Марк решил сачкануть. Вырубать, а потом закапывать в мерзлую землю 15-ти метровую жердь показалось ему излишеством, гораздо проще было затащить провод на соседнюю лиственницу. Спускаясь вниз, обнаружил дупло, разросшееся из старой морозобоины. В дупле виднелись какие-то темные натеки. Марк засунул руку и отломил довольно приличную сосульку. «Камедь», — вспомнил он. Кто-то из знакомых рассказывал Парашкину, как наломал в дупле килограмма два камеди и сдал ее в госпромхоз по пять рублей. Но здесь камеди оказалось мало — грамм двести. На всякий случай Марк лизнул, по вкусу камедь напоминала вишневую или сливовую смолу. Марк положил ее на стол, чтобы узнать у Хомича или бичей, на что она сгодится. После ужина он показал мужикам свою находку, но мнения разделились. Хомич считал, что камедь используют для технических целей, кажется, в парфюмерии. Старый Большевик уверенно относил ее к целительным средствам:

— Мне бабка ее от живота всегда давала — желудок хорошо стимулирует, почки прочищает и от цирроза печени лечит, — смело врал он, впрочем и не врал, поскольку сам верил в то что говорил. В доказательство он сунул в рот кусок камеди и демонстративно стал сосать, как леденец. Бичи последовали его примеру — о здоровье можно и позаботиться, если эта забота не требует слишком уж больших усилий. Хомич тоже попробовал, почему бы камеди не быть одновременно и лекарством и сырьем в парфюмерии.

Утром выяснилось, что Старый Большевик прав. Камедь действительно оказалась лекарственным средством и именно от живота. Ее слабительное действие расшвыряло отряд по окрестностям табора в позах, которые осмелится описать только Чапек в «Бравом солдате Швейке», а показать — театр на Таганке в спектакле «Десять дней, которые потрясли мир». Бичи проклинали и Старого Большевика, и его бабушку, и народную медицину практически весь день без перерыва. Каждые пятнадцать минут кто-то срывался к ближайшим кустам, сдергивая на ходу штаны. Только простая конструкция энцефалитных штанов — они держались не на ремне или пуговицах, а на резинках — позволила обойтись без внеочередной стирки. Выданный таксатором в лошадиных дозах левомицетин не помогал. Не помогли и чифир, и крепкий чай. На третий день Марк приготовил полведра настоя из ивовой коры, густого как деготь и горького до невозможности. Первая кружка приостановила истечение, вторая намертво закупорила прямую кишку на неделю у всего отряда.

— Природу может победить только природа, — глубокомысленно изрекал Старый Большевик, — народные средства это вам не фармакология.

Но неблагодарные исцеленные не поддержали его восхищения народной медициной.

О боге.

— Бог есть. Железно, — сказал Студент Марку.

Оба лежали в тени палатки и кайфовали. Начало июня в Якутии выдалось прекрасным. Солнце, не заходящее 20 часов в сутки, ни единого дождика, ни единого комара — что еще надо? Божья благодать. Может, поэтому и зашел разговор о боге. Студент меж тем продолжал:

— Это я тебе не с дури травлю. В УЛТ-ях со мной один пацан учился. Шизанутый был на философии. Ночью в общаге в коридор выйдешь — ну там поссать или попить, если сушит — все время на подоконнике сидит и читает. Ночью мужики не дают ему свет в комнате включать, так он до утра в коридоре читает кантов да гегелей всяких. Мы его так и прозвали — «Философ». Я как-то тормазнулся около него покурить, он мне и рассказал, что сумел доказать существование Вселенского Разума с позиции материализма. Точно-то я не помню, что он мне пудрил, но очень умно болтал. О кибернетике, информации, теории вероятности. Что вселенная и есть сам бог. Звезд во вселенной больше, чем у нас в мозгах атомов, и звезды как-то передают информацию друг другу. В общем, не может такое огромное количество материи не мыслить. Если даже безмозглая амеба соображает настолько, чтобы бежать от кислоты, то почему бы и звездам не мыслить? А когда все звезды начнут соображать, тут такой Разум возникает, что еврейский бог со своими чудесами перед ним как факир. Только скучно ему одному, представляешь — не просто один на свете, а сам и есть весь свет.

От скуки он и нас выдумал, вроде как эксперимент поставил. Вдохнул в нас жизнь. Вернее не вдохнул, а как бы оторвал от себя кусок разума и материи, и не вмешивается в их дела. Живут эти индивидуумы от бога независимо. Свобода воли. А как концы отбросят, так обратно с богом и соединятся. И все, что в жизни набедокурят, все бог увидит и почувствует. Понимаешь, зачем ему это надо? — Студент даже привстал, взбудораженный своим рассказом, и начал помогать жестами, иллюстрируя свои слова. — Что за удовольствие, если я отгрызу и слопаю свой палец — никакого. А вот если один индивидуум слопал другого — это уже совсем другое дело. Удовлетворение чувства голода — это же какой кайф! А в морду какому-нибудь чуваку вмазать, а телку трахнуть! Бог с нашей помощью удовлетворяет свои чувственные потребности, — заключил торжественно Студент.

— Или другими словами, занимается онанизмом, — иронично заметил Марк.

Сиеста бичей объяснялась просто. Утром Хомич включил рацию и сразу же нарвался на приказ начальника партии выходить в Усун-Куль на совместную тренировку таксаторов. Тренировка затянулась на три дня, бичи пару раз сходили за продуктами и вещами, и устроили затем каникулы — валялись на солнышке и отъедались. Старый Большевик резал газету на аккуратные полоски, готовил бумагу на самокрутки и в пол-уха слушал разговор Студента и Марка. Закончив резать, сложил бумагу в самодельный кисет с махоркой, свернул цигарку, закурил и лег рядом с собеседниками.

— А у меня тоже случай был. Работал я тогда в Подтелкинском леспромхозе чокеровщиком, а трактористом был Гошка Серкич. Перегоняли мы трелевочник с одной делянки на другую. Дорога вдоль узкоколейки шла. И в одном мести застряли, болото промерзло. Засадили трактор по самую кабину. Вокруг ни одного дерева, только железная дорога в 20-и метрах. Гошка и говорит:

— Цепляй за рельсу.

Цепляй, так цепляй. Зацепил. Он лебедку врубил, вытащил трактор на сухое место. А рельсы, смотрю, оттянул с насыпи чуть не на метр. Слабо эти шпалы закапывают. Ну, сели мы в трактор, плывун объехали и дальше поперли.

— Слушай, да ведь так поезд мог с рельс слететь, — не выдержал Студент.

— А он и сошел. Не совсем, правда, поезд-мотовоз. Он один вагон всего таскал до райцентра. В тот раз там хоккейная команда нашего леспромхоза на игру ехала и еще пара бичей и продавщица. Бичи и продавщица целехоньки остались, а хоккеистов всех насмерть. Вместо соревнований в морге оказались.

Старый Большевик замолчал, заплевал цигарку, а потом добавил:

— Они все равно бы проиграли, что я наших леспромхозовских мазил не знаю.

— Так ты за это срок мотал? — спросил Марк.

— Не. Тогда даже следствия не проводили, списали все на осадку грунта в болоте. Да и команда выжила. Посадила меня жена. У нас и раньше стычки бывали. Я мужик горячий, а она, стерва упрямая, как колода. Что ей не скажешь — все поперек сделает. Ну, поучишь иной раз, дашь в рыло. Она и бежит к участковому. А тут я, по пьянке, топором рукав ей у полушубка оттяпал.

— Что, вместе с рукой? — удивился Марк.

— Зачем с рукой? С вешалкой. Вынес полушубок ее во двор, положил на чурбак и отрубил. Слышал бы как она вопила! Пришлось ей хайло кулаком заткнуть. А она возьми и напиши иск в суд. На суде все говорила: «Вы его попугайте граждане судьи, попугайте». А судья ей: «Мы здесь, гражданка, не пугаем, а наказываем». И влепил мне два года. Как она потом не просила назад заявление, ничего не помогло. Ушел поезд. Через полгода меня на «химию» выпустили — приехала и больше уже не пугала судом. Упрямая, а так-то она ничего баба.

Старый Большевик задумался, и Марк не стал больше задавать вопросов, и так было ясно, что «упрямая» — прямо или косвенно — причина появления супруга в экспедиции.

Хомич приехал с тренировки и в момент разогнал бичей в заход.

Глава 8

Первый заход. Коварное склонение

В заход Марк пошел с молодым Шахназаром, Хомич доверил ему работу техника. Самому задать по буссоли направление будущих просек. Предварительно, правда, хорошенько растолковал и показал, как установить стрелку, чтобы склонение было 13 градусов.

— Видишь, стрелка показывает вправо от буквы «С» тринадцать делений? Значит, смотришь в прицел и вешки ставишь точно за нитью.

Марк слушал вполуха и снисходительно кивал, всем видом показывая бичам: «Ишь, молодой, взялся отца учить…»

Шахназар слушал внимательно, хотя и не очень понимал все эти премудрости с магнитным склонением. Хомич выдал каждому рабочему по схеме, на жаргоне бичей — блудиловке. На парашкинской схеме нарисовал буссоль и изобразил, как задавать склонение.

Бичи сунули в рюкзаки топоры, мерный шнур, аптечку, продуктов дней на десять, махорки и отправились в первый заход.

Бодро отмахав по аласу километров тридцать, вышли к вялотекущей речке — их главной примете. Переночевали у костра, а утром, глотнув чифиря, принялись за работу. Марк срубил вешку, водрузил сверху буссоль и воткнул на краю аласа, метрах в двадцати от кромки леса. Шахназар срубил три вешки и воткнул их одну за другой в землю, подчиняясь командам Марка, который смотрел в буссоль и подымал то левую, то правую руку, пока вешка не оказывалась точно на линии. Тогда Марк резко опускал руку, точно заколачивал что-то молотком, и Шахназар забивал вешку в землю.

Первой решили прорубить просеку север-юг, длиной четыре километра, а уже от нее рубить две поперечки на запад, параллельно друг другу. В одиночку рубить — выработка больше, но первую просеку взялись бить на пару, для тренировки Шахназара.

Пока Марк, пятясь задом, чтобы видеть створ[7], разрубал просеку и ставил на соседних деревьях затески — одну сзади, другую спереди, а третью внутрь просеки, Шахназар вырубал вешку, втыкал ее по створу и вместо Марка начинал рубить просеку, а Марк шел готовить вешку. Так, постоянно подменяясь, прошли к обеду километра два. Настроение у бичей поднялось, если и дальше пойдет такой чистый лес, то по три нормы в день они выколотят.

Но Фортуна особа капризная, стоило бичам в нее поверить, и она, по своей женской натуре, тут же от них отвернулась. Просека вышла на алас, густо заросший ерником. Ерник — карликовая или кустарниковая береза с мелкими овальными листочками — вымахал выше человеческого роста и рос так густо, что зайцу не протиснуться. Пришлось косить его топором, расталкивая по сторонам. Просека смотрелась как туннель. К вечеру, наконец, пробились через ерник и отправились к месту ночевки, где бросили утром рюкзаки.

Настроение испортилось, и Марк всю дорогу ругал составителей схемы:

— Нет, смотри, на блудиловке от этого аласа мы должны были пройти метров триста западнее, а он аж до просеки тянется.

На следующий день они взяли мерный шнур и промерили прорубленную просеку. Если читателю придется когда-нибудь ходить по просекам, пусть обратит внимание на колышки, вбитые вдоль просек. Одна сторона на них плоская и на ней видны зарубки. Две зарубки означают двести метров, четыре — четыреста, одна прямая и одна косая — шестьсот. На километре стоит кол побольше и краской написана цифра один. Зарубки всегда направлены в ту сторону, откуда велся промер. Лесникам эти колья помогают находить нужный выдел и отводить делянки для рубки.

В этот день фортуна явно изменила бичам. При прорубке им встретились еще два аласа и оба — заросшие ерником. Они с трудом прорубили просеку до четырехкилометровой отметки и пошли к стану. Марк взял направление на восток, и они неожиданно быстро вышли на главный алас к речке. Судя по схеме, идти по лесу нужно было километра четыре, а они не прошли и километра. У Марка давно уже ворочались подозрения, что что-то он напортачил, задавая направление. На стане, взяв схему и внимательно рассмотрев рисунок таксатора, он понял, что склонение взял не в ту сторону и, соответственно, отклонился от схемы на двадцать шесть градусов. Отсюда и все эти заросшие ерником аласы, которых не было бы, сделай он все правильно. Говорить об ошибке Шахназару он не стал, решив оставить неприятное объяснение на утро. А то, что объяснение будет неприятным, не вызывало сомнений. Просеку придется перерубать.

Глава 9

Драка. Без вины виноватый. Неуловимый Джо в бегах

Утром Марк пришел на старое место, поставил буссоль и крикнул Шахназару:

— Выдергивай вешки, будем задаваться по новой. Я позавчера неправильно склонение взял.

Шахназар не понял. Пришлось все объяснять подробно, стараясь придать делу юмористический оттенок. Наконец, до того дошло, что два дня мучений пропали впустую.

Смешной стороны в этой ситуации он не увидел, а только рассвирепел:

— Значит, зубробизон лесоустройства пятого бонитета, слушать надо было, когда Хомич объяснял, а не в ухе ковыряться, — и неожиданно врезал Марку кулаком в провинившееся ухо. Марк, со вчерашнего вечера злившийся на себя, ухватился за возможность переадресовать злость на другого и вмазал от души Шахназару в нос. Тут началась драка, абсолютно не похожая на киноэкранную, где герои лепят друг другу красивые апперкоты, от которых, случись они на самом деле, переломались бы и челюсти, и руки. Нет, наши герои дрались, как дерутся нормальные люди: много беспорядочных и слабых ударов, хватаний и цепляний, потом что-то вроде вольно-классической борьбы до полного изнеможения обеих соперников. Откатившись друг от друга, перемазанные в крови, капавшей из носа Шахназара, бичи с хрипом дышали, но злость уже прошла. Трясущимися руками Марк свернул цигарку и прикурил. Вдруг сидевший недалеко Шахназар побледнел и завалился набок. Парашкин бросился к нему:

— Колька! Ты что? Что с тобой?

Шахназар слабо улыбнулся и тихо пробормотал:

— Погоди, сейчас пройдет.

Через пять минут он, действительно, оклемался и объяснил испуганному Марку:

— Понимаешь, стоит мне немного потерять крови, и тут же хлопаюсь в обморок. Прямо как девчонка. Перед пацанами стыдно было. Может, из-за этого и дрался часто.

После такой встряски, конечно, требовалось чифирнуть. Парашкин быстро соорудил костерок и приготовил чифир. Степенно передавая после глотка чифира кружку друг другу, бичи окончательно помирились. Посмотрев на Марка, Шахназар неожиданно расхохотался:

— Ну и ухо у тебя, — давясь смехом, кричал он. — Как у Миронова в Бриллиантовой руке.

Парашкин, заразившись его смехом, раскачиваясь взад-вперед, между приступами хохота выталкивал из себя:

— А нос-то, нос! В любой цирк без рекомендаций возьмут!

Отсмеявшись, Парашкин спросил:

— И чего ты взбеленился? Отдам я тебе эти два километра из своих норм, и ничего ты в деньгах не потеряешь. Я же сказал, что моя вина.

— Чудак ты на букву «М», — ответил радостно Шахназар. — Ни хрена я у тебя не возьму. Что мне денег жалко, что ли? Или ты мне начальник? Мы ж работали оба, на равных. Если б я начал через эту проклятую штуку стрелять, мы бы вообще к теще в Кыштым ушли. Пошли пахать, великий вождь Драное Ухо.

— Пошли, брат мой Огненный Нос, — охотно откликнулся Марк Парашкин.

Ну, до чего не любят бабы, когда у мужиков хорошее настроение. Фортуна, хоть и богиня, но суть у нее чисто бабская. Обиделась, что бичи не реагируют на ее мелкие подлости, и показала свою похабную жопу во всей красе.

Не успели они прорубить и ста метров новой просеки, как Марк услышал сдавленный голос Шахназара:

— Марк! Погляди — я, кажется, себе артерию перерезал.

Шахназар стоял, прижав руку к шее. Из-под пальцев густо сочилась кровь.

— Как это ты умудрился? — подбежал к нему Марк.

— Вот вешку строгал на стволе и зацепил рукояткой топора за сучок. И чиркнул лезвием по шее.

— Сядь, я сейчас сбегаю за аптечкой, перевяжу. — Марк рванул к рюкзаку, быстро принес аптечку, вытащил бинт и лейкопластырь.

— Ну-ка, убери руку, — приказал он Шахназару. Тот послушно отнял руку от шеи. Через половину шеи сияла страшная кровоточащая рана. Парашкин приложил к шее лейкопластырь и осторожными, почти нежными движениями стал бинтовать ее.

— Не туго? — спросил он, когда весь бинт оказался, обмотан вокруг шеи Шахназара.

