Элизабет Страут

ЭМИ И ИСАБЕЛЬ

Хочу поблагодарить Марти Фейнмана, Дэниеля Менакера и Кэти Чемберлен. Их поддержка была неоценимой

Глава 1

В то лето, когда уехал мистер Робертсон, жара стояла чудовищная и казалось, что река давным-давно умерла. Словно бурая змея, она безжизненно распласталась посреди города, только грязно-желтая пена пузырилась у берега. Проезжие автомобилисты поднимали стекла, чтобы не вдыхать тошнотворный запах сероводорода, и недоумевали, неужели кто-то еще может жить в этом зловонии, исходящем от реки и от фабрики. Но жители Ширли-Фоллс уже давно принюхались и даже в жуткую жару разве что спросонья слегка чувствовали запах. Нет, смрад здесь никого особенно не тревожил.

Что действительно беспокоило обитателей Ширли-Фоллс, так это небо — за все лето оно ни разу не было голубым. Городок стоял, спеленатый этим небом, словно грязными бинтами. Эти повязки стягивали все, что солнечный свет мог бы очистить, оживить, они не давали проявиться подлинным краскам, оставляли в воздухе зыбкую взвесь — вот что на самом деле вселяло в людей тревогу. Но было и еще кое-что: на полях выше по течению реки почти ничего не уродилось, фасоль измельчала, виноград высох, а морковь выросла с детский пальчик. Вдобавок на севере штата отчетливо видели два НЛО — поговаривали, что правительство даже отрядило туда специальную группу для расследования.

Те же тревожные слухи наполняли и фабричную контору, где горстка женщин день-деньской сортировала отчеты, составляла списки, клеила марки на конверты, для верности пристукивая их кулаком. Говорят, конец света не за горами, они, конечно, не очень-то верят в это, но действительно, не самая лучшая идея — посылать людей в космос только для того, чтобы прогуляться по Луне, как будто больше делать нечего. А жара тем временем не ослабевала, казалось, что от оконных вентиляторов только треск и никакого толку, и женщины вконец исходили потом, сидя за сдвинутыми по два большими деревянными столами. Не выдержав, они чуть расставляли ноги под столом и приподнимали волосы на затылке. «Нет, мыслимое ли дело!» — звучало время от времени.

Однажды босс Эйвери Кларк даже распустил их по домам раньше времени, но горячие дни сменяли друг друга, а никакого намека, что это в ближайшем будущем может повториться, не было. Видимо, судьба им сидеть в конторе и страдать, и они действительно страдали в этой жаркой комнате. Контора была большая — с высоким потолком и скрипучим дощатым полом. По всей длине комнаты стояли столы, сдвинутые попарно «лицом к лицу». Вдоль стен выстроились металлические шкафы с картотекой. На одном из них стоял филодендрон — его вьющиеся лозы были собраны и свернуты наподобие корзинки, но несколько сбежавших плетей свисали до самого пола. Это была единственная зелень в комнате. Несколько бегоний и традесканция, забытые на подоконниках, зачахли и побурели. Временами горячий ветер от вентилятора срывал и гнал по полу засохший лист.

Среди всеобщей истомы и вялости одна женщина стояла особняком. Точнее говоря, она «сидела особняком». Ее звали Исабель Гудроу, и, поскольку она была секретаршей Эйвери Кларка, ей полагался отдельный стол напротив застекленного кабинета шефа. Это странное сооружение было сконструировано из деревянных панелей и больших стеклянных витрин (очевидно, для того, чтобы босс мог присматривать за подчиненными, но он редко отрывал взгляд от стола), и служащие между собой называли его «аквариумом». Статус личного секретаря босса выделял Исабель Гудроу среди остальных женщин, но она и без этого отличалась от них. Например, безукоризненным стилем в одежде. И даже в такую жару она носила колготки. На первый взгляд она могла показаться хорошенькой, но, присмотревшись повнимательнее, можно было заметить, что до хорошенькой ей далеко — слишком заурядной была ее внешность. Обычные волосы — тонкие, темно-русые, стянутые в пучок или свернутые в узел. Эта прическа старила ее — придавала сходство с маленькой школьной училкой, а в карих глазах ее застыло вечное удивление.

В то время как остальные женщины то и дело отдувались и бегали к автомату с газировкой, жаловались на ломоту в спине и отеки на ногах, предостерегая друг друга ни в коем случае не снимать туфли, потому что их потом в жизни не наденешь обратно, Исабель Гудроу оставалась совершенно невозмутимой. Исабель Гудроу просто сидела за столом — колени вместе, плечи расправлены — и печатала с неизменной скоростью. У нее была необыкновенная шея. Для такой маленькой женщины она казалась несоразмерно длинной и вырастала из воротничка, подобно шее лебедя, который плавал тем летом в водах помертвелой реки, безмятежно скользя вдоль ее пенистых берегов.

Впрочем, такой шея Исабель представлялась ее дочери Эми — шестнадцатилетней девушке, которая с недавних пор испытывала неприязнь при виде не только шеи своей матери, а и вообще при виде своей матери и которой в любом случае было не до лебедей. Эми очень мало походила на свою мать. Если у матери волосы были тусклые и тонкие, то у Эми — густые и золотисто-пестрые. Даже теперь, подстриженные так коротко, что едва прикрывали уши, они выглядели сильными и здоровыми. Эми была высокой девушкой, большерукой и большеногой. Но в глазах, хоть они и были крупнее, чем у матери, нет-нет да и появлялось все то же осторожно-удивленное выражение. Тем, на ком останавливался этот взгляд, становилось не по себе. Однако природная застенчивость не позволяла Эми подолгу засматриваться на кого-либо. Она предпочитала быстро взглянуть на человека краем глаза, прежде чем отвернуться. В любом случае Эми не догадывалась о том впечатлении, которое производит ее взгляд, несмотря на то что прежде она потратила не один час, изучая в одиночестве свое отражение в каждом попавшемся на глаза зеркале.

Но этим летом Эми не смотрелась в зеркало. Надо сказать, она избегала зеркал. Она предпочла бы и с матерью не видеться, но это было невозможно — они работали в одной конторе. Еще месяц назад мать договорилась с Эйвери Кларком о работе для Эми на время каникул и сказала, что дочь должна быть благодарна ей за это, но Эми не испытывала никакой благодарности. Очень уж нудной была эта работа. В ее обязанности входило складывать на калькуляторе цифры, указанные в последней колонке каждого из оранжевых отчетных бланков, стопкой лежавших у нее на столе. Единственный плюс: время от времени ее мозг, казалось, отключался и засыпал.

Самое неприятное было весь день находиться поблизости от матери. Эми казалось, будто между ней и матерью пролегла черная линия — вроде карандашной черты, не более, но эта линия не исчезала никогда. И неважно, что кто-то из них выходил из комнаты в туалет или в коридор, к фонтанчику с питьевой водой, черная линия просто проходила сквозь стену и все равно связывала их. Они обе сделали что могли — во всяком случае, столы их находились далеко друг от друга и не были составлены «лицом к лицу».

Эми работала в дальнем углу комнаты напротив Толстухи Бев. Вообще-то это было место Дотти Браун, но Дотти сидела дома — выздоравливала после недавней гистерэктомии. Каждое утро Эми наблюдала, как Толстуха Бев отсыпает мерной ложкой биодобавку для похудения и энергично разбалтывает ее в крохотном стаканчике апельсинового сока.

— Счастливица ты, — как-то сказала Дотти, — молодая, здоровая и все такое. Уверена, ты даже и не вспоминаешь о своем кишечнике.

Эми стыдливо отвернулась при этом.

Прикончив апельсиновый сок, Толстуха Бев всегда закуривала. Это потом — через несколько лет — закон запретит ей курить на рабочем месте, от этого она наберет еще десять фунтов и уйдет на пенсию. Но пока что у нее была полная свобода глубоко затягиваться и медленно выпускать дым. Покончив с сигаретой, она ткнула окурок в стеклянную пепельницу и сказала:

— Вот верное средство запустить мотор.

Она подмигнула Эми, поднимаясь со стула, и понесла свою тушу в туалет.

Поразительно: Эми и в голову не приходило, что сигарета как-то связана с походом в туалет. Вовсе не для этого они со Стейси Берроуз курили в рощице за школой. И она бы никогда не подумала, что взрослая женщина без тени смущения может прилюдно рассуждать вслух о работе своего кишечника. Собственно, это и наводило Эми на размышления о том, насколько они с матерью отличаются от других людей. Толстуха Бев возвратилась из туалета и, усевшись со вздохом, сощипнула со своей необъятной безрукавки несколько крошечных шулежек.

— Так, — Бев потянулась к телефону, под мышкой на пройме ее бледно-голубой блузки проступил влажный полукруглый отпечаток, — самое время звякнуть старушке Дотти.

Она звонила Дотти каждое утро. Прижав трубку подбородком к плечу, Бев тупым концом карандаша набрала номер.

— Ну что, еще кровишь? — спросила она в трубку, постукивая розовыми ногтями по крышке стола, розовые пластинки ногтей были почти вдавлены в мякоть пальцев.

Цвет ногтей назывался «розовый арбуз» — Бев показывала Эми бутылочку с лаком.

— Идешь на рекорд? На работу не спеши — никто тут по тебе и не думает скучать.

Она взяла со стола каталог «Эйвон» и принялась обмахиваться им, откинувшись на спинку стула, стул под ней жалобно скрипнул.

— Вот и я об этом, Дот, гораздо приятнее смотреть на милую мордашку Эми Гудроу, чем слушать твое нытье. — Бев снова подмигнула Эми.

Эми уткнулась в калькулятор, складывая очередные цифры. В приятных словах Толстухи, конечно, не было ни капли правды. На самом деле она очень скучала по Дотти. Да и как могло быть иначе? Они дружили всю жизнь и просидели в этой комнате дольше, чем Эми прожила на свете, хотя для самой Эми это было непостижимо. К тому же надо учитывать, до какой степени Толстуха Бев любила поговорить. Она сама так и сказала: «Я не в состоянии заткнуться и на пять минут». Как-то раз Эми специально засекала время, и все в точности подтвердилось. Бев объясняла: «Это физическая потребность», и так оно и было, наверное. Казалось, необходимость болтать была такой же острой, как истребление мятных леденцов или курение, и Эми боялась, что своей замкнутостью, наверное, разочаровывает Толстуху Бев, которая ей очень нравилась. Совершенно неосознанно она винила в этом мать. Мать ее тоже не отличалась разговорчивостью. Сидит целыми днями и стучит на машинке — хоть бы к кому подошла, спросила, как дела, пожаловалась на жару, наконец. Наверняка мать знала, что ее считают зазнайкой. И уж точно такое отношение к матери не могло не сказаться на отношении к дочери.

Но Бев не подавала никаких признаков разочарования тем, что делит свой угол с Эми. Повесив трубку, она подалась вперед и, понизив голос, доверительно сообщила Эми, что во всем городе нет большей эгоистки, чем свекровь Дотти Браун. Дотти захотелось картофельного салата (а это очень хороший признак), но когда она сказала об этом свекрови, у которой этот салат получается отменно — это все знают, — так вот, Беа Браун предложила Дотти встать с постели и собственноручно начистить картошки.

— Кошмар! — согласилась Эми.

— Не то слово! — Толстуха Бев села на стул и зевнула во весь рот, она похлопала себя по мясистому второму подбородку, и глаза ее увлажнились.

— Детка, нужно выходить замуж только за того, чья мамаша уже в могиле, — сказала она, покачав головой.

Неопрятная фабричная столовая была запущенной и обветшалой. По одну сторону у стены выстроились торговые автоматы, а вдоль другой тянулось битое зеркало. Столики, покрытые обшарпанной клеенкой, стояли как попало, женщины сдвигали их по своему усмотрению и раскрывали пакеты с завтраками, выкладывая банки с газировкой, извлекая сэндвичи из вощеных бумажных свертков. Как всегда, Эми расположилась подальше от треснутого зеркала.

Исабель сидела за тем же столиком, она покачала головой, возмутившись словам Беа Браун в адрес Дотти. Арлин Такер предположила, что, видимо, все дело в гормонах — стоит повнимательнее глянуть на подбородок Беа Браун, и сразу заметишь, что у нее там пробивается борода, и Арлин была твердо убеждена — подобные женщины склонны к отвратительным выходкам. «Вся беда, — заметила Роззи Тангвей, — что за всю жизнь Беа Браун не работала ни дня». А потом разговор перестал быть общим, развалившись на части, голоса перекрывали друг друга. Короткий взрыв смеха сопровождал одну историю, другую слушали, сочувственно цокая языком.

Эми все это страшно нравилось. Все, о чем бы тут ни говорили, вызывало в ней живой интерес — даже рассказ о том, как в сломавшемся холодильнике растаяла, прокисла и жутко завоняла к утру двухкилограммовая порция шоколадного мороженого. Звучание голосов успокаивало, утешало. Эми безмолвно переводила взгляд с одного лица на другое. Нет, никто не запрещал ей участвовать, но то ли из приличия, то ли по нежеланию никто и не пытался вовлечь Эми в разговор. Эми могла ни о чем не думать. Конечно, если бы матери не было рядом, то Эми получала бы еще большее удовольствие, но легкая здешняя суматоха давала им возможность передохнуть друг от друга, несмотря на то что черная линия-тетива, связывающая их, по-прежнему висела в воздухе.

Толстуха Бев стукнула по кнопке автомата с содовой, и он с грохотом выплюнул в поддон банку диетической колы. Бев пришлось сложить свое могучее тело пополам, чтобы достать ее.

— Через три недели Дотти сможет заниматься сексом, — сообщила она.

Черная тетива между Эми и Исабель натянулась.

— Дотти предпочла бы все три месяца, — добавила Бев, открывая банку, — но, пожалуй, Уолли и так уже на взводе. И грызет удила!

Эми поперхнулась.

— А ты ему посоветуй кружок «Умелые руки», — сказал кто-то, и все засмеялись.

Сердце у Эми забилось быстрее, над губой выступили капельки пота.

— После удаления матки становишься холодной, — сказала Арлин Такер, многозначительно покачав головой.

— А я не стала.

— Так тебе же оставили придатки, — снова кивнула Арлин, уж она-то знала, что говорит. — А Дот выскоблили подчистую.

— А моя мама страшно мучается от приливов, — сказал кто-то, и сердцебиение Эми, к счастью, стало утихать, жар отхлынул от лица — озабоченный Уолли был забыт, все стали обсуждать климактерические приливы и затяжные истерики.

Исабель завернула недоеденный сэндвич и убрала в пакет.

— И правда, так тепло, что есть не хочется, — пробормотала она, обращаясь к Толстухе Бев. Эми еще не слышала, чтобы мать упоминала о жаре.

— Господи, хорошо бы! — хохотнула Бев, и ее могучая грудь всколыхнулась. — Но никакая жара не может умерить мой аппетит.

Улыбнувшись, Исабель достала из сумочки помаду. Эми зевнула, внезапно ощутив усталость, настолько сильную, что захотелось положить голову на стол и заснуть.

— Детка, ты меня удивляешь. — Толстуха Бев только что прикурила и разглядывала Эми сквозь облако дыма. Она сняла с губы табачную крошку и внимательно осмотрела, прежде чем сбросить на пол. — С чего это ты вдруг решила так коротко подстричься?

Черная тетива вибрировала, приглушенно жужжа. Эми невольно взглянула на мать. Исабель подкрашивала губы, глядясь в маленькое зеркальце. Рука с губной помадой замерла.

— Нет, стрижка очень миленькая, очень. Я просто удивилась — ведь у тебя была такая роскошная копна волос.

Эми отвернулась к окну, пощипывая мочку уха. Женщины поднимались со своих мест, выбрасывали в мусор пустые пакеты из-под завтраков, стряхивали крошки с одежды, позевывали, прикрывая рты ладонями.

— Наверно, так тебе прохладнее, — предположила Толстуха Бев.

— Да, намного. — Эми взглянула на нее и вышла.

Толстуха шумно вздохнула:

— Ладно, Исабель, пошли, пора нам снова в соляные копи.

Исабель легонько сжала накрашенные губы и защелкнула косметичку.

— Пошли, — сказала она, не глядя на Эми, — да уж, покой нам только снится.

Но у Исабель была собственная история. Много лет назад, когда она появилась в городке, сняла у старого Крейна дом на Двадцать втором шоссе и завезла туда нехитрые пожитки и малолетнюю дочь (дитя с кудрявой светлой головкой и серьезными глазами), то навела шороху как среди прихожан местной конгрегационной церкви, так и среди работниц фабричной конторы, куда она пошла работать.

Молодая Исабель Гудроу общительностью не отличалась. Все, что удалось из нее выудить: и муж, и родители ее умерли, а она переехала вниз по течению реки в поисках лучшей жизни и пристойного заработка. Больше ничего. Хотя кое-кто и заметил, что сначала у нее на пальце было обручальное кольцо, но вскоре исчезло.

Похоже, Исабель не стремилась обзаводиться друзьями. Врагов она тоже не нажила, хотя и получила серию повышений благодаря усердной работе. Конечно, всегда в конторе найдется кому побурчать, как, например, в последний раз, когда Исабель стала личным секретарем Эйвери Кларка, но никто не желал ей зла. Звучавшие то и дело за ее спиной шуточки да намеки, что, мол, ей пришлось хорошенько покувыркаться за повышение, с годами сошли на нет. На этой должности она была уже старожилом. И напрасно Эми боялась, что ее мать считается снобкой. Конечно, женщины не могут не сплетничать друг о друге, но Эми была слишком юной, чтобы понять, насколько тесны узы между обитательницами конторы и что ее мать тоже входит в этот почти родственный круг.

Но все же никто не мог утверждать, что знает Исабель. И уж никому в голову не приходило, что за адовы муки переживает бедная женщина в эти дни. Если кто и заметил, что она стала еще тоньше, чуточку бледнее, ну так жара же стояла ужасная. Даже теперь, к вечеру, зной поднимался над асфальтом, пока Эми и Исабель шли к парковке.

— Хорошего вечера вам обеим, — окликнула их Толстуха Бев, втискиваясь в свою машину.

Герани над раковиной пламенели алыми соцветиями размером с мячик для софтбола, но еще два листа пожелтели. Исабель, заметив это, бросила ключи и немедленно оборвала увядшие листочки. Если бы она знала, что лето будет таким жарким, то вообще не стала бы покупать герани. Не стала бы украшать окна снаружи горшками с фиолетовыми петуньями. И не сажала бы помидоры, бальзамины и бархатцы позади дома. Их постепенное увядание теперь навевало мысли о смерти. Погрузив пальцы в землю, она нашла ее даже чересчур влажной, ведь герани любят яркое солнце, а не такую липкую жару. Она бросила листочки в мусорку под раковиной и отступила на шаг, дав Эми пройти в кухню. Теперь Эми готовила им ужин по вечерам. В прежние времена (как теперь мысленно называла Исабель их жизнь до этого лета) они делали это по очереди, но теперь ужин стал обязанностью Эми. По обоюдному и молчаливому согласию. Не бог весть какой труд для Эми: открыть банку свеклы и поджарить гамбургеры. Она не спеша полезла в буфет, а потом принялась лениво разминать фарш.

— Руки помой, — сказала Исабель, направляясь к лестнице, но вдруг телефон, притаившийся в закутке, громко зазвонил, и обе разом встрепенулись: бывало, что за весь день телефон не издавал ни звука.

— Алло, — сказала Эми в трубку.

А нога Исабель так и приклеилась к нижней ступеньке.

— А, привет! — Эми прикрыла трубку ладонью и, не поворачиваясь, бросила матери: — Это меня.

Исабель побрела наверх. Она слышала, как Эми сказала кому-то на том конце провода:

— Ага!

А потом добавила, чуть тише:

— Как там твоя собака?

Исабель медленно вошла в спальню. У кого из Эминых подруг есть собака? В комнате, примостившейся под самой крышей, было душно, но Исабель нарочито громко захлопнула дверь, чтобы дочь услышала. Вот, мол, я не вмешиваюсь в твои личные дела. И конечно, Эми услышала, стоя внизу и наматывая телефонный провод на руку. Но она знала: мать только притворяется хорошей, чтобы выиграть пару-тройку очков.

— Я не могу, — сказала Эми в трубку, катая в пальцах остатки фарша, — нет, я ей не говорила еще.

А Исабель приросла к двери, даже не задумываясь, что просто подслушивает. От возбуждения она забыла, что надо умыться и переодеться, — ведь дочь все еще разговаривала с кем-то по телефону. Но похоже, разговор был коротким, и Эми скоро повесила трубку. Потом загремели кастрюльки и сковородки, и Исабель пошла в душ. После она прочтет молитву, и можно будет спуститься к ужину.

Но, положа руку на сердце, молитва давалась Исабель с трудом. Надо же, в ее годы Христос уже героически взошел на крест и терпеливо выносил на нем страдания, и уксусная губка касалась его губ. А перед тем он собрал все свое мужество в саду среди олив. А она? У нее в Ширли-Фоллс не было ни олив, ни сада, ни мужества (хотя дочь и предала ее, как Иуда). Так думала она, припудривая груди детской присыпкой. А может, и веры у нее не осталось. Теперь у Исабель появились серьезные сомнения, что Господу вообще есть дело до ее страданий. Он был воображаемым Богом, что бы там ни говорили.

«Ридерз дайджест» как-то писал, что если продолжать молиться, то способность к молитве упрочится, но, кажется, они там, в «Ридерз дайджест», слишком все упрощают. Она с удовольствием читала заметки вроде «Я — мозг Джо» или «Я — печень Джо», но вот статья под названием «Молитва. Терпение и труд все перетрут», если поразмыслить, — это уже чересчур.

Да и, в конце концов, она устала! Устала молиться из года в год. Но она снова попытается прямо сейчас, лежа на этом белом покрывале, блестя влажной кожей, уставившись в низкий потолок, попытается молиться о Его любви. «Просите, и дано будет вам». Хитроумное это занятие. Кто же станет просить о плохом, обращаться не по адресу? Не хочется предстать в глазах Бога хапугой, выпрашивая какую-то вещь, как это делают католики. Муж Арлин Такер специально ездил в Масс, чтобы помолиться о новой машине. Просить у Бога машину — это просто кощунство, уж если бы Исабель и стала молиться о чем-то конкретном, то попросила бы мужа или дочь получше. Впрочем, она бы все равно не стала («Пожалуйста, Господи, пошли мне мужа или хотя бы такую дочь, которую я смогла бы выдержать»). Нет, вместо этого, вытянувшись на покрывале, она снова попросит Господа лишь о любви и наставлении, постарается внушить ему, что она достойна и того и другого. Только бы он снизошел и послал ей какой-нибудь знак. Но знака не последовало, она почувствовала только, что капли пота выступили у нее над губой и под мышками, до того жарко было в спальне. Устала. И Бог, наверное, тоже устал. Исабель поднялась с постели, набросила халат и пошла вниз ужинать с дочерью.

Это было нелегко.

Они старались не встречаться взглядами, и Эми, казалось, вообще не собиралась общаться. «Моя чужая дочь». Хороший был бы заголовок в «Ридерз дайджест», если такого уже не придумали, — уж больно знакомым он показался. Нет, она не в силах больше думать об этом, это невыносимо. Исабель обхватила пальцами фарфоровый кувшинчик для сливок — нежный, похожий на хрупкую мерцающую раковину. Эми наполнила его сливками к чаю — мать любила чай в жаркую погоду.

Исабель сгорала от любопытства и мысленно убедила себя, что имеет полное право спросить.

— Кто это тебе звонил?

— Стейси Берроуз, — бесцветно ответила Эми, откусывая кусок гамбургера.

Исабель подложила себе свеклы из банки, пытаясь представить лицо этой Стейси.

— Та — голубоглазая?

— Что?

— Такая рыжая девочка с большими голубыми глазами?

— Кажется, да.

Эми слегка нахмурилась — ее бесила материна голова, покачивающаяся на длинной шее, — точь-в-точь змея, да еще этот противный запах детской присыпки!

— Кажется?

— Ну, не кажется, я имела в виду, да, конечно это она.

Тихонько звякало о тарелки столовое серебро, обе молчали и беззвучно жевали, их губы почти не двигались.

— А отец ее чем занимается? — вдруг спросила Исабель. — Он как-то связан с колледжем?

Исабель знала, что к фабрике он точно не имеет отношения.

— Мe-маю, — промычала Эми с полным ртом.

— А сама-то ты что думаешь? Где он работает?

Эми сделала несколько глотков молока и обтерла рот тыльной стороной руки.

— Пожалуйста! — Исабель закатила глаза.

Эми взяла салфетку и промокнула рот еще раз.

— Думаю, он преподает.

— Что именно?

— Психологию, кажется.

Что тут скажешь? Если так все и есть, то для Исабель это означало одно: отец Стейси Берроуз — чокнутый. И как это Эми угораздило подружиться с дочерью сумасшедшего? Исабель почему-то вообразила его бородатым и тут же вспомнила, что ужасный мистер Робертсон тоже носил бороду, и сердце у нее заколотилось так сильно, что даже дыхание перехватило. Грудь источала запах присыпки.

— Что? — Эми оторвала взгляд от тарелки, где лежал кусочек тоста, пропитанный мясным соусом.

Исабель покачала головой, следя взглядом за белой занавеской, которая еле заметно всколыхнулась у Эми за спиной. Она думала, что это похоже на последствие автомобильной катастрофы. Ты все спрашиваешь себя: «Ну почему тот грузовик не появился на перекрестке раньше, почему мы не разминулись?» Если бы только мистер Робертсон появился в городе до того, как Эми перешла в старшую школу! Но ты оказалась за рулем в том самом месте и в то самое время, когда грузовик, громыхая на крутом спуске, ворвался в город. И все — твоя жизнь уже никогда не будет прежней.

Исабель катала крошки кончиками пальцев. Пожалуй, теперь и не вспомнишь, как они жили до этого лета. Было множество тревог и забот — уж этого-то Исабель не забыла. Вечно не хватало денег, и колготки у нее были вечно со стрелками (нет, Исабель никогда не надевала колготки со спущенной петлей, за исключением тех случаев, когда она лгала сама себе, что это произошло только что). Вспоминаются школьные проекты Эми — какие-то дурацкие рельефные карты, на которые уходила уйма пластилина и пористой резины, ее домашние задания по кройке и шитью, которые тоже недешево обходились. Но теперь она ужинала гамбургерами и тостами со своей дочерью (такой чужой!), глядя, как лучи предзакатного солнца стекают по плите на пол, и тосковала об утраченной роскоши обыкновенных житейских забот.

Молчание становилось тягостным, но что-то мешало Исабель продолжать разговор о Стейси, поэтому она заговорила о другом:

— Бев слишком много курит. И слишком много ест.

— Знаю, — ответила Эми.

— Пожалуйста, возьми салфетку.

Исабель было невыносимо смотреть, как Эми слизывает кетчуп с пальцев, почти до тошноты невыносимо. А злость только того и ждала и немедленно нахлынула на Исабель тяжкой волной, наполняя холодом ее голос. Но пожалуй, то был не просто холод. Если быть до конца откровенной, почти ненависть звучала в ее голосе. А теперь Исабель ненавидела саму себя. Она бы и рада взять назад невольно сорвавшиеся слова, но было уже поздно, и теперь, рассеянно тыкая вилкой в ломтики свеклы, Исабель наблюдала, как дочь, помяв бумажную салфетку меж ладоней, положила ее на тарелку.

— Но она хорошая, — произнесла Эми, — я считаю, что Бев хорошая.

— Никто и не говорит, что она плохая.

Вечер тянулся мучительно долго, блеклый предзакатный луч почти неподвижно лежал на полу. Эми сидела, зажав руки между коленей и вытянув шею, — она напоминала глупую игрушечную собачку, которая сидит на заднем стекле автомобиля и качает головкой туда-сюда, когда машина притормаживает. «Да сиди же ровно!» — хотела сказать Исабель, но вместо этого устало произнесла:

— Можешь идти. Я сама помою посуду.

Эми не решалась.

В прежние времена одна никогда не вставала из-за стола, пока не поест другая. Этот обычай, своего рода жест вежливости, родился, когда Эми была еще полуторагодовалой малышкой и ела очень медленно, мама подкладывала ей на стул два каталога «Товары почтой», и Эми восседала на них, болтая тоненькими ножками.

— Мамочка, — просила она, видя, что Исабель уже поела, — подожди меня!

И мама всегда ждала. Много-много вечеров подряд. Конечно, она уставала, и ей очень хотелось лечь и расслабиться с каким-нибудь журналом в руках. Да и вообще, надо было бы встать из-за стола и хотя бы помыть посуду. Но Исабель никогда не торопила дитя, чтобы не повредить этому маленькому организму, этому крошечному пищеварительному тракту. Она ждала.

В те дни Эми приходилось оставаться у Эстер Хетч, пока Исабель работала. Ужасный дом на отшибе кишел детьми и кошками, там всегда воняло кошачьей мочой. Но ничего другого Исабель не могла себе позволить. Что ей оставалось? Ужасно было бросать Эми там, ужасно было то, что Эми никогда не говорила «до свидания», а шла прямиком к окошку и, вскарабкавшись на стул, смотрела маме вслед. Иногда Исабель не в силах была обернуться, просто уезжала, не взглянув на это злополучное окно. Какой-то комок застревал в горле при виде неулыбчивого и бледного дочкиного личика. Эстер Хетч говорила, что Эми никогда не плакала.

Она вообще поначалу ничего не делала. Сидела неподвижно на стульчике, и все. Эстер Хетч сетовала, что это ее нервирует, и сказала даже, что если Эми не станет бегать и играть, как другие дети, то она не сможет оставлять ее у себя. Исабель испугалась не на шутку. Она купила Эми дешевую куклу — пластмассовое создание с жесткой платиновой шевелюрой. Голова у куклы немедленно оторвалась, но Эми, казалось, полюбила ее. Да-да, она полюбила куклину голову, всюду таскала ее с собой и красила в красный цвет ее пластмассовые губы. Видимо, одинокие сидения на стульчике прекратились, во всяком случае Эстер Хетч больше о них не заикалась.

Вот потому-то и сидела Исабель со своей доченькой в кухне каждый вечер.

— Спей мне «Паутёк-паутёк»! — просила Эми нежно, теребя пальчиками слюнявчик.

Но, как это ни ужасно, Исабель отказывалась петь, она слишком уставала. А милашка Эми была так счастлива, что ее мамочка с нею рядом — стоит только руку протянуть, — что ее ножки сами собой начинали дрыгаться от восторга и смеющийся ротик приоткрывал розовые влажные десенки и зубки, похожие на белые камушки.

Занавеска снова дрогнула. Это был добрый знак, если бы Исабель была способна заметить это. Заметить, что воздух подвижен настолько, чтобы занавеска колыхнулась, что окрепший ветерок надул занавеску, как платье на животе у беременной, а потом она плавно опала, коснувшись складками стекла. Но Исабель не заметила ветерка, заметила лишь, что занавески пора бы постирать.

Оглядев кухню, она осталась довольна, что, по крайней мере, краны сияют, а на столешницах не видно беловатых разводов с крупицами чистящего порошка (бывало и такое). Она взглянула на фарфоровый сливочник — тонкий и хрупкий, похожий на мерцающую ракушку. Это Эми однажды достала его из буфета и предложила Исабель добавлять из него сливки в чай вечерами.

— Ведь это кувшинчик твоей мамы, — сказала она, — и ты так любишь его.

Исабель пришлось согласиться тогда. Но теперь она с ужасом подумала, какие опасности поджидают хрупкую вещицу на кухне: один неосторожный жест или взмах рукава, и от нежной ракушки останется лишь кучка осколков на полу.

Исабель встала и убрала в холодильник недоеденный гамбургер, завернув его в бумагу. Она мыла тарелки, наблюдая, как кружится в белой раковине красноватый от свеклы водоворот. И только когда вся посуда была вымыта и поставлена на полки, пришла очередь фарфорового сливочника. Исабель осторожно вымыла и аккуратно вытерла его, а потом спрятала на полку в буфет — подальше с глаз.

Послышались шаги Эми, она вышла из своей комнаты и остановилась наверху лестницы. Она свесилась с перил и сказала:

— Мама, а Стейси беременна. Вот что я хотела тебе сказать.

Глава 2

Река делила город надвое. Главная улица в его восточной части — приветная и широкая — плавно огибала здания почты и муниципалитета и устремлялась туда, где река была всего четверть мили шириной. Здесь улица превращалась в мост со специальными пешеходными дорожками по обе стороны. Пересекая реку по мосту с востока на запад, можно было полюбоваться тыльной стеной фабрики и ее мрачным подбрюшьем, сложенным из облепленных пеной гранитных глыб. Сразу за мостом у самого берега был разбит небольшой парк. Именно сюда стекал стремительный зимний закат, окрашивая горизонт розоватым золотом, еще резче очерчивая суровую наготу облетевших вязов у кромки набережной. Никто не гулял подолгу в этом ничем не примечательном сквере с полуразрушенной детской площадкой и щербатыми скамейками. Разве что подростки зябко жались друг к дружке на жердочках сидений, пряча в кулаке сигарету. Иногда они собирались группами и пускали по кругу косячок, опасливо озираясь в сторону Фабричного шоссе.

Ведь сразу за мостом Главная улица становилась Фабричным шоссе. Оно и в самом деле вело к фабрике, проходя сквозь строй магазинов торгового квартала. Тут был древний универсам «A&D» с опилками на полу, мебельный магазин с полинялыми козетками в витринах, несколько магазинов одежды, парочка кафе и аптека с пыльными пластмассовыми фиалками, уже многие годы кокетливо выглядывающими из эмалированного носика больничной утки.

А фабрика была совсем рядом. И хоть река находилась в самой ужасной своей поре, разлагаясь в желтой пене, само здание фабрики, возведенное в прошлом веке из красного кирпича, было исполнено того самодовольного изящества, которое оно усвоило столетие назад, будучи центром города. Для рабочих, два поколения назад приехавших с семьями из Канады, фабрика и была центром, центром всей городской жизни, и дома их здесь же, неподалеку, разбегались по узким улочкам, вперемежку с бакалейными лавками, мигающими голубыми огоньками пивной рекламы.

Эта часть города называлась Бейзин, хотя вряд ли кто мог припомнить, почему именно. Многие здешние дома были трехэтажными — по квартире на этаж, — большими и ветхими, зачастую с покосившимся парадным крыльцом. Но здесь встречались и домики на одну семью — крохотные, крытые черепицей. Вечно не запертые двери гаражей являли всеобщему обозрению пирамиды старых шин, велосипеды, рыболовную снасть. Домики были бирюзовыми, лиловыми, а некоторые даже розовыми. В каждом дворе — непременная статуя Девы Марии или купель, полная петуний и мусора, которая зимой превращалась в причудливый сугроб. В Рождество кое-кто выставлял в снег пластмассовых оленей и ангелочков, украшенных мигающими елочными гирляндами. Промерзший на заднем дворе цепной пес мог ночь напролет пролаять на такого оленя; по ту сторону реки уже давно позвонили бы хозяину, но здесь это никому не приходило в голову. Здешние обитатели, видимо, не настолько ценили спокойный ночной сон.

На противоположном берегу, именуемом Ойстер-Пойнтом, селились немногочисленные доктора, дантисты и адвокаты Ширли-Фоллс. Здесь были и школа, и местный колледж, выстроенный пятнадцать лет назад вдоль Ларкиндейлова луга. Конгрегационная церковь тоже находилась по эту сторону реки. Аскетичное белое здание церкви с простой звонницей очень отличалось от католической громады с витражными окнами, которая возвышалась на холме в Бейзине. Не где-нибудь, а здесь — в протестантском Ойстер-Пойнте, ни минуты не колеблясь, и поселилась Исабель Гудроу. И никакие причины не заставили бы ее переехать в один из лиловых домиков с белоглазой Девой Марией у крыльца. Она бы просто вернулась в свой город выше по реке, вернулась туда, откуда приехала. Но счастливый случай (или Бог, как поначалу думала Исабель) распорядился так, что старый крейновский дом как раз был не сдан, и сюда, на окраину Ойстер-Пойнта, в дом на Двадцать втором шоссе привезла Исабель свою маленькую дочку.

Оказалось, в этом домике с плохой теплоизоляцией было душно летом и холодно зимой, но во всем остальном он их вполне устраивал. Домик был построен на рубеже веков и поначалу служил конюшней для нескольких лошадей. Потом его переоборудовали в сторожку, но вскоре случился пожар, и все имение Крейнов сгорело дотла. Почему случился пожар, так и осталось загадкой. Возможно, виновато замыкание электропроводки. Но ходили сплетни, что у достопочтенного судьи Крейна была любовница, которая и подожгла дом. По другим версиям, судья самолично совершил поджог, но сперва он убил свою жену, нацепил ей на голову чепец и поехал кататься за город с ее трупом.

В общем, люди болтали всякое. Но это было уже давно и неправда. Во всяком случае, наследник, внучатый племянник (ныне уже весьма почтенных лет), все отстроил заново, включая и этот самый домик. Домик много лет сдавался в аренду. Сперва в нем целое лето трудился над книгой профессор из Бостона. Потом домик снимали библиотекарша, стриженная под мальчика, и воспитательница детского садика (правда, старика Крейна жилицы смущали, и он вздохнул с облегчением, когда они съехали).

Несколько раз в домике ненадолго останавливались канадцы, прибывшие вниз по реке в поисках работы на фабрике, но старый мистер Крейн неохотно сдавал жилье рабочим, поэтому какое-то время домик пустовал.

Он оставался незанятым, когда Исабель впервые приехала в Ширли-Фоллс, чтобы предварительно разузнать, есть ли у нее возможность нормально растить здесь ребенка и найти мужа, что, собственно, и было главной ее мечтой. Маленький белый домик сейчас же покорил ее как «замечательное временное жилище». Исабель так и сказала мистеру Крейну, а тот стоял посреди гостиной, засунув руки в карманы и кивая лысиной, испещренной старческими веснушками. Он предложил Исабель покрасить стены и позволил ей самой выбрать цвет. Ей понравился неяркий, вбирающий свет колер, который в магазине назывался «Райские врата». Исабель сшила занавески, которые до сих пор висели на окнах, посадила садик на заднем дворе, уставила подоконники ящиками с фиолетовыми петуньями и розовой геранью, и старый мистер Крейн остался очень доволен. Много раз он предлагал Исабель купить этот дом на очень хороших условиях, но она всегда отказывалась, хотя у нее и осталось небольшое наследство от матери: для нее это было лишь временное пристанище.

Но нет ничего более постоянного, чем временное. Они прожили здесь уже четырнадцать лет. Порой при мысли об этом Исабель физически мутило, как будто она нахлебалась затхлой стоячей воды из пруда. Жизнь шла своим чередом, как и положено, а у нее по-прежнему не было твердой почвы под ногами, словно у птицы, сидящей на заборе. А однажды и этот забор может рухнуть, если, не дай бог, мистер Крейн умрет. Она не знала, как деликатно выспросить у мистера Крейна, что в этом случае будет с их договором об аренде. Но чтобы выкупить дом — об этом она и слышать не хотела, невыносимо было думать, что ее настоящая жизнь так и пройдет без нее где-то в другом месте.

Тем временем лишенный подвала и чердака дом совершенно не защищал от летнего зноя. И особенно этим летом. Негде было укрыться от жары, негде спрятаться друг от друга. Даже спальни под самой кровлей не могли стать местом уединения, потому что были разделены очень тонкой перегородкой. Исабель боялась оставлять вентиляторы включенными на ночь — а вдруг замкнет проводка, и поэтому душными ночами дом был неподвижен и тих, через тонкую стенку был слышен малейший шорох.

Эми лежала в трусах и футболке, свесив голые ноги с края кровати, и ей было слышно, как мать пукнула, коротко и приглушенно, словно спохватившись. Эми провела рукой по лицу и принялась вглядываться в темноту. Поднявшись к себе после ужина, она достала из ящика стола маленький дневник — подарок матери на прошлое Рождество, и записала фразу: «Вот и еще один восхитительный день прожит». Разумеется, мать прочтет ее. Она все время читала записи в дочкином дневнике. Едва развернув рождественский подарок, Эми сразу сообразила, что так оно и будет. «Я подумала, в твоем возрасте хочется иметь что-то в этом роде», — сказала мать, но то, что она при этом избегала смотреть дочери в глаза, открыло правду. «Какой красивый! — ответила Эми. — Спасибо, мамочка!»

Поэтому Эми всегда была начеку. Она писала, к примеру: «Сегодня мы со Стейси приятно провели вместе ланч», что означало: они выкурили по две сигареты в рощице за школой. Но все лето Эми каждый вечер писала в дневнике одну и ту же фразу: «Вот и еще один восхитительный день прожит». Она в тринадцатый раз аккуратно вывела эту строчку прямо под датой, а потом бросила дневник под кровать и улеглась на спину. Она слышала, как с размаху защелкнулась дверца буфета, знала, что мать сейчас пойдет в гостиную и будет листать «Ридерз дайджест», покачивая ногой. Эми чувствовала, что черная тетива между ними до сих пор (и всегда) на месте, теперь она протянулась из ее спальни прямо к матери вниз. И вот Эми внезапно встала и крикнула, свесившись с перил: «Мама, а Стейси беременна. Вот что я хотела тебе сказать».

Итак, дело сделано.

А теперь — темнота, ее мать пукнула в темноте, обеим некуда деваться. Разве что уснуть, но в такую жару уснешь нескоро. Эми уставилась в потолок. Фонарь над крыльцом на ночь не выключался, его свет проникал в окно: прямо над Эми на потолке расплылось пятно размером с подстановочную тарелку. Всего лишь потеки: зимой на крыше подтаял сугроб, и это была катастрофа. «Какой кошмар!» — выдохнула той ночью Исабель, стоя в дверях комнаты Эми. «Какой кошмар, ужас какой!» — она произнесла это, как будто вид расплывающегося пятна сейчас будет стоить ей жизни.

Но для Эми это было напоминание, словно друг, причиняющий боль, потому что именно той зимой — в январе, за день до случившегося она познакомилась с мистером Робертсоном.

Она не любила ходить в школу, не любила плыть по течению вместе с остальным школьным планктоном. Но она знала, что не была одной из тех нелепых и фальшивых личностей, которые сильно выделялись на общем фоне. Правда, ее половое созревание имело дерзость наступить раньше, чем у остальных, и тогда, несколько лет назад, ей казалось, что она отличается от всех. На самом деле она просто благополучно следовала мимо них, за исключением неожиданной дружбы со Стейси Берроуз, а Стейси была из тех девочек, которые пользовались успехом. Тем не менее однажды осенью именно она впервые предложила Эми сигарету и до сих пор была преданна совместным набегам в лесок в обеденное время. Зачастую для Эми эта встреча была единственным светлым пятном за весь день. Обычно она прятала лицо за пышными золотыми волнами — кажется, роскошные волосы были ее единственным достоянием. Даже популярные девчонки частенько говорили ей у зеркала в туалете: «Боже, как я завидую твоим волосам, Эми». Но она вела тихую и незаметную жизнь, была натурой застенчивой, часто испытывая растерянность и смутную неловкость.

И вот в тот самый день, как раз когда работник старого домовладельца счищал сугробы с крыши бывшей конюшни, Эми входила в кабинет математики. И конечно, ничто не предвещало ничего интересного. Она терпеть не могла математику и ненавидела математичку — мисс Дейбл. Ее все ненавидели. Она была старухой и жила с братом — тоже стариком. Годами школьники отпускали шуточки на их счет, мол, мисс Дейбл занимается сексом с собственным братом. По правде сказать, шуточки сами по себе были гнусные. Обсыпанная перхотью голова старухи местами была покрыта проплешинами, ярко-розовыми, как заживающая рана. Даже зимой она носила блузки без рукавов, и всякий раз, поднимая руку, чтобы написать что-то на доске, демонстрировала под мышкой спутанные заросли с прилипшими катышками засохшего дезодоранта.

Но мисс Дейбл в классе не оказалось. В тот самый день вместо нее у доски стоял какой-то человек. Он был невысок, с курчавой шевелюрой цвета жареного кофе и такой же темной пышной бородой, из-за которой рот его был совсем не виден. Он стоял, легонько поглаживая бороду, и смотрел сквозь очки в коричневой оправе на входящих в класс учеников. Его неожиданное явление внезапно заставило Эми почувствовать себя частью группы ребят, которые вошли вместе с ней, она даже переглянулась с самой Карен Кин. Одноклассники как-то непривычно смирно занимали свои места. Да и сам класс без мисс Дейбл выглядел совершенно иначе — и доска, строго раскинувшая свои зеленые крылья, и часы, показывающие точное время: десять часов двадцать две минуты. В воздухе повисло всеобщее заинтересованное ожидание. Элси Бакстер ерзала на стуле и хихикала, как дурочка, но ни один мускул не дрогнул на его лице, словно так и надо. Помедлив несколько мгновений, он представился:

— Меня зовут Томас Робертсон.

Никто до сих пор ни разу его не видел.

Он мягко добавил, слегка подавшись вперед, заложив руки за спину:

— Я пробуду с вами до конца учебного года.

Эми ощутила, как где-то в потаенном уголке ее сознания нахлынула мощная волна перемен. «Интересно, сколько ему лет?» — подумала она. Юным его не назовешь, но и не старый старикашка. Около сорока, наверно.

— Итак, прежде чем мы начнем, — сказал мистер Робертсон низким, глубоким голосом (у него был замечательный голос — играющий, тембристый), он прохаживался по классу взад и вперед, глядя в пол прямо перед собой и заложив руки за спину, — мне бы хотелось, — он обшарил класс цепким изучающим взглядом, — мне бы хотелось услышать, что скажете вы.

Сквозь кудрявую бороду показались розовые губы, он улыбнулся, обнажив широкие желтоватые зубы, а в уголках глаз разбежались лучики морщин.

— Да, я хотел бы услышать, что скажете вы.

Он опустил веки, словно подчеркивая важность сказанного.

— О чем? — Элси Бакстер не удосужилась поднять руку.

— О том, кто вы, что вы сами о себе думаете.

Мистер Робертсон подошел к пустому столу и уселся прямо на него, поставив ноги на стул.

— Прежде чем мы погрузимся в пучину чисел, — в его речи слышался массачусетский выговор, — мне бы хотелось послушать, какими вы видите себя в ближайшие десять лет.

Он приветливо поднял брови и окинул взором класс, скрестил руки на груди и сжал ладонями рукава пиджака на предплечьях.

— Так что подумайте и расскажите мне, какими вы видите свои ближайшие десять лет.

Учителя никогда не спрашивали их об этом. Кто-то нервно заерзал на стуле, кто-то застыл и погрузился в размышления. Зимнее небо за окном было высоким-высоким. А классные стены и крашенный масляной краской пол обрели значительность, ибо в этом классе, наполненном смесью запахов мела и юношеского пота, происходило нечто важное, тут витали и смутный восторг, и неясные надежды.

— А что с мисс Дейбл? — вдруг спросила Элси Бакстер, опять не поднимая руки.

Мистер Робертсон кивнул:

— Да, конечно, вы же хотите знать.

Эми, сидевшая неподвижно с начала урока, сложила руки на коленях и подумала: «Уж не умерла ли старуха?» Почему-то она не почувствовала ни капли сожаления по этому поводу.

Нет, не умерла. Просто упала с чердачной лестницы и, по всей видимости, получила травму черепа. Она в больнице, состояние ее стабильно. Но такие переломы заживают долго.

— Кто хочет, может послать мисс Дейбл открытку, ей будет приятно, я уверен, — сказал мистер Робертсон.

Желающих не было. Но что-то было в мимике мистера Робертсона такое, что удержало кое-кого от соблазна поерничать на тему «послать мисс Дейбл».

Он постоял молча, уставившись в пол, уважение к тяжелому состоянию мисс Дейбл требовало некоторой паузы. Потом он посмотрел на класс и тихо произнес:

— Мне по-прежнему интересно услышать о каждом из вас.

Флип Роули, красавчик с добродушным лицом и всеобщий любимец, неуверенно поднял руку. Он откашлялся и сказал:

— Я бы хотел стать профессиональным баскетболистом.

Мистер Робертсон хлопнул в ладоши:

— Чудесно! Красивейшая игра, чем-то сродни балету. Мне кажется, она напоминает прекрасный танец.

Эми заинтересованно глянула на Флипа, как-то он воспримет сравнение с балетом, но Флип только кивнул, соглашаясь. Мистер Робертсон в воодушевлении спрыгнул со стола и ринулся к доске.

— Смотрите сами!

Он быстро нарисовал схему некой баскетбольной игры.

— Ну разве не чудесная игра? — И ответил сам себе, бросив мел обратно на полочку: — Если она хорошо сыграна, конечно. — Он обтер руки о собственные вельветовые брюки и кивнул Флипу: — Удачи в достижении вашей мечты.

И тут взметнулся лес рук. Мэрианн Бамбл рассказала, что мечтает стать медсестрой. «Чтобы помогать людям». Однако мистер Робертсон только кивнул, пощипывая бороду. Лицо Мэрианн разочарованно вытянулось: она явно рассчитывала, что мистер Робертсон начнет восхищаться ее чудесной мечтой.

— Кто следующий? — спросил мистер Робертсон.

Эми выглянула из-за шторки волос, разглядывая его.

Да, он маловат ростом, но силен и крепок, широкая грудь и размах плеч впечатляли мощью и энергией, несмотря на несолидную розовую сорочку. Волосы у него были несколько длиннее, чем положено мужчине средних лет. Будь он моложе, сошел бы за своего у хиппарей в местном колледже.

Однако поверх розовой сорочки на мистере Робертсоне был бордовый галстук и коричневый пиджак спортивного покроя того же цвета, что и вельветовые штаны. В том, что он взрослый, наделенный властью человек, сомнений не было, стоило только услышать его голос.

— Тогда позвольте, я скажу, — мистер Робертсон поднял руку, — что в вашей жизни наступает переломный момент. Вы больше не дети. — Он прохаживался между рядами, и головы поворачивались следом. — Необходимо, чтобы вам задавали вопросы обо всем на свете. — Он решительным жестом подчеркнул важность сказанного.

Взметнувшиеся было руки медленно опали, словно засомневавшись.

— Теперь вы юные взрослые. И никому в этой комнате нет нужды считать себя ребенком.

И все-таки класс не сдавался, несмотря на прекрасный голос этого человека. Они и так давно уже не считали себя детьми, и многие подозревали, что их попросту хотят купить, хотя «купить» не совсем правильное слово.

— Вы вступили в такую пору, — продолжал учитель, — когда вам просто необходимо, чтобы вам задавали вопросы обо всем.

Эми подумала, уж не коммунист ли он. Эта борода и длинные волосы. Того гляди свернет на тему марихуаны и споров о ее легализации.

— Обо всем абсолютно, — повторил он, отставляя в сторону пустой стул.

У него были такие большие руки, как будто природа задумала его более крупным и высоким человеком. А стул он отодвинул с каким-то благородным изяществом.

— Просто для тренировки мышления. Только для того, чтобы держать мозг в тонусе.

Нет, никакой он не коммунист.

— Неужели овсяные хлопья — именно то, чего вам хотелось сегодня за завтраком? — Он обвел взглядом класс.

Нет, он все-таки чудак.

— Или же вы ели эти хлопья просто по привычке? Потому что мама велела?

Прямо у Эми за спиной Элси Бакстер громко зашептала, что никаких хлопьев она на завтрак не ела, но Эми пропустила это мимо ушей, а Флип Роули посмотрел на Элси исподлобья, давая понять, что той пора заткнуться. Таким образом, голоса распределились в пользу мистера Робертсона.

— Итак, — голос мистера Робертсона снова звучал оживленно и дружески, — кто мы есть? Я весь внимание. Я так хочу услышать вас.

Кевин Томпкинсон решил стать юристом. Никто никогда не слышал, чтобы этот заика говорил так много. Его кузину изнасиловали, когда та была еще маленькой, и насильник остался безнаказанным. Вот Кевин и решил стать юристом. Мистер Робертсон задал ему кучу вопросов и внимательно выслушал ответы, а Кевин ужасно заикался и все время облизывал губы.

— До чего интересно жить! — подытожил мистер Робертсон.

Маленькая стрелка на циферблате стенных часов тихонько щелкнула и передвинулась к следующей цифре.

Он указал пальцем на Эми.

— Я?

— Да, вы. Кем бы вы хотели стать?

Эми едва не сомлела.

— Я хотела бы стать учительницей, — ответила она, но голос ее, сдавленный и дрожащий, выдал ее с головой.

Как ужасно, что все заметили ее отчаяние. И он заметил.

Мистер Робертсон долго и пристально смотрел на нее. Она вспыхнула и уставилась на крышку парты, но сквозь завесу волос заметила этот его бесстрастный внимательный взгляд.

— Неужели? — наконец спросил он.

Голову Эми окатило жаркой волной. Она смотрела, как его пальцы неторопливо поглаживают бороду прямо под нижней губой, где выделялось рыжеватое пятно.

— Знаете, а я думал, актрисой, — сказал он, задумчиво глядя на нее.

Краем глаза Эми заметила, что Флип Роули заинтересованно повернулся в ее сторону. Наверное, весь класс теперь вот так же удивленно уставился на нее.

А мистер Робертсон так и стоял, опершись на подоконник, как будто всю жизнь только и делал, что обдумывал сказанное.

— А может быть, поэтом.

Сердце Эми чуть не выскочило от этих слов. Откуда он знает про тетрадку ее стихов в обувной коробке под кроватью? Как он узнал, что несколько лет назад она выучила наизусть стихи Эдны Сент-Винсент Миллей и осенним утром шла в школу, восклицая в душе: «Мир, как тебя покрепче мне обнять?» А потом уныло брела после школы домой, вышаркивая усталыми ногами слова: «Грусть, как бесконечный дождь, в душу мне стучит».

Не мог он знать об этом! Но он все же знал, иначе сказал бы, что поэтом станет Мэрианн Бамбл или этот заика Кевин Томпкинсон.

— Как ваше имя?

— Эми.

Он приложил ладонь к уху, приподняв брови, а она откашлялась и повторила:

— Эми.

— А фамилия?

— Гудроу.

Учитель повернулся и снова прошел по классу, прислонился к доске и ненароком уперся в стену отставленной ногой. Он смотрел мимо нее, и Эми решила, что на этом разговор о ней закончен. Но вдруг последовал еще один вопрос:

— Эми, неужели вы на самом деле хотите быть учительницей?

И она уже готова была признаться, что нет, что она с удовольствием стала бы поэтом, но тут он совершил промах:

— А может, просто ваша мама считает, что так было бы хорошо? — спросил он, подняв подбородок.

Обиднее всего, что это была правда. Конечно, это Исабель решила, ведь она сама когда-то мечтала стать учительницей. Собственно, ничего плохого в этом не было. Эми так и представляла себе большую часть своей жизни.

— Я хочу стать учительницей, — тихо ответила она и почувствовала, что он поставил на ней крест своим равнодушным «хорошо».

Сара Дженнингс решила пойти в клоуны и уехать с цирком шапито. Мистер Робертсон дружески закивал, выражая самую горячую поддержку и уважение.

Эми его возненавидела. Она ненавидела его манеру сидеть на столе, поставив одну ногу на стул, и привычку закатывать рукава. За исключением первого дня, он больше никогда не надевал пиджака. Зато потерял галстук и стал закатывать рукава рубашки. Она ненавидела, когда он кивал, как петух. Когда ерошил испачканной мелом пятерней свою курчавую шевелюру, когда он спрыгивал со стола и устремлялся к доске, писал цифры, рисовал треугольники и с такой силой ставил точку, что мел ломался надвое, куски рассыпались по полу, а он порой даже не подбирал их, словно объяснение было слишком важно, слишком существенно, чтобы отвлекаться на какой-то там мел.

Она ненавидела то, что он нравился ее одноклассникам. Что они приходили в восторг от его неожиданных глупых вопросов (как-то раз он прислонился к доске, посмотрел на Элси Бакстер и спросил: «А у вас не бывает ощущения подавленности?»). И как все балдели от этих вопросов! Только и слышно было: «Мистер Робертсон такой классный! Он крутой». Ей он казался просто лицемером.

— Возомнил о себе невесть что! — жаловалась она Стейси Берроуз, прикуривая сигарету за школой.

Стейси было пофиг. В классе тупиц, где она училась, преподавала миссис Уэзербай. Но Стейси было бы фиолетово в любом случае.

— Все мужики — мудаки, — заметила она, выпуская дым через ноздри.

Эми сказала матери, что вместо мисс Дейбл у них теперь какой-то странный мужчина с бородой.

— Маленького роста? — спросила Исабель из ванной, полоща в раковине колготки.

— А ты что, видела его? — спросила Эми обескураженно.

— Нет, — покачала головой Исабель и повесила колготки сушиться на крюк для душа, — но невысокие мужчины часто отпускают бороду. Она придает им мужественности.

Эми восхитило, как здорово мама во всем разбирается.

— Твое дело — трудиться, и только это имеет значение, — сказала Исабель.

И Эми прилежно склонялась над партой в жарком и душном классе под гудение батарей в углу. Флип Роули больше не смотрел на нее как на будущую актрису, что не мешало ему списывать, скашивая глаза в ее тетрадь. Ее длинные локоны скрывали большую часть лица, пока она трудилась над решением уравнений, стараясь ни на что не обращать внимания.

Пока мистер Робертсон не спросил однажды:

— Эми, отчего вы прячетесь за своими волосами?

Что-то горячее кольнуло ее под мышкой.

Он стоял в обычной своей позе, прислонившись к стене, скрестив руки и упираясь в стену одной ногой, выпятив грудь колесом. Стукнуло что-то внутри радиатора. Кто-то уронил карандаш.

— У вас великолепные волосы, это любой скажет. Но вы за ними прячетесь. Нам почти не видно вашего лица. Вы это осознаете?

Конечно, она не могла не осознавать.

— Вы словно черепаха, Эми, — он отошел от стены, — только черепаха без панциря — карапаксом вам служат волосы.

В классе раздался смешок, как будто он сказал что-то неприличное, хотя никто, включая саму Эми, не знал, что означает слово «карапакс».

— Недавно мне попалась в журнале одна карикатура, — продолжал мистер Робертсон, идя между рядами к своему столу, — я смотрел на нее и думал о вас.

Тупая, тошнотворная боль вступила Эми в голову.

— Встретились две черепахи. Одна приветливо высунула голову из панциря, а вторая спряталась в домике. Приветливая черепаха и говорит: «Выходи скорее, тебя уже все заждались».

Класс снова засмеялся, а мистер Робертсон постучал костяшками по столу.

— Так выходите скорее, Эми Гудроу, все вас уже заждались.

Ненависть, которую она испытывала к нему, была такой чистой, сродни утешению, словно Эми ненавидела мистера Робертсона всю жизнь. Она уставилась в тетрадь, бездумно обводя уже написанные цифры, и представляла длинную шею своей матери, и ей хотелось плакать при мысли о том, что она — черепашье отродье, что мужчина, который недавно видел в ней поэта (и актрису), теперь сравнил ее с черепахой. Звонок промчался по классу, затрезвонил в коридорах, где уже открывались двери классов, громко стучась о стены. Заскрипели стулья, захлопали учебники. Он окликнул ее уже в дверях:

— Одну минуту, Эми, я бы хотел с вами поговорить.

Эми покорно остановилась, прижимая книги к груди. Одноклассники, проходя мимо, переводили взгляды с нее на мистера Робертсона. Он дождался, пока класс опустеет, а потом тихо и серьезно, словно открывая Эми большой секрет, сказал:

— Кажется, я обидел вас. Я не хотел, примите мои извинения. Я очень сожалею.

Она кивнула, глядя мимо него. Они были почти одного роста. Эми нарочно косолапила, чтобы ее рост не бросался в глаза, но все-таки она была высока, настолько, насколько он был мал ростом, и потому лица их были близко-близко.

— Давайте дружить? — сказал он и чуть склонил голову, словно специально образуя угол с ее головой.

Если бы только Эми была кем-нибудь другим, ну, скажем, Карен Кин! Будь она Карен, то скорчила бы забавную рожицу и ответила: «Ну конечно давайте!» И ему бы это понравилось, и все обернулось бы шуткой. Но Эми ничего не ответила, даже выражение лица у нее не изменилось. Она чувствовала, что лицо ее неподвижно, как маска, прикрытое спасительными локонами.

— Ладно. Вижу, что дружбы не выйдет.

В его голосе Эми послышался какой-то тяжелый металлический призвук. Он повернулся и вышел.

Она написала матерное слово на стенке в женском туалете. Она раньше никогда и ничего не писала ни на одной стене. Ручка выводила корявые, раздерганные буквы, а она чувствовала себя сродни тем, кто в прошлом году разгромил спортзал, словно это она виновата, что выбиты окна, как вот здесь, в туалете, где переплеты присыпаны мокрым снегом.

Раздался второй звонок. Эми опоздала на урок труда. Раньше она никогда не опаздывала. Она еще кое-что дописала на туалетной стенке, потому что, если задуматься, уроки труда — то еще дерьмо.

С тех пор он оставил ее в покое. Но она с волнением ждала каждого урока математики. Главное, она начала понимать математику совсем по-другому, и однажды посреди мглистого январского дня, когда за окном висело невыносимо-серое небо, как-то незаметно для себя она стала поднимать руку и отвечать на некоторые вопросы мистера Робертсона, чего раньше не бывало. Она волновалась, особенно когда кто-то тянул руку и отвечал неверно, и мистер Робертсон, стоя у доски с мелком в руке, обводил взглядом класс и спрашивал: «Кто-нибудь еще хочет попробовать?»

Его взгляд мгновенно встречался с ее взглядом, и тогда она изнемогала от желания поднять руку, но ужасно боялась ошибиться.

Напрасно боялась. Мистер Робертсон не раз и не два поворачивался к доске и сам решал задачу или же, если в том была нужда, добивался, чтобы кто-то из учеников в конце концов дал верный ответ — тот самый ответ, который Эми дала бы сразу, если бы только решилась.

И он бывал очень суров иногда. Он оставил после уроков бедного забитого и прыщавого Алана Стюарта только за то, что тот щелкал ручкой. Элси Бакстер, мужеподобную деваху с вечно сальным носом, он тоже чуть не наказал за то, что она надула огромный лиловый пузырь из жвачки, пузырь лопнул и залепил ей лицо. Тем не менее, когда Элси извинилась и выкинула жвачку, мистер Робертсон смягчился и даже шутил с ней. По ее пунцовому лицу было видно, что она от него без ума (как сказала бы Эмина мама: «Элси немного надо»).

Никто не хотел его сердить. Он был популярен, потому что он не такой, как все. Да, он бывал порой импульсивен, но зато не давал классу просто расслабленно пребывать на уроке, держал каждого в тонусе. Даже ненавидевшей его Эми иногда просто не было времени на ненависть.

Однажды под конец урока, объясняя очередную теорему, мистер Робертсон хлопнул ладонью по доске.

— Неужели вы не видите, как это прекрасно? — Он обращался к Алану Стюарту, зевавшему на задней парте. — Народ, если вы не бесчувственные чурбаны, вы должны бы разрыдаться от радости, увидев ее.

Несколько человек захихикали, но тут же осеклись, ибо мистер Робертсон нахмурился и сказал:

— Ради бога, это не смешно! Нам даны три линии. Три простые линии, — он обвел их мелом еще раз, — но взгляните, сколько в них красоты! — В его голосе послышалось разочарование, и те, кто только что смеялся, заерзали на стульях.

А Эми во все глаза смотрела, как он чертит на доске, и вдруг в ее сознании промелькнула строчка из знакомого стихотворения: «Евклид узрел нагую красоту — лишь он один!»[1] Глаза мистера Робертсона, пробежав по лицам учеников, снова на миг задержались на ней, он вскинул подбородок в ее сторону:

— Что? — но спросил он так устало и угрюмо, что Эми затрясла головой и опустила взгляд. — Ну что ж, ладно. Урок окончен.

На перекуре во время ланча у Эми раскалывалась голова. От сигареты ее мутило, и она села, прислонясь к поваленному дереву, наблюдая, как Стейси шарит в карманах в поисках спичек. Прикуривая по второй, Стейси спросила:

— Чего ты?

— Ненавижу школу.

Стейси кивнула:

— Я тоже. Меня все утро рвало, я так хотела остаться дома, но мать меня погнала в школу.

— Тебя рвало?

Стейси кивнула снова.

— Моей матери пофигу. Она прижгла мне руку плойкой.

— Ты шутишь?

Стейси пожала плечами и закатала рукав синей куртки.

— Мать у меня ебнутая на всю голову, — процедила Стейси, зажав сигарету в зубах. Прежде чем опустить рукав, она осторожно потрогала красноватый ожог на запястье.

— Боже мой, Стейси! — Эми бросила окурок в снег и наступила на него.

Стейси выдохнула дым.

— Меня теперь все время тошнит.

Да, уж лучше головная боль, чем такое. Даже если голова болит весь день, как это частенько бывает у Эми, когда приходишь из школы с головной болью, садишься за стол в холодной кухне, делаешь уроки, а голова не проходит. Она взяла за правило сначала делать математику, а потом, когда мама возвращалась с работы и уходила к себе, долго разглядывать свое отражение в зеркале. Эми понятия не имела, как она выглядит. Сидя на туалетном пуфике (вообще-то это был старый бочонок, а Исабель задрапировала его розовым чехлом и положила сверху подушечку), Эми пыталась представить, как она выглядит со стороны.

У нее высокий лоб и широко расставленные глаза, и то и другое, по словам Исабель, является признаком ума, но для Эми это значения не имело. Она хотела быть хорошенькой. А хорошенькой она была бы, по ее разумению, только при невысоком росте и маленькой ножке. Даже если широко поставленные глаза — это хорошо, то все равно в них ничего особенного — ни сияющей синевы, ни таинственной черноты. Какая-то болотная зелень. И кожа бледная, особенно зимой, когда еще темнее становятся синеватые круги под глазами.

Хоть волосы не подвели. Она всю жизнь только и слышала: «И откуда только берутся такие волосы?» Совершенно незнакомые люди в супермаркете говорили об этом ее матери, когда она катила тележку, в которой на откидной полочке сидела маленькая Эми. «Вы только посмотрите на эти волосы!» — говорили они, гладили ее по головке, запускали пальцы в сплетение кудрей, тянули.

Однако Эми понимала, ведь дети кое-что знают («Дети знают все», — поправит ее потом мистер Робертсон): мама недовольна, что незнакомые люди прикасаются к волосам ее дочери. Наверное, тогда Эми впервые почувствовала себя виноватой, ведь ей так нравилось, когда кто-нибудь ее касался, она тянулась к этой ласковой незнакомой ладони, поворачивалась к ней лицом и вслушивалась в чужой, но добрый голос: «Милая девочка, кто подарил тебе такие чудесные волосы?»

Только не Исабель — это было ясно каждому с первого взгляда на темный невзрачный пучок на ее затылке. Значит, волосы Эми — это отцовское наследство. И оттого мать так неодобрительно поджимала губы — Эми осознала это много лет назад. Правда, она думала, что это потому, что отец умер вскоре после ее появления на свет. У него случился сердечный приступ в Калифорнии, прямо во время игры в гольф. «А зачем он поехал в Калифорнию?» — частенько спрашивала Эми, но всегда получала один и тот же ответ: «По делам», и ни слова больше. И все же, кем бы он ни был, она была ему благодарна за такое наследство, причесываясь перед зеркалом этим зимним вечером. Локоны разных оттенков желтого струились по плечам.

И вот однажды, выйдя из столовой чуть раньше (Стейси не пришла в школу), Эми наткнулась на мистера Робертсона, который как раз выходил из учительской.

«Привет», — хотела сказать Эми, но пересохшие губы раскрылись совершенно беззвучно. Эми потупилась и пошла дальше.

— Эми Гудроу, — сказал мистер Робертсон, идя следом за ней по коридору, Эми слышала стук его каблуков за спиной.

Она оглянулась и увидела, что он ее разглядывает. Он медленно покачал головой и сказал:

— Один только Бог, дорогая, способен любить тебя и только тебя, а не твои золотые волосы.

Через полгода Исабель, сидя на краешке кровати, дрожащими руками перелистает ее дневник в бесплодных попытках понять, когда же это началось, но найдет лишь вот эту запись: «Старуха Дейбл свалилась с лестницы и очень удачно разбила себе голову».

Глава 3

Вентиляторы стрекотали в конторских форточках. Было еще рано — самое начало дня. Тихое время, когда женщины еще пахнут душистым мылом, а когда они здороваются друг с другом, дыхание у них все еще свежо от зубной пасты. Сейчас они сидят на своих местах и трудятся куда спокойнее, чем в любое другое время. То звякнет, захлопываясь, металлическая дверца картотеки, то корзина для мусора скрипнет по полу. Эйвери Кларк стоял в дверях своего кабинета, закатав рукава рубашки.

— Исабель, пожалуйста, зайдите ко мне на минуту.

Бедняжка Исабель! Если бы она знала, что будет сегодня писать под диктовку, то надела бы льняное платье. Ну, не чисто льняное, но лен в нем есть, и оно василькового цвета («Веселенький цвет веселее носится», — сказала улыбчивая продавщица). Исабель старалась надевать васильковое платье пореже. Если она будет привлекательной слишком часто, все привыкнут, и будет особенно заметно, когда она плохо выглядит.

Как сегодня, например. У нее опухшие и воспаленные глаза — она плохо спала. (Долго не решалась спросить, стоя в дверях Эминой комнаты, что же Стейси собирается делать с ребенком. Но спросила. А Эми ляпнула, ворочаясь в постели: «Наверное, избавится от него».) Конечно, Исабель совсем не выспалась, а теперь, ища свой блокнот для стенограмм, она к тому же переживала, что Эйвери увидит ее в этой унылой клетчатой юбке — слишком длинной и не дающей никакого представления о ее фигуре.

Блокнот все не находился. Содержимое всех ящиков: пожелтевшие листы бумаги, скоросшиватели и помятые папки лежали на столе, но блокнота не было. Дурацкая ситуация для такого организованного человека, как Исабель.

— Одну минуту, пожалуйста — сказала она, покрываясь испариной, — я, кажется, куда-то задевала…

Но Эйвери только рассеянно кивнул и, уперев руки в боки, окинул взглядом работающих в комнате.

— Ну и дуреха же я! — Исабель прихлопнула ладонью блокнот, который все время преспокойно лежал на столе. — Миссис Дуреха, — пошутила она.

Но Эйвери пропустил шутку мимо ушей и вальяжно отступил на шаг, давая ей пройти.

Исабель всегда чувствовала себя в его кабинете как на витрине: внешние стены были практически полностью стеклянными, хотя в такой прозрачности не было никакой нужды. Стекло якобы помогало Эйвери присматривать за вверенным ему женским коллективом, но на самом деле не в его характере было закручивать гайки и заставлять ходить по струнке. В те редкие моменты, когда ему приходилось вызывать какую-нибудь нерадивую работницу «на ковер» (или вот, был ужасный случай в прошлом году, когда от одной женщины так дурно пахло, что другие не могли находиться с ней рядом и беспрестанно жаловались Эйвери. Он как-то признался Исабель, что никогда не забудет эту неприятность), все обитательницы конторы могли с интересом наблюдать за беседой начальника и подчиненной и тихонько отпускать реплики вроде: «Ну, как там дела в аквариуме?»

Но Исабель была его личным секретарем, и никому не было дела до ее присутствия в кабинете. И никто, пыталась она внушить самой себе, никто не видит ее смущения, кроме самого Эйвери. А Эйвери это безразлично, по всей видимости. Перебрав бумаги на столе, он просто спросил:

— Можем начинать?

— Я готова.

За все эти годы Исабель не одну ночь провела без сна, воображая, как лежит на больничной койке, а над ней склоняется осунувшееся и взволнованное лицо Эйвери. То ее госпитализировали из-за крайнего переутомления, то машина сбивала ее на переходе, то ей отрезали руку или ногу. А вчера в нее стреляли, и бандитская пуля чудом не задела сердце, и снова бледное и несчастное лицо Эйвери искажалось болью, когда тревожно сигналил монитор и кривые на экране бежали все быстрее.

Спохватившись, она чуть не сгорела со стыда, что думает об этом прямо сейчас, сидя напротив него с блокнотом на коленях, обтянутых клетчатой юбкой. Озабоченное, рассеянное выражение его лица: под белым светом конторских дневных ламп был отчетливо виден красноватый порез — след неудачного утреннего бритья, выражение это отделяло ее от бескрайних, наполненных всевозможными деталями просторов его жизни (она даже не знала, какое у него любимое блюдо, не знала, стоит ли в его доме фортепиано и какого цвета, вдруг пришло ей в голову, какого цвета было бумажное полотенце, которым он промакивал кровь на подбородке сегодня утром?).

— Начнем, — буднично сказал он, — «Хетвелл-Лентрекс корпорейшн». В трех экземплярах. Уважаемый сэр… Нет, не сэр, уточните сами в документе, кому именно надо адресовать.

— Да, конечно, — ответила она, зачеркнула слово и положила ручку на колени, — это будет совсем не трудно.

Как долго она пыталась представить себе всю ту кучу деталей, из которых состоял этот мужчина. Воображала даже, каким он был в детстве. И сердце ее трепетало, потому что он, скорее всего, был долговяз и неловок. Она представляла его в день свадьбы — в костюме, зажатого и официального, с тщательно приглаженными волосами (он, наверное, втайне боялся, как и все мужчины). Мысленно она открывала его жизнь, как гардеробную: строй его рубашек на вешалках, стопки пижам в ящике комода…

— В контракте ясно указывается, что все риски принимает на себя покупатель (пункт четыре, третья строка). — Тут Эйвери замолчал, изучая бумагу, лежащую на столе.

Исабель сжала губы — они были какими-то припухшими.

— Исабель, перечитайте мне все, пожалуйста.

Она перечитала.

— Подождите, пока я проверю.

Исабель сидела, пока он просматривал разные бумаги. Но ей было ужасно больно, потому что раньше они бы пили вместе кофе в перерыве, она сидела бы здесь и рассказывала ему, как от растаявшего снега потекло под карнизом или как иногда молоко в холодильнике покрывается ледком, а он почти всегда знал, как и что нужно исправить…

— Ну, Исабель, думаю, вы все сделали правильно. Теперь новый абзац. — Он мельком взглянул на нее. — Обращаю ваше внимание на то, что в конце июня месяца текущего года…

Господи боже.

В конце июня, меньше месяца назад, ее жизнь рухнула. Рассыпалась. Словно все эти годы ее руки, ее ноги в безупречных колготках были сделаны из песка. И самое невыносимое, что это падение случилось на глазах у Эйвери Кларка. А когда на следующее утро она пришла в контору, красная, с заплаканными глазами, и спросила: «Пожалуйста, скажите мне, может ли Эми все-таки приступить к работе с понедельника?» — он ответил, не поднимая глаз: «Конечно». Чего еще она ожидала от него?

Но с тех пор они больше не пили вместе кофе. С тех пор они больше никогда не беседовали ни о чем, кроме работы. Крякнул стул — это Эйвери подался вперед.

— …три недели на то, чтобы установить, что товары не были доставлены.

Если бы он хоть что-нибудь ей сказал, хоть бы просто спросил: «Как дела, Исабель?»

— Письменный отказ прилагается. Пометьте, пожалуйста.

Она закрыла блокнот, вспомнив тот день в октябре, когда пожаловалась ему на диаконову жену Барбару Роули. Та заявила, что не подобает украшать алтарь цветами паслена и осенними листьями, как это сделала Исабель, и это очень обидело Исабель. «Но эти листья были прекрасны, — уверял ее Эйвери, — мы с Эммой одновременно сказали об этом друг другу».

Он чуть кивнул, и это все, что ей тогда было нужно. Хотя уж лучше бы не слышать об Эмме — надменной Эмме Кларк, которую она часто видела возле церкви в дорогих тряпках и с вечно кислым выражением лица.

— Отправьте это сегодня же утром, пожалуйста, — сказал Эйвери.

— Да, конечно, — ответила Исабель, вставая.

Он откинулся на спинку кресла и, подперев щеку, стал смотреть сквозь стеклянную стену на то, как женщины снуют туда-сюда, то входя, то выходя из конторы. Исабель выпрямилась и быстро пошла к двери, чтобы не демонстрировать слишком долго свой зад, страшно уродливый в этой бесформенной юбке.

— Исабель, — мягко окликнул он, когда она уже закрывала за собой дверь.

Она так соскучилась по этой интимной интонации, с которой он произнес ее имя.

— Да? — ответила она нежно, в тон ему.

Но он заглянул в верхний ящик стола, слегка наклонив седую лысеющую голову.

— Я сказал — в трех экземплярах? — Он задвинул ящик. — Сделайте лучше четыре.

Толстуха Бев прицельно отправила банку из-под сока в металлическую мусорную корзину, и посреди дремотной конторской тишины раздалось тусклое дребезжание. Бев обтерла губы тыльной стороной руки и мельком взглянула на сидящую напротив Эми. Бедная девчушка. Толстуха сама троих девок вырастила, и эта уж точно какая-то не такая. Слишком уж покорное у нее выражение лица. Конечно, недолго и приуныть в этой духоте, в окружении теток далеко не первой молодости. (Она принялась обмахиваться журналом, который Роззи Тангвей шлепнула утром на стол со словами: «Вот, Бев, почитай, до чего доводят всякие излишества», — эта зануда Роззи, вечно грызущая морковку за обедом.) Обмахиваясь, Бев пристальнее вгляделась в лицо Эми: да уж, тут есть что-то, кроме скучной работы и жары.

Например, она никогда не жует жвачку. Толстухины девчонки жевали постоянно, выдувая громадные пузыри, которые лопались с вызывающим грохотом. Младшая — Роксана — и теперь еще жует, в свои-то двадцать с хвостиком. В те редкие выходные, когда она приезжает по субботам домой постирать в машине, Бев никогда не видела ее без жвачки за щекой и тусклых потеков макияжа, оставшегося еще с вечеринки накануне.

Вот кстати, зря Эми не пользуется косметикой. Подвела бы глаза, чуть-чуть теней тоже не помешает. Но Эми даже стрелки не рисует. Роясь в сумке в поисках сигарет, Бев подумала, что эта девочка страшно застенчива. Вечно сидит потупившись, как собака, которую вот-вот станут тыкать носом в лужу. И это очень плохо. Почему девочку-подростка не привлекают ни лаки для ногтей, ни духи? Она никогда не листает женские журналы, которые лежат на ее столе, никогда не болтает об одежде, не звонит подружкам по телефону.

— Хочешь, позвони кому-нибудь, — предложила ей как-то Бев, видя, что девочка скучает, но Эми, смущенно улыбнувшись, помотала головой. — Ну ладно, — сказала Бев.

Н-да… Это неестественно.

И что она сотворила со своими волосами? Кто в здравом уме обкорнает такие чудесные волнистые волосы? Конечно, у девчонок бывают заскоки в определенную пору, Бев знала это не понаслышке. Ее старшая дочь выкрасила волосы в красный цвет и долго выглядела как дурочка, а Роксана испортила волосы какой-то жуткой химией и потом долго сокрушалась об этом. Но обстричь такую красоту! Стрижка была ужасна, собственно, и стрижки-то никакой не было. Откровенно говоря, иногда у Бев холодок пробегал по спине — так выглядят волосы у тех, кто проходит курс радио- или химиотерапии, как там бишь ее. У Клары Сван была похожая прическа после поездки в Ганновер на лечение от рака. Ну, не совсем, конечно. У Эми не было никаких проплешин, просто оболванили девочку, и все.

Ужасно.

Бев закурила. Вот, вспомнила про рак и разнервничалась. Кларе Сван было всего сорок три. Правда, у нее была опухоль мозга, не рак горла. А опухоль мозга может случиться у любого, как кому повезет. Если бы Бев удостоилась опухоли мозга, то первым делом она бы как можно скорее постаралась всячески пожить в свое удовольствие напоследок. Она выдохнула дым, разогнала его рукой. Что там эта Роззи Тангвей вещала в столовой? «Не понимаю, как можно курить после всех научных исследований!»

Научные исследования. Пусть засунет все эти исследования в свою костлявую жопу. Уж Бев-то знала, зачем курит. Затем же, зачем и ест. Это давало ей возможность жить в ожидании чего-то. Все очень просто. Со временем жизнь становится унылой и бесцветной, и тебе нужно чего-то ждать. Когда она только вышла замуж за Билла, то каждый вечер с нетерпением ждала, когда они лягут с ним в постель в своей тесной и душной квартирке на Ганновер-стрит. Боже, как же хорошо им было вдвоем! Забывалось все: скулеж из-за денег, грязные носки, лужи вокруг унитаза — мелкие неприятности, которые появляются в твоей жизни вместе с мужем. Но постель искупала все.

Забавно, как быстро стирается все хорошее. Увы, это произошло. Родив первого ребенка, Бев как будто утратила всякий интерес. Ее стали раздражать домогательства Билла, который по-прежнему каждую ночь ее хотел, хотел всегда. Просто она измучилась от бессонных ночей, от дочкиного плача. Как изменилась ее грудь, после того как голодное дитя до трещин истерзало соски. С тех пор она так и не похудела. Тело ее пухло как на дрожжах, и — мать честная — она снова забеременела.

И к тому времени, когда ее жизнь, ее дом обрели размеренный уклад, она уже ощутила невосполнимую утрату. Ох, может быть, теперь это и не так важно. У них это еще случается время от времени — всегда молча и всегда в темноте. А в начале их семейной жизни они могли прокувыркаться в постели все выходные, при свете солнечных лучей, пробивавшихся сквозь занавески.

Бев загасила окурок. Нет, она и не думала жаловаться, она ведь давно не ребенок. Но боль так и засела где-то внутри. А в других уголках ее памяти гудели и трепетали отголоски радости и желаний, которые были так необходимы прежде, а вот теперь не нужны. И это было непонятно. Ей, в отличие от многих, посчастливилось найти хорошего мужа, родить желанных детей, здоровых и жизнерадостных. Тогда откуда эта боль? Глубокая, саднящая рана, багровая прорва, которую Бев безуспешно пытается заполнить леденцами, картошкой фри, гамбургерами, шоколадными пирожными и так далее. Неужели кто-то всерьез думает, что ей нравится быть толстой? Веселушка Бев, Толстуха Бев… Нет, ей не по душе быть толстой. Но багровая боль не покидала ее, боль, похожая на страшный, засасывающий омут.

Эми Гудроу чихнула.

— Будь здорова, — сказала Бев, обрадовавшись поводу хоть что-то сказать. От долгого молчания, пожалуй, свихнуться можно. Она всегда говорила своим дочкам: «Если вам плохо, ищите себе собеседника».

— Спасибо, — робко улыбнулась Эми.

— У тебя насморк? Вот дурацкая погода, не знаешь, какую бациллу подцепишь.

Бедной девочке не хватило духу что-либо ответить.

Н-да… Бев зевнула и поглядела на часы. Мало радости жить бок о бок с Исабель. Правильно говорила Дотти: «Яблочко от яблоньки недалеко падает». С большим приветом она, эта Исабель Гудроу. Типичная Дева. Не то чтобы неприятная, но до ужаса чопорная. Жалко ее, думала Толстуха Бев, отодвигая телефон в поисках укатившейся конфетки, но никто понятия не имеет, что у Исабель на душе. Знакомая тяжесть внизу живота заставила Толстуху Бев встать со стула с почти чувственным наслаждением. Подумать только: успешная работа кишечника может оказаться одним из человеческих удовольствий.

Эми наблюдала поверх стопки оранжевых бланков, как мать, судя по едва заметному движению руки и опущенному взгляду, пишет под диктовку в кабинете у Эйвери Кларка. Наблюдала неприязненно, тыкая в кнопки калькулятора и чувствуя где-то под ложечкой отвратительное посасывание: ее мать неравнодушна к этому человеку.

— Тебе хорошо — твоя мать не замужем, — сказала Стейси как-то раз на перекуре в роще, когда уже начинало холодать, — и тебе не надо воображать, как она занимается этим.

— О, только не это. — Эми судорожно затянулась.

Стейси закатила глаза: подведенные карандашиком, эти глаза казались слегка раскосыми, когда Стейси на мгновение опускала тяжелые, бледные веки.

— Я рассказывала, что видела родителей голыми?

— Нет, — ответила Эми, — ужас.

— Да, мерзко. Как-то в субботу я шла мимо их спальни, а дверь была приоткрыта. Оба они спали совершенно голые. — Стейси воткнула окурок в трещину коры. — У отца такая белая, уродливая жопа.

— Боже, — только и сказала Эми.

— Ага, вот, радуйся, что у тебя нет папаши. И тебе нет нужды воображать его за этим делом.

Положа руку на сердце, тогда Эми вообще никого не могла бы вообразить за этим делом. Она вообще смутно представляла, что, собственно, это такое. Живя с бдительной Исабель, она и помыслить не могла о том, чтобы хоть одним глазком увидеть фильмы для взрослых, как это удавалось некоторым ее сверстницам. (Взять, например, Стейси — она как-то описывала Эми сцену, в которой белый мужчина и негритянка занимались этим прямо в ванне.) Не было у нее ни старшего брата, ни сестры, у которых под кроватью завалялся бы откровенный журнал. В общем, Эми была очень мало осведомлена.

Конечно, она знала кое-что о своих месячных, знала, что это нормально, но и только. Как-то раз, несколько лет тому назад, Исабель кратко просветила ее насчет яйцеклеток, но зато очень подробно насчет запаха («Держись подальше от собак, а то выдадут в любой момент»). Она вручила Эми розовый буклет с какой-то диаграммой, и Эми думала, что все поняла.

А потом в женском туалете на стене кто-то нацарапал жирным черным фломастером: «Пяти минут пребывания члена во влагалище достаточно, чтобы забеременеть», и для Эми это было логично. Правда, учительница физкультуры сказала девочкам, собравшимся в раздевалке, что информация на туалетной стене не совсем верна, а школьное начальство решило ввести в программу половое воспитание, которое возложили на учительницу домоводства. Эми слабо представляла, какая именно часть туалетной информации была неверна, но уроки домоводства не внесли никакой ясности.

Учительница домоводства, женщина крайне нервная, с большими ступнями и коленями, выпирающими, словно пара апельсинов (класс от души потешался над ними), продержалась всего год. «Итак, девочки, — сказала она, — наше половое воспитание мы начнем с гигиены». Порывшись в сумочке, она добавила: «Качество ваших волос напрямую зависит от качества вашей расчески». И так продолжалось неделя за неделей. Она рассказывала, как правильно подпиливать ногти, как чистить кончики, а однажды написала на доске рецепт дезодоранта (смесь талька, питьевой соды и немного соленой воды) и велела им законспектировать его «на всякий пожарный случай». Затем последовал рецепт зубной пасты, который состоял из тех же ингредиентов (минус тальк). И наставляла их, что нужно употреблять слово «перспирация» вместо слова «пот». Девочки сучили под партами ногами и смотрели на часы. А Элси Бакстер отправили к завучу за то, что та вслух сказала, что все это «сраная скучища».

Ну да ладно, кажется, с тех пор уже много лет прошло. Эми была теперь совсем другим человеком и точно знала, что хотя ее мать и не делает этого, однако она неравнодушна к своему начальнику — этому отвратительному сухарю. Прежде, когда дочь и мать еще разговаривали друг с другом, это проявлялось в том, как Исабель произносила его имя: «Эйвери считает, что мне нужна машина. У него есть знакомый продавец, и он обо всем договорится для меня». И в том, как она по утрам красила помадой губы, выпячивая их вперед, и говорила: «Бедный Эйвери так много работает в последнее время».

Но Эйвери Кларк был старым и невзрачным, кто на такого позарится? Они с женой каждое воскресенье сидели на лавке в церкви и были очень похожи на пару сухих стручков. Уж они-то не делали этого по меньшей мере лет сто.

Эми чихнула (послышалось Толстухино: «Будь здорова») и снова бросила взгляд на аквариум. На этот раз мать вставала, одной рукой сжимая блокнот, а другой оправляя сзади мятую юбку. Эйвери качал своей дурацкой лысиной — поверх лысины были старательно зачесаны волосы, будто никто не догадывался о ее существовании. Вдавив кнопку калькулятора, Эми представила себе лягушачий рот Эйвери Кларка, его траченые зубы, нечистое дыхание, которое чувствовалось, когда он передавал блюдо для церковных пожертвований. А эти стариковские туфли с декоративными дырочками! Эми просто воротило от него.

Он, видимо, произнес материно имя, потому что Исабель остановилась в дверях кабинета. Эми заметила, как бледное лицо матери озарилось надеждой, но в тот же миг погасло. В животе у Эми разверзлась дыра: как невыносимо было это видеть — видеть обнаженное лицо матери. Ведь Эми любила ее. Вспыхнул и прокатился по воображаемой тетиве-проволоке мощный заряд любви от дочери к матери. Но мать уже садилась за свой стол, заправляла бумагу в пишущую машинку. И тут же Эми захлестнула ненависть к уродливой длинной шее матери с прилипшими мокрыми волосками. Но ненависть, похоже, только усиливала какую-то отчаянную любовь, и под ее тяжестью натянулась и задрожала черная проволока-тетива.

— Кстати, что поделывают летом твои подруги? — спросила Эми Толстуха Бев, отправляя в рот красненький леденец. — Мне показалось, я видела Карен Кин за стойкой в «Макдональдсе»?

Эми кивнула.

— Ты с ней дружишь?

Эми кивнула снова и нажала кнопку «равно». В глубине глазниц плескались горькие слезы нежданной заботы и печали. Эми еще раз посмотрела на маму. На этот раз она печатала; бегония, вовремя эвакуированная матерью с жаркого подоконника, подрагивала на столе. Эми разглядела крошечный бутончик — будто капельку в гуще листьев.

— Дети должна работать на каникулах, — во время разговора леденец похрустывал у Толстухи Бев на зубах, — мои все начали лет в двенадцать, кажется.

Эми кивнула неопределенно. Ей хотелось, чтобы Бев продолжала, ей нравилось звучание ее голоса, но она не хотела отвечать ни на какие вопросы. Особенно на вопросы о Карен Кин. Воспоминание о Карен усиливало тоску. Они дружили давно, когда были маленькими. Вместе играли в классики на детской площадке, вместе удирали от ос, роившихся над мусорным баком. Однажды ей довелось ночевать у Карен, в большом белом доме под кленами в переулке Валентина. Это был красивый, солнечный, шумный дом: с криком носились мальчишки, сестра Карен сушила полотенцем волосы и болтала по телефону. А Эми было неуютно и тоскливо. Она проплакала в ванной весь ужин, потому что представила себе, что ее мамочка в это время одиноко сидит за столом в пустой кухне. Но бывали и хорошие времена. Как-то раз Карен пришла к ним в гости, и Исабель разрешила им самим напечь булочек. Эми до сих пор вспоминала, как они лакомились булочками, сидя на заднем крыльце, а Исабель что-то пропалывала в саду.

— Все меняется, когда переходишь в старшие классы, — вдруг сказала Эми, а Толстуха Бев не услышала, потому что полезла под стол собирать раскатившиеся из разорванного пакета леденцы.

— Что, детка? — переспросила она, но тут зазвонил телефон, и Бев, вытянув палец в сторону Эми, сказала в трубку: — И что твоя свекруха учудила на этот раз?

Но что бы Эми ей сказала? На самом деле Эми не собиралась посвящать Бев во все изменения, которые случились с ней после перехода в старшую школу. Что у нее намного раньше, чем у других девчонок, начала округляться грудь и она даже спала на животе, безуспешно пытаясь остановить ее неумолимый рост. Как мама, будто просто так, обмерила сантиметром у Эми под грудью, а потом заказала ей лифчик из каталога «Сирс». А когда пришла посылка, оказалось, что лифчик делает грудь еще заметнее и она выглядит по-дурацки взрослой. А в школе у мальчишек была такая игра: проходя мимо нее, кто-то из них чихал и спрашивал громко: «Ни у кого нет салфетки?»

«Не обращай на них внимания, — советовала мама, — это никого не касается».

Но ее это касалось.

Как она испугалась однажды утром, обнаружив на трусиках темно-красное пятно размером с четвертак. Она принесла трусики матери на кухню, и та ахнула:

— Эми, ах, Эми, доченька, ну вот.

— Что?

— Эми, сегодня необыкновенный, особенный день.

Она шла в школу, испытывая омерзение и страх: низ живота отяжелел, странная, тянущая боль в бедрах и запасная гигиеническая прокладка в коричневом бумажном пакете для ланча (тогда еще не принято было носить в школу сумочки). А в школе ее вызвали к доске составить схему предложения. У нее ноги подкашивались от стыда, когда она стояла перед всем классом и думала, что сквозь вельветовую юбку всем видно чудовищно неуклюжую штуку, зажатую у нее между ног. Мама посоветовала Эми записать это событие и вести календарь в записной книжке, чтобы месячные не заставали врасплох (однако Эмины месячные были себе на уме и даже теперь частенько наступали неожиданно). А в субботу пришла Карен Кин, Эми только вышла из ванной и увидела, заходя к себе в комнату, что Карен, сидя на ее кровати, быстро захлопнула записную книжку. «Извини, — пробормотала она, накручивая прядь волос на палец, — я никому не проболтаюсь, честное слово!»

Но слова она не сдержала. И проболталась. И девчонки шептались у нее за спиной, а Элси Бакстер вслух спросила: «Эми, а что у тебя сегодня в пакете для ланча?» Она чувствовала себя каким-то уродцем. Даже потом, когда остальные девчонки одна за другой отрастили груди и у них тоже начались месячные, Эми не могла избавиться от чувства, что она ненормальная, не такая, как все, что-то вроде упыря.

— Моя невестка говорит, — буднично сказала в трубку Бев, — что она целых полтора месяца кровила. Нет, не потоп, ничего подобного, чуть-чуть подтекало.

Она поймала взгляд Эми и протянула ей упаковку леденцов. Эми улыбнулась и тряхнула головой. Никого она, кажется, никогда не любила так, как любила в эту минуту Толстуху Бев. Старая добрая Толстуха Бев, которая может и глазом не моргнув говорить о кишечнике, о менструации, словно это самые обыденные вещи на свете. А Бев, слушая в телефоне голос Дотти Браун, с удивлением заметила мимолетную перемену выражения нежного девичьего лица, какой-то еле уловимый страстный излом.

Тем временем мистер Робертсон преподал Эми урок, урок собственного достоинства, гордости, учтивости. Настоящий урок. Он сказал однажды (а тем временем уже наступил февраль, что-то изменилось в дневном свете — он стал более золотистым, в проблесках надежды), проходя между рядами парт:

— До чего же красивое платье.

Эми склонила голову над тетрадью, прикрыв лицо волосами, даже и не подозревая, что он обращается к ней.

— Эми, — он повторил, — у вас красивое платье.

Она подняла глаза.

— Очень красивое, — повторил он, идя между рядами, кивнул и одобрительно шевельнул густыми бровями.

— Это она сама, — тут же влезла Элси Бакстер, — Эми сшила его своими руками.

Сущая правда. Это было задание по домоводству. Они с Исабель вместе выбрали в магазине подходящую ткань и вдвоем перерыли два каталога «Шьем легко и просто», прежде чем нашли выкройку расклешенного платья. Исабель советовала вшивать молнию вручную, мол, так будет аккуратнее. Но учительница домоводства — та самая, с выпирающими коленками, потребовала пришить молнию на машинке, и Эми пришлось здорово помучиться, сидя за швейной машинкой у окна. Другие девчонки сидели за машинками, тихонько хихикая и шепотом отпуская крепкие словечки в адрес собственных ошибок, а Эми шила молча, лицо ее разрумянилось от усилий, ладони потели всякий раз, когда строчка виляла в сторону и приходилось распарывать снова и снова. Но в конце концов молнию она одолела. И такое платье вполне можно было надеть. А вот у некоторых девчонок так ничего и не получилось.

— Вы его сшили? — спросил мистер Робертсон, остановившись у ее парты, уголком глаза она видела коричневые рубчики на его брюках.

Глубокий и мягкий голос повторил:

— В самом деле — очень красиво.

Эми так и сидела, потупившись, пряча лицо за прядями волос. Она не знала, вправду он так считает или нет. А может быть, он каким-то непостижимым образом с высоты своего возраста решил подшутить над ней. Откуда ей было знать? Потому-то она и не поднимала головы.

Наконец мистер Робертсон сказал, обращаясь ко всему классу:

— Итак, займемся второй задачей, а потом кто-нибудь сможет записать решение на доске.

Но он не отходил. Она слышала, как он сел за свободную парту рядом с ней, и осторожно отвела пряди волос от лица. Он сидел на стуле, скрестив руки, и смотрел на нее. Лицо его было серьезно, она не заметила и намека на насмешку. Он произнес мягко, слегка склонив голову к ней:

— Женщина должна учиться изящно принимать комплименты.

В конторе прогремел звонок. Восемь раз на дню он звенел по всей фабрике, теперь был утренний перерыв. Через пятнадцать минут звонок загремит снова, призывая работниц вернуться за свои столы, но сейчас женский рой гудел в коридорах: одни направились в дамскую комнату, другие спешили в буфет к автоматам с крекерами, банками с газировкой и холодным чаем. Роззи Тангвей подкреплялась морковкой, Арлин Такер принесла из дому половину пирога в шоколадной глазури, стекшей от жары по бокам и приклеившейся к запотевшей ребристой поверхности пластиковой упаковки. Арлин пальцем выковыривала из коробки глазурь, пока Толстуха Бев сообщала ей подробности о продолжающемся кровотечении Дотти Браун.

Эми осталась, где была, за своим столом, уставившись пустыми глазами на кружащиеся лопасти оконных вентиляторов, и думала о мистере Робертсоне. А Исабель, подурневшая от бессонницы, стояла у зеркала в туалете и, промокая лицо бумажным полотенцем, не могла думать ни о чем, кроме слов дочери в ответ на вопрос, что Стейси собирается делать с ребенком: «Я думаю, она избавится от него».

Глава 4

Но в этом году случилось и еще кое-что. Еще в феврале двенадцатилетняя девочка была похищена прямо из дому. Похищение было совершено в Хенкоке — соседнем городишке и так взволновало Исабель, что они с Эми три вечера подряд ужинали у телевизора. «Тсс», — предупреждали они друг друга, когда появлялась заставка последних новостей.

«Поиски Деби Кей Дорн продолжаются, — у диктора было скорбное лицо, наверное, у него самого дети, — полиция не располагает никакими новыми сведениями о двенадцатилетней девочке, которая исчезла из своего дома в минувший вторник между четырнадцатью и семнадцатью часами». Эми и Исабель застывали на диване, подавшись вперед.

— Хорошенькая какая, — бормотала Исабель, когда фото девочки появлялось на экране.

Такая же фотография появилась вчера и по телевизору, и в газетах: круглое личико, кудряшки за ушами, а глаза забавно скошены, словно камера поймала лицо в тот миг, когда девочка вот-вот прыснет со смеху.

— Очень хорошенькая, — сказала Исабель и повторила медленно: — Очень-очень хорошенькая.

Эми придвинулась к ней поближе.

— Чшш, — сказала Исабель, — я хочу послушать, что он скажет.

Только то, что они уже слышали прежде. Утром во вторник, десятого февраля Деби Кей Дорн отправилась в школу. Она поскользнулась на ледяной дорожке и упала. Падение было не слишком серьезным, но ей все равно пришлось остаться дома, а поскольку родители ее работают, она осталась дома одна. В два часа дня мать звонила домой и разговаривала с ней, но когда она вернулась с работы в пять часов, девочка исчезла, а дом был заперт. Ничего не пропало, собака была спокойна. Это обстоятельство дало полиции основания считать, что Деби Дорн из дому увел человек, которого она знала.

— О боже, — вздохнула Исабель, выключив телевизор, — если это так, ничто не поможет.

Но все же она несколько ночей подряд подпирала дверь стулом.

Эми тоже все время думала об этом. Лежа в кровати перед сном и глядя, как лунный свет играет в морозных узорах на стекле, она снова и снова рисовала в воображении картину: девочка в зеленой куртке падает на ледяной дорожке, тетрадка и пакет с завтраком разлетаются в разные стороны, скользят по льду. Мама выбегает из дому: «Доченька, что с тобой?» Мама, слегка усталая, но симпатичная, помогает девочке дойти до дому, дома она снимает с дочки куртку, вешает куртку на крючок. Эми представляла, как Деби лежит на диване, как мама приносит ей плед из спальни и целует дочкин высокий лоб, ладонью пригладив ее кудрявую челку назад: «Никому не открывай двери!»

Эми воображала маленького песика, который, когда кто-то чужой подходит к дому, громко лает и мечется, сдвигая с места коврики и, может быть, даже опрокидывая цветочные горшки, но когда все в порядке, песик спокойно лежит на месте. Может быть, в тот день он лежал рядом с Деби на диване, пока та смотрела по телевизору детскую передачу и чесала песика за ухом. Но Деби должна была проголодаться, подумала Эми, ведь она не больная осталась дома, и вот Деби слезает с дивана, идет на кухню, тщательно изучает содержимое буфета, обнаруживает там какие-то крекеры и картофельные чипсы и жует их, лежа на диване, а зимнее утреннее солнце мешает смотреть телевизор, осветляя экран.

Но теперь ее, наверное, уже нет в живых.

Зять Арлин Такер раньше работал в полиции штата, и, по словам Арлин, большинство похитителей убивают свои жертвы в первые двадцать четыре часа. Исабель сразу рассказала об этом Эми, вернувшись с фабрики.

Значит, скорее всего, Деби Кей Дорн уже нет в живых. Для Эми это было непостижимо. Она не знала эту девочку, не была знаком ни с кем, кто бы знал эту девочку, но она не могла смириться с мыслью, что эта девочка умерла. Что она оделась, собралась в школу, вышла на улицу, прижимая к груди тетрадку, скорее всего изрисованную ручкой (чего только не воображала Эми, ворочаясь в постели: цветочки, сердечки, телефонные номера). Что она шла и думала по дороге: вот он — скучнейший вторник, еще один зимний день, — не подозревая, что в этот самый день ее похитят. Обыкновенных кудрявых девочек из маленьких городков, с картофельными чипсами в пакете для ланча, не похищают из запертых домов, когда эти девочки смотрят телевизор, лежа с песиками на диване. Еще как похищают, ведь это случилось совсем недавно, по соседству, в городишке под названием Хенкок.

— Организована поисковая группа, — рассказала Эми Стейси на следующий день в рощице.

Стоял такой ужасный холод, что дыхание клубилось и застывало на губах, и они скукожились в своих пальтишках, засунув руки поглубже в карманы.

— Поисковая команда добровольцев. Мама говорит, что сам похититель может оказаться в этой команде. Жуть, правда?

Но Стейси не интересовала судьба Деби Дорн. Ее пухлые губы дрожали от холода, когда она сказала, задумчиво разглядывая сосновые иголки, покрытые инеем:

— Хоть бы меня кто-то похитил.

— Но ведь она, наверное, мертва, — ответила Эми.

— А может, ей остобрыдло все, и она сбежала. — Стейси легонько пнула ствол дерева.

— Они так не считают, — серьезно сказала Эми, — девочки двенадцати лет обычно не убегают из дому.

— Еще как убегают. Небось поехала автостопом до Бостона.

— Но что ей делать в Бостоне?

В седьмом классе Эми ездила в Бостон на экскурсию. Из окна автобуса она видела людей, скорчившихся на ступенях домов, грязных, нечесаных бродяг, которые спали на парковых скамейках, укутав ступни в газеты. Вечером, когда Эми вернулась домой, Исабель сказала: «Наконец-то, как я рада тебя видеть. Наверное, поездка тебя потрясла?»

— Она могла бы в проститутки податься. Спала бы на автобусной остановке. Не знаю, что еще делают беглецы.

Стейси осторожно присела на краешек заснеженного бревна, отбросив с лица непослушную рыжую прядь.

— Лично я бы просто бежала куда глаза глядят, и все. — Она хмуро посмотрела на Эми. — Вот не знаю, хочу я есть или нет.

Эми вытащила из кармана пачку крекеров. Таков был их ланч: соленые крекеры с арахисовым маслом и малиновым джемом. Окоченевшими пальцами Эми развернула бумагу.

Стейси бросила и затоптала окурок, потом съела крекер маленькими кусочками, как обычно, ее полные губы едва соприкасались.

— И все-таки, — Эми никак не могла перестать думать о Деби Дорн, — полиция проверила всех ее родственников, все ее связи, или что-то в этом роде, и с уверенностью можно утверждать, что это не побег. Полиция так и сказала. Они подозревают, что это преступление. Ее похитили. У нее не было неприятностей в школе или еще чего-нибудь, она вообще была счастливым ребенком.

— Бред собачий. — Стейси подняла воротник синей форменной куртки и плотнее запахнула его на шее, держа крекер свободной рукой. — Двенадцатилетние не бывают счастливыми.

Эми размышляла об этом, жуя свой крекер с приторным вкусом варенья. После первого крекера у нее обычно разгуливался аппетит. Потом она выкуривала еще одну сигарету, и голод как рукой снимало.

— Я так точно не была, а ты?

Стейси задрала голову, следя взглядом за вороной, которая взлетела с отяжелевшей от смерзшегося снега еловой ветки.

— Я тоже.

Внезапно Стейси дернула Эми за руку:

— Машина! Ложись!

Обе рухнули в снег. Звук мотора приближался, машина грузно двигалась по мерзлой дороге. Эми разглядывала расплющенные в снегу окурки и ждала. Теперь, когда прикрытием могли служить только ветки сосны и ели, девочки не были так хорошо спрятаны от дороги, как раньше. Если бы водитель случайно повернул голову, то увидел бы их. То ли дело осенью, когда они впервые обнаружили это место в густой осенней листве, которую шевелил ветер, — уединенное поваленное дерево, толстое и сухое, на нем так удобно было сидеть.

Машина была синего цвета.

— Блин, это, наверное, Кекс, — выглянув, сказала Стейси, она имела в виду школьного директора, — не бойся, он нас не заметил.

Они снова встали, прислонившись к поваленному стволу.

— Это Кекс был? — переспросила Эми.

А тем временем февраль продолжался. Чередой унылых, белых, стылых дней. Небо частенько было в тон слежавшемуся снегу в окрестных полях, отчего весь мир вытягивался безразмерно. Его блеклое течение прерывалось лишь чернотой мерзлых стволов, очерчивающих линию горизонта, да просевшей крышей старого краснокирпичного амбара. А потом внезапно наступала оттепель, и день являлся во всем блеске лазурных небес, в сверкании солнечных зайчиков, скачущих по взмокшим деревьям, и мир искрился под стук каблучков по тротуару на Главной улице, где вдоль дороги струились ручейки талой воды.

— И вот в такой день какой-нибудь несчастный покончит с собой, — тихо сказала Исабель, позвякивая ложечкой о блюдце.

Они сидели субботним днем за столиком кофейни «У Лео», прямо у входа на мост. Лучи струились в окно, растекались по голубой клеенчатой поверхности стола, отскакивали от металлической креманки в руке у Исабель. Выпив глоток молока, она продолжила:

— По статистике, наибольшее число самоубийств совершается сразу после резкого похолодания. В первый же ясный, солнечный день.

Эми медленно смаковала пончик. Ей очень хотелось еще один, но она боялась, что мать не разрешит, и растягивала удовольствие.

— Когда я была такая, как ты, я знала одного человека — его жена преподавала у нас в школе. Такой тихий, незаметный человек… И вот однажды жена пришла с работы, а бедняга покончил собой — застрелился. Она нашла в коридоре его тело.

Эми с трудом оторвалась от пончика и посмотрела на мать:

— Правда?

— Да, как ни печально.

— Как же он это сделал?

— Ну, доченька, я не знаю, — Исабель взболтала в чашке остатки кофе, — говорят, в коридоре пришлось после этого перекрашивать стены.

— Никогда не видела мертвецов, — сказала Эми, слизнув с пальцев сахарную пудру.

На тарелке Исабель красовался румяный пончик. Она отрезала маленький кусочек и осторожно взяла его двумя пальцами.

— А правда, мертвый человек выглядит так, будто он просто спит?

Исабель отрицательно покачала головой, жуя. Она промокнула салфеткой губы и сказала:

— Нет. Мертвые выглядят так, будто они умерли.

— А какая разница? Дедушка Стейси Браун умер в постели ночью, и бабушка все утро думала, что он спит, и не хотела его будить.

— Я бы сказала, что ее бабушке нужны новые очки, — ответила Исабель, — мертвые кажутся ушедшими, а не просто спящими. Вытащи палец изо рта, пожалуйста. Нельзя прилюдно ковыряться в зубах.

Эми так радовалась тому, что выглянуло зимнее солнце, что пончики такие вкусные, что стекла запотели и в воздухе приятно пахнет кофе. Она решила, что мама тоже рада, мамина всегдашняя морщинка меж бровей теперь разгладилась. Эми попросила второй пончик, и мама согласилась.

— Только запей молоком, — предупредила она, — пончики очень жирные.

Они молча ели и глазели сквозь большую витрину на гуляющих по Главной улице. За что Эми любила кофейню «У Лео», так это за то, что здесь она чувствовала себя нормальной, такой, как все. Обе они были нормальными: мама с дочкой на прогулке субботним вечером. Точь-в-точь как девочки с картинок в каталогах «Сирс». И в воздухе действительно уже пахло весной. На крыле припаркованного возле кофейни автомобиля прыгали солнечные зайчики, а снег стал мокрым и ноздреватым. Исабель откинулась на спинку стула, перебирая пальцами салфетку.

— Почему она открыла дверь? — спросила Эми, покончив со вторым пончиком и отодвинув тарелку. — Ведь мама ей запретила.

Исабель покачала головой:

— В том-то и дело. Я все время говорю, чтобы ты никому не открывала, но, допустим, звонит тебе Эйвери Кларк и сообщает, что я попала в аварию и он сейчас приедет и отвезет тебя ко мне в больницу, ты ведь откроешь и поедешь с ним, правда?

— Конечно.

— Эйвери никогда тебя не обидит, он и мухи не обидел бы. Я просто привела пример.

Исабель спрятала мелочь под блюдце — она не любила оставлять чаевые на виду.

— Ну что?

Они не спеша шли рядышком по тротуару (такие обыкновенные, нормальные!) — мама с дочкой, голова к голове, разглядывали витрины, показывали пальцем то на пару туфель, то на сумочку, то на платье, которое ни та ни другая ни за что не надели бы. Для Эми это были мгновения блаженства.

И они были так редки.

А когда они въезжали на парковку супермаркета «A&D», настроение уже померкло, мгновение улетучилось. Эми явственно ощутила его уход. Может, это просто двум пончикам было тесно в переполненном молоком желудке, но привычное ощущение тяжести наползало внутри, словно прилив. Стоило им переехать через мост, как солнце будто повернулось другой стороной, и радостная дневная желтизна сменилась золотом раннего вечера. Было больно смотреть, как золоченые лучи разбиваются о бетонные берега, скорбные и непреклонные. И Эми испытывала острую тоску по утраченной радости.

— Напомни мне, чтобы я постирала колготки, — сказала Исабель.

В универмаге повсюду были рассыпаны опилки, превратившиеся в грязное месиво под сырыми подошвами покупателей. Эми толкнула тележку, и одно переднее колесо застопорилось под углом, тележка затряслась, то и дело спотыкаясь в опилочной слякоти.

— Пошли скорее, — вздохнула Исабель, заглянув в список.

Настроение матери тоже изменилось, Эми ощутила перемену, словно этот душевный упадок случился по ее вине. Словно два пончика оказались лишними для них обеих.

Почему-то ей хотелось расплакаться. В этом магазине непонятно как сталкивались лицом к лицу надежда и безнадежность. Надежда ярко освещенных кухонь, с трезвонящими телефонами на стенах, позвякиванием серебряных приборов на столах, душистым паром, витающим над блестящими кастрюльками на плитах. И безнадега бесконечных консервных рядов, неулыбчивых людей, устало толкающих магазинные тележки.

— О господи! — тихо произнесла Исабель, с нарочитым вниманием разглядывая банку тунца. — И здесь эта мегера.

Барбара Роули — статная, в длинном зимнем пальто — задумчиво изучала полки с салатными заправками, прижав к подбородку обтянутый печаткой палец. Для Исабель она была все равно что кобра в стойке, а вот Эми эта женщина казалась красавицей: большие глаза (как выяснилось, карие), сияющие волосы, словно в рекламе шампуня. Пара жемчужных серег украшала розоватые мочки ушей, а темно-вишневая помада удачно подчеркивала белизну зубов, когда Барбара улыбалась.

Впрочем, это была дежурная улыбка диаконовой жены при встрече с членами паствы — не более. И возможно, осторожное любопытство.

— Здравствуйте, — произнесла она протяжно.

— Здравствуйте, Барбара, как поживаете? — ответила Исабель подчеркнуто сухо.

— Хорошо, спасибо, — промолвила Барбара Роули, как будто сообщая нечто чрезвычайно важное.

Она перевела взгляд на Эми:

— Извини, я забыла твое имя.

— Эми.

— Ах да, конечно Эми, — все так же улыбаясь, повторила Барбара, — ты ведь учишься с моим Флипом?

— Да, мы в одном классе по математике. — Эми опустила глаза на руку в перчатке, сжимающую баночку оливок.

— Что вы делаете сегодня вечером, милые дамы? — При этих словах брови Барбары Роули довольно нелепо подскочили вверх.

Этот вопрос о вечере застал обеих врасплох, мать и дочь ощутили даже не укол — пощечину и беспомощно уставились друг на друга. Да и как могло быть иначе? Разве не пощечину нанесла им эта расфуфыренная дамочка с банкой оливок в руке, словно насмехаясь над ними?

— Да всякую всячину, — ответила Исабель.

Повисло неловкое молчание. По их вине, конечно, потому что Эми была уверена, что, будь на их месте кто-то другой, разговор не был бы столь тягостным для Барбары Роули.

— Что ж, приятного вам вечера, — сказала Исабель, взяла у Эми тележку и покатила ее прочь.

— А она красивая, — заметила Эми, беря с полки крекеры с ореховым маслом и желе для ланча со Стейси. — Ты так не считаешь, да? — Эми не унималась.

Исабель положила в тележку пакет фарша и свернула в другой отдел.

— Видишь ли, я полагаю, — тихо ответила она, — она понравится тому, кто любит внешний фальшивый лоск, обилие косметики. Лично мне она не кажется красивой.

Эми стояла, ссутулившись, пока мать складывала в тележку консервированную свеклу. Она-то любила косметику. Она бы очень не прочь накраситься, и поярче. И духи она тоже любила, ей так хотелось бы оставлять за собой в воздухе душистый шлейф.

— Я имела в виду, что без косметики она была бы красивее.

Ее встревожил угрюмый взгляд, брошенный матерью в сторону сухих завтраков.

— У нее сегодня, наверное, гости, — сказала Исабель, косясь на коробку злаковой смеси. — Подаст оливки на серебряном блюде и расскажет, что, мол, встретила сегодня Исабель Гудроу, ту самую, что украсила церковь осенними листьями и хризантемами, и они слегка позубоскалят на мой счет.

Как же Эми забыла. Ведь Барбара Роули здорово обидела мать в тот день, сразу после службы, когда они пили кофе в подсобной комнате. Вот так же, как теперь, порозовели тогда ее щеки. Исабель потянулась за банкой яблочного пюре.

— Не горбись, — сказала она, хмуро разглядывая этикетку. — Ты ужасно сутулишься. Иди вперед и возьми другую тележку. Елозит, трясется — просто сил уже никаких нет.

Снаружи уже стемнело. В черных окнах универсама белели пятна рекламных объявлений, автоматические двери с шуршанием раздвигались, впускали и выпускали людей, мальчики в красных форменных куртках с логотипом «A&D» катили по резиновым дорожкам пустые тележки. Эми взялась за пластиковую ручку одной из них, еще не остывшую от чьих-то ладоней, и тут же заметила Барбару Роули. Она стояла у кассы, благостно глядя в пространство, и молитвенно прижимала к груди баночку оливок.

Неужели у нее и вправду сегодня званый ужин? Эми решила, что так оно и есть. И тут же где-то в подреберье кольнуло: мать никогда не устраивала званых вечеров, да разве могла она хоть кого-нибудь пригласить в гости? «Что вы делаете сегодня вечером, милые леди?» А ничего. Это другим жителям Ширли-Фоллс есть чем заняться: Барбара Роули выставляет на стол мерцающий фарфор, Стейси гуляет со своим парнем, может, даже и на какой-то вечеринке. Сколько раз по понедельникам можно было услышать, как один парень говорит другому, хлопнув того по плечу: «Угадай, кто облевал мне всю машину?»

Ох, как же грустно стало Эми. Ее мать почти ни с кем не общается. Это факт. Ее мать, одинокая, с бледным и серьезным лицом, в мешковатом пальто, пристально рассматривала дату изготовления на упаковках молока. Подкатив к ней поближе новую тележку, Эми сказала:

— Мам, ты ведь тоже красивая.

Конечно, она ляпнула глупость, фальшивые слова эхом многократно отразились в ответном молчании.

Исабель проверила список еще раз и попросила наконец:

— Не могла бы ты отыскать стойку с туалетной бумагой?

Домой они ехали по каким-то закоулкам в насквозь промерзшей машине. Дома все мельчали и редели, будто за городом. Некоторые были совсем темны. Они проехали мимо дома с ярким фонарем над въездом в гараж, желтый полукруг лежал на присыпанной снегом дорожке, и Эми вдруг подумала о Деби Дорн. Она вообразила девочку, упавшую на скользкой дорожке, девочку, которая не пошла в школу и смотрит телевизор, лежа на диване. Вот ее мама звонит в два часа, и Деби идет на кухню, чтобы снять трубку.

Эми пошевелила ногами — печка раскочегарилась и наконец-то согрела окоченевшие ступни. Эми подумала, что Деби Дорн, наверное, уже возвращалась в гостиную, как вдруг услышала звук подъезжающей машины, может быть, она даже выглянула в окно. Может, сердце ее и забилось сильнее, пока она не узнала машину или самого водителя. И может, она подумала: «Фух, это он, а я-то испугалась!» — и открыла дверь.

Сквозь ветровое стекло Эми вглядывалась в темноту. Огни встречных фар приближались, росли, проплывали мимо и растворялись во мгле.

Наверное, Деби покинула дом в спешке, но теперь темнеет рано. Тот, кто увел ее, должен был посадить ее в машину, неужели они ехали уже в темноте? Здесь столько окольных дорог, можно проехать много миль в стороне от жилых домов. Эми откусила ноготь. Деби должна была почувствовать неладное, должна была осознать, что ее везут совсем не туда, куда обещали. Понять, что едет не домой. Эми вздрогнула, когда печка обдала ее ноги теплой струей воздуха. Наверное, Деби сидела и плакала на переднем сиденье. Потому что в конце концов она не могла не заплакать, так думала Эми. Она плакала, прижимая к лицу ладошки, и просила: «Пожалуйста, я хочу к маме!»

Эми вцепилась зубами в следующий ноготь. Что значит субботняя вечеринка в доме Барбары Роули по сравнению с тем, что Эми сейчас рядом со своей мамой? Единственное, что имеет значение на всем белом свете, — они вместе и они в безопасности.

— Прекрати грызть ногти, — раздался голос Исабель.

— Я вспомнила про Деби Кей Дорн, — ответила Эми, послушно вынув палец изо рта и положив руки на коленки, — интересно, о чем она думает прямо сейчас.

— Ни о чем, — ответила Исабель и, включив сигнал поворота, въехала на дорожку, ведущую к их крыльцу.

Их ждал простывший насквозь дом. Эми прошла в кухню, прижимая пакет к себе сбоку, — так некоторые носят маленьких ребятишек. Одно время, это было давно, она действительно воображала, что пакет — это ребенок, ее дитя, и она бережно опускала его на пол. Теперь же Эми просто поставила пакет на разделочный стол. Она устала и даже была немного заторможена. Исабель посмотрела на нее, надевая кофту:

— Тебе надо поесть.

А в понедельник мистер Робертсон сказал, что ему нравится ее платье. И как переменился мир! Хватит думать про Деби Дорн (может, мама и Арлин Такер ошибались и девочка вовсе не умерла). Зато как празднично золото февральского солнца лилось в тот день в кухонное окно на Эмины тетрадки на столе. Его задушевный, прекрасный голос: «Женщина должна учиться изящно принимать комплименты». Эми смотрела, как синица за окном прыгает по еловой лапе. «Женщина»… Он произнес это слово, сумев выявить его чудесную женственную суть. Все самое восхитительное, что есть в слове «женщина», имело отношение и к ней — к Эми.

И как-то непостижимо все переменилось. Эми провела пальцами вдоль края стола. И лифчик перестал казаться нелепым и ненужным. Теперь это был не просто лифчик, а женское нижнее белье, бюстгальтер. И менструации перестали вызывать брезгливость. Все женщины менструируют (и прелестная Барбара Роули). Как восхитительно быть женщиной! Мистер Робертсон, его голос, нежный и все-все понимающий, учил ее этому. Он считал, что Эми достойна быть его ученицей.

«Женщина должна учиться изящно принимать комплименты». Эми отложила недоделанные уроки и пошла наверх, в свою спальню, — попрактиковаться перед зеркалом. «Спасибо, — произнесла она (изящно). — Благодарю вас». Она расчесала волнистые локоны, рассыпавшиеся по плечам, поворачиваясь то левым профилем, то правым: «Благодарю вас, вы так добры!»

Раздался стук в дверь.

— Эми, — окликнула ее Исабель. — Ты с кем разговариваешь?

— Ни с кем. Я не слышала, как ты пришла.

— Я приму душ, и будем ужинать.

Эми дождалась, пока мать зайдет в ванную. Теперь она осторожничала, произнося слова одними лишь губами. За окном заливалась птица-кардинал. Луч заходящего солнца нежился на ее кровати. Она изящно улыбнулась зеркалу: «Благодарю, вы так добры». И еще раз, медленно опустив ресницы: «Как приятно то, что вы сейчас сказали».

Глава 5

Исабель страшно переживала, что наткнулась в универсаме на Барбару Роули. Весь вечер она представляла себе званый ужин в доме у Барбары: бокалы с вином, сверкающие подсвечники, легкий смешок, и ужасное чувство охватывало ее при мысли, что там могут вспомнить о ней («Знаете, я сегодня встретила в „A&D“ Исабель Гудроу. Думаю, она немного не в себе» И кто-то поддакнет, накалывая оливку на шпажку: «Это ж надо было додуматься — сухими листьями украсить алтарь!» Смех, звон бокалов. «Что это ей — хлев?»).

Ужасно.

Но еще хуже, что назавтра, воскресным днем, Эйвери Кларк не появился на службе. Это было из ряда вон: почти каждое воскресенье Эйвери вместе с женой Эммой неизменно сидели на скамейке в третьем ряду. Мать Исабель внушала ей много лет назад, что если садишься в передние ряды, значит, ты пришел в церковь просто показаться, поэтому она сидела, как всегда, почти в самом конце, пытаясь из-за чьих-то обсыпанных перхотью плеч и голов отыскать взглядом Эйвери, и не находила.

На обратном пути пошел снег, маленькие хлопья, скудные и бесцветные, оседали на «дворниках», день казался бесконечным и скучным, как эта дорога позади. Может, Кларки тоже были приглашены вчера и так хорошо повеселились, что сегодня поутру не захотели встать с постели. Весь день Исабель терзала себя этим, бродя по дому. Среди бела дня в комнатах было темно, будто вечером, из-за свинцового неба. Снег то и дело сменялся дождем, влага неровными потеками струилась по оконному стеклу.

Ближе к вечеру, когда Исабель гладила наволочки в кухне, дождевые капли заледенели и с тихим шуршанием опускались на подоконник. Исабель к тому времени уже нашла себе другую мысль для развлечения: Эйвери Кларк уехал. Тщательно отпаривая края наволочки, она думала, что Эйвери с женой, наверное, отправились в Бостон. Одни жители Ширли-Фоллс ездили в Бостон, чтобы сходить на балет или в музей. Другие ездили в Бостон просто прогуляться по магазинам, как Барбара Роули или жены других священников. Несколько раз в год они совершали набеги на бостонские магазины, останавливаясь на ночь в гостинице, и привозили новые блузки, юбки и новые украшения. Конечно, чтобы принарядиться к званому ужину.

А жена дантиста ездит в Бостон, просто чтобы сделать укладку! Исабель вспомнила, складывая наволочку и принимаясь за следующую, как слышала об этом в приемной дантиста. От этой новости ее канал в корне зуба заболел еще невыносимее. Лежать с раскрытым ртом на виниловом кресле с маленьким слюноотсосом под языком и бурчащим дантистовым животом у самого уха было так унизительно. А потом стоять у стойки с онемелой и отвисшей губой (никогда не знаешь, капнет слюна или нет), и выписывать чек на заоблачную сумму, и знать, что часть ее пойдет на следующий бостонский вояж миссис Эррин. Просто чтобы уложить волосы. Исабель вынимала утюг из розетки, сливала воду в раковину, снедаемая мыслью об Эмме Кларк, о том, что Эйвери в эти минуты, подъехав к дому, выгружает из машины чемоданы, а Эмма тащит следом пакеты с обновками, дорогой парфюмерией и парой безвкусных туфель…

Как оказалось, ее терзания были лишь бесплодными домыслами. Ибо, придя утром на работу и заглянув в кабинет, чтобы бодро осведомиться у Эйвери, хорошо ли он провел выходные, Исабель услышала: «Нет».

Оказывается, он схватил какой-то кишечный вирус. Качая головой, он поведал Исабель, как утром в воскресенье проснулся от мучительных резей в животе.

— Ужасно неприятно. — Он сидел на стуле, сцепив руки на затылке, и выглядел при этом совершенно нормально.

— Как жаль, — вздохнула Исабель, ощутив громадное облегчение от того, что Эйвери Кларк не шлялся по Бостону, не развлекался в гостях тут, в городе, а, то и дело наведываясь в туалет, лежал дома в кровати со стаканом холодного имбирного эля на тумбочке у изголовья. — Надеюсь, вам уже лучше? — добавила она. — Вы прекрасно выглядите сегодня.

Даже если бы это было не так, она все равно сказала бы это. Исабель была уверена, что мужчины более падки на лесть, нежели женщины, особенно мужчины в возрасте. Она прочитала множество статей о сложностях в личной жизни, которые частенько подстерегают мужчину на склоне лет, но сомневалась, что это волнует Эмму Кларк. Эмма занята только собой, а бедный Эйвери, наверное, совсем обделен.

— Подумать только, эти вирусы такие маленькие, но порой просто выматывают человека, правда? — сказала Исабель.

— Да, — ответил Эйвери, словно он никогда об этом не думал. — Хорошо, что все позади. — Он улыбнулся и слегка хлопнул ладонями по столу. — Приятно чувствовать себя целым и невредимым.

— Как хорошо, что вам уже лучше, — сказала Исабель. — Что ж, пора приниматься за работу.

Исабель вернулась к своему столу и, подшивая выровненные по краям листы, все думала о том, что Эйвери вряд ли счастлив в браке.

Вот если бы она была женой Эйвери (заправляя бумагу в печатную машинку, она уже устранила Эмму Кларк с помощью быстротечного и почти безболезненного сердечного приступа), то Эйвери ответил бы, если бы кто-то спросил: «Да, ужасный вирус, но Исабель великолепно заботилась обо мне». Потому что уж она-то великолепно позаботилась бы о нем: заварила бы для него желейный десерт, обтирала бы салфеточкой лоб, принесла бы журналы, чтобы он не скучал в кровати (тут она опечаталась и огляделась в поисках корректора). Она бы села у кровати и сказала, что надо бы заказать луковицы гиацинтов, что пора заменить шторку в ванной, она как раз видела подходящую на распродаже, и как он считает… А он взял бы ее руки в свои и сказал: «Я считаю, мне очень повезло, что ты — моя жена». «Да, — думала Исабель, отвинчивая колпачок корректора, — я могла бы сделать его счастливым».

Вернувшись домой, Исабель застала дочь в отличном настроении. Ее юное личико сияло, когда она сновала по кухне, помогая матери готовить ужин.

До чего восхитительно ее девочка выглядела в эти минуты, как грациозно и легко она двигалась, расставляя приборы на столе.

— Я сегодня надела платье, которое сшила на уроке труда, — вспомнила Эми за ужином, — и мне сказали комплимент!

— Как мило, — сказала Исабель, — и кто же сделал тебе комплимент? — (Ей доставляло удовольствие сознание того, что она выражается грамотно.)

— Да так, просто люди; — ответила Эми.

Она все улыбалась, жуя кусок мяса, а лицо ее светилось под лучами заходящего февральского солнца.

— Оно всем понравилось, — добавила Эми. — Всем-всем.

Но настроение у девочек так переменчиво. Несколько дней спустя Исабель, придя с работы, встретила дома совсем другую Эми — раздраженную и колючую.

— Ну, как у тебя дела? — спросила Исабель, бросив ключи на стол и вылезая из пальто.

— Нормально, — невнятно буркнула дочь, захлопнула учебники, отодвинула стул и направилась к двери.

— Нормально и все? — Исабель ощутила прилив раздражения. — Что случилось?

Исабель не могла сохранять даже видимость спокойствия, когда что-то случалось с ее доченькой, а тут еще и ее собственный день едва ли можно назвать обычным — Эйвери был чем-то озабочен и расстроен.

— Ничего не случилось, — процедила Эми через силу.

— Эми Гудроу, не смей уходить.

У подножия лестницы Эми обернулась и уставилась на мать. Равнодушное, ничего не выражающее лицо, прикрытое пышными локонами.

— Я твоя мать! — Исабель сама не ожидала от себя такого отчаяния. — И у тебя нет никакого повода, чтобы так разговаривать со мной. Хочешь ты или нет, но мы живем под одной крышей, и я пашу на этой дурацкой работе день напролет, и я слишком высококвалифицированна, чтобы просто зарабатывать тебе на пропитание. — Исабель говорила это и сама себя ненавидела.

Не была она слишком квалифицированна для своей работы — колледж она так и не закончила, и обе это прекрасно знали. Едва ли она могла рассчитывать на лучшую должность, чем была у нее теперь. С другой стороны, она не смогла закончить колледж, потому что умерла ее мама и некому стало нянчить ребенка. Так что на самом деле виновата Эми — та самая девочка, которая стояла у лестницы, с презрением глядя на мать.

— И пожалуйста, сделай лицо попроще. Я буду тебе очень признательна, если выражение твоего лица станет более приветливым. И мне хотелось бы обыкновенной вежливости, когда ты разговариваешь со мной.

Молчание.

— Тебе понятно?

— Да. — Это было сказано осторожно, достаточно прохладно, чтобы выказать матери неприязнь, но не настолько, чтобы дать ей повод продолжить обвинения в грубости, поэтому Исабель отвернулась и, вешая пальто в шкаф в коридоре, услышала, как захлопывается дверь Эминой комнаты.

Стычка с дочерью встревожила Исабель. Как легко закипает в ней гнев от одного лишь взгляда взрослеющей Эми. В конце концов, ведь для подростков естественны такие перепады, во всем виноваты гормоны.

Исабель сидела за столом, уронив голову на руки. Как отвратительно начался вечер. Она должна была сдержаться. В статье о подростках «Ридерз дайджест» советовал не терять терпения. И тогда Эми наверняка сама рассказала бы ей, в чем дело. Конечно, она хотела быть терпеливой матерью. Но как тут не рассердиться: чуть живая от усталости, она приходит с работы и натыкается на злющую Эми. Исабель так боготворит эту девчонку (именно — боготворит!), и вот эта девчонка захлопывает учебники, стоит матери войти, — чье терпение выдержит? Ей так хотелось приветливого слова от дочери, а вместо этого она превратилась в мегеру. Она озверела просто потому, что так страстно хотела услышать ласковое: «Привет, мамочка, ну как тебе работалось?» — от девочки, которая поистине была смыслом всей ее жизни! А потом Исабель услышала, как открылась дверь дочкиной комнаты, и вздохнула с облегчением: сейчас придет просить прощения, как хорошо, что это продлилось не слишком долго.

По правде сказать, Эми не могла вынести, если мама злилась на нее. Это ее так сильно пугало, ей казалось, что она погружается в кромешный мрак. Бесшумно она сошла по лестнице в одних колготках.

— Мама, прости меня! — сказала Эми. — Прости меня!

Иногда мать говорила: «Сказать „прости“ — слишком мало», но теперь она ответила:

— Ладно, спасибо тебе!

Но уже не спрашивала больше, что же случилось у Эми, а если бы и спросила, то Эми бы не сказала.

Все из-за мистера Робертсона. Да, он похвалил ее платье, но после этого — ничего! А теперь это какой-то вирус, привязчивая болячка — настойчивая потребность, чтобы он обратил на нее внимание. Каждый день она тщательно причесывалась перед его уроком, нащипывала себе щеки, прежде чем войти в класс, каждый день она шла на свое место с бьющимся от волнения и надежды сердцем. Но каждый день звенел звонок, а его взгляд всегда обходил ее стороной, и она покидала класс в таком отчаянии, какого ей никогда не доводилось испытывать до сих пор.

— Я ненавижу школу, — пожаловалась она Стейси в лесочке. — Ненавижу свою жизнь. Все ненавижу!

Стейси равнодушно затянулась и кивнула, сощурившись от дыма:

— Я тоже все ненавижу.

— Но почему? — спросила Эми.

Февраль подходил уже к концу, стоял бесцветный, но теплый день, слежавшийся наст обмяк, а на кожаных ботинках Стейси появились влажные потеки.

— Ты-то почему все ненавидишь? Ты ведь хорошенькая, у тебя полно друзей, есть даже парень. Не то что я, убогая.

Стейси внимательно посмотрела на кончик сигареты и ответила:

— Потому что мои родаки — потребители, а все друзья — кретины. Кроме тебя.

— Ага, и все-таки?..

Эми вытянулась вдоль бревна, заложив руки за голову. Если у тебя есть парень, то какая разница, какие придурки твои родители или друзья? А у Стейси просто потрясающий парень. Не так уж много они о нем говорили, но Эми знала, кто такой Пол Биллоус, знала, что у него собственная квартира над пекарней на Главной улице, что в старших классах он был чемпионом по футболу и чирлидерши даже придумали в его честь специальную речовку. Однажды во время матча он сломал ногу, и некоторые болельщицы рыдали, когда он покидал поле на носилках. Пол был высоким и крепким кареглазым парнем.

— Он дурак, — сказала Стейси, немного поразмыслив.

— У него красивые глаза.

Стейси пропустила мимо ушей замечание Эми. Она швырнула сигарету в кусты и уставилась в никуда.

— Он — зануда. У него только постель на уме.

Эми передернуло. Она сделала глубокую затяжку.

— Ну, вообще-то он классный, — заключила Стейси, — добрый, не жадный — недавно купил мне тени, — при этом воспоминании лицо ее повеселело, — роскошный бирюзовый тон!

— Здорово, — сказала Эми.

Она встала, куртка на спине у нее отсырела. В рыхлом снегу на бревне остался рельефный отпечаток.

— Из дорогих, не растекаются, завтра захвачу их с собой в школу, — пообещала Стейси, — спорим, тебе они очень пошли бы.

Эми растоптала окурок.

— Если бы я накрасилась, мать бы меня убила.

— Ну да, все родители примаханые, — сочувственно сказала Стейси, и тут позади них грянул школьный звонок.

В пятницу мистер Робертсон оставил Эми после уроков. Эми сама же это и подстроила. Она была в отчаянии, с ума сходила и все такое. Почему, почему это Алану Стюарту, который всего лишь щелкнул ручкой после того, как мистер Робертсон велел ему прекратить, было даровано счастье провести целый час после уроков с мистером Робертсоном в одном классе? Почему не ей? Теренс Ландри был оставлен после школы за то, что надул и лопнул пустой пакет для завтраков, выходя из кабинета математики. Нет, Эми на такое духу бы не хватило (приглушенный такой хлопок, как будто кого-то пристрелили сквозь подушку). Щелкать ручкой она тоже не стала бы, но вот Мэрианн Бамбл светило наказание за то, что она шепталась с соседкой по парте во время урока.

— Мэрианн! — сказал мистер Робертсон сердито. — Еще одно замечание, и вы останетесь после уроков.

Эми обернулась к сидящей позади Элси Бакстер. Конечно, такая дерзость была совсем не в стиле Эми, но болтливой егозе Элси только того и надо было. Эми стала громко шептать, что вчерашнее задание на дом было скучищей, полная хрень. Элси сказала, что да, моча ослиная.

— Девушки, тихо, пожалуйста, — сказал мистер Робертсон.

Эми изнемогала от напряжения. Лицо покрылось испариной, под мышками кололо. Она опять повернулась к Элси.

— По крайней мере, хоть не домоводство, — зашептала она, — не тупица с вывернутыми коленками.

Элси не удержалась и заржала вслух. Мистер Робертсон прервал объяснение и стал в упор глядеть на них, не говоря ни слова. Щеки Эми сделались пунцовыми, она уставилась на крышку парты. Но когда стало ясно, что это закончилось ничем, что мистер Робертсон снова принялся выводить на доске свои чертовы цифры, Эми опять потеряла голову. Она обернулась к Элси и закатила глаза. Раздался глубокий голос мистера Робертсона:

— Эми, еще раз повторите — и останетесь после уроков.

Опасность звучала в этих словах. Угроза была еще и в том, что он оставит после уроков не только ее, но и Элси. Но предложение «еще раз повторить» было слишком заманчивым, чтобы упустить его. Эми покосилась на часы — оставалось двадцать минут. Сердце бешено бухало в груди, цифры на доске расплывались. Рядом с ней Флип Роули рассеянно тер ластиком щеку. Стрелки на часах щелкнули. В приступе отчаяния у Эми что-то оборвалось внутри, и она готова была уже оставить свои бесплодные попытки, но тут мистер Робертсон имел неосторожность похвалить Джули Легуинн, сидящую в соседнем ряду, за правильный ответ на только что заданный вопрос.

— Молодец! Просто отлично! — воскликнул он, стукнув мелком по парте. — Я предложил нечто новое, и вы смогли это применить.

Эми вышла из себя. Все это время она знала ответ, но сидела, стесняясь поднять руку, и вот теперь эта Джули Легуинн, сияя самодовольной ухмылкой, раздувается от его глупых похвал! Эми обернулась к Элси:

— А все остальные, выходит, — дураки.

И вот он прозвучал! Его голос:

— Итак, Эми, я жду вас после уроков.

Ликуя и празднуя успех, она все-таки сгорала от смущения. Ей показалось, что Флип Роули покосился в ее сторону. Эми Гудроу оставили после уроков?

Господи, как же ползли эти оставшиеся уроки. История — скучная до смерти, испанский — бесцветный и бесконечный. Разве можно было думать о чем-то, кроме того, что после уроков она будет сидеть рядом с мистером Робертсоном в его кабинете! Когда прозвенел последний звонок, Эми была так измочалена ожиданием, словно ей пришлось преодолеть долгий путь без крошки во рту. В женском туалете она тщательно исследовала свое отражение в зеркале над строем раковин. Так это и есть — она? Такой люди видят ее со стороны? Да, волосы хороши, но вот лицо какое-то маловыразительное, несмотря на бурю, бушевавшую внутри, как же так? Эми с силой толкнула дверь туалетной комнаты, дверь устало лязгнула и захлопнулась у нее за спиной.

Коридоры опустели. Она никогда прежде не оставалась в школе после окончания занятий — все здесь казалось теперь другим. Лучи солнца, распластавшиеся по полу, обрели более насыщенную желтизну. Широкие подоконники и невытертые классные доски имели приятельский, трогательный вид, словно их сняли под вечер, как одежду, и забыли. Тишина коридоров окружала ее, но откуда-то со стороны спортзала долетало отдаленное эхо чирлидерских речовок.

Мистер Робертсон сидел у себя за столом в конце кабинета и что-то писал, когда Эми вошла.

— Проходите, садитесь, — сказал он, не поднимая глаз.

Она села. Но не на свое обычное место, а поближе к доске, села бесшумно и неуверенно. Украдкой она взглянула в окно: пылинки кружились в воздухе, наполненном лучами вечернего солнца. Где-то в коридоре скрипнула дверца металлического шкафа, а уборщик загремел шваброй на лестничной клетке. Она услышала, как мистер Робертсон отложил ручку.

— Можете заняться домашним заданием, если хотите.

— Не хочу, — замотала головой Эми, в глазах ее стояли слезы.

Что за невыносимая грусть! Нахлынула внезапная слабость, день ожидания вымотал Эми. Она сидела в стороне от него, положив руки на колени. Волосы свисали по обе стороны лица. Зажмурившись, Эми почувствовала, как горячие слезы закапали ей на руки.

— Эми! — Он встал из-за стола и направился к ней. — Эми, — повторил он, остановившись рядом.

Как нежно он произносил ее имя, как мягко струился его голос, такой глубокий и серьезный.

— Я все понимаю, Эми, все хорошо.

Наверное, он и вправду что-то понял, потому что слезы его ничуть не встревожили, он даже не удивился. Он просто сел рядом и протянул Эми носовой платок. Это была красная бандана, большая, как простыня. Эми вытерла ею глаза, высморкалась. Удивительно легко и не стыдно было плакать рядом с этим человеком. И это было как-то связано с тем, что слезы Эми не застали его врасплох, наоборот, глаза его смотрели на нее тепло и ласково. Эми вернула ему платок.

— Я знаю тот стишок, — выговорила она наконец.

А он улыбнулся этому слову «стишок» и тому, как просто и по-детски она сидела и смотрела на него еще влажными, чуточку покрасневшими глазами. Глубокая и щемящая невинность и ранимость девочки поразили его.

— Его написала Эдна Сент-Винсент Миллей, — объяснила она, заправляя за ухо непослушную прядь, — и как-то раз на уроке я вспомнила о нем. Первая строка там такая, э-э… «Евклид узрел нагую красоту…» Так, кажется.

Он кивнул, приподняв рыжеватые брови, и продолжил:

— «…Лишь он один. И пусть умолкнут те, кто мелет всякий вздор о красоте».

— Вы знаете его! — воскликнула она изумленно.

Он кивнул снова и сосредоточенно нахмурил брови, словно обдумывая какую-то мысль, внезапно пришедшую в голову.

— Вы знаете его, — повторила Эми. — Не могу поверить, что вы знаете это стихотворение!

Как будто птичку выпустили из клетки.

— А еще какое-нибудь вы знаете?

Эми развернулась лицом к нему, они сидели, почти упираясь коленями.

— Я имею в виду, еще что-нибудь из Миллей вы знаете?

Прижав ладонь к губам, он молча разглядывал ее. Затем произнес.

— Да, знаю. Другие ее сонеты. «Увы, не лечит время, лгали мне…»

— «…Все, кто твердил: переболит — отпустит…» — подхватила Эми.

Она даже слегка подпрыгнула на стуле, непослушная прядь волос соскользнула из-за уха и упала ей на лицо, освещенная солнцем из окна. Теперь Эми видела сквозь золотую кисею его удивление, интерес и что-то еще, неуловимое. Это «что-то» она будет помнить долго-долго — движение в глубине его зрачков, будто волна шевельнулась внутри. Он встал и направился к окну, засунув руки в карманы своих вельветовых брюк.

— Подойди посмотри, какое небо, — кивнул он в сторону окна, — вот-вот пойдет снег.

Он обернулся к ней, потом снова к окну.

— Иди сюда, посмотри, — позвал он снова.

Она послушно подошла. Небо набрякло и насупилось, мрачные облака мчались, то и дело заслоняя зимнее солнце, такое золотое, словно оно с утра копило, а теперь выплеснуло сияние, озарив края темных туч почти электрическим свечением.

— Как я люблю вот такое! — воскликнула Эми. — Глядите! — Эми показала на солнечные лучи, сочащиеся и растекающиеся по заснеженному тротуару. — Очень люблю, только в жизни, а не на картинках.

Он наблюдал за ней, закусив губу под усами.

— В седьмом классе я убиралась у одной бабушки из нашей церкви, — пояснила Эмили, — так вот, у нее в гостиной висели эти жуткие старомодные картинки. Там еще была девочка с восковым, как у мумии, лицом. Вы, наверное, видели такие объемные изображения?

Он продолжал внимательно ее разглядывать.

— Наверное, а дальше?

— Просто мурашки по спине — пылесосишь кресло, а девочка эта наблюдает за тобой со стены.

Мистер Робертсон облокотился спиной о подоконник и замер, скрестив ноги и осторожно поглаживая усы.

— Никогда бы не поверил, что ты так разговорчива, — задумчиво произнес он.

— Я тоже, — простодушно призналась Эми.

Она снова заглянула ему через плечо — в окно. Облака насупились, но солнце и не думало сдаваться — свет и тьма все еще боролись в распахнутом просторе зимнего поднебесья.

— И повсюду, — целый выводок слов кувыркался у Эми в голове, — повсюду у той старушки были понавешаны репродукции — тоже старые. И там вот такое же черное небо, и солнечные лучи, разящие его насквозь. Там была какая-то битва: кони, сбруя и, знаете, такие маленькие человечки, бегущие внизу. Такие вот репродукции.

Она произносила «репродукции» как «рекрадукции», и он с трудом сдерживал улыбку. И это ее «понавешаны» тоже смешило.

— Да. И что?

— В общем, не люблю я такие картинки.

— Понятно.

— Небо на них фальшивое, как в театре. А вот в жизни, — Эми протянула руку к небу за окном, — совсем другое дело. И мне нравится, когда оно такое.

Мистер Робертсон снова кивнул и сказал учительским тоном:

— Chiaroscuro.

Она бросила на него мимолетный взгляд и тут же отвела глаза, растерявшись оттого, что он вдруг заговорил с ней на иностранном языке. В голове помутилось, перепуталось, она чувствовала себя глупой и невежественной.

— Кьяроскуро, — повторил мистер Робертсон. — Это по-итальянски. Заслоненный свет. Светотень, — он оглянулся на небо, — точно как сейчас.

Если прежде Эми походила на птичку, которую выпустили из коробки, то теперь эта птичка начала страдать. Однако глаза у мистера Робертсона были такие добрые.

— Так ты больше не убираешь у той старушки?

— Нет. Она заболела, и ее отвезли в дом престарелых.

— Понятно. — Мистер Робертсон снова присел на широкий подоконник, опершись на руку и слегка подавшись вперед. — Так отчего тебе было неприятно убираться у нее?

Спросил, и Эми по голосу поняла, что он действительно хочет узнать. Она подумала и ответила:

— Дом был таким одиноким.

Он прищурился задумчиво и попросил:

— Расскажи.

— Там все было вычищено до стерильности — точь-в-точь музей. Не понимаю, зачем ей нужно было, чтобы я приходила раз в неделю, — нигде не было ни соринки.

— Значит, ты хорошо справлялась со своим делом, — улыбнулся он, но она перебила его:

— Вот камин, например. Она никогда его не топила. Там лежали березовые поленья, и она каждую неделю заставляла меня мыть эти поленья растворителем и теплой водой. Мыть дрова! — Эми тряхнула кудрями. — Странно, правда?

— Да, наводит тоску. — Мистер Робертсон кивнул.

— Так оно и было. Тоска зеленая, — закивала Эми, соглашаясь.

Как хорошо он ее понимал!

— А как ты нашла эту работу? — полюбопытствовал он, наклонив голову набок.

— В церкви, по объявлению.

Эми стояла, сцепив руки за спиной, и слегка раскачивалась туда-сюда, пока говорила. Этот разговор был для нее словно глоток родниковой воды.

— Там говорилось, что ей нужна помощь по дому, и мама решила, что хорошо, если бы мне этим заняться. Мама считает, что нам необходима хорошая репутация в церкви.

— Дай-ка угадаю… — Слегка откинув голову, он пристально разглядывал Эми, обдумывая этот последний штрих к ее портрету (мистер Робертсон вообще был человеком мыслящим, увлеченным «наблюдателем жизни», как он сам любил выражаться, и вот теперь он наблюдал за тонкими руками Эми Гудроу, сцепленными за спиной). — Мне почему-то кажется, что у вас не католическая церковь, а, скорее всего, конгрегационная.

Эми остолбенела — уж не умеет ли он мысли читать?

— Как вы догадались?

— Ты подсказала, — ответил он просто, — всем своим видом.

Он спрыгнул с подоконника, подошел к классной доске и принялся вытирать ее энергичными движениями.

— Знаешь ли ты, что выглядишь как типичная прихожанка конгрегационной церкви?

Она прошла по рядам и села на место Флипа Роули.

— Нет, потому что я вообще не представляю, как я выгляжу, — призналась она.

Эми теребила прядь волос, словно выискивая посеченные концы.

— Как лань, — он положил тряпку на полочку у доски и отряхнул ладони, — пугливая лань в лесу. — Он подумал о ее тонких руках и ногах. — Это всё твои волосы, конечно, — прибавил он вслух.

Она робко взглянула на него, вспыхнула и опустила голову.

— Нет, это действительно интересно. — Он взял стул Элси Бакстер и сел на него верхом, обняв спинку. — В Массачусетсе я сперва преподавал в шестом классе, затем, три года спустя, — в девятом, а теперь у меня снова множество таких же учеников. Самое интересное, каковы девочки в этом возрасте. Многие вдруг коровеют на глазах.

— Как это «коровеют»? — Эми все еще изучала кончики волос, его замечание по поводу развития девочек смутило ее еще сильнее.

— Толстеют. Ко-ро-ве-ют, — выговорил он по слогам. — А другие остаются тоненькими и длинноногими. Как юные лани.

— Конгрегационная лань, — сказала Эми, чтобы преодолеть неловкость.

Она забросила волосы за спину и вдохнула так глубоко, словно ей не хватало воздуха. Сжатые руки лежали на коленях.

— Вот именно. Конгрегационная лань, — подтвердил он так ласково и весело, что она невольно улыбнулась. — А что еще ты не любишь, расскажи? — спросил он, вытянув руки вдоль спинки стула Элси Бакстер. — Кроме уборки у старушек, что еще?

— Я не люблю змей. Даже думать о них невыносимо.

И действительно, от одной мысли о змеях у Эми задрожали ноги, поэтому она вскочила и метнулась в другой конец класса, а потом — обратно к окну. Облака почти полностью затянули небо, и только на краешке горизонта проглядывал солнечный блик. Немногочисленные машины проезжали мимо с уже зажженными фарами.

— Ладно, — сказал мистер Робертсон и обернулся в ее сторону, — тогда забудем про змей. А вот что ты любишь, Эми?

— Стихи, наверное, — сказала она, помедлив, — те, которые понимаю, конечно. А когда не понимаю, то чувствую себя полной дурой.

— Ты далеко не дура. Уж об этом можешь не беспокоиться, — заверил он ее, все еще сидя верхом на стуле Элси Бакстер.

— Спасибо, но вот то стихотворение про Евклида я не понимала до тех самых пор, пока вы не сказали о треугольнике — о том, как красив треугольник, и тому подобное. И наверное, я до сих пор не понимаю. Вот что значит «вздор»? Кто такие «те, кто мелет всякий вздор»?

Мистер Робертсон встал и вернулся к своему столу.

— Иди-ка сюда, — позвал он, похлопав ладонью по темно-зеленому словарю размером с каталог «Сирс».

Эми подошла и встала рядом.

— Красивый, — сказала она.

— Я люблю слова, — сказал он, — вроде «кьяроскуро». — Он взглянул в окно. — Ну вот, теперь уже только «скуро», без «кьяро». Присядь.

Она села за его стол, а он подвинул к ней словарь и велел раскрыть его на слове «вздор». Кончиками пальцев он случайно скользнул по ее руке, и внутри у Эми сладко екнуло. Так они и сидели рядышком, склонившись над словарем, пока угасали последние лучи февральского солнца. Вокруг глаз мистера Робертсона залучились морщинки, когда Эми украдкой, одними губами прошептала алфавит, вспоминая, что «п» следует за «о», а потом они снова и снова искали слова, пока не стихло все вокруг: ни стука швабры, ни топота, ни хлопков чирлидеров, давно уже разошедшихся по домам.

Исабель включила в машине радио. Эти темные тучи тревожили ее. Они были слишком черны для снеговых, а какого еще стихийного бедствия можно ждать в эту пору? Среди ясного неба может нагрянуть торнадо. И хотя у Исабель были весьма скудные познания о торнадо, она не думала, что при этом все небо чернеет. Еще в юности она слышала рассказ о том, как кто-то ехал по трассе и торнадо поднял в воздух его машину, а небо неподалеку оставалось при этом голубым. Она не знала, что стало с этим человеком, да и сомневалась теперь в правдивости рассказа. Она покрутила ручку, пытаясь поймать метеопрогноз. Если вдруг снова налетит метель, то крыша может не выдержать и опять протечет. Эта мысль расстроила Исабель. Придется звать мистера Крейна, если вдруг что.

«…семья обещает вознаграждение за любую информацию, которая поможет обнаружить след похитителя девочки — Деборы Кей Дорн, пропавшей из собственного дома десятого февраля. Подозреваемые до сих пор не названы».