— Нет, — прошептал тот. — Слабость только и тошнит.

— Ты держись, Колька, не вздумай подыхать. Я тебя до Урала дотащу, не то что до табора.

Взвалив Шахназара на спину, он действительно потащил его в сторону табора. Сгоряча проволок почти километр, но выбился из сил и упал вместе со своей ношей. Бич лежал навзничь на спине. Лицо у Шахназара было синее, как у покойника, глаза закатились, и из-под век виднелись только белки.

— Кажется, я тащу труп, — подумал Марк. Он проверил пульс. Ничего. Приложился к груди, но кроме ударов своего бешено молотившего сердца не услышал ничего.

Перед ним лежал мертвец, и Марк задумался уже о собственной судьбе. Тащить труп и сдаваться властям — верная тюрьма. Где он найдет такого дурака-следователя, который поверит его рассказу? Любой суд сделает однозначный вывод: драка, в которой подследственный убил потерпевшего топором. Выход оставался один — спрятаться, пока не заживут следы драки. Марк накрыл глаза Шахназара капюшоном от энцефалитки, чтобы не выклевали вороны, минуту постоял в молчании и пошел назад, к рюкзакам. Собрал в свой рюкзак все продукты, котелок, топор и чехол от спальника. Потом выложил половину продуктов обратно.

— Как не называй, а брать у мертвого — мародерство. — И пошел прямо на север, туда, где сливались две могучие реки Алдан и Лена, и где на сотни километров не было жилья, кроме охотничьих зимовьев и заброшенных хатонов.

Вторую неделю Марк блуждал по аласам. Вначале он пытался выдерживать направление на север, но аласы, ведущие на север, неожиданно кончались тупиками, и тогда приходилось лезть то через гари, то идти по ернику, то через бурелом[8]. Марк пошел по пути наименьшего сопротивления, туда, где легче идти. Несколько раз он ночевал в заброшенных якутских деревнях. Пытался разводить костры прямо в хатонах, но дым быстро выгонял его на улицу. В лесу у костра оказалось теплее всего, хотя и требовало значительных физических усилий: наготовить на всю ночь бревен, нарубить ерника на подстилку. Однажды он вышел к охотничьему зимовью. В зимовье стояла железная печка, и Марк две ночи провел в нем, но больше не стал, заскучал. Ходьба придавала какой-то смысл его существованию. На десятый день кончились продукты, и Марк оказался в положении Робинзона. Вокруг летала, плавала и бегала всевозможная пища, но как ее добыть с одним топором? Марк был сугубо городским человеком, т. е. твердо знал, что еда продается в магазине. Откуда она попадает в магазин, он в общем виде представлял, но только в «очень общем». Рыбалкой он иногда занимался, но сейчас у него не было ни крючка, ни лески. Выстрелить из ружья по утке, зайцу или ондатре, которыми кишели здешние озера, он тоже сумел бы. Но где взять ружье? От мысли изготовить лук он отказался сразу. В детстве мальчишками они стреляли из луков, и он прекрасно помнил с какой меткостью. Нет, если зайца привязать к пеньку метрах в трех, то с третьего или четвертого выстрела он в него попадет. Из рогатки он стрелял лучше, и даже резина у него была — жгут из аптечки, но где набрать гаек или хотя бы камешков? Как-то ему попалась гильза 12-го калибра, и он вспомнил еще одну разновидность детского оружия, среднюю между рогаткой и луком. Расковыряв топором и гвоздем отверстие в гнезде для капсюля, чтобы пролезла стрела, Марк отрезал кусок резинки от жгута и привязал концы к гильзе. Выстрогал стрелу, просунул в отверстие в гильзе и натянул резинку-тетиву до отказа. Стрела улетела метров на сто. Марк сделал несколько стрел с наконечниками из проволоки и консервных банок — этого добра в якутской тайге валяется не меньше, чем в Подмосковье, и целый день тренировался в стрельбе. К вечеру ему удалось метров с десяти подстрелить кулика. Кулик был чуть больше скворца, но голодный Марк сожрал бы и воробья. Ночью он сел у озера, замаскировал себя ветками и стал ждать, когда ондатры выйдут на вечернюю прогулку.

Озеро, метров двести в поперечнике, лежало почти на одном уровне с окружающей местностью. Бывает, что такие озера замечаешь, только свалившись в воду. Марк сидел и слушал. В тайге о цивилизации напоминают только иногда пролетающие самолеты, других шумов нет. Городскому человеку, с его огрубевшими слуховым аппаратом, кажется, что в лесу стоит мертвая тишина. Но, когда уши немного отойдут — то есть барабанные перепонки отмякнут в тишине — начинаешь слышать почти неслышимое. Жука-древоточца слышишь метров за сто — как он сверлит упавшую лиственницу, метров за пять слышен шелест муравейника, бекас, пикирующий чуть не в километре от тебя, кажется реактивным истребителем и шуму производит не меньше.

Первый плеск раздался почти на другом конце озера. «Ондатра», — догадался Марк, присмотревшись, увидел водную дорожку, оставленную плывущей ондатрой, потом вторую, потом третью. Ондатры то пересекали озеро, то плыли вдоль берега. Наконец одна оказалась метрах в десяти от Марка. «Ну, ближе, ближе», — заклинал тот. Но ондатра вдруг нырнула, на секунду подняв над водой свой жирный зад. Марк, уже приготовившийся стрелять, расслабился и решил запастись терпением. Ондатра вынырнула у самого берега в двух метрах от Марка. Рука выстрелила сама, автоматически. Только увидев стрелу, торчавшую в спине у зверька, Марк ощутил охотничий азарт. Ондатра сделала слабую попытку уйти под воду, но тут же всплыла, уткнувшись мордочкой в берег. Шашлык, даже без уксуса, вышел превосходный. Мясо ондатры нежнее и вкуснее баранины. В эту ночь Марк подстрелил еще трех ондатр. До отвала наелся, а оставшееся мясо засолил. С солью у него проблем не было, в одном из хатонов стоял мешок соли, видно, колхозники подсаливали сено в стогах. Марк набрал с килограмм. Теперь, убедившись в своей охотничьей сноровке, он решил прекратить скитания, остановиться, наготовить запасов пищи, а потом выходить к реке Лене, к людям. Марка достало одиночество.

Целую неделю Парашкин пахал, как первобытный человек. Ночами охотился, днем коптил и вялил мясо, а также рыбачил. Все-таки он нашел рыбацкую снасть, обыкновенную литровую банку из-под борща, или, может, перловой каши, что валялась на высоком красивом берегу большого озера. Такие места, обычно, выбирают для привала. Кто-то перекусил у костра и выбросил банку, не гадая, что Марк превратит ее в орудие лова. Опять помогли детские воспоминания. Закрыв банку воронкой, изготовленной из картона или рубероида, ребята насыпали в нее сухарей и опускали в речку. Глупые пескари на запах хлеба залезали через отверстие воронки внутрь, а обратной дороги найти не могли, конус воронки мешал увидеть маленькую дырку. Зато стекло в воде становилось абсолютно прозрачным, и рыбки тыкались в невидимую преграду, дожидаясь, когда рыбак вытряхнет их из банки. Пескарей в озере не могло быть, но гольяны ничуть не умнее своих речных собратьев и на порядок прожорливее. Они отлично лезли в банку не только на крошки, но и на внутренности ондатры. Марк каждые двадцать минут доставал банку и потрошил рыбок, то есть просто надавливал большим пальцем на брюхо, и все кишки вылетали наружу. Затем, обволакивал в соли и вешал вялиться на солнце. За четыре дня Парашкин наготовил вяленого мяса и рыбы на две недели. Рюкзак потяжелел, но свой груз не давит. До Лены примерно двести километров — за десять дней должен дойти. Марк по компасу нашел запад, прикинул по какому аласу идти и двинулся в сторону великой сибирской реки Лены.

Глава 10

Река Ильена. Одинокая башня

Ученые объясняют название Лены от тунгусского Ильена — большая вода. Наверное, так оно и есть, но все-таки Лена — имя русское. За этим именем видится светловолосая, голубоглазая красавица. Такая она, Лена, и есть — прозрачная голубая вода, светлые небеса и белые ночи. Лена не просто мила или красива, она прекрасна, ибо величественна. Лена самая большая река в стране. Уступает по площади бассейна только Оби, зато на 750 километров длиннее. В мире не более десятка рек сравнимых с Леной — Амазонка, Ла-Плата, Конго, Нил, Янцзы, Миссисипи. Но сравнимы только количеством воды, а никак не качеством. Лена собирает свои воды на тех же хребтах, что и Байкал, и так же чисты ее воды и девственны берега, почти не тронутые цивилизацией. В ряду очеловеченных русских рек — Волга-матушка, Амур-батюшка, Дунай-богатырь — стоять и Лене с эпитетом «прекрасная».

Марк Парашкин шел на свидание с Леной в совершенно не адекватном этому событию настроении. Длительное воздержание от алкоголя, страх, одиночество, да и чай давно кончился, превратили его в законченного пессимиста. Даже любимая присказка: «Из любого безвыходного положения есть, как минимум, два выхода», — приобрела грустный довесок: «Но, бывает, оба ведут в тюрьму».

Особенно доставали Парашкина комары. Комариную мазь он уже всю использовал и теперь шел по аласам, как в тумане. Комары висели вокруг облаком. Марк затягивал капюшон энцефалитки так, что оставались одни глаза, но и глаза надо было как-то защищать от кровопийц. Иногда комары доводили его до такого бешенства, что он бросался на землю и начинал по ней кататься. Хуже всего было утром, поэтому он старался найти к утру какое-нибудь заброшенное жилье. В помещении комары донимали меньше. Однажды Марк остановился в какой-то странной одинокой башне. Башня была нежилой и больше напоминала культовый памятник, чем жилой дом. Но на балконе третьего этажа ветерок хорошо отгонял комаров и Марк, устроившись там, хорошо выспался. Проснулся он от тарахтения мотора. Внизу стоял «Беларусь», а рядом тракторист кипятил на костре чайник. Увидев Марка, он заулыбался и позвал пить чай. Хоть Марк и избегал людей, опасаясь, что они могут навести на его след милицию, но убегать было еще глупее. За чаем он усердно налегал на хлеб с маслом, говорил о себе скупо, больше слушал. Якут-тракторист рассказал историю возникновения башни.

Рассказ якута.

Захарову шел семидесятый год, когда он задумал строительство памятника. Стали пропадать силы, скоро помирать, понял он. А вместе с ним умрет и память о его детях. Этого он не хотел. Пусть родные и земляки после его смерти смотрят на памятник и вспоминают его сыновей. За образец памятника Захаров взял картинку из учебника. Кремлевская башня со шпилем и звездой на этой картинке оставалась для него символом чего-то светлого и великого, за что его сыновья сложили головы на войне. В одиночку он свалил и стаскал на лошади бревна. Гладко ошкурил и разложил по размерам. Первый этаж 8 на 8 метров сложил из 19 венцов. Столько лет было его Федору, когда тот пропал без вести в 41-ом году. Когда родился его первенец, Захаров по обычаю вкопал рядом с домом столб-коновязь, чтобы все видели — в доме растет сын. Столб украсил резьбой, прорезал глубокой канавкой вокруг в том месте, где будет привязывать уздечку своей лошади выросший сын. Через год жена родила ему второго — Семена, еще через год третьего — Ивана. Для каждого он ставил столб-коновязь, украшая своим узором. Семен заслужил медаль «За отвагу» и погиб под Шепетовкой. Иван, как и положено младшему, погиб последним в конце войны, в Пруссии. Он был самым смышленым из троих. У геодезистов работал, те его научили пользоваться теодолитом. На фронте пригодилось. Стал артиллеристским разведчиком. От него единственного осталась с войны фотография: стоит рядом с треногой теодолита, улыбается.

Второй этаж Захаров выложил 6 на 6 из 18 венцов — это в честь Семена, а третий 4 на 4 из 16 венцов — для Ивана. Сверху из четырех обструганных бревен сделал шпиль со звездой и оббил оцинкованной жестью. За жесть отдал две тысячи шкурок ондатры. Два года капканы ставил, однако. Зато вода теперь всюду стекала по жести и не мочила дерево. На наличниках окон каждого этажа Захаров повторил узоры со столбов сыновей. Учитель в общей тетради написал по-якутски и по-русски про памятник и его сыновей. Эту тетрадь Захаров положил на первом этаже на полочку, рядом — карандаш. Подходили к его памятнику геологи, лесоустроители, да и мало ли людей по аласам ходят. Удивлялись и писали добрые слова в тетрадь. Старик Захаров читать не умел ни по-русски, ни по-якутски, но знал, что добрые. Ведь это ради них сложили головы на войне его сыновья.

Марк распрощался с гостеприимным трактористом, приезжавшим посмотреть, не пора ли начинать сенокос. Больше он решил от людей не прятаться. По району ходила пара сотен бичей из экспедиции, и обнаружить среди них беглеца никакая милиция не сумеет.

Марк вышел на трассу, тормознул машину и через несколько часов подъехал к Лене.

Глава 11

На плоту вниз по Лене. На барже вверх по Лене

— Я уже пятый год плоты на Тикси гоняю. От полутора до двух тысяч за рейс получается. Как раз столько же в Москве в институте за год зарабатываю. Да и разве сравнишь вонючую Москву с Леной?

Сидевшие вокруг костра мужики дружно поддакнули москвичу. Ненависть к Москве объединяла всех остальных советских людей. Давно никто не считал Москву ни душой, ни сердцем страны. Скорее она ассоциировалась с жадной глоткой, сжирающей все, что производила провинция. Москвичи рвались заграницу, провинциалы — в Москву, справедливо считая ее такой же заграницей. Москвичам завидовали, москвичей ненавидели и презирали. Так что охаивание столицы преследовало вполне конъюктурные цели — москвич искал взаимопонимания у своих спутников. Хотя в данный момент он, может, и не кривил душой. Ночь была теплая и, как обычно, белая. На костре кипела стерляжья уха, в реке остужались бутылки с водкой. По крайней мере для Марка, сидевшего среди мужиков, это и было счастьем, и другого он не хотел.

Две недели назад он встретил этих мужиков, мгновенно познакомился, подружился. Сейчас он вместе с ними гнал плот вниз по Лене. Теперешние плотогоны, правда, не столько гнали плот, сколько катились на нем. Впереди и сзади плота шли два буксира, которые и направляли километровый плот куда надо. А рабочие, ехавшие на плоту, лишь осматривали крепления, подтягивали ослабевшие гайки, да, в основном, рыбачили. Для рыбалки у них имелась видавшая виды «Казанка» со старым «Вихрем». Опередив плот часов на 10, мужики бросали в заводях сети, самоловы, закидушки и прочую рыбацкую снасть. Излишки рыбы обменивали на камбузах теплоходов на водку и спирт. Такая жизнь Марку очень нравилась, он с удовольствием доехал бы с ними до Северного ледовитого океана, но побережье считалось погранзоной и, чтобы доплыть до Тикси, нужен был допуск — штамп в паспорте, которого у Парашкина не имелось. Ни штампа, ни паспорта. А сидеть в заполярном КПЗ Марк почему-то считал неприличным. Поэтому через несколько дней он, договорившись с одним из шкиперов многочисленных барж, плыл по Лене в обратном направлении.

Баржу тащил колесный буксир «Титан». Сохранились ли где-нибудь еще эти реликвии прошлого века, кроме влекущего Парашкина к цивилизации, он не ведал. К тому же, чрезвычайно тихий ход буксира его вполне устраивал. Торопиться некуда и незачем. В теплую погоду можно лежать на палубе или бросать спиннинг. К спиннингу цепляли то блесну и ловили ленков и щук, то «мыша» — вечером брали на него таймени, то большой пенопластовый поплавок с привязанными к нему «мушками». На мушек клевали хариусы. Рыбу Сашка-шкипер менял на спирт. В ненастные дни Марк и Сашка затапливали буржуйку в шкиперской будке, разводили спирт водой, варили чифир, выпивали, закусывали свежесолеными хариусами и ложились по банкам курить. Иногда по реке пролетала сквозь завесу дождя «Казанка» с мокрым и замерзшим лодочником, и тогда настроение, и без того хорошее, становилось еще лучше. Нет, Марк не злорадствовал, просто он острее чувствовал, какой это кайф — лежать в тепле, когда за иллюминатором разгулялась непогода.