Исабель покачала головой: бедные родители. Несчастная мать. Она выключила радио, поворачивая к дому. Ее оглушила тишина. В доме было темно.

— Эми? — позвала Исабель, вынимая ключ из замка. — Эми! Ты где? — Она бросила ключи на кухонный стол, невыносимо резкий звон эхом разнесся по комнатам.

Она зажгла свет.

— Эми!

Ринулась в гостиную, нажала выключатель.

— Эми!

Комнаты освещались одна за другой. Исабель взлетела по лестнице, не чуя ног под собой.

— Эми!

И спальня Эми была пуста. И ванная. И ее собственная спальня тоже. Она заглянула в туалет на верхнем этаже — унитаз, три рулона туалетной бумаги молчаливо выстроились перед ней.

Исабель разом охватил истерический припадок. Словно ледяная вода заструилась по рукам и ногам. Спотыкаясь, она сползла по лестнице, держась за стену. «Только не это, — стучало в голове, — только не это!» Потому что, кто бы ни похитил бедную Деби Дорн, теперь он пришел и забрал с собой Эми!

— Эми! — снова позвала Исабель.

И принялась искать заново. Во всех комнатах, в каждой кладовке, зажигая каждую лампочку в доме. Она схватила телефонную трубку. Куда, кому позвонить? В полицию? В школу? Эйвери Кларку? Скорее всего, ей посоветуют сначала проверить Эминых подруг. Конечно, все скажут: «Потерпите немного, дайте ей время, и она, конечно, скоро вернется домой». «Но Эми никогда не задерживалась после школы, она всегда была дома! Я знаю свою дочь — что-то случилось!» Всхлипывая, она упала в кресло. Страшные звуки рыданий прорвались горлом наружу. «Эми, Эми!» — звала Исабель.

А вот и она. Сперва ботинки протопали по ступенькам крыльца, а затем порывисто распахнулись двери.

— Мама, мамочка, что с тобой?

Она тут как тут, ее дочь. Девчонка, без которой Исабель чуть не захлебнулась в мрачных волнах ужаса, стояла теперь посреди кухни — румяная, большеглазая.

— Мамочка, что с тобой? — снова спросила Эми, глядя на мать как на привидение.

— Где ты была? — строго спросила Исабель. — Боже мой, Эми, ты напугала меня до смерти!

— Меня оставили после уроков. Чтобы подтянуть по математике, — она отвернулась, расстегивая куртку, — у нас в классе многие остаются.

Слезы на щеках Исабель еще не высохли, и в голове мелькнула смутная мысль, что ее одурачили.

Глава 6

День прибывал. Становилось теплее, медленно, но верно оседали сугробы на тротуарах и вдоль дорог, превращаясь под ногами в снежную кашу. Но под вечер тепло быстро иссякало, несмотря на по-прежнему яркое солнечное пятно в молочных небесах. В те дни, когда Эми возвращалась после бесед с мистером Робертсоном — теперь-то уж предусмотрительно стараясь оказаться дома до прихода Исабель, — она чувствовала, на ходу прижимая книжки к груди под расстегнутой курткой, как сырой озноб забирается ей за воротник и в рукава, студит пальцы. И предвечернее небо, раскинувшееся над Ларкиндейловым лугом, и мощенная камнем дорога, убегающая за белый холм, и потемневшие от талого снега стволы деревьев — все ей сулило весну. И даже птичья стайка высоко в небе ей что-то обещала бесшумными взмахами крошечных крыл.

Эми казалось, что потолок приподнялся, что небеса стали выше, и частенько, когда поблизости не было ни одной машины, она раскидывала руки и мчалась, рассекая воздух. Раскосые, веселые глаза мистера Робертсона наполняли невозможной радостью все ее существо, в голове метались и клокотали тысячи слов, которые она хотела, да забыла ему сказать. И только где-то в самой-самой глубине, в дальнем уголке души дрожало что-то грустное и мрачное, и Эми внезапно останавливалась на переходе, провожая проезжие машины потерянным взглядом и смутно осознавая, что потерянность эта как-то связана с ее матерью. И тогда она мчалась домой в тревоге, проверяя признаки маминого присутствия в доме: ее колготки на витке в душевой, детская присыпка на мамином туалетном столике. Ей необходимо было услышать звук подъезжающей к дому машины и убедиться, что все в порядке, что мама дома.

И в то же время само присутствие матери раздражало ужасно — ее запах, ее беспокойный взгляд, когда она появлялась в дверях, бледная дрожащая рука, поправляющая тонкие каштановые прядки, ускользнувшие из тугого узла на затылке. Эта женщина не имела ничего общего с той мамой, по которой так скучала Эми. Осознавая вину, Эми порой становилась чересчур заботливой.

— У тебя очень красивая блузочка, мам, — говорила она и внутренне содрогалась, заметив подозрение, мелькнувшее в глазах матери, подозрение настолько мимолетное, что и сама Исабель не обратила на него внимания.

Только месяцы спустя она поймет, что это были сигналы тревоги, мгновенные вспышки, посланные ей из глубин подсознания.

— Мама, я так люблю поэзию! — сообщила Эми через несколько недель после того ужасного вечера, когда Исабель вернулась в пустой дом и в отчаянье решила, что ее дочку похитили, как несчастную Деби Кей Дорн. — Очень-очень люблю!

— Ну, это замечательно, — пробормотала Исабель, огорченно рассматривая сбежавшую петлю на колготках.

— Смотри, какая книга. — Эми стояла в дверях гостиной, бережно сжимая книгу обеими руками. Волосы занавесили ей лицо, когда она наклонила голову над своей драгоценной ношей.

Исабель повесила пальто в шкаф и перегнулась, опять рассматривая ногу сзади под коленом.

— Понятия не имею, откуда она взялась. Но точно полдня вот так и ходила. — Она прошла мимо Эми к лестнице. — А что за книга, солнышко? — спросила она.

Все еще держа книгу обеими руками, Эми протянула книгу матери, и та мимоходом прочла название.

— О, Йитс! — Она так и произнесла: «Йитс». — Конечно же, я о нем слышала. Уверена, он пишет хорошие стишки.

Она прошла уже половину лестницы, когда Эми тихо сказала ей вслед:

— Это Йейтс, мамочка, а не Йитс.

— Что-что? — обернулась к дочери Исабель, а стыд уже комом встал в горле, стеснял грудь.

— Йейтс, — повторила Эми, — ты, наверное, перепутала с Китсом, у них имена пишутся почти одинаково.

Ах, если бы дочь сказала это с язвительным презрением подростка, было бы куда легче. Но девочка говорила ласково, осторожно подбирая слова, боясь задеть, и Исабель невыносимо страдала, стоя на ступеньках в неловкой позе, да еще эта ее петля на колготках…

— Китс — англичанин, — Эми услужливо пыталась загладить ситуацию, — а Йейтс — ирландец. По телевизору рассказывали, что Китс умер совсем молодым.

— Ну да, понятно.

Стыд сжимал ее, словно слишком тесный свитер. Лицо и подмышки взмокли. Это был какой-то новый страх: ее невежество огорчает Эми!

— Как интересно, Эми, — сказала она, поднимаясь по лестнице, — мне бы хотелось побольше узнать об этом.

Всю ночь Исабель не сомкнула глаз. Много лет подряд она рисовала себе эту картину: Эми — студентка колледжа. Да не местного колледжа в Ширли-Фоллс, а настоящего — где-нибудь еще; представляла себе, как однажды осенним днем Эми выйдет из дому, прижимая учебники к темно-синему свитеру, и клетчатая юбка будет колыхаться над ее коленями. И ничего, что сейчас вокруг носятся неопрятного вида девахи в замызганных джинсах и футболках, под которыми болтаются ничем не стесненные груди. Исабель не сомневалась, что не перевелись еще милые девушки, просто созданные для студенческих кампусов: серьезные, умные, читающие Платона, и Шекспира, и Йейтса. Или Китса. Она села, взбила подушку и снова улеглась.

И ни разу, воображая Эми студенткой, Исабель и представить себе не могла того, что она осознавала теперь: ее дочь будет стыдиться своей матери. Что, гуляя по зеленым лужайкам и смеясь со своими новыми подругами-интеллектуалками, Эми не сможет сказать им: «Моя мама работает на фабрике». И не сможет пригласить подружек в гости на выходные или каникулы, и никогда не захочет поделиться с Исабель ничем из того, чему ее научат в колледже, потому что в ее глазах Исабель — провинциальная клуша, вкалывающая на фабрике в маленьком городке. Серость, к которой надо относиться деликатно-снисходительно, именно так обращалась с ней дочь прошлым вечером. Помучившись еще какое-то время, Исабель наконец смогла уснуть.

А на следующий день в обеденный перерыв, когда все работницы конторы пошли в столовую, Исабель шепнула Арлин Такер, что ее посылают в банк, а сама побежала на стоянку, наскоро застегивая пуговицы пальто на мартовском ветру, и поехала за мост в один из книжных магазинов Ширли-Фоллс. Исабель сделала это для себя. Сегодня утром мать наблюдала за тем, как Эми собирает учебники, и тут ее осенило, что она могла бы заняться самообразованием. В конце концов, читать-то она умеет! Можно читать систематически, как будто проходишь какой-нибудь курс. Почему бы и нет? Она вспомнила свою двоюродную тетю — розовощекую женщину, которая великолепно готовила. Как-то раз тетя призналась Исабель: «В том, чтобы быть хорошим поваром, нет никакого волшебства. Просто купи поваренную книгу. Умеешь читать — сумеешь и приготовить».

И все-таки, войдя в книжный магазин, Исабель пугливо огляделась — не дай бог наткнуться здесь на кого-то из церкви — Эмму Кларк или Барбару Роули. «О, Исабель Гудроу! И каким это ветром вас сюда занесло?» Но в магазине было пусто, за исключением двоих покупателей — один в очках в тонкой оправе, сползших на кончик носа, а другой с портфелем под мышкой. Сколько там было книг! Исабель ступала по ковровой дорожке, потрясенная изобилием на полках. Нет, разумеется, она не впервые пришла в книжный, но нигде, господи боже мой, не было такого множества книг.

Наклонив голову, она читала названия на корешках. Она и не знала, что Шекспира можно купить в мягком переплете. Вытащив одну из книжек, Исабель обрадовалась — тонкий томик выглядел таким удобным, доступным — чудесное оформление обложки и тщательно выписанное заглавие «Гамлет».

«Гамлет». Она кивнула, ступая по ковру дальше. Конечно, она слыхала о Гамлете: у него еще была мать и подружка, которая сошла с ума. Хотя, может, это и не оттуда. Наверное, она вспомнила что-то древнегреческое. У кассы Исабель охватила робость — не слишком ли она замахнулась? Но юный продавец с едва заметной светлой щетиной на подбородке невозмутимо выбил чек, и Исабель успокоилась. Вероятно, ничто в ее внешности не вызвало сомнений в том, что она из тех, кто может купить шекспировского «Гамлета». Наверное, она «из тех». Исабель улыбнулась собственной шутке, спрятала чек в бумажник и, перейдя ветреную улицу, села в машину и поехала за мост — обратно на фабрику.

И до конца рабочего дня Исабель пребывала в приподнятом настроении, ибо она собиралась стать начитанным человеком. Печатая письмо, адресованное фирме-поставщику, Исабель не переставала мечтать, как однажды скажет кому-то как бы между прочим: «Это напоминает мне сцену из „Гамлета“, в которой…» Нет, здесь на фабрике такое некому сказать (она улыбнулась Толстухе Бев, только что поднявшей голову от питьевого фонтанчика и вытиравшей ладонью губы), нет-нет, Шекспира при них бессмысленно упоминать. Но вот дочка однажды оценит это, когда они будут сидеть рядышком в каком-нибудь кафе, беседуя о шекспировских пьесах. Да и церковные дамы — эти надменные диаконовы жены, которые кичатся своими дипломами об окончании колледжа, словно дорогими духами, — и они наконец уразумеют, что Исабель совсем не такая, какой они считали ее все это время. Не заурядная мать-одиночка с фабрики, а стоическая женщина, интеллектуалка, которая цитирует Шекспира, не моргнув и глазом.

В перерыве на полдник Исабель не только приняла предложенную Арлин половинку шоколадки, но и дружелюбно кивнула Леноре Сниббенс, выпучившей глаза вслед костлявой спине Роззи Тангвей, когда та выходила из комнаты. Между Роззи и Ленорой тлела затяжная вражда. Исабель никогда не вдавалась во все подробности, но хорошо помнила: междоусобица началась с того, что Леноре как-то приснился сон, в котором трезвенница Роззи, напившись в стельку, отплясывала стриптиз посреди почтового отделения. Ленора имела неосторожность поведать свой сон в столовой, где ее рассказ сопровождался бурным весельем, и с тех пор Роззи с ней не разговаривает. И вот Исабель, которая в жизни не принимала ничью сторону во вспыхивающих то и дело склоках, теперь, с «Гамлетом» в сумочке, почувствовала себя достаточно независимой, чтобы ободряюще улыбнуться Леноре.

А Ленора, между прочим, была хорошей девушкой. Ее внешность портили лошадиные зубы и плохая кожа, но она умела подшутить над собственными недостатками. И если Леноре не хватило ума держать свои сны при себе, то и Роззи не стоило быть такой ужасной занудой. Хотя Роззи Тангвей тоже стоит посочувствовать, подумала Исабель. Она поблагодарила Арлин за шоколадку и, опершись на стол, вытерла рот салфеткой (а Роззи как раз вышла из дамской комнаты с обычным натянутым выражением лица). Потом Исабель села за стол и принялась точить карандаш, прежде чем еще раз проверить письмо к поставщикам. Да-да, бедные работницы конторы, их всех стоило пожалеть. Ведь что у них за жизнь? День-деньской только скучная работа, шуточки ниже пояса да неугасающие склоки. Действительно грустно. Исабель провела языком по внутренней стороне зубов — шоколадное послевкусие улетучилось — и легонько подула на остро отточенный кончик карандаша. Она — другая. Она — Исабель Гудроу, которая собирается стать начитанной.

У Стейси были красные глаза. Уже близился апрель, но стоял такой холод, что обе они дрожали в своих расстегнутых пальтишках. Достав из кармана пластиковую коробку из-под тампаксов, Стейси вытащила оттуда две сигареты.

— Я бросила Пола, — сказала она.

Эми помедлила, а затем спросила:

— Ты шутишь?

Новость прозвучала так буднично, Эми даже не сомневалась, что это шутка. В голове у Эми все мысли перепутались. Сегодня утром на выходе из класса мистер Робертсон окликнул ее:

— Зайдите ко мне после занятий. Я принес одну книгу — она вам понравится.

И после этих слов Эми было трудно сосредоточиться на чем-нибудь еще. Он наблюдала, как Стейси прикуривала, зажав обе сигареты припухлыми губами. Спичка погасла, Стейси выругалась уголком рта и заправила за ухо прядь волос, прежде чем чиркнуть новой.

— Нет, не шучу.

Вторая спичка горела исправно. Стейси прикурила и подождала, пока кончики сигарет не посерели.

— Я велела ему валить из моей жизни нахуй. — Она протянула сигарету Эми, а сама затянулась поглубже.

Эми не знала, что сказать. Редкостное счастье — быть девушкой самого Пола Биллоуса, и Стейси, пославшая его на три буквы, вознеслась в глазах Эми до невиданных высот и казалась восхитительной, смелой и независимой.

— А почему? — спросила она.

— Его пиздоватая мамаша обвинила меня в том, что я забеременела. — Глаза Стейси снова увлажнились, веки покраснели. — Корова долбаная.

Для Эми это был иной мир! Бойфренды, живущие в собственных квартирах, и матери этих самых бойфрендов, и еще… такие слова!

— Обвинила тебя в том, что ты беременна? Она так тебе и сказала? Прямо в глаза?

Нет, кажется, не очень вежливо курить перед лицом собеседника, она отвернулась, выдохнув струйку дыма через плечо.

— Нет, Полу. Она сказала Полу, — Стейси всхлипнула и утерла нос тыльной стороной руки, в которой была сигарета, — что я растолстела.

— Ну и ну! Вот же дрянь.

Она не могла не посмотреть на живот Стейси, и та проследила за ее взглядом. Так они вместе какое-то время изучали кусочек Стейсиной черной кофты, торчащий из-под расстегнутой куртки.

— Ты не потолстела, — сказала Эми, а сама подумала, что все-таки есть немножко.

Однако худышкой Стейси никогда не была, так что трудно судить.

— Наверное, у меня опухоль, — мрачно изрекла Стейси и посмотрела в небо сквозь переплетение ветвей, — знаешь, эти дурацкие женские опухоли.

— Тебе обязательно надо к врачу, — сказала Эми серьезно.

— В общем, Пол пришел вчера вечером, — продолжала Стейси, — а я ему и говорю: «Вали».

— А он что?

Шум мотора заставил их оглянуться и присесть на корточки. Они так и просидели, глядя друг на друга, пока машина не проехала мимо. Эми поднялась на ноги и протянула руку Стейси, чтобы помочь ей, а та сконфуженно усмехнулась, вставая:

— Видишь, как я отяжелела? — Стейси покосилась на кончик сигареты и выпустила клуб дыма.

— Ты потрясающе выглядишь.

Эми сказала сущую правду: в этой кожаной юбке, черных колготках и черных ботинках Стейси была очень хороша. Эми все бы отдала, чтобы так выглядеть, чтобы и у нее была такая кожаная мини. Ее собственная, сшитая матерью зеленая вельветовая юбка была длиннющая — почти до колен.

— Так что сказал Пол? — спросила она снова.

Стейси глубоко вздохнула и покачала головой, глаза ее почти совсем закрылись от наплыва воспоминаний.

— Хочешь знать, что он сделал? — Она снова тряхнула головой. — Ты не поверишь — он заплакал. — Стейси взглянула на Эми потерянно и задумчиво принялась тереть окурок о ствол дерева, пока тот не стал походить на отточенный карандаш. — Господи, он плакал, блин!

Она отшвырнула окурок в снег, и тот бесшумно упал, испустив последнюю струйку дыма, едва различимую на снежном фоне.

— Боже, — сказала Эми, — а ведь он любит тебя.

У Стейси из горла вырвался громкий хриплый звук, и Эми заметила, что в глазах ее стояли слезы.

— Эти идиотские боты протекают. — Стейси нагнулась, ощупывая пальцем нос ботинка.

— А у меня дырка в подкладке, — сказала Эми. Она распахнула пальто и наклонила голову, исследуя распоротый шов под мышкой, который ничего не значил для нее, просто Эми хотелось поддержать эту нотку близости в разговоре с подружкой. — Это пальто уже старое, да и мне оно все равно не нравится. Расцветка какая-то мужская. В смысле, клетка больше мужчинам подходит. — Эми говорила, лишь бы издавать звуки, чтобы Стейси не казалось, что ее разглядывают. — Я ненавижу всю эту дурацкую одежду.

Стейси все еще стояла, склонившись над ботинком, и Эми краем глаза заметила, что она вытирает нос, а через секунду Стейси выпрямилась и сказала:

— Все нормально с твоим пальто — подкладки не видно.

— Терпеть не могу носить зимнюю одежду, особенно весной, — сказала Эми.

— Ага, я тоже. — Стейси снова утерла ладонью нос.

— У нас перед домом уже крокусы проклюнулись, — сообщила Эми, беря у нее вторую сигарету.

— Прелесть, — ответила Стейси. Прикурив, она протянула спичку Эми. — Смотри волосы не сожги, нюхала когда-нибудь паленые волосы? Тошнотворная вонь. И вспыхивают в одну секунду. — Стейси задула спичку, уронила ее в снег и щелкнула пальцами. — Раз — и вся твоя копна загорится в мгновение ока.

— Класс! — сказала Эми. — А что — это мысль.

Она запахнула пальтишко поплотнее и улеглась на поваленное дерево лицом вверх.

— Эй, не вздумай! — сказала Стейси и умостилась поудобнее на бревне рядом с Эми.

Так они лежали, чувствуя сквозь пальто дрожащие плечи друг друга, и курили.

— Я не сделала домашку по испанскому, — заговорила Стейси чуть погодя, и Эми поняла, что тема Пола Биллоуса закрыта.

— Можешь списать у меня, — Эми показала Стейси кардинала, усевшегося на еловую ветку, — перед уроком.

— Да, но мисс Ланьер догадается, — Стейси равнодушно взглянула на птицу, — все будет слишком правильно для меня.

— Ну, сделай пару ошибок, — предложила Эми, и Стейси кивнула, — но вообще-то она хорошая и ничего не скажет.

Стейси кивнула снова.

Эми пробовала пускать колечки дыма, шлепая по-рыбьи губами и вытягивая кончик языка, как учила Стейси, но у нее мало что получалось — изо рта вылетали цилиндрические облачка. Она уже изнемогала в предвкушении скорой встречи с мистером Робертсоном. (Как-то раз на прошлой неделе он прошел мимо нее, чтобы закрыть окно, и легонько, еле заметно коснулся ее плеча.) Ей хотелось спросить Стейси насчет Пола, но касаться этой темы было бы невежливо. Ее так и тянуло снова взглянуть на живот Стейси, но она боялась, поэтому сосредоточилась на дымовых колечках. Интересно, Стейси думает, что беременна, или это только домыслы матери Пола? Вообще-то женщин, которые уже бывали беременными, не проведешь. Это знала даже Эми.

— Тут все дело в тренировке, — говорила Стейси, выпуская несколько превосходных дымовых колечек.

Подруги смотрели, как они плыли в воздухе, становясь более широкими и рыхлыми, а потом вовсе теряли очертания и исчезали в еловых лапах. Кардинал стрелой взлетел со своей ветки и скрылся в перелеске.

— Бедняжка мисс Ланьер, — сказала Стейси.

Эми кивнула. Девочки любили учительницу испанского. Она носила слишком короткие платья, которые ей не шли, потому что у нее были некрасивые ноги. До колен — еще ничего, но вот выше ноги расходились в стороны рогаткой. Еще она любила обтягивающие нейлоновые платья без подкладки. Эти платья прилипали к телу, демонстрируя контуры нижнего белья и колготок. Именно Стейси выдвинула идею, что мисс Ланьер влюблена в директора — рыхлого, невзрачного и уже немолодого.

— Кстати, он такой стеснительный, — сказала Стейси, — могу поспорить, он и на свидании-то ни разу не был. До сих пор живет с матерью.

Эми поняла, что колечки у нее уже не получатся, и выбросила сигарету в снег.

— У них получились бы уродливые и милые детишки, — улыбнулась Эми.

Вдруг у нее екнуло где-то в животе, она вспомнила слова мистера Робертсона: «Зайдите ко мне после занятий. Я принес одну книгу — вам понравится». В ту же минуту забылись и красные глаза Стейси, и неказистые бедра мисс Ланьер, да и весь мир померк перед тем, что ее ожидало. Теперь она жила в странном, восхитительном, своем собственном мире, вкушая удовольствие слов: «Зайдите ко мне после занятий». И как всегда, накатило убийственное волнение, от которого подкашиваются ноги. Эми уставилась на только что брошенный окурок.

— Бедняжка, — грустно начала Стейси, но тут в школе загремел звонок, и они с Эми переглянулись. — Хоть бы кто-то сказал ей, как это некрасиво, когда одежда электризуется и прилипает к телу.

Поздно вечером, укутавшись в стеганое одеяло, Исабель полулежала на кровати в желтом круге света от лампы с «Гамлетом» на коленях. Она боролась с Шекспиром. В первую очередь — физически, потому что глаза у нее слипались, она с трудом открывала их снова. Она постаралась сесть прямее, но все равно дело не двигалось дальше второй страницы. Просто поразительно, как веки захлопывались сами собой на одном и том же месте. Убедившись, что Эми крепко спит, Исабель встала, спустилась в кухню, налила себе чаю, поплотней запахнула халат, уселась за стол и принялась читать и перечитывать стихотворные строки, покачивая в такт ногой в махровом шлепанце.

Чтение давалось ей с трудом. Очень, очень сложная вещь. Она не ожидала, что будет настолько тяжело, что ей буквально приходилось подавлять панику.

Ему подвластных, в пользу короля;

Взамен чего покойный наш король

Ручался равной долей, каковая

Переходила в руки Фортинбраса,

Будь победитель он…

Вот как это понять? В кухне было тихо.

Она отпила чаю и посмотрела в окно. В щелке между белыми шторами чернел оконный проем, Исабель встала и поплотнее сдвинула занавески. Раньше она никогда не спускалась на кухню одна в такое позднее время. Она вернулась за стол, сделала еще глоток чая и взгляд ее скользнул и выхватил строчки из книги:

Каким докучным, тусклым и ненужным

Мне кажется все, что ни есть на свете!

Глядите-ка! А вот это она понимала. Исабель прижала страницу пальцем. И это ведь Гамлет сказал: «Каким докучным, тусклым и ненужным… все, что ни есть на свете!».

Господь свидетель, были времена, когда весь мир казался ей тусклым и ненужным — как же хорошо Гамлет выразил это! Ее охватил настоящий восторг оттого, что они с Гамлетом неожиданно стали как будто друзьями. Проснувшись окончательно, она прошептала начало строфы:

О, если б этот плотный сгусток мяса

Растаял, сгинул, изошел росой!

(Мгновенно ей представился ромштекс, который она забыла вытащить из морозилки в воскресенье.) Она поджала губы, глотнула чаю и перечитала снова: «О, если б этот плотный сгусток мяса / Растаял, — (Гамлет, вне всякого сомнения, был крепким и мускулистым мужчиной, она на всякий случай заглянула на обложку, где был нарисован его портрет), — сгинул, изошел росой!»

Дальше — больше. Исабель кивнула. Она и сама пережила такое — желание испариться, растаять. Не то чтобы она страстно желала стать росой, но мысль об этом была ей приятна, ведь потому-то она, собственно, и читала Шекспира. Шекспир — гений, а гений все может выразить такими словами, которые никогда бы не пришли в голову простым смертным.

Чрезвычайно воодушевленная, она поудобнее устроилась на стуле.

Иль если бы Предвечный не уставил

Запрет самоубийству! Боже! Боже!

Она несколько раз перечитала эти строчки. Поскольку «Предвечный» было написано с заглавной буквы, она догадалась, что Шекспир имеет в виду Бога. Гамлет хочет свести счеты с жизнью, но знает, что Бог запретил самоубийство.

Исабель оторвалась от книги. Разглядывая дверцу холодильника, она подумала, что Гамлет чуточку склонен к мелодраме. Конечно, он в отчаянии, и у него есть на то причины. Но и она бывала в отчаянии не раз и не два, однако она в жизни не допускала и мысли о самоубийстве. Она снова погрузилась в чтение. От выпитого чая давал о себе знать мочевой пузырь, но ей хотелось дочитать сцену. Было ясно, что Гамлет очень тяжело переживал смерть отца. Его родители любили друг друга… но уже месяц спустя мать оправилась от горя и вышла замуж за дядю Гамлета.

Исабель провела ладонью по губам. Она на собственном опыте убедилась, что в мире покоя нет. Но вот эта строчка, «Слабость — имя Твое, о женщина!»,[2] никуда не годится. И это он говорил матери! Господи. Да что Гамлет мог знать о том, каково быть матерью-одиночкой, потерявшей любимого человека? Исабель нахмурилась и откусила заусеницу с большого пальца. Честно говоря, он слишком дерзок, этот Гамлет. Тем женщинам, которые жгли свои лифчики прямо на ступеньках у главного входа в здание суда (Исабель видела это в новостях), уж точно бы не понравились его слова: «Слабость — имя Твое, о женщина». Исабель подтянула пояс халата. Она и вправду возмутилась. Мужчинам стоило бы многому научиться. Женщины совсем не слабы. Бог знает, сколько женщинам пришлось вынести за всю историю. И сама она — вовсе не слабая. Разве слабая женщина может растить ребенка одна среди промозглых новоанглийских зим, несмотря на протекающую крышу и машину, в которой давно пора заменить масло.

Исабель просто необходимо было хоть на минутку закрыть глаза, так она устала. И она действительно почувствовала невероятную слабость. Это правда, что тут скажешь. Она посидела еще немножко, в задумчивости поглаживая корешок книги, потом встала, вымыла чашку и с облегчением отправилась наконец спать.

Но не прошло и недели, как Исабель снова пришла в книжный магазин. Не то чтобы она бросила «Гамлета», недочитав, просто эта книга не для начинающих читателей. Надо подобрать себе что-то другое здесь же, в разделе «Классика». Теперь магазин уже не казался ей чужим. Кажется, даже юный продавец приветливо кивнул ей. Она долго и тщательно изучала полки, пока ее не привлекла обложка «Мадам Бовари». Исабель вгляделась в лицо темноглазой женщины с чудесной высокой прической, уложенной на французский манер. Как показалось Исабель, это лицо несло на себе печать некоего знания, потаенных женских горестей.

В последнюю неделю марта в Ширли-Фоллс случилось несколько дерзких краж подряд. Все они произошли в Остер-Пойнте во время обеденного перерыва. Из дома профессора истории исчезла коллекция старинных золотых монет. Миссис Эррин — жена дантиста — обнаружила, что из ящика бюро пропали ее драгоценности, а третья кража произошла в довольно красивом доме вниз по реке: оттуда, взломав двери черного хода, вынесли все столовое серебро, подсвечники и сахарницы. Ни свидетелей, ни улик, за исключением нескольких следов на снегу, которые дождь расквасил еще до приезда полицейских. Все, что сумела определить полиция, — следы, вероятно, принадлежали мужчине среднего роста и веса. Вообще никаких зацепок, ни одного подозрительного человека не было замечено в округе, ничто не указывало на работу профессионалов, как много лет назад, когда двое воров из Бостона обчистили пару домов и вывезли все в двух фургонах, но неделю спустя попались на третьей попытке. Нет, в этих преступлениях едва ли было что-то общее, и пока полицейские чесали в затылках да подшивали отчеты, кражи вроде бы прекратились.

Однако Эмма Кларк, возвратившись как-то вечером домой после утомительной перебранки в мастерской из-за некачественной обивки кушетки в гостиной, обнаружила, что дверь гаража приподнята, но, наслышанная о кражах серебра в окрестных домах, не стала выходить из машины, а поехала прямиком в центр и немедленно по телефону вызвала с работы Эйвери.

Из гаража пропал весь инструментарий, запасное колесо тоже исчезло, но дом на этот раз, видимо, остался нетронутым. И все же Эйвери отпросился с работы до конца дня и вызвал слесаря, чтобы поставить дополнительные запоры на все двери. «Надо бы сказать Исабель», — сказал он жене, а та только кивнула, совершенно выбитая из колеи видом грязи, которую сапожищи слесаря растащили по всему дому. Действительно, Исабель жила всего в миле от них, и ее необходимо было предупредить, что кто-то ошивается поблизости, вскрывает гаражи, крадет инструменты и запаски. Но оба они как-то закрутились в тот момент, и потому Исабель сидела в буфете за чашкой кофе, поглощенная чтением «Мадам Бовари», в счастливом неведении о том, что происходит невдалеке от Двадцать второго шоссе. И невдомек было ей, что в ту самую минуту, когда она переворачивала страницу, на другом конце города в школе звонок возвестил об окончании учебного дня и ее дочь Эми шла переполненными коридорами в туалет — прихорашиваться для мистера Робертсона.

Глава 7

Как же она волновалась! Эми стояла в одиночестве, молочно-белый свет пробивался сквозь заиндевелое окно и скользил по зеленым стенам… Эми не замечала ни битых облезлых раковин, ни капающих кранов — в такие предвечерние часы она словно замерла в безмолвном предчувствии чего-то небывалого. Возбуждение и страх все больше и больше овладевали ею по пути — будто что-то сжимало ей копчик, и от этого немели ягодицы, а руки леденели, будто их только что вынули из морозилки. Она воображала себя юной принцессой-невестой, которую вот-вот представят заморскому королю.

Волосы — именно они делали ее похожей на принцессу. Они струились по плечам длинными густыми локонами всех оттенков золотого — от желтого до светло-коричневого. А прядки, обрамлявшие лицо, были такими светлыми — почти белыми. Разглядывая в зеркале свои полуоткрытые губы, Эми подумала, что, наверное, она — красавица. Но тут у нее заныло в животе, и ей пришлось отлучиться в кабинку. А по возвращении она ужаснулась, увидев в зеркале заурядную девчонку с бледными пересохшими губами. Она покусала их чуть-чуть, потерла щеки, чтобы те порозовели, и толкнула тяжелую дверь, на которой чья-то рука вывела красными чернилами: «Моей сестре нравится, когда ей сосут левую сиську».

Коридоры опустели. Эми шла мимо беззвучных классных комнат, где пустые стулья ждали завтрашнего дня, когда на них снова кто-то сядет. Издалека долетали приглушенные звуки трубы — кто-то занимался в музыкальном классе. Спускаясь по лестнице, Эми слышала, как в спортзале репетируют чирлидерши.

И вот она в дверях его кабинета. У Эми вдруг странно замутился взгляд, и все увиденное показалось ей нечетким и мелким, как карандашный набросок (ладони так стиснули тетрадь, что оставили потные отпечатки на обложке). Но стоило мистеру Робертсону поднять на нее глаза — брови его поползли вверх, лицо засветилось — и самые тяжкие переживания тут же улетучились. Казалось, что никто и никогда не был так рад ее видеть, разве что в младенчестве, когда мама брала ее с собой на фабрику. Тогда женщины ласково склонялись над ней и кто-то вроде Толстухи Бев восклицал: «Кто это к нам пришел? Что за чудесная девочка?»

Мистер Робертсон ничего не сказал, просто смотрел на нее, залитую лучами послеполуденного солнца.

— Привет! — сказала она, легонько помахала ему рукой и чуть кивнула. По губам ее скользнула застенчивая улыбка.

— Привет! — ответил он и скопировал ее жест, тем самым выдавая свое смущение. — Входи, — сказал он, — входи, пожалуйста.

Она шла к нему через залитую солнцем комнату. Ей всегда было неуютно, когда он смотрел на нее. Словно соревнуешься с каждым, на ком может остановиться его взгляд, а вот соревноваться Эми совершенно не умела. С детства она впадала в панику, когда приходилось играть в «Музыкальный стульчик», — какое мучительное, леденящее знание, что, когда умолкнет музыка, кто-то окажется лишним. Поэтому Эми предпочла избегать соревнований. Каких только испытаний не уготовано детям: «Назови по буквам слово», бесконечные эстафеты в спортзале и прочее. Эми перестала принимать в них участие, а если и участвовала, то без особых надежд, и потому не слишком огорчалась, когда в четвертом классе перепутала буквы в слове «глетчер» или когда выбыла из игры в софтбол, из-за того что вечно мазала ракеткой по мячу. Это манкирование вошло в привычку, и в старших классах, когда наивысшей наградой стала популярность среди лучших, Эми обнаружила, что ей снова не хватает силы духа, чтобы вступить в соревнование. Она в конце концов дошла до того, что почувствовала себя невидимкой, и опасалась, что одинока по собственной вине.

Но это был мистер Робертсон, и для него она не была невидимкой. Особенно когда он вот так смотрел на нее (хотя глубоко в душе шевельнулась неуверенность в себе, стремление раствориться). Но его рука коснулась ее локтя.

— Я кое-что тебе принес, — сказал он и кивком указал на стул рядом с учительским столом.

Она села, задвинув большие ступни поглубже под стул. Он переписал для нее стихотворение Йейтса «К девушке», и она прочитала его не без смущения. До сих пор ей никогда не приходилось видеть столько слов, написанных его рукой:

«Я знаю, что так заставляет биться твое сердце».

Ей казалось, что это он сам написал ей письмо.

— Мне нравится, — сказала она, — правда, очень-очень!

Она посмотрела на него, оторвавшись от листка.

— Можно мне взять его себе?

— Конечно, это тебе.

Эми пришлось отвести взгляд — теперь она поняла, что любит его, и все изменилось.

Раньше он притягивал ее, как большой темный магнит притягивает маленький гвоздик на огромном расстоянии. Но теперь она прилепилась к нему с нежным, чуть слышным звоном, ближе некуда. Она здесь, и она любит его.

Эми положила стихотворение в тетрадку.

— Спасибо большое! — сказала она, встала и подошла к приоткрытому окну.

За окном виднелся чистый тротуар, просохший под солнцем. Было слышно, как трогается, утомленно урча, последний школьный автобус, как грузно он поворачивает со двора на улицу. А дальше были желтенькие пятнышки на южной лужайке у школы — одуванчики только-только приподнялись над землей. Воздух из окна был сладок до боли, и, снова взглянув на тротуар, которому солнце даровало сухие островки, она тут же припомнила волнение и восторг, которые чувствовала в такие дни, когда была маленькой. Это было, несомненно, сильнее страха перед «музыкальным стульчиком», это были дни, когда зима наконец кончалась и Эмины ноги в новых кроссовках так радостно и свободно топали по сухому тротуару Она отчетливо припомнила, как невесомо и упруго шагали ее ноги по просохшей дороге, и ей показалось, что снова вернулось тогдашнее ощущение счастья — оттого что можно надеть новые кроссовки, можно рвать одуванчики (очень осторожно, потому что Исабель терпеть не могла, когда у Эми на одежде оставались пятна от одуванчиков), можно снять громоздкое пальто и ходить в одном свитере, — все это и было ее детским счастьем, ее чаяниями.

— О чем ты думаешь? — спросил мистер Робертсон, и Эми отвернулась от окна.

— Не знаю, — ответила она, потому что и в самом деле не знала, как рассказать ему про сияющий, сухой тротуар, про то, как пахнет воздух. — Я так рада, что наконец пришла весна и вообще, — пожала она плечами и снова выглянула за окно, — но это так странно.

— Знаешь, есть такое выражение…

Она услышала, что он подошел к ней сзади.

— Какое? — Эми обернулась.

Он стоял так близко, что она занервничала, боясь показаться ему непривлекательной. Одно дело, когда смотришь на кого-то издали, и совсем другое — вблизи. У того разглядишь слизь в углу глаза, у этого — прыщи на подбородке. И запах вблизи отличается. От мамы, например, когда она близко подходит к Эми — поправить воротник или волосы пригладить, — пахнет каким-то затхлым кирпичом.

— Апрель — беспощадный месяц.

Мистер Робертсон сунул руки в карманы и качнулся на каблуках, позвякивая завалявшейся в карманах мелочью.

— А кто это сказал? — спросила Эми.

— Элиот.

— А кто это?

Ей показалось, что мистер Робертсон слегка рисуется перед ней. Помрачнев, она уселась на подоконник.

— Тоже поэт.

— Никогда не слышала о таком.

Она качнула ногой, задев заслонку радиатора, раздалось неожиданно громкое металлическое дребезжание. Раздосадованная, она прижала обе ноги к радиатору, чтобы звук утих.

— Апрель — беспощадный месяц, — продекламировал мистер Робертсон, — мешает воспоминанья и страсть.[3] Или как-то так — дальше я не помню.

Он медленно направился к столу. Ей хотелось сказать ему: «Вернитесь!» Соскочив с подоконника, она пошла за ним.

— Прочтите мне еще раз, — попросила она, — стих про апрель.

Глаза у него были усталые и добрые.

— Апрель — беспощадный месяц, мешает воспоминанья и страсть.

Она подняла плечи и уронила их со вздохом.

— Что? — спросил он мягко.

Солнце уже село, яркий свет погас, и только кусочек подоконника чуть-чуть желтел под лучом, но теплый весенний воздух по-прежнему струился в окно.

Эми покачала головой и пожала плечами.

— Расскажи мне, о чем ты думаешь.

— Знаете, — она обвела комнату невидящим взглядом, — этот стих про беспощадный апрель. Хороший стих. Ну, я имею в виду, он мне нравится.

— А еще?

Но то, что происходило с ней, нельзя было выразить словами. Она не думала о чем-то, это болело в ней. И боль эта была связана с одуванчиками, с урчанием школьного автобуса, с ароматом воздуха и еще с чем-то таким, названия чему она даже не знала. И с ним, конечно.

— Я рада, что встретила вас, — сказала она наконец, не глядя на него.

— Я тоже этому рад.

Она оглянулась на свои тетрадки и куртку, висящую на спинке стула.

— Можно, я отвезу тебя домой? — вдруг спросил мистер Робертсон.

— Да, наверно, — удивленно ответила Эми.

— Как ты думаешь, никто не будет против?

Она продела руки в рукава и растерянно посмотрела на него, вытаскивая волосы из-под куртки.

— Твоя мама, например, — продолжал он, — не будет возражать, если учитель математики подвезет тебя домой?

— Конечно не будет.

Но она и не собиралась спрашивать маминого разрешения.

— Тогда я только возьму куртку, — сказал мистер Робертсон, направляясь к шкафу позади учительского стола.

Они молча вышли из кабинета.

Сидя в его машине, Эми удивилась, до чего же близко они друг к другу, — автомобиль оказался меньше, чем она думала. Переключая передачу, чтобы выехать с преподавательской стоянки, он задел рукой ее ногу.

— Извини, — сказал он, мельком взглянув на нее.

Она кивнула и повернулась, чтобы посмотреть в окно. Упираясь локтем в дверную панель, она прижала большой палец к губам и сказала только:

— На перекрестке налево, а потом направо.

А дальше они ехали молча.

Когда они пересекали реку по деревянному мосту, под колесами вдруг зашумело, и так же внезапно шум стих. Плакучие вербы появились и пропали, как только машина свернула у болота на Двадцать второе шоссе. Они проехали мимо старой фермы, где только-только зацветал желтеньким куст форзиции. Мимо Ларкиндейлова луга, пестревшего желтовато-коричневыми заплатами на лохмотьях уходящей зимы. Каменная стена, ограждавшая луг, извиваясь, убегала вдаль, к темным, как армейское сукно, елям, чьи ветви все еще клонились долу, будто не в силах забыть долгие месяцы снежного гнета. Правда, немного снега еще осталось — кое-где на обочине сгрудились грязноватые комки, но лента дороги, по которой они ехали, была совсем сухой. Солнце ярким, но уже прощальным светом позолотило пыль на приборной доске.

Она подумала, что ей необходимо пользоваться духами, чтобы не пахнуть мокрым кирпичом, как мама порой.

— А тут — налево, — сказала она глухо, мистер Робертсон повернул на узенькую подъездную дорожку и затормозил возле дома; мотор несколько раз чихнул, словно в нем бултыхались мелкие камушки.

Глядя с прищуром на дом, в котором она живет, Эми пыталась вообразить, каким его видит мистер Робертсон, и ей казалось, что дом похож на ее мать — маленький и блеклый, с белыми шторками на кухонном окошке, словно извиняющимися за то, что не выполнили свое предназначение — символизировать довольство, уют, чистоту… Эми зажмурилась.

Годами она тайно мечтала о другой маме. О маме миловидной и приветливой к людям. Чтобы мама была похожа на мам из телерекламы, моющих шваброй блестящие широкие кухонные половицы, целующих вернувшихся с работы мужей. Двери домов у рекламных мам всегда гостеприимно открыты для многочисленных соседей, живущих бок о бок. Нет, не хотелось ей быть дочерью такой мамы, которая застряла тут, в домишке посреди леса.

— Я вырос в доме с белыми стенами, он был ненамного больше этого, — сказал мистер Робертсон, и Эми, пораженная, открыла глаза. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, одна рука покоилась на руле, другая касалась подбородка. — А рядом был заброшенный участок, — он кивнул, — и дети там играли в мяч.

Для Эми эти слова были словно рекламный ролик. Она представила себе его мать — миловидную женщину в фартучке, которая печет на кухне пирожные.

— Но я редко с ними играл.

Эми прижала палец к приборной доске.

— Почему?

— Я не особенно легко сходился с другими детьми. — Мистер Робертсон бросил на Эми быстрый взгляд. — Моя мать пила. Она была алкоголичкой. Я частенько уезжал на велосипеде куда глаза глядят — лишь бы подальше от дома.

Алкоголичка. Эми убрала палец с приборной доски. Его мать не пекла никаких пирожных. Запиралась, наверное, у себя в комнате наверху и пила джин из бутылки, припрятанной под кроватью. Эми не очень-то ясно представляла себе женщину-алкоголичку (алкоголичку-мать), но ее мама рассказала ей однажды, что такие женщины часто хитрят и прячут бутылки под кроватью.

— Блин, — сказала Эми, — как это плохо!

— Ну да. — Мистер Робертсон вздохнул и слегка сполз с сиденья, положив руку на колено.

Искоса, сквозь завесу своих волос она внимательно рассмотрела его руку. Это была большая, внушительная, взрослая мужская рука с двумя венами, которые выползли на поверхность, словно пара дождевых червей. Широкие, короткие и чистые ногти. Она знала о его прошлой жизни с матерью-пьяницей, которая прячет бутылку джина под кроватью. Но его рука никак не вязалась с этим прошлым. Она обожала его за эти чистые ногти, потому что, скорее всего, в детстве они у него были грязными. Эми думала, что иначе и быть не может, если мать у тебя — пьяница. Зато каким сильным он стал! Он так умен, он цитирует поэтов и философов, он помнит множество теорем, и ногти у него чистые и ухоженные.

— Расскажите мне еще, — попросила она, слегка прислонившись к дверце, чтобы быть к нему лицом.

— Еще о жизни и приключениях Томаса Робертсона?

Она кивнула.

— Я вылетел из колледжа.

Она вздрогнула почти неприязненно, словно испугалась.

— Вы?

Еще ей стало за него стыдно: как он мог влипнуть в такую историю?

— С первого курса. — Он выпятил нижнюю губу и потянул клочок рыжей бороды под ней. — Слишком много всего было у меня в голове. Потом какое-то время поработал со слаборазвитыми детьми. А позднее улетел на Западное побережье и там закончил колледж, — он вскинул брови, — причем с отличием.

Итак, он был полностью оправдан. Слаборазвитые дети… Оказывается, он еще лучше, чем она думала. Она восхищенно посмотрела на него и улыбнулась.

— Я собирался писать диплом по психологии… Какая у тебя красивая улыбка, — сказал он (она покраснела). — Но у меня был друг — блестящий математик, он и меня увлек ею.

— Так вы психологию изучали в колледже?

Он кивнул.

— В экономической области, так что кое-какие знания по математике у меня имелись.

— Мама говорит, что все психологи — сумасшедшие, — сказала она без всякой задней мысли и вспыхнула, когда он расхохотался в ответ.

Он хохотал громко, закинув голову, так что были видны темные пломбы в его коренных зубах. И снова ей показалось, что он ей разонравился, но, отсмеявшись, он сказал доверительно:

— Я скажу тебе одну вещь, Эми, твоя мама — далеко не дура.

И сразу в машине стало так уютно. Он поднял стекло, и она почувствовала, будто плывет вместе с ним в большом пузыре. И так спокойно и приятно текла их беседа, что она опомнилась, только когда взглянула на его часы — до маминого прихода оставалось всего двадцать минут. Схватившись одной рукой за книжки, а другой за ручку дверцы, она вдруг наклонилась и быстро поцеловала его в заросшую бородой щеку.

Глава 8

Двоюродного племянника Арлин Такер арестовали за торговлю марихуаной.

— Ему всего-то пятнадцать, а у него нашли травы на триста долларов. — Арлин сообщила это, как всегда, внушительно, она приподняла одну из нарисованных бровей и не опускала, наблюдая, какой эффект произвело сообщение.

— Да что ты говоришь, — отозвалась Ленора Сниббенс, — пятнадцать лет. Черт побери!

— Но три сотни, — удивилась Толстуха Бев, — где он взял-то три сотни на покупку?

Арлин кивнула, как учительница, довольная выполненным уроком.

— Он продавал эту дрянь. Приторговывал. И как оказалось, это продолжалось около года.

Исабель оторвала взгляд от книги.

— А где они живут, твои кузены?

Арлин пожирала взглядом обложку «Мадам Бовари».

— Кингсвуд, около часа отсюда.

Исабель кивнула. Казалось, что марихуана теперь повсюду. Она знала: и ее город в опасности, учитывая то, что в Ширли-Фоллс располагался колледж. Но Кингсвуд — неприметный городишко… И вот пятнадцатилетний подросток продает марихуану. Она закрыла книгу, больше не в силах сосредоточиться.

— Скажу я вам, — говорила Арлин, вынув что-то из глаза и яростно моргая, — другого такого чудесного мальчика я не встречала.

— Ни за что не поверю, — ответила Толстуха Бев. Она медленно покачала головой, освобождая бутерброд от бесконечной обертки. — Если твой пятнадцатилетний ребенок торгует наркотиками, значит, что-то здесь не так.

— Естественно, что-то не так, — откликнулась Арлин. — Я и не говорю, что все правильно, я не утверждаю, что у него нет головы на плечах. Я говорю, что никто на него бы в жизни не подумал. Внешность обманчива.

— Истинно так, — в разговор ввязалась Роззи Тангвей. — Я недавно читала о мальчишке из Техаса. Красавчик, отличник, умница, идеальный студент — просто пробы негде ставить. Однажды заявился домой после баскетбола и пырнул мать вилкой в бок.

Ленора Сниббенс посмотрела на нее искоса.

— Вилкой? — сухо спросила она. Роззи проигнорировала ремарку, но Толстуха Бев на другом конце стола расхохоталась.

— Помилуй, Роззи, что уж такого страшного можно сделать вилкой?

Роззи казалась оскорбленной.

— Насколько я помню, ее еле спасли.

Ленора отвернулась и пробормотала тихонько:

— Ну да, в Техасе особо опасные вилки.

— Так оно и есть, — подхватила Толстуха Бев, смачно вгрызаясь в бутерброд.

Кусок капусты в майонезе соскользнул на ее огромную грудь. Она подхватила его и съела, потом, нахмурившись, яростно потерла блузу салфеткой.

Исабель поморщилась, у нее на языке уже вертелась фраза: «Бев, лучше бы горячей водой…», но Арлин опередила ее и сказала, что она понимает Роззи: невозможно предсказать, когда человек слетит с катушек.

— Вот поэтому так страшно жить в этом мире, — сказала она, обращаясь почему-то именно к Исабель.

— Да, точно, — кивнула Исабель.

Она заметила осторожный взгляд Арлин, брошенный на «Мадам Бовари», и она знала, что из-за этой книжки она может прослыть зазнайкой. Но ей не хотелось, чтобы о ней так думали на работе. Она хотела быть на равных со всеми, избегала всяких неприятностей и поэтому сказала, обращаясь к Арлин:

— Да, страшно жить в этом мире.

И она искренне верила в сказанное. Но Исабель также была уверена: ничто не происходит случайно. Она не верила, что мать малолетнего наркоторговца из Кингсвуда никогда не предупреждала его о незаконности распространения наркотиков. И в случае идеального мальчика из Техаса наверняка было что-то еще, о чем Роззи не знала. «Идеальный студент», например. Что это значит? Может, только то, что он аккуратно выполнял домашние задания. Исабель ходила в школу с такой же идеальной ученицей, ее имя было Абби Маттисон, и она до ночи переписывала домашние задания по нескольку раз, пока почерк и поля на страницах не достигали совершенства. Все у нее должно было быть безукоризненным: прическа, одежда, улыбка. Потом она вышла замуж и обзавелась сыночком, а однажды ее муж вернулся домой и увидел, что она в чем мать родила развешивает белье на лужайке за домом и поет. Ее свезли к Августе на время, но потом выяснилось (двоюродная сестра Исабель, Синди Ра, черкнула в новогодней открытке), что Абби забывала принимать лекарства, и время от времени все повторялось.

Так или иначе, Исабель навсегда запомнила, как Абби корпела над домашними заданиями. Все равно, даже тогда это казалось чуть-чуть безумным.

— Я не уверена, что этим кого-то удивишь в наше время. — Исабель повернулась к Арлин, подумав, что зашла слишком далеко, читая «Мадам Бовари» всю неделю, и пора бы проявить дружелюбие.

Арлин поджала губы и подняла брови, демонстративно игнорируя слова Исабель, и та решила было поделиться историей Абби Маттисон, дабы утвердить свою точку зрения, но благоразумие остановило ее. Ведь где бы Абби ни была теперь: в сумасшедшем доме, в лечебнице для наркоманов или дома, уже здоровой, — было бы нечестно сплетничать на ее счет ради того, чтобы сама Исабель чувствовала себя уютно в кругу коллег.

— Согласна, — сказала Толстуха Бев, — внимательные родители всегда узнают, курит ли марихуану их ребенок. По характерному запаху. И глаза у них краснеют, и едят они как лошади.

Исабель, которая знала наверняка, что Эми никогда не закурит марихуану, все-таки было приятно осознавать, что у ее-то дочки нет «характерного запаха», что глаза у нее не красные и она не ест как лошадь.

— Когда бы мои девочки ни шли на вечеринку, — продолжала Бев, — мы с Биллом всегда ждали их возвращения. Однажды ночью Роксана вернулась от друзей и первым делом побежала в уборную и там писала в три ручья.

Исабель попыталась изобразить вежливую улыбку.

— Я велела ей дыхнуть, и этого было достаточно. Мы целый месяц не пускали ее на вечеринки.

Ленора Сниббенс встала и подошла к автомату.

— Думаю, что ты права, Бев, — сказала она, нажав кнопку с изображением шоколадки, — да и все вы правы.

— Что посеешь, то пожнешь, — заметила Исабель, — я всегда в этом была уверена.

— Возможно, — чуть кивнула Бев, наблюдая, как Ленора разворачивает шоколадку.

— Все не так просто, — объявила Арлин. — Моя двоюродная сестра ничего не знала про сына. Его глаза никогда не краснели, и от него никогда ничем необычным не пахло. Он никогда не курил эту дрянь.

— Да курил он, это же очевидно. — Толстуха Бев побарабанила розовым маникюром по столу. — В этом шоколаде шестьдесят процентов парафина, я где-то читала.

— Нет, — сказала Арлин, — он только продавал наркоту, но никогда не курил. Просто продавал.

— Безумие, — сказала Роззи, — безумие, безумие.

— И что с ним дальше-то было? — не отставала Ленора. — В таких случаях детей сажают в тюрьму?

— Ему дали испытательный срок на три года. Чтоб комар носа не подточил все это время.

Арлин взглянула на часы и стала собирать остатки еды, надавливая на крышку пластмассового контейнера, на дне которого были видны беловатые потеки соуса.

— И воспитательные меры. Судья потребовал, чтобы он раз в неделю беседовал с пастором.

Исабель взглянула на обложку книги, где черноглазая мадам Бовари ответила ей бесстрастным взором. Ей страшно хотелось узнать, будет ли жадная Эмма отвергнута любовником (как надеялась Исабель).

— А потом священник позвонил родителям и рассказал, что говорит их дитя. Что он одинок в школе. Что мать на него орет. — Арлин пожала плечами.

— И вся эта болтовня означает, что он опять может свободно продавать наркотики, — заметила Роззи.

Ленора нахмурилась:

— Это неправильно, — и рассеянно подвинула шоколадку к Толстухе Бев.

— Конечно неправильно — откликнулась Арлин. — Как насчет минимальной ответственности? Мать наорала — не значит, что ты можешь шастать по улицам и продавать марихуану. Какая мать не орет на своих детей?

— Ну, — сказала Исабель, отвлекаясь от книги и обдумав мысль Арлин, — вряд ли это из-за того, что мать орет на него, хотя именно такое удобно говорить священнику. Но ведь этим все не исчерпывается. Дети учатся жить, не правда ли? Что-то в процессе воспитания убедило его в том, что кривая дорожка вполне пряма. Я имею в виду продажу наркотиков.

Арлин перестала рыться в сумке и покосилась на Исабель:

— Ты хочешь сказать, мадам Повари, что моя сестра учила сына продавать наркотики?

— Господи, нет, ни в коем случае. — Исабель залилась краской. — Я говорю, что наши моральные ценности стремительно исчезают. И что, ну, когда дети видят, как родители крутят с налогами и тому подобное…

— Моя сестра не крутит с налогами.

— Конечно нет. — Пот выступил над губой Исабель, но в это время зазвонил звонок к окончанию перерыва.

Ленора Сниббенс встала и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

— А разве правильно, что пастор выдает все, что ему говорит ребенок? Разве такие беседы не должны оставаться между ними? Вот потому-то я вечно нервничаю, когда решаюсь пойти на исповедь. Бев, я думаю, ты права, в ней не так-то много шоколада. — Она показала на шоколадку, проходя мимо.

— Я ни в коем случае не хотела обидеть твою двоюродную сестру, — тихо сказала Исабель.

— Ой, Исабель, не бери в голову. — Арлин устало махнула рукой и вышла из комнаты.

Исабель, все еще немного на взводе оттого, что вдруг очутилась на грани ссоры, сказала Бев:

— Я просто уверена: что посеешь, то и пожнешь. Я так и сказала.

— Да, конечно. Я согласна.

— Когда вернешься домой, — сказала Исабель, — попробуй застирать пятно в горячей воде.

Рано утром выпал снег. Внезапная апрельская метель укрыла все двухдюймовым покрывалом безупречно белого снега: автомобили, тротуары, деревья, ступеньки — все казалось округлым, белым и лишенным краев. И небо стало совсем синим, и солнце засветило так ярко, что, когда Стейси и Эми вышли из школы в обеденное время, его свет ослепил их, и они обе щурились, вжимая головы в воротники, заслоняя руками глаза, парируя порывы ветра.

Снег быстро таял, дорожки в лесу раскисали, становясь непроходимыми. Обе девочки сегодня не надели сапог и осторожно ступали среди топкого снега пополам с грязью, а над ними вода стекала с таким постоянством, что, если бы не ослепляющее солнце, впору было подумать, что идет дождь.

— Мой папаша с кем-то спит, — сказала Стейси, когда они добрались до места. Она засунула шоколадную пастилку в рот и стала ее жевать, энергично работая челюстью. — Черт, — добавила она, поглядев вниз, — ноги вдрызг мокрые.

Мало того, они были еще и грязные, черные комки налипли на туфли.

— Дай им сперва высохнуть, а потом почистишь, — сказала Эми, но она забеспокоилась. На ней самой были замшевые туфли, и Исабель часто напоминала, сколько они стоят.

— Ага, — сказала Стейси, доставая сигареты, — знаешь, мне это до лампочки.

Эми посмотрела на тающий снег, стекающий по темнеющей коре, и спросила, обернувшись к Стейси:

— Откуда ты узнала об отце?

— О, — сказала Стейси, как будто впервые об этом услышала, — я могу ошибаться. Я чувствую. И мне это снилось. Именно так. — Она прикурила обе сигареты и протянула одну Эми. — Я забыла, но мне это снилось.

Она пожевала губу, глядя на сигарету. Эми глубоко вздохнула.

— Странно.

— Я была то ли в воде, то ли еще где, а отец стоял на берегу с какой-то женщиной, вроде… — Стейси затянулась. — Кто его знает. — Она вздрогнула. — Да пошел он!

— Вот эти ужасно вкусные. — Эми показала сигаретой на полупустую коробку шоколадных пастилок, балансирующую на краю бревна; мама Стейси купила конфеты близнецам на день рождения, но Стейси стибрила их и принесла в школу.

— Угощайся. — Стейси махнула рукой. — Знаешь, моему отцу платят уйму денег, чтобы он растолковывал сны, но всякий раз, когда мне снится сон, его это не касается.

— Но об этом ты ему не рассказала?

— Нет, но боже, вот это мысль! Дождусь ужина и скажу: «Папа, мне приснился сон, что ты трюхал какую-то женщину, и это была не мама. Не мог бы ты сказать мне, что это значит?»

Эми взяла еще одну пастилку. Она была расстроена, сон Стейси ее мало интересовал. На самом деле ее беспокоило мучительное и стыдное воспоминание о том, как она поцеловала мистера Робертсона в щеку. Какая дурость! Он ведь женат, у него обручальное кольцо, так что, наверное, дома он все рассказал жене и они похихикали. А жена ему: «Это нормально, когда девочки влюбляются в своего учителя». В животе у Эми потяжелело от конфет. Она не считала нормальным свое чувство к мистеру Робертсону. Проглотив остаток пастилки, Эми подумала, что он улыбнулся ей сегодня утром во время урока только потому, что был сам смущен ее дурацким поступком.

Капля воды упала с ветки на голову Эми и поползла вниз по лбу. Она стерла ее рукавом пальто.

— В какой колледж ты хотела бы пойти? — спросила она Стейси.

Мистер Робертсон говорил Эми, что надо выбрать колледж получше, когда они сидели в его машине рядом с ее домом.

— Ни в какой. Я слишком тупая. Поеду в Нью-Йорк и стану певицей. — Стейси уставилась на пастилку и выбрала ту, на которой было побольше шоколада. — Проблема приемных детей, — объяснила она, держа сигарету в одной руке и шоколадную пастилку в другой, — в том, что родители могут попасться умные, и они надеются, что ты тоже будешь умной, а ты оказываешься дурындой. Конечно, это разочаровывает их. Они не могут в этом признаться, но все еще надеются, что ты будешь благодарна им за то, что они вообще тебя взяли. И вправду, ты должна быть чертовски благодарна, что они не оставили тебя в канаве.

— Ты же не осталась бы в канаве? — Такой поворот заинтересовал Эми.

— Конечно нет. — Стейси откусывала шоколад маленькими кусочками. — В том-то все и дело. Я была только в стерильной больнице, когда родилась, а потом родители пришли, удочерили меня и привезли домой, но я должна вести себя, как если бы они спасли мою чертову жизнь.

Эми курила сигарету и раздумывала над этим.

— Не они, так кто-нибудь еще удочерил бы тебя, — заметила она в конце концов. — Стопудово, многие захотели бы, ты же была очаровательным ребенком.

Стейси выбросила недоеденную пастилку в кусты, уронила сигарету на землю и долго смотрела на нее, как будто спала с открытыми глазами.

— Розы красные, — наконец сказала она, — фиалки голубые, я — шизофреник, и я тоже.[4] — Она смотрела поверх Эми. — Мой папа думает, это смешно, просто до поросячьего визга.

Глава 9

Пришла весна. Кусты форзиции расцвели золотыми цветами на дорожках и вдоль каменных стен, за ними раскрылись нарциссы и гиацинты. Нарциссы изгибались на стеблях, постукивая по стенам, когда поднимался легкий ветерок. Небо день за днем все больше голубело, солнце нагревало каменные стены домов. Окутанные нежной зеленью березы у берегов реки выглядели робкими и тощими, как школьницы. Блики плясали на воде, и теплый ветер дул над рекой. Люди завтракали на берегу, на скамейках в парке, еле удерживая бумажные пакеты с жареной картошкой, которые так и норовил унести ветер.

Вечера становились длиннее, окна на кухнях под вечер оставались открытыми, и было слышно, как поют на болоте квакши.

Исабель вышла подмести ступеньки у входа в дом и вдруг почувствовала, что ее ожидает нечто новое в жизни. Предчувствие было так сильно, что Исабель растерялась. Она решила, что такое чувство возникает при откровении. Бог стоял на ступеньках, в последнем блике солнечного луча на клумбе тюльпанов, в хриплом клекоте из болот, в ароматном сыром воздухе, наполненном запахом тонких корней печеночника и лапчатки. Она вернулась в дом, заперла филенчатую дверь, ее не покидала уверенность, что ее жизнь, благодаря Его любви, наконец подошла к чему-то огромному и новому.

И Эми, слава богу (нет, действительно, слава Ему), стала более разговорчивой, чем раньше, ей стало нравиться в школе. Она вступила в Английский клуб и Школьный совет и часто оставалась на собрания после уроков. И тогда она честно звонила Исабель на работу. Иногда Эми поясняла, что остается подтянуть других по испанскому языку. Мисс Ланьер, учительница испанского, сама попросила ее об этом. Стейси Берроуз, например («И она — хорошая девочка. Мы даже подружились», — сказала Эми), не понимала правил спряжения и оставалась после школы, чтобы Эми ей объяснила. Правда, Эми умолчала о том, что в основном они сплетничали о мисс Ланьер и директоре школы Кексе.

— Мы думаем, они влюбились друг в друга, — уточнила Эми, бухнув кусок масла величиной с грецкий орех в тарелку с печеной картошкой. — Кекс зашел недавно в класс, а мисс Ланьер покраснела, и он тоже.

Ничего необычного — две девочки сплетничают о романтических отношениях учителей. И Исабель радовалась, ее уже не беспокоило, что Эми в школе одиноко. Так что можно было расслабиться и наслаждаться прелестным весенним вечером, слушая щебет своей подросшей счастливой девочки.

— А он порядочный человек? Ваш директор? — спросила Исабель. — Ты почти ничего о нем не рассказывала.

— О, он замечательный, — ответила Эми, вдавливая вилкой масло в картофелину. — Он не очень строгий и никогда не орет. — Эми засунула в рот кусок картошки, способный убить слона. — Правда, он три дня не пускал Алана Стюарта в школу за то, что тот разгромил мужской туалет.

— Ну, слава богу, я так и думала, — отозвалась Исабель. — И прошу тебя, не разговаривай с набитым ртом.

Эми подняла палец в знак извинения и энергично глотнула, так что сухожилия на шее напряглись.

— Стейси думает, что мистер Мандель — это фамилия Кекса — все еще живет с мамой и что он слишком стеснителен, чтобы пригласить мисс Ланьер на свидание.

— Мандель, случайно, не еврей? И сколько ему лет?

Эми пожала плечами.

— Сорок, наверное, почему ты решила, что еврей?

Она склонилась над тарелкой, но подняла глаза на мать.

— По фамилии. У него нос длинный? Во имя всех святых, золотко, сядь прямо.

— Ну да, вроде длинный.

Исабель кивнула.

— У них у всех такие, и плоскостопие тоже. И наверно, Стейси права, и он живет с мамой. Еврейские мамочки с трудом отпускают от себя своих детей. Особенно сыновей.

Эми рыгнула, но выпучила глаза в качестве извинения.

— Ой, извини, извини, извини, — сказала она, но Исабель не обратила внимания на этот промах, наслаждаясь общением с дочкой.

— А как выглядит мисс Ланьер?

— Обычно, но она очень добрая.

Эми не упомянула, что мисс носит короткие юбки, но сообщила, что у мисс явные проблемы со статическим электричеством.

— Бедняжка, — сказала Исабель, посыпая куриную ножку приправами и солью, — наверно, у нее нет зеркала во весь рост или она не замечает. Каждая порядочная женщина должна иметь в доме зеркало во весь рост.

И они обе кивнули. Ветер, проникший в кухню сквозь кухонное окно над мойкой, принес с собой сырой запах земли, который смешался с запахом приправ.

— Видишь ли, — сказала Исабель, направив кончик вилки в сторону Эми и осторожно проткнув ею воздух несколько раз, — Ланьер… Я думаю, она француженка, значит, католичка, и значит, маме мистера Манделя это не понравится.

— Почему?

— Ох, солнышко… — Исабель снова принялась за еду.

— Ты бы огорчилась, если бы я вышла замуж не за протестанта? — спросила Эми. Вопрос был риторический, из вежливости.

— Конечно нет, — ответила Исабель, но при этом она почувствовала, как все в ней напряглось. — Ты сможешь выйти, за кого сама решишь.

— Например, за еврея? — спросила Эми, размазывая масло по картофельной кожуре.

— Это было бы хорошо, — вздохнула Исабель облегченно. — Они очень умные. Они думают. Головой. У них на первом месте образование.

— А что, если я выйду за католика?

Исабель разрезала кусочек курицы на две части.

— Это не мое дело.

— Нет, вряд ли я выйду за католика, — сказала Эми миролюбиво. — Я думаю, что глупо становиться на колени. Я бы чувствовала себя глупо, становясь на колени в церкви.

— Ладно, — сказала Исабель, — тут я с тобой согласна. Но мы должны уважать людей, на нас не похожих.

Так и текла милая болтовня матери и дочки. Исабель чувствовала, что заслужила это, — столько труда, чтобы одной воспитать дочку, и глянь: они уже стали на ноги…

— Послушай, — она вдруг вспомнила, убирая посуду, что должна задать еще один вопрос, — этот учитель математики, который заменил мисс Дейбл. Как его имя?

— Робертсон. — Эми скорчилась, как будто что-то уронила на пол. — А что? — спросила она и, не поднимая головы, заправила за ухо прядку волос, упавшую ей на лицо.

— Его жена бросила. — Исабель тщательно вытирала стол, достав мочалку из мойки.

— Да? — Эми встала, стараясь не показать матери лицо. — Я думала, что горошина закатилась под стол, но вроде нет. — (Мама на нее не смотрела, направляясь к мойке.) — Откуда ты знаешь?

— Бекки Такер училась с ней в колледже. Лапочка, если ты думаешь, что горох рассыпался, то поищи, мне мыши в доме не нужны.

— Она училась с миссис Робертсон?

— Если верить Арлин. На, поставь это в холодильник, раз не можешь найти горошину. — Исабель протянула ей остатки курицы, тщательно завернутые в алюминиевую фольгу.

Эми подождала, пока мать открыла холодильник, и спросила:

— Почему она ушла?

— Да не знаю. Наверно, у нее выросло самосознание.

Эми подвигала банки с майонезом, огурцами и кетчупом, отставила коробку яиц.

— Что у нее выросло?

— Эми, закрой дверцу, ради бога. Положи туда курицу и закрой дверцу. — Исабель наполняла мойку горячей водой, завязывая фартук.

Эми закрыла дверцу холодильника.

— Что значит «самосознание»?

— Я не знаю, что случилось на самом деле. Ну, знаешь, как теперь эти женщины собираются вместе в группы.

— Что за женщины?

Эми села за стол и открыла учебник по биологии. Ей еще надо было сделать домашнее задание.

— Насколько я понимаю, — ответила Исабель, яростно оттирая тарелку, — это женщины, которые садятся в кружок, жалуются на мужей и убеждают друг друга, что им следует развестись.

— И миссис Робертсон была в такой группе?

— Ну, Эми, я не знаю. Я только со слов Арлин знаю, что она вернулась к родителям.

— Но почему?

— Господи, Эми, я действительно понятия не имею.

Исабель прополоскала тарелки и вытерла их до блеска. Эми больше ничего не спрашивала.

— Так или иначе, — Исабель вздохнула и вытерла руки полотенцем, — бедняга он. Когда жена уходит…

(Потом она вспомнит, как стояла на кухне и как сказала: «бедняга».)

— А может, ему все равно, — сказала Эми, листая учебник биологии. — Может, она ему опротивела?

— Кто знает, — сказала Исабель равнодушно, — такое уж время. Но мне кажется, что опротиветь друг другу — не слишком убедительная причина для развода.

Она пошла в столовую и достала корзинку для шитья, чтобы заштопать одну из своих юбок. Ее раздражало, что люди так безответственно относятся к браку.

— Если люди остаются ответственными и добрыми, они не проникаются отвращением друг к другу, — сказала она, ни к кому не обращаясь, и отмеряя длину нитки.

Эми за столом уставилась в учебник. Она до сих пор не справилась с домашними заданиями. Только вчера Эми получила плохую оценку на контрольной по биологии и вдобавок замечание от учителя: «Отвлекается во время урока».

Исабель настолько погрузилась в мир «Мадам Бовари», что уже и сама была не рада, что решила прочесть книгу. Когда сотрудницы стали называть ее «мадам Повари» («А вот и мадам Повари», — говорил кто-нибудь, когда она входила в столовую на работе), то она расстраивалась не столько из-за прозвища, сколько из-за того, что не могла больше читать книгу на работе, откладывая удовольствие до возвращения домой. Но она всегда носила книгу в сумочке, и однажды, когда тучи разошлись и потеплело, она незаметно ускользнула в перерыве с работы и, сидя в машине, грызла ногти до тех пор, пока пальцы не закровили, и бедная Эмма Бовари наконец умерла ужасной смертью.

Исабель прослезилась. Она поискала салфетку в бардачке, чтоб промокнуть глаза, думая о том, что Эмма Бовари сделала со своей жизнью. Она даже сказала вслух: «Какой ужас!» — и высморкалась. Как же хорошо, что ей не пришлось страдать, как Эмме. Это утешало. Исабель глубоко вздохнула и посмотрела сквозь ветровое стекло на парковку, где гравий блестел на солнце. Было и легко, и скучновато сидеть здесь — в машине на парковке возле обувной фабрики Ширли-Фоллс в двадцатом веке, когда ее мысли, словно губка, были пропитаны ужасными событиями, случившимися во французской деревне сто лет назад. Она представила комнатушку, пчел у окна, последний крик отравившейся Эммы. Кошмар, кошмар, какой кошмар! Ей было жалко Эмму. Глаза снова наполнились слезами.

И все-таки. Все-таки (Исабель бросила прощальный взгляд на Эмму Бовари и положила ее в бардачок) она чересчур отождествила ее с собою. Слишком, слишком сильно. Шарль был совершенно идеальным мужем. Если бы Эмма любила его, она бы поняла, что из него со временем получился бы сильный и умный человек. Исабель искренне верила в это. И кстати, Исабель не могла избавиться от чувства, что сама вполне была бы счастлива с мужем, подобным Шарлю, так что ей трудно было поставить себя на место Эммы.

Но все это было сложно. Потому что в глубине души она понимала причину неизбывной тоски Эммы Бовари. Никто в Ширли-Фоллс не поверил бы, что Исабель способна на такое, но она еще помнила, как изматывает плотская любовь, и эти воспоминания кружились в ней сейчас, как живые. Это порочно, как все порочно в этом мире, но ее сердце выскакивало из груди. Ей показалось, что в машине она задохнется.

Чтобы успокоиться, пришлось пройтись вокруг парковки, поглядывая на двух ястребов, парящих высоко в голубом небе, а потом вдоль реки с пенящейся, мутной водой, низвергающейся с мельничного колеса на гранитные камни. Эмма Бовари — эгоистка, говорила себе Исабель, холодная эгоистка, не способная любить, и доказательством тому было не столько равнодушие к мужу, сколько пренебрежение к собственному ребенку. Нет, Эмма Бовари была куда более порочна, чем Исабель Гудроу, и ей просто некого было винить в своей страшной смерти, кроме себя самой.

Исабель потянула тяжелую дверь черного хода на фабрику, ее окружили запахи кожи и клея, громкий лязг из машинного отделения, жужжание лифта, возносящего ее в тихий коридор перед конторой. Она зашла в туалет подкрасить губы и причесаться, подумывая при этом, что какое-то время не будет читать, что жизнь и без того тяжела, чтобы забивать себе голову чужими печалями.

«Зайдешь ко мне после обеда?» — шептал Эми мистер Робертсон, когда она выходила из класса или встретив ее в коридоре, и тогда Эми шла к нему в кабинет, и они разговаривали, стоя у окна или сидя на партах.

«Ты позволишь отвезти тебя домой?» — спрашивал он, так что это стало паролем, они вместе шли к машине и ехали по Двадцать второму шоссе, а потом сидели в машине у ее дома.

Она не собиралась целовать его снова, но уже на следующий раз, когда она выходила из машины, он спросил ее, как будто испытывая:

— Сегодня без поцелуев?

И наклонился, подставляя щеку, так что и это стало ритуалом. Она нежно касалась губами его небритой щеки. Однажды он повернул голову и поцеловал ее в губы.

— Хорошего тебе вечера, — сказал он и чуть заметно кивнул.

В этот вечер она опять не делала уроки и вообще ничего не делала, слоняясь бесцельно по дому и вспоминая, как он решительно поцеловал ее в губы. Исабель потрогала ей лоб, не горячий ли.

— Все в порядке, — сказала Эми, — правда же.

Но лгать матери было нелегко. Сидя на краешке дивана, Эми перебирала волосы, свесив их на лицо, будто проверяла, не посечены ли кончики, и говорила:

— Завтра я, скорее всего, снова задержусь в школе.

— Английский клуб?

— Математика.

(Никакого клуба вообще не существовало, это она придумала по наитию однажды.)

— Ну, подтянуться по математике. Хотя не совсем подтянуться. У нас есть несколько учеников, хорошо успевающих по математике, а мы начали уже тригонометрию. Практически материал колледжа. Учитель сказал, что позанимается с нами после уроков.

— Правда? — сказала Исабель, совсем сбитая с толку. — Это замечательно и интересно, наверно.

— Почему интересно? — Эми продолжала коситься на волосы, все еще закрывавшие ее лицо. Зрачки почти сошлись у переносицы.

Эми не так уж легко давалась математика. Когда она встречалась с мистером Робертсоном после школы, они никогда не обсуждали математику.

— Мне больше нравится английский, — сказала она, встряхивая волосами, снова задумавшись о жене мистера Робертсона и почему она его бросила. Наверно, он сам попросил ее уйти.

— А я дочитала книгу, — сказала Исабель, — «Мадам Бовари», одного французского писателя, — она побоялась, что неправильно произнесет его имя, — замечательная книга, классика.

— Так вот, — сказала Эми, — если я задержусь, то позвоню, чтобы ты не звонила и не беспокоилась, не застав меня дома.

— Да, — сказала Исабель, — пожалуйста, а то я с ума буду сходить.

Мистер Робертсон тем временем, казалось, ничуть не изменился — с женой или без. Он все так же подвозил Эми домой. Они сидели в его машине. Клумба тюльпанов у дома отсвечивала желтым и красным. Теперь он целовал ее в губы каждый день, не стесняясь, но кратким поцелуем. Однажды теплым майским днем он сказал:

— Ну, дорогая, тебе пора.

Однако Эми заметила, что в глазах его промелькнуло что-то необычное, и он медленно наклонился к ней, глядя на ее губы.

Глава 10

Доктор Джеральд Берроуз крутил пуговицу на пиджаке и не сводил глаз со своего пациента — человека чуть младше его самого, который подробно излагал воспоминания детства о совместной рыбалке с отцом-самодуром и при этом медленно рвал салфетку. Когда больной на секунду взглянул в окно, доктор Берроуз украдкой посмотрел на часы — маленькие, серые, скромные часики на столе чуть левее кресла пациента.

Доктор Берроуз гордился тем, что предельно внимательно обходится с пациентами, обычно с трудом концентрирующимися на рассказах об этих горестных рыбалках тридцатилетней давности. Сам же он был вполне уверен в собственной адекватности, несмотря на характер этой работы и временные неудачи, с нею связанные. Доктор Берроуз, как никто, был уверен, что в наше время всякое усилие в этой области бесполезно. Так или иначе, здоровых людей практически нет.

Болезни тех, кто обращался к нему, возникали в таком юном, в таком нежном возрасте, что ко времени, когда они появлялись в кабинете, их легкие страдания превращались в ошеломительное сочетание оборотов речи, отклонений в поведении и изобретательной изворотливости. Нет, лучше им не становилось. Они приходили, потому что чувствовали себя одинокими и потому что их боль действительно обескураживала их. «В лучшем случае, — думал он, все еще крутя пуговицу на пиджаке, — можно спасти от осуждения, помочь собраться, успокоиться».

Вот только себе самому он не мог помочь. За непреклонным выражением лица сейчас крылась неотвязная, ноющая мысль о дочери. Стейси ненавидела его. Ненависть сквозила в ее спокойных насмешливых взглядах, в каждом высокомерном движении, и он замечал это каждое утро за завтраком. Было страшно встречать ее быстрый, наглый взгляд, когда она выходила из кухни, он видел или думал, что видел, бессердечное выражение всезнания.

Непонятно, откуда взялась эта желчность. Но это означало (или должно было означать, не так ли?), что она выросла, не испытывая той благодарности, какую должна бы испытывать. Он ведь потому и настаивал на удочерении новорожденного младенца, а не ребенка постарше, чтобы не иметь дело с мрачным отпечатком испорченности. Как будто он мог вырастить это вопящее, краснолицее дитя без пороков! Она была злюкой с самого начала. От роду неделя, она сердито косилась на них между вскриками, а в минуты затишья не сводила с них гневного взгляда. Как они узнали позже, ей было трудно родиться на свет: она застряла в родовых путях с пуповиной, обмотанной вокруг шеи. Не с этим ли смутным знанием, обретенным при травме, она боролась, став девушкой?

Он не верил в это. Если бы кто-то из его пациентов попытался объяснить злость дочери как результат трудных родов, он бы не поверил. Он бы поинтересовался, что происходит в доме, что происходит в повседневной жизни семьи.

Доктор Берроуз поерзал в кресле. Он не собирался делать вид, что все безмятежно в их повседневной жизни, но два других его ребенка, близнецы, были здоровыми малышами, они носились по всему дому и всегда ему радовались. («Как это объяснить?» — спросил он воинственно, ни к кому конкретно не обращаясь.) Доктор взглянул на человека перед собой и слегка кивнул, чтобы скрыть невнимание. Пациент закончил свою историю и смотрел на доктора Берроуза просительно и горестно.

— Ладно, — сказал доктор Берроуз, — необходимо обдумать то, что вы рассказали. Мы продолжим в следующий раз.

Лицо человека, жаждущего одобряющей улыбки, еще долго стояло перед глазами доктора Берроуза, после того как тот ушел, закрыв за собой дверь. Доктора беспокоило, что и он сам тоже жалобно требует многого.

Настроение Исабель менялось с пугающей скоростью.

Она уже начала думать, что так было всегда, но она этого не замечала.

Нет, слава богу, подобное трудно не заметить: по дороге в универсам чувства собраны и уютны, словно ладно подогнанная одежда, а потом, когда подъезжаешь к дому, с чувствами покончено, потому что, пока ты идешь от машины, запах пакета с продуктами уже смешался с запахом весны и что-то смутное заскребло на душе. Честно говоря, это выматывало. Потому что минуты, когда появлялась надежда, что Бог рядом, когда что-то вспыхивало в душе и казалось, что она переполнена, сменялись вспышками гнева.

Например, один только вид корзины с грязным бельем Эми мог вызвать ярость у Исабель, ибо ей казалось, что это уж слишком. Исабель сама не понимала почему, ведь все эти годы ей было очень непросто растить дочь. Отчего же теперь ей кажется, что она теряет равновесие, идя по канату материнских обязанностей?

Тревоги, сплошные тревоги. Именно о них она говорила Эйвери Кларку однажды утром, сидя напротив него с пластиковым стаканом кофе, слегка подавшись вперед:

— Ребенок — это всегда волнения и тревоги, тревоги и волнения.

Но она сказала это, слегка утрируя, словно иронизируя над собой. Она улыбнулась, а уголки рта при этом опустились вниз.

— Да, разумеется, — сказал Эйвери с усмешкой.

Он откинулся на спинку вертящегося стула и начал бессвязный рассказ том, как его сын однажды вышел покататься на лодке с другом и до темноты не вернулся. Эйвери повествовал так долго (включая перерыв на кратковременный телефонный разговор), что Исабель начала задаваться вопросом, что делать со своим лицом; выражение вежливого ожидания уже вызвало нервный тик, но Эйвери в конце концов достиг финала:

— И когда он наконец появился в дверях, я не знал, то ли убить его, то ли обнять. — Эйвери рассмеялся и покачал головой. — Боже мой, как же я переживал!

— Конечно, — воскликнула Исабель, — разве с этим что-то сравнится?

Но Эйвери не слушал. Он опять засмеялся и покачал головой.

— Господи, — повторил он, — как я переживал!

Эми не могла думать ни о чем, кроме раскрытых губ мистера Робертсона: о его скользком, теплом языке, толкающем ее язык, о том, как сдавленный стон поднялся у него из горла, когда он сжал ее затылок рукой, и как щелкнула его челюсть, когда в какой-то момент он еще больше открыл рот, чтобы прижать язык к ее щеке изнутри. Живое теплое существо свободно распоряжалось у нее во рту. И как ей стало чуть легче, когда он наконец тихо сказал:

— Эми, тебе лучше уйти.

Она долго и неподвижно сидела в гостиной на диване, пока мать не вернулась домой. Это невероятно! Мистер Робертсон поцеловал ее французским поцелуем! Совершено невероятно. Настоящий французский поцелуй! Значит ли это, что он ее любит? Поцелуй был не очень-то любящим. Казалось, он был сам по себе и не имел отношения к Эми. Но это глупо, потому что, когда кого-то вот так целуют, это должно означать сильную любовь. Тем не менее, сидя в тихой гостиной, она чувствовала неловкость, почти печаль.

Утром это чувство исчезло. Она проснулась с ощущением мирной завершенности, как будто что-то главное в ее жизни разъяснилось. Она вымыла голову и расчесала волосы, пока они были еще влажными, хотя Исабель всегда говорила, что так делать не следует. Волосы высохли, стали глянцевыми, шелковистыми, их волны чудесно смотрелись на фоне розового свитера, надетого поверх голубого платья.

— Боже, ты очаровательна, — сказала Исабель, насыпая овсяные хлопья в миску.

Но к полудню очарование исчезло, в зеркале школьного туалета ее лицо казалось мертвенно-бледным. Ее волосы, так старательно расчесанные утром, теперь, точно невесомый пух, дурацки торчали во все стороны, как у только что проснувшегося ребенка. В придачу к этому безобразию, мистер Робертсон за весь урок ни разу не взглянул на нее.

Этого она не ожидала. Ни понимающего взгляда, ни мимолетной теплой улыбки. Хоть бы просто подмигнул. Ничего. Он вообще не смотрел на нее. Похвалил Джули Легуинн, тихую простушку с первой парты.

— Очень хорошо, — сказал он, заглянув к ней в тетрадь, — отлично! Вот девушка, которая умеет думать.

Когда прозвенел звонок, мистер Робертсон пошел к своему столу, а потрясенная Эми побрела в коридор в толчее мальчишек, спешащих в спортзал.

Стейси не было нигде. Ее не было в библиотеке, и она не ждала Эми в раздевалке в обеденный перерыв. Однажды, когда Эми заболела ангиной и осталась дома, Стейси позвонила ей в перерыве, чтобы сообщить про «долбаных дебилок», с которыми ей пришлось обедать. И теперь Эми, разыскав монетку на дне кошелька, пошла к выходу, где был телефон-автомат.

Стейси ответила после пятого гудка.

— Алло, — сказала она угрюмо.

— Это я, — сказала Эми.

Она увидела Карен Кин, которая прохаживалась в фойе, заложив руки за спину и задрав подбородок, как будто только что вылезла из бассейна, как те девушки в журнальной рекламе.

— Привет, — ответила Стейси без всякого выражения.

— Ты заболела? — спросила Эми, не отрывая взгляда от Карен Кин, которая посматривала на Эми, намекая кивками, что ждет телефон. — У тебя все хорошо? — Эми отвернулась к стене, держа трубку обеими руками. — Тут Карен Кин ждет телефон, — добавила она мягко.

— Мать ведет меня к врачу, — сказала Стейси.

— Ты больна? — снова спросила Эми.

— Просто мне надо к доктору, — повторила Стейси. — Скажи Карен Кин, чтоб пошла и трахнулась с флагштоком, и всей гребаной школе скажи, чтоб нажрались дерьма и сдохли.

Исабель допила кофе в кабинете Эйвери Кларка и наклонилась, чтобы выбросить пластиковый стаканчик в мусорное ведро. Она изящно скользнула рукой по бедру, и тут Эйвери сказал:

— О, Исабель.

Исабель взглянула на него, чувствуя себя настоящей леди, и к тому же весьма привлекательной леди (их беседа о родительских тревогах была такой славной, подумала она), и подняла брови вопросительно, сжав губы, на случай если помада размазалась.

— Я думаю, и давно думаю… — Эйвери нагнулся над столом, и Исабель сообразила, что он собирается сказать нечто, не предназначенное для посторонних ушей.

— Да? — Она сидела на краешке стула, склонившись к собеседнику, давая ему знать выражением лица, что, конечно, она умет хранить тайны.

— Ну, я просто подумал, — сказал Эйвери, — что мог бы этим летом подыскать у нас работу для Эми.

Брови Исабель снова поднялись, она наклонила голову с воодушевлением.

— Не то чтобы Дотти Браун на этой стадии скрывала это от сотрудниц, — сказал Эйвери тихо, все еще наклоняясь к ней, быстро взглянув сквозь огромные очки на женщин, сидящих за столами, — но, вероятно, ей будет нужен отпуск. Кажется, ей необходима операция. Женские дела, — добавил он беззвучно, одними губами.

— Ах, понятно. О боже, надеюсь, все обойдется.

Эйвери ответил немедленным кивком:

— Ничего серьезного, я думаю. Но это может занять все лето. Кажется, доктор посоветовал ей взять несколько недель отпуска просто для поправки. И велел ей не торопиться с выходом на работу.

— Как благородно вы поступили.

— И мне пришло в голову, что я могу пригласить кого-то, чтобы помочь нам. С архивами. С сортировкой отчетов. Что попроще. Скажите, сколько Эми лет? Для полного рабочего дня ей должно быть шестнадцать.

— Как раз через три недели, — сказала Исабель, — хотя, господи, мне просто не верится!

— Ладно, — сказал Эйвери, откинувшись на спинку стула с довольным видом. — Подумайте об этом. Мне кажется, ей здесь понравится. Я уверен.

— Это очень мило с вашей стороны, — откликнулась Исабель, — просто не верится! В прошлом году она помогала в садике при церкви несколько дней в неделю, но, конечно, она уже достаточно взрослая и способна на большее. И самое прекрасное, что она сможет начать откладывать деньги на колледж.

— Замечательно. — Эйвери кивнул. — Дадите мне знать. Тем не менее храните это в секрете. Я думаю, Дотти сама все расскажет.

— Конечно, — подняла руку Исабель и встала, собираясь уйти. — Спасибо еще раз, — сказал она тихо, ощущая внутри приятное мерцание и думая о том, что, если завтра погода будет хорошей, она сможет надеть нежно-голубое платье.

В доме царила тишина. Сидя на диване, Эми не знала, что делать. Несмотря на ослепляющий жар полуденного солнца, разлитый повсюду, пока она шла из школы по дороге, пахнущей гудроном, в доме было прохладно и темно. Он был построен под вечнозелеными деревьями, а его окна выходили на север.

Она слонялась по темным комнатам. Миновала кухню, где не было ни звука, а стулья выстроились у стола по стойке «смирно», зашла в гостиную, которая, казалось, изнывала от одиночества, коричневое покрывало аккуратно свисало со спинки дивана, бостонский папоротник скучал на вращающейся черной подставке — все это усугубляло тяжесть на душе. Эми долго просидела на диване, так и не придумав, чем заняться. Сидя на колком шерстяном покрывале, она не могла представить себе, как ей удавалось столько лет приходить каждый день домой, в эту пустоту. Как она могла входить в кухню, переставлять посуду, выбирая чашку для чая, сидеть за столом, делать уроки. Если ее жизнь снова станет такой же, как раньше, — а это должно случиться, потому что мистер Робертсон весь день ее не замечал, — что тогда делать?

Тишину разорвал телефонный звонок.

Эми встала с дивана. Если это мама, то Эми не хотела с ней разговаривать, но она помчалась в кухню и успела схватить трубку.

Там было молчание. Пустота.

— Алло, — сказала Эми.

— Привет, — прошептал мужской голос.

Сердце Эми забилось так сильно, что она услышала его стук.

— Кто это? Кто звонит?

— Привет, — снова прошептал мужской голос, — ты любишь ванильное мороженое?

Голос был низкий и очень сиплый, к тому же с легким южным акцентом.

— Ради бога, — ответила Эми, уже почти плача. — Кто это?

Голос прошептал медленно, оскорбительно нежно:

— Я хочу слизать ванильное мороженое с твоей пизденки.

Эми бросила трубку, будто в руке у нее оказалась змея.

— О боже, — заскулила она. — О господи.

Она протащила стул с кухни до двери, подперла им дверную ручку, как ее мать в феврале после исчезновения Деби Кей Дорн.

По рукам Эми, по ее голым ногам побежали мурашки, мгновенно во рту пересохло. Она схватила телефон и стала звонить матери, потому что теперь все, что она хотела, это услышать мамин голос. И все же за секунду до того, как телефон в офисе, где работала Исабель, зазвонил, Эми повесила трубку. Сквозь страх, подобно тончайшей серебряной нитке, пробилась мысль, что если она позвонит сейчас, то мама ударится в панику. (Эми уже паниковала, ее руки на кухонном столе ходили ходуном.) И тогда, после этого случая, мать захочет знать, где Эми бывает, захочет знать еще сильнее, чем теперь. А вдруг мистер Робертсон снова обратит на нее внимание?

Эми не стала звонить маме.

Но она перепугалась не на шутку. Эми заставила себя пойти наверх, заглянуть под кровати, открыть шкафы. Вешалки в шкафу у матери закачались, зловеще позвякивая, когда она открыла дверцу. О, как же она испугалась. Жуткий, тихий, темный дом. Эми сбежала вниз и даже проверила кухонные шкафы, открыла дверь холодильника. Она боялась посмотреть в окно, на дорожку к дому или на крыльцо, а вдруг там кто-то есть?

Она безумно боялась, что кто-то может подглядывать в окно, пытаясь рассмотреть среди теней в доме, где прячется Эми.

С тихим плачем она проползла в стенной шкаф в передней, села на сапоги за зимним подбитым ватой маминым пальто. Она думала о Деби Дорн, каждая мелочь, которую она слышала или читала, вспомнилась ей. Малышка, двенадцатилетняя Деби, одетая в свитер и гольфы с люрексом, ждет, когда мама вернется домой. Она исчезла между двумя и пятью часами, не дождавшись маму.

Эми была слишком испугана даже для того, чтобы прятаться в шкафу. Спотыкаясь о сапоги, она выползла наружу, глаза ее шарили по прихожей. Снова она обошла весь дом, проверяя все и везде, а потом села за кухонный стол и стала ждать. Она не знала, чего ждет — похитителя или мать, того, кто явится первым. Или, может, надо бежать из дому. Может, безопасней, думала она, если вообще куда-нибудь уйти. Но голая тропинка, пустое пространство Двадцать второго шоссе… Она сидела, оставляя влажные следы ладоней на столе.

И тогда снова зазвонил телефон.

Эми смотрела туда, где он стоял на кухонном столе, черная змея снова, шипя, поднимала голову. Эми заплакала и взяла трубку.

— Знаешь что? — сказала Стейси воодушевленно, жуя жвачку и выдувая пузырь. — Я уже на седьмом месяце! Ты можешь поверить, что я беременна?

Глава 11

Родители Стейси пришли в школу без нее и провели все утро в беседах с директором, замдиректора, с завучем и с каждым учителем отдельно. Ситуация обещала разрешиться как нельзя лучше. Эми, уже предупрежденная звонком Стейси, заметила супругов Берроуз в учительской, когда шла в библиотеку, и была удивлена веселой улыбкой на лице миссис Берроуз и воодушевленными кивками взрослых, словно у них был повод для праздника.

Позднее, глядя в окно на уроке английского, она увидела, как супруги покидают школу. Сухопарая миссис Берроуз все еще улыбалась и кивала мужу, когда они шли по парковочной площадке, мистер Берроуз ссутулился, пропуская жену в машину, слегка коснувшись ее спины («Родители были так добры ко мне, — сказала Стейси по телефону, — боже, как они добры»).

Старенькая миссис Вилрайт с румянцем на морщинистых щеках писала на доске: «Вордсворт — красота природы», а Эми наблюдала, как оса ползает по залитому солнцем наружному подоконнику. Вдруг оса стрелой влетела в класс и, воспарив, звучно ударилась о потолок, а потом, медленно кружа, нашла окно и улетела.

— Разве это не прекрасно, — сказала миссис Вилрайт (никто не слушал, это был последний урок перед обедом, и класс на последнем этаже был раскален), — вообразить нарциссы, устало склоняющие головки на камни?

Эми взглянула на нее и отвернулась. Две мысли появились одновременно. Она никогда не станет учителем, как бы мать ни хотела. И после школы она пойдет к мистеру Робертсону и будет умолять его снова стать ей другом, потому что сегодня утром на занятиях он опять не обращал на нее внимания. Она впала в панику, и самое обычное стало казаться невероятным: миссис Вилрайт — ожившим трупом, а одноклассницы (Мэрианн Бамбл написала на соседней парте одними заглавными: «ВОРДСВОРТ ТРАХАЛ СВОЮ СЕСТРУ») — скопищем всевозможных существ. Эми охватил ужас.

Но в Ширли-Фоллс были и счастливые люди. Учительница испанского, мисс Ланьер, например, этажом ниже в учительской широко улыбалась, наливая себе чашку кофе. Или директор Ленни Мандель, который пригласил ее на ужин к своей матери.

— Вы такие прекрасные женщины, — сказал он. — Уверен, вы подружитесь.

А жена Эйвери Кларка Эмма получила этим утром счастливое известие, что их старшенький принят в Гарвард. Она уже позвонила всем и лежала на кровати, раскинув руки и шевеля пальцами ног в колготках. Миссис Эррин, жена дантиста, была счастлива, потому что купила туфли на распродаже и потому что ее муж после встречи со своим бухгалтером тоже был счастлив.

Так что по всему городу в наличии были самые разные варианты счастья, большого и маленького, включая добросердечный смех Дотти Браун и Толстухи Бев, которым они обменивались, сидя в конторе (по поводу свекрови Дотти Браун), — смех женщин, знающих друг друга много лет, понимающих друг друга с полуслова, с полувзгляда. Они обе, отсмеявшись вдоволь и все еще хихикая с искорками в глазах, чувствовали неостывающее тепло человеческой дружбы, уверенность, что каждая из них не одинока.

Она вошла в класс после уроков и увидела у доски Джули Легуинн.

— Эми? — сказал мистер Робертсон. — Хотите со мной поговорить?

Она не ответила, и он сказал:

— Садитесь, мы почти закончили.

Когда Джули Легуинн ушла, равнодушно взглянув на Эми, мистер Робертсон глубоко вздохнул и сел рядом с Эми.

— Ну, — сказал он, откинувшись на спинку стула и скрестив руки, — как дела, Эми Гудроу?

— Отлично.

Они сидели, не говоря ни слова и друг на друга не глядя. Громко тикали большие настенные часы. Из открытого окна донесся вздох школьного автобуса, и ветерок принес запах лилий, которые буйно расцвели у входа в школу.

Наконец мистер Робертсон сказал:

— Пошли, я отвезу тебя домой.

И когда все казалось конченным и то, что изменилось в их отношениях, должно было остаться неизменным, мистер Робертсон остановился на обочине под деревьями.

— Давай пройдемся.

Они шли по слабому воспоминанию о том, что когда-то было дорогой в лесу, глядя на следы колес грузовиков, теперь поросшие сорняками. Пока мистер Робертсон не сказал:

— Я не должен был так целовать тебя, Эми.

— Потому что вы женаты?

Они с мамой уже бывали здесь, когда Эми была маленькой, — собирали дикие травы каждую весну: печеночницу, триллиум, аризему. Однажды они нашли венерин башмачок, о котором Исабель велела никому не рассказывать, чтобы никто не рвал такие редкие цветы.

Мистер Робертсон покачал головой и поддел камешек носком ботинка.

— Нет, мы разошлись. Моя жена вернулась к родителям.

Эми провела руками по платью, она не собиралась сообщать ему, что знает о разводе.

— Нет, — мистер Робертсон зашагал снова, а она за ним, — если кто-то узнает, что мы целовались, нас не поймут.

— Но как они узнают?

Он повернулся, быстро и внимательно взглянул на нее.

— Как узнают? — спросила она снова, глядя на него сквозь завесу волос. — Я никогда никому не скажу.

— Не знаю, — сказал он, — тебе ничто не мешает.

Они остановились. Эми стояла молча. Закричал козодой. Мистер Робертсон скрестил руки и смотрел на юную свою протеже, прищурив глаза.

А потом дождь зарядил на три дня, не переставая, противный дождь, стучащий по крышам домов, по машинам и обочинам. На парковке кругом стояли лужи, вода в них рябила, потревоженная водой, падающей с неба, так что лужи были похожи на пруды с беснующейся рыбой. Поток воды стекал с карниза на крыше школы, собираясь там, где водосточная труба была сломана, и земля под ней больше не зарастала травой, там не было даже грязи, все цвета стерлись, и от газона осталась одна слякоть.

Стейси торопливо вышла из школы, остановилась.

— Вот блин! — сказала она и, дернув Эми за рукав, скомандовала: — Бежим!

И они побежали, поднимая брызги на лужайке и парковке. В туфлях хлюпало, ноги промокли по самую попу, и даже с плеч стекала вода, пока они добежали до машины и бросились на заднее сиденье, повторяя с беспечным смехом: «Ну, блин! О черт, о боже, я вся мокрая!»

Машина — помятый желтый «фольксваген» — принадлежала старшекласснице по имени Джейн Монро, которая разрешала им курить в ней, когда идет дождь. Девочки удобно устроились на сиденье, подальше от капель, просачивающихся внутрь, и закурили. Родители выдавали Стейси деньги «на мелкие расходы»: косметику, украшения — на все, что, как они говорили, «придаст ей уверенности». Она купила два блока сигарет, один держала в школе, один спрятала под кроватью вместе с огромным пакетом шоколадок. И теперь девочки курили, держа в одной руке сигарету, в другой шоколадку, пока дождь барабанил в лобовое стекло.

— Я счастлива, — сказала Эми, и они улыбнулись друг другу.

— Да, — сказала Стейси, — это класс. Если бы в этой машине еще и унитаз стоял, было бы вообще отпад.

— А Джейн точно не против, что мы тут курим и сырость разводим?

Эми порылась в кульке с шоколадками.

— Ей до фени, — сказала Стейси, — она сейчас в грузовичке ее приятеля курит травку.

Стейси стала знаменитостью. Школа, оказавшись в столь неприглядной ситуации, старалась выглядеть современной, просвещенной, продвинутой. Даже учителя, далекие от передовых взглядов, сострадали юному созданию (всего-то пятнадцать лет!), которое, решили они, определенно стало жертвой насилия. Пожилые учительницы (среди них и добрейшая миссис Вилрайт) толковали в учительской о том, что такое случается только с «порядочными девочками», и это подразумевало, в свою очередь, что всякая девочка, способная расчетливо принять меры предосторожности, — явная проститутка.

Но кое-что еще витало в воздухе, вслух об этом не говорилось, но это «кое-что» играло значительную роль в доброжелательной атмосфере школы. Стейси Берроуз жила в Ойстер-Пойнте — респектабельной части города. Она не жила в Бейзине, ее родители не работали ни на фабрике, ни на заправке, ни на ферме. Отец Стейси был профессором в университете, психологом. Ее родители слыли интеллектуалами и жили в доме с мансардой, в качестве доказательства своего статуса. В иных районах города у кого-то, конечно, глаза на лоб полезли, но факт оставался фактом: отец Стейси имел определенный статус, и если они с женой невозмутимо приняли беременность дочери, то никому не хотелось быть заподозренным в ханжестве.

Это отношение распространилось и среди одноклассников. Более того, Стейси стала героиней, избавленной от шепотков и ухмылок. Девочки смотрели на нее доброжелательно, расступаясь, когда она шла по коридору к своему шкафчику, восклицая: «Привет, Стейси, как дела?» Старшеклассницы даже предпочли ее Джейн Монро, пускающей их в свою машину. А одна из самых чванливых девиц — выпускница, чей отец был важной шишкой в конгрегационной церкви, — долго беседовала со Стейси в туалете и призналась, что сделала два аборта в Нью-Йорке и все еще не расплатилась с клиникой.

Стейси блаженствовала. Ее беременность вдруг стала очень заметна, как если бы ее тело, признав новое состояние, наконец расслабилось, ее позвоночник прогнулся, чтобы уравновесить круглый, как баскетбольный мяч, живот, выступающий под мешковатыми свитерами.

Это были отцовские свитера. В жаркие дни Стейси носила отцовские рубашки почти до колен, и тогда она выглядела как невинная молочница в бумазейном халате. Под этими просторными одеяниями, однако, она носила каждый день одни и те же джинсы, не застегивая молнию. Ее родители, щедрые по мелочам, решили, что не будут покупать дочери одежду для беременных. Стейси не считала это странным и, вполне довольная, ходила в дождливые дни с промокшими обшлагами на джинсах. Джинсы были расклешенные, и обтрепанные отвороты волочились по мокрой мостовой.

В машине, положив ноги Стейси себе на колени, Эми отодрала от ее штанины толстую мокрую нитку, слушая, как подруга отчитывалась, кто и как проявлял сегодня свою доброту.

— Кекс Мандель чуть не упал, открывая мне дверь в спортзал, он краснеет каждый раз, когда видит меня. — Стейси сделала паузу, чтобы затянуться. — А как тебе Салли? Кто бы мог подумать?

(Салли — дочь диакона, сделавшая два аборта.) Стейси наклонилась, чтобы выкинуть окурок в окно, а затем откупорила пакет с молоком, которое она теперь пила каждый день в обед.

— Строит из себя девочку-целочку, а сама дает каждому. — Стейси запрокинула голову, глотая молоко, и тихо засмеялась. Молоко потекло по подбородку.

— Не смейся, когда пьешь, попадет в нос.

Стейси кивнула.

— Однажды я жевала тянучку лежа. — Эми подняла руку, предупреждая Стейси, что уже слышала эту историю, и Стейси с глотком молока сказала: — Больно — заебись. Один из тех, кто трахал Салли, был черный, которого она встретила, таскаясь по университету. Я тебе говорила, правда?

Эми кивнула. Это было и вправду удивительно — тайный, бурлящий преступный мир школы. Это могло бы вогнать Эми в депрессию, если бы в ее собственной жизни не было мистера Робертсона, но он был, и пока она не доверила эту тайну Стейси, ее собственная история была похожа на подушку рядом с ней в машине — в мягком и теплом чехле, благоухающем кожей.

— Негритос повез ее на автобусе в Нью-Йорк. Она сказала своим родителям, что была с Дениз, а на обратном пути у нее все жутко болело. Есть там еще тянучки?

Эми заглянула в пакет с конфетами и покачала головой.

Стейси закурила еще одну сигарету и бросила спичку в окно.

— Что бы твоя мать сделала, если бы ты забеременела?

Эми посмотрела на нее.

— Моя мать?

— Да ясно, что не забеременеешь. Но давай просто предположим: что твоя мать сделает? — Стейси растопырила пальцы поверх шарообразного живота и выпустила плоскую струйку дыма через сжатые губы.

— Отправит меня подальше.

— Да? — Стейси подняла бровь.

— Она отошлет меня, — кивнула Эми.

Она не могла объяснить свою уверенность, но знала, что такое преступление может привести к изгнанию.

— Я не думаю, что твоя мать выгонит тебя, — сказала Стейси равнодушно, явно заскучав в ожидании ответа на вопрос о совершенно невероятной беременности Эми Гудроу. — Спать хочется, — прибавила она, закрыв глаза и прислонившись головой к спинке сиденья.

— Мне тоже.

Но, заглушая барабанную дробь дождя, раздался неумолимый школьный звонок.

— Жопа. — Стейси открыла глаза и дважды затянулась, перед тем как выбросить окурок в окно машины.

Они прижались друг к другу, подняли стекла и побежали по промокшей парковке.

— Я тебе говорила, что должна принимать витамины? — заорала Стейси, перекрикивая встречный порыв ветра. Эми покачала головой. — Громадные колеса, — кричала Стейси, — как блядский футбольный мяч.

Она попробовала перепрыгнуть лужу, но потом плюнула и пошла по воде, собирая ее мокрыми обшлагами джинсов.

А после школы Эми снова сидела в машине под дождем, глядя сквозь поток воды, бегущий по лобовому стеклу, как у входа в дом раскачивался под ливнем куст сирени. Недавно посаженные петунии в ящиках на окнах казались навечно прибитыми дождем, лаванда тоже была в жалком состоянии. И только бархатцы стояли невозмутимо, уверенно указывая дорогу к дому желтыми рядами.

— «Грусть, как бесконечный дождь, в душу мне стучит», — продекламировала нараспев Эми.

— Правда? — Мистер Робертсон повернулся спиной к двери автомобиля и посмотрел на Эми.

— Не совсем, — ответила Эми, улыбаясь, и он, прикрыв глаза, смотрел на нее, конечно же зная, что ей не о чем печалиться; они только сейчас оторвали губы друг от друга, это был первый поцелуй после полудня, который начался, как только мистер Робертсон выключил двигатель машины.

— Я бы не хотел, чтобы ты грустила, — сказал мистер Робертсон сонно, веки все еще закрывали глаза, это выражение его лица было хорошо знакомо Эми; она снова глядела на дождь, думая о том, что жизнь без такой любви бессмысленна.

Вчера он изучал кончики ее пальцев, один за другим, пока она рассказывала ему о человеке, который позвонил ей по телефону и сказал, что хочет слизывать мороженое с ее «тела», — так она перефразировала сказанное, потому что не хотела повторять то, другое слово, и мистер Робертсон попросил сразу же сказать ему, если это случится снова.

Она больше не смотрела на дождь, надеясь на продолжение поцелуев, на то, что он снова коснется ее волос. Но он не двигался, он казался сонным, спина его упиралась в двери, пальцы бесцельно гладили руль.

— Расскажи о своей подруге Стейси, — сказал он.

— Что вы хотите знать?

Мистер Робертсон смотрел, как его палец сползал по рулю, и сказал лениво:

— Она предпочитает действовать, а не мечтать, правда?

Эми пожала плечами.

— И кто ее приятель? — спросил мистер Робертсон.

Она рассказала ему, что Пол Биллоус прежде был футбольной звездой, а теперь работает на заправке в Саноко на Фабричном шоссе.

— Он плакал, когда Стейси его бросила, — прибавила она и тут же спохватилась. Это делало Стейси привлекательной и желанной.

— Его сокровищница истощилась, — сказал мистер Робертсон без улыбки, его пальцы перебирали волосы Эми, глаза все еще были полузакрыты.

— Не надо было рассказывать это, — сказала Эми, — и дело не в том, что Стейси просила не говорить…

Но он прервал ее, взяв за руку:

— Я не выдам ваших секретов.

Он обхватил губами ее палец, и она больше не думала ни о Стейси, ни о Поле.

Глава 12

Мисс Давиния Дейбл — учительница математики, чье падение со ступенек погреба привело к появлению у нас мистера Робертсона, уже исцелилась от травмы черепа, провела скучную и раздражавшую ее весну дома взаперти и теперь планировала осенью вернуться в школу. Пришло время этому самому Робертсону сматывать удочки! Но, празднуя день рождения ветреным днем в начале июня, Давиния Дейбл решила прокатиться по дорожке на штуковине, которая на самом деле была огромным трехколесным велосипедом, перевернулась на асфальте и сломала ногу. Ее шестидесятитрехлетний брат, бледный и перепуганный, чувствовал свою вину — именно он подарил ей этот велосипед, у которого было одно огромное колесо впереди и два маленьких сзади. Он надеялся, что сестра летом сможет кататься в город за мелкими покупками, приторочив соломенную корзину к рулю. Положит туда книги из библиотеки или буханку хлеба, например. Но вот она лежит, растянувшись на земле, а туфля ее улетела на клумбу гиацинтов.

Так что Эмме Кларк, жене Эйвери, пришлось навестить ее в больнице. Эмма Кларк была членом комитета при конгрегационной церкви, и настала ее очередь проведывать больных. Она стояла у спинки кровати, грациозно скучая, и обсуждала цветы на окне и больничную еду, стараясь не замечать неприятного запаха, который наполнял больничную палату.

Похоже, Давиния Дейбл лежала в жару, ее лоб блестел, а щеки пылали. Но она не останавливаясь говорила о том, как скучает по школе. Эмма Кларк в какой-то момент решила рассказать ей о девочке — дочери психиатра, которая ходит в школу уже на приличном сроке беременности, и о том, что в школе всем на это наплевать.

Давиния покачала головой. Она уже слышала об этом, но кто в такое поверит? Но речь идет о дочери психиатра — вот что интересно, не правда ли? (Эмма кивнула, она тоже полагала это интересным.) Давиния сказала, что удивлена, насколько все изменилось по сравнению с прежними временами, и она полагает, что это отвратительно.

Эмма Кларк уже устала кивать и была готова спастись бегством.

— О, тогда не могли бы вы позвать медсестру? Я уже справилась, и судно уже можно из-под меня унести, — заявила Давиния, триумфально склонив голову.

По пути домой Эмма Кларк не могла отогнать от себя малоприятные видения. Теперь было очевидно, что на протяжении всей их беседы Давиния Дейбл, лежа на судне, ответственно совершала свои большие дела. Эмма хмурилась навстречу светлому и чистому июньскому дню, раздраженная тем, что Эйвери заставляет ее исполнять церковные обязанности. И она решила, что по возвращении домой выложит начистоту, как ее тошнит от членства в «Солнечном клубе».

Но погода стояла чудесная. «Чудесная погода» — так и говорили друг другу горожане, согласно кивая головами. Небо было огромным и голубым, лужайки, покрытые нежными побегами травы, — полны сил. Из гаражей выкатывались жаровни, и их владельцы ужинали на террасах под летние звуки хлопающих сеток на дверях, звон кубиков льда, пока матери звали детей, выписывающих посреди улицы зигзаги на велосипедах.

Исабель в своем домике под елями слушала квакш из соседнего болотца и наслаждалась длинными вечерами. Копаясь в цветочных ящиках на окне или задумчиво сгибаясь в три погибели над бархатцами у дорожки, ведущей к двери, она часто ловила себя на мыслях о немного искривленных губах Эйвери Кларка и о том, как было бы хорошо с немыслимой нежностью прижаться к ним своими губами. Она была уверена, что Эмма Кларк не целовала своего мужа уже тысячу лет: «Пожилые люди этим не занимаются», — думала она, и вдруг Эми закричала из окна:

— Мам, ты не видела мою голубую блузку? С пуговицами на спине?

«Возможно, — возмущенно думала Исабель, — Эмма носит зубные протезы, и потому у нее ужасный запах изо рта. К тому же она холодна как рыба».

— В корзине для глажки, — ответила она дочери, — и, ради бога, не ори.

Она стояла, поправляя пряди, упавшие на лицо, слушая квакш и принюхиваясь к запаху пыльцы календулы на пальцах. Дар божий — подумала она, воображая нежные губы Эйвери, — все это божие дары.

Но этой ночью ей снился дурной сон. Ей снилась Эми — нагая, на поле, где было полно хиппи. И шла Эми к грязному пруду, где мужчина с длинными сальными волосами обнял ее, смеясь. Во сне Исабель бежала по полю и в бешенстве выкрикивала имя дочери. С криком она пробудилась, обнаружив у кровати Эми в рубашке.

— О, детка… — сказала Исабель, смущенная и все еще испуганная.

— Тебе приснился сон, — сказала Эми, и Исабель видела лицо дочери в свете, идущем из коридора, и ее длинное тело в белой ночнушке, склонившееся над кроватью. — Ты меня напугала.

Исабель села на кровати.

— Мне приснился кошмар.

Эми заботливо принесла из ванной стакан воды.

Исабель подоткнула одеяло под себя, думая, как хорошо, что ее дочка — милый ребенок, а не грязный хиппи из сна. Она помнила, что в миле от нее спит Эйвери Кларк. Но сама заснула с трудом. Не отпускало странное, неприятное чувство, будто непереваренное камнем давит в животе.

И Эми не могла заснуть тоже, но это было в порядке вещей, потому что она, улыбаясь, мечтала о мистере Робертсоне. Теперь они уходили в лес каждый день, оставляя машину под деревьями на старой лесной дороге.

Иногда они шли по тропе, держась за руки, иногда — врозь, но вскоре мистер Робертсон умолкал, они садились, прислонясь к серому обломку скалы, и он целовал ее лицо, а иногда, вдоволь наглядевшись на ее рот, он целовал ее в губы долгим и крепким поцелуем, и они тут же, не раздеваясь, ложились на землю, он сверху, одежда терлась об одежду, они прижимались друг к другу, а Эми, переполненная пением в теле, чувствуя влагу между ног и в корнях своих длинных волос, смотрела на голубые небеса сквозь кружева еловых веток или, качая головой, выхватывала взглядом танцующие головки лютиков.

И это было счастье — гладить приоткрытыми губами его лицо, так что ее локоны смешивались с его черными кудрями, или засовывать тонкие пальцы ему в рот и кончиками касаться десен — о, какое блаженство быть рядом с этим человеком.

Прошло несколько холодных ночей, потеплело, по утрам уже становилось жарко. Следующий день был еще жарче, с духотой. И еще хуже — следующий. А через несколько дней появился запах с реки. Небо было бледное, безразличное. Насекомые вились над мусорными баками в подернутом дымкой воздухе, будто у них не было сил приземлиться. Так началось самое жаркое лето в истории Ширли-Фоллс, но никто об этом еще не знал. Но никто особенно и не думал, разве что, поглядывая на свою одежду, люди говорили: «Эта парилка уже извела». Правда, у них имелись и другие заботы. Дотти Браун, например, лежала на больничной кровати (этажом ниже мисс Дейбл) после удаления матки, уставившись пустым взглядом в подвешенный к потолку телевизор, и была счастлива — в глубине души она боялась, что умрет. Но чувствовала она себя странно. На подносе у кровати стоял обед, теплая банка лимонада, расплавившийся шарик льда с лимонной добавкой и пластиковая тарелка с говяжьим бульоном, который напоминал застоявшееся средство для мытья посуды и от запаха которого бедную Дотти мутило. Она думала, что ее муж мог бы уже и появиться. Доктор сказал, что выпишет ее через несколько дней, как только у нее появится стул.

И Барбара Роули, жена диакона, раздражавшая Исабель в церкви и потом в магазине, теперь сама была раздражена. Ее лучшая подруга, тоже жена диакона Пег Данлап, вступила в отвратительную любовную связь с психиатром Джеральдом Берроузом, и теперь Барбара все чаще вынуждена была выслушивать излияния подруги. А сегодня в полдень эта женщина дошла до того, что сообщила, мол, ее внебрачные любовные занятия гораздо приятней исполнять в жару. «Когда его дочка забеременела, я боялась, что он бросит меня. Но вот поди же… — вздох облегчения. — Наоборот, ну, ты понимаешь, что я имею в виду».

Барбара сказала, что ей надо разморозить курицу, и бросила трубку. Она была безмерно оскорблена. Она понимала, что не бывает идеальных браков, что жизнь вообще не идеальна. Но ей так хотелось идеальной жизни и идеального замужества.

Последний день учебы пришелся на вторник, двадцать пятое июня.

Из-за жары учеников решено было отпустить на каникулы пораньше, и им было сказано, что при желании они могут надеть шорты, поэтому школу охватило праздничное волнение, подростки бегали по коридорам в майках, шортах до колен, многие в бейсбольных кепках или в козырьках от солнца. Ощущение было странное, будто это был выходной и школа открылась только для того, чтобы собрать вместе всех буйных городских подростков. Одни сидели на ступеньках у входа, другие улеглись на лужайке, подставляя лица солнцу, поджаривавшему их с белого неба.

Эми сильно отличалась от остальных, потому что этим утром Исабель не разрешила ей надеть джинсы, обрезанные ниже колен. Только голубые шорты, заказанные по каталогу «Сирс», получили бы ее одобрение, но Эми воспротивилась. Она надела белую блузку и бледно-лиловую юбку и чувствовала себя несчастной, по-дурацки одетой, тогда как все ее соученики ощущали себя свободными более, чем обычно, и даже чересчур. Когда старушка миссис Вилрайт пожелала классу приятного лета, почти никто не ответил. Школьники увлеченно хлопали жевательными резинками и громко переговаривались. Эми подумала, что все сразу помчатся праздновать, как только их отпустят. Что и случилось, когда мистер Робертсон объявил о роспуске, прошептав ей напоследок:

— Увидимся после школы.

Во время ланча она пошла со Стейси в лес на их обычное место. Стейси, нырнув в карман за пачкой сигарет, сказала:

— Черт, как я рада, что год закончился, что за глупая, затраханная школа.

Эми с сигаретой в зубах закручивала косу над вспотевшей шеей.

— Это лучше, чем работать со старыми пердуньями на фабрике. Я выхожу в понедельник.

— Ну, — сказала Стейси, — невезуха.

Но вообще-то планы Эми на лето были ей глубоко безразличны, она откинула голову, затянулась и сказала:

— Папаша опять чокнулся. Одно время он вел себя как человек, а теперь снова чокнулся.

— С чего это?

Воздух был неподвижен и горяч, как печка. Стейси пожала плечами.

— Кто знает, таким уродился. — Она попыталась обмахиваться сигаретной пачкой. — У беременных температура тела повышается на десять градусов. — Свободной рукой она вытерла пот со лба. — Он все время пишет статьи в журналы и всякое такое.

Эми кивнула, хотя понятия не имела, что за журналы и статьи Стейси имеет в виду.

— Надо бы ему написать статью под названием: «Почему я — Старый Хрен. Психиатрические исследования Дж. Берроуза — Тошнилиуса, д. м. н.». — Стейси приподняла волосы, проветривая шею. — Ну и жара — охренеть! Тебе повезло с волосами, они и в жару выглядят нормально. Мои похожи на хвост, привешенный к заднице кобылы.

Эми хотела бы пригласить Стейси к себе домой в какой-нибудь выходной, но чем они будут заниматься в этом глупом домишке? На бархатцы любоваться?

Стейси открыла пакет молока и откинула голову. Глотнула несколько раз и сказала:

— На днях я встретила Мэрианн Бамбл с ее мамашей. Ты видела когда-нибудь ее мать?

Эми покачала головой.

— Вылитая Мэрианн, чудная, добрая. И так же обмахивает лицо ладошкой, как и Мэрианн.

— Как нелепо.

— Ага. Молоко теплое. — Стейси скорчила рожу.

Эми курила, глядя, как Стейси выливает молоко на землю. Белая лужица растекалась ручейками, вьющимися в грязи между листьями, и помалу темнела, просачиваясь в землю. Эми уже скучала по Стейси, казалось, что подруги уже нет рядом.

— Интересно, похожа ли я на мою настоящую мать, — сказала Стейси и затянулась, — потому что если все похожи на матерей, то какой, к чертовой бабушке, смысл в жизни?

Едва Эми оказалась в машине рядом с мистером Робертсоном, все показалось более обыденным, чем всегда, хотя на этот раз уроки закончились раньше и они раньше встретились. Солнце стояло высоко и палило с белых небес.

— Мы будем встречаться летом? — выпалила она, как только они выехали с парковки.

Мистер Робертсон взглянул на нее, ничуть не удивившись.

— Я очень надеюсь на это, — сказал он.

— Ну, я же с понедельника выхожу на эту дурацкую работу.

Он кивнул, притормозив у знака «стоп».

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он, чуть коснувшись ее руки.

Она отвернулась, позволяя ветру из открытого окна забавляться ее волосами, она сжала хвостик в кулаке и водила им, как метелкой, по оконной раме. В первый раз она чувствовала, что они вот-вот поссорятся. Раньше это казалось невозможным.

Да и теперь это было невозможно, она не находила для этого слов, хотя и чувствовала, глядя из окна на проносящийся пейзаж, что страшно раздражена: ведь после всех этих поцелуев в лесу он так ничего и не сказал ни о своей жене, ни о себе в связи с их отношениями («Кроме россказней о его прошлом», — подумала она сердито), ничего о важном, ничего о своих планах и надеждах на их совместное будущее.

После долгого молчания, когда он свернул с Двадцать второго шоссе и остановился под деревьями в рощице недалеко от лесной дороги, Эми спросила:

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Прекрасно, — ответил он и, вытащив ключ из зажигания, снова коснулся ее руки.

Но он и в правду выглядел рассеянным и молчал все время, и все шло не так, как обычно. Когда он целовал ее, когда обнимал, она чувствовала, безразлично и просветленно, только уколы еловых иголок под голыми ногами и прерывистое, глубокое дыхание человека, который ритмично двигался на ней.

Они оба вспотели. Обнимая его, она чувствовала, как взмокла на спине его мятая рубашка. Наконец он перекатился на спину и сказал, глядя в небо:

— Я думаю, мы оба понимаем, что это был не самый лучший день.

Она ничего не ответила. Помедлив, он протянул ей руку и помог встать. Они вернулись к машине.

— Тебе надо бы поступить в Бостонский колледж, — сказал он вдруг.

Она ничего не ответила и, стряхнув иголки с ног, села в машину.

Он осмотрел царапину на двери и тоже сел в машину спиной к двери, устроив локоть на рулевом колесе. Другой рукой он провел по внутренней стороне ее руки и улыбнулся, когда заметил, что Эми покрылась гусиной кожей.

— Ты дрожишь, — сказал он, — а ведь жарко.

Он ей почти разонравился. Она закрыла глаза, вздрагивая. Приборная доска в молочном свете казалась пыльной. Собственная кожа казалась Эми липкой и скользкой.

— Эми, — сказал он, — ты ведь знаешь, что всегда будешь любима?

Она взглянула на него. Сегодня она молчала слишком долго, но его глаза, добрые и печальные, заставили ее сказать:

— О боже, это звучит как прощание.

Он прижал к себе ее голову, шепча:

— Нет, нет, нет! — и, гладя ее волосы, добавил: — Мы что-нибудь придумаем, малышка Эми Гудроу.

Она потянулась к нему, готовая снова целоваться, но, казалось, в его намерения поцелуи не входили, он хотел просто смотреть на нее. Так что она села, стыдливо уставившись на свои ладони, лежащие на коленях.

— Эми, — попросил он тихо, — сними блузку.

Она встрепенулась, посмотрев на него изумленно. Он наблюдал за ней через полуопущенные веки. Она медленно расстегивала пуговицы, плоские и сияющие, одна из них сверкнула на тусклом солнце.

Эми наклонилась, снимая помятую блузку: сначала одна рука, потом другая, две сосновые иголки еще торчали в легкой ткани. Он взял блузку и вытащил иголки, а потом аккуратно свернул ее, прежде чем положить на заднее сиденье. Она сидела перед ним в лифчике из «Сирса» — простом белом лифчике с крохотной аппликацией-маргариткой между острых чашек.

Пот выступил у нее на лице, и когда он посмотрел на нее, она обтерла рот ладонью и отвела взгляд.

— Сними это тоже, — сказал он совсем тихо, низким, рокочущим голосом.

Она вспыхнула, ей стало еще жарче в разжаренной солнцем машине. Даже веки у нее вспотели, а глаза будто вспухли. Она поколебалась, но потом наклонилась и расстегнула лифчик, кончики пальцев были ледяными. Потом протянула лифчик ему. Не отрывая от нее глаз, он бросил его на заднее сиденье.

Она посмотрела на переключатель скоростей, разделяющий их, уходящий в темноту углубления под кожаным чехлом. Он, наверно, все еще смотрел на нее. И она, не отрывая взгляда от переключателя скоростей, потянулась было рукой ко рту, но потом передумала и крепко сжала губы. Она наклонила голову, чтобы волосы упали на лицо, и увидела на округлостях грудей бледно-розовые соски, так же мучительно явленные на свет, как нечто новорожденное, струйка пота бежала по животу за поясок ее бледно-лиловой юбки.

— Ты такая хорошенькая, — сказал мистер Робертсон светски, но нежно. — Правда, Эми, ты просто красавица.

И это успокоило ее. Проблеск улыбки пробежал по ее лицу, и она посмотрела на него, но он уже смотрел совсем на другое.

— Ты можешь кое-что сделать для меня? — тихо спросил он.

Она ничего не ответила, не понимая, что он имеет в виду. Ну, к примеру, может ли она приподнять грудь рукой и показать ему? Она покраснела и улыбнулась, опустив глаза в смущении, но сделала то, что он попросил. Он так наслаждался зрелищем, что она была готова на все. Сдвинуть груди обеими руками, прижав их друг к дружке, и потом, тряхнув головой, скрыть их волосами, чтобы любопытные соски выглядывали из-под волос.

Он попросил ее сплюнуть на пальцы, а потом коснуться ими сосков. Она удивилась, но сделала и это.

Он попросил ее повернуться то одним боком, то другим. Попросил ее поднять руку и придержать волосы сверху, наклонить голову. Чем больше он на нее смотрел, тем больше ей это нравилось. Она удивлялась, почему он раньше не делал с ней всего этого.

Подняв руку, Эми уловила запах собственного пота, смешанного с сиреневым ароматом дезодоранта. Нос ее зачесался, и, почесав его, она вдохнула запах своей руки.

— Потрогай их снова, — приказал он, и она повиновалась.

После этого он опустил спинку ее сиденья, уложив ее. Груди распластались, стекли к рукам. В машине было очень жарко.

— Закрой глаза, — сказал он.

Сквозь окно проник слабый, неожиданный порыв ветра, и глаза ее распахнулись.

— Ты волнуешься? — нежно спросил он. — Я не обижу тебя.

Она покачала головой.

— Не надо бояться.

— Я не боюсь, но глаза сами открываются.

— Ладно, подними юбку, лапочка, до пояса.

Ей стало стыдно снова, и, чуть улыбаясь и краснея, она послушно подтянула юбку, пока та не обвила талию, обнажив ее белые хлопковые трусики, купленные в «Картере», и пробивающиеся из-под них волоски на лобке.

— Я не заставляю тебя снимать трусики, — сказал он, — понимаешь?

Она кивнула, глядя на него, губы ее раскрылись. Она была поражена тоном его хриплого, нежного голоса, тем, что он сказал слово «трусики». Мышцы его лица расслабились, он смотрел на ее лобок.

— Давай помедлим чуть-чуть, — сказал он, — просто насладимся теплым летним днем.

Капля пота стекла по его щеке, исчезнув в бороде, другая скатилась следом.

— Лежи, — сказал он, — постарайся закрыть глаза, наслаждайся летним днем.

Он улыбнулся ей, прижавшись затылком к дверце машины, и сам закрыл глаза. И она закрыла глаза.

— Очень красивая девушка.

Она услышала, как нежно он это сказал, и улыбнулась, не открывая глаз.

И тогда он обхватил губами ее грудь и стал ее сосать. Эми открыла глаза и, потрясенная, смотрела, как его бархатные губы втягивают сосок сначала медленно, а потом все более исступленно, так что через несколько секунд он не просто посасывал ее отвердевший сосок, но уже покусывал, прижимал зубами. Она слабо вскрикнула, но потом застонала, будто заплакала, она не могла остановиться. Не то стоны, не то всхлипы — странный умоляющий крик, и чем больше она молила, тем быстрее он сосал ее сосок, воронкообразная полость внизу ее живота кружилась, затягивала, каждый поцелуй в сосок причинял такую боль в промежности, что она зашевелила бедрами. Она выгнулась всем телом, и ее мольба заполнила пространство вокруг.

И тогда он остановился и сел. Лоб его горел, щеки под бородой побагровели. Он сорвал очки и гневно бросил их на приборную доску.

Она решила, что он рассердился, но он сказал:

— Боже, ты удивительная.

И она закрыла глаза, внизу еще болело, рот пересох от прерывистых всхлипов.

— Сними трусики, — прошептал он, — спусти их до колен.

Она колебалась.

— Снимай, — приказал он.

И она сняла, ее соски были измяты и неподатливы в этом жарком воздухе, юбка все еще задрана до пояса.

— Они мокрые, — пробормотала она, мучительно покраснев, готовая расплакаться от стыда.

— Так и должно быть, влага должна изливаться из тебя, — сказал он нежно, снова добрый, и прижался к ней не для того, чтобы коснуться ее, но чтобы потрогать влагу на ее трусиках. — Потому что ты потрясающая, мечта каждого мужчины, ты — вожделеющая девочка, — говорил он, бегая пальцами по перепонке на трусиках, трогая липкую жидкость, и вдруг, к ее изумлению, засунул эти пальцы ей в рот, так что она ощутила свой собственный странно соленый вкус. — Ты просто охуительна, когда возбуждена, — пробормотал он, а потом перешел на шепот, — но я хочу тебя еще сильнее.

И снова, с ужасным стыдом, теперь охватившим ее полностью, она ощутила трепет наслаждения подчиниться ему, воодушевленная тем, что он повелевает ею: все, что он хочет, — это чтобы она подчинилась беспрекословно. Он снова впился губами в ее грудь. Чувствуя, как нага она в промежности: курчавые бесцветные волосики на лобке, белые голые ноги, прижатые друг к другу, влажные трусики, касающиеся колен, она пробормотала срывающимся голосом:

— Я не хочу забеременеть.

— Этого не будет, — ответил он, продолжая целовать ее грудь, но она почувствовала, как его рука медленно-медленно поползла по бедру и коснулась лобка: сначала ладонь накрыла волосики так нежно, будто повеяло ветерком, и потом ласково и неторопливо внимательные пальцы погладили ее, чуть проникая внутрь, и, о-о-о, как это сладко, как он нежен, как он немыслимо нежен и добр!

Он оторвался от ее груди и улыбнулся ей. Ее пальчики нырнули к нему в рот и, влажные, пробежали за его ухом.

— Не волнуйся, — шептал он, его веки были полуопущены, а пальцы все еще нежны, чуть шевелясь внутри нее, и тогда один из пальцев проник в нее дальше остальных с ласковым безрассудством, со знанием дела.

И потом он нагнулся посмотреть, что он делает там, в ее влагалище, и она увидела себя со стороны, нагую, груди мокрые и блестящие от его поцелуев, голые ноги, и то, что между ними, и его большая рука — ТАМ — о, это было ужасающе хорошо! Как же он прекрасен — этот невероятный, невероятный человек!

Посетив дантиста, Эйвери Кларк отправился домой за документами для послеполуденной встречи, и так случилось, что, проезжая по лесному участку Двадцать второго шоссе, он повернул голову и заметил под деревьями у старой заброшенной дороги сверкнувшее на солнце крыло машины. Это встревожило его, он вспомнил зимние ограбления.

Как он и предполагал, Эммы дома не было. Она предупреждала, что собирается за покупками с подругой. Эйвери нашел документы, оставил на кухне записку, что ему надо заняться коронками и что он вернется к пяти (это вошло в привычку — оставлять Эмме записку, если он собирался задержаться). Он снова вспомнил о машине в лесу. Наверное, это машина Хайрема Крейна — ходили слухи, что он собирается продать свою землю. Налоги стали слишком велики. Но если машина еще там, то он на обратном пути поглядит, Хайрем ли это, просто на всякий случай.

Машина еще была там. Эйвери Кларк проехал чуть дальше, вышел из машины и пошел назад. Вероятно, это Хайрем с землемером. Если нет, он запишет номера, по крайней мере, и сообщит Хайрему. Порядочные соседи должны следить за порядком. Он сделал несколько осторожных шагов по тропинке. В машине вроде никого не было. Он вытер лоб платком, его большие башмаки топтали нежные лютики, сверкавшие среди пучков травы.

Исабель сидела за своим столом. Как всегда в это время дня, она уже устала и проголодалась. Исабель только что разобрала бумаги и, вздохнув с облегчением, глянула на часы. В эту минуту в комнату вбежал Эйвери Кларк, и она подумала, что умер кто-то важный.

Глава 13

За городом вдоль проселочных дорог цвели маргаритки и клевер, душистый горошек карабкался по стеблям люпина, колоскам тимофеевки и зонтикам дикой моркови. Кусты ежевики и малины заслоняли каменную ограду. Но тем летом все они поблекли и вылиняли, как пыльные травы и полевые цветы, растущие вдоль грязного шоссе. Погода была всему виной — жара, гнилостные испарения, беспощадно высокое белое небо, которое как будто стирало обычные земные краски.

А ведь стоял июнь, июню положено быть зеленым, сочным и полным жизни, но в этом году что-то пошло не так (рассуждала жена хозяина молочной фермы миссис Эдна Томпсон, развешивая белье на заднем дворе), как будто Бог забыл в этом году добавить удобрений в свои огромные цветочные ящики в Новой Англии: маргаритки выросли, но были тонкими, почти не держали головки, лепестки легко отрывались, когда дети гадали на цветках: «любит — не любит». Тимофеевка вытянула было свои светло-зеленые клинки, но вскоре их острия побурели и безвольно повисли. Ажурные лоскутки «кружева королевы Анны» — цветы дикой моркови, разбросанные тут и там на пастбищах, походили на серую паутинку, а то и вовсе таяли, сливаясь с белыми небесами.

Фермеры, за долгие годы труда на земле привыкшие стоически выносить любые капризы матери-природы, нынче озабоченно щупали сморщенные стручки на фасолевых лозах и тяжелым взглядом окидывали поля кукурузы, недобравшей в росте добрый фут, силосные поля, которые едва дышали. Но более всего фермеров тревожило то, как неожиданно остановился естественный рост растений. Беда. Казалось, земля в беде.

За этими страхами стояли лишения многих предыдущих поколений, их борьба за выживание. Могильные камни семнадцатого века на кладбище у реки рассказывали о матерях, хоронивших одного младенца за другим, порой даже не успев дать им имена, однако многие выжили, и имена им были Надежда, Опыт, Терпение.

Предков некоторых обитателей Ширли-Фоллс скальпировали индейцы, а вот, скажем, прапрапрабабушку миссис Эдны Томпсон — Молли — индейцы похитили в 1756 году и пешком увели в Канаду, где и продали какому-то французу, а потом ее брат приехал туда, чтобы ее спасти. Не раз и не два горели жилища и жнивы на заре колонизации. Эта несгибаемость — одно из надгробий подписано «Стойкие Тиббеты» — выковало мужей и жен, чьи пуританские черты характера и светло-голубые глаза даже сейчас напоминают, что они не из паникеров.

И все-таки этим летом было тревожно, и когда поползли слухи об НЛО, якобы появившемся на севере штата, и о правительственной группе, направленной для расследования, были в городе люди, которые отказывались обсуждать эту тему и только глубже погружались в работу. Все больше людей стекалось в церковь и не сговариваясь молило Бога об умиротворении. Одного взгляда на реку было довольно, чтобы понять: дела плохи — река распласталась посреди города, словно дохлая змея на шоссе, а пузырящаяся у берегов грязно-желтая пена походила на вываленные наружу мерзкие внутренности, гниющие под бесцветным солнцем. И только тигровым лилиям все было нипочем — как и прежде, они росли себе вдоль берегов, цвели у домов и сараев. Их густо-оранжевые лепестки, раскрытые, словно хищные рты, резко выделялись на общем блеклом фоне.

И люди ждали. Вопреки своим страхам, фермеры, чьи предки получили прозвище Терпение, не понаслышке знали, что это такое. И работники фабрики тоже за долгие годы притерпелись к нестерпимым периодам жизни. Громче всех жаловался колледж. Многие из преподавателей — пожалуй, большинство — не были уроженцами Ширли-Фоллс и вообще выросли далеко от Новой Англии. Ширли-Фоллс, который под мягкими зимними снегами и в сочном весеннем цветении чудился милым старомодным провинциальным городком, теперь, объятый нескончаемой летней жарой, оказался просто убогим новоанглийским фабричным городишкой с облезлыми кирпичными домами и зловонной рекой. В некоторых кварталах Ойстер-Пойнта терпение иссякло. Даже на окраинах и в Бейзине зашевелилось нетерпение.

Фабричная контора, да и вся фабрика, была придавлена усталостью. Монотонно вращались широкие лопасти вентиляторов, медленно сортировались отчеты, медленно подписывались конверты. Парило так, что отчеты на столах — четыре листа тонкой, как салфетка, бумаги — казались почти мокрыми. Утомленно скрипели по дощатому полу ножки стульев, рассыпанные скрепки дребезжали в металлических ящичках. Толстуха Бев подула на кончик только что отточенного карандаша и, скрестив руки на груди и вытянув под столом ноги, стала клевать носом.

Через минуту она проснулась от собственного храпа, резко дернув головой, открыла затуманенные глаза и пробормотала испуганно:

— Боже, того гляди шею свернешь на этой работе.

Но девочка, сидящая напротив на месте Дотти Браун, только вытаращилась на нее, оторвавшись от калькулятора. Толстуха Бев (уже третьи сутки страдавшая, между прочим, жестоким запором) сочла такое поведение грубостью. Подумать только: три дня эта девчонка работает здесь и до сих пор ни слова не проронила.

— Что, язык проглотила? — громко спросила Бев, а девчонка вспыхнула, и глаза ее увлажнились.

— Извините, — пробормотала девчонка почти шепотом, — я вечно не знаю, как правильно ответить.

На Толстуху горестно смотрели глаза, полные слез, вот-вот готовых пролиться из-под красноватых век, и Бев смутилась.

— Да ничего, все в порядке… Черт, — она вставила в рот сигарету и чиркнула спичкой, — нет ничего плохого в том, что тебе нечего сказать. Я была бы гораздо добрее, — добавила она, пожевав сигарету, — если бы мне удалось наконец опростаться.

Девочка снова покраснела, а Бев исподтишка наблюдала за ней. Что за тонкошеее, глазастое существо такое! Сидит тут, словно диковинная птица, и волосы над ушами, будто перья, топорщатся во все стороны.

— Ты нескоро привыкнешь к тому, что я болтлива, как сорока. Я и пяти минут не могу помолчать, если не сплю.

— Но мне это нравится! — Сказано с таким чувством, какого девочка и сама от себя не ожидала, и поэтому опять залилась краской.

— Вот и ладно. Хорошо, что все устаканилось. — И как-то само собой стало ясно, что отныне они — подруги.

Исабель, возвращаясь от металлического стеллажа, не удержалась, украдкой взглянула в дочкину сторону и увидела, как Эми и Бев улыбнулись друг другу. Она тут же отвела взгляд, но недостаточно быстро: Эми поймала этот взгляд, и улыбка сползла с ее губ, а глаза потухли.

В обеденный перерыв Роззи Тангвей важным гоном заявила, что ей надо бы поехать в оптику и заказать очки для глажки, которые ей прописал доктор, но в такую жару просто невозможно двинуться с места. Толстуха Бев икнула и оттолкнула в сторону принесенный из дому в вощеной бумаге пучок сельдерея, надеясь, что никто и не подумает отвечать задаваке Роззи. Бев было до лампочки, что доктор прописал Роззи: очки или противозачаточные таблетки, но Арлин Такер спросила:

— Как это «очки для глажки», Роззи?

И Роззи объяснила, что всякий раз, когда она гладит дольше пяти минут, у нее начинается страшная головная боль, и когда она сообщила об этом врачу, он сказал, что уже слышал о таком явлении, хотя оно и редко встречается, и что у него есть название. Недуг, которым она страдает, поведала Роззи, приподняв брови с выражением смирения, это заболевание глаз, которое называется «спазм аккомодации».

Толстуха Бев так и крякнула, когда Арлин громко переспросила:

— Что?

— Спазм аккомодации — это состояние, когда человеческий глаз переключается от дальнозоркости к близорукости каждые три секунды.

Некоторые женщины растерянно переглянулись (а Ленора Сниббенс просто выпучилась, ни на кого не глядя), и тут Арлин спросила:

— И вот зачем им это?

— А ни за чем, — ответила Роззи, — просто так: то включатся, то выключатся.

И вроде бы на этом все успокоились. Неопределенная улыбка застыла на губах Исабель Гудроу, она аккуратно откусывала кусочки сэндвича с таким виноватым видом, словно делала что-то неприличное на людях. Арлин Такер (на чей интерес как раз и рассчитывала Роззи) рылась в кошельке в поисках мелочи для автомата, а Толстуха Бев вертела в руках черешок сельдерея, словно раздумывая, стоит ли это есть.

— У меня всегда было превосходное зрение — и тут вдруг как гром среди ясного неба, — не унималась Роззи.

Гудроу-дочка смотрела на нее своими огромными глазищами, поэтому именно ей адресовалась заключительная фраза, но девчонка быстро отвела взгляд и потупилась.

Хрум-хрум — с чудовищным хрустом Толстуха расправлялась с черешком сельдерея, хрум-хрум, она тщательно прожевала и медленно проглотила.

— Нет, до меня не доходит, — сказала она наконец.

Арлин рылась в сумочке.

— Никто доллар не разменяет?

— Автомат должен давать сдачу.

— Должен, но не дает.

— Пять минут назад давал, — сказала Ленора.

— Значит, у тебя есть к нему подход. А у меня нет. Автоматы меня ненавидят, а я — их. — Арлин осторожно покосилась в сторону громадной конструкции, молчаливо маячившей у стены. — Сейчас как услышит, что я о нем говорю, и сами увидите, ничего мне не даст.

— Слушай, — Роззи потянулась к сумке, висевшей на спинке стула, — а сколько тебе надо?

— Не доходит до меня, — снова сказала Толстуха Бев, — во время глажки твои глаза выпендриваются, а вот сейчас, на работе, нет?

— Может, они и сейчас, — сказала Роззи, слегка розовея. Она внимательно осматривала содержимое сумки. — Но тут, что ли, все дело в расстоянии. Наверное, когда читаешь или вроде этого, то видишь достаточно близко, а гладильная доска находится чуть дальше — вот они и чудят. Ну, он и прописал мне очки для глажки. Не спрашивайте меня — я больше ничего не знаю.

Роззи дала Арлин мелочь, а потом промокнула лоб бумажной салфеткой.

— Слишком жарко для глажки, — сказала Толстуха Бев, слегка пристыженная тем, что, как и собиралась, вероломно поставила Роззи на место. — Зачем тебе вообще гладить в такую жару? Такое же глупое занятие, как мне грызть эти стебли сельдерея.

— Тебе это полезно, — ответила Роззи.

— Силос. Господи боже, зачем мне этот силос?

Она вывалила содержимое своего пакета на продранную клеенку, и в ту же минуту Арлин треснула ладонью по торговому автомату и завопила:

— Черт тебя побери!

Все обернулись к Арлин.

— Эй… — Кое-кто предостерегающе кивнул на дочку Гудроу.

— Извините, вырвалось, — сказала Арлин, обращаясь к Эми.

А жара все не убывала. И в небе не убавлялось белизны. Июль только начинался, но казалось, что он был всегда и пребудет вечно. Даже барбекю, которое Толстуха Бев устраивала каждый год по случаю Четвертого июля (и которое Исабель впервые за много лет пропустила), утратило былую удаль и прежний блеск. Весь вечер гости наливались пивом, оно казалось теплым, несмотря на то что бутылки стояли в двух больших баках со льдом, и разошлись рано, с головной болью.

Назавтра все в конторе страдали от похмелья, даже тех женщин, которые, как Роззи Тангвей, в рот не брали ничего, кроме пепси, парилка и бесконечный зной измучили до тошноты.

Исабель была ошарашена, оглушена. Долгие бесцветные дни катились мимо, а оглушенность не проходила. Гнилые испарения, наполнявшие воздух, казалось, просочились к ней в голову, и ее словно подвесили над землей в нереальности, в безверии. И если порой в столовой кто-то из женщин, старательно пережевывающих сэндвичи, вдруг замечал, как бледное лицо Исабель внезапно искажалось болезненной судорогой («Что с тобой?» — не раз порывалась спросить Арлин Такер, но сдерживалась, и никто так и не задал этот вопрос), то это лишь потому, что на самом деле очередная деталь, очередная маленькая ложь, которую услышала она той весной от своей двуличной дочери, вдруг вставала на место.

Это было похоже на собирание пазлов. Мама Исабель обожала складывать пазлы, и сколько Исабель себя помнила, в углу гостиной всегда стоял карточный столик с россыпью мелких красочных кусочков. Мать работала сосредоточенно, без спешки, иногда незаконченный остов картинки месяцами ждал своего часа, и Исабель, не разделявшая горячего увлечения матери, все-таки частенько от нечего делать перебирала разнообразные детальки: синий кусочек неба, кончик собачьего уха, лепесток маргаритки (мать предпочитала пасторальные сценки) — и порой находила для них нужное место.

Даже теперь, когда сердце ее было разбито, Исабель испытала неожиданное удовольствие, ее всегда занимало, как то, что кажется одним, на поверку оказывается совсем другим. Например, кончик собачьего уха долго притворяется кусочком древесной коры. Но как только находится его истинное место, совсем в другой части картины, слева от собачьей морды, сразу все проясняется. Сразу становится понятно, что эта деталь не имеет никакого отношения к стволу дерева, на самом деле она даже другого цвета.

Но тем летом пазлы собственных воспоминаний Исабель складывала без всякого удовольствия. Ей не хватало воздуха, чтобы вдохнуть. Эти ужины вдвоем на кухне, когда дни становились длиннее…

— Ну что, как дела у тебя? — спрашивала она, улыбаясь дочери, расправляющей салфетку на коленях.

— В общем, ничего такого. Кое-кто из нашего класса остается после уроков на дополнительные занятия по математике, — отвечала Эми и добавляла, пожав плечами: — Он учит нас всяким новым штукам.

Хорошенькое личико, сияющие глаза.

«О господи!» Исабель хотелось разрыдаться.

И в самом деле, это было невыносимо. Ужасная правда не только осквернила самые приятные воспоминания о той весне, показав их истинное значение, она настигала Исабель повсюду, от нее не было спасения. Например, во время стирки, когда в руках Исабель вдруг оказывалась какая-то деталь дочкиного белья. Не этот ли лифчик лапал тот отвратительный человек? Или, может, он трогал вот эти розовые трусики? Не к этой ли блузке он прижимал лицо, обнимая ее девочку, не эти ли пуговки он расстегивал? Если бы она знала, к чему именно прикасалось чудовище в мужском обличье, то немедленно выкинула бы это. Но узнать было невозможно, поэтому и одежда, и нижнее белье оставались в ее доме, как зараза, оскверняя бельевую корзину, ящики в шкафу; весь ее дом был захвачен врагом. И не только дом, вот в чем беда. На работе было то же самое. Они с дочерью работали в одной комнате, и мало того, что ежеминутно Исабель чувствовала присутствие Эми за столом Дотти Браун, так еще и Эйвери Кларк — та приятная часть жизни Исабель, которую она считала только своей, личной, теперь была уничтожена, потому что Эйвери стыдился смотреть ей в глаза.

По крайней мере, она знала, что он человек тактичный. И была страшно ему благодарна за то, что никто из этих женщин, с которыми она вместе работала, ходила на обед, ничего не знает о случившемся в ее жизни. Она сидела, деликатно откусывая персик. Но когда Толстуха Бев, скосив глаза в каталог «Эйвон», сказала: «Две помады и крем, дайте кто-нибудь ручку, у меня всегда было плохо с математикой», завтрак Исабель закончился. Она больше не могла есть. «Плохо с математикой» — и все покатилось. Слово «математика» ударило под дых, Исабель сразу вспомнила тот зимний вечер, когда она вернулась в пустой дом и чуть не сошла с ума, решив, что дочку похитили, как Деби Кей Дорн. А теперь ясно как божий день, что дочь ей врала! (Разве не сказала Эми тогда: «Некоторые из нас остаются после уроков, потому что у нас хорошо идет математика»? Да и сама Исабель разве не брякнула как-то раз: «У моего отца были способности к математике, ты, наверное, в него»?) При мысли о том, что Эми лгала ей не раз и не два, а много-много раз, у Исабель подкашивались ноги. Это оглушило Исабель. Она положила персик в кулек и выкинула кулек в мусорку.

— Эй! — Ленора Сниббенс окликнула Арлин, когда, поглядев на часы, женщины принялись лихорадочно собираться. — Как там твой двоюродный племянник? Тот, который торговал марихуаной. Все еще ходит к священнику?

— Да, насколько я знаю, — ответила Арлин.

Исабель мысленно попросила прощения, проводив Арлин извиняющейся улыбкой. Она слишком хорошо помнила тот день, когда Арлин рассказала о сыне своей кузины. И Исабель тогда сказала, что такие вещи не случаются внезапно, как гром среди ясного неба. Она вспомнила уверенность, с которой она это произнесла, и память всплеснула где-то в животе темной маслянистой волной.

Она сидела у себя за столом и поправляла прическу, засовывая выскочившие волоски обратно в пучок. Это была правда. Если бы Арлин, жуя морковку, вдруг сказала: «А знаете, у моей кузины из Ороно дочка-подросток несколько месяцев подряд тискалась со своим учителем», то Исабель обязательно бы подумала: «А где же была мать этой девочки? Как она могла не знать?» И так, наверное, подумали бы все. Каждая могла со знанием дела покачать головой, прихлебывая содовую: «Конечно, такое не случается на пустом месте. Если бы мать хотела, она бы заметила…»

Теперь же Исабель хотелось убежать обратно в столовую и зарыдать. Ты и вправду можешь не знать ничего!

Но кто бы ей поверил теперь? Она начинала себя жалеть, порой до полного изнеможения. Чудовищный удар: какое значение теперь имело то, что все пазлы встали на свои места? Ведь так хорошо подогнанная картина ее жизни разлетелась на кусочки, и эту жизнь, словно пазлы, смахнули на пол. Как жаль, что она не может отключить ту часть сознания, где спрятаны пазлы, касающиеся Эми. Как бы хотелось ей отключить некоторые воспоминания. Иногда, сидя за печатной машинкой, она закрывала глаза и молилась.

Она на самом деле чувствовала (хоть это было странно и нелепо, и она не смогла бы никому объяснить это ощущение, даже если бы позволила себе попытаться), что умерла. Конечно, тело продолжало свое никчемное существование, она ела, пусть понемногу, она спала, и временами на удивление крепко, она ежедневно просыпалась и шла на фабрику. Ее так называемая «жизнь» продолжалась. Но она растеряла всякую связь с чем бы то ни было, кроме тошнотворного чувства страха и горя. И все яснее осознавала, что в подоплеке этого «инцидента» лежала та фальшь, которая много-много лет назад поселилась в самом ее сердце. То, с чем она столкнулась, думала Исабель порой, на самом деле было ее собственным духовным кризисом, к которому она оказалась совершенно не готова.