Баржа принадлежала ОРСу комбината «Мамслюда», и шкипер Сашка был родом с Мамы. Поселок Мама стоит на впадении одноименной реки в реку Витим, притока Лены. Сашка в очередной раз рассказывал Марку о своем сказочном поселке. В Маме около 3 тысяч жителей. Никакой промышленности, кроме строящегося пивзавода, нет. Слюду добывают на шахтах в Горной Чуе, Согдиондоне и других поселках. Мама — райцентр. Здесь учреждения: контора комбината, орсы, геологическая экспедиция. В поселке три ресторана, две гостиницы, два кинотеатра, пристань и аэропорт. Аэропорт новенький, двухэтажный и в состоянии вместить все население Мамы. Сюда регулярно летают АН-24, а зимой, когда связь с поселками только по воздуху, выпускают АН-2 на лыжах. Снабжение в районе по высшей категории. Это значит, что в магазинах не переводится ни тушенка, ни сгущенка, ни масло. Рыба, несмотря на изобилие местных пород, завозится со всей страны: кета, лосось, омуль. Мясо свежее всех видов. Спиртные напитки из Египта, Алжира, Болгарии, Венгрии на любой вкус. Апельсины, ананасы и яблоки лежат всю зиму до апреля, может потому, что каждое завернуто в бумагу, может потому, что из Китая и Марокко. А, может, потому завернуто, что из Китая. И не гниют, паразиты, не то что тамбовские, мичуринской селекции.

Сашка, подвыпив, бывал весьма красноречив. Поселок Мама через радужную алкогольную дымку стал представляться Марку если не Рио-де-Жанейро, то чем-то вроде озера Рица и пляжем в Нице, где он, кстати, никогда не бывал тоже. Он уже собирался завернуть в райский уголок на Витиме, но в самый последний момент вмешался случай. Их буксир причалил к последней пристани на Лене, перед тем как свернуть по Витиму. Марк и Сашка, воспользовавшись остановкой, решили купить выпивки и закуски. Тесна Сибирь! За тысячи верст и почти три месяца разлуки Марк встретил в магазине Студента, покупавшего перец фаршированный по 36 копеек банка. К чести Марка Парашкина, он не побежал от своего знакомого в тайгу, а дождавшись, когда тот расплатится с продавщицей, подошел и просто сказал:

— Привет, Студент.

— Марк! — лицо Студента расплылось в улыбке, такой веселой и безалаберной, что Марк, настроившийся на тягостные объяснения, несколько опешил. Студент же, обхватив Марка за шею и сунув в руки банку перца, поскольку держать в руках три бутылки портвейна, буханку хлеба и еще какие-то свертки, и обнимать Марка, да при этом жестикулировать, было не сподручно, выложил в нескольких словах счастливые известия:

— Когда Шахназар на табор пришкандыбал, а тебя нет, он понял, когда очнулся, что ты за помощью побежал. Мы решили, ты блуданул. Пробовали искать, якутов расспрашивали. Тишина. Пропал с концами. Шахназар расстраивался: «Меня спас, а сам сгинул». Если б ты его вовремя не перевязал, кранты б ему были.

Несмотря на огромное облегчение, Парашкин почувствовал и досаду: «Кажется, я разыграл роль „неуловимого Джо“, которого не ловят, потому что он на хрен никому не нужен».

Часть вторая. Таежные робинзоны

Глава 1

Жизнь на Лене

— Кацо, ты утопливников ешь? — Тимур Гогоберидзе спросил с такой серьезной миной на лице, что Марк почувствовал в вопросе подвох. — Понимаешь, свинью вчера утопили. С Витькой Томшиным в Пеледуй ездили — пока везли, перевернулись и утопили.

Бригада Гогоберидзе работала на строительстве детского сада. За полтора месяца тушенка основательно приелась. Бригадира командировали в Пеледуй — купить живую свинью. Везти его взялся Витька Томшин. В Усть-Чуе «сухой закон» начинался с мая, и его жертвы все лето отоваривались в Витиме, а то и в Пеледуе. До Пеледуя на казанке с «Вихрем» можно было доплыть часа за два. Томшин ехал утолить жажду, бражка у него кончилась неделю назад, а новая еще не поспела.

В Пеледуе Тимур купил свинью и посадил ее в клетку, специально для этого дела сколоченную еще в Чуе. Витька купил ящик водки. Когда оба ящика стояли в лодке, распили одну бутылку. За поселком расположились основательно.

Сколько они выпили, Тимур мог припомнить очень приблизительно. Но мотор Витька все-таки завел. За рулем его одолел сон. Управляли потом лодкой они на пару. Витька, держась за руль, спал, а Тимур будил его, когда лодка приближалась к берегу. Витька просыпался, придавал лодке новое направление и снова клонил голову. Река в этом месте довольно широкая, километра два, позволяла такие вольности. Но в одном месте то ли Гогоберидзе зазевался, то ли Томшин долго соображал, казанка выскочила на берег. Тимур без единой царапины сидел на берегу и размышлял, куда делись туфли. Витька лежал, обхватив клетку, и слушал надрывный визг свиньи. В этой аварии она оказалась единственной пострадавшей. Нога у нее попала между досок, и от удара хрюшка получила закрытый перелом. Водка не разбилась. Тимур и Витька подкрепились одной бутылкой. За руль сел Тимур. Управлял он моторкой второй раз в жизни. Да еще порывистый южный темперамент… На резком повороте казанка, как необъезженная кобыла, сбросила своих седоков и спокойно легла на воду вверх днищем. Витька вынырнул лицом к берегу. На берегу стоял мокрый Гогоберидзе в полосатых носках и отчаянно вопил: «Чушка, спасай чушка!»

Но помощь пришла поздно. «Чушка» захлебнулась. Водка, опять-таки, не разбилась.

Ножа у них не оказалось, и резать свинью пришлось отверткой. Кровь никак не спускалась, видно, тупая отвертка скользила по сердцу, не протыкая его. На счастье Гогоберидзе и бригады мимо проплывал в своей лодке старик Носков. Первый вопрос, который задал ему Тимур:

— Нож есть? Горло резать будем.

Вспоминая эти слова, сказанные с грузинским акцентом, Носков до сих пор вздрагивает.

Вот таким «утопливником» угощал Марка Гогоберидзе.

Разумеется, Марк не отказался от поросячьих ножек, приготовленных по грузинским рецептам. Под водку они пошли вообще замечательно.

Парашкин и Студент жили в Чуе вторую неделю, ждали Хомича. От нечего делать, ездили на рыбалку — то с местными, то с грузинами.

Во время памятной встречи в Витиме Студент уговорил Марка присоединиться к нему.

— Чего ты домой торопишься? Еще до зимы далеко. Пойдем лучше пошишкарим, деньги заколотим.

— Ты же с полевых едешь, неужели не нахалтурил? — удивился Парашкин.

— Триста с чем-то в расчет дали, так пока в Чурапче самолет ждали, половину пропил. А мне рублей двести позарез надо, хочу усилитель к гитаре купить. Ансамбль из знакомых чуваков сколочу. Мне друг написал, что у них в этом году урожай на кедровую шишку. Пошли, я вас познакомлю, он на берегу меня в лодке ждет.

Выпив за углом магазина на прощание с Санькой и пообещав расстроенному шкиперу обязательно зайти, когда будет в Маме, Марк со Студентом спустился к реке.

Друга Студента звали Забровским Мишкой, вернее Михаилом Павловичем, поскольку работал он лесничим в Усть-Чуе. А лесничий в деревне — очень крупный начальник.

Хотя в подчинении у Забровского находилось всего 9 человек: лесников, мастеров и техников, зато он был официальным хозяином леса. Лесничество занимало площадь 12 тысяч квадратных километров, в пять раз больше чем Великое Герцогство Люксембург. Чем Мишка очень гордился. Он так часто, кстати и не кстати, упоминал этот Люксембург, что Марк стал называть Мишку — граф Люксембургский. Тот, когда услышал свой титул, обиделся: почему, мол, граф? У меня территория в половину Бельгии, а Бельгия, все-таки королевство. На что ему резонно заметили, что половина на королевство не тянет и даже в герцогстве отказали, мол, герцоги — это королевские отпрыски, а у Мишки среди предков королей нет. Пришлось ему довольствоваться унизительным титулом граф.

Граф Люксембургский попал в Сибирь по распределению полгода назад. Учился он на одном курсе с Хомичом, а со Студентом играл в факультетском ансамбле «Дромарика». Когда узнал, что друзья работают в какой-то тысяче километров от него, тут же затребовал их в гости к себе. Вот так Студент оказался в Чуе. Хомич обещал подъехать позже, когда закончит полевой сезон.

Глава 2

По речке Чуе

Шишкарить поплыли втроем: Марк, Студент и лесник Томшин, которого Парашкин по неистребимой привычке переименовал в американо-китайца Тома Шина. Граф Мишка исполнял свой государственный долг — «добивал» годовой план лесничества.

Речка Чуя брала свое начало в Северо-Байкальском нагорье, точнее, там брали начало два ее притока — Большая Чуя и Малая Чуя. В районе бывшей деревни Баталово, которая на картах почему-то названа Усть-Малых, притоки сливаются. Том Шин повернул лодку по Малой Чуе. Речка сразу стала мельче. На казанке тут бы не прошли, но поскольку ехали на ангарке — большой девятиметровой деревянной лодке, прошли играючи. Ну, потеряли пару шпонок, так кто в Кишечной протоке шпонки не рвет? Там на дне обломков винтов лежит больше, чем камней. Ехали не спеша. У Ленковки остановились порыбачить. Марк и Студент уже рыбачили по Чуе, но какая там рыбалка до Баталово? Так, слезы. А под Ленковкой не успели кораблики распустить, глядь, ведро хариуса. Буквально за пятнадцать минут. Чистить больше времени ушло.

Том Шин предложил не торопиться, а остаться в Ленковке на ночевку.

— Зимовье тут хорошее, да и рыбы надо наловить побольше. Скоро лист попрет, на кораблик тогда не порыбачишь.

Том Шин и Студент остались таскать хариуса в устье Ленковки, хариус любит кормиться в местах, где в реку впадают ручьи и речки, а Марк спустился ниже, к скале. У скал река прижимается к берегу, течение там сильнее, на дне лежат крупные камни, за которыми стоят ленки и таймени. Хариус в Чуе довольно мелкий, грамм по 300, ленки — до 5 килограмм, а таймени и по два пуда бывают. Крупного тайменя, конечно, на кораблик не вытащить, да он и сам на мушку не очень кидается, а вот ленки идут хорошо.

Для тех читателей, кто не видел кораблика. Это рыбацкая снасть, устроенная по принципу водяного змея. Из двух дощечек разной длины сколачивают санки. К короткой стороне цепляют бечеву из миллиметровой лески, косынкой, как у воздушного змея, чтобы создать угол атаки. На бечеве вяжут петли, примерно в двух метрах друг от друга. На петли цепляют поводки, ближе к санкам покороче, сантиметров 40, а потом каждый следующий на десять сантиметров длиннее. К поводкам привязывают мушки, лучшие мушки делают из крючков-тройников, собачьих волос (если собаки под рукой нет, то сгодятся и свои собственные) и ниток-мулине (красных, желтых или зеленых). Длина бечевки любая, но обычно хватает 50 метров. Свободный конец привязывают к рогатульке, и наматывают бечеву вместе с поводками на рогатульку. Распускают в обратном порядке. Сперва бросают в реку санки, когда течение относит их и бечева натягивается, снасть разматывают до нужной длины.

Марк распустил кораблик на всю длину и, не торопясь, пошел по течению. Санки весело прыгали на середине реки, натягивая бечевку, как струну. Мушки лежали на поверхности воды ровно. Иногда Марк ослаблял бечевку, и тогда мушки скрывались в воде, иногда натягивал, и тогда мушки начинали подпрыгивать над поверхностью, как намокшие бабочки.

Парашкин прошел метров триста, поймал трех ленков по 1,5 кг и сига килограмма на 2. Ленок — рыба красивая: как достанешь из воды, начинает переливаться всеми цветами радуги, за что называют его еще «сибирская форель». Но и бойка не в меру: крутится на поводке, как винт. Пока вытащишь из воды, все руки леской изрежешь.

Напоследок Марку попался 5-ти килограммовый красавец.

Путаясь в крючках, он дотащил ленка до берега. И тут сделал обычную для новичков ошибку, сильно дернул леску. Ленок остался в реке, а Марк на берегу с разогнутым крючком. Отчаянным броском Парашкин плюхнулся в воду, пытаясь схватить рыбу руками. Та сильно ударила хвостом и… выпрыгнула на берег. Марк, ликуя, навалился на рыбину животом и тут почувствовал, что кто-то стягивает с него штаны. Крючок зацепился за штанину, брошенный кораблик тянул в реку, и брюки медленно, но неуклонно сползли до колен. Парашкин поступил как истинный рыболов-спортсмен. Позволив брюкам плыть в Ледовитый, он же Великий Северный океан, разобрался сначала с ленком и только потом побежал за штанами. Впрочем, скажем откровенно, там были не только штаны. Подлый крючок прихватил и более интимную часть туалета.

Рыбачить в мокрой одежде расхотелось и Марк, смотав кораблик, пошел к товарищам. Те тоже закончили с рыбалкой. Вынули из лодки бочонок и засаливали в нем пойманную рыбу. Парашкин быстро выпотрошил свой улов, разрезал по хребту, чтобы скорее просолилось, бросил в бочку и пошел топить зимовье.

Тому, кто выдумал «идиотизм деревенской жизни», не мешало бы пожить в такой деревне, как Усть-Чуя. Вот уж кого идиотами не назовешь. Конечно, народ здесь не без странностей, но что вы хотите от потомков ссыльных поляков и сибирских казаков. Один — аэросани из бензопилы смастрячил, другой — буер из тракторного пускача, третий — голицы в водные лыжи превратил. Прицепил веревку к моторке и гоняет с ветерком, правда, в телогрейке, шапке и варежках: холодно, однако. Том Шин отрезал от сломанной мелкашки кусок ствола и такой Смит-вессон замандрячил — Калашников отдыхает. Парашкин этому револьверу название придумал — «том-шинсон».

А поэтов! 20 штук на 300 человек населения, тут, наверное, тунгусы генов подбросили. Они все, как на олешке едут, поют. От них же, однако, и очень распространенное на Лене — «однако». Не обошлось, похоже, и без «космополитов», это которые — безродные. Иначе, откуда столько народу с высшим и среднетехническим образованием, как правило, заочным?

В зимовье такого поэта-заочника и зашел Марк. На полке стояла стопка учебников, там же лежала и толстая тетрадь. Пока печка разгоралась, Парашкин пролистал ее. На первой странице хозяин написал:

Путник, всяк сюда входящий!

Будь как дома, не забывай что в гостях. Пользуйся всем, что есть в этой обители: дровами, пищей и постелью. Но не пакости и не свинячь, поймаю и повешу за причандалы.

Следующая запись написана другим почерком:

Строитель этого приюта

Ты, дело доброе творя,

Записку низкую кому-то

Оставил здесь, увы, зазря.

Ведь Человек и так не тронет

Твой компас, карту и ружье,

А кибаса не остановит

Предупреждение твое.

Дальше на нескольких страницах оппоненты в стихотворной форме отстаивали свои постулаты.

Точку в споре поставил кто-то третий, написав сочное и краткое четырехстишье, из которого мы осмеливаемся привести только последнюю строчку:

Засранцев надобно предупреждать!

Но предупреждение, похоже, не подействовало: хозяин пеняет Бичу, пустившему на подтирку мой справочник по высшей математике:

В такое, знаете ли, трудно верится,

Познание дается нелегко.

А бич пришел и интегралом Лейбница

Подтер свое давно немытое очко.

На этом неприятности для хозяина зимовья не закончились.

Очередному посетителю не понравилась низкая дверь:

Скажу тебе я как другу —

Твое зимовье ни в дугу!

Я весь извился как полоз,

Пока к тебе сюда заполз.

Разъяренный хозяин огрызается:

Коль не нравится в зимовье,

Так ночуй на берегу.

Здесь ты полозом извился,

Там загнешься ты в дугу.

Последнее четверостишье поэт-заочник, видимо, сочинял над обрывками справочника по математике:

Есть вечность в актах оправлений

Больших и малых нужд. Теперь

Сквозь сотни тысяч поколений

Смердит во мне мой предок-зверь.

Тут подошли Том Шин со Студентом, и все вместе приготовили скромный ужин. Салат из помидоров (хотя Якутия и страна вечно зеленых помидоров, в Усть-Чуе они вызревают на грунте), тала из сига (в Японии это блюдо называют суси или суши), уха из хариуса, жаркое из чирков (Том Шин настрелял по пути), ленковая икра — осенью она мелковата, но все равно вкуснее лососевой. К чаю Марк набрал брусники около зимовья. Щедро полил сгущенкой, поставил тарелку на стол и вопросительно посмотрел на Тома Шина. На столе явно чего-то недоставало. Том немного помедлил, поиграл на нервах у Парашкина. Потом полез в пайву и достал две бутылки водки. Разумеется, не из того ящика, что купили вместе с «чушкой»: тот допили в тот же вечер.

Теперь стол обрел законченный вид. Голодные мужики молча работали ложками, и лишь Том Шин через определенные промежутки времени вопрошал: «Ну, что, по „писярику“?» — после чего слышалось бульканье и стук кружек. Кстати, никак не пойму, почему икру намазывают на хлеб тонким слоем? Ложками ее есть куда сподручнее, спросите любого в Сибири!

После ужина завалились на нары и, покуривая сигареты, травили байки.

— Был у меня случай прошлым летом, — начал Том Шин. — Вышел я к ручью и нос в нос столкнулся с сохатым. Ружье у меня как раз пулей было заряжено, сорвал его, прицелился в горб. Бац! Стоит, гад, как ни в чем не бывало. Я за патронтаж, а там ни одной пули, все заряды дробовые. Раздумывать некогда, начал его дробью поливать. Тринадцать патронов высадил — стоит, как ни в чем не бывало. Остался у меня последний патрон. Высыпал я из него дробь, развел костер, достал из пайвы банку тушенки. Тушенку выкинул, а в банку насыпал дробь, расплавил на костре. Выкопал в земле ямку и отлил пулю. Подровнял немного, зарядил обратно в патрон. Полчаса провозился не меньше, а этот гад так и стоит, ноги расщеперил, голову опустил. Я подошел метров на пять и под лопатку ему последнюю пулю. Даже не пошевелился! Нашел я тогда жердь, привязал к ней нож и всадил лосю в бок. Тут только он и свалился. Оказалось потом, я ему первой пулей позвоночник перебил, а он ноги так широко расставил, что и упасть не мог. Мясо неплохое оказалось, правда, трое зубы сломали пока ели. Я ж в него полкило дроби влепил, однако.

Студент рассказал случаи посвежее.

— Старого Большевика помнишь? Так вот, подходит он однажды к Хомичу и говорит:

Здесь аласы покрыты водой ледяной,

А по гарям сплошной молодняк.

За две сотни рублев здесь кормить комаров,

И горбатиться. Я не дурак!!

— Большевик стихи пишет? — удивился Парашкин.

— Да нет. Это Давыдов — таксатор с соседнего табора, написал, а бичам понравилось. Зачем голову ломать, и придумывать поводы для увольнения?

— А, что — побежали? — спросил Парашкин.

— Старый Большевик с Ширинкой и двух месяцев не проработали, а мы с Шах Назарами до последнего тянули. На таборе из жратвы остался только комбижир. Денег ни копейки. Начальник партии пообещал через неделю подъехать. Через неделю и подъехал. Заглядывает через дверь: будут бить или не будут. Голодный бич ведь злее волка. А из хатона, где мы тогда жили, запах пирогов.

— Мужики, я вам тушенки принес.

— На… нам нужна твоя тушенка, садись за стол, Данилыч.

Накормили его пирогами с зайчатиной, с рыбой, с ягодами. Он у Хомича и спрашивает:

— Ладно, Вень, я понимаю: рыба, мясо, ягоды. Но где вы муку взяли?

— Телята поделились. Пастухам положено телят на выгоне мучной болтушкой подкармливать. Но где ты видел таких трудяг? Как им муку привезли, так и лежала до осени. Вот я и позаимствовал из телячьего рациона. Кстати, высший сорт.

Кроме тушенки у Данилыча оказались и деньги. Но ни грамма водки. Чуть было не вспыхнувший конфликт Данилыч погасил выдачей аванса. Молодой Шах Назар взял рюкзак и деньги, и побежал в ближайший магазин, где продавали спиртное, в Киленки. Всего-то 54 км туда и обратно. За десять часов обернулся.

А назавтра я с начальником партии и уехал. Венька с Шахназарами остался, таксацию добивать.

Утром попили чаю, прибрались в зимовье и поплыли в кедровник.

Глава 3

В кедровнике. Хомич приехал. За сохатым

Кедра в пойме реки мало. Растет он по распадкам. Поэтому табор сделали в километре от реки. По распадку бежал ручей, и проблем с водой не было. На устройство табора ушел весь день. Сперва таскали барахло: продукты, тенты, спальники, инструмент. Потом оборудовали костер, спальные места, прибивали жерди под машинку и сита.

Шишку, обычно, перерабатывают на месте, в кедровнике.

Если всю шишку таскать в одно место, производительность падает пропорционально расстоянию. Поэтому профессионалы по рельефу, урожайности и т. д. находят места для станов. Стан — это временное место. Туда стаскивают сырье, то бишь, шишку с ближайшей округи, потом подтаскивают инструмент и перерабатывают. Суть проста — с мешка шишки после переработки получается ведро ореха. Ведро тащить всегда легче, чем мешок.

Что легче, килограмм свинца или килограмм пуха?

Идиотский вопрос! Конечно свинец! Любой грузчик знает, чем выше удельный вес груза, тем легче он переносится. Тем более, когда из 40 кг шишки выходит всего 10 кг ореха.

Обычно, стан устраивают так: выбирают три дерева, расположенных в двух-трех метрах друг от друга, и на уровне… ну, вам по пояс будет, прибивают две жерди: с одной и с другой стороны стволов. На жерди устанавливают машинку для переработки шишек, под машинкой пристраивают тент, можно полиэтилен. На эти же жерди ставят ведро с шишкой под левую руку. Правой крутят ручку, левой бросают в машинку шишку. Принцип как у мясорубки. Ручных машинок наша промышленность не выпускает, а моторные «Кедровки» весом за 50 кг таскать по бурелому то еще удовольствие. Поэтому каждый шишкарь мастерит свой вариант. Если есть сварочный агрегат, то делают из арматурных прутков, а если один топор — из дерева. Принцип один: кожух, а внутри барабан. Бросаешь сверху шишку, крутишь барабан, шишка проворачивается между барабаном и кожухом, и в размолотом виде падает на тент.

Еще одну жердь прибивают к соседним деревьям на уровне роста самого высокого члена бригады. В противном случае, этот член будет постоянно стукаться головой об жердь и называть нехорошими словами мелких членов бригады. К жерди привязывают крючки для решета и сита. В решете насверлены крупные дырки, в которые орех проваливается, а в сите — мелкие, и орех в нем остается.

Технология переработки шишки проста: перекрутив на машинке пару мешков шишки, пересыпаешь в решето два ведра, трясешь, орех проваливается на подстеленный под решетом тент, а крупный мусор остается в решете. Отбрасываешь мусор в сторону и опять наполняешь решето. Просеяв весь орех на решете, начинаешь трясти его на сите. Мелкий мусор и пыль отсеиваются, и в сите остается чистый орех. Ссыпаешь его в мешок и повторяешь этот увлекательный процесс с самого начала. Вновь и вновь. Пока руки не начнут отваливаться.

Впрочем, я забежал вперед. Прежде чем заниматься переработкой, шишку нужно собрать. Поэтому на следующий день мужики, прихватив мешки и привязав на талии фартуки из тех же мешков, отправились бродить по кедровнику.

Первый день удачным можно было назвать с большой натяжкой. Шишку собирали как грибы. Под одним деревом — десяток, под другим — две, а то и ни одной. Уходили от стана аж метров на 400. И все равно набрали за день по четыре мешка. Для непрофессионала — в денежном выражении около 6 руб. на рыло.

А теперь для профессионала, с экономическим уклоном:

бутылка водки — 3 руб. 62 коп.

1 кг. мяса — 2–3 руб.

1 кг. кильки — 10 коп.

1 кг. хариуса — 2 руб. 50 коп.

1 кг. масла, сыра — 3 руб.

1 автомобиль «Чайка» — 14 000 руб.

Для настоящих экономистов — смотрите справочники за соответствующие годы.

За следующие три дня набрали мешков 10. Хотелось пить, но было нечего; хотелось выть, поэтому пели.

Отцвела сирень, за заборами

Псы голодные сидят, за которыми

Не решу никак незадачу я —

Отчего же жизнь собачащая.

На четвертый день Том Шин пошел на крайние меры: погнал бригаду колотить кедры. Колот — это бревно весом до 50 кг., длиной 3–4 м. Сверху привязывают веревку на два конца. Колот подводят нижним (тонким) концом к кедру, двое за веревки синхронно дергают, третий направляет, и если удар вышел удачным, с дерева осыпается шишка.

Колотили дня три, больше 10 мешков на бригаду не получалось. Погода была великолепной — тихо, солнечно и тепло. А шишкари молились о дожде, грозе и ветре. Чтоб сбило эту чертову шишку с вершин на землю.

Ура! Наконец-то. Два дня дождь и ветер. Сидели, стучали зубами у костра. А потом! Каждый день по 25–30 мешков шишки в день. За три недели заготовили больше тонны ореха. Можно бы и дальше работать, но приехали друзья.

Граф Люксембургский и Хомич.

Как написал Миша Мезенцев, известный (в узких кругах) бард:

Прилетели планетяне,

Не видал я хуже пьяни.

Нет, конечно, читатель понял, что Хомич и Граф Люксембургский персонажи сугубо положительные. Но что не случается, когда друзья встретятся после долгой разлуки, а тем более после полевого сезона.

Впрочем, водки они привезли в меру — один ящик, а закуски — что у Графа в огороде успели нарвать, пока его жена не видела. Огурчиков, помидоров и репы. Репы, правда, очень много.

Читатель! Ты когда-нибудь ел репу в тайге после мясо-рыбно-макаронной диеты?

Это мед, это рахат-лукум, это… даже сравнить не с чем. Посиди на концентратах — сам поймешь.

Утром встали поздно. Можно и не объяснять. С похмелья только алкаши рано встают — опохмелиться не терпится.

Бригада сворачивала табор, Хомич и Граф сходили и набрали по мешку шишек — не для продажи, конечно — самим погрызть. Приехали они не за орехами, а на охоту. Лесничий сумел раздобыть две лицензии на лосей. На охоту взяли двух лаек: опытного Витима и малолетку Севера. Добыть сохатых осенью без собаки почти невозможно, а с опытным псом почти наверняка.

Кроме охоты решили и порыбачить. Осенью, когда вода в речках становится холоднее, наступает время лучить. Рыба в холодной воде двигается вяло и ее вполне можно бить острогой. На нос лодки цепляют козу, т. е. корзину из проволоки. В корзину укладывают сухие смолевые поленья и поджигают. Ночью вся речка видна до самого мелкого камешка, не говоря уж о рыбе. На носу стоит рыбак с острогой, на корме — пара человек с шестами. Рыбак высматривает рыбу, командует толкачам, те подталкивают лодку в нужном направлении: кроткий удар, и снимай хариуса с остроги. Иногда попадались налимы, ленки и таймени.

Днем просто плыли вверх по течению. Когда Витим начинал ерзать и резко вдыхать воздух, нюхтить, как говорят охотники, останавливались, спускали собак на берег и ждали. Натасканная собака по запаху находит зверя и выгоняет его на охотника.

Но, видно, сохатых было не густо, потому что за двое суток не увидели ни одного.

Впрочем, компания не унывала. На носу лодки, устроив себе ложе из мягкой рухляди, лежал Граф с гитарой. В ногах — собаки, чуть дальше — Марк со Студентом, а в самом конце 9-метровой лодки пристроились Хомич и Том Шин.

Хомич с ружьем — стрелять попутных уток, а Том Шин за мотором. Граф пел бардовские песни, т. е. Городницкого, Кукина, Высоцкого, Окуджаву, ну и еще с десяток никому неизвестных имен. Например, «Балладу о кедре» М. Мезенцева[9].

Зимовий на реке убавилось, и ночевали у костра. Одну ночь удалось поспать со всеми удобствами. Коопзверпромхоз, по ненавязчивой просьбе райкома партии, поставил в 300 км от ближайшей деревни базу. Охотничью. Охотников там никогда не видели, зато районное начальство частенько летало сюда на вертолете отдыхать. В этот раз прилетел прокурор. Граф с ним уже встречался на каких-то активах, так что общий язык нашли быстро. Пожаловались друг другу, что никак не могут отстрелять лицензии, попили чаю, выспались на чистых постелях и утром отправились дальше. Марк Парашкин держался все это время в сторонке. С прокурорами ему доводилось встречаться только в суде, и этой традиции он изменять не хотел.

В полдень Витим занюхтил. Спустили собак на берег, и где-то через час услышали лай. Том Шин завел мотор и поплыл вниз по речке, к собакам. За поворотом открылось радующее душу зрелище — собаки носились по берегу, а на мелководье злобствовал сохатый. Бил копытами по воде, угрожал рогами, фыркал, в общем, всем видом показывал псам: ребята, давайте разойдемся по хорошему, а то выйду на берег, вам мало не покажется.

Пока сохатый выпендривался перед собаками, Том Шин подвел лодку на выстрел — метров 30 до зверя, заглушил мотор и началась канонада. У Хомича «вертикалка», у Графа тоже двустволка, у Студента и Тома Шина безкурковки, один Парашкин с десятизарядным «томшинсоном», но он-то как раз и не стрелял, что толку плеваться пульками, которые даже шкуру не пробивают.

От канонады, однако, толку тоже не заметили. Лось, недовольный таким шумным интересом к своей особе, решил переплыть на другой берег. Том Шин повел лодку наперерез. Охотники перезарядили ружья и произвели залп уже метров с 10.

Марк размышлял: что лучше, выпрыгнуть из лодки или пальнуть из револьвера в наглую сохачью рожу, нависшую над ним в опасной близости? Спасло течение. Лодку отнесло на глубину, и лось посчитал недостойным своего высокого положения гнаться за горе-охотниками вплавь. Он оскорбительно повернулся к нашим снайперам задом и… Что тут нашло на Парашкина, тот и объяснить потом не мог: взял и пульнул. Прямо в задницу.

Сказать, что лось обиделся — это, значит, ничего не сказать.

Хорошо, что Том Шин, не успевший перезарядить ружье вместе с остальными и зарядивший, когда все уже смазали, сумел-таки с пяти метров влепить пулю зверю в затылок.

Разделывали зверя у берега, прямо в воде. Легче переворачивать. В огромных рогах обнаружилось пулевое отверстие, а прямо под шкурой — пулька от мелкашки. Других попаданий, как тщательно ни искали, не нашли. Граф Люксембургский по каким-то только ему понятным признакам определил, что в рога попал именно он.

— Как я ему дал по рогам, у сохатого сразу давление до 270 подскочило. А после того, как по заднице от Марка получил, вообще, апоплексический удар. Том Шин уже по дохлому стрелял. Контрольный выстрел в голову.

Эта версия большинством голосов, при одном против (Том Шин) и двух воздержавшихся (Студент и Хомич), и была принята за основу. Конечно, у Хомича и Студента были более приятные для их самолюбия варианты, но они их придержали для другой, более благосклонной к ним аудитории.

При разделке Марку пришла в голову идея, отразившаяся на лице мимолетной, но очень ехидной усмешкой. Незаметно для остальных он из груды требухи, оставленной на берегу, достал какой-то кусок и спрятал в лодке. Что он прятал, выяснилось скоро, когда компания приплыла к базе. Ночевать они не собирались. Пристали, чтобы похвастаться перед прокурором добычей. Но прокурор, видно, ушел на охоту, поэтому поплыли дальше. Перед самым отплытием Марк достал припрятанный им предмет:

— Вот тебе, прокурор, от обиженного бича и не обиженного лося! — И бросил на берег сохатиный член в комплекте с огромными яйцами.

Хомич Марка осудил. За расточительность:

— Зачем добром швыряешься? Знаешь, сколько в европах за жаркое из гениталий платят? — Хомич в европах не бывал, но человеком был начитанным. На предложение Марка забрать деликатес и вечером продемонстрировать компании, как он будет его есть, Хомич отказался, зато рассказал анекдот:

Две наши дамочки приехали в Испанию. Первым делом, пошли на корриду. Налюбовались великолепным тореадором, повосхищались, как он ловко убил быка, проголодались на свежем воздухе. Зашли в ближайший ресторан и заказали, для экзотики, фирменное блюдо. Съели. Понравилось. Спросили у официанта из чего приготовлено:

— Из яиц только что убитого на корриде быка.

— Ну, из яиц так из яиц. Даже пикантно.

На следующий день опять зашли в этот ресторанчик и заказали понравившееся блюдо. Съели. Спрашивают официанта:

— А почему у вас сегодня порции такие маленькие?

— Наше фирменное блюдо называется «коррида», на корриде же всякое бывает: то тореадор быка, то бык тореадора.

Глава 4

Вниз по Чуе. Отдых. На пушной промысел

Вниз по реке плыли куда быстрее. Через день добрались до стана, где оставляли лодку с орехами. Здесь переночевали. Сидели у костра, жарили лосиную печенку.

— Кайф! — заметил Студент. — Я бы и еще так покантовался. Жалко, жратва закончилась.

В лодке лежала туша сохатого, два бочонка рыбы, утки, которых стреляли каждый день попутно. Хлеб, чай, и сахар тоже имелись в наличии. Все удивленно уставились на Студента. Тот, сообразив, что брякнул что-то не то, поправился:

— Гречка, я хотел сказать, кончилась.

Хомич, понимающе расхохотался:

— У нас последний месяц кроме гречки ничего не оставалось. Потом, правда, и гречка закончилась, но пока мы на этой крупе сидели, сложилась традиция — таборщик заходил в палатку и спрашивал:

— Что изволите заказать?