Эми сидела за столом Дотти Браун и изо всех сил сдерживала слезы. Это была изнурительная физическая борьба, сродни попыткам не вырвать прямо на заднее сиденье автомобиля: только справишься с одним приступом тошноты, как тут же накатывает следующий, или попыткам не кашлять во время службы, когда напрасно сжимаешь горло, в котором будто черти скребут. Эми вставала, чтобы выйти в дамскую комнату, и всякий раз переживала мучительную неловкость. Надо ли сказать Толстухе Бев, что она идет в туалет? Пробормотав что-то, она встала и тут же покраснела. Проходя через всю огромную комнату между рядами столов, она чувствовала на себе взгляды, и ей казалось, что она ростом футов десять и раздета догола.

Как-то раз она сидела в кабинке на унитазе и беззвучно плакала, боясь, что кто-то вот-вот может войти (цок-цок-цок — бежевые лодочки Роззи Тангвей вошли в кабинку рядом с Эминой, щелкнула задвижка, раздался шелест задираемой юбки, и, после короткой паузы, зажурчала струйка мочи). Эми как следует высморкалась и вернулась за свой стол, но минуту спустя на нее снова нахлынуло мучительное желание заплакать, зареветь в голос. Рука настойчиво, сама по себе, рефлекторно снова и снова тянулась к волосам. И всякий раз недоумение охватывало ее, когда рука обнаруживала, что волосы обрываются прямо над ушами. Она была безобразна. Это всякий раз подтверждало зеркало в дамской комнате, хотя она и старалась отвернуться и проскользнуть мимо него побыстрее. Ей хотелось разодрать себе щеки, изуродовать себя окончательно. Она представляла себе, как до крови исполосует себе лицо бритвой. «Если ты так сделаешь, тебя отправят к Августе. В желтый дом». Мать частенько рассказывала об одной старушке Лиллиан, которую отправили в желтый дом. Люди, которые там работали, были не очень-то добры, потому что им мало платили, и Исабель говорила, что Лиллиан часто сидела в собственных испражнениях, потому что никто не хотел ее помыть. Она просто сидела, уставившись в одну точку на стене.

— Эми, ку-ку, где ты витаешь?

Эми быстро взглянула на Толстуху Бев.

— С тобой все в порядке? — спросила Бев. — Ты выглядишь так, словно у тебя батарейка сдохла.

— Как узнать, не сошла ли я с ума? — проговорилась Эми, перегнувшись через стол.

— Ты не сойдешь с ума, — ответила Бев невозмутимо, словно вопрос был самым заурядным, — пока помнишь, что это возможно.

Эми задумалась, закусив нежную кожицу изнутри щеки.

— Значит, сумасшедшие думают, что они нормальные?

— Так говорят. — Она протянула Эми упаковку с леденцами. — Должна тебе сказать, — Бев приподняла брови с выражением нежности и полного изнеможения, — мне порой кажется, что я свихнулась. Или ужасно близка к тому.

— Но вы не похожи на сумасшедшую, мне вы кажетесь совершенно нормальной.

Толстуха Бев улыбнулась, но улыбка была почти горестной.

— Милая девочка. Ох, да все мы тут чокнутые, наверное.

Эми сжала зубами леденец. Леденец хрустнул, Эми знала, что Исабель не выносит этот звук, и перестала жевать, сконфуженно прикрыв рот рукой. Но Толстуха, кажется, вообще ничего не услышала.

— Но если мы все сумасшедшие, — возразила Эми, все еще лежа грудью на столе Дотти Браун, — то почему одних отсылают в желтый дом, а других нет?

Толстуха Бев кивнула, словно ей уже приходилось отвечать на этот вопрос:

— Они ведут себя как сумасшедшие. — Она кивнула снова. — И не важно, насколько ты безумен, пока ты не совершаешь безумных поступков. — Ее розовые ногти принялись выстукивать на столе какой-то прерывистый ритм. — Не разговаривай сама с собой на людях. Принимай ванну время от времени. Вставай утром, одевайся. Так мне это видится. Скачи себе через обруч — и ты в порядке. Никто не упечет тебя в психушку, пока ты, как положено, прыгаешь через обруч.

Эми медленно кивнула. Она подумала, что ей следует все это время избегать собственного отражения. Она представила, как после работы, стоя возле запертой машины на паркинге в ожидании матери, она отворачивается и глазеет на мертвую бурую реку, только бы не видеть себя в окнах машины. А утром она будет вставать, одеваться и снова идти на работу. И так будет до тех пор, пока все не переменится. Пока они с мистером Робертсоном снова не будут вместе. Она робко улыбнулась Толстухе Бев.

— Да, и еще кое-что, — Бев повернулась было к печатной машинке, но передумала и предостерегающе подняла указательный палец, — никогда не оставляй губную помаду на зубах. Когда я вижу женщину с губной помадой на зубах, я всегда думаю, что она, видимо, чокнутая. Крыша, наверное, съехала.

Эми кивнула и сказала серьезно:

— Ну… — Она вздохнула. — Я вообще очень редко крашу губы.

— А надо бы, — сказала Толстуха Бев, удобно расположив пальцы с яркими ногтями на клавиатуре машинки. — Тебе бы пошло.

С тех пор как Эми Гудроу появилась в конторе, Эйвери Кларку стало неприятно ходить на работу. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Тем утром, например, он направлялся по коридору к лифту, чтобы спуститься на склад, а тут она появляется из дамской комнаты, и вот они молча минуют друг друга, одни на весь коридор. Наверное, ему надо бы ее пожалеть, и в нем на самом деле шевельнулось что-то, когда она покраснела и потупилась (такие странные волосы, он подумал, что они придают ей болезненный вид), но вот она приблизилась, подняла глаза и почти беззвучно произнесла: «Привет», и он заметил, или ему показалось, что он заметил искру презрения в смущенном взгляде. Это его разозлило. Он сухо процедил: «Привет» — и, дойдя до лифта, кулаком треснул по кнопке. Мерзавка. Девка грязная.

Когда он думал о ней, о том, что видел в тот день (как ни старался он не думать об этом, он снова и снова вспоминал ту сцену), его охватывал гнев. И тот же самый гнев овладевал им, когда он лежал с женой в постели. Ему казалось, что он старик и что теперь ему многое уже недоступно в жизни.

Он думал, и мысли его были более вульгарны, чем слова. Он знал, что, будь он мужиком попроще, он рассказал бы своим дружкам о том, что видел тогда в машине, укрытой в лесу. «Пара потрясных буферов, — так бы он сказал, наверное, — обалденные сиськи». Но он не был простым мужиком и никому ничего подобного сказать не мог.

Рассказывая об этом жене, он использовал самые осторожные, самые нейтральные выражения. Весь вечер они качали головами, толкуя о том, как мало им известно о жизни Исабель. Эйвери предупредил Эмму:

— Ради Исабель это должно остаться между нами.

— Конечно, — согласилась Эмма, — такой ужасный стыд!

Глава 14

Жизнь Эми и Исабель полностью изменилась. Когда они обращались друг к другу, казалось, что слова проталкиваются сквозь воздух, будто деревяшки. Если случайно их глаза встречались, когда они выходили из машины или из столовой на фабрике, они в ту же секунду отводили взгляды. В их маленьком доме они сторонились друг друга, будто каждая из них представляла опасность. Но получалось, что они все время караулили друг друга, и эта бдительность создавала некую порочную близость, так что они все более тщательно изучали звуки друг друга — вроде почти неслышного чавканья, замечали, все более придирчиво, влажный запах в ванной после того, как одна из них там вымылась, слышали даже, отделенные тонкой фанерной стенкой, что кто-то из них не спит, ворочаясь в постели.

Исабель не знала, как долго это будет продолжаться. Казалось нелепым, что они сидят каждый вечер за ужином друг против друга, вместе появляются в церкви в воскресенье, сидят там на скамье, прижавшись друг к другу так тесно, что, когда надо встать и пропеть гимн, они чувствуют запах друг у друга изо рта. Однажды в голову Исабель пришла мысль отправить девочку к двоюродной сестре Сидни Ра, живущей вверх по реке, но тогда надо было бы всем объяснить причину, а Исабель не была готова к объяснениям, и, что более важно, она не была готова, даже теперь, расстаться с дочерью.

Так что деваться им было некуда. И каждая полагала, что одна несчастнее другой, что она более несчастна, чем кто-нибудь еще, и когда в новостях объявили, что гольф, принадлежавший Деби Кей Дорн, был найден на поле собакой фермера и что теперь девочка официально признана мертвой, обе — и дочь, и мать, — не глядя друг на друга, в молчании смотревшие телевизор, простили себе мысли о том, что их собственные несчастья были еще хуже.

Эми думала: «По крайней мере, мама любила свою Деби. По крайней мере, все ее жалеют. По крайней мере, девочка мертва и ничего не чувствует».

Исабель, которая была достаточно взрослой, чтобы лучше понимать подобные вещи, осознавать, что чувства матери ни с чем не сравнимы, тем не менее не могла удержаться от мысли, что, по крайней мере, погибшая девочка была добра, по крайней мере, девочка не обманывала свою мать неделю за неделей.

Исабель встала и выключила телевизор.

— Я иду спать, — сказала она.

Эми вытянула ноги и заложила руки за голову.

— Спокойной ночи, — ответила она, глядя прямо перед собой.

Лежа на постели в летнем мраке, который казался таким пористым и мягким, что его можно было сжать в ладони, Исабель решила в который раз обдумать свое положение. Пугающий и утомительный процесс повторения был единственным способом, которым она могла объяснить себе свое состояние и состояние дочери.

В тот день, когда Эйвери Кларк обнаружил мистера Робертсона и Эми в автомобиле, припаркованном в лесу, Исабель ехала домой с фабрики, уверенная, что это неправда. Ее мысли были ясны, как никогда, но тело подавало знаки приближающейся встряски: покалывание в подбородке и в пальцах, дрожание ног, такое сильное, что трудно было управлять машиной, частое и поверхностное дыхание. Но разум настаивал: тут какая-то ошибка, это не может быть правдой.

Но когда она вошла в дом и позвала: «Эми!» — увидела, что дочь сидит в гостиной на краешке дивана, тесно сжав колени, и что лицо ее бледно и особенно бледны губы, полностью лишенные цвета, то поняла, что все, рассказанное ей Эйвери, было, по сути, правдой.

Но даже теперь понимание пришло не сразу. Не вполне. Исабель думала, что Эми пережила что-то ужасное в этот день. Она еще не осознавала всех последствий того, что случилось, и того, что случится, она была поглощена тошнотворным чувством происходящего сегодня.

Полуденный свет проникал через окно гостиной и казался застоявшимся и малознакомым — раньше они редко бывали вместе в это время дня, за исключением выходных, хотя тогда и это было совсем по-другому. Так что прочь отсюда, чтобы отвлечься от ощущения пребывания в комнате больного, а четыре часа пополудни всегда было самое печальное время для Исабель, даже весной, или особенно весной. Она медленно подошла к Эми и стала на колени, так чтобы заглянуть в бледное лицо дочери.

— Эми, — сказала она, — то, что Эйвери Кларк только что рассказал мне, это… это очень, очень серьезно.

Эми смотрела перед собой — пустые, почти невидящие глаза.

— Когда мужчина увозит девушку в лес и заставляет ее… заставляет ее делать определенные вещи.

— Он не заставлял. — Эми быстро взглянула на мать и отвела взгляд.

Исабель встала с колен.

— Эйвери не станет… — Она заметила, что Эми отвела глаза, но потом снова уставилась в пустоту. — Ты хочешь сказать, что он не заставлял тебя? — переспросила Исабель.

Эми ничего не ответила и не пошевелилась.

— Ты это имеешь в виду?

Эми чуть заметно вздернула подбородок.

— Эми, ответь мне.

— Нет, он не заставлял меня, мам.

Исабель села на подлокотник дивана — знак, что они обе в опасности, — обычно она садилась только на сиденья.

— Эми.

Но ни теперь, ни неделей позднее она не могла вспомнить всего, что произошло в этот день, только какие-то образы: себя, присевшую на подлокотник дивана, болезненный полуденный свет, пугающе-бледное лицо Эми, ее отрешенный взгляд, ужас, наполнивший комнату.

Тем не менее Исабель начала странным образом успокаиваться. Если, конечно, это можно назвать спокойствием: ее рот пересох, и нога опять стала дрожать, так что ей пришлось встать с подлокотника и пройтись по комнате. Но что-то внутри нее все объяснило, так что позднее, обдумывая случившееся снова и снова, она смогла выразить это словами. Она стала лучше понимать выражение «оказаться на высоте положения», ибо в самом деле что-то внутри нее родилось и вознеслось. Нечто внутри нее сперва овладело ею, доставляя удивительное наслаждение, как если бы она годами ждала этого кризиса.

Так что в ее голосе звучала вся возможная нежность, только чтобы добыть у Эми всю информацию, и пока губы Эми оставались необычайно бледными, и пока она не смотрела в глаза матери, Исабель удалось услышать пренебрежительное: «Нет, конечно нет» — слишком издевательским тоном, чтобы это звучало правдоподобно, в ответ на вопрос, заданный тихо и нежно: «Была ли между вами половая связь?»

— Ты такая невинная, — сказала Исабель, снова опускаясь на колени перед Эми, пытаясь еще раз заглянуть ей в бледное лицо.

И когда Исабель протянула руку, чтобы смахнуть остатки еды из уголка рта дочери, Эми слегка откинула голову, потом отвернулась с почти бессмысленным выражением лица, как тогда, когда ребенком сидела в коляске.

— И возможно, кто-то захочет воспользоваться твоей невинностью, — продолжала Исабель, будто она и сейчас обращалась к маленькому ребенку, — и ты этого даже не поймешь.

Но именно тогда Исабель впервые осознала, что дочь как-то вышла из-под ее контроля, что ситуация значительно мрачнее, чем она думала раньше, ибо мелькнувшее на лице дочери отвращение к словам матери, появление и исчезновение хорошо знакомого высокомерия — все это накрыло Исабель тошнотворной волной дурного предчувствия. И облегчение улетучилось.

Она встала и отошла к окну, прислонясь там к стене.

— Ты ведь не в первый раз была с ним в машине, — констатировала она, и молчание Эми было знаком согласия.

— Не в первый?

Эми чуть заметно качнула головой.

— Когда это началось?

Явное дело, Исабель была в шоке. Собственно говоря, она была в шоке с того момента, когда Эйвери Кларк позвал ее к себе в офис. Но не до такой степени, как теперь, когда ей показалось, что стены комнаты надвигаются на нее, у нее исчезла способность ориентироваться в пространстве, и ей пришлось через силу сфокусировать взгляд, чтобы четко видеть лицо Эми. Девочка неуверенно пожала плечами.

— Я не знаю.

— Прекрати, Эми.

Эми быстро взглянула на мать. Исабель увидела в ее глазах колебание и страх, именно страх подсказал Исабель, что дело зашло довольно далеко. Какое-то неуловимое чувство понимания проросло в ее душе, как отблеск высокомерия, промелькнувшего на лице Эми секундой ранее, когда Исабель назвала ее невинной. Исабель повторила:

— Когда это началось?

Ее правая нога дернулась непроизвольно, и она прижалась к стене, упираясь ногами в пол.

Эми впилась глазами в покрывало. Она прикрыла ладонью рот — этот застенчивый жест появился у нее еще в младенчестве («Убери руку ото рта», — приказывала Исабель неумолимо) — и сказала:

— Мы подружились этой зимой.

— Еще зимой?

— Нет, я имею в виду…

— Что ты имеешь в виду?

Казалось, что дочка не в состоянии выговорить слово, рот под ладонями открылся и закрылся.

И так продолжалось долго. Исабель допытывалась, Эми постепенно впадала в истерику. Вдруг Исабель бросилась к Эми, села рядом, взяла ее руки в свои и сказала:

— Эми, милая, этот человек опасен, боже, подумать только…

Но Эми уже трясла головой, выдергивая руки.

— Ничего подобного, мама, это не то, что ты думаешь.

Ее губы снова обрели цвет.

— Тогда что, Эми?

То, что дочка выдернула руки, которые несколько секунд назад Исабель с любовью взяла в свои, символизировало не просто отказ, а глубочайшее отторжение. Исабель встала и снова заметалась по комнате, а потом упала в конце концов в зеленое, обитое бархатом кресло, в котором долгие зимы, сколько себя помнила, она сидела в воскресные полдни, наблюдая за синицами у кормушки.

— Он нехороший человек, Эми. Ему нет до тебя дела, лишь бы получить то, что ему нужно.

Эми оторвала взгляд от покрывала и взглянула на мать тревожно.

— Ему нужна я! — выпалила Эми упрямо, со слезами в голосе. — Я ему нравлюсь, очень нравлюсь!

Исабель закрыла глаза и пробормотала:

— О боже, меня сейчас вырвет.

Ее и вправду подташнивало, живот стал горячим, во рту ощущался налет, будто она с неделю не чистила зубы. Когда она открыла глаза, Эми опять смотрела на вязаное покрывало, но теперь ее лицо скуксилось, она почти плакала, из носа потекло.

— Ты не знаешь, что такое жизнь, — мягко сказала Исабель, наклонившись в кресле, обитом зеленым бархатом, сама уже готовая расплакаться.

— Нет! — вдруг громко сказала Эми, глядя в глаза матери. — Это ты не знаешь, что такое жизнь! Это ты никуда не ходишь, ни с кем не общаешься, ничего не читаешь… — Казалось, она проснулась в одночасье. Рассекая воздух рукой, она продолжала: — Ничего, кроме своего идиотского дайджеста.

Они смотрели друг на друга, пока Эми не опустила глаза.

— Ты даже в кино не ходишь, — добавила она, по лицу ее катились злые слезы, — откуда тебе знать, что такое жизнь?

Сказанное изменило все. Для Исабель. Вспоминая разговор неделей позже, в нежном мраке ночи, она пережила то же самое ощущение невыносимой серебряной боли, разрывающей грудь, как тогда, когда эти слова были произнесены. Сердце, лихорадочно колотившееся, казалось, остановилось, засомневавшись: а стоит ли? Потому что оскорбление было ужасающим. Когда ты неправильно произносишь имя поэта, это, может, и небольшой грех, но какая разница? Правда в том, что Эми выбрала точные слова, чтобы оскорбить ее, ударила сильнее, чем это было необходимо, даже, возможно, не намереваясь или не рассчитав силу удара.

Ошеломленная Исабель замерла в зеленом бархате кресла (пройдет год, пока она решится сесть в него опять), не в состоянии сказать ни слова какое-то время, как будто ее телу необходимо было оставаться неподвижным, чтобы впитать услышанное, и наконец тихо выговорила:

— Ты даже не представляешь, каково растить ребенка в одиночку.

Она не сказала того, что так сильно просилось наружу, хотя она почти физически ощущала слова, рвущиеся из горла, она сдержала мучительный вскрик: «Ты вообще не должна была родиться!»

Каждый раз, возвращаясь к этой кошмарной сцене, как сейчас, сидя во мраке комнаты, она мысленно хвалила себя за то, что недоговорила, потому что на самом деле это был добрый поступок — не произнести столь ужасные слова.

Но ей было больно. Ей было больно помнить, и хотя она забыла многое из того, что случилось в этой комнате тем вечером, она помнила в достаточной мере тошноту и растущее понимание, что она прожила жизнь с дочерью, которую почти не знала. Она помнила, как они сидели в молчании и как она, Исабель, встала и открыла окно, воздух с улицы показался ей застоявшимся и теплым, как и в комнате, и она высунулась в окно.

— Кто он, этот ужасный Робертсон?

— Он не ужасный.

Эти слова привели Исабель в ярость.

— То, что он сделал, — ядовито сообщила она дочери, — для начала противозаконно.

Эми закатила глаза, намекая, что мать ее дура и ханжа.

— Нечего закатывать глаза, барышня, — сказала Исабель, ее трясло. — Ты можешь утверждать, что твоя мать — безграмотная дебилка и ничего не понимает в жизни, но, скажу я тебе, это ты ничего не знаешь.

Было довольно глупо и бесчувственно обсуждать, кто из них глупее, крича друг на друга.

Эми залилась слезами.

— Мам, — взмолилась она, — да я просто хочу сказать, что ты не знаешь мистера Робертсона. Он действительно хороший человек и никогда не хотел…

— Не хотел — чего?

Эми стала грызть ноготь.

— Не хотел — чего, отвечай!

Эми, заломив руки, горестно уставилась в потолок.

— Это я первая его поцеловала, — сказала она, побледнев снова. — Он не хотел. Он сказал, чтобы это больше не повторялось, но я опять его поцеловала.

— Когда? — Сердце Исабель выскакивало из груди.

— Что?

— Когда, когда это случилось?

Эми неуверенно пожала плечами:

— Я не знаю.

— Нет, знаешь.

— Я не помню.

Это было впитывание — попытка понимания, по мере того как она вглядывалась в побелевшее лицо своего ребенка, в пустые глаза, — понимание, что дочь живет собственной жизнью, понимание, что дочь разительно не похожа на то, что думала о ней Исабель, и понимание того, что дочь презирает ее. («Ты ничего не читаешь, кроме своего идиотского дайджеста».)

То, что произошло дальше, Исабель проговорит только один раз, годами позднее, когда ее жизнь изменится совершенно. А вот Эми, когда повзрослеет, будет часто рассказывать об этом, пока не сообразит, что таких историй миллионы и они мало кому интересны.

Но для них самих эта история значила много. И с течением времени они забудут или по-разному запомнят многие детали, но определенные моменты они сохранят навсегда. Например, то, как Исабель начала разбрасывать диванные подушки по всей комнате, крича, что эта тварь, мистер Робертсон, — всего лишь сутенер, подлец. Одна подушка задела светильник, разбив лампочку на мелкие осколки, и Эми начала кричать: «Мама!» — ребенок перепугался.

Этот крик внезапно напомнил Исабель малышку Эми с золотистыми кудрявыми волосами, ребенка, сидевшего рядом с ней в машине, когда они ехали к дому Эстер Хетч каждое утро. «Мама!» — говорила иногда Эми жалобно, держа маму за руку.

Воспоминание было горестным, ибо каждой клеточкой Исабель хотела прижаться к этому высокому, бледному подростку, но вместо этого она ушибла руку о спинку дивана, так сильно, что заорала: «Черт побери!»

Она видела, что крик напугал дочь еще сильнее, заметила, как дернулись ее плечи, но дочкин страх усилил ярость Исабель, она ощутила, как в ней поднимается нечто огромное, пришедшее из крови многих поколений, набиравшее силу годами, что-то ужасное вышло на свободу, что-то, чему не было названия.

Она отправилась на поиски мистера Робертсона.

Имя этого человека не значилось в телефонной книге.

Исабель сняла трубку и невероятно вежливо спросила его номер и адрес в справочной.

Она очень осторожно вела машину, та дребезжала своими металлическими внутренностями, поднимаясь в гору и на поворотах. Были так отчетливы крошечные промежутки времени между поворотом руля и реакцией машины, как будто машина была живым существом, недоуменным и старым, но послушным. Дрожа, подпрыгивая, повизгивая колесами, машина исполняла то, что Исабель ей приказывала.

Этот человек жил в многоквартирном доме («Какое унижение», — подумала Исабель), построенном за небольшие деньги и окрашенном в серый цвет, — эту неудачную попытку сымитировать привлекательность Новой Англии довершал белый заборчик из пластика, ведущий к входу. В коридоре за входной дверью пахло гостиницей, и, стуча в дверь квартиры 2Л, Исабель слышала дребезжание кастрюль и сковород в соседней квартире и напомнила себе, что любой ценой надо удержаться от крика.

Видимо, он ждал ее. Она сообразила это лишь много дней спустя, когда, перебирая в мыслях детали, вспомнила, что он открыл дверь с некой враждебной удовлетворенностью. Эми, несомненно, позвонила и сказала, что мать едет к нему. Но она сразу заметила, что этот человек и ее дочь сговорились.

Он был невысокого роста и бос.

— Я мать Эми Гудроу, — сказала Исабель, чувствуя, как бодро и саркастично это звучит и как неуместно в данной ситуации; да и все тут неправильно. — И мне бы хотелось с вами поговорить, если не возражаете, — сказала она спокойно, с максимальным безразличием, и это было нелепо, конечно. Она страдала.

— Может быть, войдете?

Легкий поклон, веки чуть опустились под оправой очков, будто он издевался над ней. Позднее она сообразила, что, видимо, так и было. Казалось, что он одновременно и заторможен и осторожен, его голые ступни, плоские и белые под обшлагами джинсов, оскорбляли ее своей наготой.

Пройдя мимо него в треугольную и пустую гостиную (никаких картин на стенах, под маленьким телевизором — ящик), Исабель, прежде чем взглянуть в лицо этому человеку, краем глаза уловила что-то за приоткрытым окном. Дерево как будто. Ветки клена рядом с домом, казалось, тянулись к ней через окно бесчисленными зелеными листьями, пестрыми под вечер. Она услышала на мгновение их мягкий шелест.

Почему именно этот взгляд на дерево в свете раннего заката вызвал в ней неимоверное чувство горечи и абсолютной потери, чувство, которое она никогда не испытывала в жизни, она не понимала, но на мгновение подумала, что вот-вот рухнет на пол. Но вместо этого она повернулась к тому человеку и мягко спросила:

— Вы — Томас Робертсон?

Он моргнул медленно, веки не прикрыли глаза полностью.

— Это я. Не угодно ли сесть?

Челюсть у него двигалась как у марионетки, когда он говорил, его густая борода полностью закрывала рот.

— Нет, спасибо.

Она готова была рассмеяться, видя, насколько разбитым он выглядит. Она и правда почувствовала, как ее губы начали растягиваться в усмешке, и, более того, странным образом она ощутила на миг, что они едины в совместном чувстве надвигающейся катастрофы. Но скоро Исабель поняла, что, конечно, это не так, не было даже намека на ответную улыбку. Наоборот, она увидела в его взгляде превосходство человека, понимающего неуверенность собеседника. Она сказала:

— Но, ради бога, вы можете сесть.

Он сел в уголок серого дивана из искусственной кожи, положив руки на колени, и, вытянув шею, все еще наблюдал за ней.

— Позвольте мне сообщить вам, что мне известно о законах, — сказала она и принялась второпях выкладывать все, что знала.

Ей показалось, что он был поражен, но, припоминая позднее (как же хорошо, что она многое забыла), Исабель сообразила, что такое начало было ужасной ошибкой, не следовало вот так создавать первое впечатление о себе.

Потому что в конце он «выиграл». В конце разговора он обрел чувство собственного достоинства, но как-то ухитрился разрушить ее собственное достоинство. И она понятия не имела, как он это сделал.

Приговор Исабель изложила кратко: она хочет, чтобы он уехал из города.

— Конечно, лучше бы я пошла в полицию, — сказала она спокойно, — но Эми мне важнее, не хотелось бы тащить ее через все это.

Он ничего не ответил. Он смотрел на нее с безразличным любопытством и через какое-то время откинулся на спинку винилового кресла, заложив ногу за ногу, как-то нагло расслабившись.

— Я достаточно ясно выразилась? — спросила Исабель. — Все ли вам понятно?

— Помилуйте, — ответил этот человек, — все совершенно ясно.

Он окинул взглядом гостиную, которая казалась Исабель обставленной даже более убого, чем обиталище студента (вьющийся цветок стоял на книжной полке около двери, ветки его пожелтели и повисли), и потом, степенно проведя рукой по голове и подняв волнами темно-коричневые волосы со лба, что заставило Исабель в душе содрогнуться, сказал, что, если ей это будет приятно, он уедет завтра же.

— Так просто? — спросила она.

— Определенно. — Он встал и сделал несколько шагов к двери, будто намекая, что разговор окончен. — У меня нет причин оставаться, — добавил он, подняв руку.

И слова, и жест должны были убедить Исабель, что он говорит правду и только правду. Но она услышала в его замечании только пренебрежение ее дочерью, хотя еще более она была бы оскорблена, если бы он попытался сказать, что его волнует судьба Эми.

— Вы хоть понимаете, — сказала она, сузив глаза и сделав шаг к нему, — вы хоть понимаете, как сильно ранили мое дитя?

Он заморгал и потом чуть наклонил голову:

— Что, простите?

Она могла ударить его, вцепиться в волосы, стащить их вместе со скальпом, цепляющимся за голову, вывернуть ему руку, чтобы услышать хруст, даже убить, не задумываясь. Глаза налились кровью, все вокруг померкло.

— Вы взяли совершенно невинную девочку и навсегда оставили на ней отпечатки грязных рук.

К своему ужасу, она увидела, как две капли слюны вылетели из ее рта и приземлились на рукаве его хлопковой рубашки.

Он взглянул на руку, давая понять, что считает себя оплеванным (несправедливо, полагала Исабель, и ее голова взрывалась каждый раз, когда она думала об этом). Он взялся за дверную ручку.

— Миссис Гудроу, — сказал он и наклонил голову, — миссис Гудроу или мисс Гудроу, боюсь, я не знаю, как верно.

Ее лицо покрылось пятнами.

— Миссис Гудроу, — прошипела она, потому что потеряла голос от возмущения.

— Хорошо, миссис Гудроу. Боюсь, у вас смутное понимание того, что произошло. Эми — несовершеннолетняя, и потому я уважаю вашу позицию, но боюсь, что вы чуточку наивны в рассуждении качеств вашей страстной и необычайно привлекательной дочери.

— Что-что вы сейчас сказали? — Сердце Исабель билось невыносимо.

Он сделал паузу, оглядывая комнату.

— Миссис Гудроу, Эми уже нечему учить, скажем так.

— О, — выдохнула Исабель, — о, вы ужасный человек. Вы ужасный человек. Я донесу на вас в полицию, вы омерзительны. Вы хоть сами понимаете? — Она наклонилась, по-прежнему неотрывно глядя на него, задавая этот вопрос скрипучим голосом, глаза ее наполнились слезами. — Отвратительный. Я сообщу про вас начальнику полиции, директору, в полицию…

Он с удовольствием выдержал ее взгляд, и она не увидела в карих глазах, ставших еще более непроницаемыми за стеклами очков, и слабого намека, что угрозы его испугали. Напротив, она отвела глаза, она никогда, даже ребенком, не могла выиграть соревнование в гляделки, держалась не более двух секунд, и тогда, отводя взгляд, она увидела книги на полке под умирающим растением. «Труды Платона» — это она читала, и рядом белую книгу с кофейным пятном на обложке — «Бытие и Ничто». И, прежде чем отвернуться, она увидела Йейтса — «Собрание сочинений».

Томас Робертсон наблюдал за ней, и, поймав его взгляд, она прочла в нем, что проиграла полностью, ибо через мгновение он сказал:

— Я думаю, было бы лучше, если бы вы не сообщали никому ничего. Я уеду завтра же.

В дверях она обернулась и сказала:

— Я считаю, что вы — негодяй.

Он кивнул слегка:

— Я понимаю.

Он закрыл медленно дверь, замок щелкнул.

По дороге домой Исабель думала, что не должна была садиться за руль. Слова, которые пришли ей в голову, как будто были отпечатаны мелким шрифтом на коробочке с таблетками от аллергии: «Влияет на способность управлять автомобилем» — она не могла оценить расстояния, крутизну поворотов, не замечала знаков остановки. Она потеряла контроль над автомобилем, хотя отлично владела им, когда ехала к врагу. Она едва понимала, что едет в машине. Перед ней стоял только образ Томаса Робертсона, медленно опускающиеся веки, язвительное эхо его слов: «Я понимаю».

Она ненавидела его за то, что он был умен. Он был умнее ее, и за это она ненавидела его. Он был своего рода насмешник-хиппи, да, он, скорее всего, и был хиппи, жил в коммуне в какой-то момент жизни, куря марихуану, и кто попало ночевал в его постели.

(И хуже всего было то, что он сказал об Эми и что он под этим подразумевал.)

А ведь они обсуждали ее — ее саму. Она сообразила по дороге домой, что именно они обсуждали на этой ужасной встрече. Потому что это подразумевалось, когда он медленно опускал глаза («Миссис Гудроу или…»), — он что-то знал о ней. Но что он мог знать? То, что она была строга? Что у нее мало друзей? То, что она работает на фабрике? Что она назвала Йейтса Йитсом? (Да, он, вероятно, знал, и лицо ее пылало от этой мысли.)

Въезжая во двор, Исабель испытывала гнев и боль настолько глубокие, что трудно было поверить, что человек может чувствовать такое и не умереть. Поднимаясь на крыльцо, она спрашивала себя совершенно серьезно: а если на самом деле она умрет, прямо здесь, прямо сейчас, открыв дверь на кухню?.. Возможно, смерть так и выглядит: последние мгновения, когда тебя подхватывают мощные волны, так что в самом конце уже все равно, нет никаких оснований, чтобы остаться, все кончено.

Однако она не умерла. Бросив ключи на кухонный стол, она почувствовала, что повседневность возвращается. Надо было с этим жить. Но она чувствовала, что не может жить с этим, и ее колотило от злости, и ноги дрожали, когда она поднималась по лестнице.

Глава 15

Позднее Исабель догадалась, что стоило ей уехать, как Эми тут же позвонила мистеру Робертсону. Глядя в окно кухни, она хотела убедиться, что мать не вернется. Машины не было видно, и Эми, едва мистер Робертсон взял трубку, со слезами рассказала ему обо всем случившемся.

— Я ее ненавижу, как я ее ненавижу!

Она сжала мокрый нос пальцами.

На другом конце провода повисла долгая пауза, и Эми, сморкаясь, спросила:

— Вы еще тут?

— Я все еще тут, — ответил мистер Робертсон, но, к удивлению Эми, он не сказал ничего больше.

— Но что мы будем делать? — спросила Эми. — Я имею в виду, что мы ей скажем?

Она повернула трубку, чтобы он не услышал, как она всхлипывает, слезы катились по лицу.

— Больше ничего ей не говори, — посоветовал мистер Робертсон, — оставь разговоры мне. Я все улажу. Когда она придет домой, не говори ей ничего.

У него был какой-то странно глухой голос, он говорил будто сквозь сон. Даже когда он пообещал:

— Все устроится, Эми. Все устроится в конце концов.

Эми положила трубку, и ею овладел новый страх: в голове промелькнул образ бескрайнего черного моря, и они с мистером Робертсоном, качающиеся в черных волнах черной ночью, далеко-далеко друг от друга.

Да нет же! Он сказал, что все уладится, а это значит, он ее любит. И он защитит ее. Он ведь только сегодня сказал: «Ты знаешь, что всегда будешь любима?» Он любит ее. Он сам ей об этом сказал. Она должна была рассказать это маме, и та бы ее поняла.

Эми пошла наверх. Может быть, мистер Робертсон скажет маме: «Я люблю вашу дочь, и мы хотим быть вместе». Скажет ли он это Исабель? И этими ли словами? В любом случае, он взрослый и знает, что делать, рассуждала Эми, оступившись на последней ступеньке, — ей показалось, была еще одна, и она поставила ногу слишком быстро. Пришлось опереться на стенку, и так, держась за стенку, она зашла в спальню.

Эми ждала возвращения матери. Она села на пуфик перед трюмо и вскоре принялась расчесывать волосы, ей пришло в голову, что мистер Робертсон может вернуться вместе с матерью. Вечерние лучи июньского солнца, как всегда, на несколько минут заглянули в ее комнату, и сейчас дымка бледного света окутала ее волосы, вплетая в них золотую сказочную нитку (так думала она, глядя на себя в зеркало). Но ей нездоровилось. Как будто ее только что стошнило, но не до конца.

И все казалось неестественным: белая расческа в руке, школьная тетрадь на кровати — эти знакомые вещи словно бы пришли из жизни, которую Эми теперь едва помнила. Теперь, когда мать узнала, что есть мужчина, который ее любит, все изменилось.

Конечно, он любит ее. Он сказал: «Ты знаешь, что всегда будешь любима?» Она знала это по тому, как он улыбается, когда она входила в класс после уроков, но особенно по тому, как он трогал ее сегодня в машине, по тому, что они там делали. И было неописуемо интимно то, чем они занимались. Когда люди делают такие вещи… да уж, они невозможно любили друг друга. После такого люди должны быть вместе.

Мистер Робертсон скажет ее матери: люди влюбляются, и это неизбежно. Может быть, он даже скажет ей, что через несколько лет — ведь жена его бросила — он хотел бы жениться на Эми (она вообразила, как они будут жить вместе, как он освободит ящики шкафа для ее одежды, как в первый день их совместной жизни он принесет ей свежее полотенце и мочалку: «Вот, Эми, это твое»).

Дверь кухни хлопнула, ключи от машины полетели на стол. Послышались шаги матери по ступенькам.

Эми тихонько положила расческу, словно уже то, что она просто держала ее в руках, было чем-то предосудительным. Солнце, покидая комнату, коснулось волос Эми в последний раз, когда она обернулась к запыхавшейся матери, появившейся в дверях.

— Он завтра же уедет из города, — сказала Исабель, ее грудь поднималась и опускалась, поднималась и опускалась. — Ему самое место в тюрьме.

Эми открыла рот. Они смотрели друг на друга, пока мать не повернулась и не ушла в свою комнату.

Эми растерянно огляделась. Ей нужно немедленно бежать из дому, бежать по дороге, чтобы увидеть мистера Робертсона. Она представила, как летит мимо сосен и болота, вообразила его машину, мчащуюся ей навстречу, и как она в отчаянии размахивает руками, чтобы он ее заметил. Паника овладела ею, стоило ей подумать, что он уедет. Но он же не уедет без нее?

— Посмотри на себя! — Мать стояла в дверях снова. Она направила в ее сторону ножницы с черными ручками. — Посмотри на себя, что за вид! — сказала Исабель тихо, входя в комнату.

Эми решила, что мать хочет убить ее. Она подумала, что мать пришла, чтобы вонзить в нее ножницы, ей показалось, что мать сошла с ума, превратилась в чудовище. Пустая, бескровная ненависть на лице матери приближалась, она замахнулась, Эми закрыла голову руками:

— Мамочка, нет!

Рука матери отбросила руки Эми, нагнула ей голову, кулак зажал волосы — лязг ножниц, кулак зажал другую прядь — голова мотнулась из стороны в сторону. Лавина ужаса накрыла Эми, неся с собой вихрь из обрывков давно забытых запахов: диван в доме Эстер Хетч, машина по дороге туда, гнилые огрызки яблок, скрипучий песок, неподатливая голова пластиковой куклы, застоявшееся тепло батареи, расплавленные восковые мелки.

Наклонившись, она отдергивала голову с каждым клоком отрезанных прядей, чувствуя острую боль, будто мать снимала с нее скальп. Эми слышала свои полузадушенные крики: «Мамочка, не надо, мамочка, пожалуйста!» — а потом внезапный гортанный звук: «О нет!» Лязганье ножниц, снова и снова (она навсегда запомнит лязг ножниц, будет слышать его во сне долгие годы), стальные вспышки в зеркале, когда серебристые лезвия отсвечивали на солнце, ловя уходящие лучи, странное чувство, что она теряет равновесие, что голова становится легкой…

— Прибери это.

Мать отступила назад, тяжело дыша. И вдруг истошно заверещала:

— Убери это все!

Всхлипывая и спотыкаясь, Эми помчалась вниз по лестнице, схватила коричневый продуктовый пакет из кучи сложенных под кухонной раковиной. Вернувшись в свою комнату (она взбиралась по лестнице на четвереньках, волоча за собой бумажный пакет, который царапал стену, и чувствовала себя отравленным животным). Она собрала волосы в пакет и, собирая, завыла, потому что в ее руках длинные локоны казались отрезанными ногами с еще не снятыми ботинками — теперь волосы отделились от нее (вой усилился), — что же от нее осталось?

Исабель сидела в своей комнате на кровати, скорчившись и прижав руку к животу, и качалась взад-вперед, повторяя:

— О пожалуйста, замолчи, замолчи…

В ее комнате почти совсем стемнело, солнце давно ушло. Сгущающиеся сумерки сначала собрались по углам, а потом стали расползаться, пока не заполнили комнату настолько, что тонкие контуры синих птиц на обоях уже были неразличимы. Эти сумерки принесли с собой ощущение чего-то опасного и необратимого.

После Исабель захотелось взять ножницы и выстричь волосы себе. Ей хотелось изрезать покрывало, на котором сидела, и все свои платья в шкафу. Пойти в ванную и порезать полотенце, спуститься и раскромсать обивку на креслах. Она хотела умереть, и чтобы дочь умерла тоже, чтобы обеим не пришлось столкнуться с тем невыносимым, что ждет их впереди. Ей пришло в голову открыть газ в духовке на всю ночь, а самой держать Эми на руках, убаюкивая.

(Кем стала Эми? Что за человек этот чужой мужчина, который проделал с ней немыслимое? Кто эта девочка, которую Исабель увидела, когда вернулась вечером домой, эта девочка, сидевшая перед зеркалом, сложив руки с какой-то вызывающей детской покорностью, но воодушевленная, сияющая? Светлые волосы, спутанные и блестящие, рассыпанные по плечам, упавшие на лицо, и этот ее сосредоточенный взгляд, будто нечто открылось ей… Кем стала ее дочь?)

— О Господи! — прошептала Исабель благочестиво, вжимая пальцы в лицо. — Прошу Тебя, Господи!

Но что просить? Она возненавидела Бога, она возненавидела Его. Во мраке комнаты она била кулаком воздух, она страстно желала смерти Бога. Годами она играла с ним в игру «вопрос-ответ»: «Так ли это, Господи? Верно ли я поступаю?» Каждое принятое решение должно было ублажить Бога, и вот посмотрите, что Он сделал для нее, — некуда деться, меньше, чем некуда.

— Я Тебя ненавижу, Господи! — прошептала она во мрак комнаты, скрежеща зубами.

Ранним утром, когда небеса в окне выбелились и птицы подняли обычный гам, Эми проснулась на полу, там где уснула, рука ее была в слюне. Она снова заплакала, но скоро перестала, потому что ей стало так плохо, что даже плакать не было сил. Слезы, исказившие ее лицо, казались бесполезными и малозначащими.

— Эми. — Мать стояла в дверном проеме.

Молчание. Эми не смотрела в лицо матери, ограничившись беглым взглядом, достаточным, чтобы заметить: мать провела ночь, не раздеваясь. Но ей это было безразлично. Ей было безразлично, какие слова застряли во рту Исабель, они были столь же тщетны, как и тщедушные слезы, только что ею пролитые. Они с матерью были близки в их до тошноты исчерпанной жизни.

В понедельник Эми пошла работать на фабрику.

Глава 16

В утренний перерыв Арлин Такер сказала:

— В центре пирога был фонтанчик…

— Шарлин играла в бридж, — присоединилась другая женщина, имея в виду дочку, чье замужество и развод обсуждались в столовой годами. — Я спросила, улучив момент: «Шарлин, ты уверена?» — но она была занята бриджем.

— Да, она играла в бридж, — кивнула Арлин.

— Достаточно просторное для молодых. У невесты был зонтик, ей это шло.

— О ком вы? — Ленора Сниббенс вытащила пудру из сумки и скосилась на пятнышко на подбородке.

— О двоюродной сестре, одной из дочек Денни из Хеврона.

— У тебя их много, — сказала Ленора, пудря красный кончик носа.

— Просто невероятно, — сказала Толстуха Бев, входя в столовую, — до чего воняет эта река.

— Ужасно, — согласилась Ленора, подвинув стул, чтобы дать дорогу Эми Гудроу, которая вошла в комнату, рассеянно глядя на конфеты в автомате.

— Еще хуже, чем в прошлом году, — сказала Исабель с дальнего конца стола, где она сидела, потягивая кофе через трубочку. Она кивнула Леноре. — Действительно, гораздо хуже.

Она смотрела, как ее дочь Эми, мельком взглянув на автомат, выходила из столовой.

— О, это нечто. — Ленора глубоко вздохнула.

— Да-да.

Это замечание потребовало от Исабель наклона головы, после того как она ею покачала, и необходимость изменить последовательность движений расстроила ее, если не парализовала. Ей не нравились эти утренние перерывы, которые она не могла разделить с Эйвери Кларком в стекляшке его кабинета. И ей было безразлично, воняет ли река, она почти не замечала ее запаха. Но она замечала, что Эйвери больше не поднимал взгляда от стола, когда звонок на утренний перерыв разносился по зданию. Она замечала, что он больше не ловит ее взгляд, проходя мимо, и ей было интересно, заметно ли это остальным.

— Этого я не понимаю, — сказала мать вечно обсуждаемой Шарлин, — истратить все деньги на свадьбу.

— Не знаю. — Арлин Такер обиженно пожала плечами. — А я вот понимаю.

— А зачем? — Мать Шарлин моргнула глазами без ресниц, и в эту минуту была похожа на жабу.

— Это самый важный день в жизни девушки, — сказала Арлин, — вот зачем.

И добавила (надо сказать, что позднее все присутствующие дамы согласились):

— Это же навсегда.

— И по-твоему, Шарлин должна мириться с побоями мужа, терпеть это?

Бедная мать Шарлин покраснела, ее глаза, обделенные ресницами, теперь моргали в ускоренном темпе. Ясное дело — она обиделась.

— А я тут при чем? — Арлин Такер казалась смущенной и обиженной тем, что стала предметом подобных обвинений.

Отношения в конторе с некоторых пор напряглись. Все женщины (кроме Исабель) это понимали. Жара. Конечно, всему виной застоявшаяся, ужасная, надоевшая жара. И они ничего не могли с этим поделать, но вдруг Арлин Такер заявила:

— Ладно, Папа бы сказал, что, по Божиему мнению, брак Шарлин не может быть расторгнут.

— К черту Папу!

Это было изумительно, Роззи Тангвей, только что возвратившаяся из дамской комнаты, перекрестилась. И ко всему еще мать Шарлин, чертыхнувшаяся в адрес самого Паны, расхохоталась. Она хохотала, лицо ее побагровело, и когда, казалось, ей удалось успокоиться, истерика продолжилась с новой силой, пока слезы не потекли по лицу матери Шарлин и ей пришлось высморкаться. Но и тогда она не перестала смеяться.

Женщины озабоченно переглянулись, и наконец Ленора Сниббенс сказала:

— Может, кто-нибудь принесет холодной воды и брызнет ей в лицо?

Роззи Тангвей со знанием дела взяла пустую кофейную кружку, чтобы принести воды, но задыхающаяся мать Шарлин придержала ее за руку.

— Не надо, — сказала она, успокаиваясь и вытирая лицо, — все в порядке.

— Ты знаешь, это совсем не смешно, — категорично заявила Арлин Такер.

— Ох, Арлин, заткнись уже. — Толстуха Бев побарабанила пальцами по столу и, увидев, что у Арлин отвисла челюсть от возмущения, отрезала снова: — Вот и помолчи, хоть раз.

Арлин встала.

— Иди ты к черту, — сказала она Толстухе Бев, но ее глаза сверкнули и в сторону матери Шарлин. — И ты знаешь, что там тебе самое место, — добавила она, уходя.

Толстуха Бев лениво помахала ей вслед.

— К черту. Да я уже среди чертей, — заметила она, чем спровоцировала очередной приступ хохота у матери Шарлин.

Роззи Тангвей потянулась к кофейной чашке, но Толстуха Бев помотала головой, и действительно, приступ длился недолго, у бедняжки уже не было сил смеяться. Когда она успокоилась, гнетущая тишина заполнила комнату.

Женщины поглядывали друг на друга, ожидая, кто что скажет.

— Итак, — сказала Толстуха Бев, шлепнув рукой по столу, — денек выдался на славу.

— А вот ты, Исабель, — вдруг спросила Ленора Сниббенс, — скажи, у тебя была большая свадьба?

Исабель покачала головой:

— Маленькая, только члены семьи.

Она встала и пошла к мусорной корзине у двери, делая вид, что ей понадобилось выбросить соломинку для питья, но на самом деле она проверила, не подслушала ли Эми последнюю фразу. Дочка была далеко — у своего стола, рука ее гладила подоконник.

Эми не верила, что мистер Робертсон уехал из города. Она знала, что он где-то здесь. Она чувствовала это. Он просто тянет время, решила она, и ждет удобного случая с ней связаться. Так что она просто ждала знака от него. Даже теперь она разглядывала парковку из окна конторы, ожидая увидеть его, сидящего в красной машине. Она воображала, как его глаза, прикрытые солнечными очками, будут высматривать ее в окнах фабрики.

Но его не было.

Вентилятор гнал горячий воздух мимо лица Эми. Она подумала, что он может позвонить ей на фабрику. Или домой, сказав, что ошибся номером, если мать будет рядом. Но он так и не позвонил, и она сообразила, что он никак не мог этого сделать. Не было возможности скрыть такой звонок от матери. Он должен ждать, и она наберется терпения.

Но сколько еще ждать? Она все время воображала их встречу: волосы к тому времени отрастут, так что она снова будет похожа на саму себя, и он потреплет ее по волосам и скажет: «Ох, бедняжка моя, как же ты страдала».

Он поцелует ее, а она разденется и почувствует на своем соске поток тепла из его влажных губ. Стоя в нагретой конторе, она закрывала глаза и почти ощущала это тепло, снова растекающееся по всему телу, вспоминая тот особенный его взгляд, когда он наклонился над ней в машине.

Звонок прорезал тишину комнаты, и глаза Эми распахнулись. Она взглянула через плечо и сквозь стекло кабинета увидела Эйвери Кларка, склонившегося над столом, его волосы, зачесанные на лысину, чуть растрепались на макушке, и прядь свесилась с головы.

Он поднял голову и заметил ее. Какое-то время они сверлили взглядами друг друга, и Эйвери Кларк первым отвел глаза.

— Эге-гей, — сказала Толстуха Бев, усаживаясь. — Ветра уже повеяли.

— Что это значит? — Эми села тоже.

— Неспокойно здесь, — сказала Бев, наклонившись и покосившись на женщин позади. — Разлад в нашей семейке. — И она шмякнула кулаком по столу. — Забыла минералку.

Бев выпучила глаза на Эми и грузно поднялась, направляясь в столовую, ее огромный зад качался из стороны в сторону, пока она шла, переваливаясь, между столами. Эми смотрела на нее, переполняясь любовью к ее невероятной толщине. Она вообразила взрослых и детей, прижимающих головы к этой женщине, к ее надежному телу. И она думала: а где Толстуха Бев покупает нижнее белье? Она никогда не видела размеров, соответствующих ее громадным формам. Раньше она спросила бы у матери, такие вещи мать должна была знать. Теперь Эми было боязно даже взглянуть в сторону стола Исабель, так что она застучала по кнопкам калькулятора и позволила себе вернуться к мечтам о мистере Робертсоне.

«Я думаю о тебе, — думала она, прикрыв глаза на мгновение, рука застыла на калькуляторе. — Я тебя жду».

Он где-то рядом. Она чувствует, как он приходит домой, как уходит, как он ужинает в одиночестве. Она знала, что когда он снимает носки, потом очки и вытягивается на постели в темноте, то думает о ней. Это все, что она знала, и ей казалось, что чем дальше, тем больше это становится истиной.

Но бедная Исабель ничего не знала. И даже в самой себе не могла разобраться. Она ничего не знала, кроме того, что ее окружает аура неверия, по мере того как проходило время. Что она причинила боль Эми, отрезав ей волосы.

Это было очень похоже на убийство.

О таких вещах приходится читать время от времени. Обыватель убивает кого-то. Нормальный, приятный человек, посещающий службу в церкви, вдруг вонзает нож в грудь жене, бьет снова и снова, нож ломает кости, кровь льет потоком, раздаются крики, он вытаскивает нож, бьет снова и снова и потом стоит над телом, не веря своим глазам. Но это правда, потому что он это сделал, только что.

Но в ее случае труп встал и пошел вместе с ней на работу, и так было каждое утро, труп сидел напротив нее за ужином каждый вечер, и все еще видны были кровавые пятна в виде кошмарной прически. Но неужели она намеревалась сотворить такое, когда вошла в комнату дочери с ножницами в руках? Ибо кто Исабель Гудроу? Она не убийца. Не одна из тех матерей-чудовищ, о которых иногда можно услышать, тех, кто уродует своих детей, обваривает их кипятком, тушит о них сигареты или прижигает раскаленным утюгом их прелестные ручки. И все же она обкорнала Эми той ночью, сжимая ее золотистые пряди с неутолимым желанием погасить пожар в своей груди. Она себя не знает. Это была не Исабель Гудроу.

Жара спала. Когда Исабель смотрела на дочь в утомленном офисе (девочка сидела, сгорбившись над калькулятором, ее тонкая шея, белая как бумага, будто вытянулась), ее материнские глаза наполнялись горячими слезами, и ей хотелось бежать к ней через всю комнату, обнять эту шею, прижать дочкино бледное лицо к своему и сказать: «Эми, прости меня, прости».

О, но ведь девочка не позволит себя обнять — ни сейчас, ни потом, никогда. Нет, увы. В глазах ее, пустых и непрощающих, виднелось нечто необратимое, отрезанное теми ножницами. Волосы отрастут, но не остальное, что Эми отрезала категорически и навсегда. Даже не думай. Пустые глаза Эми только вскользь обращались к матери, они говорили: «И не пытайся, ты умерла». Волосы, кстати говоря, отросли и через несколько недель уже не выглядели так ужасно, как вначале. Хотя нуждались в стрижке и уходе за ними. Исабель не могла заставить себя собраться и попросить прощения, не могла вообразить, что скажет слово «волосы». Вместо нее заговорила Арлин Такер.

— Жара, — заметила она в столовой, — чертовски отражается на волосах, все выглядят дерьмово.

И, нехотя или нарочно, она взглянула мельком на склоненную голову Эми Гудроу, которая сидела напротив и собиралась откусить кусок хлеба, намазанного ореховой пастой.

— Черт побери, — отозвалась Толстуха Бев, бросив на нее быстрый взгляд, — на себя посмотри, Арлин.

Исабель побагровела.

— А я про кого, черт побери? — ответила Арлин, запустив пальцы в свои черные волосы и дергая их. — Я пошла покрасить корни, и цвет не получился.

И это было правдой, если бы кого-нибудь заинтересовала прическа Арлин. На макушке волосы были ярко-оранжевые, а остальное оставалось темно-коричневым.

— И девица сказала, что она не смогла сделать завивку клиентке утром, при такой жаре. Волосы стояли дыбом на голове у бедняжки.

— Я слышала, что открылся новый салон в Хенкоке, — вступила Исабель, стараясь отвлечь разговор от темы волос. — Они предлагают бесплатную косметику в июле, чтобы привлечь клиентов. — И добавила лихо: — Я думаю, будет одно удовольствие войти туда одной, а выйти другой.

Ей показалось, что она увидела вспышку отвращения в глазах Эми.

— Это вряд ли, — сказала Арлин категорично. — Они просто раскрашивают тебя, как мертвеца, чтобы продать товар.

— Ладно, — сказала Исабель, — хватит, наговорились, забудь, что я сказала.

В церковной комнате для собраний крутился огромный вентилятор, но толку от него не было. Воздух был затхлый, и пахло старостью, как если бы жара выпустила на волю пот, годами копившийся в дощатом полу, на стенах, на бревенчатом потолке. Бесчисленные собрания, проходившие здесь: отряды беспокойных, шумных отроковиц, девочек-скаутов (малышка Пемми Мэтью однажды уписалась — струйка текла по ноге в красную туфельку, но Пемми торжественно воздевала руки в честь Бога и отечества), бесконечные часы за кофе после службы, когда диаконы в темно-серых брюках чинно присутствовали, поедая пончики, пока их жены болтали, бесчисленные заседания Исторического общества (темой доклада Давинии Дейбл был первый в Ширли-Фоллс унитаз со сливом, который, согласно ее изысканиям, был установлен в поместье судьи Крейна) — все эти события в комнате для собраний, казалось, испускали в жаре свой собственный тревожный запах, и это надоедало, оглушая и вызывая ностальгию.

Исабель вернулась в комнату, пол скрипел под ее черными лодочками, взяла раскладной стул, ощутив холод металла. Она замешкалась, не зная, куда его поставить.

Несколько женщин уже пришли. Они сгрудились у столика с огромным термосом, на котором черным фломастером было выведено «ЛИМОНАД», башня пластиковых стаканов возвышалась рядом с ним. Женщины кивнули Исабель, пошевелили пальцами в непринужденном приветствии, но они были погружены в разговор, и никто не предложил: «А, Исабель, идите сюда и выпейте чего-нибудь холодненького».

Она поставила стул поблизости от них и села, изобразив на лице то, что казалось ей благожелательной улыбкой, хотя сама была напряжена, боясь показаться приторной и недалекой.

Исабель пришла сюда, чтобы изменить свою жизнь. Она хотела быть честной и дружелюбной, стать своей в мире конгрегационной церкви, ибо именно над этим размышляла она последние несколько дней, и еще она думала о том, что в прошлом она просто не слишком старалась. «Наличие друзей предполагает дружелюбие», — говорил ее отец.

Но, сидя на металлическом стуле, с веселой, никому не предназначенной улыбкой, почти неуместной в такую жару, она, казалось, мучилась от бессилия: ведь если бы она могла, если бы только она могла подкатиться к Пег Данлап прямо сейчас и сказать беззаботно: «Боже мой, ну и жара нынче, Пег!» — то эти женщины увидели бы, что она так же доброжелательна и нормальна, как они.

Но она не была такой, как они. Для начала она работала на фабрике. И она жила в небольшом арендованном доме, и мужа у нее не было.

Она аккуратно положила ногу на ногу. Она чужая на фабрике, и в этом все дело. Дотти Браун, Толстуха Бев, Арлин Такер, Ленора Сниббенс — все они были католичками, конечно, франко-канадского происхождения, а это ну совершенно другая порода людей. Она не имеет ничего против них, но это были не те женщины, с которыми она хотела бы общаться после работы. Исабель ни одно лето не пропускала барбекю по случаю Четвертого июля у Толстухи Бев, не пошла только теперь (сославшись на болезнь, что было отчасти правдой: она была больна жизнью) и наблюдала, как мужчины пьют пиво, вытирая рот тыльной стороной руки, и слушала их шутки:

— Что будет, если поставить блондинку с ног на голову?

Арлин Такер, бывало, засмеется и скажет мужу:

— Эй, только без пошлостей! — Но казалось, никто на самом деле не считал шутку отвратительной, за исключением Исабель.

Она пыталась быть общительной и не хотела бы никому портить настроение, но это же просто не смешно. У брюнетки дурной запах изо рта — что в этом смешного? И еще одна шутка о метеоризме и колготках, такая, что даже сейчас Исабель краснела, вспоминая, как стояла, напряженная и беспокойная, с бумажной тарелкой фирменного картофельного салата от Бае Браун.

Она была абсолютно уверена: такие женщины, как Клара Уилкокс, Пег Данлап и другие, никогда в жизни не засмеются подобной шутке. Исабель подумала, и не в первый раз, что, если бы она стала учителем, как собиралась, все было бы совсем иначе. Эти женщины здесь знали бы, что она их круга. Они названивали бы ей по телефону, приглашали на ужин, беседовали с ней о книгах.

Хотя сейчас они говорили не о книгах, отметила Исабель. Они кого-то обсуждали, она поняла это по тому, как они прикрывали рты руками, а голоса были приглушенны и доверительны. Пег Данлап поймала взгляд Исабель и прервала на полуслове разговор с Кларой Уилкокс:

— Лимонаду, Исабель?

Благодарная Исабель встала.

— Это действительно ужасно, — сказала она, касаясь вспотевшего лба, — такая жара.

— Действительно ужас.

Она сжала пластиковую чашку и рассеянно улыбнулась женщинам, их разговор прекратился. Она отпила лимонад, прижимая чашку к губам, и взглянула на женщин с застенчивым ожиданием. Но на нее никто не смотрел, и Исабель довольно неуклюже вернулась на свое место. Пег Данлап что-то сказала Кларе Уилкокс, Исабель расслышала слова: «Сразу на маммографию» — и почувствовала такое облегчение — они говорили не о ней, — что чуть не встала, дабы присоединиться к группке и сказать, что, кем бы ни была та, нуждающаяся в маммографии, ей не стоит слишком беспокоиться, потому что девять из десяти опухолей оказываются доброкачественными. Во всяком случае, так утверждает «Ридерз дайджест» (вдруг она вспомнила голос Эми: «Ты ничего не читаешь, кроме своего идиотского дайджеста»).

Она сделала довольно большой глоток лимонада. Возможно, если она все допьет, то сможет вернуться к ломберному столу и упомянуть эту статистику — «девять из десяти». Но и не хотелось вести себя по-свински — термос был не так уж велик. В то время как она решала эту дилемму, Барбара Роули, жена диакона, та самая, что осенью прошлого года прошлась насчет разноцветных листьев и паслена, которыми Исабель украсила алтарь, вошла в комнату и хлопнула в ладоши:

— Ладно, девочки. Начнем, пожалуй.

Казалось нелепым обсуждать рождественский базар в такую жару. Но Пег Данлап напомнила им, что базар — самое большое событие в году и готовиться к нему надо загодя. Женщины кивали, промокая лбы платочками и обмахиваясь церковными программками, оставленными прихожанами на подоконниках в прошлое воскресенье. Нужны были добровольцы для киоска с выпечкой и сластями, Исабель подняла руку, и ее телефонный номер был записан.

— Я с удовольствием испеку парочку шоколадных тортов, — улыбнулась Исабель, — замечательный рецепт моей матери. Кислое молоко, ну, вы знаете.

Никто не улыбнулся в ответ. Клара Уилкокс неопределенно кивнула, а Пег Данлап, отвечающая за список, просто сказала:

— Исабель Гудроу, два торта.

Исабель притворилась, что просматривает записную книжку, и щелкнула замочком, закрывая ее. Сняла нитку с юбки и шевельнула ногой.

— Книги, — сказала Барбара Роули, которая в такую жару не выглядела так же хорошо, как обычно, под глазами у нее лежали темные круги. — В прошлом году мы совсем о них забыли.

Они с Пег Данлап тихо и быстро обсудили проблемы подкомиссий.

— Кстати, — сказала Клара Уилкокс, вытянув руку, — я разговаривала с Эммой Кларк. Она не смогла прийти сегодня, но она опять готова взять на себя венки.

Пег Данлап кивнула.

— Мы с ней тоже говорили, — сказала она, и Исабель, которая уже была раздражена, услышав имя Эммы Кларк, теперь увидела, что Пег Данлап быстро глянула на нее, а затем так же быстро отвела взгляд.

Пег Данлап знала. Исабель увидела это мгновенно, по этому быстрому инстинктивному взгляду. Она поняла, что Пег Данлап все знает.

Уже стемнело, когда она ехала домой. Через открытые окна доносилось стрекотание сверчков; проезжая по деревянному мосту поверх болотца, она услышала кваканье лягушки — глубокий горловой звук. Казалось, что ночной воздух стал чуть прохладней, он вливался в открытые окна автомобиля, а когда Исабель миновала ферму, запах скошенной травы наполнил ее трепетом, почти эротическим, какой-то смесью различных желаний, и слезы покатились по ее лицу, стекая на подбородок, а она не сопротивлялась чувствам и медленно вела автомобиль, положив обе руки на руль.

Она думала, что Эйвери Кларк в конце концов рассказал жене, что он видел в тот день в лесу, хотя и обещал Исабель хранить тайну. Она думала о дочери, и о своей умершей матери, и об отце, который умер, когда она была еще девочкой, и о друге отца, Джейке Каннингеме, который тоже был уже в могиле. Она спрашивала себя: что же случилось с ее жизнью?

«Красотка, красотка, чудо мое», — говорил отец, раскрывая объятия, когда она подходила к дивану. И он не притворялся. Врачи предупреждали мать Исабель, что она, скорее всего, не будет иметь детей (по каким причинам, Исабель не удалось выяснить), следовательно, рождение Исабель и было чудом, но за чудо надо платить, и какой-то маленький камень — гладкий, темный, слишком тяжелый для своего размера — с самого детства лежал на душе Исабель. Она никогда не называла его страхом, но это был страх. Потому что радость родителей, казалось, целиком зависела только от нее. Они были очень уязвимы, даже не подозревали, что, горячо любя, требовали такой же любви в ответ.

И однажды утром, когда Исабель было двенадцать лет, ее отец умер, сидя в машине на заправке, пока бак его автомобиля заполнялся бензином. Мать часто плакала потом без всякого повода. Иногда только потому, что тост подгорел, а Исабель жалела ее и скребла сковородку ножом. Мать плакала каждый раз, когда протекала крыша, и тогда Исабель сновала по гостиной с ведрами, поглядывая в окно, не прекратился ли дождь.

Она любила мать. Она посвятила себя ей. Подружки Исабель начали тайком курить или кататься после уроков с ребятами, но Исабель этого не делала. После школы она возвращалась домой, к маме. Она не выносила мысли о том, что маме будет грустно и одиноко.

Но обе они были одиноки, обе жили как сироты. И потому-то однажды майским днем, когда цвела магнолия у крыльца и первые пчелы стучали в окна, они обрадовались, когда Джейк Каннингем появился в дверях. Лучший друг ее отца, и они его не видели с самых отцовских похорон. «Вы должны остаться на обед, — сказала мать, ведя его в гостиную, — садитесь, садитесь. Как Эвелин, как дети?»

Все пребывали в полном здравии. У Джейка Каннингема были серые, невероятно добрые глаза. Он улыбнулся Исабель.

И еще он починил крышу. Пошел в скобяную лавку и купил гудрон, листы и черепицу, влез на крышу и починил ее. Потом крыльцо. Потом он сидел на кухне с Исабель и ее матерью, пока та готовила еду. Он был грузен, но красив, сидел, закатав рукава, локти на столе. И отвечал улыбкой на улыбки Исабель. А если бы он не приходил, то Исабель с матерью проводили бы вчера в одиночестве. Мать гордилась, что Исабель собирается стать учительницей, что она закончила школу первой в классе. Она сшила дочери белое платье для ее прощальной речи на выпускном вечере в тот жаркий июньский день (а потом, когда они вернулись домой, Исабель вырвало, и платье было безнадежно испорчено).

И теперь, ведя машину по Двадцать второму шоссе, Исабель горько рыдала. Она тряхнула головой и вытерла глаза рукой. Удивительно было другое: она думала, что сможет все уладить с Эми. Она действительно верила, что если правда выплывет наружу, то она окажется сильнее, чем ее мать. Она въехала во двор и посидела в темноте, опустив голову на руль, покачивая головой. И как же это сделать?

Зимой, когда снег таял и протекал потолок в комнате Эми, Исабель заламывала руки в истерике, требуя, чтобы Эми бежала на кухню за желтым тазом. Неужели она не соображала тогда, что ее поведение было чрезмерно? Разве она не видела, как застыли глаза Эми?

Исабель вытерла лицо и тихо застонала. Она вспомнила, что бросила в лицо Эми пару недель назад: «Ты ничего не понимаешь в жизни!» Это она могла бы сказать и своей матери (только она бы никогда так не сказала из-за гладкого камешка страха).

Но это была правда. Ее мать мало что знала о жизни. Она вообще мало что знала. Например, она никогда ничего не рассказывала Исабель о тайнах женского тела. Когда у Исабель случились первые месячные, она решила, что умирает. Сама Исабель поступила иначе. Она купила розовую брошюрку для Эми и сказала: «Если чего-то не поймешь, спроси у меня».

Исабель вышла из машины и взбежала на крыльцо. В гостиной горел свет. Сердце Исабель взволнованно колотилось. Ей нестерпимо хотелось поговорить с Эми, поцеловать ее.

Но Эми, видимо, легла спать, не было никаких признаков ее присутствия внизу. Исабель пошла вверх по лестнице к комнате Эми и остановилась у закрытой двери. Слезы снова потекли по лицу.

— Эми! — прошептала она и чуть повысила голос: — Ты спишь?

Ей послышалось, что Эми повернулась в постели.

— Эми, — шепотом позвала она еще раз, ей стало больно при мысли, что Эми притворяется спящей.

Исабель тихонько постучала в дверь и, когда никакого ответа не последовало, вошла. В тусклом свете из коридора она увидела свою дочь, лежащую на кровати лицом к стене.

— Эми, — сказала она, — Эми, мне нужно с тобой поговорить.

С кровати донесся тихий голос Эми:

— Но я не хочу с тобой разговаривать. Я больше никогда не буду говорить с тобой.

Глава 17

Каких только горестей не было в Ширли-Фоллс тем вечером. Если бы Исабель Гудроу могла приподнять крыши некоторых домов и вглядеться пристальнее в их семейные глубины, то ей бы открылся большой выбор человеческих несчастий. Барбара Роули, к примеру. Неделю назад, стоя под душем, она нащупала маленькое уплотнение в левой груди и ждала обследования в Бостоне. А теперь мало того, что она вся издергалась в страхе перед мраком неизвестности (а вдруг она умрет?), так еще и обнаружила, что выбрала не того мужчину: ее муж, лежа рядом с ней в темной спальне, имел наглость заснуть, пока она тихо поверяла ему свои тревоги.

Директор школы, в которой училась Эми, Ленни Мандель (ученики звали его Кексом за рябое лицо) сидел сейчас в полутемной гостиной учительницы испанского Линды Ланьер и чувствовал себя полным ничтожеством. Почти месяц назад его мать пригласила Линду на ужин и без конца переносила встречу. Сегодня ужин наконец состоялся, но удачным его нельзя было назвать. Платье у Линды было чересчур розовым и слишком коротким, а мама этого не одобряла. Это было написано у мамы на лице, едва Линда вошла. И вот теперь он привез Линду домой и по ее тревожной улыбке понял, что она ждет поцелуя. А дома мама убирается на кухне и тоже ждет, то и дело поглядывает на часы, воображая, что с ее мальчиком что-то случилось. Он дотронулся до Линдиного плеча и уехал, унося с собой ее образ: она в дверях в ярком розовом платье щурит усталые глазки и храбро улыбается, пытаясь скрыть разочарование.

Но и это не все. За рекой, в старом обшарпанном доме на окраине Бейзина, Дотти Браун сидела на кухне в темноте, курила и слушала, как капает вода из протекающего крана. Одна рука ее покоилась внизу живота. Послеоперационный шрам уже не болел, но кожа вокруг как-то странно онемела, она это чувствовала даже сквозь хлопковую ночную сорочку.

Сигареты успокаивали. Дотти с удивлением вспомнила, что сигарета может успокоить. Семь лет назад она бросила курить и представить себе не могла, что когда-нибудь закурит снова. И вот она сидела и курила. «Бальзам на душу, — думала она, — соль на рану».

В полумиле оттуда река незаметно замедляла течение. Веточки и щепки водили маленькие хороводы на буроватой поверхности воды. В глубине бег реки ускорялся, темные потоки беззвучно огибали невидимые подводные камни. Луна, скрытая за ночными облаками, рассеяла едва различимый световой нимб на непроглядном небе и заглянула в комнату, где лежала в кровати без сна бедная Эми.

Ей и в голову не приходило, что он может уехать. И в мыслях не было. Когда сегодня вечером мама поехала на собрание в церковь, Эми сняла трубку и набрала номер мистера Робертсона. Но автоответчик сообщил, что данный номер отключен. Она набирала снова и снова, и все повторялось. В конце концов она нашла номер учителя физкультуры, потому что мистер Робертсон приятельствовал с ним. Она сказала физкультурнику, что у нее остались книги мистера Робертсона и она хотела бы их вернуть, но тот ответил, что не знает точно, где мистер Робертсон. Физкультурник предположил, что он вернулся в Массачусетс.

— Когда? — спросила Эми.

— Давно, еще в июне, сразу как закончились занятия.

Эми не верила. Она не могла поверить, что он мог уехать из города, так ничего и не сказав ей.

Она вышла в гостиную, затем вернулась в кухню. Поднялась наверх в свою комнату и легла, не раздеваясь, на постель. Это все ее мать сделала. Внезапно все прояснилось. Мать сказала тогда: «Завтра же он уедет из города. Его место в тюрьме». Она говорила всерьез. И как это Эми могла думать иначе? И как она могла упустить, что ее мать куда могущественнее мистера Робертсона?

А наутро Исабель, рискнувшая выйти в туалет, повстречала Эми в коридоре и заметила, что лицо дочери словно окаменело, ее будто окутала завеса презрения и гнева, и Исабель осознала, что не может напомнить Эми ее вчерашние слова: «Я не хочу больше разговаривать с тобой, ты все испортила!» И не может сказать ей: «Эми, ты должна передо мной извиниться за то, что так грубо разговаривала со мной».

Обе молча оделись и поехали на работу, даже не позавтракав.

Когда они поворачивали на фабричную парковку, Эми сказала:

— Стейси Берроуз спрашивает, смогу ли я прийти к ней в субботу.

— Ну пойди, — просто сказала Исабель, а потом смущенно спросила: — Когда ей рожать?

— Скоро.

Эми думала, что мать будет возражать, и приготовилась к борьбе, она была готова сказать, что пойдет к Стейси в любом случае, хочет она этого или нет.

Медленно въезжая на свое парковочное место, Исабель спросила:

— Она отдаст ребеночка на усыновление?

Эми кивнула.

— Да?

Исабель выключила мотор и посмотрела на дочь. Эми насупилась:

— А что ей еще делать?

Кровь отлила от лица Исабель. Рука ее застыла на ключе зажигания.

— Ничего, — сказала она наконец так искренне, что дочь оторопела, — просто мне кажется, однажды она может об этом пожалеть.

— Она не пожалеет. — Эми открыла дверь и вышла из машины.

Идя рядом с матерью через парковку, она почувствовала необходимость досказать:

— Социальная работница сказала, что нашла чудесную пару. Они любят путешествия. Любят пешие прогулки.

— Пешие прогулки? — Исабель взглянула на дочь так, словно впервые услышала это словосочетание.

— Ну, взбираются на горы и все такое, — в голосе Эми послышалось раздражение.

Когда Стейси рассказала ей об этом, она почувствовала странную зависть. Вот, у ребенка будут общительные родители, например отец, похожий на мистера Робертсона, они всей семьей будут путешествовать, а не жить в уединении, как Эми и Исабель.

— Они действительно хотят ребенка, — добавила Эми, — и они будут очень хорошими родителями.

Она зашла вперед и взялась за дверную ручку, мать шла следом. Эми случайно увидела в стекле ее отражение и ужаснулась: мамино лицо казалось постаревшим, и Эми пронзила мысль, что мама, наверное, серьезно больна.

Но в конторе в тот день все шло кувырком. Суматоху вызвало объявление Эйвери Кларка: Дотти Браун возвращается на работу. Женщины в столовой обсуждали это в деталях, Толстуха Бев и Роззи Тангвей в то утро разговаривали с Дотти по телефону и кое-что сообщили. Несмотря на великодушно предоставленный Эйвери Кларком отпуск, Дотти собиралась выйти на работу раньше, чем планировала. Она больше не хотела сидеть дома одна, пока муж на работе. Дотти видела НЛО!

Женщин это очень взволновало, и они тут же разделились на тех, кто верит, и тех, кто не верит Дотти. Никто не знал, да и не хотел знать, почему расхождение во мнениях вдруг вызвало такую бурю. Толстуха Бев оказалась в трудном положении. Тридцать лет они с Дотти были лучшими подругами, и поэтому Бев яростно защищала ее, но в глубине души она считала, что россказни про НЛО — просто бессовестная подделка, и поэтому сообщение Дотти не может быть правдой.

А дело было так: очумев уже от просмотра мыльных опер, Дотти пошла на задний дворик полежать в гамаке. Время было послеобеденное, она принесла с собой стакан розового лимонада и лежала, бездумно поставив его на живот. Наверное, она задремала. Даже, скорее всего, задремала — жара-то стояла дай боже, но вскоре Дотти проснулась оттого, что лимонад в стакане вдруг задрожал, и это ее совершенно сбило с толку. Она не могла взять в толк, почему лимонад в стакане бурлит, хотя сам стакан неподвижно стоит у нее на животе.

Внезапно стакан разбился. Она не роняла его, он просто лопнул. Расстроенная и напуганная, она сидела вот так и вдруг увидела в небе ЭТО. Большая и серебристая штуковина в форме летающей тарелки все приближалась и приближалась, перелетела через лужайку и оказалась у нее на заднем дворе. «А что она-то все это время делала?» — недоумевали женщины. А она просто смотрела. Не в силах сдвинуться с места, залитая лимонадом и усыпанная осколками стекла, она полулежала в гамаке, который муж купил ей в начале лета, и сердце ее колотилось так неистово, что она была уверена, что умирает.