Заказы отличались изысканным вкусом и разнообразием:

— Шашлык по-карски.

— Трюфели в ткемалевом соусе.

— Омара с лангустами.

И так далее. Пока фантазии не иссякали. Наконец, кто-нибудь предлагал коронное:

— А не сварить ли нам, братцы, гречки?

И все дружно подхватывали:

— Точно! Давно не ели.

Заговорили об экспедиции и Марк, мимоходом, поинтересовался:

— Что там случилось с Ширинкой? Никто что-то о нем не упоминает.

Рассказал Хомич.

Довел.

В свой первый заход я взял сопровождающим Петрова, известного вам как Ширинка. Функции сопровождающего таксатора рабочего прописаны довольно невнятно, но по технике безопасности ходить по лесу в одиночку запрещено. На этот запрет все, конечно, плюют, но заход я планировал долгий, вот и взял его, продукты носить, варить, да стоянки обустраивать.

По натуре я очень деликатный и застенчивый человек. Мать говорит, что мне на шею не садится только тот, кому лень на нее забираться. Поэтому, когда Петров, сетуя на застарелый радикулит, перевалил три четверти груза из своего рюкзака в мой, я лишь крякнул и поспешил за повеселевшим рабочим. На стоянке Ширинка сделал мне замечание за плохо наточенный топор. Мне показалось неудобным говорить, что это входит в его обязанности. Я взял топор, наготовил дров, сварил ужин, устроил лежку. Всю ночь я поддерживал костер, чтобы Петров мог спокойно выспаться. Мне очень не хотелось встречаться с его укоризненным взглядом утром. На рассвете осторожно разбудил рабочего. Недовольно буркнув, что можно было бы сделать подстилку и помягче — сучки в бок упирались, он съел сваренную мной кашу и, развалившись у костра, закурил. Посуду пришлось опять мыть мне.

— Слушай, начальник, я с тобой в лес не пойду. Хочу порыбачить сегодня. Иди, таксируй один, вечером придешь, уху сваришь.

Я с плохо скрываемой радостью согласился, но Ширинка продолжал:

— Болотники мне оставь. Ты и в кирзачах моих потопаешь, а я у воды буду, как бы ноги не промочить.

На мои возражения, что в лесу воды куда больше, чем на сухом бережку у озера, Ширинка отреагировал так бурно, что пришлось смириться с этим наглым грабежом.

С работы я пришел поздно, когда рабочий доедал последнего гольяна. Его очередную нотацию выслушал довольно спокойно. Нарубил дров, сварил ужин и прилег поспать, пока не догорел костер.

Утром выяснилось, что Ширинка натер моими сапогами мозоль.

— Вызывай, начальник, вертолет, ходить не могу.

Похоронил я бича под квартальным столбом, а потом долго точил топор. После встречи с крепким лбом на лезвии осталась глубокая зазубрина.

Хомич закончил рассказ и взглянул на своих слушателей. Все, как один, ухмылялись.

— Вот, черти, и помечтать не дадут. Не убивал я, конечно, Ширинку, хотя и очень хотелось иногда. После того захода дал ему денег и отправил лечить триппер, который он еще в аэропорту подхватил от какой-то бичевки. А в Чурапче он взял аванс у начальника партии и сбежал на свою историческую родину. Налаживать в промышленных масштабах производство таких же, как он, сачков.

Ночью похолодало, и пошел снег. Пришлось греть воду, обливать кипятком сапоги. Сапогом называется нижняя часть лодочного мотора, а не то, о чем вы подумали. На холоде смазка в двигателе застывает и ее нужно разогреть, чтобы завести мотор. Плыли почти без остановок. Притормозили лишь раз, когда Студент подстрелил норку. Подстрелил профессионально. Дождался, когда зверек выйдет на берег, и метров с 30 изрешетил дробью и норку, и налима, которого эта маленькая хищница так и не выпустила из зубов. Ведь умеют ребята стрелять. И уток влет били, и в норку не промазали, а в сохатого с 10 метров попасть не могли. Что азарт с людьми делает!

Том Шин показал, как обдирать пушных зверьков по ОСТу, иначе приемщик в коопзверпромхозе забракует. Ничего сложного: надрез от пятки до хвоста, а потом снимаешь шкурку чулком. Когти оставляешь со шкуркой.

Работы — минут на 15 опытному охотнику. Студент провозился час. В основном из-за того, что старался держать норку подальше от носа.

— Ну и амбре! Соболь также воняет?

Том Шин успокоил. Сильный мускусный запах присущ многим видам семейства куньих, но не соболю.

К вечеру видимость сошла до нуля. Плыли почти на ощупь. Когда лодки сильно прижимались к берегу, винты начинали выбивать из камней и гальки искры. Искры в воде. Необычно, но видел своими глазами. Несколько раз меняли шпонки. Перед самым устьем чуть не врезались в канат, крепивший к берегу баржу. Если русло и острова-опечки местные лодочники помнили наизусть и могли проплыть с закрытыми глазами, то передвижные препятствия предусмотреть было невозможно. Маленькая баржа принадлежала подхозу и использовалась для перевозки сена, поэтому не имела даже фонарей. Люди в Сибири, да и не только в Сибири, чаще гибнут от разгильдяйства, а не от реальных опасностей. Но в этот раз пронесло, благодаря хорошей реакции Том Шина.

Неделю мужики отдыхали. Ну, относительно. Надо же было сдать орехи в Витимский ОРС, получить деньги. Кстати, вполне приличные, почти по 400 руб. на рыло.

Граф Люксембургский писал отчеты по году. Чтобы до января его не тревожили. Для специалистов, а остальные могут и не читать.

План и выполнение работ по Витимскому лесничеству.

— Отвод лесосек по гл. пользованию — 150/180 т. кбм.

— Рубки ухода 100/100 га.

— Посев леса 150/150 га

— Заготовка сена 100/150 т.

— Заготовка лектехсырья 2/2 т.

— Заготовка метел 300/300

— Изготовление топорищ 100/100

— Заготовка грибов 1000/100

Заготовку грибов Забровский провалил, причем, вполне сознательно. Грибов было море, грузди уродились как никогда. Но Граф от опытных людей узнал пикантную подробность. Оказалось, что реализация всей заготовленной продукции — дело лесничего. Спихнуть тонну грибов при таком урожае в пределах ближайших районов было нереально, а везти на самолетах в Иркутск — слишком убыточно. Начальство, конечно, требовало выполнение планов, но не ценой же собственных премий.

Кстати, и те две бочки грибов, что он заготовил, пришлось весной вывалить в помойку. Кризис перепроизводства при общем для Союза кризиса недопроизводства. Страна то большая, всякое бывало.

Но, впрочем, хватит о работе. Мужики отдыхали. Отдыхали, отдыхали и, наконец, стали собираться на охоту. На настоящую охоту, на пушной промысел. Изначально, за соболями собирались Хомич, Студент и Граф. Марк, слегка утомленный скитаниями по тайге, мечтал о цивилизации. Выезд наметили на 9 октября, а 10-го, на последней «Заре», Марк собирался уплыть в Маму, а оттуда на самолете в Иркутск. Проводы устроили у Том Шина.

Проснулся Марк от легкого щекотания. Открыл глаза и увидел нахальную девчонку, теребящую его усы.

— Дядь, вы уже проснулись? Мама сказала, когда вы проснетесь, чтобы я накормила. Я плитку сама включаю. Сейчас я борщ разогрею. Мне уже пять лет почти.

Как ни странно, Марк врубился сразу, значит, не такой уж пьяный был вчера. Вспомнил, как вчера на проводы пришла соседка Том Шина — Марина, и как она забрала его к себе домой. Причем, все произошло так легко и естественно, что у Марка не сработал ни один из предохранителей, обычно спасающих его от женского пола.

— А папка у нас в прошлом году утонул. Он мотор заводил: как дернул и упал в воду. А мотор ему по голове как стукнул!.. Телевизор у нас не кажет, кинескоп сгорел, — трудное слово «кинескоп» девочка выговорила по слогам. — Я мультики к Витальке Томшину хожу смотреть, только он такой баловник, все время прыгает, смотреть не дает. К нам в этом году дядя Паша приезжал из Согдиондона, мы с Димкой там родились, — гордо добавила она, слово «Согдиондон» никаких затруднений не вызвало. — Апельсинов привез, — на несколько секунд замолчала, видимо, вспоминая вкус апельсинов. — Хотел нас с собой забрать. А мамка говорит: «Кто нас там ждет? Тут хоть, работа и дом у меня есть». Меня Вика зовут. А тебя как? Дядя Марк. Ты теперь нашим папой будешь? Ты только не дерись. Пускай нас мамка воспитывает, она не больно бьет.

Марк отправил Вику на кухню, а сам быстро натянул под одеялом трусы.

— Надо же, пять раз за ночь. Ну, суперме-е-ен! — усмехнулся он про себя. Затем оделся, подошел к телевизору, взглянул на заднюю стенку, где стояла цена, достал из кармана деньги. Отсчитал 200 рублей, немного подумал и добавил еще 40. Положил на телевизор и позвал Вику.

— Скажи мамке, пусть новый телик купит, а я поехал на охоту.

— Соболевать? — деловито поинтересовалась Вика.

— Соболевать. — Ответил Парашкин, а про себя подумал: «Если я еще на один день здесь задержусь, то Марина с Викой меня точно охомутают. Какой из меня семьянин? Пьяница, бродяга, бич — одним словом. Пусть уж дождутся нормального мужика. Маринке, с ее красотой и темпераментом, долго во вдовах не сидеть».

И Марк быстро зашагал к Графу, где наши охотники таскали в лодку продукты и охотничью амуницию.

Глава 5

Заезд. Речка Чайка. Первая добыча

Какой охотник не испытывал, как сладко щемит сердце в предвкушении нового сезона? Полгода терпеливых поисков и вот, невероятная удача: в полуподвальном магазинчике на окраине вы купили два десятка новеньких, густо смазанных солидолом капканов.

Теперь можно готовиться на охоту.

Первая задача — удалить с капканов смазку. Для решения ее используют ненужные в доме тряпки. Когда они закончатся, советуем ограничиться для дальнейшей работы двумя-тремя простынями и занавесками с окон. Если вы начнете вытирать капканы новым платьем жены, она может вас неверно понять и уехать к маме.

Затем капканы кипятят в нескольких водах. После этой процедуры вы неделю питаетесь в столовой. От домашних блинчиков несет таким ароматом, будто их жарили не на сливочном, а на машинном масле. К тому же жена все-таки уехала к маме, не очень точно указав дату своего возвращения.

На участке, где вы собираетесь расставить капканы, их следует еще раз прокипятить с пихтовой лапкой, подкоптить в смолистом дыму и повесить на недельку на мороз. Впрочем, если неподалеку от вашего участка рубили делянку, излишние предосторожности не нужны. Запах солидола столь же естественен для этих мест, как и запах хвои.

Ставят капканы на наклонных шестах. Считается, что так соболю легче добраться до капкана. Для приманки годится кусок мяса, копченый минтай, гречневая каша, хозяйственное мыло, скумбрия в масле (и не забудьте открыть банку), но ни в коем случае нельзя давать кильку в томатном соусе. Соус соболю противопоказан.

Когда прищемите палец, настораживая капкан, старайтесь выражаться деликатнее — вокруг вас не дети, прекрасно разбирающиеся во всех тонкостях человеческого языка, а неискушенные звери и птицы, которые могут понять некоторые ваши выражения в буквальном смысле.

Уходя, не оставляйте в капканах окурки. Звери знают, что курить вредно, хотя и не читали предупреждений Минздрава. Капканы проверяют раз в 2–3 дня, чтобы вытащить из них попавшихся кедровок и соек. Соболя вам, разумеется, не поймать, но зато в разговоре с друзьями вы вполне профессионально можете рассуждать про охоту с капканами, демонстрируя шапку жены, купленную на «толкучке».

Нежданное присоединение Парашкина к промысловикам задержало выезд часа на два. Прикупили продуктов, приодели его потеплее. Вместо ружья вручили верный «том-шинсон» и 22 капкана. Собак, на четверых охотников, набралось только три. Витим, опытная лайка, купленный Графом у уехавшего в город охотника-промысловика. Север, взятый им же у местных щенком, и Таран, одолженный Хомичом у друга-таксатора. Для Марка собаку решили взять по дороге, в Садках у лесника. В Садки приплыли через час, но задержаться пришлось часа на три. Лесник по имени Василий Иванович, а прозвище, любой догадается, конечно — Чапай, к тому же повоевавший в кавалерии, правда не комдивом, а ветеринаром, но это уже мелочи, не отпускал гостей, пока на столе стояла водка. А водки стояло четыре бутылки. Наконец, захмелевший Чапай вывел гостей во двор и широким жестом предложил:

— Вот, выбирайте любую.

Вся его свора сбежалась к дому в надежде на дармовое угощение. Чапай кормил собак раз в неделю, запаривая за раз ведро комбикорма.

— Собака летом сама себя должна кормить, а зимой еще и хозяина.

Выбор, честно говоря, был небольшой: старая сука и три десятимесячных щенка. Взяли щенка по кличке Руслан. С суками вечно проблемы, загуляет не вовремя, и сезон насмарку. Вместо соболей кобели за сучкой носятся.

Сердечно распрощались с хозяином и спустились к лодке. А от дома лесника доносился голос Чапая:

— Грушка! Ты как, зараза, стоишь? Сщас, шашку наголо и вжик, и голова в кустах.

Граф Люксембургский усмехнулся:

— Похоже, сегодня до скамеечки дело дойдет. У Чапая жена в два раза его больше, так он становиться на скамеечку, подзывает жену и хрясть ей фингал под глаз. А та и довольна. Бьет — значит, любит.

В Чайку приплыли затемно. Чудом не напоролись на шест, к которым привязывают бакены. Навигация закончилась, и речники поснимали бакены, а палки остались торчать, как пики. В темноте не разглядишь.

Последние полчаса шли по створам, их не убирают до самой весны. Весной батареи и лампочки поменяют, и снова горят весь год.

Чайка — вахтовый поселок геологоразведочной экспедиции, расположен в месте впадения одноименной речки в Лену. Экспедиция — предприятие богатое, имеет и контору в Маме, и гостиницу, и жилой фонд. Все это нужно ремонтировать, для чего нужен лес. Вот и организовали лесозаготовительный пункт. Небольшой, из восьми человек. Рядом жил егерь коопзверпромхоза. Через его охотничий участок и предстояло Графу и компании добираться до своего участка. Вдоль Чайки у егеря стояло три зимовья, а в 40 километрах от самого дальнего находилось то, в которое и стремились наши герои. Бригада лесорубов еще не заехала, в поселке был только мастер, поэтому расположились со всеми удобствами. Даже баня оказалась истопленной. Сходили в баню. А после бани, как говорил наш великий пьяница, т. е. полководец Суворов: «Штаны продай, но выпей». Штаны продавать не понадобилось, выпивки и так хватало. Пригласили егеря, и засели на всю ночь.

Егерь оказался из семьи спецпереселенцев и рассказал о забавных случаях во времена коллективизации и раскулачиваний.

Идут по Лене две баржи. Одна с верхов раскулаченных везет, другая — с низу. Расходятся близко бортами.

— Эй, кум Микола! — кричат с одной баржи: — Тебя куда везут?

— В Паршино. А тебя куда?

— В Марково.

— Так ты заселяйся в мой дом.

— Ладно. А ты в мой.

— Вот так примерно и шло раскулачивание на Лене. Получат местные власти разнарядку сверху на кулаков, а куда их девать, не знают. Чай, не Урал, где на стройки социализма сотни тысяч кулаков пошло. Перевезут из одной деревни в другую и отчитались «о ликвидации кулачества как класса».

— На Урале, — вмешался уралец Хомич, — кулаков спасли от голода. Из тех, кто под раскулачивание попал, выжило гораздо больше, чем из тех, кто в деревнях остались. На стройках хоть не досыта, но кормили, а в деревне все до зернышка выгребали. Хуже, чем у нас, только на Украине мерли. Да там карьеристов и подхалимов всегда больше, чем в России было. Спустят сверху указание собрать в районе 1000 пудов зерна, а подхалимы 2000 пудов выгребут. Неправ был Герцен, не две беды в России, а одна — дураки у власти. Зато народ умный. Под дураком только самые умные и выживают. Естественный отбор.

Выпили за умный народ. Политическую тему подхватил Граф Люксембургский:

— Прочитал я недавно справочник «Народное хозяйство СССР». Все доходы расписаны, вплоть до спичек, а водки нет. Просмотрел расходы, а там на оборону всего 18 млр. руб., в десять раз меньше чем у Америки. И это притом, что у нас паритет, то есть равенство с Америкой по вооружению. Тут и вареной курице ясно, убрали из расходов на вооружение 100 млр., а чтобы баланс свести, убрали доходы с водки.

Выпили за пьяниц, крепящих своим трудовым рублем обороноспособность страны. Хомич опять вернулся к теме голода:

— А куда шло то зерно, что у голодающих крестьян забрали? В зажравшуюся Европу! Сейчас они в нас пальцем тычут, мол, погубили ради индустриализации миллионы людей. А зачем они хлеб у голодных скупали? Что, больше негде было? Вранье! В Америке такой кризис перепроизводства был, что зерно эшелонами в море топили. Для того и скупали, чтобы русские, украинцы да татары вымерли. Ненавидят нас европейцы, и я их ненавижу. Одних немцев простить могу. Тоже горя хлебнули, две войны проиграли.

— Вы тоже пострадавшие, а значит обрусевшие.

— Мои без вести павшие, твои безвинно севшие.

— пропел Хомич из Высоцкого.

Выпили за «обрусевших» немцев. Потом разговор разбился на группы. Когда в компании больше трех человек, совместной беседы хватает, в лучшем случае, на три рюмки. Впрочем, после десятой общего разговора не гарантировано и у троих.

Кстати, есть такой анекдот:

Собрались трое — француз, американец и русский. Все экстремалы.

Француз первый рассказывает, как они рискуют:

— Собираются десять месье, приглашают десять мадмуазелей. Расходятся по кабинетам. Одна из них с сифилисом, которая — не знаем.

Рассказывает американец.

— Собираются десять джентльменов. Садятся в десять машин и устраивают гонки. Одна из машин без тормозов, которая — не знаем.

Третьим рассказывает русский.

— Собираются десять мужиков на кухне. Рассказывают политические анекдоты. Один из них стукач, кто — не знают.

В анекдоте есть текст и подтекст. Для иностранца все похоже на русскую рулетку, только у француза и американца один патрон в барабане, а у русского — все.

Для русских же барабан полный, но все патроны холостые. За анекдоты, тем более на кухне, ни при Хрущеве, ни при Брежневе не сажали.

В это время обвинение в антисоветской агитации можно было предъявить всему населению Советского Союза. В первую очередь: Политбюро, ЦК, партийным активистам и прочим членам партии. Чтобы сесть по этой статье, нужно было приложить очень большие усилия. Проклятые толитаристы не хотели сажать, хоть сдохни.

В диссиденты просились миллионы, а репрессировали несколько десятков (точнее, 261 человека) и то, скорее всего, по блату.

Диссидентом в СССР быть было выгодно и престижно.

Материальная помощь Запада, известность, возможность получить гражданство и гарантированная работа после получения этого гражданства. К сожалению, прижимистый Запад платил немногим, иначе в СССР остался бы один Леонид Ильич Брежнев.

Вот поэтому наши собутыльники и говорили, что на ум взбредет, нимало не смущаясь товарищей из КГБ.

Утром, не похмелившись, ведь «водка выпита до капельки вчера», мужики тронулись в путь. Тащить тридцатикилограммовые рюкзаки с похмелья — занятие не для умных, да и на охоту только такие дураки, как мы, ходят. Примерно так думал Парашкин, протопав с километр, и, похоже, не он один. Отдыхать садились каждые полчаса. Собаки грызлись всю дорогу, делили власть. Главаря не выбирали, вожаком, безусловно, признали Витима, но второе и третье места тоже призовые. И, конечно, никому не хотелось быть последним. Властолюбие, вот основной инстинкт, что у животных, что у людей. Если найдется в коллективе человек, не участвующий в борьбе за место на иерархической лестнице, значит, он уже стоит на самой вершине. Хотя остальные могут об этом не догадываться, власть не всегда стремится к публичности.

До первого зимовья добирались 10 часов, на последнем километре Марк со Студентом просто легли и собрались тут и ночевать.

— Не могли мы не пройти пятнадцать километров, все тридцать намотали. Или этого зимовья нет в природе, или идем не туда.

Хомич с Графом пошли дальше вдвоем. Через десять минут вышли на зимовье, подали сигнал выстрелом. Марк и Студент приползли через полчаса.

Дорогой подстрелили рябчика.

Глава 6

Трудные переходы. Первый соболь. Погорельцы

Выспались отлично, хоть и в тесноте. Зимовья большие не строят. На двух человек — свободно, на четверых — тесно, но при нужде и десяток поместится. До следующего егерского зимовья в устье Огнели по карте было километров 12. Конечно, километр километру рознь. При одних и тех же усилиях по асфальту можно проскочить 6 км, а по тайге 1–2 км. Но в данном случае повезло. Между избушками оказалась хорошая тропа. Против вчерашнего шлось намного легче. И похмельный синдром не мучил, и мышцы начали привыкать. Попутно подстрелили трех белок. Верховодил, как и положено, Витим. Но и щенки подлаивали, только Карат держался скромно, в сторонке повизгивая. Север с Русланом все-таки пробились на призовые места, а Карат, хоть и был покрупнее Руслана, оказался на последнем. Вполне объяснимо: Карат вырос на таборе и с собаками почти не встречался, а Руслану пришлось подраться за каждый кусок жратвы.

Перед зимовьем пришлось переходить Чайку по залому. Студент, прыгая через стволы, перегородившие речку, поскользнулся и набрал в ичиги воды. Ичиги — рашен мокасин, кроме достоинств — легкие, теплые, мягкие, — обладали и своими недостатками: скользили на мягком снеге, коробились при сушке. Может поэтому Хомич и Граф выбрали другую обувь. Хомич обул резиновые сапоги с войлочным чулком, а Граф валенки с калошами.

Кстати или некстати я сообразил, что всем известное слово залом, может быть неизвестно за пределами Сибири. По речкам каждую весну случается половодье. Уровень воды поднимается на несколько метров выше, чем в межень, то есть от среднего. Вода подмывает берега, а на берегах растут деревья. Деревья падают в воду, и при хорошем течении их сносит водой. Что-то уносит водой до Лены, а что-то застревает в речке. Иногда в каком-то месте накапливается до сотни деревьев, и возникает естественная плотина. Такие места и называют у нас заломами. Как-то мне пришлось идти по Чайке в половодье. Мелкие заломы смыло течением, а крупный стоял уже несколько лет. Летом по речке поднимались братья Каурцевы и пропилили в заломе проход. Но летом они шли на ангарке по малой воде, а я пошел по большой воде и на казанке. Их пропил показался мне водопадом, да он, по сути, им и был. Я на скорости 40 км в час не дотянул до конца залома. Скорость течения сравнялась со скоростью лодки. Осталось каких-то пару метров — и лодка в пруду, а мотор не может преодолеть течение. Слава богу, мой друг Терешенков не растерялся, выпрыгнул на бревна и закрепил лодку на месте веревкой. Потом мы вдвоем дотащили лодку до тихой воды.

По этим малым речкам плавать — цирк. На каждом шагу бревна, полностью перегораживающие речку. Причем, или середина ствола в воде, или на несколько сантиметров над водой. Останавливаться и перетаскивать лодку, просто муторно. Поэтому я эти бревна просто перепрыгивал. Когда моторка идет на хорошей скорости, за ней возникает вал воды. Если перед таким препятствием поднять мотор, то этот вал по инерции перекидывает лодку через любое бревно.

Прости читатель за это лирическое отступление, впрочем, скорее техническое, ладно, хрен редьки не слаще, вернемся к сюжету.

Каждое зимовье имеет имя, чаще — имя строителя, но, поскольку у охотников зимовье редко бывает одно — как правило, 2–3 избушки, на помощь приходят прилагательные. Например: Дальнее Метелкинское, Второе Серкинское. Или по речкам: Ленковское, Огнельское.

Следующее зимовье называлось незатейливо, Сосновое. Отличалось от других изгрызенным медведем окном. Чего понадобилось бедному шатуну в избушке? То ли оголодал совсем, то ли пообщаться хотел? Уже не расскажет. Недобрые хозяева дверь закрыли на засов, а в маленькое окошко мишка не пролазил. Пока исправлял конструкторские недостатки, то есть расширял окно, был злодейски застрелен прямо в этом окне.

За Сосновским зимовьем начинались охотничьи угодья Графа Люксембургского. У внимательного читателя может возникнуть вопрос: что-то наш автор запутался, только что называл Графа хозяином всех окрестных лесов, и вдруг какие-то его угодья. А остальные что, не его? Все просто. Граф, как чиновник Министерства лесного хозяйства, управлял флорой, давал разрешения заготовлять древесину, травы, грибы, ягоды, орехи. А вот фауна относилась к другому ведомству, и разрешения на отстрел диких животных выдавал чиновник Министерства сельского хозяйства.

Этот переход был самым протяженным, около 40 км. Пройти за один день особо не надеялись. Впрочем, морозы стояли не сильные, и переночевать у костра было не западло, как выражался Студент. На участке, куда шли наши охотники, стояло два зимовья, год назад построенных иркутскими лесоустроителями. Ближайшее — Копыловское. Ни Граф, ни Хомич там не бывали, шли по абрису. Как объяснили таксаторы. Слово таксатора — это вам не купеческое, таксаторы не врут, ну, если не считать рыбалку и охоту. Поэтому шли уверенно, зная, что если не заплутают, то на зимовье выйдут точно. Зимовье стояло на Чайке. Казалось, промахнуться невозможно, но Чайка так петляет, что вместо сорока километров можно и сотню отмахать. Срезали по просекам. Не так это просто, не каждую просеку в лесу и увидишь. Затески на деревьях лепят, кому не лень — охотники, лесники, геологи, геофизики, и отличить квартальную просеку от охотничьей тропы очень сложно.

В сумерках, когда мужики уже задумывались о ночлеге, собаки невдалеке разлаялись. Лаяли почти как на белку, но азартнее. Пошли всей толпой. Оказалось, Витим загнал на елку соболя. Света еще хватало, и зверек отлично просматривался среди веток. Стрелял Граф, чья собака загнала, тот и стреляет. Вопроса «чья?», даже не возникло. Кроме Витима, никто и не умел. Но щенки получили прекрасный урок. Витим на лету подхватил упавшего соболя, жамкнул слегка, не прокусив шкурку, и отдал тушку Графу. Витима так нахвалили, накормили всякой вкуснятиной, что даже самому тупому щенку стало понятно: делай, как он, и будешь в шоколаде.

Заночевали тут же: вода рядом, сухостоя навалом, ищи потом в темноте такое же место. Лучше засветло стан сделать, чем всю ночь потом мерзнуть.

Граф и Хомич устроили настоящую нодью. Марк и Студент обошлись простым охотничьим костром. Спать зимой у костра можно только двоим, с двух сторон. С торца ложиться бестолку, не греет. Костры развели метрах в трех друг от друга. Марк и Хомич оказались меж двух костров и не обрадовались. Тепло-то тепло, но дым тянуло с обоих костров на них. Костер от нодьи отличался только количеством бревен, нодью делают из двух, а костер из трех. Не обошлось без мелких неприятностей, Студент прожег куртку.

До Копыловского зимовья дошли засветло. Зимовье встретило затхлым запахом и сыростью. Впрочем, этого и ждали, год не топили. Сразу взялись за ремонт. Затянули окно и потолок принесенным полиэтиленом, выкинули мусор, принесли свежего лапника. Через два часа зимовье приобрело более-менее жилой вид. Печку топили с открытой дверью, чтобы быстрее выгнать влагу. Дров не жалели, сухостоя вокруг стояло навалом. Разложили груз из рюкзаков по полкам, заодно провели ревизию. Итоги оказались печальными, продуктов донесли 40 кг. На 20 дней охоты ежедневная пайка выходила по 500 грамм на человека. А ведь были еще собаки. Надежда кормиться с ружья, пока не оправдывалась. У Хомича имелись сведенья, что у Громовского зимовья на вертолетной площадке оставили несколько мешков продуктов. Летчики испугались перегруза. Но за год все могло сгнить, или звери растащили. Впрочем, по плану, охотиться собирались от двух зимовий. Собаки меньше отвлекаются на чужие выстрелы, да и свободнее жить вдвоем, чем вчетвером. Утром, оставив Студента заниматься хозяйственными работами, пошли на Громовское зимовье. Соболиных следов пересекли немного. Вокруг речки раскинулись обширные мари, а соболь предпочитает кормиться по кромкам, а не на самой мари. На вертолетной площадке обнаружили лабаз, а на лабазе, под толстым брезентом, два мешка сухарей и мешок сахара. Сухари в одном мешке слегка заплесневели, но собакам годились. Сахар покрылся снаружи твердой коркой, но был вполне съедобен. Хорошее настроение не испортил даже вид зимовья. Впрочем, назвать зимовьем эту избу размером 5 на 4 метра, язык не поворачивался. Избу рубили на лето. Поэтому о герметичности никто не заботился. Между бревнами зияли щели в палец толщиной, потолок оказался еще хуже, хоть звездами любуйся.

Граф и Хомич, как начальники, для ночевки выбрали лучший вариант. Граф забрался с валенками в спальник, нашедшийся среди оставленного барахла, а Хомич прикрылся драным одеялом. Один Парашкин не нашел ничего лучшего, как топить всю ночь печку. Вставать и подбрасывать полешки пришлось каждый час. Во время дремы снилось давно забытое: девочка, к которой первый раз с дрожью прикоснулся, жена, пока она считала его мужчиной, пусть не лучшим, но первым среди знакомых. Потом сон переходил в кошмар. Жена на его глазах, как пишут в старинных романах, предавалась любви с его лучшим другом. Марк просыпался, вспоминал свой сон и удивлялся: сон оказывался всегда, даже самый кошмарный, лучше того, что было на самом деле. Есть много обстоятельств, по которым человек становится бичом, но преданная любовь, то есть любовь, которую предали, причина забичевать только у мужиков, у женщин такого я не видел.

Проснулся Марк от яркого света. Горело, действительно, ярко. Наверно, пожары у нас вошли в безусловный рефлекс, поэтому Марк, даже не осознав, сразу заорал:

— Горим! Пожар!

Загорелся подсохший мох на потолке. Марк так усердно топил печурку, что труба раскалилась добела, от трубы вспыхнул мох и сыпался сейчас сквозь щелястый потолок, как искры от фейерверка, на головы охотников.

Бросились выкидывать на улицу ружья и прочую рухлядь. Марк скинул телогрейку и полез наверх тушить брезентовую крышу. Из зимовья послышался треск.

— Так, — вздохнул Марк: — еще этого не хватало.

Рвались забытые на полке мелкашечные патроны.

— Пора слазить. В коробке их полста штук, как бы задницу не нашпиговало.

Спрыгнул Марк вовремя, успел потушить тлеющую телогрейку, на которую сам же сбросил кусок горящего брезента. Но рукав пришлось отрубить. Больше желающих поиграть в «настоящих пожарников» не нашлось. Постояли, спокойно дождались, когда догорит мох и брезент — на сруб огонь не перекинулся, развели на улице костер и скоротали остаток ночи у костра.

Глава 7

Совет в Филях. Таежный морж. Стройка века

Перед погорельцами встал выбор: или ремонтировать избу, или возвращаться назад. Совещались не так долго, как Кутузов в Филях, но решение приняли аналогичное:

— Оставить!

Во-первых, на ремонт уйдет времени столько же, как на строительство нового зимовья; во-вторых, протопить такую хибару, все равно не удастся, а мерзнуть ночами желающих не нашлось; в-третьих, окрестные угодья на богатую добычу не намекали. Прикинули, сколько груза нужно выносить. Получалось не меньше двух пудов на человека, и то, если оставить половину сахара. Идти сюда еще раз никто не хотел, а это означало, просто выбросить сахар. На такое расточительство Марк пойти не мог. Он и нашел выход:

— Вы набирайте рюкзаки и идите тропой, а я пойду по речке на лыжах.

Марк, когда тушил крышу, обнаружил две пары охотничьих лыж. Из одной пары он собирался сделать сани, погрузить поклажу и тащить за веревочку. Лед на речке уже окреп и человека на лыжах держал. Нагрузил свои самодельные сани Марк основательно: кроме мешка с сахаром, уложил печку и спальник. Опробовал сооружение на льду, груз почти не ощущался. Коэффициент трения по льду 0,014, при грузе 70 кг для равномерного движения достаточно приложить усилие в один килограмм. Марк привязал веревку к поясу, крикнул товарищам, что все в порядке, и весело побежал вниз по речке. Шел часов 8, пока не стемнело. По своим прикидкам километров 40–50 отмахал. По тем же прикидкам до Копыловского зимовья оставалось километров семь. По тропе, а не по речке. Сколько по речке, бог его знает, может, еще столько же, сколько прошел. Парашкин счел свою задачу выполненной. Семь километров — это не двадцать, можно перетаскать попутно.

Дальше решил идти по тропе. Фонарик у него был, и заблудиться на хорошо натоптанной тропе он не боялся.

С полкилометра шел по Чайке, потом собрался выбраться на берег и в метре от берега провалился до самых подмышек.

— Тепляк! Вот угораздило.