Космический корабль приземлился на газон, заняв его полностью, дверь корабля отворилась, и появилось существо с оливковой кожей и огромной головой (ни о волосах, ни об одежде не упоминалось), оно сошло на землю и направилось к ней. Он, она или оно не говорило, но «вкладывало мысли прямо ей в голову». Вроде того что они не хотят ей навредить, но им необходимо изучить ее, они прибыли с далекой планеты, чтобы исследовать, как устроена эта планета — Земля.

Больше она ничего не помнит. (О, до чего же удобно, говорили неверящие, презрительно глядя на Бев, словно она каким-то образом ответственна за это.) Муж вернулся с работы где-то в половине шестого, а Дотти все еще лежала в гамаке, залитая лимонадом. Но ее любимые наручные часики, купленные в прошлом году под Рождество, остановились на половине четвертого — именно в это время, считала Дотти, она проснулась и увидела, как лимонад вскипает в стакане.

— Да ну, а может, она просто забыла их утром завести? — сказала Ленора Сниббенс громко и неприязненно.

— Конечно, она подумала об этом, — парировала Роззи Тангвей, — но по утрам она первым делом заводит часы. Каждое утро. И кроме того, — продолжала Роззи, заливаясь краской и немедленно, любой ценой, становясь ярой сторонницей Дотти Браун, — часы остановились навсегда. Им капут.

— Господи, — сказала Ленора, закатив глаза, — в жизни не слышала такой чуши собачьей.

Роззи не сдавалась.

— А ты что об этом думаешь, Исабель? — спросила она.

Исабель встревожилась, осознав, что тут устроили своего рода голосование и силы приблизительно равны.

— Господи… — Она замялась, пытаясь выиграть время. — Ну, я думаю, все ведь может быть, ради бога.

— Но ты ей веришь или нет? — в упор спросила Роззи, и Исабель почувствовала, что все взгляды, в том числе и взгляд Эми, устремлены к ней. Она не могла вынести, что дочь видит ее колебания.

— Я не знаю случая, чтобы Дотти лгала, — сказала Исабель.

— Да люди врут сплошь и рядом, — сказала Арлин Такер, — честное слово, Исабель, ты будто вчера родилась.

Исабель почувствовала, как лицо ее бросило в жар, кажется, оно стало малинового цвета.

— Я не верю, что люди всегда врут, — твердо возразила она, — и если вы вынуждаете меня стать на чью-то сторону, то я пронимаю сторону Дотти.

Это было самое решительное заявление, сделанное Исабель за все время ее работы в конторе, платой за это было ее багровое лицо.

— А теперь прошу прощения, — добавила она, вставая, — но мне нужно работать.

Она боялась споткнуться, покидая столовую. И в последний момент, обходя сливающиеся перед глазами фигуры женщин и очертания стульев, она поймала взгляд Толстухи Бев — это была вспышка света посреди хаоса: лицо этой женщины, которую она знала много лет, сказало ей, что отныне она обрела друга.

Глава 18

Эйвери Кларка мир и согласие в конторе волновали куда больше, чем то, действительно ли НЛО посетил Ширли-Фоллс. Он считал, что скорее нет, однако испытывал по этому поводу некоторые опасения, потому что за все семнадцать лет Дотти ни разу не проявила склонности к истерикам. Хотя суть была в том, что если Дотти хочет раньше срока выйти на работу, то ей непременно надо вернуться. Правда, это значит, что дочке Гудроу придется уйти. Что, кстати сказать, было бы для Эйвери большим облегчением, присутствие этой девушки все лето было бы для него словно бельмо на глазу. Но он не испытывал радости от того, что собирался сказать Исабель, которой в самой глубине души (он понял это сейчас, пригласив ее в кабинет) искренне сочувствовал.

Она похудела. Пропуская ее вперед в дверях кабинета, Эйвери Кларк поразился, до чего тонкой стала ее рука — словно прутик. Она села напротив, и он увидел на ее лице непривычные краски, глаза как-то побелели и обнажились, мигая, будто в смущенном удивлении.

Склонившись над столом, он вежливо и обстоятельно посвятил ее в подробности ситуации с Эми и Дотти Браун.

Он знал, что она воспримет его слова правильно.

— Да, конечно, — просто ответила она, — я все понимаю.

И все. Больше, казалось, ей нечего было сказать, и Эйвери утратил было бдительность, решив, что удачно справился с трудным делом. Но Исабель сказала кротко:

— Я очень благодарна вам за то, что вы сделали для Эми и, несмотря ни на что, позволили ей работать здесь.

— Конечно-конечно. — Он занервничал, как бы не пришлось ему вспоминать, что он видел тогда.

— Деньги пришлись очень кстати, чек поступил прямо на ее счет в банке, со временем все пригодится для колледжа.

— Да, это хорошо.

Он неуверенно кивнул маленькой женщине, которая сидела напротив, почтительно сложив руки на коленях. Ему казалось, что в кабинете присутствует только половина прежней Исабель, она была как пляжный мяч, который медленно сдувается через невидимую дырочку. Какой-то надлом. Маленькие блестящие глаза коротко ответили на его взгляд, и он увидел, что, несмотря на привычную учтивость, ее мысли далеко.

— Как вы переносите эту ужасную жару, Исабель?

Вопрос будто застал ее врасплох, глаза прояснились, она зажмурилась, словно выйдя на яркий свет из темноты. Он видел, что она колеблется, и надеялся, что она не станет упоминать свою дочь и то, что с ней произошло. И она просто сказала:

— Я устала, Эйвери. Очень устала.

— Конечно, — ответил он поспешно. — Погода стоит невыносимая. И конца этому не видно. Конечно, если верить прогнозу.

— Все измучены, — тихо, почти равнодушно сказала Исабель, слегка кивнув в сторону обитательниц конторы.

— Да уж.

Эйвери засопел носом и усмехнулся Исабель понимающе и в какой-то степени дружески: они словно были родителями, у которых полон дом шумных, непоседливых детей, и надо стараться изо всех сил.

— Я полагаю, мы с этим справимся. — Эйвери, как всегда, решительно прихлопнул руками по крышке стола. — Но вот что, Исабель. Я очень ценю вашу поддержку. Во всем. Я очень вам признателен.

Она кивнула, вставая, и молча пошла в душную контору — к своему столу.

Машина источала смрад. Оставленная на весь день на стоянке с закрытыми окнами, она превращалась в настоящую теплицу-душегубку, рассадник невидимых глазу микробов. Исабель всегда сначала на несколько минут открывала все окна и двери, а уж потом садилась на свое место, к раскаленному рулю. Эми этого очень стыдилась. Она не могла понять, почему мать не может, как большинство нормальных людей, просто оставить машину незапертой, с открытыми окнами. Но Исабель выросла в маленьком городке, и Ширли-Фоллс казался ей огромным, и посему она ежедневно запирала машину и ежедневно им приходилось ее проветривать. Машина стояла на раскаленном гудроне, похожая на механическую птицу, растопырившую железные крылья, пока Исабель махала сумочкой, безуспешно пытаясь создать движение воздуха, а Эми полулежала на переднем сиденье, прикрыв лоб ладонью. Сегодня Исабель открыла двери всего на минутку, и они поехали домой.

— Ты ведь не веришь в НЛО, правда? — спросила наконец Эми.

Исабель мельком взглянула на дочь:

— Нет.

В полном молчании они миновали трейлерную стоянку, болото и старую грунтовую дорогу, где Эйвери Кларк наткнулся на Эми и мистера Робертсона.

— А вдруг это правда? — сказала Эми.

Она прижмурилась от зноя, уткнулась лбом в край стекла, пальцы непроизвольно и настойчиво дергали прядки волос. Не дождавшись ответа матери, Эми сказала:

— Я думаю, что так и есть.

Однако Исабель снова промолчала.

— А почему бы и нет? — настаивала Эми. — Ведь не только же наша дурацкая планетка крутится в космосе.

Исабель молча вела машину.

— Ведь может быть жизнь и на других планетах?

— Полагаю, что может, — ответила Исабель.

— И тебе все равно? Ты так говоришь, будто тебе все равно.

Казалось, Исабель и не собирается отвечать на это, но потом она сказала бесцветным голосом:

— Мои мысли сейчас заняты совсем другим.

Эми еще глубже сползла на сиденье и недовольно закатила глаза.

«Ужасно, — думала Исабель, у нее начала кружиться голова, — все ужасно».

Она вела осторожно, обеими руками держась за руль, глядя прямо перед собой сквозь ветровое стекло.

— Все равно Дотти Браун в понедельник возвращается на работу, а тебя увольняют.

Она повернулась к дочери, а той нечего было ответить. Исабель добавила:

— Эйвери сказал мне после обеда. С приходом Дотти тебе нечем будет заняться, да и денег нет, чтобы тебе платить. Скорей всего.

Эми отвернулась и молча уставилась в окно. Исабель снова поглядела на дочь, пытаясь увидеть выражение ее лица.

— А что я буду делать?

Вопрос прозвучал искренне, хотя Исабель не понимала, что дочь имеет в виду. Боится одиночества и скуки? Уж не надумала ли она сбежать?

— Не знаю.

— Может, мне повезет и меня похитят инопланетяне, — предположила Эми брезгливо, когда они въезжали во двор.

Исабель просто выключила двигатель и закрыла глаза.

— Кто знает, может быть, так и будет.

Однако им надо было обсудить кое-что. Если они не могут немедленно решить, чем Эми займется остаток лета, то, по крайней мере, Исабель необходимо было знать, в котором часу в субботу Эми пойдет к Стейси в гости, останется ли она там ужинать и как доберется домой. На все расспросы Эми ответила, что ничего не знает. Исабель начала раздражаться, ее раздражение тут же передалось дочери, и в результате в субботу утром Эми отправилась из дому пешком, сказав, что если задержится после пяти вечера, то позвонит.

— Я бы с удовольствием тебя отвезла, — в который раз предложила Исабель, догоняя дочь у двери, но Эми громко, даже не обернувшись, сказала:

— Нет.

Чтобы добраться до центра, ей пришлось пройти мимо грунтовки, по которой они ездили с мистером Робертсоном. Эми отвернулась, она всегда теперь отворачивалась, проходя мимо этой дороги, а когда они с мамой ехали в машине, то просто закрывала глаза. Мысленно она говорила об этом мистеру Робертсону. Она представляла себе его глаза и как он нежно смотрит на нее. Но теперь все стало как-то по-другому, с тех самых пор, как его номер оказался недействительным, с тех пор, как она узнала, что он уехал. Она вся дрожала внутри и не могла успокоиться.

В центре города Эми оживилась — машины, магазины, прохожие на тротуарах. Она перешла Главную улицу, пересекла стоянку у почты и вышла на дорожку, ведущую прямо к тому кварталу, где жила Стейси. Улицы здесь носили чудесные имена: улица Кленовая, переулок Валентина, аллея Гармонии, квартал Эпплби. Ничего общего с примитивным Двадцать вторым шоссе. И дома здесь были красивые, чистенькие: серые или белые, кое-где красно-коричневые, с эркерами в гостиных и занавесками на окнах верхних этажей. Вокруг домов — зеленые лужайки, белые ограды.

Дом Стейси отличался от них — построенный в современном стиле, он был гораздо больше, как и многие дома в центре Ойстер-Пойнта. Он был огромен. С громадными окнами и мансардной крышей. Ослепительно-белые камешки, усыпавшие подъездную дорожку, хрустели под кроссовками Эми. Раньше она никогда не бывала у Стейси дома. Сама того не осознавая, она, как и мама, недолюбливала современную архитектуру, ей больше нравились традиционные дома. У этого, вдобавок к непривычно резкому скосу крыши, парадная дверь была ярко-желтой. Эми стало неуютно, каким-то образом цвет этой двери в ее сознании невидимой нитью связался с тем, что отец Стейси — психиатр. И вообще она чувствовала себя не в своей тарелке: Стейси позвала Эми смотреть документальный фильм про роды — ее отец принес этот фильм из колледжа. Эми не стала говорить об этом матери.

Немного помедлив у двери, она постучала.

Из-за двери послышались приглушенная возня и приближающийся голос Стейси:

— А ну марш отсюда, прилипалы. С дороги!

А потом дверь открыла сама Стейси — рыжая, красивая и очень, ну очень беременная.

— Привет! — сказала она и вытянула руки, словно хотела обнять голову Эми. — Боже, что случилось с твоими волосами?

Эми вошла, уставившись на половичок под ногами, и попыталась улыбнуться, но уголки губ безвольно сползли вниз. Из-за двери кладовки показалась любопытная детская физиономия, и Эми быстро вытерла нос рукой.

— Смойся, гаденыш, — сказала Стейси.

Из кладовки послышалось сопение, потом рев. Мальчик бросился прочь по коридору.

— Мама-а-а! А Стейси побила меня и сказала, что я — гаденыш.

За ним из кладовки выскочил еще один малыш и тоже заревел:

— Стейси нас побила!

— Тараканы! — кричала Стейси ему в спину. — Говнюжата! Хватит шпионить за моими друзьями, а то я вас поубиваю! — Она взяла Эми за локоть. — Пошли.

Эми двинулась вслед за Стейси вниз по ступенькам — в ее комнату. Эми никогда не приходилось слышать, чтобы люди вот так разговаривали друг с другом, и чувство неприкаянности, которое зародилось у желтой входной двери, усилилось, как только они вошли и Стейси захлопнула дверь своей комнаты.

— Так что же случилось? — осторожно спросила Стейси, когда они рядышком сели на кровать.

Двуспальная кровать, застланная смятыми и скомканными цветастыми простынями и украшенная четырьмя высокими столбиками из темного дерева, казалась Эми просто громадной.

— Классная комната, — восхитилась Эми.

Рядом с кроватью было широкое окно почти до самого пола, в окно было видно, как качаются деревья на склоне близ русла Ойстер-Крик.

— Ага, — равнодушно ответила Стейси.

Эми потрогала свои волосы и смущенно пожала плечами:

— Ну… Мама. Просто озверела.

Опустив глаза, она обводила пальцами цветочки на простынях. Она боялась расспросов, но Стейси просто поинтересовалась:

— Ты тоже ненавидишь своих родителей?

Эми подняла взгляд, а Стейси крепко обняла ее.

— Я тебя люблю, — просто сказала Стейси, а Эми, не найдя, что ответить от смущения, зажмурилась от прикосновения гладких и чуть теплых локонов Стейси.

Мистер Берроуз усиленно суетился вокруг кинопроектора.

— Придется чуточку подождать, — сказал он жене, хмурясь и морща лоб.

Миссис Берроуз, предчувствуя, что некоторые аспекты его мужественности поставлены на карту (он обожал покрасоваться), ушла на кухню готовить попкорн, и вскоре кукурузный аромат просочился в гостиную, где Эми и Стейси ерзали на диване в ожидании просмотра.

Этот диван, обитый коричневой кожей, казался Эми необъятным. Нужно было почти полностью лечь, чтобы откинуться на спинку. Но она сидела, будто кол проглотив, как дурочка, которую впервые пригласили в гости. Сама Стейси сидела, скрестив ноги и положив перед собой живот, похожий на луковицу, и свирепо зыркала на младших братьев, едва те осмеливались сунуться в комнату.

— Я вас последний раз предупреждаю, крысята, — ворчала она.

Пришлось сделать еще кое-что: Стейси не хватало соли в попкорне, и миссис Берроуз немедленно ее принесла. Нужно было отправить вниз мальчиков, опустить жалюзи на громадных окнах. Но в конце концов мистер Берроуз уселся на диван рядом с Эми, и проектор застрекотал, на экране возникли черно-белые картинки, поначалу немного смазанные. Беременная женщина заходила в больницу, а мужской голос за кадром рассказывал о чуде новой жизни.

Эми не любила попкорн. После того как однажды давно она перенесла кишечный вирус, вкус попкорна всегда напоминал ей вкус рвоты. Даже отрыжка была на вкус как попкорн. И вот она сидела, погруженная в кожаный океан дивана, с ведром попкорна на коленях, то и дело чувствуя сухость во рту, которая всегда была предвестником рвоты. Ладони вспотели от страха, что ее сейчас вырвет прямо на берроузовский кожаный диван. «Постарайтесь не выпачкать его маслом», — только что предупредил девочек мистер Берроуз, выдав им по салфетке.

А на экране появилась схематическая картинка: нечто похожее на головастика двигалось к так называемой яйцеклетке, изображенной в виде улыбающейся рожицы, кокетливо мигающей ресничками при виде головастика.

— Ну что, как попкорн? — спросил мистер Берроуз.

— Вкусный, — ответила Эми и, покраснев, осторожно положила кусочек в рот.

— Соли добавить?

— Нет, спасибо.

Не поворачивая головы, Эми пыталась рассмотреть обстановку вокруг. Потолок в гостиной был высок, словно в церкви, а с белых стен на нее глядели резные маски, некоторые из них свирепо и отчужденно. Эми недоумевала, как это некоторые люди добровольно вешают такие рожи на стены у себя дома.

Тем временем беременная лежала на кушетке в госпитале, и ее живот возвышался под больничной одеждой, как зловещий утес, а глаза женщины, как показалось Эми, были полны страха и муки. А голос за кадром невозмутимо и со знанием дела вещал про эластичность шейки матки. Эми закрыла глаза, борясь с приступом тошноты. Она старалась думать о нарциссах, огромных полях нарциссов. Голубое небо, зеленая трава, желтые нарциссы.

— Мерзость, — воскликнула Стейси. — Боже!

Эми открыла глаза: у женщины отошли воды. Мокрая темная голова показалась в отверстии, какое Эми никогда не смогла бы представить у женщины между ног. Камера показала лицо женщины — осунувшееся, покрытое испариной, измученное, ужасно некрасивое лицо. Видеть ее лицо для Эми было гораздо большим испытанием, чем смотреть ей между ног, где тем временем перед камерой предстали плечи, тельце, крохотные ручки и ножки, скрюченные, как у фасованной индейки на полке магазина.

— Уродец, — сказала Стейси, — боже, какой уродливый ребенок.

— Все детки поначалу такие, — улыбнулась миссис Берроуз, — их надо обмыть. Кошка вылизывает своих котят, слизывает кровь. И съедает послед — так называют плаценту.

Волна дурноты подкатила Эми под самое горло. «Нарциссы, — думала она. — Голубое небо». Она поставила ведерко с попкорном на пол себе под ноги.

— Слава богу, мне не придется вылизывать ребенка, — сказала Стейси, устраиваясь поудобнее на диване и отправляя в рот горсть попкорна.

— Там много белка, правда, Джеральд? — спросила мать Стейси у мужа, который опять возился с проектором; фильм подходил к концу, ребенка дали матери в руки.

— Белка? Да. Одна моя пациентка после родов сварила суп из плаценты и угощала им мужа и друзей — уверен, для них это был своего рода праздник.

Эми стиснула губы.

— Ох, ну и мерзость, — сказала Стейси. — Самая настоящая дерьмовая мерзость. Твоя пациентка совсем сумасшедшая, папа.

Мистер Берроуз старался перемотать пленку, не разорвав ее. Пленка запутывалась, и он чувствовал, что все на него смотрят.

— Стейси, — сказал он, — надо думать, что ты говоришь. Просто думать. Совершенно недопустимо называть людей с нервными расстройствами сумасшедшими. Мы с тобой это уже проходили.

Стейси посмотрела на Эми выпученными глазами. А миссис Берроуз сказала:

— Ну что ж, очень интересный фильм. И полезный. Теперь Стейси знает, что ее ждет.

— Я умру — вот что меня ждет, — ответила Стейси. — Ты видела лицо этой женщины?

— Пожалуйста, поблагодари отца за фильм. Ему не так-то просто было принести из колледжа проектор.

Миссис Берроуз улыбнулась и встала, она взяла с пола Эмино ведерко и отнесла его в кухню, ни словом не обмолвившись о том, что оно осталось нетронутым. Эми вздохнула с облегчением и сказала, осмелев:

— Спасибо за приглашение.

— Пожалуйста, всегда рады.

Мистер Берроуз, все еще согбенный над проектором, даже не поднял головы. Эми не была уверена, что он вообще хоть раз взглянул на нее с тех пор, как она пришла. Нервный мужчина с широким и плоским задом. Она взглянула на него с каким-то брезгливым чувством, вспомнив, как его охарактеризовала Стейси: «дурацкая жирная жопа». Эми ничуть не жалела, что у нее нет отца, когда видела вот таких отцов.

— Да, спасибо, папа, — покорно выдавила из себя Стейси, — я боюсь.

Тошнота Эми отступила. Она заботливо посмотрела на подругу:

— Все будет хорошо, — она запнулась, — я так думаю.

— Все будет прекрасно. — Из кухни появилась миссис Берроуз. — Тебе сделают эпидуральную анестезию, зайчик, ты ничего не почувствуешь.

— Это что такое? — Стейси казалась растерянной.

— Инъекция в позвоночник, — ответил мистер Берроуз с плохо скрываемым раздражением, — об этом только что говорили в фильме.

Эми шла домой через лесок на берегу реки. Ее преследовало ощущение ужасной липкости, словно она запуталась в паутине. Это было совсем не то, что она воображала, спасаясь от дурноты на коричневом диване у Стейси дома. Ни голубого неба, ни зеленой травы, ни нарциссов.

Еловая хвоя была иссушенной и рыхлой, небо, как всегда, белело сквозь ветви. Она присела на выступ старой каменной стены, которая, казалось, вырастала прямо из осыпавшихся еловых иголок, а в нескольких шагах исчезала снова.

В лесу было много таких обломков каменной стены, замшелые камни лежали вперемежку с гниющими стволами поваленных бурей деревьев, обвитых плющом. Потом гранитные глыбы снова выстраивались, уже утратив четкость очертаний, перестав быть границей, они были лишь напоминанием о других людях, которые здесь жили во времена столь тяжкие, что даже простое противостояние природе — жаре или холоду — было подвигом и каждый выживший новорожденный сам по себе уже был триумфом.

Сейчас ничего такого не пришло Эми в голову. Когда она была младше, то воображала индейцев и индианок, испуганных белых поселенцев, запирающих на ночь ставни в своих деревянных домах. Еще ее очень интересовало, как эти женщины в длинных юбках могли жить без туалета, без водопровода, как они пекли хлеб в широких голландских печках. Сейчас не это заботило Эми. Она хотела одного — закурить, чтобы избавиться от привкуса попкорна, избавиться от тошноты. И Стейси со своим пузом, кожаным диваном и странными родителями, казалось, исчезла, будто ее и не было.

И мистер Робертсон исчез. Это причиняло ей самую сильную, ноющую боль, которая никогда не проходила. Куда он мог уехать?

Чуть позже, переходя через дорогу на Главной улице, она услышала, что кто-то окликнул ее по имени.

И поскольку не так-то часто кто-то звал ее по имени прилюдно и этот красивый парень, похоже, был искренне рад ее видеть, она сообразила, что ее ни с кем не спутали.

Это был Пол Биллоус, бывший парень Стейси.

Глава 19

Одна.

Исабель сидела в кресле у окна гостиной, глядя на воробьев, которые прыгали и дрались у кормушки для птиц, каждое их движение казалось согласованным, проворным, обдуманным, но, может быть, они были просто напуганы. Если это так, то жизнь не кажется им медом, решила Исабель. Тем не менее они не были одиноки. Разве она не читала, что птицы выбирают партнеров на всю жизнь? Она увидела, как воробей прыгнул с кормушки на веточку ели, за ним — другой, веточка слегка качалась под легким двойным весом. Всякая птица к своей стае летит.

И люди тоже — многие люди были вместе, прямо сейчас. Ее собственная дочь в гостях у своей беременной подруги… (Исабель прикрыла глаза.) Женщины из церкви — Барбара Роули, Пег Данлап. Возможно, они сейчас ходят за покупками все вместе. На другом конце города, за рекой, Толстуха Бев, возможно, сидит на крыльце Дотти Браун, обмениваясь улыбками с Арлин Такер. Всякая птица к своей стае летит. Почему же я одна?

А Эйвери Кларк, одинок ли он? Исабель поерзала в кресле и положила подбородок на кулак, как будто ей предстояло многое обдумать. Эйвери Кларк сейчас тоже один? Она предпочитала воображать, что да, один, несмотря на то что женат. Исабель не могла отрицать этот факт. Возможно, Эйвери работает в саду, а Эмма стучит ему в окно, крича, что он все делает неправильно.

Да, это было место, куда хотели унестись мысли Исабель. Она представляла Эйвери в саду, в рукавицах, помятая панама на голове. Возможно, он пропалывает сорняки в японском саду камней (она понятия не имела, есть ли у него такой сад), потом сгребает их в кучи. Она представила, как он опирается на грабли на мгновение, вытирает лоб… Ах, как Исабель хотелось протянуть руку и потрогать его за руку, прижать ладонь к его щеке. Но он ее не видит, не знает, что она рядом, и проходит мимо нее в дом, полуденная тишина висит над массивной мебелью, над лестницей с ковровым покрытием, над мягким диваном в гостиной. Он пойдет на кухню и нальет себе чего-нибудь холодненького, потом со стаканом в руке подойдет к окну и будет стоять там, глядя в сад.

Сидя в кресле, Исабель глубоко вздохнула. Ее удивляло иногда, как реально то, что она воображает, то, чего никогда не произойдет. (Что происходит? Ничего. Она просто сидит в кресле в безмолвном доме и просидит еще какое-то время.) Но он был так добр недавно в кабинете, так заботлив, сидя напротив за столом: «Как вы переносите эту ужасную жару, Исабель?» — так что она позволила себе и дальше воображать его, прислонившегося к подоконнику, пьющего что-то холодное. Он будет стоять, глядя в окно, глядя на грабли, оставленные в саду у стены, а затем он поставит стакан в раковину и поднимется по лестнице, потому что пора будет принять душ после работы в саду.

Его интимные части тела, о, невероятная тайна их, влага и тепло в средоточии, где соединяются ноги. Временами Исабель воображала эту часть его возбужденной, но теперь она видела ее удовлетворенной, влажной и теплой, стесненной там, в трусах. Она любила его, и ее трогало, что он всегда носил с собой эту личную, интимную часть себя. Какая ирония судьбы в том, что существует в этом мире человек (она, Исабель Гудроу), женщина, которая, будь у нее хоть маленький шанс, с удовольствием прикоснулась бы с необыкновенной нежностью и любовью к этой стареющей части этого стареющего тела. Конечно, каждый человек мечтает, чтобы кто-то коснулся его именно так, с нежной, нежной любовью, и определенно, эта холодная рыба Эмма, которая ходит с таким видом, будто ей все дурно пахнет, и которая не уважает интимность человеческого горя (насплетничала Пег Данлап об Эми), — вовсе не та женщина, что умеет любить мужчину нежно и деликатно. Как умеет она сама — Исабель.

Такая вот жизнь. Живешь себе по соседству с мужчиной годами, работаешь с ним каждый день, сидишь позади него в церкви, любишь его почти идеальной любовью… и ничего.

Ничего, ничего, ничего.

Что-то мелькнуло среди деревьев, кто-то шел по дороге. Исабель видела, что девушка — Эми — медленно идет, понурившись входит во двор. Видеть Эми было мучительно, но почему?

Потому что она выглядела несчастной, плечи опущены, шея такая трогательно-беззащитная. Шла она медленно, еле передвигая ноги. Это была ее дочь, и это была ее вина. Она все сделала плохо, не по-матерински, и это юное отчаяние, идущее по двору, было лучшим доказательством ее неправоты.

Но вдруг Эми выпрямилась, глянула на дом исподлобья и, казалось, осознав присутствие Исабель, изменилась. Она выпрямилась, ноги стали длинными и ровными, груди под майкой округлились — не большие, не маленькие, часть радующей глаз симметрии, лицо стало казаться умным и хитрым. Испуганная Исабель сидела, не двигаясь, в кресле.

И вдруг разозлилась. Гнев появился в ту же секунду, когда она увидела тело дочери. Дело было не в женской размолвке, и не в том, что Эми лгала ей месяцами, и не в том, что Исабель ненавидела дочь за то, что та составляла смысл ее жизни. Она ненавидела ее, потому что Эми наслаждалась любовью с мужчиной, в то время как она сама была лишена плотских радостей.

Страшно было вспомнить, как это началось. В тот день в июне, когда Эйвери, отводя глаза, рассказал ей, что видел ее дочь в лесу «полураздетой». И как потом его лицо побагровело, когда он добавил: «Совершенно раздетой выше пояса. Ниже я не разглядел». (Лгун… Эйвери Кларк заметил и задранную юбку, и длинные бледные ноги, и клочок волос, видел, как ее рука взлетела к коленям, когда девочка увидела, что он подсматривает, — мелочи, которые Эйвери часто вспоминал, но не рассказал ни Исабель, ни жене.) И он сказал Исабель тогда:

— Мужчина ее ласкал. Выше пояса, я имею в виду.

Бедный Эйвери! Его лицо краснело, когда он, заикаясь, выдавливал из себя эти слова.

Но Исабель затошнило от этих слов. Эми — нагая, предлагающая свою грудь… наслаждалась всем этим, получала удовольствие. И дело не в том, что было бы лучше, если бы она отдавалась без удовольствия, но она ведь наслаждалась! Исабель была почему-то уверена, что Эми с удовольствием разделяла наслаждения партнера, и потому ей хотелось заплакать. Несмотря на замечание Арлин Такер, которое она сделала несколько лет назад безапелляционно — и Исабель никогда не забывала его, — что девочки-подростки, имевшие половой контакт, никогда не получают удовольствие, потому что еще сексуально не развиты (с какой стати она так решила?), Исабель знала, что это неправда.

Она знала, что это ложь, потому что касания рук Джейка Каннингема много лет назад наполняли ее очень сильным чувством. Она знала, потому что и через годы она помнила это чувство во всей его полноте — невыносимое наслаждение. Она в бешенстве вскочила с кресла, промелькнула мысль, что с тех пор она жила под постоянным давлением из глубины души, со всплесками, ударами страстного желания, что она хотела, хотела, хотела мужчину, чтобы снова получить это немыслимое удовольствие.

И вместо нее это удовольствие испытала Эми (чтобы не столкнуться с Эми, чьи шаги уже были слышны на крыльце, Исабель бегом бросилась наверх — в свою спальню).

Эми так горячо защищала этого человека. Так не защищают человека, если ты не отвечала столь безрассудно на прикосновения его рук. А что делать с грязными намеками, которые этот человек делал в своей квартире в тот день? Когда сказал, что Эми не нуждается в обучении, или что он тогда сказал, не менее ужасное? О чем он, на что он намекал? Что Эми все умеет?

Как Исабель ненавидела ее. (Она закрыла дверь спальни и села на край кровати.) Это несправедливо!

Несправедливо слышать все время о свободной любви, о парнях и девушках, живущих вне брака, меняющих партнеров, когда прежний наскучил, об этих грязных девицах-хиппи с цветами в волосах. Исабель читала, что теперь в университетских городках доктора раздают противозачаточные пилюли всем, кто хочет, что девицы относятся к своим юным телам, как к игрушкам.

Это причиняло боль.

Ей больно было видеть билборды, теле-, да и любую рекламу, в которой товар представляли соблазнительные молодые женщины. И казалось, что все рекламы используют только их. Казалось, любая реклама несла сексуальный подтекст. Все занимались любовью всем на потребу.

Было слышно, как внизу, на кухне, дверь открылась и закрылась.

— Мама?

Исабель не сдвинулась с кровати, слушая, как Эми медленно поднимается по лестнице.

— Мама?

— Я отдыхаю! — крикнула Исабель из-за двери.

Она слышала, как Эми остановилась.

— Я хотела убедиться, что ты дома, — сказала Эми.

— Я дома. — Исабель знала по тишине, что Эми была все еще рядом. — Ты хорошо провела время? — спросила Исабель в конце концов, лицо ее, сидящей в одиночестве, было сковано гневом.

— Нормально.

Опять тишина в коридоре и такая же тишина в спальне Исабель, обе они замерли, выжидая.

Потом Эми прошла по коридору в свою комнату.

В спальне Эми было ужасно жарко. Эми закрыла дверь, включила вентилятор, развернула его к кровати и легла, свесив ногу. Вообще-то она надеялась поговорить с матерью. После дома Стейси, холодного, как его обитатели, пройти по своему двору и увидеть мать было облегчением, ощущением своего дома.

Но дом не был своим. Нечего и надеяться. Мать была по-прежнему нестерпима. Но чего она ожидала? Что мать встретит ее у двери и скажет: «Доченька, я тебя люблю, поцелуй меня»? Это была чужая мать. Даже тогда, когда Эми была маленькой и прибегала с оцарапанным коленом, плача, Исабель просила ее перестать плакать. «Стисни зубы и терпи», — говорила она. И теперь она якобы «отдыхала» в своей комнате — чепуха на постном масле, ведь Эми только что видела ее у окна.

Поэтому нет никакого смысла радоваться дому. И она не радовалась. Хотя, вспомнив Деби Кей Дорн, она снова спросила себя: почему тогда девочка просто исчезла из своего дома, почему ее не нашли до сих пор? В газетах о ней давно ничего не писали. По телевидению на прошлой неделе диктор только и сказал: «Продолжаются поиски Деби Кей Дорн» — и все. Эми перевернулась на живот. Какая жуткая история с этой Деби.

И она же подтверждала, как глупо ведет себя Исабель. Любая другая мать была бы рада видеть дочь рядом, сидеть с ней за столом и разговаривать, вместо того чтобы тащиться наверх по лестнице «отдохнуть». Лучше бы Эми подольше побыла с Полом Биллоусом или осталась у Стейси.

Хотя Стейси вгоняла ее в тоску, особенно после этого кино, когда они пришли в комнату Стейси и та показала ей книгу о сексе, подаренную новым ухажером. Эми даже не знала, что у Стейси появился новый приятель, но он появился — парень по имени Джошуа, который уже заканчивал школу. Он купил ей эту книгу о сексе. Там были рисунки с разными позициями, и это заставило Эми думать о мистере Робертсоне, что было невыносимо. Парень в книге был с бородой, как у мистера Робертсона, а у женщины, с которой он проделывал все это, были прямые волосы. Картинки в книге заставили Эми почувствовать себя ужасно одинокой (и возбуждали беспокойное любопытство, потому что эта штука у мистера Робертсона, наверно, выглядела так же, с шишкой на кончике, и маленькими мешочками с другой стороны, и с волосами). Она сказала Стейси, что ей надо вернуться домой, прежде чем мать взбесится, но на самом деле она не могла больше оставаться и ей хотелось покурить в лесу, сидя на камне в одиночестве.

И тогда она встретила Пола, и это было само по себе странно, потому что она не знала его, а он вел себя так, будто они друзья. Конечно, он хотел узнать что-нибудь о Стейси, ведь ее родители не разрешили даже звонить. Эми ничего не сказала о новом приятеле Стейси, она просто сказала, что Стейси в порядке.

— Хорошо, — сказал Пол, кивая. — Потому что я действительно беспокоюсь, ты же знаешь.

— Еще бы, — ответила Эми, — конечно знаю.

Он предложил Эми прокатиться в его новом автомобиле.

— Нравится? — спросил он, улыбаясь.

Его зубы, как и огромные глаза, казались влажными, огромная ладонь ласкала рычаг переключения скоростей.

— Класс! — сказала Эми. — Замечательно. — Она не знала на самом деле, что говорят в таких случаях про новые машины.

Это была маленькая спортивная модель голубого цвета с серой обивкой салона.

— Мне нравится цвет, — добавила она, нерешительно поглаживая серую виниловую обивку под собой.

— Урчит, как киска, а? — сказал Пол.

Она кивнула, заметив, что его рот похож на рот Стейси, такой же чувственный, губы, какими только целовать, гладкие щеки, светящиеся изнутри, влажные зубы ослепительной белизны.

Он выехал на Четвертую дорогу, чтобы показать, как замечательно машина набирает скорость и как быстро может мчаться, и даже постучал по спидометру, чтобы она обратила внимание на цифры: 70 миль в час, потом 80, 90. Казалось, что сама дорога мчится, когда она испуганно смотрела через лобовое стекло, какой-то дикий приводной ремень сошел с ума, несясь под ними.

— Ну вот, — сказал Пол, с ухмылкой глядя на спидометр, стрелка которого дрожала на отметке «100». — Ну не красавица ли эта крошка?

Он притормозил.

— Ты когда-нибудь ездила с такой скоростью?

Эми покачала головой.

— Страшно?

Эми кивнула.

— Я больше не буду. — Он выглядел виноватым. — Просто выпендривался, — сказал он, и его щеки потемнели.

— Да ладно, — сказала Эми. То, что машина уже не мчалась, сделало ее более разговорчивой. — Новая машина, и всякое такое. Я тоже ношусь с обновками — каждый раз хочется поиграть с ними.

Он взглянул на нее и развернул машину по направлению к городу.

— Ты классная девчонка, — просто сказал он, — я хочу тебе что-нибудь купить.

— Да не надо, — сказала она, смущаясь, — правда, это лишнее.

Но ему очень хотелось, она это видела, и через пару минут они зашли в магазинчик, и он купил ей помаду и тушь для ресниц. Помада была из дорогих.

— Боже, — ахнула она, — спасибо.

Она стояла у обочины, подобравшись, оглядываясь, — не дай бог ее мать окажется тут.

— Не подвози, я сама дойду, — сказала она, — надо мышцы поразмять.

Но счастливый Пол не мог остановиться.

— Минутку, — сказал он и исчез за дверью цветочной лавки рядом с магазином. И тут же вышел с огромным букетом маргариток, упакованных в кулек.

— Тебе, — сказал он, ослепляя ее белозубой улыбкой, — ты была так добра к Стейси. И ко мне. Ты классная девчонка, Эми.

Эми села и приблизила вспотевшее лицо к вентилятору. Как хорошо, что есть кто-то, кто может сказать тебе такое. Правда. Но она не понимала, почему встреча с Полом опечалила ее. Эми закрыла глаза под струей воздуха. В комнате стояла жара и запах, как на чердаке. Волосы были влажны до корней, и она ощущала легкий холодок.

Перед тем как вернуться домой, она пошла в школу и, проникнув туда через спортивный зал, где дверь была не заперта, прошла по тихому коридору и оставила цветы у кабинета мистера Робертсона.

Настал август. Небо побледнело и, казалось, поднималось все выше с каждым днем, становясь похожим на мембрану купола, опухшую от усталости. Пег Данлап, женщина из церкви, член рождественского комитета, которая спала с отцом Стейси, провела один из жарких полдней в супермаркете, где было прохладно и где она могла следить за ничего не подозревающей миссис Берроуз, толкая тележку то по одному ряду, то по другому. Скрывшись под черными очками, Пег копалась в куче капусты и наблюдала, как жена ее любовника изучала банки с повидлом и вареньем. И не могла объяснить себе, почему это занятие наполняло ее восторгом и одновременно причиняло невыносимую боль.

В квартирке на верхнем этаже, в нескольких милях от универсама, Линда Ланьер, учительница испанского, в этот же самый безобразно жаркий полдень лежала в кровати нагая с Ленни Манделем, оба они обстоятельно постанывали и потели, елозя на смятых простынях. Маргаритки, найденные удивленным Ленни Манделем в школьном коридоре, теперь свисали из молочной бутылки рядом с постелью (миссис Мандель позвонила сыну в школу, чтобы попросить его купить горчицу, но ей сказали, что он уже ушел).

А за рекой, в конторе, Толстуха Бев маялась животом. Уже несколько дней, как только она приходила на работу, у нее начинались рези, а потом отходили кошмарные газы. Осторожно идя по комнате, она сжимала сфинктер, чтобы не опозориться. Ей казалось, что вся нижняя часть тела вот-вот взорвется, и, только благополучно добравшись до стульчака, она обнаруживала, что не может выдавить ничего, кроме громкого порыва ветра. Больше ничего.

По крайней мере, появилась тема для разговора с Дотти. Она явно не хотела обсуждать сообщения об НЛО.

— Честное слово, — сказала она, усевшись обратно за свой стол, — мои кишки урчат уж слишком сильно.

Дотти Браун подняла глаза, наморщив лоб.

— Правда? — спросила она, и Бев увидела, что Дотти не вникает в разговор, что-то стояло между Дотти и остальным миром, эта дистанция сверкала в ее глазах, которые не были сосредоточены на Бев, это проявилось и в некоторой экзальтации ответа. «Правда?!»

Усталость охватила Бев, будто она плыла за кем-то, будто ей надо было говорить громче, быстрее, более выразительно, чтобы держать на плаву Дотти. Печатая, Бев наблюдала за подругой краем глаза. На лице Дотти лежало выражение физической боли — вот что дошло наконец до Бев, когда она, печатая, наблюдала за подругой. Она вспомнила, что у тети, которая умирала от рака несколько лет назад, было то же выражение, что у Дотти теперь, как будто в глубине глаз шла какая-то борьба, какой-то мучительный оскал… что-то вроде того… Бев встревожилась.

— Дотти, — сказала Бев. Она перестала печатать и покосилась на подругу.

Дотти подняла голову и удивилась.

— Дотти Браун, у тебя все в порядке?

Раздражение мелькнуло на лице Дотти.

— А почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты выглядишь необычно, — заявила Бев откровенно. — Я знаю тебя давно, и ты сегодня какая-то не такая.

— Ради бога, — тихо ответила Дотти, — если бы космический корабль приземлился в твоем дворе, ты бы тоже выглядела необычно.

Разговор принимал опасное направление. По желудку Бев прошла судорога. Она не верила истории с НЛО и думала, что Дотти это известно. Но каждый раз, когда Дотти сталкивалась с неверующими (языкастая Ленора Сниббенс — самый тяжелый случай), ее глаза наполнялись слезами негодования и она говорила тихо, что никто в мире не в состоянии ничего понять, пока сам не испытает.

— Это справедливо, — говорила Толстуха Бев, чтобы поддержать подругу, и разговор прекращался.

— Но я имею в виду твое здоровье, — сказала Бев на этот раз. — Ты себя нормально чувствуешь? Кровотечения прекратились? Шов еще отекает?

— Меньше, — сказала Дотти и закурила.

— Не могу видеть, что ты куришь опять, — добавила Бев, заводя себя, и Дотти посмотрела на нее пренебрежительно, давая понять, что в собеседнице не нуждается. — Ты вдохновляла меня, — объяснила Бев, — я всегда полагала, что настанет день и я брошу курить только потому, что ты бросила.

— Ну, я теперь никого не вдохновлю, — сказала Дотти и осторожно положила сигарету в стеклянную пепельницу, лизнув палец, прежде чем начать листать стопки счетов. — Проехали, но большое спасибо.

Бев вздохнула и принялась рассматривать свои ногти.

— А Уолли? Как он к этому отнесся?

— К чему?

— К гистерэктомии, и вообще. Иногда мужчины ведут себя странно. Я знала человека, который откровенно плакал, когда врач сказал, что вырезал яичники его жене. Здоровенный мужик не выдержал и заплакал. И никогда не спал с ней больше.

— Все они как дети малые. — Дотти потянулась за сигаретой.

— Да, это правда.

Она должна набраться сил и честно сказать Дотти, что с трудом верит в НЛО и что она беспокоится по этому поводу. Они дружат много лет и должны поставить точки над «і».

— Уф, — сказала Бев, наклонившись через стол к Дотти, — мои кишки взбесились. — Она рывком отодвинула стул и встала. — Звиняйте, — сказала она, — но я пойду и постараюсь выдавить арбуз.

Она видела, как слезы брызнули из глаз Дотти, и если бы она не боялась, что арбуз лопнет, то не встала бы со стула.

— Стейси родила ребеночка, — сказала Эми.

Исабель подняла глаза от плиты и посмотрела на Эми:

— Уже?

Эми кивнула.

— Родила, — повторила Исабель, — уже родила?

— Да. Родила. Ее мать позвонила. — Эми встала и начала убирать посуду.

— Расскажи мне. — Глаза Исабель следовали за Эми, она побледнела, настаивая на ответе.

— Да нечего рассказывать, — ответила Эми, пожав обнаженными юными плечами, которые замерцали, когда она потянулась в своей маечке без рукавов. — Родился ребенок — и дело с концом.

Было хамством так говорить с матерью, но она теперь всегда так разговаривала с ней — откровенно грубо, презрительно. До этого лета она себе такого не позволяла.

— Вряд ли с концом, — сказала Исабель. — Это вряд ли.

Эми не ответила, ненавидя сам тон заявлений родительницы — самодовольные, всезнающие замечания ее повисли во влажной атмосфере кухни.

«Я знаю кое-что, тебе еще не известное, — говорила мама, когда Эми была маленькой, — так что поверь мне». Это значило, что в своем превосходстве знания и опыта Исабель не считала Эми достойной объяснений.

— Разве Стейси никогда об этом не говорила? — Исабель спросила нерешительно, сворачивая салфетку в тугой рулик и глядя искоса на Эми, которая продолжала убирать со стола.

— О чем — об этом?

— Чтобы отдать ребенка.

Лицо Эми на мгновение омрачилось, как будто она пыталась вспомнить, что Стейси говорила.

— Я думаю, она боялась рожать, — признала она, ставя тарелки в раковину. — Она никогда не жаловалась, это точно, но думаю, она боялась, что будет больно. Хотя ее мама сказала мне, что все прошло нормально.

Эми вспомнила женщину в учебном фильме, который отец Стейси принес однажды: лицо, искаженное до неузнаваемости, признаки невыносимой боли.

— Это действительно так больно?

Эми отвернулась от раковины, задав вопрос с неожиданной искренностью.

— Да уж, удовольствие небольшое.

Исабель перестала складывать салфетку и выглянула в окно. На ее лице — Эми успела заметить, прежде чем мать отвернулась, — появилась озабоченность и крайняя уязвимость, Эми увидела тревогу в лице — мать пыталась не заплакать.

Какое-то время был слышен только звон тарелок в мойке, звук льющейся воды, писк закрытого крана, звяканье вилок, брошенных в сушку.

Потом Исабель заговорила. Эми, стоя у раковины, могла сказать по звуку, что мать все еще смотрит в окно.

— Так что, Стейси никогда не говорила, что она чувствует при мысли об усыновлении ее ребенка?

— Нет.

Эми тоже не обернулась. Она сполоснула чашку под краном и положила ее в сушку.

— Но я иногда думала об этом, — добавила Эми честно. — Я имею в виду, она может встретить его на улице лет через сорок пять и не узнать. Это довольно странно, я думаю. Но я никогда не спрашивала ее, думает ли она об этом.

Исабель не отвечала.

— Я просто не думала, что должна спросить ее, ты же понимаешь.

Эми обернулась, все еще держа руки в мыльной воде. Исабель по-прежнему глядела в окно, ее «французский пучок» на затылке от жары потерял форму, пряди выбились и рассыпались по ее длинной белой шее.

— Мам?

— Нет, я думаю, что ты была права, что не спросила. — Исабель повернулась, улыбаясь виновато, по щекам ее действительно текли слезы. Она быстро вытерла их салфеткой, которую еще держала в руках. — Нет, ты правильно сделала, — повторила она. — Не следует задавать лишние вопросы, если они могут причинить людям боль.

Казалось, она взяла себя в руки, высморкалась и, встав из-за стола, выбросила салфетку в мусорную корзину.

— Ты должна навестить ее, — сказала Исабель, убирая оставшуюся посуду со стола. — В какой она больнице?

— Ты имеешь в виду, что я должна пойти к ней в больницу?

— Ну да. Именно туда… Куда же еще?

— Она в Арунди. Не в Хенкоке. — Эми прополоскала еще одну чашку и подвинулась, когда Исабель положила вилки и ложки в мойку.

— Позвони туда и спроси, когда у них часы посещений, — сказала Исабель, настаивая на своем, и протерла стол губкой. — Я отвезу тебя сегодня вечером. Не волнуйся, — добавила она, будто читая мысли Эми, — я не пойду с тобой. Подожду в машине.

— Ты уверена? — спросила Эми. — В самом деле?

— Иди, — Исабель кивком указала наверх, — поменяй кофточку, эта выглядит несвежей. — (На самом деле из-под нее выглядывали сияющие девичьи плечи, и это слегка нервировало Исабель.) — Я сама позвоню в больницу.

Через несколько минут, когда Эми спустилась в новой блузке, причесанная — волосы уже отросли и вились за ушами, — Исабель стояла возле посудного шкафа.

— Восемь часов, — сказала Исабель, — но не пойдешь же с пустыми руками.

— Что? — спросила Эми. — А что я могу ей принести?

— Да вот, — Исабель сняла корзинку с полки, — давай наберем цветов в саду и уложим в корзинку.

Несколько минут они трудились, вернее, занята была Исабель, а Эми наблюдала. Исабель устлала корзинку алюминиевой фольгой, и, взяв совок, они вышли в сад, где Исабель опустилась на колени и выкопала ноготки и колокольчики, набив корзину землей. Она работала с воодушевлением, капельки пота выступили над губой, в ложбинках под глазами. Эми, наблюдая за матерью, даже отвернулась.

— Так они дольше простоят, — сказала Исабель, выпрямляясь и вытирая лицо тыльной стороной руки, — чем если бы мы просто сорвали их.

— Да и смотрятся лучше. — Эми поглядела на корзинку, впечатленная результатом.

— Загляденье, правда? — Исабель оглядывала корзину, поворачивая ее из стороны в сторону.

Они вернулись в дом, где Исабель нашла белую ленточку и обвила ею ручку корзины, а затем ножницами (ни она, ни Эми не вспомнили в тот момент, что это были те самые ножницы, которые остригли волосы Эми) подрезала концы ленты, так что две белые завитушки свисали над голубым и желтым.

Больница была частная, из новых. Она походила скорее на скромное современное офисное здание, чем на госпиталь. Это было строение всего в два этажа с рядом окошек в цементных блоках, расположившееся в стороне от дороги. Входные двери были из стекла, но затемненного, и для Эми, которая вглядывалась в них через ветровое стекло, они казались труднопреодолимыми. Исабель припарковалась на краю автостоянки.

— Что теперь? — спросила Эми, держа корзину с ноготками и колокольчиками на коленях, холодок земли из корзинки начал ползти по ее бедрам. — Я же раньше никогда не была в больнице.

— Просто скажи им, что ты пришла к Стейси. Как ее фамилия?

— Берроуз. Они пускают детей?

— Тебе шестнадцать лет, — сказала Исабель и окинула взглядом Эми, оценивая, — но если кто-нибудь спросит, ты можешь рискнуть и сказать, что восемнадцать. Тогда пустят наверняка.

Эми взглянула на мать. Исабель никогда прежде не предлагала соврать. Эми приоткрыла дверцу машины, но потом заколебалась.

— Что, если в случае Стейси, я имею в виду, что она родила ребенка в таком возрасте, вдруг к ней не всех пускают?

Исабель не знала, что ответить.

— Это было бы несправедливо, — сказала она.

— Да, но если?

— Тогда скажи, что ты родственница. Раз надо.

— Хорошо. — Но Эми колебалась. — А ты что собираешься делать? У тебя есть что-нибудь почитать?

Исабель покачала головой:

— Иди уже.

Провожая Эми взглядом (темно-синие шорты из «Сирса» хорошо смотрелись с белой блузкой), Исабель внезапно распознала в дочкиной походке нерешительность, но она так ходила с детства. В радующей глаза симметрии ног, уходящих сейчас от нее, Исабель увидела нечто знакомое: правая нога Эми косолапила — ее всегдашний, характерный признак застенчивости — почти незаметный дефект походки, как будто девушка прятала невысказанные слова: «Я боюсь». Исабель вздрогнула, два образа Эми странно слились перед ее глазами — взрослой девушки с корзиной цветов в руках и маленькой кудрявой девчушки, идущей по тропинке к дому Эстер Хетч с пластмассовой куклиной головой в крохотных ручках.

Никто и не думал Эми ни о чем спрашивать. В тихих коридорах медсестры казались сонными, равнодушными, они махали рукой в неопределенном направлении, показывая путь.

Стейси была одна. Она сидела в постели, обложившись подушками, словно выжидая, с пустым выражением лица, которое сменилось изумлением при виде Эми.

— Привет, — сказала Стейси. — Ни хрена себе, здорово!

Она протянула руки, словно ребенок, просящийся на ручки, и корзина цветов оказалась под угрозой гибели в тряске нервного смеха, неуклюжих объятий и поцелуев, но была спасена в последнюю минуту и благополучно приземлилась на колени Стейси. Она смотрела на корзинку сияющими глазами.

— Эми, это так красиво!

Девушки любовались маленьким садом на коленях Стейси, буйством ноготков, чуть заметным увяданием колокольчиков.

— Это мама сделала. Для тебя, — сказала Эми.

— Твоя мать?

Эми кивнула.

— Чертовски странно.

Эми снова кивнула.

— Родители совершенно чокнутые. — Стейси медленно покачала головой, поставив корзинку на тумбочку. — Мои предки тоже вели себя клёво, когда я начала рожать, а вот сегодня, когда стало скучно, потому что эти дебильные врачи оставляют меня здесь торчать на три дня, я попросила родителей поставить телевизор, но они сказали: «Нет, вряд ли это удачная мысль».

— Чего это?

— А я почем знаю. Смотри, они мне грудь перетянули. — Стейси распахнула больничный халат, чтобы показать Эми, как под рубашкой грудь была свита полосками белой ткани. — Болит охренительно.

— Родители перетянули?

— Нет, медсестра. Потому что молоко должно появиться вроде.

Эми повернулась и оглядела эту угловую комнату — стерильную до тошноты. Она осторожно присела на край синего винилового стула, приставленного к стене, но Стейси попросила:

— Нет-нет. Сядь поближе, — похлопав по постели и подвинув ноги, чтобы освободить место.

Эми встала со стула и села на кровать.

— Ты не изменилась, — сказала она, изучая подругу. — Но еще выглядишь беременной.

Через простыню было видно, что живот еще не опал.

— Я знаю. Так будет какое-то время, пока матка не уляжется вроде. У меня блядски невыносимые боли. Пару часов назад надо было пописать, так они дали мне судно, и целый сгусток крови вышел размером с грейпфрут. Я думала, что помру, но медсестра сказала, что это просто детское место. Наверное, то самое, что кошки съедают. Ну, ты понимаешь, если бы я была кошкой…

Они помолчали. Тогда Эми сказала:

— Ну. И хорошо, что ты не кошка.

— Действительно.

Стейси повозилась с кнопкой, которая зажужжала, когда она нажала ее, чтобы сесть, подняв изголовье кровати.

— Вот, — сказала она, подвинувшись опять, чтобы Эми наконец-то села (или прилегла) на кровать рядом с ней.

— Дай мне. — Эми нажала кнопку сама, и они обе растянулись на кровати. Нажала снова — и изголовье поднялось. — А где твои родители? — спросила она.

— Дома, я думаю. Наверно, мать пила весь день. — Стейси посмотрела на ноги Эми, лежащие поверх простыни. — Она вела себя прилично, а потом уснула в кресле. И отец потащил ее домой. Она еле волочила ноги. Я думаю, что она уже хорошо поддала.

Эми нажала на другую кнопку, и их ноги медленно поднялись.

— Я не знала, что твоя мать бухает. Мать мистера Робертсона пила.

— Кто такой этот Роб… Ах да, учитель. Моя мать выпивает по праздникам.

Эми опустила кровать и посмотрела на потолок, он был сделан из белого прессованного пластика с небольшими отверстиями.

— Кто-нибудь сказал Полу?

— Мама. Он хотел приехать сюда, но мы сказали ему, чтоб даже и не думал.

— Я видела его на днях, — сообщила Эми. — Он покатал меня на новой машине.

Стейси устало махнула рукой:

— Пол, я не хочу думать о Поле.

— Ладно. — Эми по-прежнему смотрела в потолок. — Я больше не работаю на фабрике. Этот мудак Эйвери Кларк ненавидит меня, но матери сказал, что у них кончились деньги. Ты бы его видела, Стейси. Скучнее быть не может. Из тех, что трахаются раз или два в жизни, только чтобы обрюхатить жену.

— Ты удивишься, — сказала Стейси, — но люди странные существа. У них есть тайны, которые ты даже представить не можешь. У отца был пациент однажды, не в Ширли-Фоллс, который был мистер Совершенство, господин Правильный. Владелец банка, вроде того. И он платил самым дорогим проституткам просто за то, что они раздевались, становились на четвереньки и катили яйцо перед ним по коридору.

Эми вытаращилась на Стейси.

— Ага, дикость, — сказала Стейси. — Никакого секса, просто катить яйцо по коридору. Я слышал, как отец рассказывал это маме ночью.

— Я думала, психиатры не имеют права раскрывать тайны пациентов.

— Чушь. Никогда не доверяйся психиатру. Отличные у тебя сандалии. Мне всегда нравился этот фасон.

Вместе они смотрели на ноги Эми.

— А мне никогда не нравились, — сказала Эми. — Мне отвратна вся моя одежда. Как эти сраные шорты из «Сирса», и только потому, что мама не разрешает мне носить короткие.

— Одежда… — размышляла Стейси. — Скоро я смогу носить нормальную одежду.

— Я ненавижу мать, — сказала Эми, переполненная ненавистью к шортам, — причем мне было приятно, что она сделала этот букет для тебя, но она чокнутая. Я ее ненавижу.

— Да, — сказала Стейси равнодушно. — Я свою тоже.

Она посмотрела на Эми.

— Знаешь что? — прошептала она. — Одна из медсестер дала мне подержать ребенка. Я не имею права, но одна из ночных сестер рано утром потихоньку вынесла его и позволила мне подержать.

Голубые глаза Стейси смотрели на Эми.

— Он красавчик, — прошептала Стейси. — По пути домой загляни через стекло в комнату для новорожденных. Он в последнем ряду, в правом углу. Медсестра сказала мне. Ты его узнаешь, у него огромная голова и рыженькие волосы. — Стейси качнула головой. — Он очень красивый.

Эми с матерью ехали домой в полном молчании. Она в порядке, сказала Эми, садясь в машину, и притихла. Эми сидела, отвернувшись к окну, и Исабель, которая уже открыла рот, собираясь задать вопрос, закрыла его. Было уже темно. Они проезжали мимо домов, лужаек, бассейнов, смутно видневшихся в туманном свечении фонарей, фар и окон домов.

Где-то сейчас мистер Робертсон?

Водитель впереди включил подфарник и выключил, повернув, красный свет еще мигал, когда он съезжал на другую дорогу. Потом еще долго были видны только деревья — ели и сосны, стоящие по обочинам во мраке. И в этой молочной вечерней темноте Эми молча сидела рядом с матерью и воображала себя голой, катящей яйцо по длинному сосновому полу коридора, где приличного вида мужчина в деловом костюме (как один из диаконов, которые ходили с тарелкой для подаяний в церкви) скорчился с невыносимым вожделением на лице.

— Еще разок, — шептал он, умоляя ее, — покати еще раз.

И она согласится, она будет катить яйцо умело, не спеша, равнодушно поглядывая на мужчину, уставившегося ей в зад. Запах реки наполнил машину, они въехали в Ширли-Фоллс.

— Я видела ребенка, — сказала она Исабель. — Вообще-то нельзя, но Стейси сказала мне, где он, и я заглянула, уходя.

Она не рассказала матери, что стояла в больничном коридоре, шепча молитву, посылая через стекло благословение спящему рыжему ребенку, благословение, о котором он никогда не узнает. Она поведала ему, что видела, как он рос в животе матери, когда они сидели на своем излюбленном месте в лесу, и что она, Эми, клянется любить его всегда — этого она тоже не рассказала матери.

Исабель ничего не ответила. Они въехали во двор в тишине.

Глава 20

Эйвери Кларк взял недельный отпуск. Он всегда в августе отправлялся в горы, из года в год снимая один и тот же домик на озере Наттетук. Эйвери удил с сыновьями рыбу, плавал вместе с Эммой вдоль узких мостков, жарил хот-доги и нежился в холщовом гамаке, натянутом меж двух сосен. Все эти удовольствия ежегодно запечатлялись на фотографиях, стопки которых Эйвери с нескрываемым удовольствием демонстрировал Исабель, едва забрав из проявки в ателье напротив.

И это всегда разбивало ей сердце. Она стояла у стола и, осторожно держа фотографию за уголки, чтобы не оставить отпечатков на изображении задницы Эммы в момент, когда она перешагивает с причала в каноэ, привычно восхищалась.

— Ах, Эйвери, вот эта — особенно удачная, вот тут вы очень хорошо получились, — говорила она, с улыбкой глядя на изображение Эйвери, перегнувшегося через край лодки и с усилием вытаскивающего натянутую леску с рыбиной на конце.

Окунь. Она, понимающе качая головой, слушала его рассказ о том, как он битых полдня просидел без поклевки.

— Надо же! Могу себе представить.

Но этим кошмарно жарким августом, когда река издыхала в миазмах, поднимавшихся к бесцветному небу, когда дочка почти не разговаривала с ней, Эйвери тоже был немногословен. «Остаетесь на хозяйстве, Исабель» — вот и все, что он сказал ей в пятницу перед уходом. Интересно, покажет ли он ей хоть одну фотографию на этот раз. Она слышала, как Эйвери сказал Бев, что его сыновья приедут и в этом году, хотя оба уже учатся в колледже.

— Да уж, подозреваю, что вскорости мы отправимся туда уже в сопровождении внуков. Этакая хорошая семейная традиция.

По ленивому кивку Бев Исабель поняла, что той совершенно безразличны семейные традиции Кларков.

А ей досталось только веселое: «Остаетесь на хозяйстве, Исабель». Но по его глазам она поняла, что не такое уж простое это хозяйство — со всеми старыми и новыми дрязгами, альянсами и раздорами. Игра в молчанку между Роззи Тангвей и Ленорой Сниббенс, длившаяся уже больше года, начиная с того для, когда Ленора поведала всем свой сон про стриптиз Роззи в почтовом отделении (на самом деле Роззи оскорбил не столько сам рассказ, сколько безудержное веселье Леноры по этому поводу), в начале лета, кажется, прервалась, когда обе миролюбиво сообщили друг дружке, что от жары их клонит в сон. Но с появлением НЛО Дотти Браун старая распря возобновилась.

И виной тому была не столько Роззи, сколько Ленора. Непонятно почему, Ленора не только не допускала мысли о прибытии инопланетян, она не допускала, что кто-то вообще может поверить в их существование. Стоило кому-то из женщин в столовой устало спросить: «И куда я поставила пепси?» — как тут же следовал язвительный ответ Леноры: «Не иначе, пришелец унес».

Хотя ни Толстуха Бев, ни Исабель не склонны были верить в историю Дотти, они обе были на ее стороне. И обеих раздражало, что Ленора постоянно раскачивает лодку.

— Вот почему она просто не заткнется? — пробормотала как-то раз Бев, когда они с Исабель выходили из столовой.

Улучив минуту тишины, которая вдруг повисла в душной столовой, Ленора сказала, не поднимая глаз:

— Что, Дотти, тарелочки не прилетали больше?

Это было жестоко. Бессмысленная и бесцельная жестокость. Ну ладно бы, если бы это сказала Арлин, кому-то могло показаться, что есть некая стервозность в изгибе ее нарисованных бровей, но Ленора — обычная, добродушная болтушка с лошадиными зубами. Ее одержимость обескураживала.

Дотти Браун побагровела, а потом сморщилась и заплакала.

— Ой, да ладно тебе, Дотти, осспади.

Ленора растерянно забарабанила пальцами по клеенчатой поверхности стола. Наверное, это было не совсем то, чего она ожидала, но, несмотря на смущение, Ленора тут же ляпнула:

— Да ладно тебе, Дотти, брось ты это!

Дотти отодвинула стул и вышла. Вот тогда Толстуха Бев направилась следом и по пути негромко сказала Исабель, кивнув на Ленору:

— Вот почему она просто не заткнется?

И действительно, Леноре пора было заткнуться. Если Дотти Браун или еще кто приходит на работу и сообщает, что они видели на мосту двенадцать белых кенгурят, — это их личное дело. Можно считать их ненормальными, но язык следует держать за зубами.

Исабель уселась за свой письменный стол.

— Я согласна с тобой, Бев. Абсолютно.

Бев направилась за Дотти в дамскую комнату, а Исабель принялась печатать письмо, делая ошибку за ошибкой. В груди трепыхалась паника, как у учительницы на замене, когда класс внезапно выходит из-под контроля, а директор где-то в отлучке. «Что, если эти женщины сошли с ума? Ведь это вполне возможно, — подумала Исабель, и у нее слегка задрожала рука, — такая ужасная, ужасная жара! Что, если они свихнулись, и Эйвери вернется, а в конторе — полный кавардак. Вот тебе и осталась на хозяйстве…»

Да нет же, она за это не отвечает! Ради бога, Эйвери платят за организацию порядка в конторе, а ей — нет. Исабель выдернула испорченный лист и начала письмо заново.

А тем временем в туалете произошло нечто из ряда вон: Ленора Сниббенс вошла туда вслед за Дотти Браун, обдумывая, как бы извиниться. К ее ужасу, Дотти отстранилась от раковины и ударила ее по голой руке. Звук был почти неслышен — Дотти ударила тыльной стороной руки, но Ленора сейчас же взвизгнула, отшатнулась, потом вдруг подалась вперед и плюнула Дотти в лицо. Плевок был слабый. Не так-то много скопилось слюны во рту у ошарашенной Леноры, но ее намерения сомнений не вызывали: брызги пронеслись в воздухе и осели на щеках Дотти, Дотти тут же яростно утерлась и взвыла:

— Ах ты, мерзкая прыщавая свинья!

Услышав подобное о своей несчастливой внешности, Ленора снова плюнула, на этот раз более результативно и в бешенстве издала губами детский презрительно-пукающий звук.

Толстуха Бев, которая с ужасом наблюдала это безобразие возле умывальника, возмущенно встала между ними и прорычала таким голосом, какого не помнила за собой с того времени, когда ее дочери были подростками:

— Сейчас же прекратите! Обе!

Минуту спустя она нагнулась над столом Исабель и сообщила, что должна отвезти Дотти домой и что сама, наверное, уже сегодня на работу не вернется.

— Конечно, — встревоженно ответила Исабель, ибо понятия не имела, чем вызваны такие экстренные меры, — разумеется, поезжай, Бев.

Ленора вернулась к своему столу со слезами на глазах, не сказав никому ни слова. В конторе повисла тишина. Даже жужжание вентиляторов в форточках, казалось, стало вдвое тише, как будто и они насторожились. Только изредка скрипнет стул, громыхнет задвинутый ящик. Дважды было слышно, как сморкается Ленора.

Исабель огляделась и увидела, что Бев стоит в дверях и жестами зовет ее. Она взяла сумочку и тихо вышла в коридор, как будто просто в туалет.

Машина Бев заглохла. Что-то с ней случилось, пока она жарилась целый день на раскаленной стоянке. Обычно Бев старалась оставить машину в углу под деревом, но сегодня это место было занято. Бев сказала Исабель, что это чепуха, если бы ей не надо было немедленно увезти Дотти. Дотти необходимо вернуться домой. Мол, она лично полагает, что у Дотти нервный припадок, но сейчас главное — отправить ее домой. А потом Бев сказала Дотти, что позвонит Уолли на работу…

Тут Исабель жестом остановила ее.

— Хватит, — сказала она, — пошли.

Горячее марево висело перед глазами, когда они выезжали со стоянки. Дотти сидела рядом с Исабель, лицо у нее было покорно-равнодушное. Бев курила в окно, сидя на заднем сиденье. Исабель вела машину, словно сдавала экзамен по вождению. Когда Эми была еще маленькой, Исабель довелось пару раз волонтерить во время школьных экскурсий — она тогда тоже испытывала жуткую неловкость, сидя за рулем автобуса, полного скучающих и злобных детишек.

— Я ее ударила, — произнесла Дотти бесцветно, слегка повернув лицо к Исабель.

— Что-что? — Исабель опустила козырек; машина сзади шла слишком близко, Исабель терпеть этого не могла.

— Я ударила Ленору. В туалете. Бев тебе не сказала?

— Господи, не может быть, — в зеркале заднего вида Исабель встретила лаконичный и горький взгляд Бев, — ты правда ее ударила? — Исабель повернулась к Дотти, та кивнула.

— По руке треснула. — Дотти показала на своей руке, куда именно, и стала рыться в сумке в поисках сигарет.

— Ну, — Исабель задумалась, поворачивая направо у знака стоянки, — бывает, человек доходит до точки, — неожиданно великодушно ответила она.

— А Ленора в ответ на нее плюнула, — подала голос Бев, будто подбадривая Исабель в ее намерениях.

— Господи.

— Она не виновата, ведь это я ее ударила, — вздохнула Дотти.

— Это разные вещи, — возразила Исабель, все еще нервничая по поводу своего не очень умелого вождения, вот она как раз неудачно повернула налево, думая о взрослых женщинах, которые дерутся и плюются.

«Господи боже», — подумала она и сказала:

— Ударить — это не совсем то же самое, что плюнуть. Хотя драться тоже плохо, — поспешно добавила она, снова почему-то вспомнив автобус с младшими школьниками, и повернула на дорогу, ведущую к дому Дотти. — Но по крайней мере… — она помолчала, подбирая подходящие слова, — по крайней мере, это понятно. Но плеваться — немыслимо!

— Дотти назвала ее прыщавой свиньей, — сообщила Бев со своего заднего сиденья, а Дотти, не понимая глаз, хмуро кивнула в знак согласия.

— Мерзкой прыщавой свиньей, — уточнила Дотти, будто желая дополнить отвратительную картину, и затянулась поглубже.

— Боже мой! Господи! — бормотала Исабель, осторожно двигаясь по узенькой сельской дороге. — Господи, — повторила она.

— Дальше налево, — показала рукой Дотти.

Длинная подъездная дорога исчезала где-то у реки.

Это было чудесное местечко — кругом простирались лужайки, клены толпились у дома. Участок принадлежал семье, Исабель знала, что теперь Дотти не может себе позволить такой дом. Фасад заметно нуждался в ремонте. Крыльцо сползло на один бок, почти развалилось, серая штукатурка давным-давно облупилась. У Исабель при виде всего этого защемило в груди, к тому же за домом застыл на приколе ржавый грузовик, который годами не двигался с места и уже никогда не заведется.

— Давайте посидим минутку, — попросила Дотти, смущенно глядя на Исабель.

— Конечно. — Исабель повернула ключ, выключая мотор.

Они молча сидели в бесцветном, жарком мареве. Лицо у Дотти покрылось испариной, и Исабель, приглядевшись, сказала вдруг:

— Дотти, а ты похудела.

Она осознала это сию минуту, увидев, как сиротливо торчит рука Дотти из рукава блузы. Она и собственную худобу заметила совсем недавно, увидев себя в витрине магазина.

Дотти равнодушно кивнула.

— Я думала, женщины набирают вес после гистерэктомии, — сказала Бев, зажатая на заднем сиденье. — Чиппи стерилизовали, и она сильно набрала, раздулась, как шкаф.

Дотти вытянулась на своем сиденье, словно в кресле дантиста, и сказала обреченно:

— Меня стерилизовали… о боже!

Она стала медленно качать головой из стороны в сторону.

— Дотти, прости меня, пожалуйста!

Бев вышвырнула окурок в окно и дотронулась до плеча подруги.

— Ну и засранка же я! Болтаю черт-те что! — Она повернулась к Исабель. — Извини, сорвалось.

Исабель еле заметно тряхнула головой и слегка сжала губы, словно давая понять: «Какие глупости, Бев, бога ради, говори все, что хочешь» (хотя она и была не в восторге от слова «засранка»).

А Дотти рыдала.

— Все в порядке, правда, — сказала она, а слезы катились из глаз и капали с кончика носа, — ничего, я не обижаюсь.

— Господи, я бы себя на месте прикончила! — сказала Бев, искренне расстроенная тем, что ляпнула это дурацкое слово «стерилизовали». Пот градом лился с ее лица и шеи, она откинулась и оттянула перед блузки, чтобы та отлипла от тела. — Дотти Браун, тебе была просто необходима эта операция. Ты не могла вот так и жить, истекая кровью из месяца в месяц. У тебя там опухоль была с дыню величиной.

Дотти перестала мотать головой.

— Не с дыню, — сказала она, — намного больше.

Исабель и Бев переглянулись, а потом рассеянно уставились в окна, они терпеливо ждали, рассматривая ногти на пальцах и украдкой поглядывая на Дотти. Бев пропотела насквозь, но не подумала даже открыть дверь машины, боясь прервать Дотти на полуслове, если та заговорит, хотя у нее насквозь промокли слаксы на заднице, и она подозревала, что, выйди она из машины сейчас, это будет выглядеть, будто она помочилась в штаны.

— Это ведь мог быть и сон, — сказала Дотти наконец. — Не знаю, видела ли я их на самом деле. Я ведь как раз читала о чем-то таком в журнале, будто кто-то говорил, что видел НЛО, а потом я уснула. Уснула в гамаке. Все это могло мне присниться.

Бев опять подалась вперед.

— Все в порядке, сны бывают ужасно похожими на явь, — сказала она, испытывая огромное облегчение от того, что Дотти сделала это признание.

Но у Исабель, которая со своего водительского места лучше видела выражение лица Дотти, возникло нехорошее предчувствие.

— Все хорошо, — серьезно сказала Бев, похлопав подругу по плечу.

Дотти закрыла глаза. Ее тонкие веки казались Исабель беззащитными, обнаженными, словно какая-то интимная часть Дотти была выставлена на обозрение.

— Все очень плохо, — сказала Дотти.

— Все пройдет, — продолжала уговаривать ее Бев. — Эта жара всех обозлила. Через пару недель никто об этом и не вспомнит. Конторские куры найдут себе что-то еще.

Исабель подняла руку и мотнула головой в сторону Толстухи Бев. Дотти по-прежнему не открывала глаз. Она медленно раскачивалась в кресле из стороны в сторону. Исабель встревоженно посмотрела на Бев, а потом наклонилась к Дотти и обняла ее за талию.

— Дотти, что случилось? — прошептала Исабель.

Дотти открыла глаза и взглянула в лицо Исабель. Ее губы разжались, потом сжались снова. Вязкая слюна запузырилась в углах рта. Она снова открыла и закрыла рот, потом голова ее затряслась. Исабель медленно гладила ее руку.

— Ничего, Дотти, — снова прошептала Исабель, — ты не одна. Мы с тобой.

Она говорила так, потому что сама больше всего на свете боялась остаться одной в беде. Но почему она вообще говорила что-то этой женщине, с которой годами держалась на вежливом отдалении, почему она теперь вот так запросто, по-родственному гладила руку несчастной Дотти Браун, сидя с ней в этой машине-душегубке на исходе рабочего дня? Исабель сама не знала почему. Но, похоже, слова подействовали. Казалось, что-то прояснилось в сознании Дотти, потому что она перестала трясти головой, тихо всхлипнула и кивнула. Потом она вытерла глаза рукой, пальцы ее были мокры от слез, как у ребенка.

— У вас есть листок бумаги? — спросила она. — И ручка.

Исабель и Бев тут же принялись рыться в сумках, и вскоре совместными усилиями были извлечены на свет ручка, старый конверт, а также бумажный носовой платок. Все это перекочевало во влажные руки Дотти.

Пока Дотти писала, Исабель украдкой посмотрела на Бев, а та кивнула, словно подтверждая, что все правильно, все хорошо: эти ужасные муки, эти родовые схватки должны наконец разрешиться, но… чем?

Дотти дописала и закурила сигарету, а потом протянула конверт Исабель, Исабель не хотела узурпировать место лучшей подруги, коей была Бев, и поэтому держала конверт так, чтобы Бев тоже все видела. Чтение не было долгим.

Бев судорожно вздохнула. Ее потное тело охватил озноб. Сердце Исабель тревожно колотилось. Она сложила конверт пополам, потом еще пополам, словно хотела поглубже спрятать страшные слова. Бев залилась слезами.

— Я его ненавижу, — произнесла она тихо. — Прости, Дотти, но я ненавижу его.

Дотти чуть обернулась и посмотрела на Бев.

— Прости, — повторила та, встретившись с ней взглядом. — Он — твой муж, и я его сто лет знаю, а ты — моя лучшая подруга, поэтому я не имею права так говорить, не мне говорить это, но я готова сказать еще раз: «Я его ненавижу».

— Ничего, — ответила Дотти. — Я тоже. — Она снова выпрямилась в кресле. — Хотя это не так.

Исабель молча рассматривала кнопку радио на приборной доске. Она знала, что у Дотти трое сыновей, теперь, наверное, лет двадцати или около того, и они уже уехали из дому. Один из них жил в Бостоне и собирался жениться. Исабель смотрела сквозь ветровое стекло на раскинувшийся перед ней дом и представляла себе Дотти — молодую жену и мать много лет назад, когда дом был живой и шумный; рождественское утро впятером (нет — вшестером, ведь Беа Браун, наверное, тоже частенько бывала здесь на праздники), у Дотти всегда забот полон рот.

— Это же вся твоя жизнь, — сказала Исабель Дотти.

Дотти грустно посмотрела на нее, и ее влажные голубые глаза вспыхнули каким-то необычайным светом.

— Да, вся моя жизнь.

— И вот, пока ты лежала в больнице… — сказала Бев с тихим ужасом. — Ох, Дотти. Какой кошмар!

— Да. — Голос Дотти звучал трепетно и тускло, хотя, скорее всего, она просто устала.

Бев и сама чувствовала себя разбитой.

— Давайте войдем, — сказала она и открыла дверь машины. (Наконец-то!) — Мы помрем в этой жаре.

И Бев не шутила. Она прекрасно осознавала, как обстоят дела с ее здоровьем: она была толстой, курящей женщиной, всегда избегавшей физических упражнений, и она уже была немолода, и эта страшная жара повергала ее в шоковое состояние. И никто в мире не удивится, если она возьмет да и склеит ласты прямо сейчас, и если это случится, думала она, выгружаясь из машины и видя черные точечки перед глазами, то виноват будет не кто-нибудь, а Уолли Браун. Ох, как же ей было дурно.

— Мне все равно, умру я или нет, — сказала Дотти все таким же призрачным голосом, все еще сидя в машине.

— Я знаю. — Бев открыла дверь Дотти и взяла ее за руку. — Но может, ты потом пожалеешь, и к тому же…

Тут слезы снова хлынули из глаз Бев, она почувствовала, до чего легкой стала ее подруга, как тонки ее запястья. Вглядевшись в воспаленные голубые глаза женщины, которую она знала много лет, Бев почувствовала внезапно, что смерть Дотти реальна, возможна и более близка, чем ее собственная.

— Я буду чертовски скучать по тебе, Дотти, — закончила Бев, — без тебя мне будет дерьмово, Дотти Браун.

Исабель было неловко. Она не знала, следует ли ей тоже войти в дом или, скорее всего, Бев не имела это в виду. И в то же время было бы невежливо просто развернуться и уехать после этой глубоко личной сцены.

— Исабель! — позвала Дотти. Она уже вышла из машины и стояла рядом с Толстухой Бев, заглядывая в раскрытое окно. — Пойдем с нами в дом. Пожалуйста.

И тут же загремел голос Бев, перекрывая Дотти:

— Да, Исабель, конечно, ты идешь с нами.

Кухня поначалу привела Исабель в замешательство. С одной стороны, это была прекрасная кухня: большие окна над раковиной открывали вид на блеклые лужайки вдали, на подоконниках выстроился ряд горшков с геранью. Мило и по-домашнему смотрелась на полочке коллекция расписанных вручную кружек и кресло-качалка у захламленного книжного стеллажа, с которого свисали длинные плети филодендрона. Спящий в кресле-качалке серый кот прекрасно дополнял картину, хотя Исабель не могла справиться с чувством неприязни, которое он у нее вызвал. Кухня воняла кошками, и, конечно, тут же стоял кошачий лоток (краем глаза она заметила слипшиеся комочки внутри — разве можно это держать на кухне?). Удручали ее и дыры в стенах, и оборванные обои. Наверное, тут идет ремонт, думала Исабель, исподтишка осматривая кухню, но ни Дотти, ни Бев ни словом не обмолвились об этом.

Дотти сразу направилась к креслу, согнала кота и обреченно упала в него. Она закурила сигарету, а спичку ткнула в горшок с геранью.

— Чай со льдом в холодильнике, — пробормотала она, закрыла глаза и выдохнула дым.

Толстуха Бев чувствовала себя здесь как дома (Исабель позавидовала: как же они близки, если Бев передвигается на кухне подруги, словно это ее собственная кухня).

— А ну-ка выпей это, Дот, — велела Бев, — тебе надо пить, чтобы пополнить запас жидкости.

Дотти открыла глаза и устало взяла стакан.

— Он говорит, что помнит все хорошее, что между нами было, — сказала Дотти смущенно. — Но он не понимает, что теперь у нас не осталось ничего хорошего. Ни одного хорошего воспоминания!

— Конечно, — сказала Бев, придвигая Исабель стакан холодного чая, и тут же осеклась, коротко и непреклонно взглянула на Исабель, давая понять, что ей тоже необходимо пополнить запас влаги. — Я тебя понимаю, конечно. Только мужикам это невдомек. Идиоты они, самые что ни на есть.

Исабель отпила чаю (в нем не хватало сахара, но она стеснялась попросить). Помолчав минуту, она медленно произнесла:

— Могу представить, как это испортило все твои воспоминания.

Да, она могла себе это представить. Очень легко. Господь тому свидетель, она очень хорошо знает, как жизнь человека может развалиться в одно мгновение, и вот сейчас почти на глазах у нее разваливалась жизнь Дотти. Именно это она и имела в виду еще в машине, когда сказала: «Это же вся твоя жизнь». И поэтому голубые глаза Дотти мгновенно вспыхнули тогда, признав, что это правда. Целая жизнь, выстроенная совместно с этим человеком, — каждый год как новый ряд кирпичей — и что же?

— Ты, наверное, чувствуешь опустошение, — тихо сказала Исабель, и Дотти ответила ей искренним, признательным взглядом.

Но тут Исабель вспомнила кое-что еще: она представила себе, как женщина, мать семейства, где-то в Калифорнии жарким летним днем обдумывает планы на выходные, возможно, печет на кухне пироги для мужа, живет своей обычной жизнью, как жила много лет… телефонный звонок… и жизнь ее рушится, как карточный домик.

Исабель коснулась губ, пот выступил на лице и под мышками. Глядя на Дотти, оцепеневшую в кресле-качалке, она ощущала, что на ее глазах совершается катастрофа и дом объят хаосом, как после землетрясения.

Но это было не землетрясение, это была иная Божья кара. Нет, нельзя винить Бога в том, что случается такое. Здесь виноваты только люди, обычные люди, которые поступают так друг с другом. Люди, разрушающие чужие жизни. Они просто берут то, что хотят, так Алтея из «Акме-Тайерс компани» захотела Уолли Брауна и получила его.

Исабель распрямила ноги так стремительно, что толкнула стоящую перед ней табуретку и еле успела подхватить ее обеими руками, виновато посмотрев на Дотти и Бев. Алтее двадцать восемь, сказала себе Исабель, — вполне зрелая женщина, достаточно взрослая, чтобы знать, как разрушительно то, что она совершает. И какое это имеет значение?

— Мы с Уолли были друзьями, — недоумевала Дотти, — я ему ведь так и сказала: «Уолли, конечно, у нас всякое было за прожитые годы, но я всегда считала, что мы с тобой — друзья!»

— Ну и что он ответил? — поинтересовалась Бев.

Она отпила пиво прямо из банки. Запрокинула голову и хлебнула снова, опустила банку на стол и принялась задумчиво крутить ее в руке.

— Он сказал, что это правда. — Дотти умоляюще посмотрела на Исабель и Бев. — Но ведь друзья так не поступают?

— Нет, — отрезала Бев.

— Нет, — повторила Исабель более мягко.

— Значит, мы никогда не были друзьями.

— Не знаю, — сказала Исабель, — я ничего не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказала Дотти.

«Тогда вы обе — дуры, — хотела сказать им Бев, — некоторые мужчины и женщины, — она представила себе длинную Алтею с землистым цветом лица, — просто куски дерьма», — но она не сказала этого. Допила пиво и закурила.

Глава 21

Жара не спадала, и мир казался бесцветным или, по крайней мере, не таким красочным, как должно. Золотарник, растущий вдоль дороги, выглядел пыльным и увядшим, совсем не желтым, скорее грязно-оранжевого цвета с оцепеневшими, поникшими стеблями. На полях теснились черноглазые рудбекии — цветы были похожи на руины, с лепестками в зачаточном состоянии, некоторые бутоны так и не развернулись, только открыли коричневые глаза на волосатых ножках. Злаки вдоль дорог соревновались друг с другом рекламой: «У НАС ВЫРОСЛА КУКУРУЗА!» — похвалялись написанные от руки таблички, хотя на самом деле кукуруза в корзинах была размером с огурчик, и покупатели безнадежно отдирали листья в поисках початка. Было что-то непристойно-тревожное в неспособности этих обернутых в бледно-зеленую шелуху кочерыжек достичь полноты, предписанной природой. Кто покупал их, кто нет, а жены фермеров толковали про неурожай или молчали, жизнь продолжалась или остановилась — людям все уже осточертело… Усталость и жара измотали всех.

Но иногда, если открывались все окна, ветер обдувал передние сиденья новой машины Пола Биллоуса, особенно когда они с Эми ехали узкими окольными дорогами, где ели и сосны нависали с обеих сторон. Потом можно было сделать глоток прохладной сырости, вдыхая крепкий запах земли и хвои, который вызывал странный трепет внизу живота у Эми. Конечно, это было желание, она хотела мистера Робертсона.

Ей нравился Пол, он принес свободу, он ездил с ней куда глаза глядят. И он был к ней добр.

— Ты пончики любишь? — спросил он ее однажды.

— Люблю, — ответила Эми.

Его улыбка всегда была непритворной, мальчишеской и всегда немного запоздалой, будто мысленно он всегда находился где-то в другом месте. Он на все реагировал медленно, немного отчужденно, выдержав крошечную паузу, и именно это мешало их сближению. Вместо этого была договоренность, негласное признание того, что на уме у них были другие.

Кафешка, где можно было купить пончики, находилась у кольцевой развязки на окраине города. Пол курил «Мальборо», пил кофе и с приятной, но рассеянной улыбкой смотрел, как Эми приканчивала второй пончик.

«Мальборо» для нее были слишком крепкими (она содрогалась от кашля, затягиваясь), и он купил ей у кассы пачку сигарет, которые она обычно курила в лесу со Стейси, и сказал, что Эми может держать их в бардачке, раз боится брать домой.

— Я могу вернуть тебе деньги, — сказала она.

— Не бери в голову. — Он слегка прикоснулся к ее спине, когда они шли через парковку.

Сев за руль, он вставил ключ в замок зажигания, а затем полез под сиденье и достал коробку — старомодный сигарный ящик с крышкой.

— Глянь, — сказал он, и она наклонилась к нему.

Это была коллекция иностранных монет и ювелирных изделий, но особенно ее восхитили серьги: на каждой была небольшая полоска золота, инкрустированная жемчугом и бледно-зелеными камнями, а в нижней части каждой сережки качался красный камешек, так что серьги были похожи на пару изысканных восклицательных знаков.

— Ах, ну и красотища, — сказала Эми, вынимая их из коробки и медленно перебирая в руках.

— Хочешь — возьми себе! — сказал Пол.

Она покачала головой и положила серьги обратно в сигарный ящик.

— Где ты взял все это?

Он не ответил, только усмехнулся, покосившись на ящик, и она поняла, что это все — краденое.

— Ты разбираешься в старинных монетах? — спросил он, взяв одну из монет. — Что это такое вообще?

Из вежливости она взяла монету и повертела в руке.

— Нет, я в них ничего не понимаю.

Он забрал монету, посмотрел на нее равнодушно и бросил в коробку.

— Наверное, я мог бы продать их, но кто купит это дерьмо?

— Отвези в Бостон, — предложила Эми. — Может, где-нибудь там.

Он уставился на ящик, лежащий на коленях. В лице его было столько усталости, как будто содержимое сигарного ящика было обременительно.

— Ты уверена, что не хочешь сережки? — снова спросил он. — Они тебе очень идут.

Она опять покачала головой.

— У меня уши не проколоты, это же не клипсы, — пояснила она.

— Ну да. — Он оторвался от сережек и, наклонившись к ней, внимательно посмотрел на ее мочки. — А почему? Ты боялась, что будет больно?

— Мать не разрешает.

— Вон оно что.

Пол положил сигарный ящик обратно под сиденье и завел машину. Потом нажал на прикуриватель и постучал сигаретой, разминая. Эми тоже открыла бардачок и взяла «Мальборо» из пачки. Они сидели с сигаретами в руках, дожидаясь, когда прикуриватель щелкнет и выскочит из паза. Она думала, что это замечательно — вот так сидеть и курить когда захочется.

Он, как обычно, сначала прикурил сигарету для нее, а затем выехал со стоянки, сжимая сигарету своими сочными губами. Выехав на шоссе, Пол прибавил газу.

— Она думает, что если я проколю уши, то на очереди будет нос, — прокричала Эми, заглушая ветер. — Обычная чепуха, как всегда.

Она затянулась и пустила колечко дыма.

— Вот кретинка. А твоя тоже больная на голову?

— Нет. — Пол пожал плечами, высунул локоть в открытое окно машины и зажал сигарету между большим и указательным пальцами. — Но достает, конечно.

Эми взяла сигарету, копируя Пола, и тоже положила локоть на окно.

Они долго молчали, пока Пол не сказал:

— У Стейси уши проколоты.

Когда он поцеловал ее, она не возражала. Он въехал к ней во двор, и она вспомнила, когда он наклонился к ней (с доброй, рассеянной улыбкой на полных губах), что целовалась с мистером Робертсоном на том же самом месте.

Она испытала мимолетное чувство гордости, не такое, как пару лет назад, когда она завоевала скаутские призы, а некое тревожное облегчение, связанное с тем, что она, фигурально говоря, выиграла еще один приз.

Она теперь была юной женщиной, и ее хотели мужчины. Не только один, конкретный, но и другой тоже — тому свидетельством были сочные губы Пола Биллоуса, приближающиеся к ее губам. И это было свидетельством того, что она уже знала, как себя вести, она уверенно закрыла глаза и впустила его язык в свой рот, два опытных профи — ни дать ни взять.

Но все было иначе. Губы Пола были мясистей и мягче, чем у мистера Робертсона. И не было торопливой, безрассудной разведки во рту, это скорее был спокойный, дружеский «засос». Это слово пронеслось в голове, она целовалась с Полом и пыталась вспомнить, где она его впервые услышала. В коридоре школы, вероятно, и она представила коридор школы, ряды бежевых шкафчиков для одежды и учебников, она думала, как глупо целоваться и в то же время воображать бежевые металлические шкафы (тут она повернула голову услужливо, когда Пол повернул свою). И тогда она вспомнила это слово еще раз, «засос», и вообразила себя в кресле стоматолога, когда рот наполняет слюна и она ждет, чтобы ее отсосали маленьким вакуумным шлангом (язык Пола вернулся к нему в рот, и они снова откинулись на подушки).

— Может, все-таки возьмешь серьги? — спросил он. — Когда-нибудь ты же проколешь уши?

— Ладно. — Она думала, что глупо было вспоминать о стоматологе, целуясь.

Вечером Эми сидела на диване перед телевизором и ждала, когда же наступит ночь. Она-то думала, что целовать другого — то же самое, что целовать мистера Робертсона. Те же самые ощущения. Она думала, что язык, и зубы, и губы, касающиеся друг друга, вскружат ей голову и наполнят счастьем. Она думала, что, пока мистер Робертсон недосягаем, удовольствие позажиматься с кем-нибудь еще совсем не предосудительно. Эми выглянула в окно. Уже стемнело — на оконном стекле мелькало отражение экрана телевизора.

— Честное слово, — сказала Исабель, сидя в кресле и распутывая клубок, — никогда у нас на работе не было такой напряженной атмосферы, как сейчас.

Эми взглянула на нее, не очень-то веря сказанному. Но стала вспоминать контору. Она скучала по Бев, скучала по ленивой шутливой перебранке между работницами.

— И что, сильно напрягает? — спросила Эми неприязненно.

По телевизору началась другая передача, Исабель теперь все чаще смотрела телевизор. Когда новости заканчивались, вместо того чтобы, как раньше, выключить телевизор, она смотрела все подряд. Эми со скучающим видом сидела обычно в уголке дивана с ногами. «Убери ноги с дивана, ради бога», — говорила Исабель, и Эми чуть отодвигала ноги.

В руках Исабель мелькали спицы, она вязала коврик, иногда посматривая из-под очков на носу на инструкцию в журнале, раскрытом на маленьком столике. Она сидела, положив ногу на ногу, и все время качала одной ногой. Мало того, между взглядами на моток ниток и журнал она успевала вполглаза смотреть передачу.

Эми от всего этого тошнило. Глупые очки с половинками стекол, качающаяся нога, показное презрение к дурацкой передаче, хотя было очевидно, что Исабель интересно смотреть.

— Ужасная обстановка, — отвечала Исабель. — Когда Дотти Браун и Ленора идут в туалет выпустить пар, что тут хорошего?

Эми поковыряла между пальцев на ноге и взглянула на мать настороженно:

— Как это «выпустить пар»?

Исабель спустила петлю.

— В прямом смысле.

Эми вздернула голову:

— Ты шутишь?

— Нет, не шучу.

— Они подрались в туалете?

— Боюсь, что так.

— Таскали друг дружку за волосы?

Исабель нахмурилась:

— Ох, Эми, упаси боже, нет же.

— Тогда что они там делают, объясни.

— Да уж ничего хорошего.

— Да ладно, мам. — Она вспомнила бывших сотрудниц и сказала, помолчав: — Не могу представить себе, чтобы Ленора кого-то лупила.

— Никто никого не лупил, — ответила Исабель. — Дотти решила, что Ленора ее оскорбила. А Ленора чересчур серьезно относится к этой истории с НЛО, скажу я тебе. Так что в дамской комнате Дотти вышла из себя и шлепнула Ленору по руке.

— Шлепнула — и только-то? — Эми была разочарована.

— А Ленора в ответ плюнула на нее.

— Да ну?!

— Это что я слышала, — Исабель подняла брови, — я там свечку не держала.

Эми обдумала сказанное.

— Черт знает что, — заключила она. — И знаешь, что я об этом думаю?

— И что? — спросила Исабель устало. Безразличие в ее голосе оскорбило Эми.

— Ничего, — ответила она.

Ночью полил дождь. Он начался вкрадчиво, так вкрадчиво, что сначала казалось, он падает не с небес, а просто появляется в потемневшем воздухе. Человек, выглянувший из двери гостиничного бара на Фабричной улице, помахал рукой перед лицом несколько раз, будто смахивая паутину. Уже к утру дождь стучал равномерно и нежно по открывшимся листьям кленов, дубов и берез. И люди, преимущественно старики, и те, кто побеспокойней, помоложе, просыпающиеся обычно часа в три утра и не ложащиеся, пока небо не посветлеет, задавались вопросом, что это за звук? Они опирались на локти, садились, держась на спинки кроватей (что там такое? — ну да, дождь пошел), и укладывались обратно, встревоженные или довольные, в зависимости от того, как они относились к грому и молнии, потому что намечалась буря — невиданная, климатически совершенная после бессмысленного лета с его непереносимой духотой.

Небо треснет, разойдется дыра в нем, и, сталкиваясь, изменятся огромные массы пространства, как будто сама Вселенная забьется в муках или в разрушительных землетрясениях. Но вместо вселенских потрясений дождь шел безостановочно, стуча по крышам домов и автомобилей, по тротуарам, и те, кто проснулся ночью, снова уснули и спали глубоким сном, потому что небо просветлело только под вечер. К утру собрались лужи под водостоками, скопились небольшие лужицы в ямках на гравии подъездных дорожек. Дождь был сильным и, не оставляя ни просвета между струями, гремел по перилам, по крылечкам. Люди завтракали под люстрами или включали на кухне люминесцентные лампы. Кому-то это напоминало ранние утренние пробуждения, когда надо было до свету встать, отправляясь в путешествия. Казалось, что утро настало раньше времени, хотя никто никуда не собирался в это сумрачное августовское утро, разве что на работу.

Исабель тоже проснулась ночью и тоже потом уснула крепким сном. Но теперь, уже пробудившись и хлопоча на кухне, окна которой не пропускали света из-за дождя, она чувствовала себя вялой или оглушенной, как если бы находилась под действием принятого с вечера снотворного. Она сидела, грея руки о чашку с кофе, и думала: как странно, что она крепко спала, заснув с тревожными мыслями. Как странно было сидеть в раскаленной машине вчера с Дотти и Бев, а затем у Дотти на кухне, как это было необычно.

Странно было думать об Эйвери Кларке, проснувшемся сейчас в дачном домике на озере Наттетук. Странно было думать, что мать и отец умерли и что, возможно, тот же самый дождь льет на их могилы, до которых всего два часа езды; что она выросла на маленькой ферме, которая давно уже принадлежала другой семье.

Странно было думать, что дочь спит сейчас в постели, разметав по простыне совершенно взрослые руки и ноги, а многими, многими утрами (как казалось тогда) маленькая Эми просыпалась раньше Исабель и, топоча глянцевыми ножками, бегала по комнате в пижамной кофточке и в подгузнике, провисшем от влаги. Потом она терпеливо стояла у изголовья, такая маленькая, что ее голова была вровень с кроватью, и ждала, пока Исабель откроет глаза. Как странно, будучи некрасивой самой, обзавестись красивой дочкой.

Тут Исабель быстро допила кофе. Ей нужно было взбодриться, собраться на работу. Когда она ставила чашку в раковину, то разглядывала в окно темные стволы сосен, блестящие под дождем, начиная сознавать: эти бессмысленные, странные «странности» беспокоили ее с раннего утра.

— Что это? — спрашивала она себя, осторожно ставя кофейную чашку, затягивая пояс халата.

Не то чтобы ей хотелось идти на работу (зачем, когда все там сошли с ума, а Эйвери был в отпуске?), но все же было некое, ну, скажем, не «рвение», это слишком сильное слово, а просто желание принять душ, одеться, выйти из дома, как будто есть место, где ее ждут.

И было ясно как божий день: Бев и Дотти стали ее подругами. Каждый раз, когда Дотти проходила мимо стола Исабель, она наклонялась и слегка касалась рукой плеча Исабель. В обеденное время Толстуха Бев занимала Исабель место в столовой, кивком подсказывая, что Исабель должна сидеть именно на этом стуле, а однажды, сев между Бев и Дотти, Исабель обнаружила, что ее ждет угощение.

— Пора откормить вас обеих, — проворчала Толстуха Бев, — вообразим, что у нас пикник.

И она расставила на столе сваренные вкрутую яйца, соленые огурцы, морковь, жареную курицу, две небольшие упаковки печенья и три коржика в провощенном бумажном пакете.

Исабель оторвала взгляд от еды и посмотрела на Бев.

— Ешь, — сказала Бев.

Исабель съела куриную ножку и маринованный огурчик. Дотти осмотрела одно из крутых яиц и сказала, что она не управится со всем этим.

— Было бы неплохо управиться, — сказала Толстуха Бев, очищая ей яичко.

— Хорошо бы, — согласилась Исабель, вытирая рот. — Яйца — лучший источник белка. Посоли, Дотти, и съешь в три присеста.

Но в середине трапезы Дотти стала давиться, и только Исабель заметила состояние подруги и поняла ее: она знала, как быстро можно насытиться, как безапелляционно пищевод отказывается принимать пищу, и, увидев, с каким ужасом Дотти смотрит на недоеденное яйцо со следами зубов на зеленоватом белке, Исабель похлопала ее морковкой по руке и тихо сказала:

— Съешь ее вместо яйца.

Морковка исчезла, и Исабель, пристально глядя на подругу, сунула ей другую. Эта исчезла так же быстро. Толстуха Бев вся сияла, и когда Дотти чуть позже съела шоколадный коржик и заявила, что после шоколада ей всегда хочется молока, Исабель и Бев переглянулись, и Бев поплелась к одному из автоматов, нажала кнопку, и оттуда вывалился картонный пакет молока. Дотти справилась с половиной, а Исабель, съев один из коржиков Бев, тоже захотела молока и, несмотря на брезгливость, вылила остаток молока в бумажный стакан и прикончила его.

Бев была счастлива.

— Я вам, худышкам, сдохну, а жизнь сберегу, — сказала она, щелкнув зажигалкой, и с удовольствием втянула сигаретный дым, и почему-то это рассмешило всех троих.

— Что смешного? — поинтересовалась Арлин Такер из дальнего конца комнаты.

— Ничего смешного, — сказала Бев, последняя судорога смеха сотрясала ее огромную грудь, с которой она стряхнула крошки печенья.

— Жизнь, — сказала Дотти Браун, тоже закуривая, — жизнь смешная.

И они снова рассмеялись, уже не так громко.

Дома под беспрестанный стук дождя Эми смотрела спортивную передачу невидящими глазами.

В миле от Эми стояла в прихожей Эмма Кларк, держа в одной руке телефонную трубку, а другой указывая Эйвери, чтобы он отнес брезентовый мешок с грязным бельем в подвал. Ей даже пришлось щелкнуть пальцами и показать направление, потому что он вроде не понимал, что от него требуется.

— Конечно, им нет дела, — сказала Эмма в трубку, кивая супругу с одобрением, когда он понес коричневый чемодан на второй этаж. — Их заботят только денежки, — и она поморщилась, потому что говорила она с Кэролайн Эррин, женой стоматолога, которая тоже только о деньгах и думает.

Почему-то Кэролайн Эррин не обидело замечание Эммы насчет страховых компаний, она, судя по ее ровному, раздраженному тону, считала, что серьги ее были бесценны, только потому, что ее отец вручил их ей вечером, перед тем как умереть, и он один знал им цену («Конечно», — сказала Эмма Кларк, у которой болела голова и которой не хотелось возвращаться домой под таким дождем), а страховая компания только теперь сообщила ей, что серьги не были застрахованы, хотя украли их еще в марте.

— Да, полная некомпетентность, — сказала Эмма, сидя в черном кресле у телефона и думая, что Эйвери, как и она, расстроен из-за этой девушки, которую Джон привез в загородный дом, — кареглазой Морин, стройной и умной студентки медицинского факультета. Все вроде бы прекрасно, но что-то их смущало.

— Ты не должна верить тому, что говорит страховая компания, — сказала Эмма жене зубного врача, — я перезвоню. Эйвери распаковывается, и я должна проконтролировать его.

Но Кэролайн Эррин, прежде чем повесить трубку, успела задать еще один вопросик:

— Как прошла встреча с новой подругой Джона?

— Прелестно, — сказала Эмма, уже наклонившись и собираясь повесить трубку, — милая девушка. Между прочим, учится на медицинском.

— Ну а если они поженятся, то у них будет богатая семья, правда?

— До этого еще далеко, — сказала Эмма. — Пока-пока.

Она нисколько не была уверена, что так уж и далеко. И эта Морин оказалась вовсе не тем, что Эмма планировала для сына. Эмма открыла шкаф и повесила кофточку. Люди думают, что женщина поступает на медицинский, чтобы стать педиатром, или гинекологом, или акушеркой, на худой конец, принимать роды. Но Морин решила стать проктологом. Эмма села на кровать. Такие врачи всю жизнь заглядывают в задницы. И не только заглядывают, думала Эмма, отодвинув чемодан.

— Скажи мне, Эйвери, как мужчина, — начала она, а муж появился в спальне, глядя на нее с опаской, — ты пойдешь к женщине-проктологу? Если вдруг понадобится, конечно.

— О господи, — немного смущенно сказал он, усаживаясь на кровать рядом с ней.

Эмма вздохнула, они смотрели, как дождевые струи стекали по стеклу.

— Скажи мне, что за люди становятся такими врачами? — настаивала Эмма, думая, что они оба одинаково чувствуют, как в их жизнь вторгается холод и беспокойство, что все их будущее, казалось, пошатнулось с появлением энергичной и стройной Морин.

Но Эйвери сказал, что, наверное, можно разогреть на ужин консервы, потому что из-за дождя хлопотно ехать в магазин. И что они слишком много придают значения этой Морин, хотя она и хорошая девушка. И кто сказал, что Джон собирается на ней жениться?

Эмма вскочила.

— Он на ней женится, — сказала она, — вот увидишь.

Она не добавила, что дети будут воспитываться экономкой и, следовательно, вырастут невротиками или что о самом Джоне никто не будет заботиться всю жизнь. Нет, она больше не скажет ни слова. А Эйвери сам увидит.

На другом конце города Барбара Роули, жена диакона, села на кровать. Дождь равномерно стучал по стеклу. Из гостиной снизу долетали звуки телевизора и крики сына Флипа, который смотрел бейсбольный матч.

Она не могла смириться с потерей груди. Как просто: была — и нет. Исчезла…

Она слышала, что муж разговаривает с сыном, слышала, как скрипит под ним кресло. Главное — это счастье твоей семьи. Так было до сих пор. Грудь исчезла. Барбара никак не могла смириться с этим, поверить. Она медленно распахнула халат и посмотрела на себя. Она смотрела и смотрела. Груди не было. На ее месте алел длинный шов. А грудь пропала.

К утру дождь притих, но не прекратился. Переезжая реку, водители не выключали «дворники». Ритмично скрипя туда-сюда по лобовому стеклу, те размазывали и счищали грязные потеки, под колесами слышался гул моста. А под мостом бурлила безжалостная бурая река, она налетала, вихрясь, на камни, как будто за эти дождливые дни к ней вернулось давно забытое высокомерие.

Небо — с утра однообразное, оцинкованное серым, теперь заметно потемнело, и дождь зарядил опять, на этот раз сильнее. Тем, кто проезжал по последнему пролету моста, выруливая на Фабричное шоссе, легко было представить подводный мир: автомобили, уткнувшиеся носами в обочины и въезжающие на парковки, были похожи на медленно плывущих рыб, забитые водостоки на краю дороги образовывали глубокие и мелкие пруды, и грузовики бороздили их, поднимая брызги.

Фабричная парковка была полна бегущих людей: кто в шапках из полиэтиленовых пакетов, кто под зонтом, их плечи опережали ноги, когда они ныряли в двери.

В конторе горел свет, желтя старый деревянный пол. Окна были закрыты из-за дождя, и поэтому в комнате веяло зимой — столь необычное чувство в разгар лета, которому, казалось, ни конца ни края, но оно и вправду было нескончаемым.

Эйвери Кларк не показал Исабель фотографии своего отпуска в горах на озере Наттетук. Он вообще ничего не рассказал о семейном отдыхе, за исключением упоминания, довольно равнодушного впрочем, что да, действительно, дождь шел и там.

— Ах, какая жалость, — сказала Исабель, стоя в дверях аквариума.

— У вас здесь все в порядке? — спросил Эйвери. Он порылся в ящике стола. И повторил, быстро взглянув на нее: — Без происшествий, надеюсь?

— Ну… нет, — сказала она медленно, переступив через порог.

Она была готова рассказать ему подробно, что были небольшие недоразумения с Ленорой, но увидела, вернее, почувствовала, что ему это неинтересно. Более того, он не хотел знать, что происходило в его отсутствие.

— Отлично. Рад это слышать. — Он провел пальцем по стопке бумаг на столе и принялся изучать расписание деловых встреч. — Я уверен, что с переменой погоды каждый чувствует себя лучше.

— Ах, и я так думаю. По большей части. Ясное дело.

Через стеклянную стену кабинета Исабель видела Дотти Браун: та сидела за столом, ничего не делала, не участвовала в разговоре и не подозревала, что за ней наблюдают. На лице Дотти застыло выражение беззащитности, полной доверчивости, какое бывает у ребенка, который испуган навечно, и озноб пробежал по телу Исабель от этого зрелища.

Глава 22

Дня два еще слегка поморосило, потом небеса внезапно прояснились, и упала тьма, только яркие полоски невидимого заката полыхнули у самой линии горизонта. В ту ночь звезды взошли дружно: Пояс Ориона, Большая и Малая Медведицы, брызги Млечного Пути — все они выстроились и мерцали на поверхности глубокого и неподвижного небесного океана.

Рано утром нежные полоски облаков высоко в небе были похожи на тонкий ледок по бокам синей керамической чаши.

Невидимые в ярком свете, ворковали горлицы, крикливые кардиналы и дрозды стремительно перелетали с дерева на дерево.

Жена хозяина молочной фермы миссис Томпсон, стоя на заднем крыльце, сказала, ни к кому не обращаясь:

— Нет, вы только послушайте этих птиц.

И действительно, утренний птичий гомон казался еще звучнее в этом мягком, завороженном воздухе.

И все же было удивительно, что после целого лета постоянных жалоб мало кто упоминал об этой перемене в погоде. Может быть, потому, что все просто стало на свои места и утомленные лужайки, темневшие бурыми заплатами, вдруг, после полутора недель дождей, снова зазеленели. Даже кора на березах выглядела посвежевшей, мягкой и чистой, а листья умиротворенно покоились в солнечном безветрии.

После полудня мамаши усаживались на крыльце, глядеть, как их дети с голыми коленками бегают по дорожкам. Отцы, вернувшись с работы, снова были не прочь устроить барбекю, а потом просидеть на крыльце весь вечер. Короче, летние традиции были восстановлены, и последующие дни протекали в приятном смешении глинистых запахов почвы, душистого барбекю и полной надежд щемящей тоски, которая неотделима от терпких ароматов свежескошенных трав.

Барбара Роули стояла на пороге кухни и дышала этой травяной свежестью, наблюдая за мужем, который загонял газонокосилку в гараж. Она думала о тех мужественных женщинах в разных концах этой огромной страны, которым приходится каждый день надевать лифчики на силиконовые протезы, и еще о том, что, возможно, и она сделает то же самое.

Ленни Мандель, проезжая по Центральной улице мимо дома, где Линда Ланьер по-прежнему так щедро принимала его, чувствовал, что способен на что-то существенное, на что-то хорошее, воображая, как в будущем он пройдет по коридорам, седовласый и осанистый директор школы, достигшей таких успехов под его заботливой рукой.

Это все воздух — прозрачный и сияющий воздух, в котором под вечер уже чувствовалось первое холодное дуновение осени. В этом воздухе витали незримые волны старых чаяний и новых надежд, которые осень всегда приносит с собой. Именно это да еще приятное чувство, связанное с крепнущей дружбой между ней, Дотти Браун и Толстухой Бев, подтолкнуло Исабель к мысли, а не пригласить ли ей Эйвери и Эмму Кларков как-нибудь вечерком прийти к ней в гости на десерт?

Эта идея посетила ее однажды вечером. Она мыла посуду в раковине и вдруг обратила внимание, до чего же миленькая у нее кухня, как славно смотрятся герани на подоконнике, и кустики календулы за окном нежатся в последних лучах заходящего солнца, — так вот, эта идея засела у нее в голове и разрослась, вытеснив прочь все другие. На самом деле ей очень хотелось снова «хорошо выглядеть» в глазах Эйвери Кларка, оттого-то и родилась эта мысль при виде уютной и чистенькой кухни. Она хотела открыть ему себя, свою жизнь (и даже свой дом) — как бы сказать ему: «Видишь, Эйвери, какая я чистая женщина, видишь, мне это удается, несмотря на все трудности, с которыми приходится сражаться?» Но тут же возник вопрос: прилично ли ей приглашать Кларков в гости? Временами ей казалось, что да: они соседи, прихожане одной церкви, это будет просто дружеский жест. Все в полном порядке.

Потом ей начинало казаться, что это будет нелепо (уместно ли приглашать начальника к себе домой?). Два часа назад она хотела даже позвонить двоюродной сестре Синди Ра, но, чтобы честно описать всю ситуацию, ей пришлось бы рассказать и историю с участием Эми и Эйвери, и поведать о том, что Эмма пустила сплетню, и, конечно, Исабель передумала звонить. Нет, тут ей придется самой все решить, и она сидела за столом, печатала и колебалась то в одну, то в другую сторону.

Но как-то под вечер, выйдя из дамской комнаты, она увидела Эйвери одного в коридоре: он склонился над питьевым фонтанчиком.

— Эйвери, а что, если вам с Эммой прийти ко мне как-нибудь вечерком на десерт?

Эйвери распрямился и посмотрел на нее, капли все еще блестели в опущенных уголках его губ.

— Конечно, это только идея, я просто подумала… — Тут она осеклась и жестом словно остановила себя.

— Нет-нет, это очень любезно с вашей стороны, — заволновался Эйвери и торопливо вытер рот ладонью, — очень любезно.

Он кивнул, столь явно застигнутый врасплох, что Исабель, к своему ужасу, покраснела до ушей.

— Удачная мысль, — сказал он, — итак, какой вечер вы имеете в виду?

— В субботу. Если вы не заняты. Около семи. Но я не настаиваю, разумеется.

— В семь часов. По-моему, прекрасно. Надо еще у Эммы спросить, но вроде бы все прекрасно.

Они раскланялись, несколько утрированно, и Эйвери ушел.

— Спасибо огромное, — сказал он напоследок.

Вот и все.

Остаток рабочего дня Исабель просидела за столом, боясь поднять глаза.

За рекой в Ойстер-Пойнте школа вовсю готовилась к новому учебному году. Натирали мастикой паркет, пол в актовом зале особенно сиял медовым золотом. Со стен туалетов соскребли граффити, сами стены выкрасили заново, в женском туалете наверху починили протекавшие краны. В полуподвале, в кладовке возле учительской, появились коробки с рулонами коричневых бумажных полотенец, туалетной бумаги, ластиками, кусками мела. Миссис Элдридж, школьная медсестра, пришла, чтобы заполнить бумаги и составить список предметов первой помощи: спирт, бинты, йод. Она поставила на подоконник цветок в горшке.

Все это было необычайно приятно: в отсутствие суетливой толпы учеников школьное здание казалось воплощением благородных намерений, как ему и полагалось, оно казалось обителью знаний, которые дают опытные взрослые. Директор Кекс Мандель трудился не покладая рук, ликвидируя путаницу в расписании, возникшую в последнюю минуту, и, как сказала его секретарша буфетчице, стал еще добрее, чем был раньше.

Уборщик по имени Эд Джейнс, проработавший в школе Ширли-Фоллс двадцать восемь лет, вышел покурить на северное крыльцо и увидел девчушку, бредущую к зданию школы. Она то и дело поворачивала голову, вглядываясь в окна кабинета на первом этаже. Эд Джейнс тут же вспомнил ее, хотя она была на себя не похожа. Это была та девчушка, которая частенько уходила из школы с тем парнем — Робертсоном (тут уборщик вздохнул и покачал головой, пепел упал с его сигареты). За долгие годы он многое повидал в этой школе, но мнение свое всегда держал при себе. Он был тихим, одиноким человеком, который привык думать о людях лучше, чем они есть, но, наверное, из-за этого его частенько не замечали. Учителя почему-то игнорировали его даже чаще, чем ученики, и он нередко оказывался свидетелем непристойных, поразительных фраз, сказанных друг другу педагогами. И видел он многое: учитель биологии — грузный женатый мужчина лет пятидесяти, в очках с толстенными стеклами, которые расширяли и искривляли его зрачки, — однажды под вечер на лестничной площадке только задрал шерстяную юбку на заднице библиотекарши, как Эд Джейнс этажом ниже уронил швабру и вспугнул пташек (а потом благородно сделал вид, что ничего не замечает, когда пташки упорхнули).

Да, за долгие годы у него было достаточно времени, чтобы прийти к одному выводу: людское поведение — загадочная штука.

Эд Джейнс никогда не видел, чтобы учитель биологии, ну, скажем, смеялся, и почему библиотекарша — симпатичная женщина, мать четверых детишек, не просто позволила, а с удовольствием позволила руке этого человека гладить свои обширные бедра, было для Эда Джейнса сущей загадкой. «О вкусах не спорят», — говаривала его сестра, и ему ничего не оставалось, как согласиться с ней.

Девочка его увидела. Она потупилась, смущенная тем, что ее заметили. «Застенчивая, — подумал Эд, — вон как идет: косолапит, а ноги худые и коленки голые». Девочка снова подняла глаза, он будто ждал этого и приветливо помахал ей рукой.

Она неуверенно махнула ему в ответ, а потом неожиданно свернула и прямо по газону направилась в его сторону.

— Ну и как дела? — спросил Эд, когда она была в нескольких шагах от него.

Она улыбнулась ему бледной, извиняющейся улыбкой, вблизи она еще больше отличалась от той девчонки, которую он помнил.

— Ты подстриглась? — сказал он и, заметив, что ее передернуло, добавил: — Хорошо выглядишь, прям-таки взрослая леди.

Она улыбнулась чуть шире, расслабленнее, опустила взгляд.

«Детишкам, — подумал он, — всего-то и надо, чтоб с ними по-доброму».

— Вы не знаете, куда уехал мистер Робертсон?

Эд Джейнс кивнул, бросил окурок на цементную ступеньку и тщательно придавил его своим черным рабочим ботинком.

— Вернулся в Массачусетс, скорее всего. — Он поддел сплющенный бычок носком ботинка и отшвырнул через газон на добрых два фута. — Он приезжал на той неделе, забирал вещички из кабинета.

— На прошлой неделе?

Посмотрев на нее, уборщик понял, что надо поосторожнее.

— Точно, на прошлой неделе я его тут видел. У него ж контракт был на год всего, ты ж знаешь, из-за сломанной ляжки мисс Дейбл.

— О да… Я знаю, — невнятно пробормотала девочка, глядя в сторону.

— Или черепа? Сначала она пробила себе череп, кажется, а уж потом сломала ногу. — Эд Джейнс покачал головой, не слишком заинтересованно.

— Но я думала, что он давно уехал. А он приезжал на той неделе? — Девчушка повернулась к Эду, ее большие глаза были обведены красной каемкой.

Новость ее расстроила, наверное, он обязан как-то это сгладить, но не в характере Эда Джейнса было врать, и поэтому он сказал мягко:

— А ты спроси там, в офисе, может, они дадут тебе его адрес, если ты хочешь написать ему.

Она кивнула и снова потупилась.

— Ладно, все в порядке. — Она взмахнула рукой. — Увидимся.

— До встречи. Хорошо тебе провести последние летние деньки, — сказал он ей вслед.

Конечно, Исабель одолевали некоторые сомнения. Но она мысленно посоветовалась со своей кузиной Синди Ра, и та сказала, что это прекрасная идея — пригласить Кларков в гости. Исабель всегда была слишком стеснительна, а люди отзываются на дружелюбное отношение, откровенно говоря. Исабель не осознавала, что люди часто путают застенчивость с враждебностью, и не исключено, что женщины из церкви, и среди них Эмма Кларк, долгие годы думали, что Исабель просто пренебрегает ими, сторонится, вместо того чтобы искать общения.

Согласившись со всеми этими воображаемыми советами, Исабель воодушевилась. И все же она рассчитывала, что Эмма Кларк перезвонит ей лично, чтобы поблагодарить за любезное приглашение, переданное через Эйвери. Ну да ладно.

Зато Эйвери наконец-то стал прежним. Веселым взмахом руки он приветствовал ее каждое утро, правда, у него за разгребанием дел, накопившихся за отпуск, совсем не было времени поболтать. Но все шло хорошо, после того как она застала Эйвери врасплох у фонтанчика своим приглашением в гости, и ничто не говорило о том, что она совершила ошибку.

Поглощенная приготовлениями, она все же не сказала Дотти и Бев, что пригласила Кларков на уик-энд, дабы они не усмотрели в этом налета высокомерия. Да и вообще, казалось не слишком тактичным устраивать вечеринки, в то время как Дотти все еще чувствует себя такой несчастной. Худая как палка, она по-прежнему пыталась найти утешение в сигаретах, а заботливая Бев баловала ее то шоколадным пирожным, то фруктами.

Исабель было нелегко чувствовать себя лгуньей, она не могла не связывать свою мнительность с такими вот проявлениями дружбы. По правде говоря, было ужасно видеть страдания Дотти, думать об этих страданиях, гораздо приятнее было предвкушать возможность снова понравиться Эйвери, и потому, обменявшись ободряющими взглядами с Бев при виде Дотти, поглощающей персик, она в то же самое время думала о том, не стоит ли шоколадный пирог для Кларков заменить персиковым десертом «Мельба»? Или подать и то и другое? Нет, это будет уже чересчур, а вот симпатичная вазочка с фруктами, наверное, будет хорошо смотреться рядом с пирогом.

— Так бы и придушила ее муженька, — ворчала Бев, глядя в спину Дотти, которая по пути из столовой была вынуждена остановиться и выслушать очередные сентенции Арлин Такер (Дотти храбро кивнула). Исабель в свою очередь кивнула Бев, чувствуя — мысль о вазе с фруктами для супругов Кларк все никак не оставляла ее, — что в какой-то мере она лжет. Правда, ей всю жизнь пришлось испытывать различные виды этого чувства, но Исабель поразилась бы, узнав, что кто-то считает ее скрытной, она же полагала себя благоразумной.

Вечером в пятницу, когда пришла пора уходить домой, Эйвери разговаривал по телефону. Исабель тянула время, чтобы поговорить с ним, но, переделав все, что можно: бумаги на столе были аккуратно сложены, печатная машинка накрыта клеенчатым чехлом, она все-таки просунула голову в дверь аквариума и мягко спросила:

— На сегодня у нас все, Эйвери?

Он кивнул, быстро отвел трубку в сторону и ответил, показав большой палец:

— Да-да, на сегодня все.

Только под конец ужина она решилась сообщить Эми:

— Эйвери Кларк и его жена Эмма завтра придут к нам в гости на чай.

Эми, за весь ужин не сказавшая и двух слов, удивленно уставилась на мать:

— Сюда? Они сюда придут?

— Да, — подтвердила Исабель. Она почувствовала себя не в своей тарелке оттого, что Эми до такой степени удивилась. — Будет очень мило с твоей стороны, если ты поздороваешься с ними и удалишься к себе в комнату.

— И не подумаю. — Эми решительно отодвинула стул. — Я вообще не хочу их видеть.

— Эми Гудроу, ты сделаешь так, как я прошу.

Однако Эми, поставив тарелку в мойку, чуть погодя сказала, словно желая загладить резкость:

— Мы со Стейси собирались завтра в библиотеку. Она спрашивала, не хочу ли я пойти к ней на ужин, может, останусь там ночевать. Поскольку у тебя планы, я, наверное, так и сделаю. — Она обернулась к Исабель. — Если ты не против.

Ее постоянной головной болью было, где болтается Эми теперь, когда ее уволили с фабрики. Правда, у девочки не так уж много мест, где она могла бывать, Исабель это понимала. Библиотека, иногда дом Стейси, Исабель не собиралась запрещать дочке ходить туда. Летом, сделав несколько предусмотрительных звонков в школу и в некий многоквартирный дом, она была совершенно убеждена, что мистер Робертсон уехал. Разумеется, это главное. И все-таки она волновалась, когда Эми была вне дома, а кто не волновался бы на ее месте?

Но лето было уже на исходе, скоро Эми вернется в школу.

— Посмотрим, — сказала Исабель дочери. — Если Стейси пригласила тебя на ужин, то что ж, думаю, можно и пойти.

Исабель плохо спала этой ночью, ей было тем более стыдно, что уж Барбара Роули (перед глазами стояла женщина в универсаме с банкой оливок в руке: «И что же вы, леди, собираетесь делать вечером?») вряд ли хоть когда-нибудь плохо спала перед этими ужинами с друзьями.

После обеда надо будет отдохнуть. Однажды Исабель вычитала в журнале, что надо обязательно выделить время, чтобы принять ванну и отдохнуть перед приходом гостей.

Но сначала она испекла пирог, надеясь, что теплый аромат не исчезнет к тому времени, когда Кларки переступят порог и вдохнут этот дух гостеприимства. Потом она вытерла пыль. Она протерла мебель и не поленилась протереть ножки стола и стульев. Она вытерла оконные рамы, абажуры, даже лампочки, полы, лестничные перила.

Вымыла стекла, пол (посредине уборки Эми ушла, пообещав позвонить, если решит остаться у Стейси ночевать), пропылесосила ковры и потратила уйму времени, выскабливая раковину в узеньком туалете возле кухни, потому что именно туда пойдет Эмма Кларк, если ей понадобится.

«О конечно, — скажет Исабель, — вот здесь, за углом, он страшно тесный, — пауза, — но чистый». Последняя фраза будет произнесена с некоторой долей шутки, и Эмма более дружелюбно, чем могла бы ожидать Исабель, ответит: «Какое это имеет значение, не правда ли?»

И она проскользнет в туалет, и что? Посмотрим. Исабель много раз пыталась посмотреть на собственный туалет посторонним взглядом, открывая дверь в него снова и снова, достаточно ли он чист. Трудно сказать. Вроде чего-то не хватает. И тут ее озарило: конечно же, не хватает цветов.

По пути в цветочный магазин она не заметила дочь, которая стояла босиком в телефонной будке и курила. Если бы она ее заметила, если бы она чуть подняла веки или если бы не была так занята собственным возбуждением и смутной неловкостью в связи с покупкой цветов (она никогда их не покупала) для украшения дома ради ожидаемых вечером гостей, может быть, все пошло бы иначе. Ибо трудно представить, что, обнаружив босоногую дочь, на губах которой была лиловая помада с блестками, а в руках сигарета, измазанная той же помадой, да к тому же, узнав, что она не в библиотеке и не со Стейси, — трудно представить, что Исабель не устроила бы скандал, в результате которого Эми отправилась бы домой и была бы заперта в своей спальне, от греха подальше.

Но этого не случилось. Исабель вошла в цветочный магазин, прозвенел колокольчик на двери, как раз перед тем, как Эми, щурясь, вышла из будки, выбросила сигарету под ноги и направилась в другую сторону — на квартиру Пола Биллоуса. Сандалии она держала двумя пальцами за ремешки, ибо ходила босая при каждой возможности.

Прежде чем позвонить Полу, Эми испытала странное чувство, мгновенный приступ паники. Ей совершенно нечем было заняться. Совершенно. Она давно знала, что Стейси уедет с родителями на две недели на какую-то ферму, и когда она сказала матери, что проведет день и, возможно, ночь со Стейси, это была откровенная ложь. У нее не было ни малейшего желания наблюдать беспокойные приготовления к визиту и тем более созерцать прибытие Эйвери Кларка и его насквозь фальшивой идиотки-жены.

Так что Эми ушла с парой долларов в кармане, не имея никаких планов, и когда она дошла до города, купила сигареты и сперла помаду (первая кража удалась на удивление легко), ее стали одолевать мысли о том, как, собственно, провести день. Ее обескуражило сообщение школьного уборщика, что мистер Робертсон совсем недавно был в городе. В таком случае он должен был позвонить ей — а как же иначе? Это означало (страшно подумать), что телефон звонил, когда Эми уплетала пончики с Полом Биллоусом, покуривая сигареты. О, а вдруг, не зная, конечно, что Дотти Браун видела НЛО и раньше вышла на работу, он пытался позвонить ей на фабрику? Хотя это маловероятно и могло обернуться неприятностями.

Эми отогнала прочь мысли о том, что мистер Робертсон приезжал, но не пытался ее найти. Она все настойчивее убеждала себя, что человек, который ее любит («Ты ведь знаешь, что всегда будешь любима?»), который прижимал губы к ее младенческим соскам с любовью и изысканной нежностью, пристально и серьезно созерцал ее обнаженный живот, теперь вернулся в город вовсе не для того, чтобы забрать свои вещи из школы (тем более что он мог это сделать и раньше), но лишь для того, чтобы увидеться с ней.

Эми, чьи мысли всегда были заняты им, казалось, что мистер Робертсон поедет в школу, чтобы найти ее там или рядом, тем более что она после ухода с фабрики и вправду бродила там по наитию, возвращаясь туда снова и снова, как и всякий, кто привязан к месту, где был счастлив.

Она и сегодня, после того как купила сигареты и слямзила помаду, осторожно обошла каменное здание школы, поскольку не хотела, чтобы ее снова заметил уборщик — мистер Джейнс. Но была суббота, и он не работал. «Никто не работает», — подумала Эми, направляясь к южной лужайке у главного входа в школу. Но чуть не наткнулась на Кекса Манделя, пересекавшего парковку, и спряталась за кустами сирени, вглядываясь в окна кабинета мистера Робертсона, — но ничего там не увидела.

В конце концов она вернулась в город и, перейдя мост, вышла к Бейзину, на тротуарах Ойстер-Пойнта ей было неуютно, животным инстинктом она чувствовала, что улицы Бейзина защитят, помогут ей скрыться, да и появится шанс натолкнуться на Пола Биллоуса, и он, если ничем не занят, возьмет ее покататься. Но Эми так и не смогла избавиться от мыслей, что если она будет бродить окольными улицами достаточно долго, то мистер Робертсон, проезжая мимо, найдет ее. Около четырех часов она устала, проголодалась и вошла в телефонную будку позвонить Полу Биллоусу.

И правильно сделала. Пол как раз собирался выходить — ему надо было ехать в Хенкок на встречу с агентом, уладить дела по страховке на машину, и он с удовольствием возьмет ее с собой.

— Я бы съела чего-нибудь, — призналась Эми, водя пальцами по стеклу телефонной будки; сигарета в руке выпустила клубок бледно-голубого дыма в глаза, и Эми отвернулась, не заметив мать, идущую мимо, — но я без денег.

— Какие проблемы! — ответил Пол. — Мы остановимся где-нибудь.

Повесив трубку, Эми подумала, может, Стейси поторопилась, порвав с этим парнем.

Исабель решительно направилась в захудалый цветочный магазин на Главной улице в Бейзине, вместо более гостеприимного, прелестного магазинчика в Ойстер-Пойнте, чтобы избежать встречи с Эммой Кларк. Ее ужасала возможность быть уличенной в приготовлениях к визиту. Ведь Эмма должна будет в итоге признать свое поражение. И Эмма должна будет сказать (если все пойдет как задумано, помоги боже) по дороге домой: «А ведь, Эйвери, как несправедливо мало внимания мы уделяли Исабель все эти годы». И Эмма должна будет позвонить по телефону утром и сказать, что, какие бы сплетни кто ни распускал, она недооценила Исабель Гудроу, и что они провели прелестный вечер у нее в доме, и что лишь теперь она поняла, что Исабель ужасно милая женщина, и что она превратила эту крейновскую хибару в очаровательный домик, и…

И — что? Исабель устала, не выспавшись за ночь. Она придает слишком большое значение этому визиту, думала Исабель, кивая старику — владельцу цветочной лавки. Выбор был никудышный — одни искусственные цветы, черт его побери, надо было просто сорвать цветы в своем садике. Но у кассы стоял букетик желтых тюльпанов. Что за чудо — тюльпаны в конце лета! Исабель протянула к ним руку: она возьмет шесть штук. Цветы были страшно дорогие. Исабель молча ждала, пока продавец бережно заворачивал их в два слоя цветастой бумаги, и сама так же осторожно донесла до машины на согнутых руках, будто несла спеленатого новорожденного.

Но до чего же удачно она придумала! Когда она закончила ставить и переставлять, сняв с полки, все свои цветочные вазы: оловянную, хрустальную и фарфоровую, тюльпаны были просто загляденье. Ибо на кухонном столе радовали глаз три из них, два красовались на каминной полке в гостиной, а в маленьком туалете Исабель поставила на комод изысканную оловянную вазочку с одним желтым тюльпаном.

Раздался телефонный звонок. Она испугалась, что Эйвери скажет, мол, Эмма себя плохо чувствует, — о, это казалось невыносимым.

Но это была Эми.

— Привет, мама, — сказала она, жуя резинку.

— Пожалуйста, Эми, — Исабель опустила веки, прижав палец к переносице, — если жуешь жвачку, делай это с закрытым ртом.

— Извини, машина просигналила.

— Где ты? — спросила Исабель.

— У библиотеки. Со Стейси. Как долго Кларки пробудут у нас?

— Ну, я не знаю. До десяти, может быть? Трудно сказать.

Ей и самой было интересно, как долго просидят Кларки. И вообще, как долго сидят в гостях, если предложен только десерт? Определенно, если они уйдут до девяти, вечер можно считать потерянным.

— Ладно, — сказала Эми, — я останусь у Стейси на ночь. Мы, наверно, кино посмотрим.

— Что за кино?

— Не знаю. Детское, для ее братишек, в Хенкоке.

— Но Эми, у тебя же нет ничего с собой, ни ночнушки, ни белья, и как ты будешь без зубной щетки?

— Мам, — сказал Эми, явно раздраженная, — я не умру, черт побери. Я позвоню утром.

— Сделай одолжение. — Исабель повернула голову, чтобы полюбоваться тюльпанами на столе. В тепле они раскрылись еще больше. — И пожалуйста, Эми, не выдувай пузыри в присутствии родителей Стейси.

Она повесила трубку, обеспокоенная. Насыпая ванильный сахар в мороженицу, Исабель поджала губы. Нужно время, чтобы она снова смогла верить Эми. Вот что случается: солгав однажды, ты теряешь доверие. Эми знала это и потому злилась. Так или иначе, честно говоря, лучше, что ее не будет, когда придут Кларки.

Глава 23

За обедом в Хенкоке Пол Биллоус уплетал огромную порцию жареных моллюсков, приговаривая, что надеется не закончить обед в сортире, выворачивая себя наизнанку.

— Со мной такое уже бывало, — сказал он, не вдаваясь в подробности.

Эми сидела, расслабившись, в то время как официантка наливала ей воду в стакан. Она уже прикончила хотдог и теперь водила пальцем по тарелке. Пол предложил ей разделить с ним жареных моллюсков, сделав призывный жест, но она покачала головой.

— Ты не возражаешь, если я закурю, пока ты ешь? — спросила она.

Она курила весь день, и ей уже было противно, но она все же заставляла себя тянуть одну сигарету за другой.

— Нет.

Пол тряс бутылку кетчупа над тарелкой, выдавить кетчуп было непросто. Когда горка кетчупа выползла на край тарелки, он облизал горлышко бутылки и завинтил пробку.

У входа звенела касса. Пар валил из кофейников, дребезжали тарелки, когда официанты убирали посуду со столов. Пол ел моллюсков, макая каждый в холмик кетчупа, перед тем как отправить содержимое ракушки в рот, кетчуп краснел на его губах, пока он жевал. Он отвлекся от еды, чтобы выпить кока-колы, — кубики льда зазвенели, когда он опрокинул стакан, — и вернулся к моллюскам. Этот равномерный, равнодушный способ поедания пищи почти завораживал Эми. Она протянула руку и взяла один из моллюсков, окунув его в кетчуп, подражая Полу.

— Я бы женился на ней, честно.

Животик моллюска под жареным тестом неприятно сплющился во рту Эми.

— Ее родители считают меня идиотом.

Эми сплюнула в салфетку.

— Ее родители вообще чокнутые, — поддакнула Эми, засунув салфетку под тарелку.

— Ее отец — мудак, а мамаша с приветом и дура. — Пол закончил есть и размял сигарету. — Чем займемся?

— Покатаемся, наверно.

Пол кивнул. Ей показалось, что он обеспокоен и опечален.

Исабель лежала на кровати, закрыв глаза. Она уже выкупалась и напудрилась. За окном пели птицы. Исабель открыла глаза и закрыла их снова, вспоминая, что, когда маленькая Эми не хотела спать днем, она приносила ее к себе в комнату и укладывала рядом с собой.

— Мама тоже будет спать, — говорила она, но Эми не обманешь: когда Исабель открывала глаза, девочка лежала спокойно, глядя на нее. — Закрой глазки, — говорила Исабель, и Эми закрывала их, стараясь вести себя хорошо, ее нежные веки дрожали; но через несколько минут мать и дочь снова смотрели друг на друга в безмолвной комнате.

На последнем этаже многоквартирного дома на Центральной улице Ленни Мандель снова разделся. Он не собирался приходить сюда, это была суббота, и мать ожидала его дома, чтобы он помог подготовиться к бриджу, назначенному на вечер. Ленни забежал в школу по делу и потом заскочил сюда на минутку — просто чтобы сказать: «Привет, любимая». Но когда Линда наклонилась к холодильнику, вид ее ляжек, белых и обнаженных, которые показались из-под красного шерстяного платья, натянувшегося поверх крепкой попки, вызвал стон из самой глубины души. Выражение его лица заставило Линду застенчиво улыбнуться и пойти к нему.

Его постоянное желание быть внутри ее — членом, пальцами, языком — не важно чем — озадачивало его.

(Он мог сжать ей горло руками, никогда не причиняя ей боли.)

Сейчас, закрыв глаза, он сжимал ее тело, голова его сползала к лобку, ему хотелось расстегнуть ее, как змейку на куртке, поместить всего себя внутрь ее плоти, чтобы совокупляться с ней, любить ее там, изнутри, а не снаружи. Это сумасшествие, подумал он, так желать женщину, он чувствовал, как все его мироздание сошло с ума и потемнело, он был в исступлении, когда оказывался рядом с ней.

Она последовала за ним в постель и широко развела ноги — неописуемая щедрость. Он смотрел на этот великолепный дар на расцветших простынях, он хотел взломать ее, раскусить, как клешню омара. Потом он извинился. Он всегда так делал. Она покачала головой нежно:

— Ленни. До чего же ты страстный.

Но он задавался вопросом, отчего больше не испытывает счастья после соития. И почему все еще хочет ее тем не менее.

В то время, когда Ленни Мандель застегивал брюки, а Исабель Гудроу спускалась по лестнице к легкому и раннему ужину, чтобы не кружилась голова, пока придут Кларки, Дотти Браун на другой стороне реки молча следовала за мужем из комнаты в комнату, наблюдая, как он укладывает вещи в рюкзак. В коридоре он остановился и посмотрел на нее, мышцы подергивались на его лице.

— Я уеду утром, — сказал он. — Если ты хочешь.

В небе оставалось еще много света, но день уже клонился к закату. Они ехали молча, довольно долгое время, слушая песни по радио на предельной громкости, потом Пол протянул руку, выключил радио и сказал в наступившей тишине:

— Меня бесит, что ее родители считают меня кретином.

Эми повернула голову и посмотрела на него.

— Мой дядя может сделать меня совладельцем бизнеса когда-нибудь, — сказал он и затянулся сигаретой. Потом бросил взгляд на Эми, и она кивнула. — Да пошли они на фиг. — Пол выбросил сигарету в окно.

Они ехали по тряской грунтовке, с одной стороны которой простирались поля, а с другой — леса.

— Где мы? — спросила Эми.

— Я бы и сам не прочь это знать. — Пол посмотрел мимо Эми, в ее открытое окно. — Это, наверно, владения фермеров, дома которых мы проехали только что. Хотя выглядят довольно запущенными.

— Они оставляют поля под паром, — сказала Эми. — Почва истощается. Вот почему фермерам нужно так много акров земли. Половина из них просто ждет посева каждые несколько лет.

Пол улыбнулся ей:

— Ты отличница в школе?

— Почти.

— Я тоже хорошо учился, ни одного предмета не завалил.

Дорога сужалась. Ветки царапали автомобиль, по днищу скрипели камни. Пол ехал медленно, а затем остановился.

— Надо найти место, чтобы развернуться. Эта моя крошка — совсем не джип.

Эми кивнула, высунув голову из окна.

— Можешь сдать назад?

Пол повернулся и посмотрел в заднее стекло.

— Наверно, придется, — сказал он равнодушно. — Блин, мы же у черта на куличках. — Он откинулся на спинку сиденья и выключил мотор, потом посмотрел на нее, повесив голову. — Не хочешь поцеловать меня, Эми?

Она наклонилась к нему, чувствуя жалость, тень ощущения, что они оба потерялись; ей вспомнились Гензель и Гретель, заблудившиеся в лесу.

Его дыхание насторожило ее, а еще то, как он начал, крутя головой, водить губами по ее лицу. Она не хотела быть грубой.

Он отодвинулся и улыбнулся отстраненно. Потом поднял голову, глядя на ее руку.

— Так что, Эми, — сказал он, — ты не хочешь…

Ее сердце билось ровно и быстро. Воздух из открытого окна автомобиля пахнул сыростью, осенью. Она чувствовала ответственность, ведь это она предложила покататься, чтобы убить вечер, пока Кларки не уйдут домой, — потом она придет и скажет, что не была у Стейси, в конце концов. Или, может быть, у Пола есть диван, на котором она могла бы провести ночь, она действительно как-то не подумала. Но теперь он хотел… делать такое… и она почувствовала вдруг, что, возможно, она его использовала. Может, его машина уже в царапинах из-за нее.

— Ох, — сказала Эми, запинаясь, — понимаешь, ты мне нравишься, и все такое. Но это дикость какая-то, потому что…

— Это не дикость, — сказал он, ухмылка расползлась по лицу, — это довольно естественно, по правде говоря.

Он наклонился и стал целовать ее снова. Эми отвернулась.

— Послушай, — сказала она, — я потом пожалею об этом. Ты же понимаешь, Стейси моя подруга, и всякое такое. О боже, извини меня.

— Да нормально. Эй, не беспокойся. — Он коснулся ее лица, провел ладонью по волосам. — Ты такая хорошая, Эми. — И он вздохнул шумно, брови сошлись уголком. — Просто я ужасно хочу… все было замечательно, но ладно. — Он отодвинулся от нее, открывая дверь. — Мне надо отлить, и срочно, кстати говоря, — добавил он, выскользнув из машины, но вернулся и заглянул в окно. — У тебя ведь раньше были длинные волосы?

Эми кивнула.

— Так я и думал. Я на пару минут, только место найду, чтобы отлить. — Он пошел по тропинке. — Никуда не уходи! — прокричал он.

Она смотрела, как он шел через папоротники и подлесок, отводя ветки, наклоняя голову. Она закурила, думая о мистере Робертсоне, вожделение к нему свело судорогой тело, как будто бы вся она — один пустой желудок. Она закрыла глаза, положила голову на подголовник, вспоминая, как она обнажила грудь перед ним в тот день в машине, свои голые ноги, ощущение прикосновения его терпеливых пальцев. Он тоже должен это вспоминать. Она была уверена, что он помнит. Она знала, что он вернется за ней.

— Эми!

Она открыла глаза и посмотрела в сторону леса. За эти несколько минут наступил вечер, холодный воздух наполнился осенними запахами.

— Эй! Эми!

Она поспешно вышла из машины, смяв стебель золотарника дверью.

— Эми.

Пол ломился через заросли, лицо его сияло.

— Господи Иисусе, Эми, — были видны свежие царапины на его загорелых руках, когда он потянулся к ней, — ты должна это увидеть. Охренеть можно!

— Что? — спросила она и пошла за ним. Она оцарапала ноги кустами ежевики, еловые ветки пружинили ей в лицо.

— Ни хера себе! — сказал Пол снова, ныряя в заросли, его кроссовки сплющили два бледных колокольчика, пробившихся сквозь хвою. — Я тут нашел машину, иди сюда, глянь! — показал он рукой.

Они вышли на поляну. Синий автомобильчик стоял на опушке леса. Пол взял ее за руку и притянул к себе.

— Я думал, брошенная машина, как бы, и колеса или на запчасти продать чего, так что я открыл багажник, и, ты не поверишь, на хер, что я там увидел.

Она подумала, что он нашел деньги, может, чемодан денег. Они уже почти добрались до машины, когда оттуда пахнуло таким смрадом, будто что-то сгнило, как бывает, если проходишь мимо мусорного бака, который жарился несколько дней на солнце.

— Ну и вонь, — сказала она, сморщив личико и глядя на Пола.

Лицо его блестело от пота, когда он жестом показал на машину и открыл багажник.

— Ты не поверишь, Эми. Смотри!

Исабель вымыла фрукты. Тарелки были расставлены. Чашки вынуты из буфета. Китайский фарфоровый кувшин для сливок, который принадлежал еще матери Исабель и который Исабель любила (она улыбнулась ему заговорщицки, как будто его нежный мерцающий блеск был материнским пожеланием счастья), уже красовался на серебряном подносе рядом с сахарницей. Торт в центре стола соседствовал с вазой фруктов, тюльпаны — рядышком.

Чудесно. Просто чудесно.

Кларки будут здесь в любую минуту. Обитатели этого района Ширли-Фоллс не опаздывают. В пять минут восьмого Исабель налила сливки в кувшин, это были натуральные сливки, а не порошковые, к чаю или кофе, если они предпочитают кофе. Исабель собиралась предложить и то и другое.

В семь пятнадцать голова уже трещала. Она проглотила две таблетки аспирина и съела печенье, стоя у раковины. Потом она пошла в гостиную и присела на краешек дивана, листая журнал. Дважды ей послышался звук автомобиля на дороге, и она встала, чтобы осторожно выглянуть через кухонное окно, не желая быть замеченной. Но никто не появился.

Стемнело. Исабель включила еще одну лампу в гостиной. Она загадала: «Пойду наверх и зажгу лампу в спальне, а когда вернусь — они будут здесь».

Но их не было. Спускаясь по лестнице, слоняясь из гостиной в кухню, она чувствовала, что весь дом наблюдает за ней, подобно хорошо воспитанному ребенку, ожидающему начала представления. В семь сорок пять Исабель вымыла руки и тщательно вытерла их, затем набрала номер Эйвери Кларка.

После четырех гудков она почувствовала слабость в ногах, облегчение: они были в пути, конечно.

— Алло? — сказал Эйвери. В комнате отчетливо слышались чьи-то разговоры.

— О, — сказала Исабель, — да, привет. Ой, это Исабель.

— А, Исабель, — сказал Эйвери, — привет.

— Я тут подумала, может, вы заняты. — Исабель оглядела кухню, чашки готовы, поднос блестит, тюльпаны подняли головки над вазой с фруктами.

— Заняты? — спросил Эйвери.

— Возможно, я ошиблась. — Исабель зажмурилась. — Я думала, вы с Эммой собирались ко мне в гости.

— Сегодня? О, черт возьми, это сегодня вечером?

— Я так и думала, — сказала Исабель извиняющимся тоном, — возможно, я все перепутала.

— Боже мой, — сказал Эйвери, — это моя вина. Я, кажется, забыл совершенно. К нам друзья пришли.

Исабель открыла глаза.

— Ну, в другой раз, — сказала она, — все в порядке.

— Я прошу прощения, — сказал Эйвери, — черт, я ужасно сожалею. Так много всякого. Эти тусовки в церкви и еще много чего.

— Все замечательно, — повторила Исабель. Она никогда не слышала о каких-либо тусовках в церкви. — Правда же, ничего. Мы попробуем в другой раз.

— Как-нибудь в другой раз, — сказал Эйвери. — Совершенно верно. И мне очень жаль, Исабель.

— Все в порядке. Пожалуйста, даже не думайте об этом. Это такая мелочь. Ничего страшного! — Она притворялась веселой, но чувствовала себя полной дурой. — Спокойной ночи.

Она убрала чашки, тарелки, столовое серебро, чувствуя, что плохо видит из-за влаги, застилавшей глаза.

Тюльпаны издевались над ней.

Да и все остальное — тоже: торт, казалось, осел, потеряв округлость, ваза с фруктами смотрела на нее с чванливым превосходством. Она взяла из-под раковины мусорный мешок и выбросила торт, его глазурь сползла на бок, а затем добавила туда содержимое вазы с фруктами. Она сломала тюльпаны, слушая хруст стеблей, а потом выбросила из сахарницы кубики сахара, только потому, что они были куплены специально для этого случая. Все должно быть убрано с глаз долой. Она вылила сливки в раковину и вымыла кувшинчик и сахарницу. Когда Исабель протирала кувшин быстрыми и порывистыми движениями, она услышала, как автомобиль повернул на тропинку к дому, его фары на мгновение осветили крыльцо.

— Ох, нет, — сказала она вслух, думая, что Эмма и Эйвери, устыдившись, решили приехать в конце концов, а она все выбросила.

Как она им это объяснит? Как она выговорит: «О, мне очень жаль. Я только что выбросила торт»?

Обе дверцы автомобиля захлопнулись одна за другой, и она сразу поняла, что Эмма Кларк с такой силой хлопнуть дверцей не может. Потом ее сердце застучало еще быстрее: ночной кошмар становился явью — на нее нападут в собственном доме, в темноте, и соседи ничего не услышат.

Она быстро подперла креслом дверь, фарфоровый сливочник упал на пол и разлетелся на мелкие кусочки с тихим звуком. Осколки лежали на линолеуме, как маленькие растоптанные ракушки.

Сильный стук в дверь качнул шторы на окнах. Исабель пронзительно крикнула:

— Кто это? Уходите! Я позвоню в полицию!

— Мы из полиции, мэм, — ответил из-за двери спокойный, ровный голос, звучащий и внушительно, и несколько буднично. — Полиция штата, мэм. Мы ищем девушку по имени Эми Гудроу.

В памяти Эми то, что произошло в этот вечер, еще долго оставалось чередой бессвязных образов и ощущений: например, едкий соленый привкус во рту, от которого она не могла избавиться. Она долго отплевывалась, зайдя за прачечную: наклонилась, сплюнула и, когда рот снова заполнился слюной, сплюнула опять — не помогало. Неизведанный до сих пор, странный солоноватый вкус чего-то (когда она сплевывала в туалетную бумагу в маленькой темной ванной Пола, оно оказалось похожим на какие-то гнойные сгустки) забивал все мельчайшие, потаенные изгибы нежной оболочки у нее во рту. Меньше всего она была готова к такому и потом, ни плюясь за прачечной, ни куря сигарету, не могла отделаться от этого вкуса. У нее в голове этот вкус смешался с образом (хотя многое стерлось из памяти, но она не могла забыть повязку на колене, зубы, золотую серьгу) трупика в багажнике автомобиля — уже не человека, она даже не сразу поняла, что это такое, пока Пол не показал на оскаленные зубы. А потом — дикое ощущение, когда накатило безмолвное что-то. Что?

Поднимаясь по лестнице в квартиру Пола позади него (темные ляжки, обтянутые джинсами, двигались вверх по лестнице), Эми знала, что попросит у него денег, потому что ей срочно нужны деньги, и она вдруг поняла, что надо делать. Он дал бы ей и так, она была почти уверена в этом. Но она отчаянно нуждалась в деньгах, а он каким-то непонятным ей образом отчаянно нуждался в ней (не в ней, она понимала это, ему нужен был ее рот или руки). И как она могла сказать: «Нет», а затем попросить у него денег?

В темноте он расстегнул брюки и взял ее за голову, большие руки обхватили ее с двух сторон, и ей это понравилось, но, когда ее лицо, ее рот, прижались к содержимому его ширинки, она почувствовала запах немытого тела, едкое зловоние, пот. Она определенно различала слабый и приторный запах его недавних испражнений, небольшие следы после небрежного подтирания — и она чуть не заплакала: оттого, что лицо ее прижали к той части его плоти, которую он вынимает из брюк в туалете, и оттого, как тверда была эта плоть во рту, и оттого, что она не знала, что с ней делать.

Казалось, что он не мог вытерпеть. Казалось, что сделать это было совершенно необходимо и она здесь, просто чтобы ему помочь. Он был признателен. После он даже извинился. А потом без конца повторял, что если ты нашел труп, то надо звонить в полицию, что он собирается позвонить в полицию.

Но Эми просто попросила денег. Он дал ей денег, и она ушла.

В прачечную она пошла потому, что там был автомат для размена, она не могла припомнить, был ли там кто-нибудь еще, помнила только, как стояла там и трясущимися руками заталкивала долларовые купюры в щель с конвейерным ремнем, который производил скулящие звуки, застревал, дергался взад-вперед и в конце концов выбрасывал монеты. Потом то, как она плевалась за прачечной, стараясь избавиться от вкуса во рту.

И как в отчаянии проделала долгий путь до колледжа, потому что библиотека там открыта субботними вечерами, и как она упорно шла туда, и как рядом остановилась машина и водитель предложил подвезти ее.

В грязноватой темноте она разглядела неулыбчивое лицо толстого старика.

— Нет, — покачала головой Эми. — Нет, спасибо.

Но он не уезжал, машина медленно ползла рядом с ней.

— Нет, спасибо! — прокричала она и кинулась бежать, заметив по его помрачневшему лицу, что ее крик его ошарашил; он выехал на дорогу и исчез.

В тихой библиотеке с высокими потолками ей казалось, что люди наблюдают за ней. Молчаливые люди за деревянными столами следили за ней пристально и неодобрительно, и она вжала голову в плечи. Библиотекарь тоже был бдителен: он предупредил, что библиотека скоро закроется. Но он был крайне заботлив — и она будет помнить об этом долго, — нашел ей атлас с огромной картой Массачусетса, и она трижды поблагодарила его. Ей нужен был листок бумаги и ручка, это вызвало слезы почему-то. И библиотекарь снова ей помог.

И потом наконец Эми оказалась в библиотечном подвале, в тесной, как шкаф, телефонной будке с гадостями на стенах. «ОТСОСИ» было начертано там, и она вдруг заплакала. Она сидела и горько плакала в телефонной будке из лакированного, отливающего золотом дерева, сжимая в руке листок с городами Массачусетса, которые начинаются на «П». Она помнила, что он из города на букву «П». Сколько раз ей придется позвонить, спрашивая мистера Робертсона? Пять? Больше? Десять?