Дно под ногами не прощупывалось, но пугаться Марк не стал — омуток был, от силы, два метра размером. Утонуть в Чайке, как выражается Студент, было бы «западло». Марк откинулся на спину, раскинул руки и вытащил себя на лед. Морозец был небольшой, градусов 20–25, но до зимовья в промокшей насквозь одежде не дойти, обморозишься. Парашкин повернул назад к брошенным вещам.

— Сейчас, разведу костер, мокрое сниму, и залезу в спальник, — мечтал он, чувствуя, как затвердевает одежда. — Как же все-таки, тяжело приходилось рыцарям в их железных доспехах, — жалел псов-крестоносцев Марк. — Упаду сейчас, и без лошади не подымешь.

Но, то ли его ледяные доспехи оказались легче рыцарских, то ли Марк выносливее, дошел. Наломал сушняка, развел костер, развернул рядом спальник и стал раздеваться. Дольше всего снимал ичиги. Проклятые рашен мокасин смерзлись с портянками, а портянки с ногой, и никак не хотели расставаться друг с другом. Только подержав ичиги над костром, удалось их снять.

Долгая борьба с мокасинами не осталась без последствий. Большой палец на левой ноге отморозился и распух до размеров соленого огурца. Не корнишонов, а тех, что продают в трехлитровых банках.

Ночь Парашкин провел за сушкой одежды, изредка отвлекаясь от этого увлекательного занятия на то, чтобы вытащить из костра свою постоянно падающую в костер голову. Все-таки две бессонных ночи — перебор.

От зимовья несколько раз стреляли, но Марк отвечать не стал. Пойдут, сдуру, выручать и сами провалятся, а у костра места и так мало. Одежда почти высохла, только телогрейка осталась сырой. Вата есть вата. Кстати, почему на фронте бинты стирали и использовали повторно, а вату нет? Не сохнет, зараза!

Едва рассвело, Парашкин оделся, с трудом затолкал свой распухший «огурец» в покоробившиеся ичиги, затолкал выручивший его спальник в рюкзак и отправился домой, в избушку. На полпути встретил приятелей, отправившихся его искать. Объяснил им, где остались вещи, впрочем, и так по следам бы нашли. Решили не тратить день по-пустому, а поохотится. Продукты же забрать к вечеру, по дороге домой. До зимовья Марк шел на автопилоте, не потому, что пьяный — спал на ходу. Сразу свалился на нары и продрых до возвращения охотников.

Мужики принесли сахар и печку. Лыжи тащить поленились, да и не нужны они по мелкому снегу, а до глубокого промышлять не собирались. Граф с Витимом добыли соболя, здорового кота. Студент и Север отличились, пока остальные ходили к Громовскому зимовью. Подстрелили соболюшку, почти у зимовья; на халяву, как заявил Граф. Хомич стрелял пока только белок, да рябчиков; Парашкин не добыл ничего, кроме клички. Пару дней после купания его дразнили «таежным моржом».

Окончательно договорились строить новое зимовье. В основном, из-за собак. Стоило Витиму сегодня залаять, и все собаки, бросив хозяев, удрали на лай. Причем, ни одна, несмотря на то, что Граф их сурово гнал, к хозяевам не вернулась.

Копыловское зимовье находилось в устье ручья Далдын; новое решили строить на ручье Тингнях, в шести километрах ниже по течению Чайки. Благодаря героическому маршу Парашкина, удалось принести все необходимое для строительства: лучковую пилу, печку, трубу, гвозди, брезент. Место выбрали, с учетом минимальных затрат труда, в сосновом бору, чтобы не таскать далеко бревна. Студент и Граф валили деревья и раскряжевывали их на трехметровые сортименты, а более опытные Марк и Хомич ставили сруб. Рубили в чашку, но без паза, в целях экономии времени. В первый день сделали сруб, на следующий: потолок, дверь, нары, установили печку. Ночь провели в новом зимовье и утром приняли объект в эксплуатацию, тремя голосами за и одним воздержавшимся. Воздержавшимся был Студент, которому выпало поддерживать ночью огонь. Он считал, что теплоизоляция отдельных элементов конструкции недостаточна. Недоделки обещали устранить в процессе эксплуатации.

Пока ходили от зимовья к зимовью, установили капканы, превратив простую тропу в охотничий путик. На приманку использовали внутренности белок и рябчиков. Собаки, решившие поначалу, что лакомство предназначено для них, скоро убедились, что с земли не допрыгнуть, а ходить по тонким жердям не научены, чай, не уголок Дурова, перестали интересоваться приманкой.

Новое зимовье осталось без имени. Называть его «тингняхским» язык не поворачивался: как это сами тунгусы такое слово выговаривают? Предложенное Графом высокопарное «стройка века» не прижилось, так и звали — Новое.

Глава 8

Охотничьи будни. На берлогу. Проводы

Марк шел по следу уже часа четыре. Точнее кружил. Соболь ведь не кросс бежал, а кормился: то в марь залезет, голубики поест, то в распадке под кедрой шишкой перекусит. А то в буреломе за мышами охоту затеет. Сплошные петли, хорошо ночью снежок припорошил следы от вчерашней кормежки. От Руслана никакой помощи, только следы затаптывает. Бестолковый щенок ему достался. Витим уже четырех соболей загнал, Север двух, и даже аутсайдер Карат Хомичу соболюшку нашел. Только Руслан носился, как угорелый, за рябчиками, кедровками и белками, а на соболиные следы — ноль внимания. Сегодня Марк решил не надеяться на собаку, дойти до соболиной дневки по следам. Соболь — зверек ночной, днем отсыпается в дуплах или в валежнике, если конечно, сытый. Голодный бегает, пока не нажрется, хоть день, хоть ночь.

Невдалеке залаял Руслан. Марк, не обращая внимания, продолжал идти по следу. След и вывел его на Руслана. Руслан вертелся под лиственницей в полтора обхвата толщиной, тыкался носом в корни и неуверенно взгавкивал, словно спрашивая: «Тебе что, хозяин, вот эта дрянь нужна?»

Парашкин обошел дерево. След был только один, входной. Внимательно осмотрел крону. Чисто. Потом подошел к Руслану: точно, между корней дыра. Лежка!

Тщательно проверил, нет ли запасных выходов. Забил дыру сучьями и корой, чтобы соболь не выбрался, и достал из рюкзака топор. Мощное утолщение у комля на уровне пояса сбегало до полуметра, и выше ствол переходил в цилиндр. Здесь Марк и сделал заруб. Топор у него был легкий, так называемый, таксаторский.

— Час провожусь, — определил Марк, но ошибся, дупло оказалось большое, вся сердцевина сгнила и лиственница держалась практически на заболони. Через 20 минут дерево рухнуло. Соболь метался внизу. Под корнями образовались пустоты, в которых зверек пытался укрыться, но страх не давал ему сидеть на одном месте. Он то и дело выглядывал из своих укрытий, перебегал из одного в другое. Марк дождался момента, когда соболь замер, прицелился и спустил курок том-шинсона. Потом достал тушку и потряс перед носом Руслана:

— Понял, простофиля, кого искать надо?

Руслан, понявший, что ругать его не будут, радостно прыгал вокруг Марка, делая вид, что хочет отобрать добычу. Парашкин убрал соболя в рюкзак, угостил собаку сахаром и галетой:

— Ну, теперь можно и домой. Руслан, услышав любимое слово «домой», тут же поскакал в сторону зимовья. Не успел Марк докурить сигарету, как услышал лай, на этот раз громкий и уверенный. Подошел к Руслану, тот облаивал расщелину в скале.

— Наверно, старая лежка, — подумал Парашкин, но на всякий случай осмотрел следы. Следы выглядели свежими. Марк достал револьвер и сел сбоку от расщелины. Ждать пришлось недолго, из камней высунулась соболиная мордочка, и Марк не оплошал, всадил пулю прямо в ухо.

Такого фарта, как в этот день, больше не подваливало, но Руслан, осознавший свои обязанности стал регулярно, раз в 2–3 дня находить соболей. К удивлению Марка, не возлагавшего больших надежд на свой том-шинсон — попробуй, попади за тридцать метров в соболя, сидящего на верхушке дерева, — оружие ему почти не понадобилось. Соболя устраивали дневки (у дневных животных — ночевки, а у ночных — дневки) в дуплах лиственниц. Лежащих, стоячих — все равно. Главное, найти это дерево, с чем Руслан неплохо справлялся. Дальше вступал в дело лесоруб. Свалить лиственницу, забить дупло, чем придется, и начинай рубить в стволе узкие поперечные щели. Дупло обычно тянется на 1/3 ствола. Марк начинал с середины, прорубал отверстие, прикладывал ухо к нему и слушал, с какой стороны скребется соболь. Затем набивал через отверстие в дупло всякого хлама: сучьев, щепок, коры, чтобы зверек не пробрался в другую половину дупла, и вновь повторял эту операцию. Пока соболь не оказывался запертым со всех сторон с жизненным пространством в полметра длиной. Расширял отверстие, хватал зверька за спину и все. Зачем тут нужно оружие?

Капканы, на которые Марк, поначалу, возлагал большие надежды, принесли за весь сезон двух соболей. Проверяли их попутно, когда шли по путику. Одного соболя взял Парашкин. Сперва увидел след, глубокую борозду в снегу, потом заметил отсутствие на шесту капкана, потом услышал лай и визг Руслана. Пошел на визг и попал на финальную стадию драмы. Руслан с расцарапанным носом и задушенный соболь с капканом на ноге.

— Пора тебе кличку менять с Руслана на Отелло. На фига так соболя изжамкал?

Руслан ничего не ответил, к чему слова, и так ясно, что поединок был честным. Что из того, что соболь меньше, зато у него вон какой кастет на лапе.

За две недели натаскался не только Руслан, Карат и Север научились тропить не хуже, количество добытых соболей перевалило за второй десяток. Но в конце октября наступила оттепель. Капель с потолка и промокшие ноги, конечно, удовольствие еще то, но простуда в лесу явление почти невероятное. Никто и не болел. Серьезные неприятности начались, когда оттепель сменилась морозцем. На снегу появился наст. Собаки проваливались через тонкую корку льда и резали об нее лапы. Можно было переждать, пока выпадет снег, и наст обмякнет, но возникла другая проблема. Белковое голодание. Калорий, в целом, хватало, сахара стояло полмешка, были и крупы, и мука. Жиров практически не осталось, много уходило на освещение, а вот мясом себя охотники не обеспечивали, даже на уровне рациона китайцев. При тяжелой работе, а охота работа тяжелая, что бы там не говорили жены, на одних углеводах не проживешь. Мышцам не хватает строительных материалов: жиров и белков, и организм начинает заниматься самоедством, человек постепенно превращается в дистрофика. Собак кормили тушками соболей. Однажды Хомич попробовал приготовить соболиные окорочка для людей, грызли долго, но прокусить твердое, как резина, мясо не удалось. Пришлось выбросить собакам, те проглотили, не разжевывая.

Привычная рыбная диета здесь не прокатывала. Не потому, что в Чайке не было рыбы. Рыбы летом навалом; Валя Шилова-таксатор по ведру на удочку надергивала хариуса, а Андрюха Баров в Огнеле каких ленков ловил! Просто зимой рыба или спускалась вниз, или стояла в ямах, и, не зная, где она зимует, ловить бестолку.

Хомич и Марк в этот день сидели в Копыловском зимовье, порядка проживания в зимовьях никто не устанавливал, поэтому иной день в одном зимовье собиралось трое или даже четверо охотников. Но в этот день вместе оказались Марк и Хомич. Собаки залечивали раны на лапах, Марк устроил банный день, а Хомич от безделья решил сходить до берлоги. Еще в первые дни они с Каратом обнаружили недалеко от избушки пустую берлогу. После, туда никто не ходил, решили, что медведь убрался от греха подальше от опасных и шумных соседей. От берлоги Хомич бежал вприпрыжку:

— Зверь в берлоге! Собирайся, быстрей.

Собраться было делом пяти минут. Собаки, увидев, что хозяева уходят, неохотно поплелись следом. Не доходя метров тридцать до берлоги, наготовили коротких, полутораметровых дрючков. Донесли до места. Хомич с двустволкой встал над норой, на случай если медведь выскочит, а Марк энергично бросал дрючки в чело, запечатывая выход из берлоги. Через две минуты дыра была так плотно забита бревнами, что медведю бы пришлось разбирать сутки, или прокопать новый выход.

Собаки тоже не сидели без дела, унюхав добычу, разгребали над берлогой землю. Земляная крыша оказалась не толстой, сантиметров 30. Проковыряли небольшое отверстие, чтобы пролезла голова, отогнали собак, чтоб не путались под ногами. Хомич изготовился к стрельбе, а Марк засунул в отверстие жердь и начал тыкать в мишку, куда не попадя. Медведю такое обращение не понравилось. Он вцепился в жердь зубами, а Марк потихоньку подтаскивал медведя к дыре. Как только медвежья морда появилась на свет, Хомич выстрелил, медведь отпрянул, а охотники пришли к неутешительному выводу, медведь не убит, а только ранен. На провокационные тычки Парашкина не поддавался и просто отводил жердь лапой в сторону. Раскапывать берлогу и добивать его на свету представлялось опасным. Хомич, второпях, взял только два пулевых патрона. У Марка патронов оказалась полная пачка, полста штук, но мелкокалиберных, а пробивную силу этих патронов он уже испытал на сохатом. Впрочем, других вариантов не было, и Марк принялся пулять из нагана в берлогу, надеясь случайно попасть в убойное место: в глаз или в висок. Похоже, удача ему сегодня сопутствовала. Расстреляв почти всю пачку, Марк снова взял в руки жердь и принялся избивать ей медведя. Жердь попадала то по мягкому, то по твердому, реакция была одинаковая, то есть никакой. Собаки оборзели окончательно, лезли в берлогу, как будто там для них стол был накрыт. Наконец, мужики решились и раскопали крышу. Мишка лежал спокойный, как покойник. Тем более что покойником был. Удача перестраховалась, пульки попали в оба глаза. С метрового расстояния этого хватило, чтобы пробить череп навылет.

Вытаскивали мишку вчетвером, собаки вцепились в шкуру и тянули с такой силой, что могли бы вытащить и без людей, но Хомич и Марк все же помогли. Не дай бог, надорвутся, с кем потом охотиться. Разделывать пришлось, правда, вдвоем. Как-то псы неправильно понимали процесс разделки, каждый оторванный кусок тут же отправляли в желудок. Без шкуры медведь стал очень похож на свинью, такой же округлый и весь покрытый салом. За три приема перенесли мясо и шкуру к зимовью.

Марк, на скорую руку, поджарил сердце. Перекусили, и Хомич пошел в новое зимовье за Графом и Студентом, а Марк взялся стряпать пельмени.

Хомич вернулся быстро, оказывается, Студент подстрелил глухаря, и они с Графом несли добычу друзьям, чтобы устроить изысканный ужин из дичи. Думаю, радость за успех товарищей пересилила, и Студент не очень огорчился, что его карту перебили.

Мясорубки у охотников не было, поэтому фарш для пельменей приготовили таежным способом: бросали на чурбак кусок мяса и колотили обухом топора до полного разжижения. Студент, несмотря на советы друзей скормить деликатесную дичь собакам, все-таки умудрился подсунуть в фарш глухарятины. Но даже этот сильнейший запах не испортил компаньонам аппетита. Тем более что в специях недостатка не было. Нашлись и перец, и лаврушка, даже бутылочка уксусной кислоты.

Ночью выпал снег, наст отошел, и к собакам вернулась работоспособность. Правда, сытые собаки уже не так азартно носились за соболями, но опыт, как говорят, не пропьешь. И не проешь, применительно к непьющим псам. Охотники теперь чаще оставались ночевать в Копыловском зимовье все вместе. Производительность труда, конечно, падала, но в компании веселее. Видно, как и у собак, азарта поубавилось.

Вот обычный вечер, когда все вернулись с охоты. На столе горит в самодельном светильнике медвежий жир, свет достаточно яркий, но не ровный, мерцающий. Поэтому Граф, обдирающий соболя, повесил над головой фонарик. На нарах валяется Марк с транзисторным приемником «Россия», ловит «вражеские голоса» — Голос Америки, Немецкая волна, радиостанция Свобода. Когда «голоса» от своей любимой темы про «узников совести» переходят к советской обыденности, наступает время повеселиться. Голос Америки по заявке Васи из Нижнего Тагила передает его любимую песню «Хоп, хей хоп», бедному Васе нехорошие коммунисты не дают наслаждаться американской музыкой. Все дружно хохочут: этот «хоп, хей хоп» гремит на всех теле- и радиоканалах Советского Союза и осточертел даже кошкам. Похоже, несчастный Вася ничего, кроме Голоса Америки, не слушает.

Хомич и Студент за столом лепят пельмени, это теперь их обычная еда. Студент рассказывает про сегодняшнюю охоту:

— Валю я листвянку. Ружье подальше поставил, хрен знает, куда она упадет. Север подальше убежал, тоже не доверяет. Короче, падает, и тут соболь из нее выскакивает и драть. Я за ружьем. «Север, — ору, — лови!» Север кругами носится, как шизанутый, наконец, словил след. Слышу, залаял. Недалеко. Подошел. Точно, загнал. Я за топор, ну и дальше как обычно, запер его в дупле. Он через дырку щерится, я, чтоб без риску, пыжом ему по балде стрельнул. Лег, не трепыхается. Вырубил сверху щепу, отодрал. Лежит, как в гробике. Протянул руку, чтоб взять, а он шмыгнул и деру. Север лежит, яйца лижет. Пока догнал, соболь под выворотень залез. А там под корнями такие катакомбы. И дымом пытался выкурить, и караулил до ночи. Бестолку, такой хитрожопый оказался.

— Профессор, — уважительно добавил Хомич.

Снег теперь шел каждый день. Конкретные сроки окончания охоты они не загадывали, как погода будет. Погода подсказывала, что к ноябрьским праздникам промысел надо заканчивать. Марк освободил от круп двухведерную кастрюлю и поставил брагу. К седьмому ноября бражка поспела. Отметили все сразу: окончание сезона, День Великой Октябрьской Революции и расставание. Хомич и Граф шли в Усть-Чую, а Марк и Студент решили податься в Визирный. До Усть-Чуи предстояло идти неделю, а до Визирного два дня. Самолеты летали как из Чуи, так и из Визирного. С Визирного через Киренск на Усть-Кут. Студенту было проще добраться в Свердловск через Усть-Кут, а Марк, почему-то опасался появляться в Усть-Чуе.

Деньги за пушнину Граф обещал выслать Студенту в Свердловск, а беспаспортный Марк получит в Иркутске у Хомича. Перед уходом Марк, незаметно для остальных, попросил Графа:

— Слышь, ты все не посылай, оставь у себя немного. Купишь на Новый год подарок для Маринкиных ребятишек. Скажешь от деда Мороза.

Глава 9

Запой. В снежном плену. Спасатели

Марк со Студентом никуда не спешили. Студент значился в академотпуске до января, а бичу куда спешить? В Иркутске его, в лучшем случае, ждала лавка в котельной и то, если удастся устроится истопником.

В кастрюле оставалось больше ведра браги. Парашкин разлил ее по котелкам и выставил на мороз. Есть такой нехитрый способ самогоноварения, если быть точнее, самогоновымораживания. При замерзании происходит разделение фракций: вода превращается в лед, а внутри куска льда, как во фляге, плещется самогон. Сверлишь дырку, сливаешь жидкость в емкость, а лед выбрасываешь. В освободившуюся кастрюлю бросил мешок из-под сахара. К мешку прилипло почти пять килограмм сахарной массы. Залил теплой водой, подождал, пока сахар растает, отжал мешок и зарядил новую порцию браги.

Запой продолжался неделю. И всю неделю валил снег. Избушку завалило снегом до окна. Студент оклемался первым. Парашкин еще два дня цедил остатки гущи со дна кастрюли. Сидеть в зимовье, пропахшем блевотиной и мочой, и слушать пьяный бред соседа было невмоготу. Студент попробовал набить тропу. Прошел пару километров и приполз обратно, без сил и мокрый от пота.

Собак мужики увели с собой, оставив Марку и Студенту одного Руслана. Руслан, которого пьяницы забывали кормить, забрался на крышу и утащил остатки медвежатины. Все он съесть не мог, но где спрятал заначку, найти не удалось. Продуктов осталось, максимум, на неделю. Марк отходил от похмелья тяжело. Первый день ничего не ел, только пил отвар из шиповника и смородины, приготовленный сердобольным Студентом. На улицу высунулся пару раз. По малой нужде и выкинуть пропахший мочой спальник на мороз. Как с ним случился подобный конфуз, не помнил. Студент не преминул рассказать.

Спьяну Парашкин залез в спальник не той стороной — головой туда, куда суют ноги. Пока ворочался, перекрутил спальник. Ночью захотел отлить, а вылезти не может. Что ему померещилось неизвестно. Студент расслышал только одну фразу:

— Замуровали, демоны.

Когда Марк все-таки выбрался, во двор ему уже не хотелось.

После снегопада ударили морозы. Да не какие-то дохленькие, а настоящие сибирские, за минус 40. Повторили попытку пробиться пешком через снега вдвоем, и с тем же результатом. За день прошли два километра, и вернулись обратно взмыленные как лошади. Только на этот раз еще и обмороженные. Вспомнили про брошенные Марком лыжи. Протоптать тропу до лыж показалось делом более реальным, чем пятьдесят километров до Визирного. На третий день пробились к тому месту, но лыж не нашли. Видимо, Граф перенес их подальше от речки, чтобы не унесло водой.

Пришлось мастерить лыжи самим. Из полутораметровых чурок накололи теса, обстрогали топором и привязали к потолку, сохнуть. Носки загнули, чтобы шагать, как на лыжах, а не как на снегоступах. За два дня, пока лыжи сохли, утеплили одежду, использовав одеяло и спальник.

Из еды к этому времени остался только медвежий жир, до которого Руслан не успел добраться, а может, не захотел возиться со стеклянной трехлитровой банкой. Чай тоже закончился, пили компот из голубики и смородины, собранных с кустов вдоль речки. Марк грыз жир, запивал кислым компотом, смотрел на изрядно пополневшего Руслана, и в голове его возникали нехорошие мысли. Руслан читал эти мысли на лице хозяина, поеживался, но делиться своей заначкой не спешил.

В путь тронулись затемно, с расчетом, что по тропе не заблудятся, а когда пойдут по просеке, рассветет. Лыжню торили по очереди, меняясь каждые двести метров. Только Руслан трусил по пробитой лыжне последним, не высказывая желания потрудиться на благо общества. В первый день прошли 15 километров. Как провели ночь у костра, рука не подымается описать. Следующий день шли, стиснув зубы, лишь Студент, как в бреду, бормотал:

Я спросил тебя: — Зачем идете в горы вы?

А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой.

— Ведь Эльбрус и с самолета видно здорово.

Усмехнулась ты, и взяла с собой.

Следующая ночь ничем не отличалась от предыдущей. Утром Марк услышал какой-то гул, словно недалеко проехала машина:

— Какие тут машины, наверно самолет пролетел, — подумал он. Но, пройдя с полкилометра, они действительно вышли на дорогу, точнее, на след «Бурана». Тут же увидели и сам снегоход с прицепленными сзади санями. У саней Граф и Том Шин надевали лыжи. Том Шин увидел странников и расплылся в широколицей китайской улыбке:

— Ну что я тебе говорил. Сами вышли. А ты, спасать, спасать… Разве такие таежники пропадут?

Эпилог

Шел я по нашему районному рынку в довольно-таки паршивом настроении. Вы видели мужиков, которые любят шататься по базарам, со списком продуктов, подготовленным женой? Так вот, я не из их числа. Список длинный, очереди. Половины списка не мог отоварить. Вдруг слышу, вроде бы голос знакомый:

— Гражданка, я не утверждаю, что я целитель. Целительница у меня бабушка, в третьем поколении. Только она уже старенькая, тяжело ей за прилавком стоять, вот я и помогаю. Берите, средство верное.

Но гражданка, как-то иронично хмыкнув, отошла от прилавка. И я увидел продавца. Марк Парашкин улыбался во весь свой щербатый рот.

— Начальник, какими судьбами?

— А ты что тут делаешь?

— Торгую.

На прилавке лежало с десяток пучков перевязанных нитками волос, по виду собачьих. На ценнике корявыми буквами было написано: «Волос Верного — 10 руб. пучок».

— Ну и покупают?

— Да не очень.

Мы разговорились, вспоминая друзей и события минувших дней.

Неожиданно Парашкин смахнул все пучки, кроме одного, под прилавок. К прилавку подходила «гражданка», которая недавно приценивалась к его товару.

— Ну что надумали гражданочка? А то последний остался. Покупательница, особа «бальзаковского» возраста, смущенно спросила:

— Как им пользоваться?

— А вы мелко настригите ножницами, потом залейте литром водки, добавьте лимонных корок. Дайте настояться в течение суток. Процедите через марлю и давайте мужу по сто грамм перед ужином. Только ужин готовьте повкуснее, чтобы муж больше съел. Вещество очень биологически активное, надо чтобы пищей нейтрализовало. И никуда он от вас не денется, — торжественно провозгласил Марк.

Покупательница сунула пучок в сумку, дала Парашкину десятку и, коварно улыбнувшись, удалилась. Я рассмеялся:

— Ну, ты и шарлатан.

Марк нимало не смутился:

— Вреда от шерсти не будет, а мужика, может, удержит. Сам представь: пришел с работы, а тебя ужин дожидается. Да не какая-нибудь скороварка из пакетов, а настоящий борщ или пельмени. Да еще и стопка. И жена не ругается, а наоборот, добавки предлагает. Ты бы ушел от такой женщины?

В магазинчике у рынка мы купили пару бутылок «Агдама» и двинулись к замусоренному и пустому скверику. Но Марк вдруг притормозил:

— Погоди. Вон бич стоит. Я давно его приметил. С похмелья мается, а денег нет. Опохмелим?

— Мы же не фашисты! Зови.

Расположились на бетонной плите. Выпили. Разговорились. Бич оказался серьезным мужиком. Работал в нефтеразведке на Нижней Тунгуске, а в Иркутск приехал со своим начальником получать с базы технику и запчасти. Начальник ушел в контору подписывать бумаги, а он от скуки шлялся по базару.

— Я, вообще-то, неплохо зарабатываю, в месяц за триста выходит. Просто в дороге погуляли, а деньги только завтра утром обещали выдать. Работаем вахтой, в таборе сухой закон, вот и расслабились. — Он оглядел пыльный скверик, и, вздохнув, добавил: — Хорошо у нас на Тунгуске. Палатки утепленные, даже зимой жарко. По угору стоят, а внизу река, хариуса полно, оленей стреляем.

Я взглянул на непривычно молчаливого Марка. На его плече вольготно расселся ехидный чертенок в энцефалитке и болотных сапогах.

Нет, Парашкин! Не кончились твои похождения. Опять тебя черт утащит в какую-нибудь глушь. И позавидовал.

1976–2009 г. Чурапча. Усть-Чуя. Новая Ляля.

Примечания

1

Астролябия — какой-то астрономический инструмент, в повести не упоминается. Но надо же мне вставить в словарь хоть одно слово на букву «А»

2

Полнота — величина относительная, ученый считает, что на гектаре должно расти 400 кбм. леса, а растет 200. Значит, полнота 0,5. Зависит от высоты, например: рост женщины 180, а вес 75. Нормально. А рост 150 при весе 75, полнота зашкаливает за 1,0.

3

Бонитет — показатель скорости роста леса, 1 бонитет — хорошо прет, 5 бонитет — скорее загибается, чем растет; за 100 лет — 8 метров. Какое отношение имеет к прорубке просек, непонятно, просто, Парашкин выпендривался.

4

Буссоль — большой компас.

5

Вилка — большой штангенциркуль.

6

Полнотомер Биттерлиха — инструмент для измерения полноты древостоя. Метровая рейка со скобкой на конце, ширина скобки 2 см.

Площадки Биттерлиха (круговые) — держа у носа полнотомер, совершить оборот на 360 градусов, и сосчитать все деревья перекрывающие скобку. Узнаешь сумму площадей сечения деревьев на одном гектаре. Умножь на видовую высоту, получишь запас на гектаре.

7

Створ — кратчайшее расстояние между двумя точками на местности. В отличие от прямой линии на бумаге может иметь вид дуги или змейки, короче, как бич прорубит. На реке деревьев нет, поэтому идти по створу, значит, идти по прямой между двух знаков.

8

Бурелом — ветровал. Ветровал — бурелом.

9

Баллада о кедре

Вам решать — это быль или небыль…

Там, где камень с водою в споре,

Где река сливается с небом

Светлый край прекрасен и щедр,

Упираясь корнями в скалы

И лаская ветвями солнышко,

Молодой наливаяся силою

Приподнялся зеленый кедр.

Приподнялся, расправил плечи

И раскинул могучие руки

Словно он защитить собрался

Все леса на сто верст кругом:

Не волнуйся, лесная охрана!

Над тайгою не видно дыма,

Лишь кружатся над плесом лебеди,

Чуть касаясь друг друга крылом.

Он любил эти синие дали,

Что на солнце глаза ласкали,

Угощал, богато, орехами

Развеселых лесных людей.

Не волнуйся, лесная охрана

Над тайгою не видно дыма,

Лишь играют-резвятся бельчата

Меж кудрявых моих ветвей.

Но внезапно шарахнулись звезды

От взметнувшейся ввысь вершины

Фейерверком пламени мыслей

И каскадом искрящихся слов…

Не волнуйся, лесная охрана!

Верхового пожара не будет!

В этом веке идеи пророка

Не затронут тупых голов.

Так приходят иные сроки

И идут на костры пророки,

Ведь нести ли свой крест на Голгофу

Перед ним не встает вопрос…

Не волнуйся, лесная охрана!

Мне пожарный десант не нужен.

Уж смывают сентябрьские ливни

Серый пепел моих волос.

Это что за огонь на скалах?

Что там может гореть так ярко?

Что не может остыть так долго

В зыбких струях серых дождей?!

Не волнуйся, лесная охрана

Это просто в осенних далях

Ярким пламенем вспыхнули корни

Иссушенной души моей.

Он хотел обогреть рябину,

Что нечаянно встала рядом,

Прикрываясь от стылого ветра

Полушалком последних листов…

Не волнуйся, лесная охрана

Скоро-скоро зима седая

Спеленает горячие угли

В белый саван своих снегов.

Будут долго молчать долины…

Но, когда расцветет вновь рябина

То, быть может напев мой наивный

Пропоет она каждым листом:

Не волнуйся, лесная охрана!

Над тайгою не видно дыма,

Лишь кружатся над плесом лебеди,

Чуть касаясь друг друга крылом.

Включил в книгу песню М. Мезенцева автор исключительно с целью приобщить этого талантливого поэта к серьезному отношению к литературе. По этой же причине в книге отсутствуют его «Кедровинки». Автор ни в коей мере не желает пропагандировать вульгарный и низкий жанр частушек. И не надо инсинуаций! Дело вовсе не в том, что Миша выставил автора в своих частушках в пасквильном и неприглядном виде. Просто автор — человек серьезный, не склонный к шутовству и авантюрам. В то время, как Мезенцев — авантюрист, юморист, бродяга и летун. Это доказывает простой перечень работ, которые Миша менял как перчатки: инженер-таксатор, начальник л/у партии, главный лесничий, директор, учитель, геодезист, эмчеэсник, студент, грузчик, мастер, корреспондент, плотник.

В то время, как у автора всего лишь: инженер-таксатор, лесничий, главный лесничий, главный инженер, начальник отдела, техрук, геодезист, учитель, председатель кооператива, авто-слесарь, токарь, ну и еще пара-тройка, каких, не помню.

Во времена перестройки Мезенцев создал в нашем районе совершенно шутовскую партию любителей пива. Автор же занимался политикой всерьез, организовал партию 0Ч. В названии указано количество членов и зашифрован лозунг: «От……ть чиновника».

Авантюрист Мезенцев выведен на чистую воду в моем новом романе: «Граф Люксембургский или вприпрыжку перед паровозом». Чуть ли не главным героем. Другого главного героя автор скромно списал с себя. Для интриги я постоянно меняю местами героев и прототипов. Но читатель легко поймет, о каком из прототипов идет речь, прочитав все вышеизложенное.

Content

Евгений Павлович Ладик
Похождения иркутского бича

Часть первая. Неуловимый Джо

Глава 1 Не имеющая никакого отношения к следующим главам, а вставленная в повесть только для затравки

Глава 2 Весенняя охота на бичей

Глава 3 Интуристская жизнь. Шах Назар I и Шах Назар II

Глава 4 Настойка боярышника. Синюха. Марк свалял дурака

Глава 5 Старый большевик. Студент и Ширинка. Якутск — город русской славы. КПЗ и генералы

Глава 6 Улахан-Кюль. Белая ночь и одеколон

Глава 7 Переход. Устройство табора. Утки. Камедь

Глава 8 Первый заход. Коварное склонение

Глава 9 Драка. Без вины виноватый. Неуловимый Джо в бегах

Глава 10 Река Ильена. Одинокая башня

Глава 11 На плоту вниз по Лене. На барже вверх по Лене

Часть вторая. Таежные робинзоны

Глава 1 Жизнь на Лене

Глава 2 По речке Чуе

Глава 3 В кедровнике. Хомич приехал. За сохатым

Глава 4 Вниз по Чуе. Отдых. На пушной промысел

Глава 5 Заезд. Речка Чайка. Первая добыча

Глава 6 Трудные переходы. Первый соболь. Погорельцы

Глава 7 Совет в Филях. Таежный морж. Стройка века

Глава 8 Охотничьи будни. На берлогу. Проводы

Глава 9 Запой. В снежном плену. Спасатели

Эпилог

Примечания