И вдруг — женский старческий голос, ее «алло!», чуть раздраженное, как показалось бедной Эми, измученной, почти обезумевшей.

— Я хотела бы поговорить с Томасом Робертсоном, — сказала Эми, — это правильный номер? — И когда женщина не ответила, когда возникла пауза, Эми поняла, что нашла его. — Пожалуйста, — взмолилась она, — это очень важно!

— Кто это?

— Друг. Мне очень надо с ним поговорить. — Эми закрыла глаза, неужто это его мать-алкоголичка?

— Минутку.

Приглушенный стук, приглушенный разговор, потом звук шагов и негромкое звучание низкого мужского голоса. Эми узнала этот голос, его голос, он приближался. Слезы облегчения хлынули из глаз, она прижала голову к деревянной стенке будки, наконец, наконец, наконец она нашла его!

— Алло? — послышалось из трубки.

— О, мистер Робертсон! Это я, это Эми Гудроу.

Пауза.

— Прошу прощения, — сказал мистер Робертсон восхитительным низким голосом, — к сожалению, вы ошиблись номером.

— Нет! Не ошиблась! Это я, Эми. Из Ширли-Фоллс. Вы же знаете!

— Нет, не знаю, — медленно ответил мистер Робертсон. — Вы ошиблись номером.

Он поколебался, прежде чем добавить — твердо, чуть изменив интонацию, с еще большим южным акцентом:

— Я вас не знаю. И прошу больше сюда не звонить.

Глава 24

К полуночи дом стих. Небольшая лампа на кухонном столе отбрасывала свет через весь коридор, но в гостиной было темно, и темно было на лестнице, лишь узкая полоска света лежала на последней ступеньке. Этот свет, тусклый настолько, что придавал темноте зеленоватый цвет, шел из спальни Исабель, где на абажур было наброшено полотенце, чтобы свет не резал глаза. Под складками смятого одеяла спала Эми, вытянувшись на спине, словно загорающий на пляже. В приглушенном свете ее лицо не казалось ни спокойным, ни напряженным — возможно, следствие снотворного, текущего сейчас в ее крови. Но рот был полуоткрыт, нос выдавался над подушкой, ее поза выражала нежность и доверчивость.

Но Исабель увидела другое — отчуждение. Именно это слово пронеслось в мыслях, когда она наклонилась, чтобы поправить одеяло, прикрывая руки и шею Эми. Отчужденную от нее — от матери. Отчужденную от всех. Сидя в кресле-качалке, придвинутом к кровати, Исабель изучала тени и черты лица дочери, в какой-то момент за последние годы эти черты окончательно оформились. И кем стала эта незнакомка?

«Чужая», — снова подумала Исабель, осторожно поправив прядь волос, упавшую на щеку Эми. Незнакомка, которой не судьба унаследовать даже бабушкин фарфоровый кувшин для сливок. Тут Исабель откинулась на спинку кресла, вспомнив нежный звон разбивающегося кувшинчика, и слезы навернулись ей на глаза. Его больше нет. И печальный конец его, как-то связанный с тем, что Эйвери Кларк забыл прийти к ней, вызвал такую боль, что она даже не воспринималась как боль. Его слова: «Боюсь, что я забыл, Исабель» — вспыхивали яркими белыми пятнами на периферии сознания.

Но в центре была Эми. Незнакомая Эми, которая ходила по лесу с Полом Как-Его-Там (желудок Исабель подкатывал к горлу и раскачивался, хотя она поверила Эми, сказавшей, что между ними ничего не было: «Ничего, ничего, ничего»), чтобы натыкаться на трупы в багажниках брошенных автомобилей. Ах, ужасно для юной девочки обнаружить тело другой юной девочки! Бедная, бедная Эми, как она входила в дом: лицо сморщилось и потемнело, зрачки сузились, будто глядели из глубины пещеры. Ее и вправду невозможно было узнать, когда она смотрела на полицейских, полагая, что они приехали, чтобы арестовать ее, хотя на самом деле они пришли, только чтобы проверить рассказ Пола, причем они были предельно вежливы, спросив, какие детали она может добавить. И потом, когда Эми уткнула лицо в диванные подушки, напоминая Исабель испуганную собаку во время грозы, это был чисто животный страх. Она издавала ужасные гортанные звуки.

— Это неправда! — рыдала она, зарываясь в диван. — Нет, я не верю, нет, этого не может быть!

Полицейские, особенно старший, были вполне доброжелательны. Старший из них даже предложил Исабель вызвать врача, если девушка не успокоится. И доктор был добр, позвонив поздно ночью в субботу в единственную открытую аптеку в Хенкоке, в получасе езды. В аптеке, обнимая Эми, Исабель заглянула в добрые глаза усталого аптекаря и сказала:

— Моя дочь пережила потрясение.

И аптекарь только кивнул, его терпение было выше всяких похвал, а через четыре года, когда Исабель встретится с ним снова, она его даже не узнает (хотя он будет помнить ее, будет помнить трогательную женственность этой маленькой женщины, чьи руки плотно обвились вокруг ее высокой, испуганной дочки), для Исабель сегодня весь мир бешено кружился, утратив очертания.

Раздался телефонный звонок.

— Исабель? — Женский голос, знакомый. — Исабель, это Бев. Прости, если разбудила.

— Алло, — сказала Исабель, задыхаясь, потому что бежала по лестнице. — Да, здравствуй. Нет, ты меня не разбудила.

— Исабель, у нас проблемы. — Толстуха Бев говорила тихо. — Я у Дотти. Уолли переехал к любовнице.

— О господи, — пробормотала Исабель, вернулась к лестнице и прислушалась, не проснулась ли Эми.

— Дотти не может одна, так что я заехала к ней. Но ей невыносимо там оставаться. Я бы забрала ее к себе, но там сейчас, кроме Роксаны, две ее подружки спят в гостиной, и это последнее, что нужно Дотти.

— Он ушел к любовнице насовсем? — Это было единственное, что интересовало Исабель.

— Он дурак, — сказала Толстуха Бев, — и ведет себя по-дурацки. — Она помолчала. — Дотти тяжело сейчас, Исабель. Она не может оставаться дома.

Только теперь до Исабель дошло, что Бев чего-то хочет от нее. Когда зазвонил телефон, она была уверена, что это снова связано с Эми. Но теперь она вообразила Дотти Браун, сидящую в кресле-качалке у себя на кухне: глаза пустые, сигарета свисает между пальцами.

— Я на минуту, Бев, пожалуйста, сейчас. Подожди.

Она осторожно положила трубку на кухонный стол и поднялась по лестнице. Эми спала все в том же положении. Исабель прищурилась, наклонившись, чтобы увидеть, как поднимается и опускается грудь дочери.

Потом спустилась на кухню.

— Бев?

— Угу, я тут.

— Ты хочешь, чтобы Дотти провела ночь у меня?

Это казалось абсурдом, право слово. После всех ночей, когда ее мозг был ослеплен этими белыми вспышками голоса Эйвери: «Боюсь, что я забыл, Исабель». И когда Эми в таком состоянии…

— Так я привезу ее, Исабель? Я тоже останусь, если ты не против, да и ей будет удобнее. И тебе тоже. Нам только нужно место на диване, и мы там свернемся калачиком. Я знаю, места у тебя мало.

— Ладно, — сказала Исабель, — приезжайте.

А потом… как странно это было. Как странно: три взрослые женщины сидели в гостиной, а на полу посреди комнаты лежал матрас с кровати Эми, накрытый простыней, с одеялом и подушкой. И на диване тоже простыня, одеяло и подушка. Уже вначале можно было предположить, что все пойдет кувырком: Дотти, уставившаяся в стенку кухни, как заколдованный ребенок, Исабель, сжимающая ее руку и бормочущая соболезнования, как будто кто-то умер, Толстуха Бев, волокущая за Дотти огромную коричневую сумку, кожа на ее массивном лице повисла складками, как у уставшей собаки, и они все трое, сидящие в гостиной в полной нерешительности. Но Исабель сказала:

— Эми вечера нашла труп. Сейчас она наверху спит на моей кровати.

И лед вроде бы тронулся.

— Господи Иисусе, — сказала Толстуха Бев. — Что ты говоришь?

Исабель рассказала им, что произошло. Конечно, они помнили девочку Деби Кей Дорн, ясное дело, помнили. Помнили ее лицо по телевизору, в газетах.

— Прелестная детка, — сказала Бев, медленно покачивая головой, ее тяжелые щеки касались плеч.

— Ангел, — сказала Дотти. Слезы закапали снова.

— Почему ты решила, что это она? — спросила Бев, открывая большую кожаную сумку и демонстрируя рулон туалетной бумаги, чтобы как ни в чем не бывало предложить его Дотти в качестве носового платка. — Ты думаешь, что Эми нашла именно ее?

— Она гуляла с другом. Дать салфетку, Дотти? — Исабель привстала, но Толстуха Бев жестом велела ей сесть.

— Изведем все салфетки в городе сегодня, правда, Дотти? Ну — и?..

— Они катались в окрестностях. Ее подруга Стейси недавно родила ребенка, ну, вы знаете… Ну нет, Дотти, позволь, я принесу салфетки, ты же нос натрешь.

Нос Дотти алел нестерпимо, это было видно издалека. Но Дотти покачала головой:

— Меня не волнует, даже если мой нос отвалится, гори он огнем. Что там про труп? Ну-ка рассказывай!

— И в самом деле, — поддержала Толстуха Бев.

Так что Исабель повторила то, что узнала в этот вечер (опустив инцидент с Эйвери и Эммой Кларк), вплоть до поездки в аптеку за транквилизаторами и доброго аптекаря там.

— Эми была на грани истерики, — сказала она, — иначе я бы никогда не дала ребенку успокоительное.

Бев перебила:

— Исабель. Она нашла труп девочки. Я думаю, лучше проглотить пилюлю, чем самой стать трупом.

— Ну да, — сказала Исабель, — я так и подумала.

— А мне, Исабель? — Дотти спросила, полулежа на диване. — Мне бы что-нибудь успокоительное? Только одну таблетку, чтобы я могла заснуть.

— О, хорошая идея, — сказала Бев. — Господи, да, Исабель, можешь поделиться таблеткой?

— Конечно, — сказала Исабель, встала и принесла из кухни пузырек, на котором была наклейка с информацией о том, что федеральным законом запрещается передавать таблетки третьим лицам. — У тебя не будет реакции, я надеюсь? — спросила она. — Я знаю, люди с аллергией на пенициллин должны носить жетон на шее.

— Это не пенициллин. Это валиум. — Бев взяла пузырек из рук Исабель и посмотрела на этикетку. — Никто тебя не арестует за то, что ты дашь подруге таблетку валиума.

Исабель вернулась со стаканом воды, и Дотти проглотила таблетку, затем взяла Исабель за руку, и ее голубые глаза с красными каемками благодарно взглянули на нее.

— Спасибо, что разрешила приехать, без всяких разговоров.

— Конечно, — пробормотала Исабель.

Но она сказала это слишком быстро и слишком поспешно отпрянула от Дотти, и туман неловкости вернулся в комнату. Исабель села в кресло. Женщины молчали. Периодически поглядывая на Дотти, лежащую на диване под афганским пледом, Исабель старалась смотреть в сторону, потрясенная мыслью, до чего же легко сломать жизнь, уничтожить человека. Жизни, непрочные, как ткань, могут быть бездумно распороты в одночасье из-за банального самолюбия.

«Всего-то вечеринка сотрудников в „Акме-Тайерс“ — виски рекой, — и за каких-то несколько минут жизнь Уолли Брауна изменилась, и жизнь Дотти тоже, и даже жизнь их взрослых сыновей, — подумала Исабель. — Чик-чик — и все…»

— Дотти, я должна тебе кое-что рассказать, — произнесла она вслух.

Обе женщины повернули головы и взглянули на нее выжидательно и осторожно.

Исабель хотелось плакать, как хочется плакать больному, разочарованному и уставшему от затяжного недуга.

— Эми… — начала она.

Хотя этого не следовало делать. Исабель провела пальцем по ручке кресла. Дотти уставилась на свои колени, Бев не сводила глаз с Исабель.

— Когда я забеременела Эми, мне было семнадцать лет, — сказала Исабель наконец, — я не была замужем.

Дотти перестала смотреть на колени и взглянула на Исабель.

— Я никогда не был замужем. Это раз.

Тут Исабель замолчала, рассеянно рассматривая свои руки, потом сжала пальцы в кулак. Потом разжала и заговорила опять, почти срываясь на крик:

— Он был женат, Дотти. Женатый человек с тремя детьми. — Исабель посмотрела на подруг с выражением полной искренности и встретила удивление на бледных, усталых лицах. — И я хочу, чтобы вы знали, что я была невинна… в полном неведении… обо всем таком. Мне кажется, я мало что понимала. Я никогда не занималась этим раньше, я имею в виду — быть с кем-то. Но я знала, что мы делаем непозволительное. Я знала это, Дотти. — Исабель посмотрела на пол. — Я дошла до конца, и сделала это, потому что сама хотела.

Долгое время все молчали, а потом Исабель добавила, как будто вспомнила только что:

— Он был лучшим другом моего отца.

Толстуха Бев шумно дышала, вжимаясь в кресло, будто ей было необходимо распределить вес максимально удобно, чтобы все это переварить.

— Другом, — повторила она.

И тут же Дотти выпрямилась и мягко сказала:

— Исабель, я ненавижу Алтею Тайсон, но не тебя. Если ты именно этого боишься.

В какой-то степени Исабель действительно боялась, но не только этого. Она боялась этого с тех пор, как они ехали вместе домой после работы. И после короткого разговора на кухне у Дотти боялась, что она, Исабель Гудроу, причинила такую же боль другому человеку. Прежде с ней такого не случалось.

На самом деле — никогда. Она редко думала об Эвелин Каннингем, во всяком случае, думала без симпатии. Это изумляло Исабель сейчас, казалось невероятным. Как она могла так долго жить, не признавая, что она могла разрушить, да нет — разрушила жизнь Эвелин Каннингем? Как год за годом Эвелин Каннингем оставалась для Исабель не более реальной, чем картинка в журнале?

А ведь это была женщина во плоти, и она частенько вставала ночью к больному ребенку, запихивала в стиральную машину мужнину грязную одежду, готовила обеды и ужины, мыла посуду и воображала (среди ночи, несомненно), как ее муж расстегивал штаны и взбирался на Исабель Гудроу в каком-то в поле посреди картофельной ботвы. И эти мысли, пожалуй, преследовали ее много лет. Каково это — знать, что муж умер, дети выросли, а другая женщина воспитывает ребенка от ее мужа — мужа, которого она, Эвелин Каннингем, любила и с которым прожила день за днем многие годы. Каково ей было знать это?

— Расскажи нам больше, — попросила Дотти.

Но Исабель не хотела. Какие слова она может найти? Она перевела взгляд с Дотти на Бев и с изумлением обнаружила, что обе смотрят на нее ласково.

— Эми знает? — спросила Бев, когда поняла, что продолжения не будет. — Эми знает обо всем этом?

Бев подняла брови, почесывая голову толстым пальцем, и снова завозилась в кресле.

Исабель, мотая головой, почувствовала себя как после болезни — настолько обессиленной, что, случись в доме пожар, она не смогла бы двинуться с места. Болела спина, и руки саднили от плеч до запястий, до костяшек пальцев, а пальцы бессильно лежали на коленях.

— Если бы я могла объяснить… — Она запнулась, и обе подруги кивнули. — Мои родители были хорошие люди, — сказала она наконец, как бы говоря из глубин болезни, от которой пересохло во рту, — ужасное, незнакомое ощущение.

Она была не из тех людей, которые жалуются на детство. Она действительно хотела бы подчеркнуть, что ни в чем не винит родителей, но вдруг залилась слезами. («Все в порядке, — сказала мягко Толстуха Бев, — продолжай».)

Ее родители тяжко трудились, ходили в церковь каждое воскресенье. Они учили ее различать добро и зло. Ее мать была застенчива, и родители так и не обзавелись многочисленными друзьями, но несколько друзей было, конечно (Толстуха Бев кивнула ободряюще), Каннингемы например. И как она уже сказала, Джейк был лучшим другом ее отца. Они росли вместе — два мальчика из города Западный Майнот. Джейк женился на женщине по имени Эвелин, которая работала в больнице. Она была то ли медсестрой, то ли еще кем, Исабель не была уверена в ее образовании, но Эвелин еще работала некоторое время после свадьбы, а потом уволилась из больницы и родила троих детей подряд. Исабель было лет десять, или что-то вроде того, когда Каннингемы стали заходить к ним иногда по выходным, приезжая из Западного Майнота со всеми своими детьми в придачу. Исабель спрашивала себя, завидовала ли ее мать тому, что у Эвелин было трое детей, — сама-то она не могла больше рожать, но теперь уже не узнаешь, а в те времена она об этом не думала.

Каннингемы переехали в Калифорнию. Джейк занялся кровельным делом, и, по-видимому, удачно. Но Исабель и в этом не была уверена. Они присылали друг другу рождественские открытки.

Потом, когда Исабель было двенадцать лет, ее отец умер («Вот как, — пробормотала Бев, — я понятия не имела») в своем автомобиле на заправочной станции, пока бак заполнялся бензином. («Так жалко», — сказала Дотти, сморкаясь.) Да, было тяжело. Но в детстве все переносится не так ужасно, ты принимаешь все, как есть, сначала шок, потом красивые похороны, Исабель навсегда запомнила, как много людей пришло. Джейк Каннингем прилетел из Калифорнии, Эвелин не смогла из-за детей, конечно, и все эти люди жалели Исабель. Она чувствовала себя главным участником похорон. И они пели «Господь — могучий наш оплот», этот гимн и сейчас — ее любимый, его слова утешают Исабель… но она слишком отвлеклась, речь ведь не об отце…

Так. Она сделала глубокий вдох. Короче говоря. Вот после похорон стало тяжело. Месяцем позже, когда перестали звонить, когда перестали упоминать ее отца. («Да, — сказала Бев, кивая, — это как водится, да?») Она заботилась о матери, а мать заботилась о ней. Но они редко покидали дом, в церковь ходили, конечно, или к родственникам, жившим неподалеку. Исабель старательно училась, у нее были хорошие отметки. Она решила стать учителем. Начальных классов, потому что там дети учатся читать и хороший учитель может многое, ну, понятно. Мать гордилась ею. Ох, как же они любили друг друга! Исабель говорила все громче, глаза заморгали, прежде чем разразиться слезами, и все же, если сказать правду, печальную правду, в ее памяти те годы слились в один длинный, пасмурный воскресный день. И она не знала почему, ведь она бы все отдала, лишь бы только побыть вместе с матерью еще хоть разок. И тогда все оказалось бы не таким ужасным.

Она сегодня разбила материнский фарфоровый кувшинчик для сливок, смахнув его с кухонного стола нечаянно. («Что-что, лапушка? — Толстуха Бев наклонилась вперед. — Разбила что, дорогуша?») А ведь это была частичка ее матери, которую осторожно прятали в кухонный шкаф, а теперь ее больше нет. (Слезы катились по лицу Исабель.) Она всегда думала, что кувшинчик перейдет к Эми когда-нибудь и будет храниться в ее доме, но теперь он исчез. («Надо бы передавать туалетную бумагу по кругу», — сказала Бев, протянув рулон Дотти, и Дотти повиновалась, отматывая длинную полосу для Исабель.)

Ну какая разница. Исабель шумно высморкалась, вытерла глаза. Так или иначе, она получала хорошие оценки и в итоге окончила школу лучшей в классе, чем мать гордилась. («Еще бы», — одобрила Дотти, на всякий случай передавая еще один кусок туалетной бумаги.) В классе учились тридцать три человека — небольшая школа, но тем не менее. («Не важно, — сказала Бев твердо. — Все знают, что ты умная. И ты должна этим гордиться».)

Мать любила шить. Она сшила ей красивое белое льняное платье для выпускного вечера. Но поторопилась. Потому что за шесть недель до того в один прекрасный майский день (магнолия расцвела у крыльца — она запомнила это и то, как пчелы бились в дверь) Джейк Каннингем возник из ниоткуда. Он приехал на Восточное побережье по делам, свернул, чтобы проведать Исабель и ее мать, и, о, они были счастливы видеть его! «Входите, входите, — сказала мать. — Как Эвелин и дети?» — «Прекрасно, все прекрасно…» У Джейка Каннингема были серые и очень добрые глаза. Он улыбался всякий раз, когда смотрел на Исабель. И он починил крышу. Он отправился в магазин пиломатериалов, и вернулся с досками, и поднялся по лестнице, и залатал дырки в крыше. Это было замечательно — в доме появился мужчина.

Он сидел на кухне, пока они готовили обед, положив руки на стол — большие руки, покрытые светлыми вьющимися волосами, и Исабель, вытаскивая булочки из печи и кладя их в корзинку, была счастлива. Она не знала до этого дня, как она несчастна, а теперь она стала счастливой, и его глаза, думала она, были немного грустными и очень, очень добрыми. И он по-прежнему улыбался, стоило ей на него взглянуть.

Мать устала от всех этих переживаний и рано легла спать в ту ночь. Исабель и Джейк сидели в гостиной. Она всегда будет помнить об этом. В это время года вечера удлиняются, и как раз стемнело, когда мать ушла спать. «Зажгите лампу», — сказала мама, выходя из комнаты и ничего не подозревая. Но они не зажгли. Они сидели на диване лицом друг к другу, не касаясь руками, и тихо переговаривались, улыбались, опускали глаза, поглядывали в окно, наблюдая, как комната наполнялась нежной весенней темнотой. На Джейке была полосатая рубашка, ну, это не имеет значения, но ей хотелось вспомнить все до мельчайших деталей. Во всяком случае, была полная луна, ночь, и ночное небо через открытые в гостиной окна мерцало прекрасно и загадочно.

Итак.

Они отправились на прогулку. Они шли по картофельным полям, и там стоял земляной запах оранжереи. Полная луна сползла к горизонту, будто под собственной тяжестью… Ей хотелось высказать несказанное, но она не находила слов… Она понимала, что это неправильно. Но ей было все равно — и в этом-то все дело… Ну, не совсем все равно, но она не хотела об этом думать. Потому что она была так счастлива! И готова была заплатить любую цену! Она была счастлива, как никогда прежде.

На следующий вечер они снова отправились на прогулку. И он поцеловал ее в лоб и сказал, что никто никогда не должен об этом узнать. Она любила его. О боже, как же она его любила! Она хотела сказать ему, как сильно она его любит, она решила сказать ему это утром, но утром его уже не было. (Туалетная бумага шла по кругу, все три женщины сморкались, выплакивая слезы.)

Она никому и не сказала. И кому она могла рассказать? Но на выпускном вечере она должна была выступить с небольшой речью, стоя на лугу перед школой жарким июньским днем, одетая в белое льняное платье. Когда она вернулась домой, ее стошнило, вырвало прямо на это белое платье, и с тех пор его уже было не надеть. Мать решила, что это нервы, и не ругала за испорченное платье. Мама была очень добрым человеком. (Очередной кусок туалетной бумаги был передан Исабель.)

Но ее вырвало и на следующий день, и потом, и в конце концов она призналась матери во всем. Обе плакали, сидя в гостиной, держась за руки. На следующий день они пошли к пастору, и когда они сидели у него на диване, лучи солнца падали на серый ковер, и Исабель навсегда запомнила, что он был на удивление грязным, — ну разве не смешно, что такое запоминается навсегда? В середине беседы она еще думала, почему никто не пылесосит пасторский ковер. Пастор ходил взад-вперед, засунув руки в карманы бежевых брюк в мелкую зеленую полоску. «Пути Господни неисповедимы, — сказал он, — и да будет воля Его».

Мать заботилась о ребенке, пока Исабель каждый день ездила в колледж в Горхеме. И это было необычно, потому что после занятий, когда студенты звали ее на кофе, она всегда отказывалась и неслась домой. Никто в колледже не знал, что у нее есть ребенок. («А Джейк Каннингем так и не узнал?» — спросила Бев. «Да, — подхватила Дотти, приподнявшись на подушках, — так Джейк Каннингем не знал?»)

Он знал. Мать позвонила ему в Калифорнию. Эвелин взяла трубку. Представьте себе, что Эвелин чувствовала в тот день.

И именно этого она не могла себе представить, вот что удивительно. Но представила сейчас — вот ты стоишь на кухне, думая, что бы приготовить на ужин, исследуешь содержимое холодильника — и звонит телефон. Вот твой мир в полном равновесии, минута — и он летит кувырком. («А что же этот Джейк сказал? — требовательно спросила Бев. — Что сказала эта скотина?»)

Что он сожалеет. О, он ужасно сожалеет, конечно. Если возникнут проблемы с деньгами, то он сразу же, только дайте знать. Но они не собирались брать у него деньги. («Конечно нет», — сказала Дотти, она казалась проснувшейся и свежей, как будто транквилизатор возбудил ее, вместо того чтобы угомонить. «Ерунда, — сказала Бев, — я бы его до нитки».)

Нет, это был ее долг, самой Исабель. И долг ее матери, хотя это было несправедливо. Совершенно несправедливо, и мать этого явно не заслужила. («Что ж, жизнь несправедлива», — обобщила Дотти.) Но уже в январе мать умерла. Она легла спать однажды, чувствуя боль в животе и небольшую тошноту, как она сказала, и умерла во сне от сердечного приступа. Исабель всегда думала, что ее убил стресс. («Люди и не с такими стрессами живут до ста лет», — заверила ее Толстуха Бев.)

Так что она бросила колледж. Она запаниковала не на шутку. Ей было необходимо заботиться о ребенке, и она очень хотела замуж. В маленьком городке мужа найти было невозможно, так что она продала материнский дом и переехала в Ширли-Фоллс, ниже по течению реки. Даже пастор уговаривал ее не делать этого. Но она думала, что в Ширли-Фоллс у нее больше шансов найти мужа.

Конечно, она ошиблась. В минуту отчаяния она купила в Вулворте обручальное кольцо, но уже через год перестала его носить, и если кто-нибудь спрашивал, отвечала, что овдовела. (Дотти и Бев кивнули. Они это помнили.) Ложь, действительно, была ужасной ошибкой. Но если ты однажды начал лгать, остановиться трудно, даже если хочешь (Дотти снова кивнула, но энергичней). Когда она была девушкой, то всегда думала, что выйдет замуж и у нее будет прекрасная маленькая семья. И было странно осознавать, что этого не случилось.

Но что случилось, то случилось.

Вот такая история.

Все трое сидели в задумчивой тишине, еле заметно кивая то друг другу, то полу. Вдалеке было слышно, как автомобиль проехал мимо по шоссе.

— Джейк умер незадолго до того, как я переехала в Ширли-Фоллс, — добавила Исабель, подумав.

— Неужели тоже инфаркт? — спросила Толстуха Бев.

Исабель кивнула:

— На поле для гольфа.

— Хоть святых выноси, Исабель, — заметила Дотти. — Ты знаешь кого-нибудь, кто попал под машину? Выпил яд? Свалился с лодки и утонул?

Они смотрели друг на друга. У Бев расширились глаза.

— Но я никогда не думала об Эвелин, — Исабель продолжила через минуту, — я никогда не думала о ней.

Она посмотрела на Дотти, будто извиняясь.

— Ладно, — сказала Толстуха Бев, закуривая, — сейчас лучше подумать об Эми.

В конце концов Исабель осталась единственным человеком в доме, кто не принимал валиум.

Бев в последнюю минуту решила: так много выяснилось в течение вечера, что ее одурманенное сознание вряд ли когда-либо сможет все это вместить, особенно в этой крохотной гостиной Исабель, и поэтому, когда Исабель наконец пожелала им доброй ночи и все щеки зарумянились, потому что обе женщины прижались к ней, чтобы поцеловать, Бев, ставя пузырек рядом с диваном, где сидела Дотти, взяла себе одну таблетку. А потом, когда Бев вышла из ванной, намереваясь чуточку пошептаться с Дотти и обсудить рассказ Исабель, Дотти уже спала так крепко, будто ее оглушили.

Она спала сидя и даже глазом не моргнула, когда Бев осторожно уложила ее на диван, подсунув подушки под голову и накрыв пледом.

Сама Бев расположилась на матрасе, который Исабель принесла раньше из комнаты Эми и положила посреди гостиной прямо на пол. Бев нашла, что ей на нем вполне сносно. Через несколько минут оказалось, что колыбельная валиума работает. Господи, как хорошо, что она не пользуется им слишком часто. Тем более что от валиума бывают запоры. Кто бы мог подумать, что Исабель Гудроу… жизнь — забавная штука… Уолл и Браун после всех этих лет… Выставил себя дураком.

Наверху Исабель лежала без сна в кровати рядом с Эми, прислушиваясь к ее дыханию. Запах сигаретного дыма, проникая с лестницы, напомнил ей, не сильно огорчив, о церковных ужинах, в которых она принимала участие вместе со своими родителями в детстве, когда, откушав за ломберными столами в подвале церкви, мужчины курили, обсуждая урожай и трактора, в то время как женщины варили кофе в больших серебряных кофейниках и угощались разнообразными печеньями и пирожными. Это были те самые женщины, которые через несколько лет будут приносить запеканки на поминки матери в первые дни после похорон. Это был добрый поступок с их стороны, думала сейчас Исабель. Ей казалось (что это было? а… храп Толстухи Бев), что доброта — один из величайших даров Божьих. Что люди, очень много людей, сохраняют в себе способность быть добрыми, и это подвластно лишь Божьим неустанным трудам. Как добры были сегодня к ней эти женщины, спящие сейчас внизу! Как добры были полицейский, и врач, и тихий аптекарь (она помнила только что-то большое в белом халате). До чего же добры могут быть люди!

Она не позволяла себе думать сейчас об Эйвери, о его жене Эмме, эти мысли были для нее невыносимы, они словно сдирали ей кожу. Она будет думать о своих подругах, уснувших внизу, она не могла забыть, как они плакали с ней сегодня вечером, когда она рассказала о своей любви к Джейку Каннингему. Эти женщины плакали вместе с ней. Они выслушали историю ее жизни, прожитой во грехе, о других жизнях, разрушенных из-за нее, и они же с нежной добротой поцеловали ее перед сном.

Она не заслуживает такого отношения. В конце концов, все это время она держалась от них подальше, полагая, что она лучше их, считая, что ей ближе такие, как Барбара Роули, Пег Данлап и Эмма Кларк. «Кем же я была? — удивленно спрашивала она себя. — И кто я теперь?» Сон ее был легок, без сновидений, будто она не лежала на постели, а парила в теплом воздухе, сон будто осмотически проникал в нее из других тел в доме, где остатки валиума делали свое дело. Иногда Эми вздрагивала, дергала ногой, вскрикивала, и Исабель пробуждалась, будто и не спала. «Я здесь, — говорила она всякий раз и гладила руку дочери, — я здесь, Эми. Все хорошо».

Один раз она открыла глаза, когда было уже светло, первые лучи солнца проникли в комнату. Эми, лежа на боку рядом с Исабель, смотрела на нее огромными чистыми глазами, выражение их невозможно было прочесть. Так было и тогда, когда Эми была маленькой и Исабель лежала с ней в постели во время дневного сна, пытаясь ее укачать. Но теперь дочка переросла маму, угри теснились на подбородке и на носу, один сердитый прыщ выскочил на щеке. И в глазах все еще таилась загадка, которую Исабель не смогла разгадать, когда ребенку было меньше двух лет. «Эми, — хотела спросить Исабель, — кто ты?» Вместо этого она сказала тихо:

— Спи.

И дочка заснула. Смежив веки и приоткрыв рот.

Казалось, что по гостиной прошел ураган. Голый матрас, наполовину покрытый простыней, валялся посреди комнаты, одеяла и простыни на диване сбились в ком, подушки вели беспутную жизнь, абажур на лампе накренился, блюдце, полное окурков, стояло на телевизоре на самом краю, серый пепел покрывал пол. Туалетная бумага размоталась от дивана до журнального столика из красного дерева, где недопитый стакан воды оставил отпечаток на полировке.

В туалете рядом с кухней спустили воду, и послышалось пение Толстухи Бев: «Ты — вчерашний пончик, а я еще жива, любимыыыыыый…» Дверь ванной распахнулась, и Бев поприветствовала Исабель взмахом руки, указывая на беспорядок в комнате:

— Погуляли мы вчера.

Исабель кивнула, убрав пачку сигарет с кресла, прежде чем сесть.

— Извини за то, что мы тут натворили, — откликнулась Дотти из угла дивана: колени подтянуты к подбородку, лицо скрывает сигаретный дым, дым поднимается к потолку серой дымкой.

— Как Эми? Все в порядке? — Толстуха Бев взяла рулон туалетной бумаги, смотала его и положила на журнальный столик.

— Спала, — кивнула Исабель. — Она, наверное, вот-вот спустится. Ей снились кошмары. А тебе снилось что-нибудь, Дотти?

Дотти устало качнула головой.

— Все ведь — сплошной кошмар. Разве не так?

Бев села на диван и взяла Дотти за руку.

— Ты привыкнешь, Дотти, по кошмару в день.

— Моя кузина Синди Ра, — отозвалась из кресла Исабель, — говорит, что единственный способ съесть слона — это по кусочку в день.

Бев закурила, взяв сигарету из пачки Дотти.

— Мне нравится. По кусочку в день.

Голова у Исабель раскалывалась. Эйвери Кларк больше не хранил ее по ночам. Когда-то он был настоящим — реальный человек, который жил по соседству, человек, который вместе с женой забыл прийти к ней в гости. Она представила его доброе лицо, его самого в кабинете и почувствовала глубокую тоску, и ненависть тоже, вообразила его искривленный рот, его рослую худобу («Шпала», — подумала она вдруг). Ей было больно.

Девочка стояла в дверях и, втянув голову в плечи, разглядывала комнату с недоумением и робостью.

Толстуха Бев ничего не могла с собой поделать. Она сказала:

— Эми Гудроу, поди сюда и дай толстой старухе обнять тебя.

Но девочка просто смотрела на нее, выражение ее лица не изменилось.

— Ну же, — велела Бев, — иди сюда, ты не поверишь, но мне тебя не хватало.

Она протянула руки, шевеля пальцами, и обернулась к Дотти для поддержки.

— Правда, Дот? Разве я не говорю каждый день на работе: «Дотти, хорошо, что ты вернулась, но эта Эми Гудроу, разве она не наша общая любимица?»

— Это правда, — подтвердила Дотти.

Тогда Эми застенчиво улыбнулась, но уголком рта, скорее, чтобы сделать приятное Бев.

— Ну же!

И девушка подошла, наклонилась неловко, и Бев крепко сжала ее большими, мягкими руками. Исабель, все еще сидя в кресле, мысленно скривилась, частично из-за неловкости Эми, но главным образом потому, что помнила ужасный запах изо рта дочери сегодня утром, когда лежала рядом с ней: незнакомый, тяжелый и острый, запах накопившихся ночных кошмаров.

— Спасибо, — сказала Бев, наконец отпуская Эми. — Мои девочки думают, что они слишком взрослые для объятий (вранье). И мне надо подождать несколько лет, прежде чем я обзаведусь внуками. Господи, надеюсь, что не раньше. Меня беспокоит Рокси, вдруг она выскочит за первого встречного?

— Нет, — сказала Дотти, — Роксана умница. — Она убрала плед, чтобы Эми могла сесть на диван. — Могу поспорить, ты удивляешься, почему в доме столько народу, — добавила она виновато. — У меня возникли дома некоторые проблемы, и твоя мама был так добра, что позволила нам устроить небольшой девичник прошлой ночью.

Эми неопределенно кивнула. Когда она проснулась сегодня утром во второй раз, мать поведала ей шепотом о беде Дотти, и в своей ватной печали Эми утешилась знанием, что она была не единственным человеком в мире, чье сердце еще так недавно пронзили, разбили и вырвали из груди.

— Твоя мама была очень добра, — согласилась Бев, поднимая подушку с пола.

— Нет, — сказала Исабель, — на самом деле это вы обе были очень добры ко мне.

Да, в комнате с потерпевшими кораблекрушение женщинами все еще витала доброта, но секреты, которые придется нести в одиночку, там тоже присутствовали. Для Эми, конечно, это было поразительное заявление мистера Робертсона: «Я вас не знаю». Для Исабель это было скрытое отступление Эйвери Кларка с позиции, которую он никогда не занимал и о которой даже не догадывался. Но и Дотти не открыла Бев всех деталей своей печали (повторяющиеся мысли о влагалище Алтеи, обласканном пальцами, темный влажный тоннель, ведущий в ее сокровенное, а не сухая, исполосованная скальпелем полость, закрытая теперь, зашитая — внутри самой Дотти), но и Толстуха Бев таила нечто, которое она не могла выразить словами, — некий тяжелый покров страха, давящий ее.

И что тут поделаешь? Остается одно — жить дальше. Все люди продолжают жить, как они делали это на протяжении тысяч лет. Принимать доброту, которую тебе дарят, дать ей впитаться в тебя как можно глубже, проникнуть во все темные закоулки души и тела, зная, что со временем они могут превратиться в нечто почти сносное. Дотти, Бев, Исабель — каждая по-своему это знали. Но Эми была так юна. Она еще не знала, что она может вынести, а что нет, и она молча, как потрясенный ребенок, цеплялась за всех трех матерей в этой комнате.

— Мы разгромили вашу гостиную, — сказала Толстуха Бев Исабель. — Надо бы нажарить оладий — разгромить тебе и кухню.

— Ну и громите, — ответила Исабель, — подумаешь.

И действительно, это уже ничего не значило. Что-то началось для Исабель этим утром, когда она лежала на кровати с Эми и яркий солнечный свет пробивался сквозь жалюзи, — она чувствовала и поражение, и свободу. Что именно это было? Но она откровенно рассказала Эми про Дотти, хотя, может, и не надо было. Она, возможно, должна была рассказать иначе, оградив дочку от «интимных проблем» Дотти, но вместо этого она рассказала Эми об Уолли Брауне и Алтее Тайсон. («Надо бы отправить ее почистить зубы», — думала Исабель, глядя на дочку, сидящую в углу дивана, но ничего не сказала.)

После пробуждения в воздухе носился легкий аромат свободы, начиная с предчувствия, что сегодня можно не застилать постель и можно не идти в церковь. И завтра не надо идти на работу. Она позвонит Эйвери Кларку и скажет, что Эми нездорова, что ей нужна неделя отдыха. У нее будет много времени ухаживать за ней, ничто не будет отвлекать. А что будет, если Эйвери не поверит ей, предположив, что она не выходит, потому что ей неловко с ним видеться, после того как он забыл о визите? А что, если он решил, что она сердится?

Это не имеет значения. Все равно, что он думает.

Не имело значения и то, что дом был в полном беспорядке, что на журнальном столике из красного дерева образовалось пятно от воды. Нет, все это не имело значения.

— Мне пора на мессу, — сказала Дотти, обращаясь к Эми, которая не знала, что ответить, и лишь робко улыбнулась в ответ с другого конца дивана.

— Я думаю, что Бог предпочел бы видеть, как ты ешь оладьи, — завопила Толстуха Бев из кухни, и Исабель внезапно испытала сильное желание стать католичкой.

Будь она католичкой, она могла бы стоять на коленях и склонять голову в церкви с блестящими витражами и полосами золотого света, изливающимися на нее с высоты. Да-да, она бы стояла на коленях и обнимала Эми, и Дотти, и Бев. «Прошу Тебя, Господи», — молилась бы она. (О чем?) Она бы молилась: «О, пожалуйста, Господи. Помоги нам быть милосердными к самим себе».

— Я лично люблю потоньше и поподжаристей, — сказала Толстуха Бев, — чуть прижми их лопаточкой.

С запахом кофе и подгоревших оладий утро, худо-бедно собравшись, ковыляло, чтобы начать еще один день, но в нем было и невысказанное присутствие смерти: призрак мертвой девочки, втиснутой в багажник, пустой дом, ждущий Дотти Браун, чтобы начать ее неожиданное греховное вдовство, и такое же — у Исабель, еще более тайное, ибо как будет выглядеть жизнь без Эйвери Кларка в ее сердцевине? И у Эми, сидящей на краю дивана, и давящейся оладушкой Бев.

Исабель видела озадаченный взгляд дочери, неуверенность на сияющем личике и снова спрашивала себя, чем занималась она, разъезжая по проселочным дорогам с каким-то мальчиком, снова спрашивала себя, что могло вогнать дочь в такую тоску. И она знала, что узнает все не сразу или даже ничего не узнает.

В день по кусочку.

Да, конечно, на все нужно время. Она поняла это, стоя на крыльце, махая на прощание Бев и Дотти. Нужно время, чтобы собраться, наладить жизнь без Эйвери Кларка в ее сердцевине. Она уже чувствовала искушение возвратиться к накопленным годами интересам: а что она наденет завтра, когда будет собираться на работу? Но нет. Она не вернется на работу, по крайней мере какое-то время. Нет. Он забыл, что надо прийти в ее дом на ужин. Она мало значила для него или вообще ничего не значила, в конце концов.

Кроме того, на нее еще нисходили эти периодические приливы свободы, ясности, спокойствия. И Эми — желание удержать Эми рядом, заботиться о ней. Да вот же, девочке надо выкупаться.

— Как насчет ванны? — спросила Исабель, и Эми пожала плечами, потом покачала головой. Ей было не до купания.

— Хорошо. Тогда попозже. Ванна расслабляет.

Она открыла дверь черного хода, чтобы проветрить кухню, и села рядом с Эми на диван.

— Мы не пойдем в церковь, — сказала она.

Во дворе вовсю распевали птицы.

А за окном стоял кроткий, почти осенний день. Солнце светило сквозь окна конгрегационной церкви, свет падал на темно-красный ковер, на спинки белых скамеек. Ветерок был легок, он покачивал верхушки вязов, и внутри церкви мерцали блики на стене и на алтаре, там, где играли тени листьев. Прихожане стоя пели — протяжно, низкими голосами, сливавшимися в один общий глас: «Восславим Господа, от которого всякое благословение, — на фоне звуков органа, чьи звучные ноты отделялись и, очищенные, слетали с хоров. — Славьте Его все твари земные». Приставы в серых костюмах и в грубых ботинках расставляли тарелки для сборов на столе при входе в церковь и, касаясь галстуков с чувством выполненного долга (Эйвери Кларк был одним из них), возвращались молча на свои места. «Восславим Отца, и Сына, и Святого Духа». Общий выдох. Вся община села, чье-то колено ударилось о спинку скамьи, сборник гимнов упал, открылся, захлопнулся, кто-то тихо высморкался. (Эмма Кларк, злясь на мужа, делала вид, что слушает чтение Священного Писания, и думала, что вот сидит Исабель Гудроу где-то за ними и переносит оскорбление с праведным достоинством.)

Горшки с белыми и темно-красными хризантемами выстроились на ступенях к алтарю. Черная накидка пастора задвигалась, когда он поднял руку над кафедрой, медленно переворачивая страницы огромной Библии, простертой перед ним. «И Иисус встал и рече им: Пусть тот, кто без греха…» Из-за церкви донесся слабый сладкий запах виноградного сока, потому что было воскресенье и там, за церковью, наряду с серебряными блюдами с тонкими хлебцами, стояли круглые подносы с небольшим количеством стаканов виноградного сока. (Веки Тимми Томпсона опустились и не поднимались, пока его не разбудило громкое урчание в животе у жены.)

Орган загудел снова, пастор, отходя от кафедры, склонил голову, а над ним, на хорах, регент Мириам Лэнгли предстала перед общиной тоже в черной мантии, держа перед собой черную папку с нотами. Выражение благочестивого страдания появилось на ее простом личике, она слегка покачалась, а затем запела сольную партию (Пег Данлап, сидя рядом с мужем, вообразила лицо Джеральда Берроуза у себя между ног, почувствовала, как там потеплело, и уставилась на горшок с белыми хризантемами).

Нежное мерцание солнечных лучей на кафедре, приглушенные звуки автомобилей на Главной улице, протяжные, раскачивающиеся «амини» в конце соло Мириам Лэнгли, постоянный придушенный кашель где-то на балконе, иногда хруст обертки от леденца, а затем взрыв радостной органной музыки, как если бы органист возрадовался, что соло Мириам Лэнгли наконец-то завершилось. Пастор вернулся на кафедру, готовый к проповеди (названной в программке «Чтобы очистить кислый виноград»), и прихожане зашевелились, усаживаясь поудобней, то и дело отовсюду слышались тихие вздохи.

Заплакал ребенок, отец поспешно вынес его на улицу и был рад и счастлив, сидя в машине на солнечной автостоянке, что пропустил проповедь. Клара Уилкокс, посетившая, как обычно, раннюю службу, вместе с Барбарой Роули убирала столы после утреннего кофе в комнате для собраний, из вежливости стараясь не смотреть, как Барбара один за другим отправляла в рот бублики. Солнечный свет проник через окно и сверкнул в кофейнике, когда его убирали в кладовку.

А тем временем в церкви пастор завершил проповедь (ранее, чем обычно, потому что еще предполагалась евхаристия), приставы поднялись снова, на этот раз чтобы раздать подносы для облаток и вина, пастор вновь перевернул огромные страницы Библии: «Пусть все, кто вкушает плоть Мою, запомнят Меня…» Оставалось пропеть еще один гимн, прихожане встали теперь с явным облегчением, ибо финал был виден, и наконец прозвучало благословение, пастор, стоя на амвоне, простер над возлюбленными им прихожанами руку (если бы кто несведущий заглянул в церковь, то увидел бы человека в черной одежде, стоящего в торжественной позе и с закрытыми глазами благословляющего всех присутствующих): «Да будут слова моих уст и размышления сердца приятны Тебе, о Господи!» А в это самое время Исабель Гудроу в ее маленькой гостиной, по-прежнему наполненной застоявшимся сигаретным дымом, вполголоса досказывала Эми историю про Джейка и Эвелин Каннингем и их троих детей, которых они воспитывали в Калифорнии, повинившись наконец со всей возможной мягкостью, что не рассказала Эми обо всем раньше.

Эми внимательно смотрела то на лицо матери, то на диван, переводила взгляд на окно, на кресло, и, пока длилось молчание, глаза ее бегали по комнате все быстрее и быстрее, пока не остановились на лице Исабель.

— Мама, — сказала она наконец, и глаза, лицо и губы озарились пониманием, — а ведь где-то у меня есть родня!

Глава 25

Во вторник после Дня труда было прохладно, да что там — по-настоящему холодно. Женщины в офисе работали молча, не отвлекаясь, подвернув рукава свитеров. В столовой они долго сидели за чашкой кофе или чая, лениво перебирая остатки бутербродов. Ленора Сниббенс, смотрясь приятной, зрелой женщиной в своей темно-синей водолазке, спросила Роззи Тангвей, какие специи она кладет в тушеную говядину.

— Соль и перец, — ответила Роззи. — Ничего, кроме соли и перца.

Ленора кивнула, но на самом деле ей было все равно, она задала вопрос, чтобы закончить вражду. Все поняли, что это был знак примирения, чувствуя, что пора воцариться миру в конторе. Дотти Браун без лишнего шума дала всем понять, еще за неделю до этого, что ее муж после двадцати восьми лет брака оставил ее ради более молодой женщины и что она больше не будет обсуждать эту тему. Женщины отнеслись к этому уважительно. Те, кто хотел обсудить несчастья Дотти, сделали это тем же вечером по телефону и в течение следующего дня работали спокойно. Беда Дотти, обрадовав, заставила их переоценить все отпущенные им в жизни благословения.

Прибранного стола Исабель Гудроу никто не касался, стул был задвинут под стол. Она в отпуске — вот и все, что знали сотрудники. Хотя, если кто-то упоминал, что тело этой девочки — Деби Кей Дорн — было найдено парой подростков в поле, в багажнике какой-то машины, Дотти Браун и Толстуха Бев старались не переглядываться.

— Хоть бы они нашли того, кто это сделал, и арестовали, — сказала Роззи Тангвей, тряся головой.

— И подвесили за яйца, — добавила Арлин Такер.

— Можно же найти по отпечаткам пальцев, — спросила Роззи, макая пакетик чая в кружку, — или по номерам?

— Отпечатки сохраняются не больше недели, — откликнулась Толстуха Бев, — тем более на открытом воздухе. И машина эта старого фермера, и поле принадлежит ему уже сто лет. Элвин Меррик. Вечно у него там старые колымаги ржавеют. Говорят, что часть земель — просто свалка.

— Его даже оштрафовали за это. Читали в газете?

Бев кивнула:

— Но они найдут его, кто бы это ни сделал, сейчас можно найти ворсинку и доказать, что она именно из этого ковра во всем штате.

— Потрясающе, что люди способны теперь делать, — согласилась Дотти Браун.

(Однако именно это дело никогда не будет завершено, никто — ни сейчас, ни потом — не найдет убийцу Деби Кей Дорн.)

— А помните, как Тимми Томпсон нашел труп в сарае? — спросила Арлин Такер.

Со дня смерти прошло лет двадцать по крайней мере. Кто-то помнил, кто-то нет. Но все помнили, как ограбили банк лет семь, нет — восемь назад. Ноябрь. Патти Валентайн нашли связанной, с кляпом во рту, втиснутую в кладовку. Она просидела там несколько часов. Потом она стала учительницей в воскресной школе. И каждый год рассказывала семилеткам, как ее связали, как тыкали в лицо пистолетом, как она молилась в кладовке и что именно молитва спасла ее. Ученикам предлагалось нарисовать молитвенно сложенные руки. Однажды малютку-ученицу после этих уроков стали преследовать ночные кошмары, и ее отец пожаловался преподобному Барнсу, и преподобный переговорил с Патти Валентайн, но в разгар беседы Патти вышла из себя и предложила преподобному засунуть язык в жопу, на этом ее преподавание в воскресной школе закончилось.

— Вот последней части истории трудно верить, — сказала Роззи Тангвей, — с пастором так не разговаривают.

— Да, но Патти ненормальная, — сказала Арлин, которая получила из первых рук информацию о перепуганной малышке, ибо дружила с матерью девочки.

— Жена преподобного Барнса и сама немного чокнутая, — сказал кто-то, и все покивали головами.

— Каждый год все богатые дамы Ойстер-Пойнта жертвуют одежду на ярмарке в епископальной церкви, а через несколько дней можно встретить миссис Барнс, облаченную в самое лучшее из пожертвованного.

Ленора Сниббенс согласилась:

— Ага, носит все, что может на себя натянуть, я думаю.

Но это и так все знали, и тема не представляла большого интереса, происходящее в епископальной церкви казалось несущественным обитателям конторы, да и всему Ширли-Фоллс, ведь тут была своя католическая церковь и своя конгрегационная церковь. (Однако через двадцать лет дочь преподобного Барнса обвинит его в том, что в детстве он творил с ней вещи, о которых и вспомнить страшно, и тогда пойдут сплетни и преподобный Барнс, потеряв изрядное количество прихожан, выйдет на пенсию раньше срока.) Во всяком случае, в этот день никто не огорчился, что зазвенел звонок и пришло время вернуться за свои столы.

В дальнем углу тихонько работали Толстуха Бев и Дотти. Бев, украдкой следившая за подругой и готовая шепнуть слово в поддержку, заметила слезы в глазах Дотти.

— Держись, Дот, — сказала она немедленно. — Все образуется. Время лечит. Время всегда лечит.

Дотти улыбнулась:

— Как съесть слона, если я уже заработала расстройство желудка?

— Кто бы сомневался. — Бев сочувственно покачала головой. — Давай звякнем Исабель. Узнаем, какие у нее планы.

Но Исабель не было дома. Она повезла Эми подстричься.

— Придайте им форму, — попросила Исабель женщину в парикмахерской «Ансония», — просто прикиньте, как можно придать им форму.

Мастер молча кивнула и попросила Эми откинуться на спинку стула, чтобы вымыть ей голову, а Исабель уселась перелистывать журналы, найденные на стойке. Через два дня Эми должна была вернуться в школу, и после парикмахерской они собирались по магазинам. Исабель держала открытый журнал на коленях и смотрела в окно на прохожих. Ей всегда казалось необычным быть среди людской суеты в рабочий день, каждый раз она поражалась, как много происходит в мире, помимо жизни в конторе: люди ходят в банк, кутаются на холоде в свитера и куртки. Две мамочки катили коляски, мужчина остановился, пошарил в карманах в поисках какой-то бумажки и двинулся своей дорогой. Куда идут эти люди? На что похожи их такие разные жизни?

Задрапированная клеенкой, Эми смотрела в зеркало перед собой, пока парикмахер снимала заколки. Влажные волосы по-прежнему казались темными и короткими, но загудел фен — и на глазах Исабель локоны Эми снова заструились чуть ниже ушей, переливаясь всеми оттенками золотого и платинового. Матери было приятно поймать мимолетное выражение удовольствия на лице девушки. С новой прической Эми казалась совсем взрослой, просто поразительно, как улетучилось все детское. Мастер, довольная результатом, предложила:

— Давайте ее чуточку подкрасим?

— А давайте, — отозвалась Исабель со своего кресла, видя сдержанность Эми и зная наверняка, что это последствие ее материнской суровости.

Исабель улыбнулась и снова кивнула, а потом отвернулась к окну. Ужасно сознавать, что она была суровой матерью. Ужасно даже представить, до чего же Эми ее боялась, наверное. Не потому ли она росла застенчивой и робкой, с вечно опущенной головой? Это смущало Исабель. Ведь она, сама того не подозревая, обижала собственное дитя, считая себя очень бережной и внимательной. Ужасно. Еще ужаснее, чем воспоминание о том, что Эйвери Кларк забыл прийти к ней в гости. Знать, что твой ребенок рос в страхе. «Но теперь все позади, все минуло, — думала Исабель, поглядывая на дочь, — тебе больше нечего меня бояться».

Это печально. И неправильно. Ее мама тоже боялась (у Исабель слегка задрожала нога). Никакая любовь в мире не может отвратить страшную правду: ты передаешь по наследству то, что получил.

Исабель вернула журнал на место. «Дорогая Эвелин, — принялась она мысленно сочинять письмо, — прошло столько лет, но я надеюсь, что Вы получите это письмо, будучи в добром здравии. Я бы хотела еще раз попросить прощения за то, что вторгаюсь в Вашу жизнь…»

Она подняла глаза. Перед ней стояла юная женщина, высокая незнакомка, она медленно моргнула раз, второй…

— Ну все, мам. Я готова.

Обеим было неловко, и они смущенно шли рядом по тротуару. Игривый ветерок резко приподнял юбку Исабель, когда та остановилась поглядеть на витрину обувного.

— Дороговато, — заметила Эми.

— Это ничего, — сказала Исабель. — Примерь хотя бы.

Ковры в пустом магазине приглушали шаги, и было тихо, как в церкви. Продавец слегка наклонил голову и исчез в подсобке, чтобы найти пару по ноге Эми.

— Думаешь, она расскажет им обо мне? — выпалила шепотом Эми, сидя рядом с Исабель. — Я понимаю, что ты этого знать не можешь, но все-таки?

Так вот что было у нее на уме, она была занята мыслями о детях Джейка Каннингема.

— Доченька, я не знаю. — Исабель тоже ответила шепотом. — Я была еще ребенком, когда в последний раз видела эту женщину. Я мало знаю ее, чтобы предсказать ее действия, на самом деле я ничего не знаю о ней.

— Но ты же напишешь ей?

— Да, скоро.

А потом, когда продавец вернулся, добавила:

— Сегодня.

Продавец стал на колени перед Эми и надел туфли ей на ноги, а потом, когда он положил их в коробку и понес к кассе, Эми спросила:

— Девушку зовут Келли?

— Да, уменьшительное от Катрин, кажется.

— Келли Каннингем, — повторила Эми, пробежав пальцами по новой прическе. — Черт, она такая миленькая.

В тот вечер Исабель писала и переписывала письмо много раз. Наутро оно отправилось по адресу. Ничего не оставалось, как только ждать. Как невыносимо ждать весточки. Утро полнится надеждами, а вечера несут разочарование. Боль разочарования наступала в одно и то же время пополудни. В почтовом ящике, который Эми регулярно проверяла по пути домой из школы, были только счета да уведомление от дантиста, что Исабель пора на чистку зубов. Как раздражают эти рекламные бумажки: «Заполните форму — и гарантированно получите приз». Как странен вот такой молчаливый отказ — в виде пустоты, назойливой, угнетающей тишины и неизвестности. Видимо, Эвелин Каннингем переехала (но тогда бы письмо вернулось — Исабель написала на конверте обратный адрес). Возможно, письмо затерялось где-то на почте, или выпало из почтового ящика, или собирало пыль сейчас под какой-нибудь калифорнийской лестницей.

Вскоре они перестали упоминать об этом письме.

Осень была дождлива.

Дожди шли обильно и долго, будто спеша наверстать упущенное этим засушливым летом. Река казалась огромной, пенящейся, мутной, ее грязная чернота клубилась под мостом, с грохотом обрушиваясь на гранитные плиты. Хотелось неотрывно смотреть на потоки, а иногда утром после особенно сильного ливня можно было заметить одного или двух пешеходов, опирающихся на перила моста, словно завороженных силой этой реки.

Исабель, проезжая через мост по дороге на работу, порой думала, уж не собираются ли эти люди сигануть с моста. Даже понимая, что такое редко случается (только один раз за время ее жизни в Ширли-Фоллс человек спрыгнул с моста — бедный пьяница, поздно вечером), она все равно поглядывала в зеркало заднего вида, ибо привычка всегда ожидать катастрофы еще не оставила ее, да и никогда не оставит полностью. Нет, Исабель все еще была Исабель.

И все-таки она изменилась, конечно. Она не могла не измениться: Бев, Дотти, Эми теперь знали, что она никогда не была замужем, что она забеременела в семнадцать лет от лучшего друга отца. Словно избавившись от грязного белья, годами сжимавшего тело, она чувствовала себя нагой, но чистой. И Дотти, и Бев, да и Эми обещали хранить тайну, но Исабель отвечала: «Как хотите». Она не собиралась отягощать их своими тайнами, хотя ей было интересно знать, кому они проболтались, если проболтались, конечно.

И все же было удивительно теперь, после стольких лет жизни под грузом стыда, как мало ее заботило чужое мнение. Частично из-за того, что Дотти и Бев, и даже Эми, вроде бы не осуждали ее, как она могла подумать. Ее заботило совсем другое.

Эми, например. За нее было больно. И временами обжигающе больно, когда она видела безропотное беспокойство в глазах дочери. Все жаркое лето пытаясь выпутаться из предательства Эми, Исабель встречала угасающие дни осени с болезненным чувством, что Эми избежала смертельной опасности, гораздо более серьезной, чем ее «предательство», и это было недалеко от истины. Воспоминания о вечере, когда она остригла волосы Эми, иногда возникали с возросшим чувством ужаса, то, что она сделала, было необратимо, и непреклонность этого факта беспокоила ее больше всего. «Каждый наш поступок имеет значение в этом мире» — эта мысль не оставляла Исабель, как будто только сейчас, повзрослев, она стала это понимать.

Но были и счастливые моменты, когда лицо Эми было ясно, глаза блестели, новая прическа обрамляла личико, и Исабель угадывала, какой она будет, какой она, возможно, уже стала, и это успокаивало и вселяло надежду.

Был еще Эйвери Кларк, и это, конечно, странно. Он больше не упоминал о забытом приглашении, и Исабель не знала, думал ли Эйвери вообще об этом случае. Но когда он вернулся на работу после тяжелой простуды, она принесла ему корзинку апельсинов.

— Вы только посмотрите! Какая красота! — обрадовался он. Нос у него был рыхлый и пунцовый.

— Ну, я тут подумала, что вам бы надо побольше витамина С.

— Действительно надо, — согласился Эйвери.

Она не могла сказать, было ли ему неловко принять от нее подарок. Но она знала, что ей необходимо сделать его. Она словно прошла обряд очищения, подарив ему эти апельсины.

— Я так люблю этот цвет, — добавила Исабель, и это была правда — ей нравилась сияющая, тугая кожа этих маленьких глобусов.

— О да, очень мило, спасибо, Исабель!

Кем же все-таки был этот человек? Этот высокий человек, шебуршащий бумажками на столе? Его глаза казались маленькими, слезящимися и старыми. Она больше не могла вообразить, что он ест на обед, какое на нем нижнее белье.

И только иногда по ночам она по-прежнему желала его, вспоминая, каким он был для нее: дорогим, добрым, любимым.

Она так хотела любить, что сейчас ощущала потерю чего-то очень важного в жизни, и знала, что, если бы он вдруг ответил на ее чувства, наклонился к ней и в самое ухо прошептал о своей так давно сдерживаемой страсти, если бы его слезящиеся глаза взглянули на нее с вожделением, она бы не колебалась ни минуты и бросилась к нему.

Но конечно, Эйвери Кларк не ободрил ее, и отношения между ними в офисе (или церкви) оставались банальными, скучными, ничем не обремененными. Раз или два, как ни странно, она, сидя за пишущей машинкой, даже ощущала себя свободной — проще не скажешь. Ощущение свободы было подобно тому, как случается после грозы, когда кажется, что воздух избавился от головной боли. Это чувство, эта ясность мыслей удивляли Исабель. Как эта жизнь отличалась от жизни под бременем! Не бояться встретить в скобяной лавке Барбару Роули. («Привет Барбара», — и пошла себе дальше.) Не чувствовать, что каждая мелочь невыносимо давит. К примеру, бегония на ее рабочем столе. Вместо высохшего и погибшего без присмотра цветка перед ней красовалось прелестное растение с распустившимися бутонами. И любовь к Дотти и Бев, и достаточно теплое отношение к остальным сотрудницам превращало комнату из пустыни в оазис, где каждая человеческая черта была на виду.

Исабель не будет здесь работать. Она понимала это в минуты прояснения сознания, понимала, что ее теплое отношение к сидящим вокруг частично возникло из все более растущего отдаления от них. Она еще не знала, как и когда покинет контору, в которой проработала пятнадцать лет. Но она знала определенно, что уйдет, прежде чем втянется в обыденность за столом, в самой работе, в столовой, прежде чем Эйвери Кларк опять станет для нее важен. Придет день, и она заставит себя встать и выйти, она понимала это, но сейчас, поднимаясь и направляясь в аквариум Эйвери с письмом на подпись, она думала о своих ногах в колготках, о том, как слегка кривятся ее черные лодочки, когда она идет по паркету, — такие простые, спокойные, связные мысли.

А потом мысли опять смешаются, и снова она будет волноваться за Эми и думать, почему Эвелин Каннингем так и не ответила на ее письмо, и снова будет желать Эйвери Кларка.

Потом ей захочется помолиться, ведь она так долго не молилась — последний раз тем жарким летом, когда возвращалась с работы и, лежа в постели, молилась, выпрашивая у Бога любовь и совет. Но не сейчас. И тогда это казалось фальшивым, но она не знала, что еще делать. Так что теперь она не молилась. Не то чтобы она потеряла веру в Бога (нет-нет) или поверила, что Бог разочаровался в ней (нет…), просто в глубине души Исабель почувствовала огромное и существенное пренебрежение, ожившее разочарование, несовместимое со всеми остальными чувствами, и она смирилась с ним.

В школе новая прическа Эми, немного надменное выражение лица и вызывающе спокойная походка привлекли к ней внимание, удивившее ее саму. Ее пригласили на вечеринку, и Исабель разрешила ей пойти. («Вечеринка хреновая, — предупредила Стейси, попыхивая сигаретой на их обычном месте в лесу. — Я, наверно, не пойду, мы с Джошем будем зависать у него дома».

Эми вспомнила книгу о сексуальном обучении, которую Джош принес Стейси летом, и задумалась: что значит «зависать» в доме у приятеля?)

Вечеринка, которая проходила дома у мальчика, чьи родители уехали на уик-энд в Бостон, ужаснула ее. Народ со скучающим и ироническим видом лежал, расслабляясь, кто на диванах, кто на кроватях, кто на полу, и накачивался пивом. Эми осторожно пробиралась в сигаретном дыму с бутылкой пива, которую ей кто-то всучил, и делала вид, что ищет туалет.

Больше всего удивили пары обжимающихся соучеников — большинство из них в жизни не увидишь вместе в школьных коридорах, казалось, что они сошлись здесь совершенно случайно. У черного хода Эми увидела Салли Прингл, дочь диакона. Она целовалась взасос с прыщавым Аланом Стюартом, из кармана ее кожаного жакета торчала бутылка вина.

А дальше, на краю лужайки, она увидела другие пары, мальчики, лежавшие на девочках, елозили по ним точно так же, как мистер Робертсон, лежа на ней, в лесу. Но она-то любила его! А эти разве любят друг друга? Алан Стюарт как раз прижал Салли Прингл к стене, ее нога обвилась вокруг его талии, — нет, они не любят друг друга, трахаться, как сумасшедшие, у всех на виду!

Возвращаясь через кухню, Эми увидела Карен Кин в незастегнутой блузке: волосы в беспорядке, щеки пунцовые. Карен спросила, хихикая:

— Угадай, кто сейчас три раза отсосал?

Эми позвонила Полу Биллоусу, и он отвез ее домой.

Ох, Ширли-Фоллс, — мрак опускается раньше, еще одно лето прошло, ничто не вечно, ничто. Бедная Пег Данлап бежит по дорожке на свидание с любовником и на бегу думает о своей мосластой десятилетней дочери, которая бросила скаутскую организацию, потому что не завела там друзей, и о девятилетием сыне, у которого есть и друзья, и двойки за каждую контрольную по математике, и о муже, который полагает, что это в порядке вещей, нормальные дети, не стоит морочить им головы. Скорее, скорее, будто единственное оставшееся утешение — прижать свою наготу к другой наготе. «Но почему, — думает Пег Данлап уже на улице, спеша к любовнику, — почему так трудно любить?»

Любить трудно. Барбара Роули поверила мужу, когда он сказал, что его не смущает шрам, идущий от подмышки до ставшей плоской груди, но почему тогда так неудобно лежать рядом с ним ночью? Ведь в жизни важны только сама жизнь и любовь. Но она злилась и стыдилась этой злобы. К тому же она сама с отвращением смотрела на себя каждый раз, раздеваясь, — это ведь была уже не она.

И почему для Ленни Манделя любовь к Линде Ланьер была нескончаемой мукой? Потому что он и мать свою тоже любил, а та не любила Линду. (Но ведь Линда смирилась бы, впустив его в свое сердце и постель, она бы отказалась от своей мечты родить ребенка и провела бы с ним остаток жизни, стала бы для него матерью, когда он осиротеет.)

Большинство из них делали все, что могли, надо признать справедливости ради. Большинство жителей Ширли-Фоллс старались изо всех сил. «Я ни о чем не сожалею», — часто слышалось на вечеринках, когда отмечали какое-либо событие — день рождения или выход на пенсию, — но кем были те, кто ни о чем не сожалел?

Определенно не Дотти Браун, которая, лежа в постели ночью, вспоминала времена, когда Уолли хотел ее, а она ему отказывала. И уж точно не сам Уолли, обнимающий в белом трейлере Алтею Тайсон, боясь порой уснуть из-за мучительных кошмаров.

И не Исабель Гудроу, которая, несмотря на минуты ясности сознания и надежды, глядела по вечерам на озабоченное лицо дочери и понимала, что полностью упустила ее. Исабель, которая ехала сейчас к маленькому кладбищу в Хенкоке, чтобы отыскать неприметный могильный холмик, и знала, что положит цветы не только ради убитого чужого ребенка, но и ради своего собственного, и ради матери Деби Кей Дорн, которая, как представлялось Исабель, проживала свою жизнь в никому не ведомых, опустошительных сожалениях.

А потом, на исходе октября, пришло письмо. Была суббота, и Исабель, только что вернувшись из супермаркета, немедленно прочла его, стоя на кухне и даже не сняв пальто. Эми не открывала глаз, пока мать не сказала:

— Эми, твоя сестра хочет с тобой встретиться.

Эвелин Каннингем извинялась, что сразу не ответила Исабель. Она лежала в больнице с плевритом и получила письмо только что. Она надеется, что Исабель не оскорблена этой задержкой. Исабель перечитывала это через плечо Эми, чувствуя, что слезы наворачиваются на глаза от такого незаслуженного великодушия.

Трое детей Каннингемов, уже взрослые, узнали о существовании «ребенка». И им не терпелось, особенно старшей, Катрине, встретиться со сводной сестрой. Катрина вышла замуж в Новой Англии, в Стокбридже, штат Массачусетс, и только что родила. Мальчики все еще в Калифорнии («Они больше не зовут ее Келли?» — спросила Эми. «Вряд ли», — ответила Исабель, и они вернулись к чтению письма). В последнее воскресенье октября вся семья съедется в Стокбридж на крестины, и не сможет ли Исабель привезти Эми хотя бы на один день? Эвелин понимает, что следовало уведомить раньше, и письмо кончалось извинениями — она, мол, часто думала об Исабель и «младенце», но ее чувства иногда были довольно «резкими». И она сожалеет об этом. Время меняет многое. И время лечит все. Она и ее дети хотят открыть объятия и Исабель, и «дочери Джейка». Она надеется, что Исабель согласится навестить Катрину в субботу, и они скоро встретятся. Телефон Катрины прилагается.

— Класс, — сказала Стейси, — но это может оказаться скучным. Иметь дело с родственниками — дело дохлое.

Эми курила сигарету. Она не сказала Стейси, что речь идет более чем о родственниках, что это братья и сестры. Почему-то она не сказала этого Стейси и не знала, как сказать теперь. Она сказала только, что они собираются провести выходные у дальних родственников отца, найденных недавно. Она добавила:

— Думаю, мать боится им не понравиться.

— Почему это она может им не понравиться?

Стейси было до лампочки, но кто обвинит ее? Эми пожала плечами:

— Мама чуток стеснительна.

Они курили в молчании, было холодно, пасмурно — в общем, осень. Большая часть багрянца уже опала, и разбросанные листья плотно покрывали камни и замерзший на вид папоротник. Некоторые деревья стояли совершенно голые, коричневые веточки выделялись на голом небе, хотя осталось еще несколько деревьев, чьи желтые листья цеплялись за ветви, решительно шурша под порывами осеннего ветра.

Здесь, в лесу, они никогда не упоминали ни ребенка, которого Эми увидела мельком в роддоме летом, ни Пола Биллоуса, ни труп Деби Кей Дорн. Осталась глубокая привязанность девушек друг к другу, откровенность, оправдывающая долгие минуты молчания, но назойливые жалобы Стейси прекратились, казалось, ее мысли часто блуждали бог знает где, пока они курили в лесу. Мысли Эми тоже уносились далеко. Чтобы компенсировать это, они касались друг друга часто, иногда даже гладили друг дружке руки, прижимались друг к другу, сидя на бревне, а когда звенел звонок, они прятали сигареты и задерживались на секунду, чтобы сблизить лица в коротком поцелуе.

(«Ну, слава богу, Исабель, — прошептала Толстуха Бев в коридоре фабрики. — Надеюсь, ты удачно съездила?»)

До перехода на зимнее время остался лишь один день. По всему городу в кухнях загорались огни. Эмма Кларк забралась обратно в постель с чашкой кофе, а Эйвери читал газету. Нел Роули, разбуженный позывами к малой нужде, недвусмысленно потянулся к своей жене Барбаре. На противоположном берегу Дотти Браун спала, расслабленная полуночными мыслями о том, как она проведет день с Бев, бродя по магазинам, и ей не придется быть одной. Исабель Гудроу, сидя за кухонным столом, прислушивалась к звукам из ванной наверху, где мылась Эми, и смотрела, как свет озаряет желтые листочки дерева гинкго у самого окна (всматривалась то в один, то в другой листок, перед тем как они опадут, потому что знала, что к ее возвращению ни единого листочка уже не будет, — так уж у гинкго заведено — терять всю листву в одночасье).

Всю свою дальнейшую жизнь она будет помнить этот день, так же как помнят последний день любви, ибо для нее это были глубоко личные воспоминания о последнем дне, когда она безраздельно «владела» Эми.

Ее память навсегда сохранит листву золотой, и колья ограды будут помниться на фоне золотых деревьев, омытые утренними лучами скупого осеннего солнца.

Как только они вышли из машины, чтобы сходить в придорожный туалет, резкий, безжалостный осенний воздух окружил их со всех сторон, пока они молча шли рядом, по очереди заходили в грязную кабинку, карауля друг друга снаружи у синей двери. Потом, на обратном пути к машине, Исабель спросила:

— Эми, ты не хочешь чего-нибудь поесть?

Но Эми просто мотнула головой, не в состоянии выговорить ни слова из-за внезапно нахлынувшего невысказанного сострадания к матери. Но Исабель на всю оставшуюся жизнь запомнится равнодушный кивок, подтверждающий, что девочка потеряна для нее, ибо основы материнства (а что может быть важнее кормления?) отвергаются. Девочка сама принимает решения, птенец вот-вот вылетит из гнезда…

Правда, позже, когда цель их путешествия была уже близка, Эми сказала, что ее подташнивает и хорошо бы остановиться где-нибудь и перекусить. И вот там, в забегаловке «Говард Джонсон», на Эми загляделся мужчина у кассы и не сводил с нее глаз, забирая сдачу, и потом уже у двери чуть шею не вывернул, чтобы взглянуть на нее еще раз. Она поймала его взгляд в окне ресторана, и в какую-то долю секунды жизнь Эми Гудроу снова изменилась. Она осознала, что привлекательна, что мужчины, зрелые мужчины — у этого незнакомца уже чуть-чуть серебрились виски — засматриваются на нее. Именно здесь, на этом самом месте Девяносто третьего шоссе, Эми снова ощутила желание, силу желания, и могущество собственной желанности, и почти уверенность, что на мистере Робертсоне свет не сошелся клином, что ему можно (и нужно) в конце концов найти замену.

Эми осознавала, что под лебединой ее шеей в лифчике из «Сирса» покоятся ее груди, которые притягивали и всегда будут притягивать восхищенные и страстные взоры мужчин. От этой власти все возбужденно задрожало у нее внутри, когда она сидела против матери за столиком и та, заглянув в меню, предложила:

— Может, возьмем тебе омлет, зайчик?

Мать и дочь сели в машину, и взгляды их встретились. Эми подняла брови, шумно вдохнула и улыбнулась, словно говоря: «Все в порядке, поехали», и на миг они стали едины, словно экипаж космического корабля, когда уже начался обратный отсчет времени. Многие годы, вспоминая этот миг, Исабель будет жалеть, что не сказала дочке, что любит ее и всегда будет любить. Исабель гнала машину по шоссе, и в ней росла уверенность в том, что она — лишь пилот этого корабля, который уносит Эми навсегда в лоно ее семьи, ее родни, ее братьев и сестер. Ее — но не Исабель. Они летели вперед, не произнося ни слова.

Да, Исабель запомнит этот путь, желтые листья, золото осени. Пройдут годы, и Эйвери Кларк умрет от сердечного приступа прямо у себя за столом в кабинете-аквариуме. Пройдет время, и Барбару Роули арестуют за кражу косметики на четырнадцать долларов из местной аптеки. Годы спустя Уолли Браун вернется к Дотти, к тому времени Исабель уже выйдет замуж за того самого доброго аптекаря. Но Исабель не забудет эту поездку с Эми. И нескончаемые дни одинокого детства Эми, и жаркие дни того памятного лета, все, что казалось бесконечным, именно тогда нашло свое завершение. И не раз в будущем, неважно, где и когда, Исабель вдруг захочется повторить в одинокой тишине: «Эми! Эми… Эми…» — ибо это зов ее материнского сердца, ее молитва. «Эми… Эми», — подумает она, и ее снова окутает зябкий золотой воздух этого осеннего дня.

Примечания

1

Из стихотворения вышеупомянутой поэтессы Эдны Сент-Винсент Миллей (1892–1950), написанного в 1922 г.

2

Перевод А. Радловой. Всюду выше — перевод М. Лозинского.

3

Апрель, беспощадный месяц, выводит

Сирень из мертвой земли, мешает

Воспоминанья и страсть, тревожит

Сонные корни весенним дождем.

(Т. С. Элиот. Бесплодная земля. Перевод А. Сергеева)

4

Обыгрывается популярное в качестве валентинки четверостишие («Roses are red, / Violets are blue, / Sugar is sweet, / And so are you»), зафиксированное в чуть иной форме как детский стишок с XVIII в. и восходящее, как считается, к эпической поэме Эдмунда Спенсера «Королева духов» (1590–1596).

Content

Элизабет Страут
ЭМИ И ИСАБЕЛЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания