Мариан Фредрикссон

Крест любви

Евангелие от Магдалины

Часть первая

Глава 1

Она услышала его голос на одной из площадей Антиохи – то был Симон, что принял имя Петр. Он ничуть не изменился – рыбак с берегов Галилейского моря сохранил и могучую стать, и точеные черты лица, и взгляд – наивный и беспечный. И вот донеслось, как далекое эхо:

– Любите друг друга, – призывал голос.

И Он тоже говорил так. Лишь теперь женщина осознала: Он не понимал, какую боль причиняет людям любовь.

– Любите друг друга, – словно заповедь повторял рослый мужчина. В его глазах светилась вера.

В следующий миг Симон уже возвещал о неугасимом свете. «Он не знал о том, что люди обречены блуждать во мраке, – удивленно подумала женщина, – собственный свет слепил Его. Может быть, именно поэтому Он избрал самую темную из всех смертей».

Настало время для молитвы, так хорошо ей знакомой: «Отче наш…» Народ на площади рассеялся. Послышались два издевательских смешка и тут же как будто захлебнулись. Отблески былого света жили в словах Симона Петра, но сами слова утратили начало волшебства. Давно ли оно совершалось? Продолжалось ли до сих пор?

По дороге домой она думала о том, как ненавидит этого рыбака с луженой глоткой и как стыдится своих чувств, и пыталась молиться: «Отец наш, прости мне все греховные мысли».

Она сожалела, что вообще пошла на площадь, сначала нужно было хорошо подумать. Ей потребовались годы, чтобы стереть из памяти Его лицо, руки, глаза и губы. Даже сладость ночей ушла в небытие. Но труднее всего было изгнать из памяти Его улыбку – видения этой улыбки не давали Марии покоя.

О пророке из новой секты, что собирался проповедовать в иудейском конце площади, она узнала от соседки:

– Мне любопытно было бы послушать, но мужу я перечить не смею, – так она сказала.

– Я и сама не прочь взглянуть на этих чудаков, – ответила Мария, сложив губы в горькой усмешке. Она подумала о Симоне Петре, что трижды отрекся от Господа.

Когда Мария готовила себе завтрак, любопытство ее превратилось в навязчивую идею: «Пойду. Надену черную накидку, прикрою лицо платком, и никто меня не узнает». И все прошло, как она и предполагала, на нее не обратили внимания: подумаешь, черная ворона среди прочего воронья.

Следующей ночью она не могла уснуть. Она совсем не плакала, хотя была поглощена печалью.

Сердце колотилось так, будто хотело разбиться вдребезги. Она поднялась, чтобы немного пройтись, но ноги отказывались служить. Мария даже попыталась вспомнить застарелую ненависть к Симону и всем этим проклятым рыбакам. И к самому Иисусу, который предпочел страшную смерть жизни с ней. Но свои слезы она уже выплакала.

Внезапно перед ее мысленным взором возникла совершенно ясная картина последней встречи с рыбаками в Иерусалиме. В этот темный зал их отвел тот человек с кувшином. Пыльный сумрак пронзали лучи света, проникающие в помещение сквозь окна под потолком.

Слова, одно за другим, – рыбаки умоляли Марию:

– Скажи, что говорил Он тебе? Чего мы не знаем?

Они плакали. «Странно, что я забыла об их отчаянии», – подумала Мария. Потом она услышала свой собственный, тогда еще юный, голос:

– Он явился мне, и я говорила с Ним. Он сказал: «Блажен, кто не ужаснется, увидев меня. Тот истинно богат душой».

Мария так увлеклась, что не заметила, как омрачились лица сидящих за столом. Она продолжала тщательно воссоздавать все, сказанное Им: «Сын Человеческий внутри вас, сильные духом. Ищите и обретете. Следуйте лишь тем заповедям, что я вам дал? и не пытайтесь создать другие».

Она рассказывала долго: о смерти и о том, что человек должен обуздать гнев, алчность и невежество, пока душа еще не разлучилась с телом.

– Я спросила Его: «Чем грешен мир?» – и Он ответил: «Мир безгрешен. Грех создаете вы сами, искажая действительность».

Неожиданно подал голос Симон Петр:

– Странные речи! – Затем, повернувшись к остальным ученикам, продолжил: – Я не верю, что это слова Господа. Почему Он говорил об этом наедине с женщиной, а не открыто со всеми нами?

– Брат мой Петр, уж не думаешь ли ты, что я стала бы лгать о Нем?

По крайней мере, здесь, в Антиохии, в своей постели, она могла плакать. Когда первые утренние лучи окрасили небо, Мария уснула горьким сном, в котором изредка вспыхивали картины блужданий по берегам голубого озера.

Когда женщина проснулась, день уже был в разгаре. На сердце было тяжело, но оно все равно продолжало биться, и рассудок был ясен. Именно тогда она решила, что должна вернуться, пройти прежними тропами, падая, обжигаясь крапивой и продираясь сквозь заросли.

Когда Мария уже поднялась и начала умываться, она вновь ощутила Его улыбку. Он подбадривал ее!

– Я всего лишь человек, – громко произнесла она, а затем, упав на колени, воззвала к Нему: – Я наконец-то поняла, что Твоя любовь ко мне ничем не отличалась от любви к остальному миру. Меня сбивала с толку постоянная болтовня Твоих учеников о том, кого Ты любишь более остальных. Ты любил. Возможно, даже был благодарен за то, что я открыла Тебе плотскую любовь и тем помогла познать людскую долю. Твоя мать пыталась рассказать Тебе о неизбежной жестокости жизни, но Ты не слушал. А меня слушал. Телом. Боже, как же было Тебе одиноко! И хотя я так старалась превратить Тебя в обычного человека, темную сторону мира Ты постиг, лишь взойдя на Голгофу. Ты часто удивлялся: как можно заметить соринку в глазу соседа и не чувствовать, что в собственном глазу застряло бревно? Возможно, я говорила Тебе о том, как велик страх… но мне было всего двадцать. И я была блудницей.

Глава 2

Впереди было много хлопот. Днем придет Леонидас, голодный, уставший и грязный. Мария развела огонь под большим чугуном и пошла за водой к колодцу. По привычке она бросила благодарный взгляд на юг – на скалы, где били щедрые ключи Дафны, дарившие городу изобилие чистой и свежей воды. Вечером Мария ждала золовку с расчетной книгой, в которую они, устроившись за широким столом, будут вносить все новые расходы и прибыль.

– Хвала Господу, торговля удалась, – заметит Мария, и слова прозвучат буднично, ни к кому конкретно не обращенные.

Ей нравилась золовка, хотя приходилось избегать ее пронзительного бесцеремонного взгляда. Марии Магдалине было что скрывать.

На рынок следовало сходить еще вчера, так что теперь приходилось торопиться. На площади она удачно купила хороший кусок мяса ягненка, немного копченой рыбы и целую корзину овощей и фруктов. Обратный путь проходил мимо синагоги. Мария чуть было не отдалась порыву зайти к равви Амахе и поведать ему свою историю, но вскоре эта мысль покинула ее. К тому же она не забыла о словах соседки, будто бы Симон Петр и его спутники остановились у раввина. Мария поправила на лбу платок и ускорила шаг.

Она успела и прибрать в доме, и расставить повсюду вазы с садовыми цветами. У нее даже осталось время, чтобы расчесать свои длинные волосы и уложить косу на затылке. Мария гордилась этой золотой короной. Глядя в зеркало, она заметила, что под широко распахнутыми глазами пролегли темные тени, и встревожилась.

К приходу Леонидаса дом благоухал ароматами цветов, в воздухе витали запахи пряностей и жареной баранины. Он глубоко вдохнул, громко рассмеялся от удовольствия, привычно взял Марию за руки и сказал:

– Каждый вечер в пути я вспоминаю, как ты красива. Но у меня небогатая фантазия, и ты всегда превосходишь моя ожидания.

– Глупости. Я старею.

– Ты не можешь состариться.

– Любовь застилает твой взор, – ответила Мария и улыбнулась. В следующий миг взгляд мужа упал на темные круги у нее под глазами.

– Мария, с тобой что-то произошло?

– Вечером, – кивнула она, – сегодня вечером нам предстоит долгий разговор. А сейчас вымойся и поешь. Ливия придет.

Он застонал.

Когда Леонидас умылся, взгляд женщины остановился на том, чего она совсем не хотела бы замечать муж постарел, его гибкое тело постепенно теряло упругость, в темных волосах сквозили седые пряди.

Они поели нежного мяса, запивая тягучим красным вином.

– Ты еще успеешь немного вздремнуть перед ее приходом.

Он благодарно кивнул и исчез в спальне. В следующий миг оттуда уже доносился храп.

Мария стояла за разделочным столом, когда пришла Ливия. Золовка привычно поинтересовалась: почему Мария не купит рабыню? Слова чуть было не слетели с языка Марии, но она промолчала. Ливии не понять. «Служите друг другу»… Избегая ответа, Мария предложила родственнице вина.

– Спасибо, лучше налей твоего травяного настоя. Не хочу, чтобы меня развезло.

Они уселись в саду, каждая со своим кубком.

«Она не стареет, – думала Ливия. – Так же свежа, как в день своего появления здесь. Так же светла. Ее ясные синие глаза, сияющие светом разума, – подарок богов. Однако она редко пользуется этими дарами, у нее есть и внутренняя сила». Вообще-то, Мария была не то чтобы красива: длинный нос и узкие губы на худом лице, которые каждый миг так и кричали о ее беспомощности и ранимости, но при этом – такой сильный, пронзительный взгляд.

Над садом стаей пролетели аисты на своих черных крыльях – их путь лежал на далекий север, к холодным морям германцев.

– Такие вольные, – Ливия проводила птиц взглядом. Она пытливо посмотрела на Марию. – Ты выглядишь устало.

– Бессонница.

– Одиноко, наверное?

– Да, – с облегчением согласилась Мария, которой не пришлось лгать.

А Ливия думала: «Она с готовностью отвечает на все вопросы и при этом как-то ухитряется спрятать правду за своими безыскусными словами. И не лжет – слишком умна. Все-таки она скрывает что-то серьезное».

Над крышей прошумела стая фламинго, и край неба окрасился в розовый цвет. Настала очередь Марии что-то сказать:

– Это птицы с реки.

Ливия продолжала размышлять о своей невестке. Может быть, эти тайны дают ей силу? Может быть, все были бы сильнее, будь у них хотя бы часть внутреннего мира, куда никому нет доступа? Женщина вздохнула – сама-то она была словно открытая книга.

Теперь ей казалось, что завеса тьмы вокруг Марии плотнее обычного. Ливия давно знала, что у невестки плохая память. Леонидас рассказывал что-то об отце, распятом мятежнике, матери и братьях, жертвах жестокой расправы. «Иудеи. Упрямцы, – думала Ливия, – которые дерзко заявляют, что Бог един и что Он принадлежит им. Фанатики». Но Мария не похожа на иудейку – светлые волосы, белая кожа. И эти глаза, словно весенняя горечавка с горного склона. Мария пару раз посещала синагогу, и если она религиозна то весьма умеренно.

– В городе появился пророк, иудей. Он склоняет народ к новой вере, – сообщила Ливия. – Слышала о нем?

Мария избежала необходимости отвечать, так как на пороге появился Леонидас. И он, и Ливия обратили внимание, как побледнела женщина, а затем пошатнулась, поднимаясь.

– Простите меня. Голова разболелась.

– Что ты, милая, ступай. Отдохни.

Леонидас проводил жену до кровати. Он выглядел озабоченно.

– Кто? – шепнул он.

– Симон Петр.

– Вечером поговорим.

Но вечером разговора не получилось. Леонидас с Ливией решили пойти на площадь послушать нового пророка.

– Мне нужно увидеть его.

– Постарайся не попадаться на глаза ему или его спутникам.

– А ты разве не пойдешь?

– Нет… Еще раз я не выдержу.

– Ты была там?

– Да. Вчера.

Ливия отправилась домой переодеться. Как и Мария, она выбрала черные одежды и покрыла голову широким платком. Когда она вернулась, оказалось, что Мария все еще плохо себя чувствует.

– Впрочем, ее и не интересует этот чудак-пророк, – прибавил Леонидас, и у Ливии мелькнула мысль, что брат не так умен, как Мария. Лжет без необходимости.

Леонидас вернулся домой за полночь. Мария спала, а сам он не мог успокоиться. Все невероятное, что ему довелось услышать, вертелось у него в голове. Фантастические образы сплетались в неправдоподобную легенду.

На рассвете он вошел в спальню:

– Нам надо поговорить.

Ей было не так тяжело, как прошлым вечером, но биение сердца отдавалось в груди так гулко, словно там пустота. В глазах Леонидаса отражались возмущение и гнев.

– Симон Петр превратился в искусного лжеца! – воскликнул он. – Ученики состряпали целую легенду из мистического бреда разных религий.

– О чем?

– Я расскажу тебе. Иисус, оказывается, был произведен на свет непорочной девой, которая в свою очередь была послана Богом.

Он рассмеялся.

– Иудейский бог, очевидно, как и греческий Зевс, свихнулся на почве земных дев. Сам Иисус родился в Вифлеемской конюшне. Видишь ли, в каком-то древнем пророчестве говорилось, что именно там должен появиться на свет Мессия. А еще, оказывается, Он – прямой потомок царя Давида, умершего многие века назад.

Леонидас задумчиво помолчал, прежде чем снова заговорить:

– Некоторые из этих бредней позаимствованы из иудейских Писаний, прочие – суеверия других учений. Цель этого мифа – убедить людей, что Иисус был Богом, милосердно решившим родиться среди людей.

Мария, как ни странно, вовсе не была удивлена. Муж поглядел на нее и с вызовом спросил:

– Он когда-нибудь называл себя Мессией?

– Нет, нет. Он говорил, что Он – Сын Человеческий. Я знала Его мать, добрую земную женщину. Она была многодетной вдовой плотника из Назарета, и жилось ей совсем не просто.

Леонидас издал стон негодования и продолжил:

– Через три дня после распятия Иисус восстал из мертвых. Как Озирис, супруг Изиды. Она тоже, как тебе известно, произвела на свет божьего сына.

Однако Озирис не интересовал Марию.

– Ученикам было такое видение?

– Нет. Иисус обрел плоть, и они могли потрогать шрамы и следы от гвоздей на Его теле. Через сорок дней Он вознесся на небо и вскоре вернется обратно, чтобы судить всех нас.

– Иисус никогда не судил, – прошептала Мария. – Никого не судил, ни мытарей, ни падших женщин, ни других несчастных.

Леонидас продолжал, не обращая внимания на ее слова:

– Петр говорит, Он умер за наши грехи. Его кровью мы должны очиститься. Он принес себя в жертву, как агнец, закланный иудеями в их храме.

Мария попыталась успокоиться.

– Он говорил, что каждый из нас должен по Его примеру нести свой крест, – вспомнила она.

Они сидели в тишине, пока Мария не нарушила молчания:

– Он сам выбрал свою смерть, это так. Но люди Его не понимали. Ни тогда, ни теперь.

Мария глядела на мужа, убежденного в собственной правоте. У нее не было особого мнения на этот счет. Однако женщине не казалось странным его побуждение: для того чтобы понять Иисуса, черпать силу из всех утопий, которыми грезил мир с начала времен. Ей вспомнилась старая молитва, которую она еще девочкой слышала в синагоге в Магдале. Молитва была о Том, кто придет, чтобы разбудить мертвых, поддержать оступившихся, излечить больных, освободить узников и дать веру нищим.

– Они зовут себя христианами и всюду находят последователей. Эти россказни могут им здорово помочь, – заметил Леонидас.

Они снова замолчали. В конце концов Мария осмелилась заговорить о том, что успела обдумать ночью. Она хотела все вспомнить. Каждое слово и каждое событие того года, который она и Сын Человеческий провели в странствиях. Леонидас оживился:

– Запиши, запиши все, что сможешь вспомнить. Ты была к Нему ближе всех и знала Его лучше всех.

Мария покачала головой и подумала о том, что никто не знал Его и каждый из учеников понял Его по-своему.

– Будет трудно. Он был слишком велик.

Вечером они, как и обещали, отправились к Ливии на праздничный ужин в честь возвращения каравана. У помпезных врат Дафны Леонидас отлучился проверить, как его товары миновали заставу, а Мария тем временем вскарабкалась по крутой лестнице на городскую стену, откуда открывался вид на огромный бивуак караванщиков. По равнине раскинулось великое множество палаток и шалашей, ряды которых вдалеке сливались с горизонтом. Сотни верблюдов маячили в узких проходах между тентами, в общей сутолоке мелькали люди в экзотически ярких одеждах. На таком большом расстоянии Мария не могла расслышать их крики, к тому же она не понимала речь чужеземцев.

Она повернулась к западу, там протянулась фортификация, камень за камнем, к самому Средиземному морю и ближайшему порту – Селевкии. Трущобы там жались прямо к городской стене, и Мария будто бы воочию видела пьяных и оборванных мужиков, падших женщин, цепляющихся за жизнь и потому торгующих своей плотью, и детей-попрошаек, что роются в портовых отбросах. Смотреть на изнаночную сторону мира было невыносимо, и Мария отвернулась. Караванный путь тянулся через перевал. Тропа будет виться и виться, до самого Евфрата и дальше – к сердцу Парфии.

Леонидас вернулся довольный, хотя и проворчал что-то дежурное по поводу чересчур высоких пошлин.

Ливия жила на берегу реки, неподалеку от островка, на котором селевкиды когда-то возвели дворец. Все уже собрались за столом, когда донесся плеск воды и птичий гомон – здесь, на берегу, птицы устраивались на ночлег. Среди приглашенных были дочь Ливии и ее муж. Мария тепло приветствовала Меру. Молодая женщина была набожна и доверчива, она почитала Изиду и целые дни проводила в храме, в молитвах.

Яства, как всегда, были изысканны. У Леонидаса слипались глаза, а его сестра, напротив, была полна впечатлений от прошлого вечера. Симон Петр пришелся ей по душе. Она красочно описала свое впечатление о силе, исходящей от этого человека.

– Должно быть, тот молодой палестинский пророк был выдающимся человеком. Нечто трогательное есть в рассказах о его деяниях, нечто наивное.

Марии стало любопытно, что такого узнала о Нем Ливия. На секунду Марию одолел соблазн открыться перед ними, но красноречивый взгляд мужа охладил ее пыл.

Ливия продолжала:

– Насколько я поняла, легенды об Орфее и Иисусе похожи. И эти христиане во многом схожи с прочими братствами рабов и нищих по всей Римской империи, где их судьба всем безразлична.

– Ты забываешь о том, что количество этих рабов угрожающе велико, – вставил Никомакос зять Ливии.

– Но ведь пророк не был мятежником.

– Его распяли именно за подстрекательство к мятежу.

Ливия не останавливалась:

– А мне показалось, что он, дай бог памяти как его звали… Иисус, отказывался верить в то, что люди по своей природе злы. Наивный.

Мария хотела во весь голос закричать о том, что Ливии никогда не постичь величия Иисуса! Однако она смолчала, помня о своем умственном заключении. Собственный свет слепил Его.

Симон Петр провел в городе еще пару дней, проповедуя на одной из нарядных площадей. Ему сопутствовала удача. Первая христианская община вне стен Иерусалима была основана именно в Антиохии. Мария больше не приходила.

Глава 3

Вспомнить все было непросто. День за днем просиживала Мария над девственно чистым свитком папируса.

– Не думай о хронологии, – советовал Леонидас, – начни с чего угодно.

Мария хотела вновь воскресить в памяти ту сцену в Иерусалиме. Симон Петр прогнал ее тогда. – Ты говоришь чудные вещи. Я не верю тебе, – отрезал брат Симона, Андрей, как только Мария закончила свой рассказ. И тут же – полные презрения слова Симона о том, что Иисус не стал бы говорить с нею наедине. Но теперь Мария вспомнила еще один голос.

– Ты горяч, Симон. Ты борешься с этой женщиной, словно она враг тебе. Если Спаситель считал ее достойной, кто ты, чтоб судить ее? Он познал ее сущность и поэтому открыл ей то, что мы, возможно, не смогли бы понять.

Левий, кроткий Левий сказал так. Как она могла забыть об этом? Сердце женщины преисполнилось гордости. Мария гуляла по саду, радуясь каждому цветку. Что же Он увидел в ней? На вопрос о том, кем был Он, нет ответа. В ее силах лишь свидетельствовать перед всем миром о непостижимом. Только прежде Мария должна была понять, кто она сама. Поэтому она не последовала совету мужа и начала свою повесть с самого начала.

Глава 4

Мария появилась на свет на берегу Галилейского моря, в Магдале. Население нищей деревушки собирало скудный урожай с неплодородных земель, зато озеро давало хорошие уловы рыбы. Козы и овцы чахли на иссушенных горных пастбищах. Марии не было еще пяти лет, когда ее впервые послали пасти скот вблизи деревни. Мать предупредила девочку не заходить в лес выше по склону. Там, под раскидистыми дубами и «скипидарными»[1] деревьями, дикие собаки и гиены, жаждущие вкусить живой плоти, караулили свои жертвы. Мария была послушной девочкой, но в этот раз так получилось, что она нарушила материнский наказ и зашла в лес. В торжественной тишине у корней деревьев сверкала свежестью зелень. Девочка решила, что Бог обитает именно там.

В ее доме часто обращались к Богу. Зимою каждое утро отец благодарил Вседержителя за то, что не создал его женщиной. А голос матери говорил: «Благодарю тебя, Более, что создал меня согласно Твоей воле». На Марию отец вовсе не обращал внимания, глядел мимо или сквозь нее, как будто дочери не существует. А она боялась его: грубые черты лица, жесткий взгляд, да и весь его образ были окутаны завесой тьмы.

Весной становилось легче, не только благодаря теплой погоде и цветам. Лишь только зацветали алые анемоны на горных склонах, отец уходил из дому, где сразу воцарялись мир и покой. На вопрос Марии «Куда?» мать всегда отвечала одинаково: «В горы». Губы ее были плотно сжаты, словно не хотели выпускать слова наружу, и девочка понимала, что дальше расспрашивать не стоит.

Возможно, только Мария ощущала, как смягчается материнский нрав с уходом отца. Иногда, стоя у колодца, они подолгу глядели на заросли жимолости и дрока, среди которых розовел цветущий олеандр. Мария упрашивала мать прочесть наизусть строки из Писания: «Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей; смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние». Мать и дочь улыбались друг другу.

Хотя у них не было ни лодки, ни виноградника, семья была богата – ибо самая большая смоковница в округе росла именно перед их дверьми. Благословенное дерево жарким летом одаривало людей тенью и прохладой, щедро кормило нищих, принося по два урожая в год. В теплую погоду первые плоды созревали уже на Пасху. До прихода зимних дождей и бурь спелые фрукты осторожно, почти торжественно снимали с дерева.

Прибавление в семье случалось каждое лето. Четыре года – четверо сыновей. Роды всегда начинались не вовремя, обычно в самый разгар жатвы. Женщина не жаловалась и уже через несколько дней вновь выходила на пашню, с кричащим кульком за спиной. Соседи помогали ей по мере возможности, но лишь после того, как ребенку было сделано обрезание.

Когда Мария ухаживала за самым младшим из братьев, лежавшем в горячке после обрезания, она впервые осознала, что не только отец, но и все соседи (и даже дядя) делают вид, что ее не существует. Она поняла, каким проклятием было родиться девочкой, да еще и первенцем. А еще малышка чувствовала, что люди чураются ее и по какой-то другой причине.

Все девочки, кроме Марии, радовались, когда в поле ветер срывал платок с головы. Каждое утро, скатав циновки и тюфяки, мать принималась расчесывать волосы девочки, заплетала тугую косу, а потом накрепко обматывала маленькую головку платком, завязав его под подбородком. Узел был такой хитрый, что Мария ни за что его не распутала бы.

Девочка стыдилась своих волос. Однажды на пастбище она ухитрилась стянуть платок с головы и высвободила одну прядь. К своему ужасу, Мария обнаружила, что волосы у нее неестественно светлые – цвета спелой пшеницы. С того дня она больше не жаловалась на платок и даже помогала потуже затянуть узел и старалась прикрыть лоб так, чтобы не выбился ни один волосок.

По утрам, причесывая Марию, мать тяжело вздыхала. Однажды она сказала, что было бы неплохо, если бы платок прикрывал еще и глаза дочери.

– А что не так с моими глазами?

– Они красивые, – ответила мать и покраснела. – Голубые, как ирис на весеннем лугу.

В голосе матери Марии почудилась тоска. Она, как бы странно это ни казалось, поняла, что есть нечто, связывающее ее с матерью тайной нитью. Никто не мог бы сказать этого наверняка, однако Мария знала, она – самое любимое дитя. Мать тайком давала ей краюшки свежего хлеба, а когда девочка оставалась с мамой наедине, ей доставались еще и пенки с молока.

А теперь малышку словно утешили – у нее, оказывается, красивые глаза. В тот же вечер Мария начала украдкой разглядывать лица других детей. У некоторых глаза были так темны, что сложно было различить зрачки, но в основном – карие, чуть светлее или темнее. Только у одного мальчишки, которого Мария особо тщательно рассмотрела, глаза были серые. Да и волосы его были светлее, чем у остальных детей, но все равно не такого ужасного цвета, как у нее. Когда на них попадало солнце, они отливали серебром.

Только однажды ей встретился человек с голубыми глазами. Отряд римлян проходил через их деревню, люди жались по домам, обозленные и бледные от страха. Всадники подъехали вплотную к дому, и Мария, спрятавшись за балкой в стойле, подглядывала за ними. Неожиданно она встретилась взглядом с молодым солдатом. Его глаза были такого же небесно-голубого цвета, а из-под шлема выбивалась прядь золотых волос. Это мгновение оставило в памяти девочки глубокий след. Ненавистные чужаки оказались похожими на нее!

Некоторое время спустя Марии довелось подслушать разговор соседа, Авитара, с одним из его сыновей. Речь шла о римлянах, прошедших через деревню, и иудейских мятежниках. В горах, где последние упражнялись в воинском искусстве, множились их отряды. Мальчишка хотел пойти за ними.

– Господь хочет, чтоб его народ был свободен.

– Только безумцы идут в горы за Иудой из Галилеи, глупцы вроде Барака, оставляющего жену и детей на произвол судьбы. Воображают себе, будто в силах прогнать римлян.

– Но Богу угодно…

– Ему угодно, чтоб Его народ потерпел немного. Когда Он почувствует, что время пришло, Он даст нам знак. Знака пока еще не было. И не будет до следующей войны. Мятеж приведет к резне, погибнут женщины и дети, сгорят пашни, а героев-мятежников распнут! – повысил голос отец.

Последние слова он произнес с нескрываемым презрением. Сын шел дальше в молчании, а Мария осмелилась наконец вынырнуть из зарослей кустарника. Когда Мария прибежала домой, мать как раз разожгла светильник.

– Мама, будет война?

– Кто тебе сказал?

– А папа – мятежник? В горах он готовится к войне?

Мать никогда прежде не поднимала руки на Марию, но теперь отвесила ей звонкую пощечину.

– Мария, эта болтовня опасна. Никогда, никогда больше такого не говори. Ни единой душе!

Мария потирала щеку. Из глаз девочки бежали слезы, и мать взяла себя в руки.

– Успокойся. Но вначале пообещай мне, поклянись Священным Писанием, что больше никогда эти слова не вырвутся из твоих уст.

Девочка заплакала и, конечно, пообещала. Но во время молитвы, крепко зажмурившись, она подумала, что слова соседа о сожженных полях и убитых женщинах и детях – правда. А иначе из-за чего мама так беспокоится?

На другой день старший сын Авитара исчез. Мария видела страх в глазах людей, но все молчали, словно говорить об опасности само по себе было опасно. Тишина раскинула свой полог над деревней, в которой копились злоба и подозрительность. Соседи здоровались друг с другом, но не останавливались, даже чтобы перекинуться парой слов. Мать Марии всегда была сама по себе, но теперь жены Барака вообще избегали.

Однажды Мария встретила пастуха, угрюмого старика, редко когда раскрывавшего рот. Он погнал своих овец в обход ее отары, бросил взгляд на девочку и произнес: «Это случилось тогда, случится и теперь».

Новости передавались по деревне украдкой. Что-то рассказывали пастухи, узнав от других пастухов в горах. Но большинство вестей приплывало по воде вместе с путниками (рыбаки подбирали их на другой стороне озера), которые болтали что-то о победах и удачных засадах, но их слова были путаными, а в глазах не мелькало ни искорки надежды. Другие говорили о крупных сражениях и тысячах убитых иудеев. Старик-молчун принес весть о том, что наместник Сирии, римский генерал Варий, приближался к деревне с двумя легионами. Одна часть войска пошла в обход озера и заняла южные земли, в то время как другая захватила перевал на севере.

– Они окружили нас, – сказал старик.

Мария слушала, но ничего не понимала.

Через пару дней Марию послали на берег купить рыбы.

– Убирайся, не то наша рыба протухнет! – крикнул старый рыбак девочке. Она пришла домой, застывшая от страха, с монетой, крепко зажатой в ладошке.

– Их рыба протухла из-за меня.

Мать словно окаменела, а старший из братьев, пяти лет от роду, завопил, что Мария позорит всю семью:

– Все говорят, что ты – нечистая, ты – плод греха!

Мать словно очнулась.

– Если Мария – плод греха, значит, твоя мать – шлюха, – воскликнула она, встряхивая мальчишку. Глаза ее пылали гневом, и голос был тверд. – Ты забыл, что Господь карает тех, кто не почитает отца своего и мать?

Мария не знала значения слова «шлюха», но с того момента поняла, что все несчастья, происходившие с семьей, – ее вина. Тогда девочка и решила бежать. Она собиралась с духом, хотела дождаться безлунной ночи и под покровом темноты отправиться в новый город, построенный Геродом Агриппой во славу римского императора. Герод называл его Тиверией, а иудеи – городом греха. Иногда Мария плакала, но это случалось только в те минуты, когда она думала о матери.

Наконец настала безлунная ночь. Идти в темноте было непросто: несколько раз Мария оступалась и падала, разбивая колени, но вставала, вытирала кровь накидкой и шла дальше. К своему ужасу, вскоре она поняла, что ушла от деревни не так далеко, но идти больше не в силах и должна отдохнуть до рассвета. Мария дрожала от холода, но не это мешало ей заснуть.

Странные звуки наполнили ночной воздух. «Ангелы тьмы, – решила Мария. – Значит, правда, что войско Люцифера шумит среди гор, пока луна отдыхает». Потом раздался стук сотен копыт, а затем – звон скрещенных мечей, рев людей, разрубающих друг другу шлемы, громкие приказы и победный клич. Только тогда Мария поняла, что это – война. Она должна была спешить домой, к маме.

Мария бежала так, как никогда прежде не бегала. Небо рдело на севере, и это зарево не было рассветом. Она уже различала крайние строения Магдалы. В деревне было темно и тихо. Перед дверью своего дома Мария застыла в нерешительности, услышав злой и хриплый голос отца.

– Молчи, женщина!

– Укройся в горах. Они охотятся за тобой, а ты приведешь их прямо ко мне и детям. Уходи!

– Ты забыла, что говорится в Писании о женщине, восставшей против воли мужа?

Он кричал словно в бешенстве, кричал так громко, что не услышал стука копыт римской конницы. Этот стук услышала Мария и, не успевая обдумать своих поступков, с быстротой молнии скрылась. У дома было только три кирпичные стены, четвертой была скала, на которую словно опирался дом. У дальнего угла был небольшой зазор между скалой и стеной и лестница на крышу. Мария уже наполовину поднялась и вдруг поняла: когда взойдет солнце, на крыше ее можно будет легко обнаружить. Так она и застыла, выбирая: подниматься в гору или спрятаться на крыше. В щель в потолке было видно, как солдаты ворвались в дом, выбив дверь; смеясь, сбили отца с ног ударом в лицо, скрутили, замотав веревками с ног до головы. Он выглядел как большая рыба, которую подвесили для копчения.

– Распять, – грек говорил на ломаном арамейском.

Потом солдаты обратили внимание на женщину с детьми.

– Пусть живут.

– Нет, иудеев нужно искоренять, как сорняки Мария крепко зажмурилась, когда солдаты перерезали шеи матери и братьев. В ее голове осталась лишь одна мысль: умереть. Но она не знала как. Она все еще сидела зажмурившись, когда почувствовала запах дыма. Римляне подожгли дом. Не думая и, наверное, даже не желая того, Мария побежала вверх по склону – туда, где повстречалась когда-то со стариком-молчуном.

Глава 5

У себя дома, в Антиохии, Мария Магдалина до предела напрягала память. Где граница между истиной и вымыслом? Сколько может вместить человеческая память? Мария закрыла глаза – ничего не приходило в голову. Неожиданно, в темноте, она поняла, что должна рассказать и о времени, проведенном в заведении Эфросин. Женщину пугали только предстоящие ночи, когда давно забытое может вернуться из небытия.

По большому счету, Марии всегда удавалось это – не вспоминать. По крайней мере, пока она не встретила Его. «Только истина может дать тебе свободу», – говорил Он. Истина? Мария смотрела на папирус. Ее детство. Какая часть всего этого – истина? Не идеализирует ли она свои детские воспоминания? Как ни странно, самые тяжелые испытания оставляют по себе светлую память. Ребенку ведь немного надо: солнечные зайчики в зеленой листве, спящий на руках ягненок… Радость движения, бег вприпрыжку – и все невзгоды нипочем.

Не преувеличивает ли она свою отчужденность? Ей казалось, что нет. До сих пор ей бывает стыдно за свои золотые волосы и голубые глаза, до сих пор ее презирают. Она заново перечитала написанное, размышляя о себе, как когда-то размышляла об Иисусе. Как она была одинока. Только теперь Мария поняла, какой упрямой и сильной была девочка из Магдалы.

Мама. Она тщетно силилась вспомнить ее имя. Только мамины редкие улыбки врезались в память которая в основном ассоциировалась с печалью и усталостью. Истощенное многочисленными родами тело, скрюченное и утратившее красоту. Руки, растирающие ноющую спину, «Ее жизнь была рабством», – подумала Мария.

Естественно, будучи ребенком, она этого не понимала. Писание определяло всю их жизнь. Жребий женщины, закон жизни, воля Господа – рожать по ребенку в год. Дети умирали, исчезали, словно тени, из мира и из памяти, так же как их матери, погибавшие при родах. Матери было шестнадцать когда родилась Мария, двадцать два, когда ее убили. Мария ложилась спать уставшей. Закрывая ставни, она заметила, как черна ночь над горами. Снова безлунная ночь… Она помолилась о сне без сновидений. Молитва не была услышана. Ей приснилась Чуа. Даже во сне Мария удивилась, увидев бегущую по горной тропке жену своего дяди. Женщина обняла племянницу, и та счастливо рассмеялась.

Мария проснулась в хорошем настроении. Во сне Мария ясно видела статную, гордую женщину с красивой округлой грудью, совсем не похожей на раскатанное тесто. В конце концов, у нее было всего-то трое детей, два сына и дочь. Больше ей не пришлось рожать. О ней ходили толки среди соседей: стайки женщин собирались у колодца и возле причала и порождали сплетни с завистью и осуждением. Якобы Чуа смешивала ужасные зелья и пила их, а искусству зельеварения выучилась у самого Люцифера. Кто-то даже отчетливо видел, как женщина встречалась с Его темными ангелами. Говорили также, что она высокомерна. Но среди всех только Чуа была добра к маленькой девочке и ее матери. Мария с улыбкой вспоминала тихие беседы двух женщин, сидящих у хлебной печи.

Наутро, сев за работу, Мария решила, что в дальнейшем хорошей опорой будет и память Леонидаса.

Глава 6

Кентурион Леонидас, грек, был ранен в битве. Рана была неопасна, но он потерял много крови. Кентурион с облегчением выслушал приказ отбыть в Тиверию к лекарю. Леонидас ненавидел свое ремесло, но еще больше он ненавидел этих горячих иудеев с их бесполезной болтовней, отвратительной речью и ужасным богом. Сейчас, в рассветную пору, грек ехал так тихо, как только мог, по этой негостеприимной земле. Крики распятых все еще звучали в ушах, когда Леонидас заметил ребенка. Девочка бежала по тропе, мелькали быстрые ножки и, словно крылья, распростертые на ветру, летели за маленькой головкой длинные золотые волосы.

– Постой, ты кто?

Девочка замерла, уставившись на всадника большущими глазами. Голубыми глазами!

– Я Мария из Магдалы.

И тут же упала. Леонидас слез с лошади и поднял ребенка на руки. Она, вне всяких сомнений, потеряла сознание. Боги, что же он будет с ней делать? Девчонка говорила по-арамейски, и, несмотря на внешность, она, скорее всего, иудейка. Он еще не до конца понимал, что делает, когда положил девочку на седло. Иудейка наполовину или целиком, ему-то что за дело до нее? Уже потом Леонидас осознал, что именно глаза девочки привлекли его внимание.

Часом позже он уже стоял у ворот заведения Эфросин, красивого здания на берегу озера, в новом городе. Хозяйка открыла сама. Она не сдержала возгласа удивления:

– Леонидас! Ты ведь знаешь, мы до обеда не работаем. И я еще не успела найти нового мальчика для тебя.

– Послушай. Я хочу, чтобы ты позаботилась о ребенке. Я заплачу.

Эфросин с сомнением уставилась на кентуриона.

– Это девочка?

– Да, необычная малышка. Я буду платить тебе.

– Ты что, дезертировал?

– Нет, нет. Я ранен, меня отослали в город.

Леонидас передал девочку с рук на руки Эфросин. Малышка спала. Женщина откинула полу плаща, в который та была завернута.

– Это необычный ребенок.

Когда Мария очнулась, она услышала тихий женский голос. Он принадлежал пышной женщине. Девочка решила, что женщина либо ангел божий либо прислужница Люцифера. Эфросин встретилась взглядом с ребенком и в свою очередь подумала, что никогда прежде не видела подобных глаз.

– Я рассчитываю на тебя, – сказал Леонидас. – Я хорошо заплачу.

– Иди, лечи свои раны.

В доме все проснулись, молодые женщины столпились вокруг ребенка и шепотом переговаривались.

– Такая милая. Такая очаровательная. И такая грязная!

Марию опустили в ванну. Теплая, мягкая вода пахла весенними цветами. Девочка не боялась воды, но стыдилась своей наготы. Тем не менее она поняла, что попала на небо и здесь так поступают со всеми нечистыми. Ее обтерли мягкими полотенцами и уложили в постель. Это напугало Марию даже больше, чем купание, – она никогда прежде не спала в кровати. Ее угостили куском хлеба с зеленой растительной пастой и молоком с медом. На губах оставался еще какой-то горьковатый привкус, когда Мария уснула.

Она проспала целый день, но посреди ночи ее разбудили музыка и смех. Эфросин оставила ребенка в своих покоях и посадила Мириам у изголовья.

– Когда она проснется, кто-то должен быть рядом. А ты здесь единственная, кто говорит по-арамейски.

Мириам была благодарна за это, так как со страхом ждала очередного вечера, когда в дом явятся опьяненные победой солдаты. Но она была утомлена, все время зевала и в конце концов заснула, а проснулась от ощущения, что за ней кто-то наблюдает. Мария долго смотрела на Мириам: красивое лицо иудейки, благородный нос с горбинкой, яркие губы, длинные вьющиеся темные волосы, как раз такие, какие всегда хотела иметь Мария.

Когда Мириам стряхнула последние капли сна, Мария притворилась спящей. Девочка хотела вспомнить, кто она. И еще надо было подумать: почему такая красивая девушка грустит? И. тут Мария отчаянно разрыдалась. Она хотела закричать, но не смогла, только шепот раздавался в комнате:

– Мама. Они убили маму.

– Будет, будет тебе. – Мириам вытирала слезы малышки и говорила что-то ободряющее. – Твоя мама сейчас на небе. Ей там хорошо.

– А где я?

Мириам колебалась, но в итоге сказала все как есть:

– В доме веселья Эфросин.

– Поэтому такая красивая музыка?

– Может быть.

– Но тебе совсем не весело. Ты грустишь.

– Я тоже скучаю по своей маме.

В следующий миг Мириам сделала то, за что, по всей видимости, ее ожидал нагоняй. Она забралась в кровать и прижала малышку к себе. На рассвете, как только засеребрилась водная гладь, Эфросин обнаружила обеих спящими. Хозяйка была довольна – теперь и она сама могла отдохнуть. Позади была тяжелая ночь.

Пока солнце не достигло зенита, обитатели дома спали. Тишину время от времени нарушали резкие возгласы – женщины молились или жаловались на свою судьбу многочисленным восточным богам. Мария иногда поневоле просыпалась, но тут же закрывала глаза. Потом все как-то неожиданно проснулись, воздух наполнился смехом и криками; откуда-то доносился плеск воды. Всех позвали к трапезе. Боги, как же они были голодны!

Рабы прибрали в доме, и там не осталось и следа от ночного веселья.

Некоторые события этого дня навсегда врезались в память девочки. Во-первых, еду готовил мужчина! И есть можно было сколько душе угодно! Ее упрашивали: «Возьми еще лепешку. Ты пробовала курицу? Ты должна поесть белого мяса, из грудки. Сыр совсем свежий… Нет, наверное, для тебя он чересчур острый. Но тогда полакомись чем-то, что тебе по душе. Может, печенье с инжиром, в медовой глазури? Изюма хочешь?» За каждый съеденный кусочек Марию ожидала похвала – какая умница!

Были и другие чудеса. Женщина, сидевшая рядом с Марией, оказалась обладательницей копны золотых волос. И глаза у нее были голубые! Мария заметила, что и сама Эфросин была голубоглазой. Но самой удивительной деталью во внешности Эфросин были волосы, рыжие, сверкающие огненными искорками.

Малышка никого не оставила равнодушным. Когда все убедились, что девочка не понимает их речь, стали громко просить Эфросин оставить ребенка.

– Пусть остается, мы сошьем ей новую одежду» будем ее учить. Она такая славная!

Эфросин избегала отвечать подробно.

– Это ребенок кентуриона Леонидаса, – только и сказала хозяйка дома.

Женщины смеялись. Они не могли понять, каким образом мужеложец Леонидас смог сделать кому-то ребенка.

– Нет, мне кажется, он нашел эту девочку в горах, когда возвращался в город.

После еды все разбрелись по саду. Мария крепко держалась за руку Мириам. Одна лишь Эфросин осталась в доме, закрывшись в своей комнате. Там она пересчитывала деньги н вела учет доходам. У нее, как всегда, было много забот. Одна из девушек была избита. Эфросин осмотрела ее раны и послала мальчишку-раба за лекарем.

Когда он прибыл, Эфросин решила, что было бы неплохо заодно осмотреть и ребенка. Откровенно говоря, женщина хотела поскорее избавиться от Марии. Дом веселья – не место для ребенка, но в то же время Эфросин, как и все прочие, чувствовала привязанность к малышке. Было в ребенке что-то невыразимо притягательное, светлое и в то же время таинственное.

«Ну уж нет, это проблемы Леонидаса, – сказала себе Эфросин. – Хочет, чтоб девчонка жила здесь, – пусть приготовится к тому, что платить придется немало. Нужно будет освободить Мириам от работы, чтобы она могла позаботиться о малышке – обучить нашему языку и рассказать, как следует себя вести. Кроме всего прочего, ей нужно привить манеры. Боже, как безобразно она ест!» Эфросин потратила некоторое время, вычисляя, во что ей обойдется вынужденный отпуск Мириам.

У Марии просто дух захватило, когда она впервые увидела огромный сад, раскинувшийся возле озера. Она никогда не могла мечтать о подобном. Из зеленых зарослей доносились трели птиц, благоухали удивительные цветы. Зеленая изгородь (высокая, как стена) отгородила уголок, где можно было спрятаться, сверкающие струи фонтанов разбивались о цветную мозаику. Неподалеку от озера росло дерево, названия которого Мария не знала. Это было необъятное хвойное дерево, согнувшееся под тяжестью тайн и прожитых лет, и малышке казалось, что оно приветствует ее.

Но тугие белые, желтые и ярко-розовые бутоны роз, несомненно, были красивее всего. Большинство цветков, однако, были таинственного темно-красного цвета.

– Как называются цветы? – осмелилась спросить Мария.

Мириам колебалась с ответом – она не знала названия по-арамейски, поэтому «роза» стала первым греческим словом, которое выучила Мария.

На обратном пути им встретилась Эфросин, объяснившая Мириам, что с этих пор та должна говорить только по-гречески. Даже если Мария задавала вопрос на родном языке, Мириам следовало отвечать на греческом. Мириам начала было возражать, но Эфросин была неумолима.

– Идите внутрь. Ты должна показать Марии дом.

Они на цыпочках прокрались в «большой праздничный зал», так называла его Мириам. Для девочки он был неописуемо прекрасен – на полу пестрели разноцветные ковры, повсюду стояли широкие диваны, табуреты на раззолоченных ножках. На стенах сверкали зеркала, одновременно путавшие и завораживавшие Марию. У матери был осколок зеркала, и Мария даже заглядывала в него, но вскоре уяснила, что рассматривать собственное изображение – нехорошо. Это случилось всего однажды, в тот самый день, когда мать сказала, что у Марии глаза голубые, словно ирисы.

А здесь, куда бы девочка ни повернулась, – везде она видела свое отражение, все тело, четко и ясно, длинный нос, глуповатую улыбку и болезненно-белую кожу. Она долго всматривалась в собственные глаза и наконец заключила, что они не голубее, чем у хозяйки дома.

– Видишь теперь, ты довольно мила, – шепнула Мириам на арамейском.

Но Мария придерживалась иного мнения. Она покачала головой. Потом долго изучала лицо Мириам и ее отражение в зеркале. Было удивительно – они мало чем отличались друг от друга.

К обеду пришел какой-то старик. Он прощупал ее тело и внимательно изучил белки глаз. Марии не было страшно – ведь старик запросто говорил с ней на родном языке.

– Крепкий орешек, – так он сказал.

Часом позже появился Леонидас с забинтованной рукой. Он восторженно оглядел светловолосую девочку в новенькой одежде светло-голубого цвета. Его охватила беспричинная радость. Мария смутно помнила всадника, но не смела раскрыть рта – боялась, что наружу вырвется застрявший в горле плач.

– Мы подружимся, ты и я, – выговорил мужичина на ломаном арамейском. – Я твой новый папа.

Мария была не в силах дольше сдерживать плач, и ее глаза наполнились слезами. Эфросин сказала, что он слишком торопится, и кентурион почувствовал себя неуклюжей коровой. Вмешалась Мириам. Она рассказала о ночных кошмарах своей подопечной и о том, что Мария говорила во сне. Из этого бессвязного лепета Мириам поняла, что мать и братья малышки были убиты.

– Спроси ее об отце.

Мириам сомневалась, стоит ли это делать, но все же перевела. Все заметили, как ожесточилось выражение лица девочки.

– Они забрали его и распяли.

Хотя Мария не говорила этого, все поняли, что девочка считает смерть отца справедливой.

– Должно быть, она боялась отца, – решила Мириам.

– Поэтому подожди принимать на себя роль папаши, – заключила хозяйка дома.

Час спустя Леонидас и Эфросин сидели в кабинете и обсуждали будущее девочки. Он согласился со всеми условиями владелицы дома веселья. Кентурион обязался оплачивать уроки греческого под присмотром Мириам. После того как девочка освоит этот язык, ей предстояло получить греческое образование, для чего будет нанят учитель. Кентурион также выразил желание обучить Марию чтению и письму на латинском языке.

Он запнулся, прежде чем продолжить:

– Она не должна превратиться в шлюху.

– Тогда тебе придется забрать ее отсюда еще до первой крови.

Когда кентурион Леонидас возвращался назад, он был полон новых планов. Через несколько лет он будет свободен от военной службы и вернется домой с маленькой дочкой. Вот уж удивится родня в Антиохии!

Глава 7

Как обычно, Мария посвятила день перечитыванию своей рукописи. Она почувствовала прилив необъяснимой нежности к ребенку, который после примитивного деревенского уклада жизни попал в новый загадочный мир.

Сколько времени прошло, прежде чем она начала что-то понимать? Не так уж и много, наверное. Первым фактом была Мириам и черная бездна ее тоски. Затем, естественно, новый язык – Мария училась быстро, как все дети. А еще она все с большим удивлением слушала, и не только странные крики, пронзавшие ночь и прерывавшие ее сон. За большим кухонным столом во время обеда женщины обменивались впечатлениями о ночных гостях и событиях, жаловались, смеялись, плакали. Они презирали и поносили мужчин, поток которых не прекращаясь вливался внутрь здания. Почему? Мария не понимала. Ей не удавалось сложить вместе кусочки мозаики из всего услышанного здесь.

Она вспомнила, как однажды попыталась поговорить на эту тему с Мириам. Ответом девочке послужили рыдания, плачущая Мириам, заломив руки, выскочила из их общей спальни. Тогда-то Мария и решилась прокрасться посреди ночи в большой зал на цокольном этаже, чтобы увидеть все своими глазами. Но там ее изловила Эфросин, после чего Мария получила затрещину и была жестко водворена обратно в комнату.

На следующий день у них состоялся долгий разговор.

Мария Магдалина сидела в Антиохии, в своей комнате, и размышляла о том, что завтра ей обязательно нужно вспомнить содержание того разговора.

Глава 8

Они сидели на обитых бархатом пуфиках в кабинете Эфросин. Пару раз женщина брала Марию за руку, в остальном же, как всегда, была не слишком сентиментальна. Она начала с рассказа о том, откуда берутся дети. Как мужчина вводит свой член во влагалище женщины и заполняет его семенем.

Для Марии рассказ не стал новостью: девочка видела, как спариваются овцы и козы, к тому же она смутно припоминала, как просыпалась ночью от стонов отца, грубо вторгавшегося в лоно жены. Эфросин называла это половым актом. Женщина отметила, что этот самый акт приносит большое наслаждение. Эта новость удивила Марию.

– Для многих это единственный способ приблизиться к другому человеку, – продолжала Эфросин.

Она улыбнулась той странной улыбкой, которую часто видели на ее устах.

– Потому-то этот акт и называют любовью, – рассмеялась женщина.

Девочка изумленно уставилась на Эфросин, прежде она никогда не встречала человека, который бы мог смеяться с опущенными уголками губ.

Последовала долгая пауза, словно Эфросин требовалось время для того, чтобы сочинить нужные объяснения. Существуют ведь границы того, что следует знать семилетке о всяческих безумствах и извращениях.

– Есть женщины, которым соитие с мужчиной доставляет огромную радость. Те, что работают у меня, как раз из таких.

Мария вспомнила мать. Нравилось ли ей ЭТО? В голосе Эфросин слышались нотки сомнения.

– А Мириам? – пискнула малышка.

Эфросин глубоко вздохнула и констатировала:

– У иудеек с этим обычно проблемы.

Женщина замолчала, вспоминая всех иудеек, перебывавших в ее заведении. Отчаявшиеся, с неистребимым чувством вины и раскаяния. Вечером, когда они приводили себя в порядок, можно было услышать, как они с тоскою шепчут молитвы своему богу, единолично властвующему над их сердцами. Что она могла сказать маленькой девочке?…

– Согласно вере, в которой они были воспитаны, соитие с тем, кто не является законным супругом, – смертный грех. Потому они называют нас шлюхами, в их глазах мы – нечистые.

Мария напряглась. Рассказ Эфросин разбудил воспоминание – голос матери. «Если Мария – плод греха, значит, я – шлюха». Глядя прямо в глаза Эфросин, твердым голосом девочка произнесла:

– Я нечистая.

Эфросин попыталась скрыть изумление.

– Ты невинное дитя. Не понимаю, с чего ты взяла это.

– Они так сказали.

Установилась тишина. Слышно было, как капли первого за эту осень дождя ударялись о розовые бутоны в саду. Марии было жаль смотреть на это.

– Для чего выращивают розы?

– Они красивы, милая. Роза также символ, любви, поэтому здесь она как нельзя кстати. То, что мы делаем, можно назвать вечерями любви.

Снова мелькнула кривая усмешка, но в этот раз девочка верила Эфросин. Женщине вдруг захотелось побыть собой, и этот порыв пробуждал в ребенке доверие. Эфросин частенько подвергалась нападкам со стороны других женщин. После трудных ночей они могли кричать, что у нее нет сердца, что она использует их, что они ненавидят ее. Но все же они доверяли Эфросин.

Мария наконец нарушила тишину.

– Почему Вы не отпустите Мириам, если она здесь так несчастна?

– Ей некуда пойти. После того как один солдат взял ее силой, она втайне родила ребенка. Родители Мириам выгнали ее, а ребенка вынесли за порог.

Рассказ Эфросин был на ломаном арамейском, и Мария не была уверена, что все поняла правильно. Девочка пыталась вспомнить все сказанное, слово за словом, пока шла к потаенному гроту на берегу, где ее ждала Мириам. Дождь кончился, и яркая радуга аркой высилась над голубой гладью воды.

Иудейка зарделась от гнева, когда Мария поведала ей о вечерях любви в доме веселья.

– Она лжет. Это вместилище греха, где женщины продают свои тела, за большие деньги продают. Шлюхи, вот кто мы такие. Берегись, Мария, чтобы с тобой не произошло того же, что и со мной.

Мария тихонько сидела, глядя, как поднимается пар над римскими термами южнее по берегу. Там купались римские легионеры.

– Знай, Мария, они – слуги Сатаны, – предостерегла Мириам, проследив взгляд девочки.

Это показалось Марии нелепым. Она научилась ненавидеть греков и римлян, но помнила и голубоглазого солдата, проезжавшего мимо конюшни в Магдале, и доброго Леонидаса. Мириам, будто прочитав мысли ребенка, сказала:

– Они безбожники, как и все чужеземцы.

– Серена молится богу, я сама слышала.

– Серена – филистимлянка, – презрительно бросила Мириам и шепнула девочке на ухо: – Она поклоняется богине.

Тут даже Мария испугалась: богиня, где это видано?!

Девочка не решилась спросить у Мириам, правдой ли был рассказ Эфросин. Сама она считала, что хозяйка не лгала – ведь должно было быть какое-то объяснение тому, что юная красавица так печальна.

Отношения между ними становились все сложнее. Мириам иногда ненавидела девочку за ее успехи в греческом. Скоро малышке уже не понадобится ее помощь, а это значит, Мириам снова придется «работать», как выражалась Эфросин. Мария чувствовала: что-то не так. Но не могла понять что. Девочка гордилась своими успехами. Ей нравилось, когда ее хвалили за прилежание и сообразительность.

– Она талантлива и старательна, светлая головка, – толковали женщины за обедом.

Мария научилась у Мириам читать. Однако Мириам не слишком хорошо владела письмом, и Леонидас был недоволен.

Шло время.

Эфросин позволила Мириам находиться при девочке даже после того, как прибыл новый учитель. Он должен был преподавать Марии греческий и латынь. Эригону эта работа была совсем не по душе. Однако он был рабом, а значит, не мог противиться воле хозяина, римского трибуна, который одолжил Эригона Леонидасу.

Для Марии же игры закончились, теперь каждое утро она проводила в кабинете Эфросин в компании человека с суровым лицом и жесткими требованиями. Латынь была красива, хотя поначалу грамматика вызывала известные затруднения. Больше всего Марии нравилось, когда Эригон читал ей длинные греческие предания. Каждый день он рассказывал ей какую-нибудь историю, а домашним заданием было записать ее по памяти. И Мария писала о замечательных приключениях Персея, сразившего Горгону; об Асклепии, сыне Аполлона и красавицы Коронис, основоположнике медицины, и о полном опасностей путешествии аргонавтов, когда Ясон украл золотое руно.

Любимая легенда Марии была о Деметре и Персефоне. Мрачный властелин подземного мира выкрал Деметру. Девочка плакала, жалея несчастную мать, которая бродила по свету в поисках дочери.

Мария все еще делила комнату с Мириам, но разговоры по душам стали реже. Мириам дрожала от ужаса, когда девочка рассказывала о том, что каждую весну Деметра поднимается из подземного мира, чтобы дать полям и посевам силы зеленеть и расти.

– Это же языческие боги, Мария. Идолы, понимаешь?

На следующее утро Мария набралась мужества и спросила своего учителя:

– Деметра – идол?

Эригон засмеялся, в первый и последний раз.

– Тебе это лучше знать, ведь ты принадлежишь к избранному народу с единственным истинным Богом.

Мария ничего не поняла, но не посмела переспрашивать. Когда Эригон заметил ее недоумение, он пояснил:

– Можно сказать, и Деметра, и Персефона – символы. Символ – это обозначение чего-то, что есть в жизни каждого из нас, но непонятно нам.

Это объяснение не прибавило Марии ума, но слова отложились в памяти.

Как и все посетители дома веселья, Эригон был любопытен. Он повсюду следовал за златовласой Сереной, будто мотылек за огоньком, не упуская случая поприветствовать ее, и просто пожирал глазами. Однако никогда с нею не заговаривал, для этого он был чересчур робок. Такое внимание льстило Серене, и она частенько придумывала себе дела в кабинете во время урока, входила, извинялась и уходила, вызывающе покачивая бедрами.

Мария ревновала. Однажды даже наклонилась к учителю и доверительно сообщила:

– Она язычница.

На этот раз замечание девочки не рассмешило раба, напротив, он разозлился.

– Я тоже. И Леонидас, и Эфросин, и все люди здесь, которые были к тебе так добры. Согласно твоей вере все люди в мире – язычники: римляне, греки, даки, сирийцы, египтяне, германцы, – все, за исключением иудеев. Я не хочу тебе ничего доказывать, но знай, что я считаю вашу веру отвратительной, самонадеянной и ограниченной.

Вечером Марии никак не удавалось заснуть, в голове грохотали слова Эригона. И, что еще хуже, Марии было стыдно, что она не смогла постоять за свою веру. Она должна была рассказать о завете Бога с Авраамом и его семенем, о Священном Писании, которое управляет деяниями верующих. Завтра, нет, послезавтра появится Леонидас. Нужно спросить его.

Но все вышло не совсем так, как предполагала Мария. Эфросин очень долго сомневалась, но в конце концов решила сообщить Мириам, что той пора приступать к «работе». Это ведь в ее собственных интересах, увещевала себя Эфросин, половина заработка остается у девушки.

– У тебя ни гроша за душой, тебе понадобятся деньги, когда ты решишь начать новую жизнь.

Мириам молчала и избегала взгляда хозяйки. Через несколько часов она исчезла. К вечеру Мария не выдержала и отправилась на поиски Эфросин среди нарядных людей в большом зале. Сначала они искали девушку вдвоем, позже к ним присоединились незанятые обитательницы дома. Они обошли весь сад, вышли к озеру и отправили повара и садовника обшарить близлежащие переулки.

Женщины шли по берегу, заглядывая в каждый уголок, и звали Мириам так громко, что над водой разносилось эхо: Мириам, Мириам.

На рассвете ее тело выбросило на берег – прямо на острые скалы, севернее от дома.

Семь женщин сидели в просторной кухне и дрожали от ужаса, словно смерть Мириам стала знамением их собственных судеб.

Эфросин закрыла заведение, вечером не ждали гостей. Сама она мерила улицы широким шагом, закутанная в длинную, до пят, черную накидку. Она устала и безуспешно пыталась не думать о Мириам и о том, что могла бы сделать для бедной девушки. Найти приемных родителей? Поговорить с раввином в иудейском конце? Приставить Мириам к хозяйству? Последнее было единственно возможным, так как иудеи не приняли бы опозоренную девушку в свой дом, а раввин не стал бы беседовать с хозяйкой дома веселья.

«Можно было поручить Мириам шитье, – думалось Эфросин. – Но прелестная девушка пользовалась спросом…»

Сама не зная, как это вышло, Эфросин покинула греческую часть города и оказалась в иудейском конце. Здесь женщину окружало презрение исходившее и от детей, выкрикивавших ругательства, и от взрослых, взгляды которых были полны злобы и горели от неудовлетворенного любопытства. И хотя обычно это ее не заботило, сегодня Эфросин смутилась и повернула домой. «Больше ни одной иудейки! – зареклась женщина, но в следующий же миг вспомнила о Марии. – Ну уж нет это проблемы Леонидаса».

Уже на следующий день под большим розовым кустом в саду похоронили Мириам. Мария прочла над могилой все молитвы, слышанные в магдальской синагоге: что-то на иврите, что-то по-арамейски. Пару раз она путала языки, возможно, даже забывала смысл молитвы, но тем не менее не запиналась и говорила ровным голосом.

– Кто в силах счесть песчинки в море, и капли дождя, и дни вечности? И постичь глубину морей – или мудрости? Предадимся же в руки Господни, ибо так же велико. Его милосердие, как и Он сам.

Поодаль от собравшихся вокруг могилы стоял Эригон, против воли очарованный красотой слов и чистотой детского голоса. Последним, кто присоединился к ним, стал Леонидас, который был в одном из своих многочисленных отъездов, когда Мириам умерла.

Когда девочка окончила чтение, она обернулась и слегка поклонилась. Мария была так бледна, что Эфросин разнервничалась и попыталась утихомирить кричавших от отчаяния и рвавших на себе волосы женщин. Но девочка будто ничего не слышала. С невидящими глазами шла она деревянной походкой мимо собравшихся, пока Леонидас не окликнул ее по имени:

– Мария! Мария!

Она вдруг сорвалась с места, прыгнув прямо в объятия грека. Леонидас подхватил ее на руки и прижал головку малышки к своей шее. Она так напряглась, словно кровь застыла в ее жилах. Леонидас повторял:

– Маленькая моя, маленькая.

Потом он отнес ее в спальню, которую Мария прежде делила с Мириам, и лег на узкую кровать, крепко прижав девочку к себе. Он был не так взволнован, как Эфросин, – Леонидас ведь повидал всякое и знал, что мало кто умирает от шока.

– Ей нужно что-нибудь выпить.

– Я принесу молока с медом.

Мария плотно сжала губы, когда их коснулось сладкое питье, но Леонидас велел выпить, и она подчинилась.

– Я остаюсь на ночь, – сообщил он Эфросин.

Когда хозяйка дома оставила их, мысли ее были о необъяснимой любви, связавшей воинственного грека и иудейскую девочку. Словно это судьба… Грек сам однажды сказал, что судьба этого ребенка непостижимым образом связана с его собственной.

Леонидас спал беспокойно, с перерывами. Но он к такому привык, и это его не заботило. Когда на рассвете они проснулись, грек подмигнул малышке и сказал:

– Теперь мы с тобой поедим. Только ты и я. А потом пойдем в сад и поговорим о Мириам.

С облегчением и в то же время с испугом она шепнула Леонидасу, что хочет поговорить еще и о Боге.

Они прокрались в кухню, где Леонидас разыскал хлеб, простоквашу, сыр и соленую баранину. Мария удивленно смотрела на могучего воина, запросто управлявшегося на кухне. Они поели и отправились на берег, огромное красное солнце только-только показалось из-за холмов на востоке. Косые лучи расцветили море оттенками сирени, утренние туманы неспешно расползались от воды к горам и городу.

– Почему она решила умереть?

Жестокость вопроса подействовала, как и рассчитывал грек: слова потоком хлынули из уст Марии.

– Потому что она совершила столько грехов, что Господь никогда бы ее не простил, потому что она жила среди язычников, которые поклоняются отвратительным идолам, и еще потому, что я полюбила Деметру.

– Деметру?

Мария рассказала о том, как читала эту легенду, как была захвачена сюжетом и как испугалась, когда Мириам объяснила, что девушка, заставлявшая цветы распускаться весной на горных склонах – языческая богиня, как Изида или Венера, купавшиеся в грехе среди небесных звезд.

– Легенда о Деметре – лишь иллюстрация чуда, происходящего весной.

Мария упрямо покачала головой.

– Почему ты считаешь, что какая-то женщина заставляет мир зеленеть, когда известно, что это дело рук Господа?

– Но ведь именно женщины являются продолжательницами жизни. Если бы женщины были бесплодны и не рожали детей, род человеческий исчез бы с лица земли.

– Ты веришь во многих богов?

– Я думаю, не стоит так безоговорочно принимать на веру одно определенное мнение относительно того, что приемлемо и правильно. Но то, что загадочным образом властвует и над природой, и над нами, может обретать различные формы и выражения. Предание о Деметре описывает, как необъяснимо повторяется год за годом весна, как возрождается жизнь.

Мария напряженно думала о словах Эригона, которые так и остались непонятыми.

– Как символ?

– Точно.

– Но в Писании…

– А ты знакома с Писанием, Мария?

Девочка закрыла глаза, а когда снова открыла, они пылали гневом.

– Ты ничего не знаешь об иудейских законах, – отрезала она, вспомнив о школе в Магдале. Ее братья могли посещать школу с пяти лет, в то время как Мария не имела права даже задавать им вопросы.

– Не знаю, читал ли я законы, но вот Священное Писание – точно, – сказал Леонидас.

– Ты? Читал?

Для Марии это было столь поразительно, что она потеряла дар речи. Она долго трясла головой прежде чем спросить:

– Ты говоришь на нашем языке?

– Существует перевод на греческий.

Леонидас поведал девочке о Септуагинте – книге, над которой семьдесят мудрецов трудились целый век.

Однако Марию мало интересовали ветхие труды иудеев в далекой Александрии, она хотела знать, что Леонидас думал о Писании.

– Оно исполнено красоты и древней мудрости, больше всего мне пришлась по душе мысль о том, что человек служит Богу через свое милосердие к другим людям.

Девочка облегченно вздохнула, в то время как Леонидас продолжал:

– Как и в старинных греческих легендах, там есть предания о героях и удивительных приключениях. Я запомнил про одного человека, так громко протрубившего в рог, что рухнули стены Иерихона. У другого героя вся сила заключалась в волосах, пока вероломная женщина не остригла его. Ты узнаешь эти истории?

Мария кивнула, она хотела сказать, что это не вымысел, что все так и было, когда сила Господня входила в человека. Мария промолчала.

– Я считаю, человек не должен всецело полагаться на Бога. Каждый отвечает за свои решения. Мириам решила умереть. Это сложно понять, и это очень печально.

Мария заплакала.

Жизнь в доме веселья вернулась в свое русло, и девушки (не без помощи вина) забыли об ужасном происшествии. У Марии разболелся живот, и ей пришлось лечь. Это означало, что у девочки было время подумать, сравнить Тогда и Теперь, праведных жителей Магдалы и здешних нечестивцев. Когда Мария попыталась это сделать, живот разболелся еще больше.

Глава 9

Мария Магдалина отложила свиток. Сегодня у нее уже не было сил перечитывать написанное. Болела спина, и пальцы онемели от напряжения. Женщина почувствовала, что замерзла, медленно встала и пошла закрывать ставни. Сумерки сгущались в кронах деревьев, предвещая наступление темноты. Леонидас еще не вернулся, может быть, этой ночью он останется у возлюбленного. Что он говорил утром? Мария не могла вспомнить.

Она разожгла масляные светильники на кухне и приготовила ужин для двоих. Потом съела свою часть, умылась и скользнула в теплую постель. Вытянулась в тепле и покое и почувствовала, как утихает боль в спине.

Рано утром она все же прочитала свою работу. Марию мучил вопрос: сколько было ей лет, когда исчез Леонидас? Десять? Двенадцать? Женщина покачала головой – ничего не сохранилось в памяти. «Дети так беспечно относятся ко времени», – подумала она.

Ближе к вечеру Мария услышала быстрые шаги Леонидаса по садовой дорожке. Открылась дверь.

– Мария, Мария! Я здесь.

Она вышла навстречу и тут же заметила тень тревоги на лице Леонидаса. Разочарование? Чувство долга? Она улыбнулась шире, чем обычно, это помогло – он расслабился и выдохнул:

– Я немного устал.

Мария поцеловала его в щеку.

– Я писала о тебе. Почитаешь, пока я готовлю ужин?

– Охотно.

Они прошли в библиотеку, где Леонидас получил длинный свиток. Мария вернулась в кухню. Пока она тушила ребрышки и готовила рыбу со свежесорванными кипарисовыми почками, ее мысли были заняты любовником Леонидаса, бессердечным юношей. Он не подходил Леонидасу. Но что она могла поделать? Леонидас вернулся на кухню, когда Мария собиралась накрывать.

– Ты преувеличиваешь. Тот простой тридцатилетний вояка не мог быть так мудр.

Мария, покраснев, горячо возразила:

– Пока я писала, я научилась придавать значение детским воспоминаниям. Конечно, это не дословное воспроизведение, а детская интерпретация сказанного и случившегося.

– Сдаюсь, – засмеялся Леонидас и поднял вверх руки.

Мария тоже улыбнулась.

– Сколько мне было, когда тебе пришлось уехать?

Леонидас помрачнел.

– Это было в тот год, когда трибун Титус окончательно разорвал мой контракт. Ты уже пять лет жила у Эфросин.

– Леонидас, как мало я понимала!

– Давай попытаемся вспомнить вместе. Завтра я останусь дома и буду рассказывать, а ты записывай.

Глава 10

– Той ночью, когда я нашел тебя в горах, со мной произошло нечто странное. Я никогда этого не понимал, но иногда близок к тому, чтобы, словно фанатик, поверить, что это Господь вмешался в мою жизнь.

– С чего бы Ему это делать?

– Вечер был отвратительным, – Леонидас помолчал, улыбнулся и продолжил; – Ты думаешь, что я преувеличиваю? Но в том юноше точно было что-то божественное, свет… я даже не удивился, когда спустя многие годы нашел тебя у него в Галилее.

Он внезапно прервался и спросил:

– Почему ты так хочешь вспомнить детство?

– Я должна знать, кто я. Мне в голову пришла странная идея о том, что, если человек хочет свидетельствовать об истине, он должен быть честен сам перед собой.

– Ты, конечно, права, но метишь слишком высоко. Я не продвинулся дальше привыкания к самому себе.

Мария рассмеялась.

– Может быть, это одно и то же. Расскажи про тот вечер.

– Я взял тебя на руки, ты со страху потеряла сознание, и я завернул тебя в плащ. Потом я поскакал к Эфросин. Она была единственной знакомой женщиной в Тиверии, к которой я питал доверие. Когда я оставлял тебя там, я строил планы, безрассудные и светлые. Срок моего контракта с римлянами через несколько лет истекал, я был бы свободен и мог вернуться в Антиохию с маленькой дочкой. Вся моя родня была бы очень рада появлению ребенка.

– Ты хотел ребенка?

– Ну, это ведь восстановило бы мое доброе имя, не так ли?

Зрачки Марии сузились, и голос стал жестче. Она спросила:

– Поэтому ты платил за мое образование, личного учителя и все прочее?

Леонидас удивленно глянул на нее, такое поведение было непохоже на Марию.

– Нет. Я хотел дать тебе все, что было в моих силах. Еще с тех пор, как ты училась греческому у Мириам, стало ясно, что у тебя большие задатки. И ты была очень любознательной.

– Прости меня.

– Одно меня огорчало. Дом веселья – не лучшее место для маленькой девочки. Но у меня не было выбора, а в доме Эфросин, как это ни странно, не было предрассудков. Вначале я не думал, что могут возникнуть религиозные трудности. Только когда Мириам покончила с собой, я понял, ЧТО для иудейского ребенка значила жизнь во «вместилище греха».

Повисла долгая пауза.

– Я был обеспокоен твоим нежеланием играть, твоей серьезностью. Помнишь, я подарил тебе куклу?

Она покачала головой. Они молчали, пока Леонидас не продолжил:

– Кто-то сказал, что, если хочешь постичь вечную жизнь еще на земле, нужно наблюдать за игрой ребенка.

Глаза Марии потемнели, в голове раздался голос: «Дети… Их есть Царствие Небесное…»

Они прервались, чтобы поужинать. Леонидас беспокоился, не обидел ли Марию. Женщина улыбнулась и заверила его, что цель ее – познать себя. Потом попыталась объяснить, что в детстве ей никогда не хватало времени на игры, что далее маленькие должны были работать.

– Особенно девочки. Братья играли в войну, упражняясь в убийстве римлян, устраивая засады в горах.

– Вряд ли это было игрой, – с горечью промолвил Леонидас.

Они вернулись в библиотеку, где грек продолжил свой рассказ.

– Когда твоим образованием занялся Эригон, умер мой отец. Я получил от матери длинное письмо, на поверку продиктованное Ливией. В душещипательных выражениях они взывали ко мне, требуя возвращения домой. Я не горевал об отце, мы никогда не были особенно близки. Ты знаешь, с самого детства мне внушали, что я должен наследовать дело отца, взять на себя ответственность… Мальчишкой я грезил о героях и великих делах. Играл в приключения и подвиги. Я стал легкой добычей для римских вербовщиков, рыскавших по Антиохии в поисках новобранцев. Я подписал контракт, так как мне уже было восемнадцать и я достиг совершеннолетия. Отец так никогда и не простил меня.

Он вздохнул.

– Я не раскаивался. Я смог увидеть мир, и он оказался гораздо более жестоким и сложным, чем я мог себе представить. И более большим!

– Ты получил письмо от матери и…

– Да, это было удачей, я пошел к трибуну Титусу и показал письмо. Он сказал, что понимает и считает, что я фактически выполнил свой долг перед римской армией. Я стал сворачивать свои дела и хлопотать о твоем удочерении. Это было труднее, чем я предполагал. Адвокат говорил, что даже у найденыша могут быть родители, поэтому я выяснил, как звали твоего отца. Это имя числилось в списке иудейских мятежников, следовательно, его нельзя было использовать.

Он умолк, блуждая взглядом по саду.

– А потом эта проклятая парфянская кампания перевернула все мои планы. Из Тиверии отозвали когорту, солдаты ликовали, ибо все устали от иудеев и их коварных 8асад. Трибун подольстился ко мне: я был одним из его лучших офицеров, без меня пришлось бы туго, мои знания о караванных путях через Сирию были бесценны. Когда оказалось, что все его льстивые речи не имеют успеха, он перешел на язык власть имущих, разорвал мое прошение об отставке и проревел, что через неделю мы должны выступать. Я отправился к Эфросин. Этот момент ты, конечно, сама помнишь.

Да, Мария помнила, как никогда не унывавший Леонидас сидел на табурете и плакал, словно ребенок.

– Я не хочу рассказывать о том, как был в плену у проклятых бедуинов. В пустыне они устроили засаду и убили моих людей. Тем не менее эти годы не прошли даром. Я понял, что значит быть рабом, презираемым и терпящим насмешки и унижения. Когда господа хотели повеселиться, меня били кнутом. Я был жалок, я совсем не казался героем. Я плакал и молил о пощаде, но это доставляло им особенно большое удовольствие. К тому же я был плохим рабом, непривычным к тяжелой работе. Они оставили меня в живых, потому что кто-то признал во мне сына богатого торговца шелком из Антиохии. Переговоры о выкупе растянулись на годы, ведь тогда всеми делами заправлял мой сват. Потом он весьма своевременно скончался, и Ливия взяла все в свои руки, разорила дело, но меня выкупила.

– Благослови ее Господь.

– Да. И я стал заниматься тем, чем должен.

Он засмеялся.

– Никто не избежит своей судьбы. Я стал торговать шелком, как хотел того мой отец. Что касается тебя…

Слова повисли в воздухе.

– Я впервые понял, что ты выросла, когда собирался рассказать Ливии о своей дочери из Галилеи. Мне пришлось немного изменить легенду и представить тебя в качестве моей юной возлюбленной. Кстати, это было правдой.

– Но не в том качестве, как думала Ливия.

– Да уж. Ей хотелось иметь племянников, потомков, чтобы пополнить нашу родню.

– Это наша общая вина, – сказала Мария, но Леонидас протестующее замычал.

«Мы запутались во лжи», – подумала она.

– Остальное тебе известно, – слабым голосом сообщил Леонидас. – Я отправился в Рим и заключил весьма выгодный договор. Годы, проведенные в звании кентуриона, мои связи и слава героя принесли пользу: в числе прочего поползли слухи о том, что я якобы сумел сбежать от парфян, хотя я их даже не видел. Да, во имя всех богов! Вскоре после поездки в Рим я вернулся в Палестину. Эфросин собиралась закрыть заведение и ехать в Коринф. Она рассказала мне невероятную историю об Иисусе из Назарета.

Следующий день Мария провела за работой, сидя в одиночестве в библиотеке. Она переписывала свои наброски начисто и чувствовала, что упущено нечто важное. Она перечитывала рукопись и напрягала память. В итоге остановилась на той забытой кукле и нашла непонятые тогда слова. Дети… их есть Царствие Небесное. Им свойственны внезапные всплески радости. Полевые цветы, цветы, возносящие хвалу Господу. Растут, не тревожась о завтрашнем дне. Он что-то еще говорил в день их первой встречи, той весной, когда ласточки потянулись на север, что-то о том, как птица доверяется ветру.

Он никогда не говорил, что природа красива. «Господь творит сейчас, – думала Мария, – в этот самый момент».

Этой ночью ей снился Квинтус, юный римлянин, который, по меньшей мере, научил ее играть.

Глава 11

Пришло письмо от Леонидаса, жизнерадостная и глупая писанина, призванная уверить в том, что кентурион скоро снова будет в Тиверии. Едва начав читать, Мария поняла, что все это ложь. Он обманывал себя и пытался обмануть ее. Потом наступила тишина.

Эфросин отправилась к новому трибуну, который принял ее с издевательской доброжелательностью, поблагодарив за порядок и тонкость, с какой она вела дела. Это было исключительно важно для морали воинов, считал трибун. Это был старый, опустошенный и уставший человек. Эфросин рассказала о девочке, за которой присматривала по просьбе кентуриона Леонидаса, желая выяснить, куда он пропал.

Трибун встревожился и вызвал писца, принимавшего донесения о парфянской кампании.

– Гиблое дело, – обронил тот.

У Эфросин было чувство, что трибун вовсе не нуждался в отчетах. Он все знал, но хотел потянуть время. Потом он сообщил, что весь авангард под командованием Леонидаса попал в засаду и был уничтожен. Римляне опознали убитых, но кентуриона среди них не оказалось. Оставалось предположить, что его взяли в плен, но…

– Но?

– Парфяне не берут пленных.

Эфросин долго бродила по новым кварталам, где не так-то просто было обходить строительные леса и груды кирпича. Ей было грустно и тяжело от мысли, что придется все рассказать Марии. А что оставалось делать? Она остановилась, наблюдая за тем, как четверо рабочих устанавливают красивые резные ворота в одном из новых особняков. Когда тяжелая дверь встала на положенное место, женщина приняла решение. Она воспитает Марию как дочь, и она станет гречанкой. А Эфросин прекратит свою деятельность. Потом вернется в Коринф вместе с дочерью и с целым состоянием в добрых римских монетах. Теперь следовало поговорить с девочкой. Не лгать. Но все-таки пожалеть ее…

Все оказалось проще, чем предполагала Эфросин. Они встретились взглядами. В глазах Марии читались уверенность и отчаяние.

– Он мертв?

– Неизвестно. Его тело не найдено среди павших.

– Плен?

– Трибун сказал, парфяне не берут пленных.

Мария застыла. Глаза ее были сухими. С тех пор до нее невозможно было достучаться с помощью сочувствия. Все слова отскакивали от стены которую девочка воздвигла между собой и миром.

– Если бы она хоть поплакать могла… – раз за разом повторяли девушки в доме, – если бы только…

Эфросин считала, что Марию нужно чем-то занять у чтобы она окончательно не погрузилась в себя, и подключила ее к шитью. Однако та оказалась чересчур нетерпелива для работы с иглой, и починка одежды или набивка плащей совсем не спорились у Марии. Даже вышивка не радовала девочку, несмотря на яркость ниток и красоту цветов.

В один прекрасный день Мария не встала с постели.

– Живот болит, – прошептала девочка.

Эфросин оставила ее полежать, но через пару часов вернулась. Ничего не спрашивая, села у изголовья, приговаривая:

– Девочка моя…

Такое проявление чувств у Эфросин было столь необычным, что стена подалась. Мария почти закричала:

– Почему все покидают меня?

– Не все, – зло ответила Эфросин. – Я здесь. И стараюсь, как могу.

Она ушла.

Мария долго и серьезно размышляла. У Эфросин не было причин давать ей кров и пищу, заботиться и волноваться о ней. Деньги от Леонидаса больше не поступали, сама Мария не приносила в доме никакой пользы. Почему ее не выгнали на улицу, к нищим? Ей стало стыдно.

А потом Марию вдруг осенило: Эфросин рассчитывала на нее. Как на шлюху. Они называли ее милой. «Господи, помоги мне!» – девочка вспомнила Мириам и теперь поняла ее. Она выскочила из спальни и, на ходу натягивая через голову тунику, сбежала вниз по лестнице, попав прямо в кабинет Эфросин. Та сидела, как обычно, за работой.

– Я не собираюсь становиться шлюхой, поняла?! – завопила Мария.

– Это и в мои планы не входит, – ответила Эфросин. Голос был бесстрастным, но внезапно она словно поперхнулась. К своему немалому удивлению, Мария обнаружила, что Эфросин плачет. Это было так ужасно и невероятно, что стена вокруг девочки рухнула, ее захлестнуло горе, к горлу подкатил комок, и из глаз брызнули слезы.

Но Эфросин с горечью продолжала:

– Ты неблагодарное существо. Иди к себе и стыдись. Подумай о преданности Леонидаса. И моей. Потому что сама ты, очевидно, не представляешь, что такое любовь.

На следующий день Эфросин заявила, что Марии было бы полезно начать помогать на кухне. Уметь готовить – искусство, которое пригодится любой женщине. На кухне дела у Марии пошли лучше. Частично потому, что с самого своего появления в доме она привязалась к повару. У него было звучное имя Октавиан, но сам он был жизнерадостным галлом, любившим еду, Эфросин и жизнь в доме веселья.

Октавиан звал Марию своей помощницей учил ее готовить жаркое, потрошить рыбу и поджаривать до золотистой корочки, превращать овощной отвар в бульон, а мясной сок – в соус. Повар открывал тысячи секретов пряностей и приправ. Он хвалил и ободрял девочку, но иногда качал головой, приговаривая:

– У тебя нет самого главного. Радости.

Вечерами она сильно уставала – телом от тяжелой работы, мыслями от всего нового, что узнала. Но прежде чем уснуть, она думала над словами Октавиана, о том, что у нее нет радости. У нее не было еще и любви, считала Эфросин. Вот чего у нее было в достатке, так это стыда. Боже, как ей было стыдно!

Через несколько дней Эфросин позвала Марию к себе. Девочка пришла в чем была – в грубой тунике, перемазанная в крови и перепачканная мясным соком. Встала в дверях и задумалась. Она должна была выдавить это из себя.

– Ты можешь простить меня?

– Я сама должна просить прощения, – ответила Эфросин и покраснела. – Я была жестока и несправедлива.

– Нет, – спокойно возразила девочка. – Думаю, ты была полностью права.

Эфросин смотрела на Марию. Девочка сильно вытянулась, но была болезненно худощава. Ее лицо могло бы быть лицом статуи, слишком долго простоявшей на жестоком ветру и под хлестким дождем.

– Мария, послушай. Мы поговорим в следующий раз. А сейчас у меня есть к тебе дело. Садись.

Мария отряхнула тунику и присела на кончик табурета. Эфросин продолжала:

– Когда трибун сообщил мне о том, что Леонидас… пропал, я приняла решение. Я подумала, что могу воспитать тебя как дочь. Через несколько лет я продам этот дом, и мы с тобой уедем в Коринф.

Мария прищурилась, силясь понять сказанное женщиной.

– Твоя дочь, – вымолвила она наконец. – Ты хочешь удочерить меня?

– Да.

– Ты хочешь, чтобы я стала твоей дочерью?

– Да.

У Марии задрожали ноги, она поднялась и прошептала:

– Почему?

– Потому что я тебя люблю, конечно, – коротко ответила Эфросин хриплым голосом.

– Мне так больно.

Мария прижала обе руки к животу, и Эфросин отправила ее в постель. Она решила позвать лекаря, чтобы тот обследовал и, если нужно, вылечил девочку. Мария лежала очень смирно, пока лекарь ощупывал ее живот.

– Не думаю, что она больна. Пока еще нет. Но девочка истощена и обезвожена, – сообщил он диагноз.

Эфросин посчитала это своей оплошностью и разозлилась. Злоба искала выход, и тогда она позвала повара.

– Как ребенок, который помогает тебе на кухне, мог дойти до такого? Она вот-вот умрет от недоедания!

Октавиан бросил взгляд на кровать.

– У нее нет радости. Нет вкуса к еде.

– Тогда будь добр, сделай так, чтобы он появился! – в ярости вскричала Эфросин, прекрасно понимая, что несправедлива. Лекарь утихомирил ее и обратился к повару:

– Теперь ты отвечаешь за то, чтобы девочка поправилась до нормального состояния. Ты ведь мастер. Готовь лакомства и сиди рядом с ней, пока она хоть немного не съест. Я рассчитываю на тебя.

Марию принудили выпить полную чашку молока с медом. Когда она ощутила горько-сладкий вкус, то поняла, что вскоре крепко уснет. Эфросин немного посидела возле постели. Когда она собралась уходить, Мария вдруг сказала:

– Понимаешь, у меня не было никого, на кого я хотела бы быть похожа.

Глава 12

Мария Магдалина решила поработать в саду. Она поднялась по узкой тропинке, вьющейся между террасками, к грядкам и удовлетворенно отметила, что пряные травы уже распустили листочки, как и положено им ранней весной. Сад располагался высоко, настолько высоко, что в такой ясный день, как теперь, вид на город открывался до самой стены, и можно было даже различить море на западе.

Она стояла с тяпкой и ножом в руках и глядела на воду, блестящую синюю полосу от края до края горизонта. Здесь и там виднелись паруса – как символ присутствия человека в вечности.

Мария помнила, как впервые увидела море. Это было после того, как Леонидас нашел ее в Галилее, где она бродила, несчастная, сбитая с толку, одержимая желанием встретить Его: здесь, рядом с синим морем, Его дух должен еще хоть раз явиться ей. Она выглядела словно нищая старуха, да она и была ею: попрошайничала, просилась куда-то на ночлег и даже согласилась пару раз переночевать в коровнике. Но обычно Мария спала под открытым небом.

Лето было жарким. Никто ее не узнавал. По древней традиции она посыпала голову пеплом который перемешивался с потом, и грязные струйки сбегали по ее лицу. Мария не мылась и привыкла к запаху, исходившему от ее тела. Кровь во время месячных стекала по ногам. Кожа высохла и растрескалась, обожженная солнцем и израненная.

За день до того, как Леонидас ее обнаружил, Мария уснула на берегу озера под перевернутой лодкой. Ей снился сон. Она бродила по полям, неизвестно где, и у всех встречных спрашивала дорогу к морю. Большинство людей качали головами, но некоторые указывали определенное направление, в котором она следовала, но моря так и не находила. И вдруг Мария увидела водоем, который показался ей бескрайним. Путь туда был долгим и утомительным, но надежда и тоска тянули вперед. Когда Мария наконец оказалась на берегу, то совсем отчаялась: водоем этот оказался всего лишь рекой-. И все-таки, подумала Мария, река, должно быть, тоже ищет путь к морю. Но проследовать по всем извивам русла Мария была не в состоянии. Она так и осталась стоять среди деревьев на берегу, это место было ей знакомо, но там больше никто не жил. Во сне Мария горько плакала.

Удивительно, как только Леонидас смог узнать ее. Его крик достиг ее слуха утром, когда она выбиралась из-под лодки… Мария не могла ни ответить, ни поднять руку в знак приветствия. «Мне казалось, я умерла, и я была совершенно безумна», – вспоминала Мария.

Леонидас отвез ее в дом, который снимал, и опустил в теплую ванну. Он мыл ее волосы в нескольких водах и снимал с тела корочки спекшейся крови. Мария чувствовала себя младенцем, но ее голубые глаза серьезно и вопрошающе взирали на мужчину. Когда он, наконец, растер ее большим полотенцем и стал смазывать открытые ранки, Мария решилась спросить:

– Леонидас, ты считаешь, у меня плохо с головой?

– Ну, ты всегда была немного ненормальной. Но скоро ты поправишься, – в его голосе звучал страх.

Он заставил ее поесть. Прежде чем Мария уснула, он успел сказать:

– Когда тебе станет лучше, мы поедем к морю.

Они ехали в повозке. Римлянам, проверявшим весь транспорт, Леонидас сообщил, что его жена больна и они едут к морю, где она сможет отдохнуть. Солдаты сочувственно оглядели обожженное лицо Марии, ее худое тело, взглянули на документы Леонидаса и вежливо пропустили их. Мария плохо понимала, что происходит вокруг. Она вернулась в себя, когда; впервые увидела бескрайнее море, которое дышит мощью и ярче неба, но гораздо ближе его. Она пыталась что-то объяснить:

– Когда ты уехал последний раз…

– Я знаю, – ответил грек, – я узнал об этом как только вернулся. Проклятый Пилат позволил распять Иисуса. Я знал, что ему угрожают, и не должен был его оставлять.

Леонидас сам был в отчаянии.

– Ты не смог бы ничего изменить. Это было Его решение.

– Это непостижимо.

– Да, едва ли кто-то когда-то поймет.

У них было семь дней, чтобы говорить о случившемся, однако лучшее, что она запомнила из того времени на берегу за стенами Кесарии, – волны, бегущие и днем, и ночью, большие волны, омывающие ее душу.

Мария отогнала воспоминания, все это было так давно. Она решительно опустилась на колени среди своих посадок и стала полоть грядки. Женщину беспокоило, что почва была суше, чем обычно в это время года. Скоро придется поливать растения, и она тяжко вздохнула при мысли о том, что придется носить воду на верхние террасы.

Когда Мария решила отдохнуть и выпить воды из кувшина, над морем уже повисла дымка – его голубой цвет померк. Теперь можно было любоваться лишь домом, красивым домиком, который Леонидас велел построить на склоне горы. Мария задумалась: как же вышло, что они с Леонидасом поселились здесь? Одно было ясно: никто из них не хотел жить за стенами шумного города. Но почему именно здесь, на окраине иудейского квартала? Божий промысел, решила Мария, но тут же улыбнулась. Может быть, Леонидас хотел, чтобы она жила рядом с единоверцами? Эта мысль заставила ее рассмеяться. На самом деле, так было даже лучше.

Прошло некоторое время, прежде чем она решилась посетить синагогу, прокралась в женскую половину и услышала речь равви Амахи. Она поражалась, слушая знакомые слова: о Боге, служить которому можно, лишь будучи милосердным. Равви Амаха рассказывал старую историю об одном греке, который хотел постичь учение Торы. Раввин, у которого тот спрашивал совета, ответил, что вся иудейская мудрость заключается в одной фразе: «Возлюби ближнего своего как самого себя».

Амаха цитировал пророков. Одному из них, Осии, Господь говорил: «Я жду не жертвоприношений, но любви». Равви не без гордости отметил, что иудаизм – первая религия, проповедовавшая любовь к ближним. Еще он рассказывал об Амосе, пророке, с которым Яхве говорил от имени всех угнетенных. Люди могут закрывать глаза на несправедливость и жестокость по отношению к бедным, но Господь не может.

Равви процитировал Писание: «Не делай людям того, чего не хочешь по отношению к себе».

В памяти Марии зазвучал молодой голос:

– Все, что ты хочешь получить от людей, отдай им сам.

Она пребывала где-то далеко, в удивительном сиянии над холмами, что высятся у самого моря, когда служба наконец завершилась молитвой милостивому и справедливому Богу, непостижимому для смертных. Когда женщины стали собираться, взгляд Марии обратился на раввина, сидевшего на полу. И такой силы был исполнен этот взгляд, что мужчина поднял голову, посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

Когда она в числе последних покидала синагогу, раввин стоял в воротах:

– Я знал, что жена Леонидаса – иудейка. Я долго ждал тебя.

– Я еще приду.

В Шаббат Мария опять была в синагоге.

– Умер человек. На него надели саван и положили в гроб. Многие плакали и горевали на похоронах. На деле покойный лишь впал в летаргию. Он очнулся от громкого плача и стал стучать в крышку гроба. Собравшиеся испуганно озирались по сторонам, затем нашелся смельчак, который отважился открыть гроб. Покойный сел и заявил, что не мертв, на что смельчак твердо ответил: «И священник, и лекарь считают, что ты умер. Так что ложись обратно». Гроб вновь закрыли и опустили в могилу.

Просторный зал наполнился бормотанием, слышались удивленные смешки.

Хохот Марии заставил всех обернуться, шеи тянулись к женской половине. Сама она испуганно прихлопнула рот рукой, но тут же заметила, как улыбается и благодарно смотрит на нее раввин.

Уже на следующий день равви Амаха стоял у них под дверью. Ему открыл Леонидас. Оказалось, жена уже поведала греку о посещении синагоги.

– Должно быть, ты не робкого десятка.

– Антиохия большой город, большинство иудеев из поколения в поколение перенимали греческое мировоззрение. Здесь уживаются различные точки зрения – иудеи, гностики и христиане. Поэтому в синагогу приходят не только единоверцы, а даже просто любопытствующие.

– Что же правоверные?

– Конечно, они разочарованы. Всегда найдутся люди, настолько трусливые, что вынуждены следовать правилам.

Леонидас расхохотался, и это стало началом теплой дружбы.

Мария встала с грядки, отряхнулась, про себя удивляясь тому, сколько всего вспомнила сегодня. Все это будет легко записать. Она словно открыла некий шлюз.

В следующий миг ветер донес до ее слуха сухой шелест кустов. Мария по опыту знала, что это предвещает дождь. Морской туман и тепло суши встретились и превратились в тяжелые тучи. Мария бегом спускалась по лестнице, но все же вымокла до нитки.

Когда вечером она собиралась ложиться, над Антиохией все еще шел дождь. Он барабанил по булыжникам в саду, просачивался сквозь кроны смоковниц.

«Благословенный дождь», – пронеслось в голове Марии.

День выдался на славу.

Завтра она вернется к тринадцатилетней девочке из Тиверии.

Глава 13

Повар со всей серьезностью отнесся к заданию откормить ребенка. Октавиан готовил ароматнейшие разноцветные лакомства и провожал взглядом каждую ложку, которую девочка отправляла в рот. Когда кусок уже не лез ей в горло, он прибегал к шантажу.

– Моя судьба в твоих руках.

Мария фыркала, и он продолжал дрожащим голосом:

– Разве ты не понимаешь, если ты не поправишься, Эфросин прикажет продать меня на невольничьем рынке! И это будет на твоей совести!

Потом следовала драматическая пауза, и, прежде чем пуститься в подробные объяснения о том, какая страшная судьба может его постигнуть, повар ухитрялся выдавить из себя слезинку. О, ему, избитому и униженному, придется готовить варварскую пищу какой-нибудь римской матроне.

– Известно ли тебе, что римляне едят змей? И пеликанов с рыбным соусом?

Повар начинал дрожать. Потом, почти плача, описывал, как ночами будет горевать в закопченном кухонном углу, искусанный собаками и избитый другими рабами. Мария каждый раз была тронута до глубины души, дожевывая и проглатывая кусок.

Но в следующий раз, услышав повесть об ужасающем будущем повара, она успела подумать, что у Эфросин все же доброе сердце. Она бы никогда не продала своего повара, человека, которого ценила и уважала.

– Ты еще больший ребенок, чем я думал, – заявил Октавиан, и его черные глаза сверкнули угольками. – У Эфросин ледяное сердце. Она никогда не любила, понимаешь? Теперь она привязалась к тебе, и только боги ведают, чем это все закончится.

Вновь долгая пауза, а затем ужасный вопрос:

– Что происходит, когда тает ледяное сердце?

Мария остолбенела. Она явственно видела осколок льда в груди, вдруг начавший таять.

– Не знаю, – прошептала она.

– Ну, этого никто не может себе представить. Я ночами не сплю, размышляя над этим.

Страшно напуганная, Мария подчистила все крошки в тарелке. Потом у нее начались колики, и пришлось бежать в туалет. Сидя там, она испытала невероятное облегчение.

После обеда Мария постучалась в кабинет Эфросин.

– У тебя ледяное сердце?

Эфросин попыталась улыбнуться, но вышла лишь кривая усмешка.

– У меня, как и у всех, сердце из плоти и крови.

– Я так и знала! – обрадовалась Мария и позволила себе неслыханное: бросилась прямо к женщине и обняла ее. Эфросин зарделась от радости и крепко прижала к себе девочку.

– Я слышала, ты теперь кушаешь как следует. Уже щечки появились, но бледность никуда не исчезла. Тебе нужен свежий воздух. Когда ты была маленькой, то любила помогать Сетонию в саду.

– Я буду, с удовольствием.

Сетонию девочка никогда не нравилась: ни ее постоянная серьезность, ни то, с какой уверенностью она обращалась с хрупкими растениями и пропалывала культурные травы и розы. Теперь она стала почти взрослой. Но садовник очень скоро обнаружил, что она не утратила связи с невыразимым. Мария знала, что у цветов есть свои привычки и они далеко не так безразличны к миру, как всем кажется. Она говорила, что любит старые деревья на берегу, для которых словно застыло время. Мария продолжала словно ребенок задавать вопросы. Взрослые этого не делают, потому что редко бывают готовы к тому, чтобы услышать ответ. Но Марии пришлось выслушать столько рассказов. Ведь у садовника была история о каждом растении.

В тот день, когда Мария стала его помощницей, он собирался обрезать плоды тутовой смоковницы. Садовник показал девочке, что внутри плода скрываются от внешнего мира цветы. «Как зародыш в матке», – пояснил он и рассказал о том, что в Египте дерево посвящалось богине любви, Хатхор, которая помогала страдающим от несчастной неразделенной любви.

Он надрезал каждый плод, чтобы выгнать из него насекомых, поселившихся в соцветиях и отложивших там яйца. Марии работа казалась бесконечной. И грязной. Однако она быстро все схватывала и скоро научилась делать ровный надрез. Несколько часов напряженной работы, чтобы освободить фрукты от оккупантов.

– Вот увидишь, через шесть дней богиня Хатхор вознаградит нас, и плоды станут такими же золотистыми и сладкими, как ее щеки.

Садовник улыбнулся, но, когда они умывались у колодца, заметил тревожную складочку над переносицей Марии.

– Ты веришь в нескольких богов? – поинтересовалась Мария, когда они решили отдохнуть в тени большого «скипидарного» дерева.

Так как садовник не совсем понял, что имела в виду помощница, он повел речь о своем детстве на овеваемом всеми ветрами островке в Ионическом море.

– В нашей деревне поклонялись великому множеству богов, – говорил он теплым, полным тоски и печали голосом. – Был Аполлон, сильный и красивый, как свет над морем. Весной на полях пели мы гимны Деметре, вознося ей хвалу за плодородие земли. Во время сбора винограда был праздник в честь Диониса, и все танцевали до упаду. Чудесный праздник, – сказал он и улыбнулся своим воспоминаниям.

– Там есть гора, откуда открывается вид на бескрайнее синее море, – продолжал вспоминать Сетоний. – Там мы поставили статую Зевса. На опушке большого леса стояла Артемида, полногрудая дева-воительница. Ее я почитал больше всех.

Он покраснел, подумав, насколько большегрудая богиня обогатила его фантазии.

– Ты спрашивала о вере. Но мне это непонятно. Все эти существа и явления есть в природе и делают наши мечты реальностью.

Он умолк, слушая дрозда, который выводил трель в кроне дерева.

– Конечно, в этой вере есть и практические стороны: каждый бог или богиня за что-то отвечает. Мореходы должны приносить жертвы морским богам, они делают это в скальном гроте в гавани, где живет Посейдон. Крестьяне пытаются умилостивить Деметру перед севом. Женщины обращаются к Афродите, когда влюблены. И все получают помощь. Греки-островитяне разумны, – добавил он. – Они обязаны быть такими, чтобы выжить.

Мария прореживала пряные травы, стоя на коленях. Она занималась этим с самого обеда, пока Сетоний не приказал:

– Вставай и бегай, пока ноги держат.

Она встала и поплелась прочь, ее догнал смех садовника.

– Беги! – повторил он. – Ты юна и красива, как Афродита, ты должна порхать над полями!

Она тоже развеселилась. Через миг она вправду почувствовала, что летит, едва касаясь ногами земли. Эфросин неслышно подкралась к Сетонию:

– Это именно то, что нужно девочке.

Позже пришел Октавиан и принес полдник в корзинке. Впервые после того, как пропал Леонидас Мария почувствовала голод – и просто проглотила еду.

Все должно было идти хорошо, и Мария всегда вспоминала бы с радостью время между тринадцатью и пятнадцатью годами. У Эфросин все шло по плану, она постепенно сворачивала деятельность, чтобы в скором времени ее вовсе прекратить и вернуться в Коринф с Марией, обоими рабами и двумя старшими жрицами любви.

Так и случилось бы, если бы Мария не влюбилась.

Глава 14

Квинтус. Все начиналось невинно, восемнадцатилетний римлянин был новым гостем в доме веселья. Он был напуган. Эфросин узнавала симптомы, она их столько повидала! Мальчишка боялся женщин и предстоящего ему приключения, которое он уже тысячу раз пережил в своих горячечных фантазиях. Робко и пристыженно шарахался он от блеска, роскоши и кувшинов с вином в большом зале, краснел, когда сталкивался с товарищами, которые вовсю потешались над ним. Его тошнило, он стал искать место, где можно освободиться от лишнего, но не успел. Его вывернуло в саду, под окнами кухни. Утерев холодный пот со лба, он взглянул в освещенное окно: там была девушка. Квинтус решил, что ничего более прекрасного он никогда прежде не видел. Богиня с длинными золотыми волосами стояла в кухне и резала лук.

Нет, она не могла быть рабыней.

Квинтус стоял столбом, и, возможно, это длилось целый час. Один раз девушка выглянула наружу, и он впервые разглядел ее удивительные глаза – голубые, голубее, чем летнее небо.

Он до дрожи замерз. Нужно было с ней познакомиться, узнать, кто она. Ему повезло: в доме был черный ход, который вел прямиком на кухню. Квинтус постарался беззвучно открыть дверь, но та завизжала, словно кот, которому наступили на хвост. Огромный детина в поварской шапочке обернулся на звук:

– Что угодно молодому господину? Кухня не место для гостей этого дома.

Квинтус хотел солгать, сказать, что ошибся дверью, но не смог.

– От господина нехорошо пахнет, – заявил повар. – Господин может пойти помыться в ванной комнате снаружи.

Удивительные голубые глаза смотрели прямо на него, и мальчишка про себя удивлялся, как взгляд таких светлых глаз может быть столь глубоким.

Она хихикнула.

Ему стало стыдно.

В ванной комнате он вымыл руки и лицо и даже пытался оттереть пятна с тоги. Безуспешно.

Он все же решился проникнуть обратно в кухню и, запинаясь, позвал:

– Я прошу прощения…

– Хорошо, – сказал повар и мотнул головой в направлении черного хода.

В саду Квинтус собрался с духом и прошептал:

– Кто она?

Повар с ухмылкой покачал головой и сказал сущую правду:

– Она дочь Эфросин. И не продается.

Вернувшись на кухню, Октавиан пожал плечами.

– Балбес.

– Он симпатичный, – отозвалась Мария.

– Симпатичный?! Облеванный пьянчуга!

Уже следующим утром Квинтус вернулся. Запертый дом был погружен в сон. Вокруг не было ни души. Квинтус прокрался вдоль внешней стены, следуя ее изгибам, и оказался возле озера. Там он перелез через ограду и скрылся в колючем кустарнике. Сад был необыкновенно большим, цветущим и ухоженным. Но сад, за исключением бодрствующих птиц, тоже спал. Квинтус мерз и, бормоча себе под нос, призывал Венеру. К его полному изумлению, она вняла мольбам, ибо на траве прямо перед ним появилась вчерашняя незнакомка.

И что ему делать?

Она остановилась на расстоянии нескольких шагов, отыскала грабли и начала работать. Он не смел вздохнуть, но сердце билось так громко, что его должно было быть слышно и за кустами. Так и вышло, потому что девушка вдруг взглянула прямо на него, удивленно, но без страха.

– Это всего лишь я, – произнес Квинтус.

– Я вижу. А что ты здесь делаешь?

– Я молил богов, чтобы ты пришла.

– Что ж, кажется, они тебе благоволят, – ответила девушка, и ее звенящий смех, как будто изумивший птиц, заставил их замолчать.

Пришел Сетоний, со своей скованной походкой, немного медлительный, как обычно по утрам.

– Так ты уже здесь, Мария, – зевая, констатировал факт садовник.

– Да. Знаешь, за что зацепились грабли?

Сетоний не был настроен на загадки, поэтому отрицательно помотал головой.

– Они зацепили римского солдата, который перебрался через стену.

Сетоний тут же проснулся, отступил немного назад и бросил долгий взгляд на Квинтуса. А потом вдруг расхохотался.

– Очень хотелось бы знать: как ты перелез через стену?!

Он внимательнее вгляделся в мальчишку и пришел к выводу, что, несмотря на обуревавшее его смятение, тот довольно неплохо выглядел. В итоге садовник заявил:

– Я сам был юн и знаю, каково ощущать в теле огонь. Мария, безусловно, красива, но мы не можем позволить похотливым котам лазать здесь, ты и сам понимаешь. Если у тебя честные намерения, иди к ее матери и попроси разрешения видеться с девушкой.

Квинтус поклонился, оправил одежду и согласился:

– Я так и сделаю.

– Замечательно. А теперь ты исчезнешь тем же путем, каким проник сюда.

Когда Квинтус вскарабкался обратно на стену, он уселся на гребне и помахал Марии рукой;

– Увидимся.

– Посмотрим, – отозвалась Мария, но Квинтус видел, что она вовсе не так неприступна, как хотела бы казаться.

Вахта Квинтуса длилась до десяти часов. Он ходил взад-вперед и в такт шагам разучивал слова которые должен был сказать Эфросин. Эту пышную женщину Квинтус испугался еще прошлым вечером. «Мое имя Квинтус Петрониус. Я сын кентуриона Галла Петрониуса из шестого сирийского легиона. Моя мать и сестры живут в Риме мы не богаты, но на жизнь хватает. Я здесь чтобы просить руки юной Марии».

Скоро речь прямо-таки отскакивала от зубов. Однако, когда пришло время говорить, у него так пересохло во рту, что он не мог вымолвить и слова. Эфросин, как обычно после обеда, сидела в кабинете и удовлетворенно подсчитывала доходы. Она дружелюбно кивнула.

– Итак, чего желает господин солдат?

Ни слова. Эфросин пришлось самой продолжить, пока пауза не стала неловкой.

– Как от повара, так и от садовника я слышала, будто бы некий солдат имеет странную склонность путешествовать черными ходами, через кухню и даже лазать по стенам.

Кончики ее губ подергивались, да и сам Квинтус вдруг ощутил весь комизм ситуации. Он всплеснул руками, попытался улыбнуться и выговорил:

– Вообще-то, у меня нет привычки так по-идиотски себя вести.

– Тогда я надеюсь, такого больше не произойдет. Что касается Марии, ты должен знать, что она девушка порядочная. Если господин солдат желает встретиться с ней и она сама этого хочет, нет препятствий к тому, чтобы ты навестил ее.

Квинтус рухнул на колени и наконец выдавил из себя отрепетированную речь. Эфросин подумала, что театральности в нем не меньше, чем в Октавиане.

Ей ничего не оставалось, кроме как засмеяться. Смех хозяйки дома показался Квинтусу пощечиной. Эфросин заметила это, собралась и сообщила:

– Я рада, что Квинтус Петрониус имеет благородные намерения. Но прежде чем говорить о браке, нужно ведь еще узнать друг друга, не так ли?

– Я как будто уже тысячу жизней знаю ее, – пробормотал Квинтус, воспитанный в духе Платона. Это, однако, не возымело должного эффекта, ибо Эфросин не верила в переселение душ.

– Все, кто влюблен, становятся немного ненормальными. Не тревожься, солдат, это пройдет.

– Никогда, – отозвался Квинтус с такой уверенностью в голосе, что женщина почти поверила ему.

Она выглядела суровой, когда проводила его в сад, где работала Мария. Девушка сидела среди цветущих крокусов, таких же золотых, как ее волосы. Она была в тонкой тунике – новой, насколько помнила Эфросин. Туника была голубой, под цвет глаз и озера, блестевшего позади.

«Неутешительный знак», – решила Эфросин, а вслух сказала:

– Мария, я здесь, чтобы представить тебе молодого человека, сгорающего от желания увидеть тебя. Но решение остается за тобой.

Квинтус снова лишился дара речи.

– Как ты, наверное, заметила, он не очень-то разговорчив и, честно говоря, не особо одарен, – заявила Эфросин.

В ту же секунду она поняла, насколько это было глупо, но была слишком обеспокоена серьезностью мальчишки и ожиданиями Марии. Она зло продолжила:

– Юный балбес по имени Квинтус Петрониус просил твоей руки.

Прежде чем продолжить, женщина громко фыркнула.

– Я позволила ему поговорить с тобой в саду, но только в присутствии Сетония.

Сетонию Эфросин наказала:

– Ты в ответе за честь моей дочери.

Потом повернулась на каблуках и вернулась к себе в кабинет, с неприятным ощущением, что уже проиграла в этой битве. Она видела это в глазах Сетония, а на свете не было человека, чьему суждению она доверяла бы больше.

Мария, которая была очень далека от негодования приемной матери, взяла Квинтуса за руку:

– Ты, наверное, не прочь полюбоваться садом.

Квинтус вырос в каменном Риме и не очень-то интересовался цветами. Тем не менее он светился ожиданием и пытался одновременно и смотреть, и слушать, когда Мария показывала клумбы и рассказывала о цветах, кустарниках и деревьях. Но он видел лишь ее и слышал лишь нежный девичий голос.

– Ты видел наш олеандр? – поинтересовалась Мария. – Это необычный сорт, и скоро на нем появятся тысячи розовых цветков.

Он смотрел на колючий кустарник и понимал, что никогда прежде не был так счастлив.

Время пролетело, и повар, несший гораздо большую ответственность за развитие событий, чем Сетоний, прервал их. Он разыскал парочку и попенял на то, что ужин давно накрыт и время визита истекло.

– До завтра, – попрощался Квинтус.

– Да, до завтра, – ответила Мария.

– Мы не так уж многое можем сделать, – поделился своими соображениями с Эфросин садовник.

– Определенно, – согласилась женщина.

Квинтус появлялся каждый день в одиннадцатом часу. Куртизанки Эфросин вились вокруг него, словно бабочки.

– Какой милый мальчик! Милый маленький мальчик!

– Они просто дразнят тебя, – примирительно сказала Мария. – Пошли, я покажу тебе мой тайный грот.

Опять началась болтовня:

– Ага, Мария… У тебя есть тайный грот…

Взрыв хохота.

Ни Мария, ни Квинтус не понимали, что так позабавило девушек.

Стены грота многие века обтачивали волны, и теперь он напоминал яйцо изнутри. Сетоний имел обыкновение сушить в гроте пряные травы, и он хранил благоухание тимьяна и розмарина. Свет был мягким, сумеречным. И было тихо, лишь глухие удары волн снаружи. Но самое главное – выход грота обращен к озеру, и никто не мог видеть влюбленных.

Они опустились на выстланное листьями ложе, рука об руку, а потом, не зная, как это произошло и чем это закончится, начали целоваться. Мария, умная и приземленная, потеряла разум. Что с ней происходило, что? Наконец она что-то прошептала ему на ухо, и к Квинтусу вернулась бдительность. Он отстранился.

– Мария, мы должны остановиться.

– Почему?

– Потому что скоро мы уже не сможем этого сделать. Давай заберемся на гору и поговорим.

На вершине скалы, над водой, где все могли их видеть, но никто ничего не слышал, он заговорил. Теперь у него нашлись тысячи слов, чтобы описать свою любовь. Он мечтал о ней многие годы, но даже не смел надеяться, что повстречается с ней. Когда тем вечером он увидел ее в кухонном окне, то чуть не лишился чувств. Он старался внушить себе, что это всего лишь видение, что такого не может быть.

– Я был так пьян.

Она понимающе улыбнулась и залюбовалась красивым очертанием его рта – на губах чувственно отражался каждый оттенок настроения.

Потом он повторил то, что говорил Эфросин: о тысяче жизней, на протяжении которых он знал Марию, о том, что они уже встречались, любили и были разлучены жестокой судьбой. Разве она не чувствовала? Она забыла об этом?

Мария была поглощена изучением его ушных раковин – она не видела ничего совершеннее. Она склонилась к нему, хотела что-то шепнуть, но вместо этого поцеловала и слегка прикусила его ухо.

– Мария, мы должны быть благоразумны.

– От моего благоразумия ничего не осталось. Примерно час назад.

– Сетоний, – оборвал ее Квинтус. – Эфросин.

Она кивнула.

Внезапно она ощутила, как внизу живота нарастает напряжение, еще больше, чем перед месячными. И только теперь она поняла, над чем хихикали девушки, что было такого забавного в болтовне про тайный грот.

В следующий миг у подножия горы возник повар и прокричал свое обычное «ужин».

– Может, ты поешь с нами? – шепнула Мария, когда они спускались вниз.

– Нет, – испуганно отозвался он, вспомнив о язвительных куртизанках. – Я вернусь завтра.

Марии посчастливилось выкроить минутку наедине с Эфросин после ужина.

– Я не в силах устоять.

– Тогда тебе лучше сдаться, – зло ответила Эфросин.

В следующий миг она пожалела о сказанном и помчалась вслед за дочерью. Но Мария словно испарилась, а дом начал наполняться ежевечерними гостями.

В тот вечер на кухне разразилась настоящая ссора. Октавиан так швырнул сковородку, что капли масла взвились огненными искрами. Разбил яйцо с такой силой, как будто хотел раскрошить камень, и крикнул Сетонию, что зарубит его своим тесаком, если тот еще хоть раз допустит, чтобы юные идиоты уединились в гроте.

– Ты за это в ответе! – кричал он.

Сетоний попытался было возразить, что от судьбы не уйдешь, на что повар гневно выкрикнул:

– А я могу это сделать! И сделаю!

И еще он добавил, что ненавидит всех чертовых греков с их треклятой верой в судьбу.

– Прыщавый солдат и глупая девчонка! Это действительно судьба!

Мария была ребенком, и, если бы его мнение имело какой-то вес, он бы запер ее. Пока не образумится.

– Она избалованна, нужно было бы задать ей хорошую трепку! – возмущался он.

Сетоний выглядел подавленным.

Никто из них не заметил, что девушка пряталась за распахнутой дверью кухни. В плохом настроении. Она даже попыталась возненавидеть актерствующего повара. Тщетно. Потом она вспомнила о Квинтусе, и в груди разлилось волнение, а где-то внизу живота сладко заныло.

В последующие дни влюбленные гуляли по пляжу, если демонстративно не сидели на вершине скалы.

Однажды Квинтус заговорил о боге, глупом властителе иудеев. Он цитировал римского философа, перефразировавшего начало Священного Писания:

– В начале сотворили иудеи Господа и сделали его по своему образу и подобию…

Квинтус хохотал, не замечая, что Марии совсем не весело. Но он согласился с девушкой в том, что фраза могла быть применима ко всем богам.

Он часто говорил о своих мечтах, о своей большой любви к ней и о светлом будущем, которое их ждет. Мария в основном молчала, погруженная в свои тайны. Он не спрашивал, равно как и не замечал признаков недовольства. Весь этот вечер он рассказывал о своей семье, о матери-иудейке, преданно поклонявшейся своему мерзкому богу.

– У нее для каждого случая найдется цитата из Писания, – насмешливо заявил Квинтус.

– А что говорит твой отец?

– Он редко бывает дома. Но он запретил ей воспитывать меня как иудея.

– А твои сестры?

– Я их не знаю. Они живут собственной жизнью» этакие смиренные книжницы.

Мария слушала, не позволяя себе отвлекаться, разглядывая его рот, или уши, или карие глаза и очаровательную челку, все время спадающую на лоб. Она видела перед собой сестер, превратившихся в тени, негласную власть матери – ту самую женскую власть, провозглашенную половиной цитат из Писания. Все ее существо противилось этому.

Вслух она сказала:

– Как ты думаешь, что скажет твоя мать, когда узнает, что твоя невеста жила в доме веселья?

Он промолчал, и это тоже был ответ.

Ей вдруг стало совсем не грустно. Она искоса взглянула на Квинтуса, гадая, понял ли он, что его хрупкие мечты только что обратились в прах. Сама она не мечтала, она просто страдала от жажды. Жажду нужно было утолить, тем более что Эфросин сама разрешила ей это.

– Приходи сюда вечером, прыгай через стену и иди к гроту. Я буду там, когда смогу выйти.

Была полная луна, когда Мария выскользнула из сада и берегом стала пробираться к гроту. Он уже ждал.

Они целовались до безумия, и Мария сдалась, позволив желанию наполнить губы и спину, бедра и грудь. Было больно, когда он ворвался внутрь нее, и она застонала одновременно от муки и от наслаждения. Милостивые боги, она не хотела бы дальше жить без этого!

Они немного поспали, а потом ей пришлось его разбудить.

– Уходи, Квинтус. И никогда больше не возвращайся.

На следующий день Мария сообщила Эфросин, что последовала ее совету. И теперь Квинтус больше не появится.

– Вот и вся цена его любви.

– Именно. Но это было чудесно, и я не намерена в дальнейшем отказывать себе в этом удовольствии.

– Мария, я не хотела этого.

– Но этого хочу я.

Девочка стала взрослой.

Ей нравились мужчины, их непреодолимая тяга к наслаждению, их крепкие, сильные тела. Она многому научилась и никогда не смущалась показать, чего именно хотела. Она была изобретательной и страстной. Одна из куртизанок научила ее делать массаж, и оказалось, что руки Марии способны заставлять мужчин плакать. Это было несложно, после соития все становятся сентиментальными.

Ее клиентов тщательно отбирала Эфросин, в первую очередь греческих и римских офицеров.

Однажды Мария принимала иудея. Он был мягче телом, а после содеянного мучился угрызениями совести. Она не смогла ему помочь, испугавшись ненависти, вспыхнувшей в его глазах. Мария поговорила об этом с Эфросин. Она много размышляла об иудейском боге, который никогда не прощал грехов, хотя сам вводил людей в искушение и заставлял попробовать. Но все же иудеи ей нравились – за высокие принципы, отношение к жизни и милосердие.

Потом она вздохнула:

– Они страдают от неистребимого чувства вины. Как будто их добрые дела и смирение ничего не значат.

Глава 15

Мария Магдалина сидела за письменным столом и читала свой рассказ о том, как по собственному желанию стала блудницей. У этой медали была вторая сторона: Мария редко задумывалась о Квинтусе и том давнем разговоре с Эфросин.

Но вчера, записывая все это, Мария старалась припомнить все, что только было возможно. И вот перед ней предстала снедаемая желанием девочка-подросток и ее глупые романтические фантазии.

Рядом с девочкой случайно оказался мальчишка.

И, как уже было сказано, этот мальчишка разжег пламя в ее крови.

Но ведь для этого нужно было топливо!

А может быть, она никогда не была невинной пятнадцатилетней девочкой?

Может быть, эротика пропитала насквозь стены дома веселья, может быть, она витала в воздухе? Или это пламя пылает во всех юных телах?

Тогда возникает вопрос: почему большинству девушек удается противостоять соблазну и сохранить свою честь? Ответ напрашивается сам: в их воспитании существовали определенные запреты А в ее? Внезапно Марии вспомнились собственные слова: «У меня не было никого, на кого я хотела бы быть похожа». Означает ли это, что у той девочки не было понятия о морали? Может, именно это имел в виду Иисус, когда назвал ее невинной?

Теперь Мария словно дала обет безбрачия и жила с человеком, которого любила как брата. Желание – куда оно исчезло? Она слабо улыбнулась, вероятно, ощутив это на короткий миг, как в тот раз, когда оказалась наедине с иудейским раввином.

Раввин был человеком честным, и, встретившись на улице, они не смели взглянуть друг на друга. У него были нежные руки – такие же притягательные, как в прошлом уши Квинтуса. Но она уже не горела. Почти с усмешкой, будто со стороны, она наблюдала, как кровь разогревает жилы, как разрастается волнение в груди, как становится щекотно где-то внизу живота.

Между ней и ее желанием пролегла целая пропасть. Как у Эфросин. Мария решила написать приемной матери письмо и уговорить Леонидаса еще раз съездить в Коринф. Они могли бы отплыть, когда спадет летняя жара.

Глава 16

Как обычно бывает в Антиохии, в послеобеденное время ветер с моря принес прохладу. День выдался жаркий, и Мария вышла полить растения в саду. Тяжкий вздох вырвался из ее груди, когда она взглянула на цветы. Ни одно растение не улыбалось Марии: горошек и резеда, гвоздика и львиный зев уже прожили отведенные им полгода и теперь шелестели на ветру, иссохшие и мертвые. Их следовало выполоть, но время еще не пришло. Семена погибших цветов, почти невидимые, заключенные в плотную кожуру, вскоре должны были пробуравить выжженную почву. Мария решила, что немного влаги не повредит, и наполнила новый кувшин.

Ирис и цикламен тоже казались высохшими, но их Мария полила обильнее, в надежде спасти клубни. Растения должны были пережить жару, даже такую, как этим летом, и вновь зацвести после зимних дождей. Единственный цветок, совсем высохший, сохранил голубой цвет. Мария вспомнила, как мать, расчесывая ее волосы, сравнивала ее глаза с ирисом.

Когда Мария отправилась к колодцу за новой порцией воды, ветер подул со стороны верхних террас и принес с собой ароматы трав, тимьяна и шалфея, душицы и розмарина. Мария глубоко с наслаждением вдохнула и подумала, до чего же удачно устроено: эфирные масла защищают пряные растения от жары и сухости.

Потом ее мысли обратились к Сетонию, научившему Марию ухаживать за садом. Эфросин освободила его, как только они оказались в новом доме в Коринфе. И он, как и мечтал долгие годы возвратился на свой остров в Ионическом море, к своим богам. А через несколько месяцев без особых объяснений вернулся к Эфросин. Марии Магдалине он рассказал, что дома все было по-прежнему, только он успел забыть, как мало там места. Они сошлись на том, что в одну реку дважды не войти. Теперь у него был новый сад в Коринфе.

Мария внезапно ощутила боль в спине и, как в свое время делала ее мать, потерла кулаком между лопаток. И потянулась. В ту же минуту на улице раздался цокот копыт, и у ворот заскрипели колеса повозки. Ливия была бледна, на ее скулах проступили красные пятна.

– Мера в храме Изиды. Пришел срок. Но что-то пошло не так, ребенок неправильно расположен, и ей никак не разродиться. Она просила привести тебя. Пойдем, пойдем скорее!

Мария успела вымыть лицо и руки и набросить на плечи только что постиранную накидку. Потом заперла дом и отдала, как обычно, ключи соседке.

– Леонидас в курсе, – сообщила Ливия, когда женщины уже сидели в повозке. Мария заметила, что золовка дрожит, и сжала ее руку. У нее не было слов утешения, она могла только кивать, пока Ливия заверяла ее, что жрицы в храме Изиды были известны своим искусством родовспоможения.

Мария прикрыла глаза и начала молиться. Всемогущему богу иудеев? Она не знала сама.

Храм оказался большим круглым строением, которое огораживало внутренний двор, тоже круглый. Перед входом в родильные покои стояла бронзовая статуя Изиды, одновременно простая, понятная и какая-то чужая, незнакомая. Она светилась всепоглощающей нежностью к ребенку, которого держала на руках.

Мера кричала от боли и страха. Две жрицы пытались ее успокоить, но их слова не достигали ее слуха. Одна из них держала руку на животе девушки, по которому будто бежали штормовые волны.

– Господь мой Иисус, помоги мне.

Мария не знала, вслух ли она произнесла свою просьбу, да это и не имело никакого значения. Важно было то, что Он ее слышал.

Она подошла к Мере, подняла обеими руками ее голову и поймала взгляд.

– Сейчас боль уйдет, Мера. Но только на минуту. В эту минуту ты будешь думать о птицах, плывущих в небе, и о доверии, которое они питают к ветрам. Даже в шторм они уверенно подчиняются ветру. Сейчас ты – птица, а та сила, которая пронизывает твое тело, – это ветер. Ты чувствуешь это, Мера, чувствуешь? Не сопротивляйся отдайся ветру.

Мера кивнула.

Одна из жриц заявила:

– Придется разрезать ее.

– Начинайте, – согласилась Мария и сфокусировала взгляд на лице девушки, изо всех сил стараясь удержать несчастную в кровати, пока жрицы делали надрез.

– Дыши, – говорила Мария. – Дыши спокойно.

Через минуту одна из жриц кивнула Марии:

– Пора тужиться.

– Скоро начнется шторм, – сказала Мария Мере. – И ты не должна сопротивляться. Чувствуешь, как смерч проносится по твоему телу? Он несет с собой боль, но все же он величественный в этот момент! Не противься ему, помоги ему, ты летишь.

Мера забила руками, рыдая:

– Я умираю!

Прямо в ухо Мере, так же громко Мария крикнула:

– Нет, я держу тебя. Напрягись, не сдавайся!

Через полчаса на свет появился мальчик и вскоре уже был обмыт и представлен статуе Изиды. Когда мальчика понесли во двор храма, Мария испугалась, почувствовав, как растет дистанция между ними. Но в тот же миг она ощутила Его улыбку. Он смеялся над ее предрассудками.

Снаружи было темно, время перевалило за полночь, ребенок спал на руках матери. Последним, что сказала Мера, прежде чем уснуть, было:

– Обещай остаться, Мария.

– Я обещаю.

Рядом с постелью Меры для нее приготовили мягкую перину и легкое покрывало. Мария успела подумать, что Бог рождается на земле вместе с каждым младенцем, прежде чем провалилась в сон.

Посреди ночи Марию разбудил голодный и требовательный крик малыша, но ее вмешательство не потребовалось. Она почти с благоговением следила за тем, как Мера прикладывает ребенка к груди, как будто женщина всегда знала, как это делается. Потом все трое заснули.

Мария проснулась на рассвете с чувством, что за ней наблюдают, – это смотрела Мера, со светящимися от счастья глазами. Она кормила сына.

– То, что ты рассказала мне о ветре, было прекрасно.

Через некоторое время пришли обе жрицы и принесли теплую воду. Вода благоухала эфирными маслами и чем-то еще. «Уксусом», – с удивлением подумала Мария.

– Мы должны искупать ребенка и помочь помыться матери. Госпожа Мария может пока прогуляться по саду.

Приятно было выйти на свежий воздух и увидеть косые солнечные лучи над круглым садом. Посреди двора возвышался большой камень, черный, как эбеновое дерево, у его подножия на коленях стояла старуха и молилась. «Мне бы тоже следовало помолиться, – думала Мария. – Поблагодарить за помощь». Но она не могла молиться здесь, у священного камня язычников.

В ту же секунду старуха отвернулась от камня и улыбнулась Марии:

– Твой Бог не имеет ничего против нашей богини. Это совершенно точно.

В сознании Марии пронеслось, что старуха могла читать мысли. Потом (не зная, почему явилось это воспоминание) она ответила:

– Я знала одного человека, который говорил, что вначале люди сотворили Бога и сделали его по своему образу и подобию.

Старуха улыбнулась, сдержав смех.

– Так оно, конечно, и есть. Мы создаем богов, в которых нуждаемся, и поклоняемся им, пока они отвечают на наши просьбы. Вот что так возвеличивает иудейского бога – он один, и он, как и человек, жаждет власти, полон жестокости, но так же добр и милостив.

Мария почувствовала, как подгибаются колени, ей пришлось опереться на языческий камень. Старуха, увидев это, промолвила:

– Пойдем со мной, позавтракаешь. Ты так давно ничего путного не ела.

У ворот старуха предупредила:

– Внутри темно. Давай здесь немного постоим и посмотрим друг на друга.

Мария вгляделась в древнее лицо, кожа была дряблой, но широкий рот белел поразительно здоровыми зубами. Взгляд был настолько открытым, что по нему нельзя было даже предположить, как много этой женщине лет.

Жрица видела Марию, такую хрупкую, но в то же время упрямую и несгибаемую, несмотря на все потери, которые ей пришлось пережить. В голубых глазах жила мудрость. Но удивительно, что во всем облике присутствовало и бессилие, как у корабля, который занесло течением в тихую гавань, недоступную ни для каких ветров.

Они вошли в комнату, погруженную в такую тьму, что глаза не сразу привыкли. Было темно, как в материнской утробе. Они молча сидели за столом, ожидая, пока на нем появится еда. Мария была голодна, она взяла кусок хлеба и надкусила. В голове пронеслась глупая мысль о том, что неплохо было бы взять рецепт. Она начала благодарить жрицу за помощь, оказанную юной родственнице, но старуха не хотела ничего слышать. Она заявила:

– Твой Бог силен.

Мария не успела ничего обдумать. Впервые с тех пор, как она оказалась в Антиохии, из ее уст потекла фантастическая повесть об Иисусе из Назарета, словно родник, вышедший наконец на поверхность земли. Она не плакала, даже рассказывая о распятии. Но ее голос задрожал, когда она поведала о том, как ее и других женщин апостолы выгнали из общины.

Старуха погрустнела.

– Я надеялась, новый мессия восстановит на земле женское могущество.

Мария заплакала.

– Ничто не изменится, – наконец смогла она вымолвить. – Апостолы – иудеи, воспитанные на древних предрассудках. Они уверены в том, что у женщины нет души и лишь мужчина может называться человеком.

– Это касается не только иудеев. Во всем мире уходит время Богини. Люди оставляют земледелие, забывают о вечном ходе жизни, о Рождении. Грядет время больших городов, время торговли.

Их прервала молодая жрица, сообщившая, что группа женщин из порта ожидает в саду. Старуха пояснила:

– Мы собираем блудниц в группы, лечим их телесные и душевные болезни как можем. Здесь они могут отдохнуть, вымыться и получить новую одежду. К сожалению, это все, что мы можем для них сделать.

Мария подумала о словах Иисуса и обо всем, что она упустила.

«Я был голоден, и вы дали мне пишу. Я жаждал, и вы напоили меня. У меня не было где преклонить голову, и вы позаботились обо мне. Я был болен, и вы призрели меня, я был в темнице, и вы навестили меня».

Когда они прощались в саду, солнце уже поднялось высоко над горизонтом. Начался новый жаркий день.

– Могу я прийти сюда еще раз?

– Приходи пораньше, утро для меня лучшее время.

Мария миновала сад, избегая смотреть в сторону ярко раскрашенных женщин.

У Меры сидела бледная и уставшая Ливия. Ребенок спал, Мария на прощание прошептала Мере:

– Я вернусь завтра.

За воротами храма ее ждал Леонидас.

Глава 17

Когда Мария рассказывала Леонидасу о разговоре со жрицей, то вдруг осознала, насколько нелепо было все произошедшее утром.

– Ты рассказала! – Он отказывался ей верить.

Мария помолчала немного, а потом уверенно сказала:

– Она знала.

Леонидас покачал головой.

– Не думаю, что жрицы умеют смотреть в прошлое. Потому-то они так искусно и читают чужие мысли.

– Это разве не одно и то же?

– Мне так не кажется.

– Я решила отдать мои грязные деньги храму, чтобы помочь блудницам Селевкии.

– Делай как знаешь.

Он всегда становился немногословным, когда речь заходила о подарке старого трибуна из Тиверии. Она сменила тему:

– Ты рад появлению младенца?

– Конечно. Я рад за Меру. И за Ливию.

Она поняла: с мужем Меры, хвастливым и властолюбивым Никомакосом, возникли какие-то проблемы. Теперь, когда у него родился сын, о будет иметь больший вес.

На рассвете следующего дня Мария шагнула в ворота храма Изиды и наткнулась прямо на вчерашнюю старуху, которая опять предложила отведать свежего хлеба.

На этот раз она разожгла масляный светильник. Он немногое мог осветить в круглом темном помещении, но, по крайней мере, позволял видеть друг друга.

– Я долго размышляла над твоим рассказом и хочу еще послушать об Иисусе и его отношении к женщинам.

Мария задумалась, но не нашла ответа.

– У него не было какого-то особого отношения к женщинам, – наконец выговорила она. – Он относился к ним как к людям, никогда не льстил им и не опекал их. Он относился к людям так, как они того заслуживали. Без предубеждений.

Старуха рассмеялась:

– Ему не приходилось доказывать свою мужественность.

Мария с улыбкой кивнула.

– Да, это так.

– Кем была его мать?

– Вдовой. Она была очень сильной женщиной. У иудеев, конечно же, женщина обладает незримой властью.

Жрица повторила сказанное вчера:

– Это касается не только иудеев. Если бы женщины не обладали такой властью, несправедливости по отношению к ним было бы меньше.

Мария прыснула:

– Если бы женщины пользовались своим могуществом открыто, вспыхнула бы война между полами.

Старуха перевела разговор в иное русло:

– Христиане говорят о грядущем Царстве Божьем…

– Иисус говорил о новом царстве, но не на земле. Грядет Царствие Небесное, говорил он. Но это, как и многое другое, было понято превратно. Люди забыли его слова о том, что Царствие Небесное сокрыто внутри нас и новое царство – среди нас.

Жрица глубоко вздохнула:

– Важно, что ты можешь выразить свое отношение к тому, что произошло.

– Я пишу. Но получается как-то лично…

Старуха покачала головой:

– Значит, никто не примет этого всерьез.

– Кое-что еще осложняет мою задачу. Его слова: «Не создавайте законов из сказанного мной, как делают законники».

Они расстались, и Мария отправилась навестить Меру и ребенка.

Всю вторую ночь после рождения мальчика Ливия провела рядом с дочерью. Она решила подольше поспать, ведь с ребенком все было хорошо, но сон не шел к ней. Все из-за беспокойства о Мере и ее муже, хвастливом петухе, не способном на сочувствие. Получив известие о рождении сына, он напоил вином всю челядь, напился до бесчувствия сам, а потом исчез где-то в Селевкии.

Это была Мария. Ливия была достаточно честна, чтобы признать свою ревность, которая заставляла ее плохо думать о золовке. «Она вошла сюда как королева, помолилась какому-то неведомому Богу и стала командовать. И еще эта болтовня про ветер. – Это просто взбесило Ливию! – Ветры, право, не носят тех птиц, которые не постигли сложного искусства летать», – думала она.

Потом, когда мальчик уже благополучно родился, к Марии вновь вернулось привычное смирение. Ливия презирала покорность, ошибочно принимая ее за высокомерие. Но в итоге она все же избавилась от мрачных мыслей. Когда Мера проснулась, чтобы покормить ребенка, ее мать спала так крепко, что даже утренние приветствия жриц ее не разбудили.

Мера почувствовала прилив нежности к матери.

– Она устала, она очень переживала, – констатировала младшая жрица.

– Да.

Мера считала, что у матери были все причины волноваться еще и за будущее.

Когда Мера завтракала, Ливия наконец проснулась и выдавила из себя улыбку. Сообщили о приходе Марии, о том, что она разговаривает со старшей жрицей храма. Ливия ожесточилась. «Ясно, – думала она, – две ведьмы тянутся друг к другу». В следующий миг она устыдилась своих мыслей и попыталась скрыть их кривой усмешкой.

Этим утром Мера сама купала малыша, руки ее действовали легко и уверенно. Но почему-то во всем ее облике ничто не напоминало о большом счастье.

– Мама, мы с ребенком не вернемся в дом к Никомакосу.

– Но куда же вы теперь?… – прошептала мать.

– Ты знаешь, он бьет меня.

Ливия набрала воздуха, но тут их разговор был прерван. Мария постучала в дверь и вошла с цветами в руках – она была сама радость! Но вдруг остановилась на полпути.

– Что-то не так?

Ливия собралась, но все же не смогла скрыть волнения в голосе:

– У нас есть проблема…

Она не успела договорить, как вновь распахнулась дверь. За ней стоял Никомакос, пьяный и буйный. От него несло прокисшим вином. Первой на глаза ему попалась Мария. Он приблизился к женщине, выкрикивая:

– И ты здесь, лицемерная корова, которая не смогла подарить роду наследника! Можете больше не напрягаться, ты и твой муженек-мужеложец. Теперь наследник есть, и это – мой сын!

В следующий миг четыре сильные женщины уже волокли Никомакоса по улице.

– Он не промахнется мимо дома, – высказалась одна из жриц, вернувшаяся обратно. Мера была с ней полностью согласна.

Через несколько часов Меру и ребенка отвезли в дом Леонидаса. Мария молчала об инциденте с Никомакосом, но Ливия, которую Леонидах: встретил в своей конторе, была далека от подобной терпимости. Правда, потом она испугалась, увидев реакцию брата.

Уже несколько дней спустя у Леонидаса с Никомакосом состоялся разговор, из всех деталей которого Мария знала только одно: Никомакос переезжает в контору в Остии, чтобы изучить механизм торговли в большом порту вне Римской империи.

– Как ты заставил его согласиться?

– Я поставил ультиматум. Здесь он был замешан в мошенничестве. И не в одном.

Муж был краток, и Мария уже в который раз убедилась, что существовал и другой Леонидас, которого она не знала.

Мера и ребенок несколько недель оставались у Марии, вследствие чего ей не так просто было сконцентрироваться на своей работе. Мера ей совсем не мешала, отвлекал ребенок. По вечерам его мучили колики, он никак не мог уснуть, поэтому Мария укачивала его, пела и ворковала над ним. Она никогда так остро не переживала собственную бездетность, но сейчас эта утрата казалась особенно тяжелой.

Многое изменилось. Ливия не позволила Мере жить в таком плохо охраняемом доме, как дом брата, и настояла на присутствии слуги.

– Я понимаю, ты думаешь, что твоя невинность укроет тебя от всего зла, что существует в мире, – сказала женщина. – Но она вряд ли защитит Меру и малыша. С каждым годом Антиохия становится все опасней, ограбления и даже убийства происходят практически ежедневно.

Она получила поддержку Леонидаса, который давно уже беспокоился о жене, ее одиночестве в доме и постоянных хождениях по городу без охраны. Так что Мария привела в порядок садовый домик и заботливо обставила его для слуг.

Ливия удивленно отметила:

– Похоже, ты стесняешься иметь рабов.

Мария ответила простым «да».

Терентиус был нубийцем. Когда Мария увидела его высокую и мощную фигуру, кожу бронзового цвета и черты лица египетского фараона, то подумала, что никогда прежде не встречала столь красивого мужчины. Потом она поняла, кого он напоминал: статую Изиды в храмовом дворе. Он понравился Марии с первой же секунды, как и его жена – тонкая, изящная женщина со смиренно опущенными веками. Как слуги отнеслись к хозяйке, Мария никогда бы не узнала, их чувства и мысли оставались бы для нее загадкой.

Вскоре она поняла, как замечательно по ночам слышать в саду поступь Терентиуса, который несет свою вахту. Она испытывала уверенность, когда он, отступив несколько шагов, сопровождал ее синагогу или на рынок. И, ко всему прочему, ей теперь не приходилось убираться. Но готовила Мария по-прежнему сама. Однажды, замешивая тесто в кухне, она заметила улыбку на лице проходившего мимо слуги.

Когда Мера, уступив требованиям матери, против воли вернулась домой вместе с сыном, Леонидас заявил:

– Я хочу, чтобы Терентиус с женой остались.

Мария по его тону поняла, что он не настроен на возражения, и, прежде чем она успела раскрыть рот, он подтвердил это:

– Я не сдамся, Мария. Я уже сообщил Ливии о своем желании их купить.

Мария почувствовала облегчение от того, что этот разговор начал именно Леонидас. Она была рада такой помощи и поддержке, которая исходила от обоих слуг.

– Могу я поставить одно условие?

Он молчал, и женщина была вынуждена продолжать.

– Мы освободим их. Они точно останутся и не потребуют большого содержания.

– Если ты в этом уверена, мне нечего возразить.

– Давай поговорим с ними.

Разговор вышел не совсем таким, как предполагала Мария. Слуги сказали, что рады остаться, им нравился дом и их обязанности, но они не хотели получать свободу. Увидев замешательство Марии, Терентиус пояснил, что они с женой привыкли принадлежать семье, это давало им уверенность и опору. Для слуги это была необычайно длинная речь, и Мария понимала, чего это стоило для него.

Настало время вернуться к воспоминаниям, но в первый же день Марию снова прервали. Рано утром явился равви Амаха. Как всегда, он не хотел заходить. Они. устроились в саду так, чтобы хорошо было видно с улицы. Равви показал Марии толстый свиток пергамента:

– Мы получили послание от Петра, христианского апостола. Оно длинное и написано да… трудночитаемом арамейском. Я так полагаю, это какой-то диалект. Я хотел спросить, не согласишься ли ты перевести послание на греческий?

Ее первым порывом было сказать «нет». Но потом, услышав шум ветра в вершинах кипарисов, она представила себе Его улыбку. И еще подумала о разговоре со старой жрицей, о своем особом взгляде на эту историю и о том, что все, написанное ею, оказалось чересчур личным. Ей хотелось выразить личное понимание Иисуса и его учения. Может быть, сравнить собственные наброски с мнением Симона? Она кивнула кипарисам и повернулась к раввину.

– Конечно, я попробую.

Весь день просидела она над длинным свитком. Он, как и предупреждал равви Амаха, был написан небрежно. Мария даже фыркнула – Симон такой безграмотный, и тут же усовестилась – Он никогда не подумал бы так. За стыдом последовала мысль: Учитель сам выбрал простого рыбака из Капернаума. Что Он увидел в нем? Порядочность, силу? Да. И что-то еще. Может быть, большое наивное сердце?

На чтение письма ушла уйма времени. Мария в изумлении остановилась уже в самом начале, где Петр утверждал, что благодаря воскрешению Иисуса Христа из мертвых все люди родились заново. И далее: «Вы были выкуплены от бессмысленной жизни кровью чистого и непорочного агнца»; «Христос умер за ваши грехи, один за всех. Праведный умер за вас, неправедных».

Леонидас высказывал свое мнение: христиане рассматривают смерть Иисуса как жертву. Но Мария даже не представляла, насколько распространена эта идея. Сама она многие годы размышляла над тем, почему Он избрал ужасную смерть на кресте. Новообращенным не нужно было задумываться – им предлагали готовый ответ.

Она вспомнила Пасху в большом иерусалимском храме: божий дом превратился в скотобойню, визжали гибнущие животные, рекой лилась кровь.

Петр многое написал о смирении, но было ли это то же, о чем говорил Иисус?

«Слуги, подчиняйтесь своим господам, почитайте и уважайте их, не только добрых и справедливых, но и суровых. Ибо, если, делая добро и страдая, терпите, это угодно Богу».

«И вы, жены, почитайте мужей ваших».

Многое в этом послании отмечено печатью иудейского воспитания Симона, он был иудеем, знавшим свой закон:

«А вы – избранный народ, царственное священство, святые люди, принадлежащие Богу, призванные провозглашать Его достоинства».

Все послеобеденное время заняла работа над переводом, с трудом понимая арамейский текст Мария едва находила подходящие слова. Она была возмущена.

Ночью она плохо спала. Леонидас был в отъезде, и ей не с кем было поговорить. На другой день она проверила все написанное, сравнила с оригиналом и послала Терентиуса передать равви Амахе свиток и наилучшие пожелания. Сама Мария не хотела встречаться с раввином. Не хотела спорить.

Однако беспокойство ее не оставило, и было трудно собраться с мыслями и продолжить собственную работу.

Глава 18

Прошло несколько недель. Мария, как обычно, согнувшись, сидела над своим свитком, когда от садовых ворот донесся стук. Терентиус тут же доложил, что о ней спрашивают равви Амаха и два других господина. Высокий нубиец выглядел на редкость валено.

– Пригласи их войти.

В первый момент Мария просто впала в смятение, увидев одного из вошедших. Симон Петр заполнял пространство комнаты своим телом и исходившей от него мощью. Равви Амаха попытался было сказать, что они пришли поблагодарить Марию за перевод, но его слова потонули в громовом возгласе Симона:

– Мария, Мария Магдалина!

Он заплакал, обнимая женщину, упал на колени и стал целовать ее руки.

– Сестра!

Мария смертельно побледнела и застыла. Она пыталась как-то разрядить обстановку, пыталась что-то сказать, но язык не слушался ее. Лишь когда она отыскала взглядом стоявшего в дверях слугу, то смогла прошептать:

– Вино и фрукты ждут нас в беседке.

Следующий час она никогда не сможет вспомнить полностью: в голове было пусто, и все чувства словно застыли. Симон Петр был все так же шумен, целовал ее руки и громогласно возвещал о том, что наконец-то смог найти ее, ученицу, которую Иисус возлюбил больше всех.

Несмотря на свое оцепенение, Мария не могла подавить гнев, он пульсировал в ее жилах, она покраснела, выпрямилась и посмотрела прямо в глаза Петру.

– В последнюю нашу встречу ты назвал меня лгуньей и выгнал, – произнесла она дрожащим голосом.

– Да. – Теперь задрожал голос мужчины. – Прости меня. Думаю, нам следует попытаться понять друг друга.

Все эти слова прозвучали как приглашение к сотрудничеству. Хотела ли Мария этого? Должна ли была?

В следующий миг появился слуга с закусками. Пока Мария уверенно накрывала на стол, все получили короткую передышку.

Мария кивнула третьему гостю.

– Я полагаю, мы не знакомы.

– Меня зовут Павел.

Мария шумно вздохнула, она помнила разговор Леонидаса с раввином, где Павел из Тарса упоминался как крупный христианский мыслитель. Он должен был создать основу для новой веры.

– Я слышала о тебе, – сказала Мария, сумев каким-то образом скрыть удивление. С первого взгляда Павел казался совсем незаметным: маленький рост, скрюченная спина, ничем не примечательное лицо. Павла было почти не видно на фоне огромного, эффектного Петра.

– Я давно мечтал встретиться с тобой, – ответил Павел, – услышать твои рассказы об Учителе.

Его глаза светились умом, а взгляд был пронзительным. Она выдержала этот взгляд.

– Мое понятие о непостижимом своеобразно, и я опасаюсь задеть кого-либо. В некоторых вещах я далеко не так убеждена, как Симон Петр.

Симон вмешался:

– Но тебя Он любил больше всех.

Во время длинной паузы Мария пыталась успокоить сердце и собраться с мыслями.

– То, что сейчас сказал Симон, служит примером, как разительно отличаются наши взгляды. Мы, Его ученики, были простыми людьми, с мелкими мыслишками и большой завистью, поэтому и возникало столько споров о том, кого Иисус любил больше, кто был к Нему ближе. Нечто вроде братского соперничества… – подбирала слова Мария. – Когда Иисус говорил о любви, то имел в виду не личную связь. Он любил, и Его любовь нельзя было измерить или оценить, она была всеохватывающей. Она не могла стать больше или меньше, Он всех любил одинаково. Каждый миг Он был внимателен, даже если с кем-то встречался случайно, тот человек в полной мере мог ощутить Его любовь.

Павел впервые улыбнулся, и эта улыбка его преобразила.

Мария продолжала:

– Много раз за прошедшие годы я возвращалась к мысли о том, что для нас Он был слишком велик. Мы никогда не сможем постичь, но нужно хотя бы попытаться как-то истолковать, отбросив собственные предрассудки.

Она внезапно покраснела, и Павел понял, что щеки ее окрасил гнев.

– Когда я переводила твое письмо, это стало так ясно, – обратилась Мария к Симону. – Ты пишешь: «И вы, жены, почитайте мужей ваших». Ты слышал когда-нибудь такие слова от Него? Нет! Он говорил: «Нет женщин и нет мужчин». Он, единственный из всех мужчин, которых я встречала в своей жизни, относился к женщинам как к людям, с уважением. Он никогда не стремился их опекать, не глумился над ними…

Она перевела взгляд на Павла:

– Подумай. Он пришел научить нас смирению, терпению и любви. А кто, как не женщина, мать, обладает этими добродетелями?

Лицо Павла вновь омрачилось, но Мария не успокаивалась.

– У Него было столько же учеников, сколько и учениц. Женщины всегда сопровождали Его. Даже на Голгофу, откуда разбежались многие апостолы. У подножия креста стояли мы – его мать, Сусанна, Саломея, Мария – Клеопова жена и я.

– А как же Иоанн, ты забыла о нем?

– Это правда, Иоанн тоже присутствовал при казни. Он был самым наивным и юным и поэтому понял больше.

Во время долгого молчания Павел подавил колебания, собрался с духом и спросил:

– Мария, ты позволишь нам прийти снова? И привести с собой писца? Он очень молод, почти мальчишка. Но у него ловкие пальцы, и он поможет записать твои рассказы.

– Чтобы использовать их, когда будет записываться вся история.

– Да.

– Хорошо, приходите.

Они назначили встречу назавтра, и мужчины поднялись.

В дверях Павел остановился:

– Я полагаю, ты слышала об Иисусе раньше, еще до того, как нашла Его в Капернауме. Ты хотела избавиться от мук?

– Нет, – удивленно ответила Мария. – Я не мучилась. Мы встречались раньше, и меня поразила Его удивительная душа.

– Вы встречались?

– Да, – подтвердила Мария. – В Галилейских горах. Случайно.

Потом она улыбнулась:

– Если только бывают случайности.

Марии было не с кем все обсудить, Леонидас должен был вернуться только на следующей неделе. Она попробовала еду, принесенную Терентиусом, но не смогла есть. Ей было страшно. «Я должна быть честной, но не обязана говорить все*›.

Она рано отправилась в спальню, но лежала без сна. В памяти внезапно возникла яркая картина их первой встречи.

Часть вторая

Глава 19

Миновал сезон дождей, и наступила весна, потаенные ключи в горах давали жизнь ручьям, зеленела земля. Мария бродила по свежей луговой траве, расцвеченной тысячами огненно-красных анемонов. У подножия горы раскинулось поле золотистых крокусов. Мария остановилась и вдохнула нежный аромат шафрана, и тут до нее донесся шум горного ручья. А чуть выше, у запруды, слышалось лишь тихое журчание – там ручей отдыхал, прежде чем начать свой путь через поля к деревням и колодцам.

Мария взбиралась по хорошо знакомой козьей тропе, все в этих местах было ей известно, несмотря на то что она прежде не бывала здесь. Голубой прозрачный воздух, крики потянувшихся на север птичьих стай, трели местных певцов, укрывшихся в кронах «скипидарных» деревьев.

Сетоний следовал за ней как тень. Он довольно закивал, когда возле пруда они обнаружили небольшой грот.

– Здесь нас не видно с горы. И с дороги закрывает высокое дерево.

Он опасался иудейских повстанцев. Но Мария успокоительно сказала, что прошло уже много лет с тех пор, как воинство Иуды сгинуло в горах.

– Ты можешь не беспокоиться.

– Я вернусь через пару часов, оставь себе хлеба и сыра, – сказал он.

Мария слышала, как удаляются его шаги, и радовалась одиночеству. Она зачерпнула пригоршню воды и вволю напилась, сняла накидку, платок и погрузила в воду всю голову. Потом вытерла шею и руки, расчесала пальцами волосы и растянулась на земле, позволив солнцу высушить их.

На мокрые волосы упал розовый лепесток. Мария подняла взгляд и улыбнулась молодому побегу миндаля, укоренившемуся в скальной расщелине. Она узнала даже дерево, но в этом узнавании таилась мука.

Голос матери: «Вот зима уже прошла, дождь миновал, перестал; цветы показались на земле, время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей…»

Рано утром выехали они из Тиверии – Мария и садовник, одетые в серые тоги и глухие плащи. Через спины ослов были перекинуты большие сумы, полные колючих веток и сухих шишек. Это была идея Эфросин.

– В этих местах нет ничего обыденнее старика и старухи, собирающих хворост, – сказала она.

Как всегда, хозяйка веселого дома оказалась права. Никто не обратил на них внимания – ни римские конники, ни вечно спешившие по важным делам путники, ни торговцы, ехавшие в запряженных ослами повозках на юг в Александрию или к северу, в Дамаск.

Задолго до полудня они набрели на обходной путь и двинулись к деревне Ноэми. Мария выполнила свое задание, ухитрившись незаметно подсунуть нищей жене крестьянина кошелек Эфросин. Голос матери настиг ее как раз во время этой встречи.

По дороге домой осел Марии повредил ногу и захромал. Сетоний осмотрел животное, но не смог ничем помочь. Тогда Марии в голову пришла идея:

– Я подожду в горах, а ты пока съезди домой и приведи другого осла.

Сетоний не соглашался, он мог идти рядом с покалеченным ослом. Так как Мария хорошо знала садовника, она в конце концов рассказала ему все как есть: каждую весну она хотела вернуться в места своего детства и теперь с удовольствием отдохнет немного у ручья.

Теперь она сидела, подставив ладони под слетающие розовые лепестки. Она не позволяла воспоминаниям обрести форму, «думая» только глазами, ушами, кожей и носом. Ей помогали трели птиц, в ручье вода вихрилась воронками, и брызги оседали у Марии на лице. Она долго глядела на проворных ящерок, сновавших по скальной стене.

Она вспомнила, как именно пахнут весной «скипидарные» деревья, и удивилась: как же можно было забыть этот особенный аромат? Сверху доносился лай диких собак, и этот звук тоже был знаком Марии.

Она не сразу осознала, что уже не одна, оглянувшись через плечо: позади нее стоял мужчина и улыбался. Она улыбнулась в ответ.

– Ты не испугалась, – констатировал он.

Мария покачала головой.

Человек говорил на арамейском с галилейским акцентом. Это был иудей, о чем Марии сказали не только кисточки на его плаще, но также длинные вьющиеся волосы и серьезность, исходившая от него. Он был молод, и его улыбка была совсем детской.

«Невинный», – подумала Мария.

– Я Иисус из Назарета, – представился мужчина. – Я навещал свою мать и сейчас возвращаюсь в Капернаум через перевал.

– Ты рыбак?

– Можно и так сказать, – ответил он и вновь улыбнулся такой легкой и мимолетной улыбкой, которая, как почудилось Марии, на миг затмила солнечный свет.

– Я Мария из Магдалы. Но я живу в Тиверии со своей приемной матерью, и здесь я по ее делам.

– Ты иудейка.

Это тоже была констатация факта, и Мария кивнула.

Человек продолжал:

– У тебя невинные глаза.

Она смахнула с лица светлые волосы, взглянула ему в глаза и сообщила:

– Тебя вводит в заблуждение голубой цвет. Раньше я была шлюхой в доме веселья в Городе Грехов. Еще недавно я была содержанкой старого римского трибуна. Он умер, я стала свободной и смогла выехать в горы.

Она прикусила язык: «Зачем нужно было это говорить? Теперь человек уйдет». Но он не ушел, наоборот, подошел ближе и сел с нею рядом. Она резко произнесла:

– Ты разве не понял, что я нечестивица?

Новый знакомый запрокинул голову и рассмеялся.

– Твои глаза говорят за тебя. Ты – невинное дитя.

Пораженная Мария рассказала Иисусу, что именно так она подумала о нем, когда впервые увидела. Подумала, что он похож на ребенка. Он снова засмеялся, вытащил из сумки чашу, зачерпнул воды и выпил.

Мария смотрела прямо в его глаза – светлые, прозрачные. Серые?

Он отставил чашу и неожиданно спросил:

– Почему людей мучает чувство вины?

– Должно быть, потому, что они так злы. Это, в свою очередь, приводит к тому, что они почти все время боятся.

Он молчал, как будто ожидая от нее продолжения.

Наконец он вымолвил:

– Ты же не боишься?

– Может быть, потому, что самое худшее со мной уже произошло.

Тишина длилась долго. Он продолжал смотреть ей в глаза, и Мария поняла, что раньше не видела таких серьезных людей. С ним нельзя было просто складывать слова в доступные истины, нужно было взвешивать каждую деталь. Она стойко выдержала пронзительный взгляд.

– Я думаю, больше всего люди боятся быть покинутыми. Я никогда не принадлежала…

– Даже ребенком?

– Нет. Если в маленькой иудейской деревне у ребенка золотые волосы и голубые глаза…

Внезапно ей стало грустно, давняя печаль, прочно забытая, вновь дала о себе знать. Ее голос ожесточился.

– Уже в пять лет я была нечестивицей.

Он не стал ее утешать. Мария решила, что должна рассказать свою историю целиком, но в ту же секунду остановилась, внезапно осознав: он уже знает, он знает все. Странно, но она была в этом абсолютно уверена.

Мария неожиданно зябко поежилась, натянула на плечи накидку и сказала:

– Ты расскажешь о себе?

– Мне почти нечего рассказать. Я не знаю, кто я.

– Но ты насквозь иудей!

– Да, условия тому способствовали. Я был старшим сыном и должен был перенять мастерство отца. Он был плотником, обычным человеком… которого я не знал. Тем не менее он уделял мне много времени. Он шаг за шагом учил меня ремеслу. И рассказывал о Писании. Тора звучала в моей голове, я знаю наизусть красивые слова Писания, но в моем сердце они так и не нашли достойного приюта.

– А кто твоя мать?

– Она сильная. Но в ее глазах всегда появлялось беспокойство при взгляде на меня. Ей не нравилось мое одиночество, не нравилось, что я не играл с другими детьми, предпочитая оставаться наедине с собой.

Он уныло улыбнулся и продолжил:

– Когда умер отец, я не горевал так, как это положено. Мать и братья с сестрами порицали меня, но это меня не трогало. Вместо того чтобы выполнять долг старшего сына, я попросил брата взять мастерскую на себя. Я распрощался со своей семьей и пошел скитаться по южным пустыням.

– Это был смелый шаг!

– Мне это представлялось не так. Я подчинялся голосу Бога, который всегда звучал во мне. Однажды холодной звездной ночью в пустыне я понял, что именно голос Бога отделяет меня от других людей, которые его не слышат. И что именно поэтому людям требуется так много законов. Теперь я побывал дома и попытался объяснить это матери.

– Она поняла?

– Она сказала, что была готова к тому, что такой странный ребенок пойдет своей дорогой. Но она беспокоится, как бы я не сошел с ума.

Мария осмелилась спросить:

– Как ты можешь быть уверен, что слышишь именно голос Бога?

– Я прекрасно знаю это.

Она подумала; «Какой же он ребенок». Он ответил:

– Да. Ты не представляешь, сколько сил уходит на то, чтобы оставаться ребенком.

– Я могу представить, – возразила она и вложила свою руку в его ладонь.

Простое прикосновение отозвалось во всем ее теле, в глазах вспыхнул огонь желания. Она взяла его голову руками и поцеловала его. Произошло то, что должно было произойти – ее желание зажгло желание в нем.

Он сказал:

– Я никогда не был с женщиной.

Она ответила:

– Будь.

Вначале ей приходилось ему помогать, приучая его руки к своему телу. Вскоре, неторопливо и мягко изучив друг друга, они нашли то, что искали.

Он перевернулся на спину и рассмеялся:

– Этого я не понимал.

– Что тело таит в себе столько радости?

Он закрыл глаза, не ответив. Мария гладила его лицо. Он оказался старше нее, лицо было уставшим и измученным. Он спал, но вскоре Мария его подняла.

– Жаль, что нам нельзя здесь спать вместе. Скоро вернется мой слуга.

Она вспомнила о корзине с мягким сыром и хлебом и предложила ему поесть. Они обменялись лишь несколькими словами, пока ели хлеб и запивали его родниковой водой. Когда послышался стук ослиных копыт, он сказал:

– Я буду в Капернауме.

И она ответила так, как должна была:

– Я приду.

В следующий миг его уже не было.

Глава 20

Марии удалось уснуть только к утру. Тем не менее, она неплохо отдохнула и проснулась в хорошем настроении. Во время завтрака она подумала и решила при встрече с апостолами держать язык за зубами. Это оказалось легче, чем она предполагала. Симон Петр начал беседу с вопроса:

– Я думал над твоими словами о том, что с Иисусом ты познакомилась в горах Галилеи. Как твоя приемная мать позволила юной девушке бродить там одной?

Мария широко улыбнулась, теперь она знала, что делать.

– Конечно же, я была не одна. Со мной был слуга, наш старый садовник. Мы ехали верхом на ослах и когда оказались у особенно крутого подъема, то решили немного передохнуть. Мы услышали шум ручья и поехали туда, чтобы поесть и смыть дорожную пыль. У нас было немного хлеба и сыра. Тогда-то Он и появился, молодой человек, который возвращался из дома своей матери в Назарете в Капернаум. Он присел рядом со мной, и мы разговорились.

Симон прервал ее:

– Он изгнал из тебя бесов.

– Это Иисус так сказал?

Павел вновь заметил, как Мария покраснела от гнева. Симон опустил взгляд и пробормотал:

– Я не знаю, все ученики так говорят.

Мария повернулась к Павлу:

– Как видишь, мифы появились еще при Его жизни. Я не была одержима бесами, я радовалась весне и цветущим полям.

Она продолжала:

– Мы говорили о простых вещах, как обычно делают при первой встрече. Вчера вечером я попыталась вспомнить, о чем. И тогда мне пришло в голову, что тот раз был единственным, когда Он рассказывал о себе, своей жизни в Назарете и своей семье.

Она заметила, как Павел дал знак писцу.

– Он говорил, что уже ребенком чувствовал себя чужим в деревне. Он был не похож на остальных, Он был отшельником. Его мать переживала это. Когда отец умер, Иисус оставил свою семью и скитался в иудейской пустыне. Во время этих скитаний Он понял, что именно отличало Его от других людей, – они не слышали голос Бога. Он говорил, что всегда удивлялся: для чего людям столько законов и правил? А потом понял. Вам известно, как часто Он осуждал законников и книжников. В последнюю нашу встречу, уже после смерти, Он явился мне в видении и вновь повторил: «Не создавайте законов из сказанного мной».

Петр заволновался, а Павел начал возражать:

– Нельзя построить новое учение без структуры и системы.

– Можно, – оборвала его Мария. – Мы всю действительность представляем как систему, даже то, что для нас невидимо. И для нас, иудеев эта система – иудейская, основанная на Законе и тысячах его толкований.

– Пиши, – велел Павел мальчишке.

Тут инициативу перехватил Симон:

– Почему Он решил оставить семью?

– Он говорил, что шел на зов Бога.

– А что Он делал в пустыне?

– Я не знаю, Он был не очень многословен.

– И ты не задавала вопросов?

– Я спросила: почему Он так уверен, что слышит именно голос Бога? Тогда Он улыбнулся и сказал, что всегда это знал.

– А ты не рассказала о себе?

– Я думала, что сделаю это, рассажу об отце, которого распяли римские солдаты. И тогда произошло невероятное: я встретилась с Ним взглядом и поняла, что Он уже все знает. В тот момент я просто приняла это, даже не удивляясь. Немного позже Сетоний, мой слуга, прервал нашу беседу. Нам следовало до темноты вернуться в Тиверию. Когда Иисус прощался со мной, то просил навестить Его в Капернауме. На том мы и расстались.

– Ты не знала, кто Он?

– Нет, Он сказал, что Он Иисус из Назарета.

А слухи о новом пророке до меня еще не дошли.

Глава 21

Когда налетел морской ветер и погрузил в прохладу дом и сад. Мария сидела в беседке. Женщина размышляла над тем, как же так вышло, что она совсем не удивилась тому, что Иисус знает все ее мысли и воспоминания. С Ним все было так естественно.

Она закрыла глаза, и внезапно перед ее мысленным взором возникли картины: вот они с Сетонием пришли домой, вот Эфросин радостно встречает их на кухне, угощая теплой едой. За столом Мария рассказала о визите к Ноэми, у которой один ребенок был в армии, а под сердцем рос другой. Женщина очень боялась, как бы какая-нибудь соседка не увидела Марию. Эфросин вздохнула.

Дом готовился к переезду. Часть обстановки уже была отправлена в Коринф, кое-что было продано, тюки с вещами один на другом громоздились в большом зале. Через какой-то месяц они должны быть на пути в Грецию.

Во время разговора сердце дрожало у Марии в груди: как сможет она объяснить Эфросин, что произошло по дороге домой? И что теперь она должна ехать в Капернаум?

– Я должна тебе что-то сказать.

– Как только поедим, поднимемся ко мне в спальню и поговорим.

В комнате осталась лишь большая кровать, на нее-то и села Эфросин, а Мария опустилась перед ней на пол.

– Со мной произошло что-то странное…

Мария старалась рассказывать честно и подробно.

Эфросин выслушала ее, улыбнулась и сказала:

– Ты встретила мужчину и влюбилась. Это не так уж странно, как тебе кажется. И это пройдет. Глупая мысль – выйти замуж за рыбака из Капернаума. Подумай сама, подумай, ты сама рассказывала мне о жизни Ноэми в деревне.

Мария покачала головой, она не собиралась замуж.

– Он все обо мне знал.

Эфросин снова улыбнулась, сказав, что, когда влюбляешься, такое происходит. Эти цветы и ручей – все способствовало такому развитию событий. «Она не понимает, – думала Мария. – Она никогда не поймет, мне придется сказать все как есть».

– В любом случае я хочу ехать в Капернаум и увидеться с ним еще раз.

Эфросин поднялась, чтобы зажечь лишний светильник. В свете лампады Мария заметила, как постарела ее приемная мать, какой уставшей она выглядела. И какой одинокой. «Я не могу с ней так поступить, – в отчаянии думала Мария. – Но я должна».

– Тогда поезжай в Капернаум. Ненадолго.

– Да.

– У этого рыбака есть имя?

– Да. Это Иисус из Назарета.

В следующий миг лицо Эфросин побледнело. Она неуверенно шагнула к кровати, растянулась на ней и взмолилась:

– О, боги Олимпа! Помогите нам, помогите!

На памяти Марии Эфросин еще ни разу не теряла самообладания, несмотря на все невзгоды прошедших лет. Она испугалась. Эфросин шепнула:

– Пойди, принеси вина, да покрепче.

Мария метнулась вниз по лестнице, отыскала на кухне Октавиана.

– Эфросин хочет вина, – взволнованно сообщила она.

Волнение передалось и повару, он не мог припомнить, чтобы хозяйка так переживала. Дрожащими руками он вручил Марии кувшин с лучшим вином, какое было в доме. Когда Мария вернулась в спальню, Эфросин уже немного успокоилась, она просто лежала с закрытыми глазами, сложив на груди руки. Мария плеснула вина в чашу, которую Эфросин тут же осушила до дна.

– Еще, – пробормотала она. – И дай пару одеял, я замерзла.

Мария укрыла ее. Эфросин сделала еще несколько глотков. Потом присела, опершись на высокую стопку подушек. Она все еще была бледна, но голос казался спокойным:

– Теперь, Мария, внимательно меня выслушай. У безумных иудеев есть великая мечта. Должен появиться Мессия, человек Бога, который придет, чтобы освободить иудейский народ. Века шли, один долгожданный спаситель сменял другого, но иудеи всегда оставались разочарованными.

Мария кивнула, она больше, чем Эфросин, знала об этой мечте. Женщина продолжала:

– Ты, конечно, понимаешь, что эта мечта, или миф – как его ни назови – привлекает юных безумцев. Они входят в роль, говорят красивыми словами, раздают обещания и произносят новые пророчества. Я вовсе не считаю их лгунами, нет. Самые безумные из них искренне верят в собственную избранность. Через несколько лет каждый из них был схвачен римлянами и казнен как мятежник. Это правда, ты должна мне верить.

Мария кивала.

– Мой сапожник – иудей, – не останавливалась Эфросин. – Как тебе известно, часть иудеев в городе стала ко мне лучше относиться с тех пор, как я прекратила деятельность дома веселья. Старик Себастиоль, по крайней мере, со мной разговаривает. На прошлой неделе я заказывала ему новые туфли для путешествия. Старик переменился, прямо-таки светился весь.

Она сделала короткую паузу.

– Когда я поинтересовалась, чему он так рад, он рассказал мне о рождении Мессии в Назарете. Мессию звали Иисус, и он странствовал от деревни к деревне, произнося чудные речи, исцеляя слепых и парализованных. Понимаешь?! Твой Иисус – один из тех голодранцев, пророков, внушающих неграмотному народу, что они – посланцы Бога. Как и всех их, его тоже постигнет жестокая смерть.

Уже поздно ночью Эфросин наконец уснула. Мария сидела у изголовья. Она была спокойна. Она помнила слова Иисуса: «Мать переживает, как бы я не сошел с ума», «Я следовал за голосом Бога, который всегда звучит во мне».

На рассвете она написала приемной матери письмо:

«Я еду в Капернаум, хочу взглянуть на него твоими глазами. Не беспокойся, я скоро вернусь…»

Эфросин укоризненно покачала головой, прочтя письмо. Сетонию, который прекрасно видел ее отчаяние, она сказала:

– В Марии проснулась иудейская сущность.

Сейчас Мария вспоминала свой путь на север, каждую встречу и почти каждый шаг. Она надела глухую серую одежду и опустила на лоб платок. Несмотря на ранний час, многие уже были на ногах, простые люди, приветствовавшие друг друга: «Шалом». Однажды какой-то старик остановился, воздел руки и призвал благословение Господне на нее и ее путь. Все говорили на галилейском арамейском, и Мария в том числе, она не забыла язык своего детства.

Когда солнце было в зените, Мария присела у озера перекусить, она взяла с собой хлеб. Ноги, непривычные к долгой ходьбе, отзывались болью сандалии до крови натерли пятки. Она сидела у кромки воды, опустив туда ноги, и спокойно обдумывала все сказанное Эфросин. Еще вчера она видела себя смеющейся в объятиях Иисуса и говорила Ему: «Вот и я». Теперь она решила держаться рядом с большой группой людей, окружавших Его. Посмотреть и послушать, прежде чем сообщать о своем присутствии.

Это не должно было представлять сложность: по словам старика-иудея из Тиверии, народ вокруг Иисуса собирался толпами. И все-таки, попав в городок на северном побережье Галилейского моря, Мария не могла не удивиться. В мыслях она представляла вокруг Него сотни людей, широкое кольцо слушателей с просветленными лицами и взглядами, направленными в центр круга.

Больше всего ее удивила тишина. Было так тихо, что можно было расслышать, как волны с плеском разбиваются о прибрежные камни. Как будто все затаило дыхание.

Она сама еще не видела, что произошло в городе. Осторожно, прокрадываясь шаг за шагом, она преодолевала путь в плотной толпе. Люди были к такому привычны и не мешали ей двигаться вперед. Наконец, Мария увидела Его. Он стоял на коленях и крепко держал человека, упавшего у Его ног. Мария, похолодевшая от ужаса, думала, что это не могло быть правдой. Но видение не исчезало, как и отвратительные язвы на обезображенном лице и бубенчики на запястьях. Это был прокаженный.

Она стояла слишком далеко, чтобы расслышать слова Иисуса. Она только видела, как шевелятся Его губы и как Он склонился к лицу прокаженного. Время шло, нет, остановилось, или мучительно тянулось… Наконец, Иисус поднялся и помог подняться больному. Мария вновь не поверила своим глазам. Лицо прокаженного очистилось, движения обрели силу, и он сорвал с себя бубенчики. Иисус сказал ему еще несколько слов, потом обернулся и что-то сказал стоявшим позади себя женщинам. Они покивали, подошли к исцеленному, и Мария поняла, что теперь Он получит новую одежду и сможет вымыться.

Иисус немного пошатывался, Он устал. Он поднял руку на прощание и направился к одному из домиков.

Народ оживился, кто-то громко призывал Господа, кто-то хором молился, здесь и там раздавались торжественные гимны. Мария плакала. Когда все наконец разбились на небольшие группы, чтобы вскоре исчезнуть в горах или на берегу, голоса стали только громче – люди ликовали и кричали от восторга. Мария плакала, и слезы оставляли белые дорожки на грязном лице. Вскоре она поняла, что осталась в одиночестве и теперь ничто не мешало ее увидеть. Но Мария не могла пошевелиться, тело ее застыло, и она замерзла. На непослушных ногах она приблизилась к женщинам, которые помогали исцеленному.

– Я могу чем-то помочь?

Старшая из женщин улыбнулась ей.

– Меня зовут Саломея. Ты здесь недавно?

– Да. Я Мария из Магдалы и пришла сюда из Тиверии, чтобы встретиться с Ним.

– Ты выглядишь так, будто помощь нужна тебе самой.

Они были добры к ней, проводили на берег, усадили на камень и уговорили смыть с ног пыль в прохладной воде. Вскоре одна из них вернулась с хлебом и чашей вина. Мария, как и Эфросин прошедшим вечером, осушила чашу, как будто одним глотком. Потом вымыла лицо и руки и погрузила ноги в прохладную воду. Ей было хорошо, но думать она не могла. Или, может быть, не смела.

Когда стемнело, вернулась Саломея.

– У нас есть навес на склоне горы, пойдем со мной, там ты сможешь переночевать.

Мария, как ребенок, подчинилась.

Она уснула, как только нашла под навесом лишнюю циновку. Вокруг приглушенно звучали женские голоса, они были для Марии как колыбельная песня. Ночью она просыпалась, но ровное дыхание женщин ее успокаивало, и она снова засыпала. Рассвет еще не наступил, но над навесом уже стало светлее, скоро должно было прийти утро.

Несмотря на старание, Мария все еще не могла думать. Она вспоминала Эфросин, ее печаль и все, что тогда говорила приемная мать, но это не помогало. Она пыталась вспомнить вчерашний путь, но он словно стерся из памяти. Когда Мария подумала о вчерашнем чуде, которому стала свидетельницей, все вдруг встало на свои места. «Если он безумен, я согласна стать такой же».

Внезапно навес превратился в золотой купол над их головами, наступило утро, и женщины, одна за другой, стали просыпаться. Мария сняла платок, и они изумленно уставились на ее волосы.

– Они как солнечный свет, – восторженно промолвила одна из них. – Ты не иудейка?

– Иудейка, – твердо ответила Мария. – Я родилась в Магдале, на другой стороне бухты. Моего отца распяли за мятеж, а мать и братьев убили римляне. Мне удалось бежать.

Новые знакомые заахали: «Бедняжка». Они больше не задавали вопросов, и она была им за это благодарна. Все спешно оделись к утренней молитве. Мария припозднилась, ей никак не удавалось убрать волосы. Но потом она все же присоединилась к остальным в саду большого дома.

Людей было много, около двадцати мужчин и столько же женщин. Мария не успела сосчитать. Появился Иисус, встал посреди сада и начал молитву. Это была скромная молитва: простыми словами просил Иисус Господа благословить наступавший день и работу, которую всем им предстояло выполнить.

Когда Он открыл глаза и огляделся в толпе, то заметил Марию. Он светло улыбнулся и громко позвал:

– Мария Магдалина, ты пришла!

Его радость была столь очевидна, что передалась и другим людям. Иисус подошел прямо к ней, взял за руки и притянул к себе.

– Это Мария, женщина, которую я встретил и полюбил.

По толпе пронесся удивленный шепот, когда Иисус заключил Марию в объятия и поцеловал. Теперь ей уже не нужно было принимать какое-либо решение.

Глава 22

Когда на другой день они снова собрались в беседке, Павел решительно взял слово:

– Я много думал над твоими словами о Его любви, охватывавшей все и всех. Но в Его проповедях есть необъяснимые противоречия: когда Ему сообщили о том, что родственники пришли Его навестить, он сказал: «Кто моя мать и кто братья?» – а человеку, желавшему похоронить отца, ответил: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов». Он учил: «Я пришел не с миром, но с мечом. Ибо я пришел восстановить сына против отца, дочь против матери, невестку против свекрови. Я пришел сделать домочадцев врагами». Ты тоже слышала это?

– Да.

В голосе Марии не было и тени сомнения.

– Как ты можешь это объяснить?

– Я могу рассказать, как я это понимаю.

Павел кивнул, и Мария заговорила:

– Я уже говорила о Его странствиях по пустыне. Тогда Он впервые понял, что другие люди не слышат голоса, постоянно говорившего с Ним.

– Это, должно быть, испугало Его? – осторожно спросил Павел.

Мария согласно кивнула.

– Да. Но Он к тому же познал важную истину. Он сказал, что наконец понял, зачем людям столько законов и правил. И еще понял, что прочные семейные связи опасны.

Она, поколебавшись, продолжила:

– Мы практически воедино сплавлены с родителями. Это необъяснимо, но нам сложно не подчиняться им. Но если так будет в течение всей жизни, можно утратить способность действовать самостоятельно.

Мария неуверенно развивала свою мысль:

– Но прежде всего, мне кажется, Он восставал против того, что люди рассматривают любовь только как личную привязанность, связь. Он еще говорил, что легко любить близких, но сложнее любить тех, к кому люди относятся как к преступнику или прокаженному.

Павел выглядел озадаченным, но внезапно заговорил Симон Петр.

– Этого Он требовал от нас с братом. Он сказал: «Идите за мной». И мы пошли, покинув отца и его лодки… Никто не говорит, что это было легко. Мать плакала, отец был в ярости. Мы были нужны ему, но покинули – и поступили постыдно. Почти весь Капернаум презирал нас.

Мария подарила Петру теплый взгляд и сказала:

– Со мной было так же. Мне пришлось написать приемной матери письмо и сообщить, что я не вернусь назад. Она была добра ко мне, найденышу. Заботилась обо мне и воспитывала как собственную дочь. И я знала, как нужна ей. Мы как раз собирались вернуться в Грецию, я должна была стать ее опорой и поддержкой в старости.

Глаза женщины наполнились слезами. Но она собралась:

– Сложно объяснить, какой властью обладал Иисус.

– Так ты думаешь, Он имел в виду, что человек должен противопоставить себя собственной семье, чтобы стать свободным?

– Да. Вырасти и стать самостоятельным. А этого не может произойти без борьбы, как Он говорил: «Сын встанет против отца, дочь против матери»…

Павел замотал головой, но Мария не останавливалась.

– Это верно, что Его называют и Богом, и человеком. Но я знала его лишь как человека, а как Бог Он был непостижим – так и должно быть. Тогда, во время наших странствий, я даже не пыталась понять. Но потом, все эти годы, я думала над этим.

Беседа иссякла, и Павел сидел, глубоко погруженный в свои мысли, как вдруг распахнулись садовые ворота, и послышалось приветствие?

– Мария! Мария!

Трое мужчин наблюдали, как Мария птичкой вспорхнула и почти слетела вниз по лестнице.

– Леонидас!

Высокий грек обнял ее и закружил, и оба громко засмеялись.

– Я думала, тебя не будет еще несколько дней.

– К северу от Кипра нас настиг попутный ветер. Петр разозлился: эти двое вели себя неприлично. Он должен был знать, что идет в дом язычника. Лицо Павла сморщилось сильнее обычного Если бы он попытался представить супруга Марии, ему наверняка привиделся бы тучный торговец, однако перед ними стоял светский человек немного надменный, как все образованные язычники. Только равви Амаха не удивился, а обрадовался.

Леонидас поставил жену наземь и перевел удивленный взгляд на беседку.

– У нас гости?

– Да, иди, поздоровайся с ними.

Леонидас приветствовал равви Амаху теплым объятием и повернулся поздороваться с остальными. Раввин представил их, сначала Симона Петра, а затем Павла.

Грек обратился к первому:

– Мы уже встречались.

Симон ответил:

– Да, ты был одним из… чужаков, появлявшихся и исчезавших, я помню.

Павлу Леонидас сказал, что прочел одно из его посланий и был впечатлен ясностью и сутью изложенного.

Потом Леонидас с укором обратился к жене:

– У нас важные гости, а ты даже не предложила людям вина и фруктов.

– Уже бегу, – на ходу согласилась Мария. Б дверях она обернулась к раввину: – Равви, объясните ему все.

Пока Амаха рассказывал, у Павла было время рассмотреть грека.

Тот был высоким и худощавым, немного поседел, но не ссутулился. У него было интересное лицо, с необычно большими веками, легко скрывавшими любопытный взгляд. А вот губы его выдавали – они были красиво очерчены и очень чувственны.

– От Петра я узнал, что ты то же был знаком с Иисусом. Мне интересно было бы послушать о твоем отношении к Нему.

– Он изменил мою жизнь, – просто ответил Леонидас.

В следующий миг появился Терентиус и принес вино, фрукты и сладости. Мария накрыла на стол, Леонидас разбавил вино водой и отпил глоток.

– Долгое путешествие утомляет, – извинился он.

Иудеи взяли печенья, выпили вина и стали собираться. У них было много хлопот, ведь приближался Шаббат.

– Я надеюсь, вы не будете против, если мы придем еще, – на прощание сказал Павел.

– Приходите послезавтра.

Пока Леонидас отлучился на кухню, чтобы поздороваться со слугами, Мария решила приготовить мужу ванну. В кухне Леонидас обнаружил мальчишку с большим стаканом молока и куском хлеба.

– Кто ты?

– Я Маркус, писец Павла.

Мальчишка весь покраснел, объясняясь:

– Сегодня не нужно было много писать а я был голоден.

Леонидас рассмеялся и сказал, что в его возрасте так и должно быть. Потом поздоровался с Терентиусом и его женой. На пороге кухни появилась Мария и удивленно уставилась на Маркуса.

– Они ушли. Наверное, забыли про тебя! Почему ты сегодня ничего не писал?

– Я начинаю записывать, когда Павел делает знак. А сегодня, как только ты заговорила, он меня отослал.

– Ага… – задумчиво произнесла Мария.

Глава 23

Леонидас пошел в ванную, а Мария договаривалась со слугой о торжественном ужине. У них была свежая рыба и множество овощей. За столом Мария сказала:

– Ты первый.

Уголки губ мужа поползли вниз, и ответ его был коротким:

– В Риме много дел и большие проблемы с Никомакосом. Но об этом ты услышишь позже.

Улыбка вернулась на его лицо:

– В Остии я обнаружил корабль, который готовился к отплытию… В Коринф, можешь себе представить? Так что я заплатил за место и неделей позже уже приветствовал Эфросин.

Глаза Марии засветились счастьем, когда Леонидас рассказывал, как обрадовалась Эфросин, как хорошо ей жилось в красивом доме с новым садом.

Она, как и всегда, была здорова, сильна и уверенна. Марии она передала самые теплые пожелания и длинное письмо.

– Она собирается креститься, – сообщил Леонидас. – Ты об этом знала?

– Да, это я поняла из письма. Я надеялась, что мы сможем вместе отправиться туда до осени.

– Мы можем это сделать. Но ты, кажется, очень занята?

– Давай возьмем вино и пойдем в библиотеку. Там я тебе все расскажу с самого начала.

Так они и сделали. Светильник зажигать не стали, хотя пришли сумерки и вокруг стало темно. Когда Мария наконец умолкла, у Леонидаса было полное представление обо всем, что случилось в его отсутствие.

Мария прочла мужу свои записи.

– Как видишь, я не солгала, – заявила она. – Только кое о чем умолчала.

– Замечательно.

Теперь Леонидас зажег светильники. Мария с мужем с улыбкой поглядели друг на друга.

– Ты должна знать, что между христианами существуют серьезные разногласия. Христианская община в Иерусалиме велика и сильна, – сказал Леонидас и, хоть это и злило Марию, продолжил дальше: – Многие из них считают Иисуса Мессией, посланником Бога иудейскому народу. У Павла другое мнение, он считает, что учение Иисуса – для всех людей. Христиане приобретают много сторонников и последователей – и в Сирии, и в Каппадокии, и на Сицилии, и даже в Риме. И в Греции. Я узнал об их раздорах от церковного служки в Коринфе.

– Ты хочешь сказать, иерусалимские христиане считают, что все новообращенные должны быть прежде всего иудеями?

– Да. Они требуют от последователей Иисуса следовать закону, всем бесчисленным заповедям о чистом и нечистом. И еще они должны делать обрезание, а это, как ты понимаешь, становится камнем преткновения.

Мария слушала его, округлив от удивления глаза, но вслух сказала:

– В этом нет ничего удивительного. Священники в Иерусалиме всегда строго следовали закону. А на чьей стороне апостолы?

– Сомнения затесались и в их ряды. Но они говорят, что Иисус призывал их проповедовать везде, сделать всех людей Его учениками.

– А что Петр?

– Есть история о Симоне Петре и одном римлянине. Его имя Корнелиус, он офицер италийской когорты в Кесарии. Однажды Корнелиуса посетил ангел и убедил найти человека по имени Симон Петр, который жил у кожевника в Иоппии. Днем позже видение было и у Петра: разверзлись небеса и открыли ему множество нечистых животных. И голос произнес: «Петр, убивай и ешь». Симон Петр отказался: «Я никогда не ел ничего нечистого». Тогда голос промолвил: «Что Бог создал чистым, никому не осквернить». Как ты, наверное, догадываешься, Петр размышлял: к чему это знамение? Но ясности все же не было. Часом позже в дом кожевника явился слуга Корнелиуса с сообщением от хозяина. Петр бросил все и отправился в дом язычника. Когда он услышал о встрече с ангелом, то сказал: «Теперь я понял, Господь не делает разницы между людьми, Он принимает всех и каждого…» В доме римлянина было много народу, и Петр поговорил с каждым. На него снизошел Святой Дух, и язычники обратились в новую веру. Петр крестил их и на несколько дней остался в «нечистом» доме Корнелиуса.

– Это был благой поступок, но сегодня он на все смотрит глазами иудея, – сказала Мария.

Леонидас продолжал:

– Возьми Павла. Он в невыгодном положении, так как при жизни не знал Учителя. Однако он определенно умнее других апостолов и обладает замечательной способностью ясно формулировать мысли.

Леонидас минуту помолчал и подмигнул ей:

– Ты должна понимать, что встреча с тобой для него стала большим событием. В новых христианских общинах много говорят о тебе, и Павел, как и прочие, слышал, что тебя Иисус любил больше всех учеников. Конечно же, он знает и о вашем с Петром столкновении в Иерусалиме, и о том, что ты оставила апостолов. И вдруг ты появляешься в Антиохии. Главный свидетель, не вовлеченный во внутренние конфликты.

Губы Марии растянулись в улыбке.

– Женщина, и к тому же замужем за язычником.

Леонидас тоже улыбнулся.

– О! О тебе ходит множество слухов. Ты как раз подходишь для того, что он затеял.

– Он мне нравится. Мне иногда сложно с Петром. Он всегда так самоуверен. И тем не менее, Леонидас, в нем есть свет и сила… которые мне знакомы.

– Мне тоже.

Леонидас зевнул, нужно было отправляться спать.

– Можно, я переночую у тебя?

Нельзя было не заметить, как он обрадовался. Мария скользнула в его объятия, и он натянул сверху одеяло. Леонидас тут же уснул, а Мария лежала и думала, что не рассказала, наверное, самого главного. О том, что память к ней вернулась и она теперь в точности знает, что происходило во время их с Иисусом странствий.

Глава 24

Мария, как обычно, проснулась задолго до рассвета, и они с Иисусом пошли к Иордану. Лето было жарким, в воздухе стояла пыль, тропа была каменистой и ранила стопы. Тем не менее идти было легко. За ними следовали все ученики, за исключением Симона и Андрея. Мария была удивлена, заметив их отсутствие. Почему их не было? Она не могла вспомнить.

Околополуденное время приходилось проводить, отдыхая в тени. Но где бы они ни устроились, вокруг них собирались люди, возникали, словно из ниоткуда, и просто стояли, хромые и увечные, недужные старики и больные дети со своими скорбящими матерями. И Иисус, как всегда, переходил от одного к другому, клал руку на темя, исцеляя и одухотворяя.

Они подошли к реке, и им пришлось немного подождать, пока к берегу не пристала лодка перевозчика. Тело Марии было липким от пота и пыли, поэтому она предложила:

– Поплыли!

Ученики замотали головами, но Мария, выучившаяся плавать еще в Тиверии, вопрошающе смотрела на Иисуса.

– Пойдем, – повторила она.

Он рассмеялся и последовал за ней в реку. Они вошли в воду. Несмотря на течение, плыть было легко, они будто танцевали. Мокрые и освеженные, они выбрались на берег, где землю устилал мягкий ковер зеленых трав и росли высокие кипарисы. Немного посидели на солнце, чтобы высохла одежда, а потом устроились в тени под деревьями. Им редко случалось побыть наедине.

Вскоре прибыла перегруженная лодка перевозчика. На борту кишели люди, жаждавшие увидеть и услышать Иисуса. Мария в который раз подумала: «Как доходят до них слухи? Откуда они узнают? Каким образом они всегда нас находят?»

– С Божьей помощью, – ответил Иисус.

Мария кивнула, хотя видела, что Он устал. Иисус проповедовал в синагоге в Вифсаиде, и Мария слышала, как Он говорил, что человеку не следует беспокоиться о завтрашнем дне: «Посмотрите на полевые цветы…» Мария подумала, что ядро Его учения – доверие. Она вспоминала их первую встречу и то, что она пережила, сидя у ручья в одиночестве. Состояние такое естественное и в то же время его сложно описать.

Они ночевали в доме друзей на мягких перинах. Утром Мария предложила переправиться обратно через озеро, и Иисус кивнул. Он и сам осознавал свою усталость. Стоял спокойный, безветренный день. Ученики тихо сидели в лодке, медленно идущей вперед – в Капернаум, куда прибывали все новые толпы людей. На берегу стоял Симон. Мария быстро выскочила из лодки и сказала:

– Симон, прошу тебя, разгони толпу. Иисусу нужен отдых.

Он кивнул и ответил:

– Идите с черного хода.

Той ночью Иисусу удалось проспать десять часов.

Почему она вспомнила именно это? Этот поход не был особенно долгим или утомительным – ничто по сравнению с длительными переходами к Лидде на побережье или в Иерусалим через Иерихон. Может быть, она вспомнила это потому, что тогда впервые ощутила беспокойство за Него? Иисус сетовал, и это было на Него непохоже: «У лис есть норы, и у птиц небесных есть гнезда, но Сыну Человеческому негде преклонить голову».

Но была еще причина, по которой путешествие в Вифсаиду так четко отложилось в ее памяти. Когда Иисус проснулся, то с улыбкой взглянул на нее и сообщил:

– Сегодня тебя ожидает большая радость. Сюда идет человек, которого ты любишь.

Мария надолго задумалась, потом покачала головой и, наконец, возразила:

– До встречи с тобой я любила лишь одного человека. Но он мертв вот уже много лет.

Иисус ничего не ответил, но теплая улыбка не исчезла с Его лица.

Во время завтрака явился Симон и сообщил, что в Капернаум пришла целая толпа шпионов – книжников, которых, до мнению апостола, подослал Герод Агриппа. Иисус засмеялся. В саду находились несколько мужчин, они держали носилки, на которых лежал парализованный человек. Иисус замедлил шаг и приблизился к носилкам. Сказал парализованному, чтобы тот не беспокоился.

– Твои грехи прощаются, – произнес Он.

Книжники, стоявшие там в ожидании чуда от Галилейского пророка, съежились от страха, думая: «Он богохульствует». Тогда Иисус спросил: почему они носят зло в своих сердцах? Повисла долгая тишина, а потом опять раздался голос Иисуса:

– Вы должны знать, что у Сына Человеческого есть власть на земле прощать грехи.

Тут Он обернулся к парализованному и сказал:

– Встань, возьми свои носилки и ступай домой. Человек встал и пошел, и толпа возликовала.

Только книжники стояли тихо, застывшие, словно не верили своим глазам.

После этого Иисус пошел вдоль берега, а вокруг него теснились люди. В Капернауме теперь бывали не только галилейцы, был народ из Иудеи, Идумеи и с другой стороны Иордана, даже от Тира и из Сидона шли к нему люди. Обычно в толпе можно было найти и язычников – сирийцев и греков.

Иисуса так плотно окружили, что Он вынужден был зайти в лодку и говорить со всеми этими людьми оттуда. Ему никогда не приходилось повышать голос или кричать. Его голос был мягким, но тем не менее разносился на большое расстояние.

К обеду толпы наконец рассеялись. Иисус собирался подняться на гору вместе с учениками, а Марии сказал:

– Ты можешь остаться здесь.

Когда Он заметил разочарование в ее глазах, то рассмеялся и спросил:

– Ты разве забыла, о чем я говорил тебе утром? Оставайся и жди.

Когда Иисус с учениками пошли в обход дома, Мария решила отдохнуть у себя в комнате. В дверях ее внезапно окликнул знакомый голос, далекий, словно из детского сна:

– Мария!

Перед нею стоял высокий грек, но она отказывалась верить своим глазам. Саломея, стоявшая рядом, увидела, как побледнела Мария, и схватила ее под руку. Но Леонидас сказал:

– У тебя есть дурная привычка падать в обморок при виде меня.

Этот голос и смех вернули ее в действительность, но она еще пару секунд продолжала держаться за Саломею.

– Ты мертв вот уже восемь лет, – прошептала она.

– Меня не убили, а взяли в плен. Мы можем присесть и поговорить?

Мария взглянула на Саломею и поняла, что должна кое-что объяснить.

– Это мой приемный отец, Саломея. Я долгие годы оплакивала его как погибшего на войне, далеко в Парфии.

– Понятно, – ответила та. – Может быть, вам двоим лучше пойти на прибрежную скалу? Там вы сможете побыть наедине.

Саломея, как только вышла, громогласно сообщила другим женщинам о том, что к Марии Магдалине вернулся ее приемный отец.

Колени Марии дрожали, она не могла сделать ни одного твердого шага на всем пути до озера, но все же они туда добрались.

– Я тоже потрясен, – сказал Леонидас. – Я видел, как встал парализованный, я слышал, что Иисус говорил книжникам. И все, что Он говорил, сидя в лодке.

– Я уже так привыкла к этому, что больше не удивляюсь. И все же то, что Он говорит, – очень значительно. Никто никогда не говорил такого.

Она умолкла, но потом поправилась:

– Нет, велик Он сам. И значительна встреча с Ним.

Леонидас вкратце поведал о своем пребывании в плену у бедуинов и о выкупе, который пришлось заплатить его сестре, чтобы он вновь обрел свободу. Рассказ был правдоподобным, Мария все поняла, но вслух сказала:

– Это тоже чудо, Леонидас.

– Да, – согласился тот.

Их прервала Саломея, она принесла вино, воду, хлеб и сыр. Леонидас поблагодарил. Ели в молчании. Вскоре раздались голоса учеников и Иисуса, которые возвращались назад. Леонидас поднялся, пригладил волосы пятерней и отряхнул с плаща крошки.

– Мы должны поздороваться.

– Нет, – возразила Мария. – Он придет сюда. Мне кажется, Он хочет поговорить с тобой наедине.

Так и вышло, очень скоро Он стоял перед Марией и Леонидасом, смеясь над ней:

– Маловерная.

Со склона изумленные ученики наблюдали, как Иисус заключил высокого язычника в объятия и расцеловал его в обе щеки.

– Твоя преданность вознаградится на небесах, – произнес Он.

– В ней нет ничего выдающегося, – запротестовал Леонидас. – Я полюбил эту девочку с нашей первой встречи.

Он умолк, пораженный мыслью, что собеседнику уже все о нем известно, что Он в состоянии прочесть каждую его мысль и знает, через что греку пришлось пройти. Счастье и покой наполнили Леонидаса. Он даже не представлял, как становится легко, когда кто-то видит тебя насквозь.

В тот же день Иисус с учениками ходили по городу. Они остановились около дома сборщика податей.

– Как будто случайно, – заметил Симон, рассказывая об этом Марии. Но она уже знала, что ничего не происходит случайно.

Во дворе сидел сборщик податей Левий, которого также называли Матвей. Иисус сказал мытарю:

– Иди за мной.

Через мгновение Левий уже приглашал Учителя и учеников к столу в своем доме, и многие сборщики податей и прочие грешники возлежали рядом с Иисусом. Это, конечно, вызвало большой переполох.

Марии сразу же понравился Левий. Это был небольшой человечек с кротким характером, лицо его было худощавым, но взгляд был исполнен тепла и мудрости. Она почувствовала, что притяжение было обоюдным. И он, и она были грешниками.

Леонидас вернулся обратно в толпу последователей. Но он держался в первых рядах, когда вечером Иисус проповедовал на склоне горы над Капернаумом.

Иисус молился:

– Слава тебе, Отец, повелитель земли и неба, за то, что скрыл это от мудрых и ученых и открыл тем, которые наивны, как дети.

Это было вызывающе, и Леонидас покосился на книжников, собравшихся в большую группу прямо перед Иисусом. Но по их лицам ничего нельзя было прочесть, если на них и было что-то написано, то это – удивление.

Звучали простые слова, которые легко было понять:

– Идите ко мне все, чья ноша тяжела, я дарую вам отдых… Моя ноша легка…

Но были также вещи, не доступные пониманию Леонидаса.

– Никто не наливает новое вино в старые мехи, иначе они разорвутся и вино выльется наружу… Нет, новое вино держат в новых мехах.

Леонидасу не удалось хорошо выспаться той ночью. Не потому, что он спал вплотную с другими мужчинами, – как раз к этому он привык. Нет, прошедшие события не давали ему покоя. Но на следующий день произошел еще один ошеломляющий случай: Иисус воскресил маленькую девочку, которая была мертвой. И Леонидас видел это собственными глазами.

Он мог поговорить с Марией только изредка. Леонидас был полон вопросов, она утешительно гладила его лицо и говорила:

– Не спрашивай. Нет ответа, который можно выразить словами.

– Только одна вещь, Мария. Что имел в виду Иисус, когда сказал, что на небесах награда за мою преданность будет велика?

– Он говорит: Царствие Небесное внутри нас.

Через десять дней, когда Леонидасу пришлось возвращаться в Антиохию, он стал другим человеком.

– Я вернусь.

Мария улыбнулась, и Иисус сказал:

– Конечно, вернешься.

Леонидас добрался до Кесарии и отыскал корабль, отплывающий в Селевкию. И той ночью ему опять не удалось уснуть. Он стоял на палубе, смотрел на море и на звезды. И там он внезапно понял, что имел в виду Иисус, говоря о новом вине, которое следует разливать в новые мехи.

Глава 25

Павел появился перед воротами задолго до назначенного срока, уже в четвертом часу, в воскресенье. Он извинился за столь ранний визит – хотел предупредить, что вечером не сможет прийти. Один из его ближайших соратников только что возвратился с Кипра. Варнава (так его звали) обладал ясным умом и неуемной энергией.

– Он должен помочь нам организовать здесь, в Антиохии, христианскую общину. В данный момент он изучает записи Маркуса, сделанные во время нашей беседы.

– Здесь многие желают креститься?

– Да, община Антиохии – вторая по величине после иерусалимской, – ответил Павел и улыбнулся, что было большой редкостью.

Потом Павел заявил, что хотел бы поднять вопрос, мучивший его со дня их последней встречи.

– Это личный вопрос, – предупредил он.

Мария удивилась, но не подала виду, пригласила его в беседку и пошла за прохладительными напитками. День был знойным.

– У нас с отцом сложные и противоречивые отношения. Ты говоришь, Иисус поддерживал желание идти против родителей…

– Не идти против них, а освободиться.

– А это не одно и то же?

В его голосе Мария различила горечь.

– Не знаю, должно ли освобождение означать разрыв и отчаяние, следующее за ним. Я не совсем тот человек, мне не понять – настолько все это сложно.

Ее взгляд метался в пустоте, словно пытаясь удержать ускользающее воспоминание. Она сказала:

– Я тосковала по маме. Но она была мертва, и я стала тосковать по той мечте, в которой мама казалась сильной. Со мной не произошло бы ничего плохого, будь она жива.

Мария улыбнулась.

– Прошло много времени, прежде чем я поняла, что такие мечты есть практически у каждого. Даже у тех, чьи родители были живы, оставались детские грезы о всесильных папе или маме, равных Богу. Иногда, слушая проповеди Иисуса о том, что нужно освободиться для того, чтобы иметь возможность расти, я думала, что мое сиротство принесло мне пользу.

Павел выглядел напуганным.

– Те, кто смог освободиться, должны дорого заплатить.

– Чувство вины?

– Да.

– Мне кажется, Иисус имел в виду, что мы должны примириться со своим стыдом, простить сами себя и вместе с тем простить наших близких.

Мария внезапно оживилась:

– Ты же знаешь Нагорную проповедь. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное». По-моему, он имел в виду тех, кто признает свою вину.

Мария смотрела прямо в глаза Павла. Тот был полон сомнений.

– Мне нужно время, чтобы обдумать то, что ты сказала, – заявил Павел и стал прощаться.

Завтра должна была состояться очередная встреча, на которой по просьбе Павла должен был присутствовать и Варнава.

Мария проводила Павла к воротам. Прежде чем уйти, он сказал:

– То, что ты говоришь, непросто понять. Мы не можем предложить народу подобное учение.

Мария улыбнулась:

– Даже я это понимаю.

Она немного постояла у ворот, наблюдая, как за поворотом исчезает скрюченная фигура. Мария вновь, как после их первой встречи, подумала, что Павел, должно быть, страдает от какой-то мучительной болезни.

Возвращаясь, она шла по саду и на верхних террасах заметила Терентиуса с большим кувшином. Это порадовало женщину, и она благодарно помахала ему. Слуга притворился, что ничего не видел. Мария тяжело вздохнула, подумав, как обычно, что никогда не научится обращаться со слугами.

Наконец, она решила сделать записи об их с Павлом разговоре, но там, в темной комнате, ее вдруг настигли воспоминания о первой встрече с матерью Иисуса.

Глава 26

Над городом занимался рассвет. Легкая дымка тянулась с озера, окутывая пристань и Капернаум мягким серым светом. Несмотря на ранний час, люди уже сбивались в стайки. Иисус еще спал, Мария неслышно прокралась в кухню, чтобы приготовить ему завтрак. Со стороны сада доносился нетерпеливый гул. Скоро они начнут звать Его. Но Мария уже научилась твердо говорить «нет», даже Ему. Когда она принесла наверх еду, Он уже встал и умывался.

Он сказал:

– Будет длинный день.

– Да. И ты никуда не выйдешь, пока все не съешь: и яйца, и хлеб, и сыр.

Он улыбнулся ей:

– Можно что-нибудь выпить?

– Конечно. Саломея приготовила абрикосовый сок.

Иисус ничего не стал есть, в то время у Него был плохой аппетит. Мария не хотела сдаваться, и Он послушно выпил сок.

Стоя у колодца, она слышала, как Он разговаривает с людьми. Она стирала Его одежду. Обнаружив в плаще прореху, она уже решила идти к Сусанне, которая лучше всех управлялась с иглой, как вдруг раздался громкий возглас:

– Здесь твои мать и братья. Они ищут тебя.

И Он ответил:

– Кто моя мать и кто мои братья? Тот, кто следует воле Господа, – брат мой, и сестра, и мать.

Кровь похолодела в жилах Марии, это были ужасные слова. Она подошла к группе женщин, так и держа в руках порванный плащ, и взглядом отыскала Сусанну. Женщины, слышавшие последние слова, будто окаменели. Мария, Клеопова жена, отправилась на поиски Марии из Назарета – они были родственницами. Каждый понимал, что чувствовала сейчас мать Иисуса. Магдалина показала Сусанне дыру, и та с облегчением взялась за работу.

Прошло некоторое время, и Мария Клеопова обнаружила свою родственницу у края большой толпы. Ее было сложно переубедить, она уже решила возвращаться домой.

– Ты, должно быть, устала и голодна, если шла ночью через перевал. Пойдем со мной, ты отдохнешь. И поешь.

Мария из Назарета все же уступила уговорам и пошла на берег вместе с другими женщинами, вымыла ноги и лицо, расчесала вьющиеся пепельные волосы.

Это было больше в силу привычки, она не производила впечатления женщины, которая хлопочет о своей внешности. Тем не менее она была красива, но не так, как обычно говорят о женщинах в возрасте, которые якобы «хранят следы былой красоты». «Нет, сейчас она красивее, чем когда-либо в своей жизни», – думала Мария Магдалина.

Взгляд Марии из Назарета блуждал среди женщин, как будто она кого-то искала, пока не остановился на Марии Магдалине. Та подумала, что мать и сын похожи – те же чистые серые глаза, та же стать.

– Это ты та шлюха, с которой мой сын живет во грехе?

– Да. Но я не шлюха.

Несмотря на свою усталость, Мария из Назарета ощутила неприязнь, исходящую от окруживших Магдалину женщин. Она немного успокоилась и промолвила:

– Я хотела бы поговорить с тобой наедине.

– У нас есть комната на втором этаже. Приходи туда, когда поешь.

Сердце колотилось в груди, но Мария Магдалина спокойным шагом подошла к колодцу, чтобы развесить выстиранную одежду. Затем она так же спокойно поднялась в комнату, собрала посуду и свернула циновку. Повинуясь внезапному порыву, она сняла с головы платок и расчесала свои вызывающе светлые волосы. Когда она услышала шаги на лестнице, то вспомнила слова Иисуса: «Возлюби врагов своих», «…подставь вторую щеку». «Теперь, – подумала она, – я смогу проверить, научилась ли чему-нибудь у Него». Она была зла и переполнена гневом.

Она разложила на полу подушки и пригласила вошедшую женщину присесть. Они оказались друг напротив друга, и Мария Магдалина не опустила глаз под взглядом второй женщины.

– Я немного знаю о тебе. Ты была содержанкой римского трибуна в Тиверии, прежде чем встретила моего сына и совратила его. Ты будешь это отрицать?

Мария Магдалина внезапно успокоилась. Она тщательно обдумала свои слова, прежде чем произнести:

– Трибуну было далеко за восемьдесят, и он был наполовину парализован. До него дошли слухи о том, что я говорю на классической латыни. Поэтому я ежедневно читала ему длинные стихи из Энеиды. Вытирала его лоб и взбивала подушки. И держала его за руку, когда ему стало совсем плохо. А потом, к отчаянию моей приемной матери, по городу поползли злые слухи.

У Марии из Назарета был наготове презрительный ответ, но она его проглотила. Что-то во взгляде девчонки подсказывало ей, что та говорила правду. Тем не менее она сказала:

– Но ты помогала язычнику и врагу.

– Я утешала больного старика.

– Ты хочешь сказать, что делала эта из милосердия?

Голос был полон презрения, но Магдалина все так же спокойно продолжала:

– Все было не так просто. Ты сама знаешь, что практически никто в этой стране не осмелится сказать «нет» римскому офицеру. Вначале мне было страшно, но через некоторое время осталось лишь… сострадание.

В комнате воцарилось молчание, но уже через мгновение Мария продолжила:

– Если ты говоришь, что я совратила твоего сына, то плохо знаешь Его. Иисуса никто не может совратить, переубедить или обмануть.

Мария из Назарета спрятала лицо в складках плаща, и Магдалина поняла, что та плачет. Наконец женщина вымолвила:

– Ты права, я никогда его не знала, даже когда он был ребенком. Меня всегда пугало, что я не могла понять собственного сына.

Мария Магдалина сидела молча, выжидая. Вторая женщина неожиданно спросила:

– А ты понимаешь его?

– Нет. Этого никто не может. Он слишком велик для нас. И я принимаю это.

– Когда ты мать, сложно заставить себя так думать.

– Я понимаю.

– Ребенок – это ведь часть матери, ее плоть, ее мечты и… ее сознание. Ну а я родила чужака.

Магдалина нагнулась, взяла женщину за руки и сказала неожиданно торжественным голосом: – Ты рождена для великой судьбы, Мария из Назарета. Ты была избрана.

Лицо Марии преобразилось, взгляд устремился куда-то в прошлое. «Она вспоминает», – подумала Магдалина. Но глаза женщины закрылись, она не стала рассказывать, только обронила:

– Мне было пятнадцать.

Голос Иисуса в саду умолк, и Магдалина сказала:

– Пойдем, пойдем со мной, ты увидишь, что Он делает для больных и несчастных.

Они обе стояли рядом с Иисусом, когда тот заставил слепого прозреть, парализованного – встать и излечил прокаженную. Глядя на происходящее, Мария из Назарета побледнела и плотно сжала губы. «Словно сдерживает крик», – решила Магдалина.

День становился жарче, шел шестой час, когда толпы наконец рассеялись. Пораженные, из общей толпы выбрались оба Его брата. Но Иисус прежде подошел поздороваться с матерью.

– Вижу, вы подружились, – сказал Он, обращаясь к обеим женщинам, и мать ответила:

– Мы поняли друг друга. И я многое узнала.

Они вместе перекусили, мать, ее сыновья и Мария Магдалина. За столом было сказано немногое, словно каждый обдумывал произошедшее днем. Наконец Магдалина встала и сказала:

– Солнце высоко в небе, нам всем пора немного отдохнуть.

Мать обернулась к старшему сыну и увидела то же, что и Магдалина: Он устал.

Вечером у них состоялся еще один разговор, на этот раз в присутствии Марии Клеоповой, Иоанны жены управляющего Хузы, и Саломеи. Мария из Назарета рассказала, что слухи об Иисусе становятся все злее и злее. Однажды старый раввин разыскал ее в деревне, они пошли в мастерскую, и сыновья прервали работу, чтобы послушать. Тогда они узнали, что Синедрион, иудейский совет в Иерусалиме, отправил в Галилею книжников, чтобы устроить Иисусу проверку. Раввин добавил, что это было сделано по приказу самого Герода Агриппы, царя, на котором лежала ответственность за подавление всех мятежей против Рима.

Мария Клеопова громко вскрикнула:

– Даже ребенок поймет, что Иисус не мятежник!

– Как вам известно, царь позволил казнить Иоанна Крестителя. Молва гласит, что он вместе с моим сыном крестил мятежников в водах Иордана и что некоторые из учеников Иоанна в Галилее присоединились к Иисусу.

Среди женщин раздался тяжкий вздох – это было правдой. Им приходилось туго с учениками Иоанна – крепкими мужчинами с горящими глазами. Правдой было и то, что все больше и больше книжников приходило сюда и вступало в спор с Иисусом.

– Знал ли тот раввин, что именно книжники поведали Синедриону и Агриппе? – прошептала Магдалина.

Мария из Назарета зажмурилась, как будто хотела скрыть страх в своем взгляде.

– Да, – ответила она. – Они сказали, что мой сын – безумец, одержимый бесами, что он творит свои чудеса благодаря силе Вельзевула, что он настраивает сына против отца, дочь против матери, что он преступает закон, не чтит субботу и постоянно твердит о том, что грядет новое царство. Список его грехов растет.

– Что думаешь ты сама? – спросила Саломея.

– Я не знаю, я всегда опасалась за его разум. Но теперь я вижу: то, что он делает, хорошо. Я отправлялась в путь сюда с тем, чтобы предостеречь его. Сегодня я поняла, что мне его не убедить, я никогда не могла этого сделать. Вся моя надежда теперь на Магдалину.

Мария Магдалина молча кивнула. Она не стала говорить о том, что нет такого человека, чьи мысли и намерения не были бы известны Иисусу. Он ясно видел свою судьбу. Саломея пришла ей на помощь:

– Никто не может на Него повлиять.

– Я попытаюсь.

Вернулся Иисус, Он гулял в горах с учениками. Женщины ушли готовить ужин, а Магдалина осталась Его встречать. Он заключил женщину в объятия и поцеловал.

– У тебя есть для меня минутка?

Это была необычная просьба со стороны Марии, Он удивленно улыбнулся и ответил, что для нее у него всегда есть время. Они поднялись в свою комнату, и там Мария передала ему рассказ матери. Как она и предполагала, Иисус ничуть не удивился, но, прочтя в ее взгляде ужас, произнес:

– Что, по-твоему, я должен делать? Я повинуюсь воле Господа.

Они долго сидели молча, прежде чем Он сказал:

– Мне тоже страшно, Мария.

Глава 27

Марии сразу же понравился Варнава. Какая-то лукавинка таилась в его взгляде. «У него есть чувство юмора», – решила Мария. Он напоминал ей Леонидаса. Варнава тоже был высок и худощав. У него было красивое лицо, которое сразу выдавало иудея. О себе он сообщил, что был левитом, родился и вырос на Кипре и на самом деле звался Иосиф.

– Ты стал утешителем и принял имя Варнава, – сказала Мария.

Что-то промелькнуло в его взгляде, когда он объяснил: «Варнава» также означает «делающий замечания».

Мария рассмеялась:

– Тогда начинай критиковать. Ты читал записи Маркуса, и я полагаю, у тебя есть возражения.

Он ответил, как Павел:

– Твои рассказы об учении Иисуса интересны, но их сложно понять. Народу нужны простые и понятные правила и обещания.

– Новые законы, ты хочешь сказать?

Мария покраснела, как всегда случалось, если она была взволнована, и ее голос возвысился. Делая ударение на каждом слове, она продолжила:

– «Горе вам, законники. Вы заставляете людей нести тяжкую ношу. Горе вам, законники, забравшие ключи к дверям познания. Сами вы туда не вошли и препятствуете другим это сделать».

Варнава тоже покраснел и вскричал:

– Во имя Господа! Что такое ты говоришь?!

– Я дословно цитирую то, что Иисус сказал однажды книжникам. Симон, ты тоже был там, ты не мог забыть!

– Я помню не так хорошо, как ты. Но в общих чертах это было так. Я запомнил это потому, что испугался.

– Это и понятно, – промолвил Павел.

Варнава глубоко вздохнул. Только равви Амаха выглядел довольным.

– Я бы мог стать христианином только из-за этих слов, – сказал он.

Они долго молчали, потом Мария сказала, уже более спокойным голосом:

– Я тоже понимаю, что у нового учения должна быть прочная структура. Но оно не должно стать одной из тех религий, что призваны хранить порядок среди людей. Вы же записали все Его иносказания так, как помнят их Симон Петр и другие?

Они утвердительно кивнули.

– По-моему, все они об одном и том же: человек самостоятелен и несет ответственность. Не существует никакой гарантии приблизиться к Богу, даже если следуешь всем законам и правилам. Все может пойти вопреки ожиданиям. Вспомните о блудном сыне и о слугах, получающих одинаковую плату, даже если кто-то из них работал всего час, а кто-то целый день.

Варнава наклонился к ней и с издевкой и иронией произнес:

– А ты возьмешься записать все Его метафоры по памяти?

– Я попытаюсь.

Они развели вино водой и сделали по глотку. Вино нагревалось даже в тени беседки.

Павел промолвил:

– Что же, по твоему мнению, самое важное в Его учении?

– Смирение и прощение, то, о чем мы говорили вчера. Нужно начать с себя, признать свой страх и эгоизм и, опечалившись об этом, простить себя самого. Если это получится, то уже не придется возлагать вину на других людей.

– Об этом ты и прежде говорила, и я думаю, ты права, – согласился Павел. – Но это непросто, почти невозможно. Как можно смириться со злом, которое мы причинили кому-то?

– С Божьей помощью, – ответил Варнава.

– Да. И с верой в себя, в Царствие Небесное внутри себя, – добавила Мария.

Симон Петр покачал головой:

– Царствие Небесное внутри вас. Он часто это повторял, но я не понял.

Мария склонилась к Симону:

– Ты помнишь, как один из вас – мне кажется, это был Андрей – спросил Иисуса: где находится новое царство и скоро ли оно настанет? А Он ответил, что оно уже среди нас. Это правда, Симон, я так много думала об этом, о той любви между теми, кто следовал за ним.

Разговор прервался с приходом Леонидаса, закончившего работу в конторе.

– Я не помешал?

– Совсем нет, – ответил Павел. – Наоборот, быть может, ты поможешь нам разобраться.

Леонидас поприветствовал Варнаву, который быстро изложил суть беседы.

– Я полагаю, тебе известно, что думает Мария. Но нельзя создать религию без строгих правил и точных предписаний.

Леонидас покачал головой.

– Сложно, – сказал он. – Я ведь следовал за Иисусом в разное время и всем существом внимал Его речам. Это было поразительно, это переворачивало представления о мире. Возвращаясь домой, в Антиохию, я пытался принизить все это, объясняя помутнение моего ясного греческого рассудка под воздействием Eco авторитета.

Леонидас расхохотался и продолжил:

– Естественно, из этого ничего не вышло. Его слова пустили корни, возросли, словно горчичное дерево, о котором Он рассказывал. Для этого потребовалось время. Я не думаю, что Его учение можно усвоить как урок.

– Что же нам делать? – спросил Варнава, и лукавый взгляд его сменился иронической улыбкой.

– Вы делаете выбор, будто вас кто-то заставляет, – в свою очередь улыбнулся Леонидас. – Перед вами практически невыполнимая задача. Так уж мы, люди, устроены, что не можем думать, если у нас нет модели, нет образца. Мы неотвратимо возвращаемся к старым представлениям и чувствуем облегчение, когда считаем, что все поняли.

– Ты считаешь, можно по-новому смотреть даже на старое? – поинтересовался Варнава.

– Иисус делал так. Он обновил мир и поэтому стал нарушителем спокойствия. Я могу понять священников Иерусалима и их страх. Иисус был опасен для иудейской общины. Равновесие между Синедрионом и Римом хрупко, и они не могли рисковать.

Иудеи за столом в беседке затаили дыхание, но Леонидас как ни в чем не бывало говорил дальше:

– Просыпается дух времени, но у нас у всех большое наследие. У вас, иудеев, все ваши законы, у нас, греков, наша наивная вера в логику и разум. И последнее, но отнюдь не самое незначительное – это Рим с его непоколебимой верой в порядок и дисциплину.

Он ненадолго задумался.

– В этом мире правил, разума и дисциплины растет тоска человека по чудесам. Естественно, что все больше людей находит себя в восточных мистических вероучениях.

Все до сих пор сидели молча. Наконец, Леонидас примирительно взмахнул руками.

– Иногда я думаю, что Иисус пришел в мир слишком рано, что нескоро еще появятся те, кто будет способен Его понять. Те боги, которым мы поклоняемся, далеки от нас. Но Господь Иисус есть в каждом сердце, Он есть в жизни, хоть мы этого и не понимаем.

Лицо Павла озарила необычная для него улыбка:

– Ты забыл, что сам говорил о горчичном дереве.

Мария, как обычно, проводила гостей через сад к воротам. Под большой смоковницей Павел остановился:

– Те слова, которые Он сказал о матери и братьях, должны были обидеть даже тебя… ту, которую Он выбрал.

– Да, мне было больно – долго, пока не начались дожди. Тогда я впервые осознала и приняла то, что для Него не существует «избранных».

Мария крепко спала той ночью. Долгожданная прохлада наконец опустилась на город. Но проснулась женщина, как всегда еще до рассвета, и начала вспоминать.

Глава 28

Осень пришла в Капернаум, и холодные струи дождя хлестали озерную гладь.

Леонидас и Мария вели долгие беседы. С ними был и Симон Петр, переживающий за Учителя – из-за того, что Ему грозило, из-за Его мрачных слов о собственных страданиях, из-за Его усталости.

Друг Леонидаса был владельцем дома неподалеку от Вифсаиды, у реки. Он был сириец и все еще находился на римской военной службе, в Кесарии. Леонидас связался с ним и договорился об аренде.

Теперь у Марии с Иисусом появилось время для себя. Они много спали и смеялись над пышными перинами на римской кровати, среди которых можно было потеряться. Мария пересказывала ему свои сны.

– Мне часто снится море. Я иду на берег, стою там и смотрю на голубые просторы и чувствую себя очищенной.

– Как в пустыне. Там тоже все становится ясно.

Иисус улыбнулся ей. Мария знала, что Он наслаждается тишиной этого дома, стоящего на отшибе.

Шел дождь, тучи сгустились над домом и садом, и капли стучали по крыше. Иногда прояснялось, и бесцветное солнце озаряло отяжелевшие кроны деревьев. Иисус сидел на пороге, глядя, как впитывают влагу жаждущие поля и как на небе появляется радуга.

Однажды ночью Марии приснился кошмар. Она увидела Его покинутым, искалеченным и униженным, накрепко пригвожденным к стволу высокого дерева. В невыносимом отчаянии и холодном поту Мария проснулась. Хвала небесам, Он спал. Но следующей ночью, когда она громко вскрикнула во сне, Иисус проснулся, обнял ее и попросил рассказать, что она видела.

– Тьму, неестественную тьму над огромным городом. Землетрясение. А ты, ты наконец умер, освобожденный от мучений и пыток.

Но уже днем Он осторожно разбудил Марию. Сквозь слезы она рассказала о своем кошмаре, о Его унижениях, страшных муках и о собственном отчаянии. «Он должен утешить меня, должен сказать, что сны не имеют никакого значения», – думала Мария. Однако Иисус промолвил:

– Твои сны ведают больше, чем ты.

Она притихла и похолодела, Иисус набросил плед на ее плечи и обнял. Потом сказал:

– Мне сложно понять: как люди могут жить, не чувствуя собственную душу?

У Марии не было сил говорить, она прошептала:

– Способны ли мы на иное?

Чуть позже, за завтраком, Он говорил о своей матери. Ее влияние оказалось для Него самым большим искушением. Так просто, так просто быть хорошим сыном, стать плотником, как задумывали родители, и сделать мать счастливой, не доставлять ей беспокойства.

– Власть матери над ребенком велика, – сказал Он.

За столом стало тихо, было слышно, как все реже и реже стучат по крыше капли дождя. И как ветер проносится сквозь мокрую листву деревьев. Иисус распахнул ставни и улыбнулся солнцу.

– Мария, посмотри.

Они вышли в сад, рука об руку. В какое-то мгновение Мария почувствовала себя удивительно близкой Ему. Это ощущение длилось недолго, гнетущая тяжесть вновь завладела ее существом.

После обеда она мыла посуду и вдруг поняла, почему Иисус говорил о матери как об искушении. Не только мать искушала Его, но и она, Мария, женщина, которая Его любила.

Следующей ночью она спала спокойно. Выслушав ее рассказ утром, Он улыбнулся и сказал, что сны больше не нужны – они уже донесли послание. Она осмелилась спросить:

– Что ты имел в виду, когда сказал, что люди не чувствуют собственную душу?

– Ты сама знаешь. Душа человека, его ядро, от Бога. Оттуда исходит то, что я называю Его голосом.

– У каждого человека?

– Да. Но люди не слушают, они существуют отдельно от души.

– Они не осмеливаются. Они убеждены, что могут контролировать свою жизнь, – сказала Мария.

– Я это понял.

А потом он почти в отчаянии вымолвил:

– Я даже не представлял, сколько зла в людях, Мария.

День ото дня становилось теплее, поля зеленели, первые анемоны заалели в зеленой траве. Настала пора отправляться в путь. Ученики собрались вокруг Него. Они собирались в Тир. Возможно, именно страстное желание Марии попасть к морю повлияло на решение Иисуса.

Человек на пашне разбрасывал зерно. Иисус взглянул на Марию.

– Смотри. Пока пшеничное зерно не упадет в землю и не умрет, оно остается просто зерном. Но когда оно умрет, вырастет богатый колос.

Мария поняла, но Его слова не утешили ее. Иисус заметил это.

– Даже моя душа полнится страхом.

Воцарилась долгая тишина, а потом Он добавил:

– Вы все должны взять свой крест и следовать за мной.

В тот миг Мария поняла, почему во сне видела Иисуса пригвожденным к дереву. Он избрал для себя самую ужасную из смертей – распятие.

Левий посмотрел на Марию и заявил:

– Ты бледна и выглядишь усталой. Давайте остановимся и передохнем.

На склоне горы они отыскали ручей, и Саломея, добрая душа, дала Марии напиться и растерла ей руки. Бледная как полотно женщина сильно продрогла, и Иисус глядел на нее потемневшими от горя глазами.

Слух о том, что Иисус вновь странствует, пронесся повсюду, и вокруг Него стали собираться люди. Везде находились несчастные, больные, отчаявшиеся, которые тесной толпой окружали Учителя. Он, по обыкновению, заходил в самую гущу и отпускал грехи людей, лечил их болезни. Мария наблюдала чудеса словно впервые.

«Все эти чудеса становятся возможными благодаря Его близости, – думала женщина. – Иисус встречает каждого из них, чувствует его боль, слышит немой вопрос: "Почему жизнь жестока ко мне?" И в тот миг, когда Он протягивает больному руку, происходит их полное единение. Быть может, сущность любви заключается в близости…»

Толпы жаждущих услышать проповедь Иисуса росли. «Его слова проникают в сердца людей, в их души», – думала Мария, осознавая наконец, почему Он всегда рассказывает какие-то истории. Нельзя заключить слово Божье в формулировки, ибо оно многозначно, поэтому воспринимается на примерах. Иисус рисовал иногда забавные, иногда грустные, но всегда поразительные картины. И в душе слушателя каждая из них обретала собственную жизнь.

«Он достигает самого сердца человека, минуя голову, – думала Мария. – И мы понимаем: то, что кажется нам бессмысленным, на самом деле это единственное, что имеет смысл».

Они ночевали, как частенько бывало во время странствий, в доме одного из соратников нового пророка. Впервые с начала их путешествия им отвели для ночлега два больших зала в доме, принадлежавшем другу Левия. Мужчины расстелили свои тюфяки в большом зале, а женщины устроились в том, что поменьше. Это означало, что Мария и Иисус не могли спать вдвоем. Когда обстоятельства складывались подобным образом, то обычно оба просыпались рано, чтобы немного побродить вместе. Так было и в то утро.

– Ночью у меня было много разных мыслей, – сказала Мария. – Может быть, Бог, о котором ты говоришь, еще не родился в наших сердцах? Может быть, ты намного всех нас обогнал?

Он отрицательно покачал головой.

– В каждом мужчине или женщине, которых я повстречал, есть Бог. Яснее всего я вижу его в обездоленных, больных.

– Но ведь, не зная, где искать Бога, нам очень сложно будет его найти.

– Это так печально, Мария. Он – как плод, созревающий в человеке. И настанет день, когда Он будет готов появиться на свет.

– Это будет непросто?

– Да. Нужно будет избавиться от всего отжившего.

Воспоминания Марии, сидевшей на кровати в Антиохии, иссякли. Добрались ли они до Тира? Она не знала. Увидела ли она море? Мария не могла вспомнить. Черная стена отчаяния, поглотившего ее душу, затмила все.

Глава 29

Пока Мария записывала свои воспоминания зиме в Вифсаиде и путешествии в Тир, она тщательно обдумывала будущий разговор с тремя апостолами. О чем ей придется умолчать на этот раз?

Ни слова о доме сирийца, только о том, что Иисус смог там отдохнуть, пока шли дожди. А она заботилась о Нем, готовила еду, стирала и штопала одежду. Улыбка тронула ее губы при воспоминании о том, сколько хлопот доставляла починка Его плаща. Люди постоянно рвали его в стремлении получить толику силы Иисуса. Да уж, Мария кое-как штопала дырки, но только по возвращении в Капернаум, когда Сусанна, покачав головой, взяла дело в свои руки, плащ стал выглядеть лучше.

По обыкновению, устроились в беседке. День подарил прохладу, и гости наслаждались ею.

Павел сказал:

– Все свидетельства, которые нам удалось собрать, говорят о том, что вы с Ним часто оставались наедине. Значит, есть то, что Он говорил только тебе и что неизвестно другим.

Она рассказала о своих зимних кошмарах и о своем парализующем страхе.

– Утром я пришла к Нему с рассказом, в надежде услышать, что сны – мыльный пузырь, который тает в ярком свете дня. Но Он этого не сказал. Он объяснил, что сны – это весточка от моей души, которая знала и чувствовала больше меня. Но я как и большинство людей, отделена от того ядра, в котором живет Бог.

Павел дал знак мальчишке-писцу, это было важно.

– Позже, во время путешествия в Тир, я спросила Его: не может ли быть так, что душа, о которой Он говорил, еще не родилась в человеке и Он, возможно, первый на земле, кто почувствовал, что Бог живет в сердце человека? Тогда Он ответил: Бог есть в каждом, и особенно – в больных и обездоленных.

Пока Маркус записывал, возникла длительная пауза. Потом Павел продолжил:

– Ты не спросила, что Он имел в виду, говоря, что больные и обездоленные лучше знают свою душу?

– Нет, я не подумала.

Петр пришел ей на помощь:

– Сложно объяснить, почему мы не расспрашивали Его. Не потому, что боялись, а потому, что каждый полученный нами ответ оказывался совершенно неожиданным и приходилось долго его обдумывать.

– Так и было, – подтвердила Мария и повернулась к Павлу.

– И все-таки, мне кажется, я смогу ответить на твой вопрос. Он еще кое-что говорил.

Мария, задумавшись, умолкла, но ненадолго.

– Он говорил, для того, чтобы осознать Бога внутри себя, нужно от многого отказаться. От обычных представлений, на которых мы строим свою жизнь, от всех догм. От нашей гордыни, и, вероятно, это сложнее всего – отбросить чувство вины и забыть о наших ошибках. Рождение Бога в наших сердцах – великая мука, говорил Он.

Она снова ненадолго замолчала и обратилась к Павлу:

– Бедным, больным и обездоленным уже пришлось это сделать.

Павел кивнул, Маркус записал. Варнава поинтересовался:

– Как же это возможно?

– Он ведь говорил об этом. «Я с вами всегда».

– Ты права, – взволнованно согласился Павел. – Теперь Христос живет во мне.

Мария немного подумала и обернулась к Петру.

– Симон Петр, ты должен знать: одно или два слова в арамейском обозначают веру?

– Только одно.

– В греческом таких слов два: «вера» и «доверие». Может быть, именно доверие подразумевал Иисус, говоря: «Вера твоя помогла тебе».

Павел выглядел обескураженным.

– Но есть ли разница?

Мария коротко рассмеялась и ответила:

– Я знаю на собственном опыте.

Возникла долгая пауза, но потом Мария вновь заговорила:

– Я немногое помню из путешествия к побережью. Я была в смятении. Но то, чему я была свидетельницей, обрело полную ясность. Я, кажется, поняла, как происходили Его чудеса. У Него было время остановиться.

– Но, Мария, милая, – возразил Варнава, – ни у кого из нас нет времени, чтобы стоять на месте.

Мария улыбнулась и ответила:

– А у Него было, Варнава. Он встречал страждущего, смотрел прямо в его душу, как в вечность. И там они встречались и достигали полного единения. И происходило чудо. Понимаешь?

Было тихо. Мария продолжала:

– Помню, я думала, что именно это единение и есть любовь.

– Ты имеешь в виду, что именно способность останавливать время отличала Его от прочих людей?

– Варнава, ну почему же ты все так буквально воспринимаешь? То, что отличало Его от нас, – это осознание того, что Он пребывал в Боге, а Бог в Нем. Петр, ты должен помнить, как Он говорил о свете. Тот, в ком есть свет, не станет прятать его. Он имел в виду, что именно это мы и делаем. У нас есть знание, но мы не даем возможности этому свету засиять.

– Сначала ты говорила, что Он слышал голос Бога, а теперь твердишь о свете.

– Но Он ведь всегда находил новые метафоры, чтобы нам было понятнее. Я не думаю, что какой-то голос говорил с ним на обычном языке. Помню, в самом начале я спросила: почему Он уверен, что Его внутренний голос – голос Бога? А Он просто ответил: «Я знаю это».

Глава 30

Терентиус и Кипа отправились на гностическое собрание, поэтому Леонидас и Мария ужинали по-простому, в кухне. У Марии был скверный аппетит, и Леонидас с тревогой поглядывал на нее. Она побледнела от усталости.

– Я чувствую себя разбитой, – пожаловалась она.

Леонидас еще больше встревожился, жена никогда не жаловалась. Как и все в Антиохии, грек боялся чумы, которая могла поразить город после долгого и жаркого лета.

– У тебя жар?

– Нет, я всего лишь устала.

Мария рано ушла спать, но Леонидас сидел рядом с женой до тех пор, пока не убедился в том, что она уснула. «Для нее это чересчур», – в смятении подумал он и решил остаться дома на следующий день, когда придут апостолы. Марию обрадовало его решение. Она хорошо отдохнула утром и лишь ненадолго вышла прогуляться в сад.

– Сегодня в моей голове светло, – сообщила она. – В такие благословенные моменты нет ни раздумий, ни странных мыслей.

Но беспокойство вновь овладело ею перед приходом апостолов. Когда они устроились в беседке Мария еле удержалась от того, чтобы взять Леонидаса за руку. Настроение пришедших было не таким, как обычно. Присутствие Леонидаса заставило их надеть маски гордости и достоинства. Ведь они вели речь о сложных вещах, чтобы собрать воедино фрагменты учения Иисуса и придать им завершенную форму.

Леонидас подмигнул Марии:

– Я вижу, твои братья хотят, чтобы ты была немного точнее. Они хотят знать факты.

– Вам же известно, что заповеди Иисуса – не просто факты.

– Но это никоим образом не означает, что апостолам они не нужны.

Марии показалось, она слышит смех Иисуса. Теперь она сама оказалась в Его положении, только не обладала способностью живописать в речи противоречивые, захватывающие и значимые картины.

Павел хотел быть точным:

– Говорят, когда Иисус странствовал по дорогам близ Тира, Он встретил хананеянку, которая хотела вылечить свою дочь. Он сказал ей, что послан к заблудшим овцам стада Израилева и не может отобрать хлеб у ребенка и скормить псам.

Мария покраснела от негодования:

– Это неправда! Я была там и знаю. Это женщина говорила, а не Он. Она была в отчаянии и в надежде разжалобить Иисуса произнесла те унизительные слова о собаках, выпрашивающих кусок возле богатого стола. Но Он и так был исполнен сострадания, поэтому просто сказал: «Вера твоя помогла тебе».

Мария оглядела гостей, взгляд остановился на Петре.

– Ты ведь знаешь, что Он никогда бы не сказал ничего подобного. Он долго и внимательно говорил с самаритянкой у колодца. Он как брата принял грека Леонидаса. Он ни минуты не сомневался, прежде чем войти в дом римского офицера в Капернауме и излечить больного слугу. Это римлянин хотел Ему воспрепятствовать. «Скажи слово, и мальчишка выздоровеет».

Симон Петр молчал. Мария хлопнула ладонью по столу:

– Тебе отлично известно, что Он никогда не делал разницы между мужчинами и женщинами, язычниками и иудеями.

Варнава решил поддержать Петра:

– Мария, тем не менее ты не можешь отрицать, что Израилю было суждено стать колыбелью христианства.

– А также его гробом, сейчас это можно гораздо чаще услышать, – ледяным голосом произнес равви Амаха.

– Я тоже слышал о том, что Пилат позволил решать народу, – заметил Леонидас. – Но это так нелепо, что никто бы не поверил. Вы думаете, римский прокуратор пошел бы на поводу у ревущей толпы? Иисус был осужден за подстрекательство к бунту и приговорен к распятию – форме казни, которую используют только римляне.

Симон Петр взял слово:

– Говорят, Пилат умыл руки.

– Во имя всех богов! – вскричал грек. – Я знаком с Понтием Пилатом, холодным, жестоким и надменным. Римлянин худшего сорта. Он презирает иудеев. Стал бы он взывать к толпе ради спасения жизни безумца! Это глупо, – заключил Леонидас и ударил кулаком по столу. – Можете себе представить римского прокуратора, умывающего руки из-за того, что пришлось осудить на смерть иудея? Вам точно также, как и мне, известно, что Пилат позволил распять тысячи иудеев. А это умывание рук – не более чем иудейский обычай, о котором узнал Пилат.

Тишина в беседке стала тяжелой, непроницаемой. После длительной паузы Леонидас заговорил:

– Я понимаю, что сейчас жизнь Иисуса быстро обрастает мифами, но некоторые из них поражают меня своей пошлостью. Как, например, Его рождение от непорочной девы.

– Я никогда не говорил подобного, – ответил Павел, – но знаю, что в некоторых кругах эта легенда популярна.

Варнава перехватил инициативу:

– Мария, ты когда-нибудь слышала, чтобы Иисус говорил о своем происхождении?

– Нет. Однажды Он сказал, что Его отец, Иосиф, был добрым и справедливым человеком. Однако добавил, что отец не знал Его.

Мария на секунду задумалась. В голосе женщины слышалось сомнение:

– Случилось что-то другое, что-то, что… Это было, когда я говорила с Его матерью, и она рассказала, что ей было всего пятнадцать, когда родился Иисус… Она как будто о чем-то вспоминала. Но потом замкнулась и начала жаловаться на то, что никогда не имела влияния на сына.

– Тут замешан мужчина, – предположил Леонидас.

Апостолы выглядели испуганно.

– Как бы ты сформулировал Его моральные заповеди? – спросил Леонидаса Варнава.

– Его учение в основном строилось на древней мудрости. Но Иисус сумел так поразительно ее адаптировать к новой действительности!

– Что ты подразумеваешь под древней мудростью?

– Заповеди Моисея, имеющие большое сходство с законами Хаммурапи. Если не принимать в расчет древних египтян. Известно ли вам, что умерший будет держать ответ перед Озирисом, встретившись с ним в Царстве Мертвых? Мария, у тебя хорошая память, ты можешь вспомнить.

Она минуту колебалась, но все же произнесла:

– В общих чертах я помню так: «Господь Истины, тебе открываю я правду… Я уничтожил зло в себе. Я не убивал, не приносил горя. Я не заставлял никого голодать, не держал в страхе, не кичился своим именем. И я никогда не подвергал сомнению существование Бога».

– Мария, – вновь задал вопрос Варнава, – ты иудейка или язычница?

Мария спокойно встретила его взгляд.

– Я христианка. Меня крестил сам Учитель.

Леонидас и равви Амаха улыбались. Мария повернулась к Петру:

– Как ты думаешь, зачем тебе был послан сон в котором сам Господь сказал, что нет в Его творении нечистых животных? Чтобы ты заставил себя пойти к римлянину Корнелиусу и рассказать ему об Иисусе.

Петр не понял сути вопроса.

– У тебя ведь был и завет Иисуса: «Идите и расскажите всем…»

Петр колебался, но наконец сказал:

– Это непростой шаг для иудея. Но я смирился, я странствую по миру и несу Его слова язычникам.

– Ты никогда не задумывался над тем, что иудеи единственные в мире, кто делит людей на правоверных и язычников? – спросил Леонидас.

Во внезапно возникшей тишине вновь упрямо зазвучал голос грека:

– Люди, как монеты, несут на себе отпечаток – своего воспитания. Но вы – единственные, кто утверждает, что истина ведома вам одним. Это сложно понять.

– У нас есть Божье слово. Он избрал нас, – ответил Варнава.

Леонидас тяжело вздохнул.

Павел все время давал знаки мальчишке-писцу, и каждое произнесенное слово было им записано, но теперь он неподвижно сидел и глядел на Марию.

– Уже в первую нашу встречу ты обвинила Петра в том, что он выгнал тебя и тех, кого ты называешь ученицами Иисуса. Но если бы Петр послал женщин проповедовать учение Иисуса, его задача оказалась бы невыполнима.

– Почему же? – удивилась Мария.

– Тебе очень хорошо известно, что закон велит женщине спокойно учиться и все время подчиняться. Я никогда бы не позволил женщине проповедовать наше учение.

– Но почему?

– Потому, что Господь создал Адама первым. И еще потому, что именно женщину смог искусить змей, а она совратила мужчину.

Мария и Леонидас словно застыли, глядя друг на друга. Равви Амаха взволнованно заговорил:

– В другом месте в Писании говорится, что Бог создал людей по своему образу и подобию. «Мужчиной и женщиной сделал он их».

Он обратился к Леонидасу:

– Согласно иудейскому богословию – у Мудрости женская сущность. В Писании рассказывается о Софии, дочери Бога, рожденной задолго до человека. Она посещает землю для того, чтобы люди научились познавать и слушать.

Он перевел дыхание.

– Мне всегда казалось, что ее заповеди имеют большое сходство с тем, что говорил Иисус.

Ответ Павла был краток:

– Ты цитируешь плохо известные мне части Писания.

– Но ты ведь книжник, фарисей! – воскликнул Леонидас. – Среди прочего ты согласился с заветом Учителя нести Его слово людям. Мне многое известно о твоих делах, Павел, больше, чем ты думаешь. Насколько я понял, твоя успешная деятельность по созданию христианских общин держится на свободных и самостоятельных женщинах. Лидия в Филиппах, Дамарис в Афинах и Присцилла в Коринфе. Еще одна Присцилла в Риме и Лидия в Тиатире. И это далеко не все из них.

– В разных местах разные обычаи, – начал было оправдываться Павел, но своим видом выдавал, что загнан в угол.

– Я знаю также, что тебя тревожат дела в Коринфе. Там есть женщины, которые считают себя посланницами Мудрости. Они верят, что жизнь и деяния Иисуса – продолжение учения Софии, – заявил Леонидас.

Лицо Павла ожесточилось, но ему нечем было парировать.

– Но важнее всего то, что сам Иисус не смотрел на женщин как на низшие существа. Ты, Петр, разве не помнишь, о чем Он однажды говорил?

– Ты имеешь в виду Его слова о том, что мужчины должны стать подобными женщинам, а женщины подобными мужчинам, – неохотно отозвался Петр. Он некоторое время помолчал, словно обдумывая что-то, а потом вновь заговорил: – Я тогда этого не понял, не понимаю и сейчас.

– Это, тем не менее, не так уж и сложно, – саркастически ответил Леонидас. – Но мне пора заканчивать, нельзя же использовать предрассудки в качестве аргументов.

Варнава побледнел от гнева:

– Хочешь сказать, предрассудков нет у тебя, последователь Зевса и прочих отвратительных идолов?

Леонидас расхохотался:

– Я никогда не исповедовал культ Зевса. Кстати, ты совсем не разбираешься в греческом пантеоне, он гораздо более символичен, нежели ты думаешь. Сейчас я, как и Мария, христианин. Прискорбно то, что вы все еще скованы старыми догмами.

Мария наполнила чаши гостей, они выпили и, несмотря ни на что, расстались как обычно. Внезапно на ум Леонидасу пришло, что иудеи любили переливать из пустого в порожнее. «Это их отличительная черта», – невольно подумал грек.

Прощаясь у ворот с Марией, Павел сказал:

– Когда-нибудь ты должна будешь рассказать о том, что видела в день Воскресения. И о Его смерти.

Мария закрыла глаза.

– Тебе до сих пор больно? После всех этих лет…

– Да.

По дороге обратно в синагогу Варнава заявил:

– Она хочет, чтобы мы отреклись от наследия наших предков.

– Насколько я понял, именно этого требовал ваш Учитель, – ответил равви Амаха.

Павел не принимал участия в разговоре, он молчал, отдавшись размышлениям о том, каким образом Леонидасу удалось столько узнать о христианских собраниях в греко-римском мире. И прежде всего, откуда грек получил сведения о внутренних распрях в Коринфе? «Однажды я спрошу его, и он ответит», – подумал Павел.

Глава 31

– Давай до обеда погуляем по саду? – предложил Леонидас, когда Мария вернулась в беседку. Она, улыбаясь, кивнула.

– Считаешь, нам стоит остыть?

Леонидас засмеялся.

– Ну, вообще-то я ни удивлен, ни обеспокоен.

По петляющей тропке взобрались они на верхнюю террасу, и взгляды их обратились к морю, в котором вскоре должно было исчезнуть солнце.

– Я кое о чем хотел сказать тебе наедине, – заявил Леонидас. – Ты заметила, что Терентиус постоянно крутится рядом во время наших бесед с апостолами? Он как всегда учтив и замкнут, но уши его прямо-таки горят от любопытства.

Мария выглядела такой потрясенной, что Леонидас не выдержал и рассмеялся. Потом он внезапно посерьезнел. Увидев, как покраснела Мария, он поспешно сказал:

– Ты не должна бояться. Он предан и деликатен – это он впитал с молоком матери.

– Я не боюсь, – возразила Мария. – Мне стыдно. Я вдруг поняла, что Терентиус с женой в моем доме стали чем-то самим собой разумеющимся, словно это не люди, а мебель. Это ужасно.

Леонидас удивился.

– Он ведь сам держит дистанцию.

Мария молчала, так и было, но Иисус никогда бы этого не одобрил, Он бы заставил их встретиться и поговорить.

Леонидас продолжал:

– Когда я покупал обоих у Ливии, она мимоходом заметила: единственное, что можно поставить в вину Терентиусу, – это их с женой принадлежность к ужасной христианской секте.

Мария остолбенела.

– Ты ведь понимаешь, какое впечатление на него произвело то, что ты оказалась Марией Магдалиной. В Антиохии есть секты, для членов которых твое имя почти так же свято, как имя Иисуса.

Мария глядела на город, вспоминая, как ходила по этим широким улицам и слушала речи буддистских монахов в шафранно-желтых одеждах и проповеди зороастрийских жрецов. В Антиохии сталкивались персидские учения о вознесении души, иудейское представление о мудрости, вавилонская астрология и греческая философия. Мария часто останавливалась послушать индийских проповедников, их учение о человеческой сущности, которая есть Бог. Она узнавала эти слова, их мог бы говорить Иисус, хотя здесь они звучали иначе. Она никогда не слышала о тайном христианском обществе, но оно, тем не менее, существовало.

Следующим утром, когда Леонидас ушел в контору, Мария приняла решение. Она перехватила Терентиуса по дороге на рынок и твердо сказала:

– Нам нужно поговорить.

Он совсем не волновался, до тех пор пока Мария не предложила ему присесть напротив своего стола в библиотеке. Красивое лицо темнокожего слуги помрачнело, и Мария вдруг поняла, как можно начать разговор.

– Я поняла, что у нас с тобой один и тот же Учитель. Перед лицом Иисуса все люди равны. Если ты настаиваешь на том, чтобы стоять, я сделаю так же.

И она выпрямилась, как статуя, с руками, скрещенными на груди. Неожиданно она заметила, как подрагивают утолки его губ, и удивленно подумала, что слуга почти улыбается. Он сел, Мария тоже.

– Расскажи о своей вере, – это звучало как приказ, Мария сама удивилась собственному тону. Однако слова ее возымели действие, и нубиец, хоть и скудно, но все же начал описывать гностическое собрание. Он рассказал о знании, постичь которое можно, лишь пойдя против своей сущности.

Мария, выслушав его, спросила:

– Как ты думаешь, ты бы мог взять меня на одно из ваших собраний?

– Да.

– Как ты понимаешь, я очень надеюсь быть неузнанной.

– Я знаю. Нет никакого риска. Ты пойдешь в черной накидке и закроешь лицо покрывалом. Я скажу, что ты – друг. Вечером, когда станет темно.

– Хорошо, – согласилась Мария. – И спасибо за то, что согласился поговорить.

Слуга повернулся к двери.

В просторном зале богатого дома собралось много людей. На полу на подушках сидели рабы и господа, женщины и мужчины – все вместе. Многие тепло приветствовали Терентиуса с женой, и никто не спросил, кем была женщина в темной накидке. Настроение у всех было торжественное. Начался жребий: кому вести службу, кто будет читать молитву и совершать таинства.

– В роли священника может оказаться любой из нас, – шепнул Терентиус, видя удивление Марии. – Здесь все равны.

Жребий пал на женщину, высокую и стройную, в огненно-красном одеянии. Она была немолода, года и опыт морщинами врезались в ее лицо.

– Мы, какими создал нас Демиург, знаем, что та сила, которой наивные поклоняются как творцу и вседержителю есть всего лишь метафора, – начала она. – Истинный Бог – не правитель и господин, не он пишет законы, не он жаждет мести, не он посылает людей на кровавую бойню.

Женщина все время двигалась, выразительно жестикулируя руками и переступая, будто в танце. Но вдруг она остановилась:

– Знание – это взгляд на источник истины, в сущность вещей. Каждый, кто постиг этот источник, постиг себя.

У Марии бешено забилось сердце. Женщина продолжала:

– Апостолы распространяют учение о телесном воскрешении Иисуса. Но мы знаем, что Он – дух и Он с нами во всех наших делах. Мы также знаем, что воскреснуть из мертвых нам суждено при жизни. Те, кто говорит, что вначале нужно умереть, а затем восстать в бренном теле – лгуны.

Мария засомневалась, она вспомнила притчу о пшеничном зерне:

«То, что не падает в землю и не умирает…»

– Мы знаем, что Христос после распятия являлся некоторым ученикам в видениях. Прежде всего, Марии Магдалине. Она рассказала об этом на встрече в Иерусалиме.

Дальше Мария лишь частично воспринимала речь женщины. Та слово в слово повторяла некогда произнесенное Марией. Это уцелело, кто-то помнит об этом… Слезы затуманили глаза, покрывало на лице душило ее, она вспотела под плотной накидкой.

Конец службы Мария пропустила. Когда Терентиус с женой пошли вкусить хлеба и вина, их спутница уже медленно спускалась по лестнице. На улице она глубоко вдохнула прохладный ночной воздух.

В тишине все трое вернулись домой. Мария надеялась застать Леонидаса, нужно было с ним поделиться, но грека не было дома, и она словно в трансе прошла в свою комнату, разделась, легла и подумала: «Я никогда не засну».

В следующий миг она уже спала.

Проснувшись на рассвете с тяжестью в теле Мария прошла в спальню Леонидаса и бесцеремонно растормошила мужа:

– Мне нужно с тобой поговорить.

И она рассказала. Он выслушал и заключил:

– Тебя втягивают в игру – гораздо более сложную, чем мы могли предположить.

– Что за игра?

– Речь идет о власти. Власти, на которой будет строиться новая церковь.

Мужчина сидел в кровати, лицо его стало очень серьезным.

– Не дай себя использовать. Прошу тебя, Мария. Держись подальше от любых сект. Даже от Петра и Павла.

Глава 32

Тем же утром, после завтрака, когда Леонидас исчез в направлении к своей конторе, Мария отправилась поговорить с Терентиусом. Слуга подметал двор.

– Мы можем поговорить?

Он отряхнул одежду и последовал за Марией в беседку.

– Садись.

– Я лучше постою.

Мария, вздохнув, продолжила:

– Ты, конечно, понимаешь, что для меня участие в этом богослужении было связано с большими… переживаниями. Тебе известно, откуда у вас сведения о том… инциденте в Иерусалиме?

– Нет.

– Как ты думаешь, я могла бы встретиться с той женщиной, которая вчера вела службу?

Терентиус встревожился.

– Конечно, это можно устроить, – ответил он, – но разумно ли? Она весьма сообразительна и быстро поймет, кто ты.

Мария согласилась, слуга был прав.

– Если хочешь, я могу держать тебя в курсе того, что происходит у гностиков, – добавил Терентиус.

– Я буду тебе благодарна. А кто такой Демиург?

– Бог, в которого верят иудеи. Мы считаем его падшим ангелом, который вечно противостоит Богу.

– Удивительное учение.

Терентиус промолчал и поклонился, собираясь уходить, но Мария его остановила.

– Почему твоя жена всегда молчит?

Если нубиец и покраснел, Мария все равно не смогла бы этого заметить на темном лице, однако она поняла замечание Леонидаса о красных ушах слуги. Терентиус нерешительно ответил:

– В возрасте семи лет Кипу продали в бордель в Фивах. Месяцами ее насиловали и мучили, девочка все время кричала, и от нее все устали. Кипе вырезали язык и выбросили ее на улицу. Там я ее и нашел.

Мария резко поднялась и, миновав слугу, прошла в кухню, где Кипа чистила овощи. Мария подошла прямо к девушке и обняла ее. Они долго так стояли, а потом обе расплакались.

После всего этого Мария почувствовала усталость и поступила весьма необычным образом: отправилась в спальню и легла в кровать. Голова была тяжелой, в ней роились непонятные мысли, которые не могли привести Марию к каким-либо выводам. Она пыталась молиться, но даже на это не было сил. Вскоре женщина погрузилась в сон.

Темная комната на верхнем этаже большого дома в Иерусалиме. Иисус рядом с ней. Он спал, а Марию разбудил стук в ворота. Даже во сне женщина почувствовала внутреннее сопротивление, она не хотела возвращаться в Иерусалим, ни сейчас, ни когда-либо еще. Но сон продолжался. Она услышала голос Андрея (была его очередь сторожить), а четкий и требовательный голос его собеседника выдавал привычку командовать. Иисус проснулся и крикнул в лестничный пролет:

– Скажи ему, я спускаюсь.

Надевая плащ поверх тоги, Он пояснил Марии:

– Это Никодим, один из членов совета Синедриона.

Мария хотела сказать «Не ходи», но уже привыкла не показывать свой страх. Она тоже накинула плащ, тихо спустилась вниз и села на ступеньку. Мария знала, что Иисус и Андрей заметили ее.

Голос пришельца смягчился:

– Мы знаем, что ты послан Богом. Никто не может делать такое, если Бог не с ним.

Ответ Иисуса удивил даже Марию:

– Тот, кто не родился заново, не может увидеть Царство Божее.

Никодим тоже удивился:

– Как можно родиться, если ты стар? Нельзя вернуться в лоно матери и родиться вновь.

– Я говорю: тот, кто не был рожден духом и водой, не войдет в Царство Бога. Рожденное плотью – плоть, рожденное духом – дух. Не удивляйся тому, что я сказал: нужно родиться заново. Ветер дует, куда захочет, и ты слышишь его гул, но не знаешь, откуда он и где исчезнет. Так и с каждым, кто рожден духом.

В следующий миг Мария увидела удаляющуюся фигуру рослого человека в плаще с кистями. Когда ворота закрылись, Мария проснулась в Антиохии, в своей постели, спокойная, с прояснившимся сознанием. Она приняла ванну, вымыла волосы и переоделась в чистую одежду. Потом устроилась в саду так, чтобы солнце высушило распущенные волосы. Было тепло, но с моря дул прохладный ветерок. «Ветер дует, куда хочет», – подумала Мария, закрыла глаза и стала вспоминать.

Часть третья

Глава 33

На лодке они переплыли озеро и отправились в Иерихон. Мария была в неожиданно хорошем расположении духа. Тревога ненадолго покинула ее. Взгляд Марии был ясен, как у ребенка, и она замечала то, чего не видела раньше. Распустившие кроны деревья, полевые цветы, анемоны в скошенной траве – они не сеют и не жнут, просто живут на радость себе, людям и Богу.

«И голос горлицы слышен в стране нашей…»

Они шли вдоль русла Иордана, иногда останавливаясь, чтобы в бурлящей воде омыть пыльные ноги. Но чем дальше на юг они продвигались, тем сложнее становилось спуститься к городу. Буйная растительность мешала идти. Акации, колючий терновник, тростник. Пахучий камыш. Папирус покрывал берега и уходил далеко в воду. Через час воздух наполнился каким-то ароматом, Мария остановилась и потянула носом воздух. Левий, видя ее недоумение, пояснил:

– Это живица, смола деревьев, принесших городу славу.

Неожиданно пред глазами возник оазис, он был словно сверкающий мираж, столько зелени Мария никогда не видела. Цветы миндальных деревьев добавляли в гамму розовый цвет, розы – красный дрок – солнечно-золотой. Марию переполняло любопытство. Высокие голые стволы стояли по обочинам дороги, и только в небесной синеве можно было разглядеть мощные кроны.

– Это финиковые пальмы, – сказал Левий.

Взорам путников предстали толпы народа у дорога, они ждали Иисуса. Мария больше не удивлялась тому, что по пути Его обгоняли не только слухи. Нет, Симон отправил глашатая, и в Иерихоне не осталось ни одного ребенка, мужчины или женщины, не получивших весть о том, что Иисус из Назарета остановится в оазисе на пути в Иерусалим, где Он собирался провести праздник Пасхи. Многие знали Его, Он был здесь раньше, во время странствий по городам Иудеи, где Он исцелял больных и проповедовал Царство Небесное. Был в толпе и народ из Иерусалима – глухие, слепые. И группа книжников.

Мария вздохнула, она боялась диспутов и желала только одного: чтобы Иисус отдохнул после долгого пути. Но Он вел себя как обычно: подходил к больным, брал их за руки и давал им здоровье и надежду.

Слепой прокричал:

– Иисус, сын Давида, сжалься надо мной!

Его попытались утихомирить, но Иисус подошел и спросил Его:

– Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя?

– Сделай так, чтобы я снова смог видеть.

– Ты можешь. Тебе помогла твоя вера.

Ученики устали и были голодны, но им пришлось прождать много часов, прежде чем войти в оазис. Там на сикоморе сидел человек, маленький человечек с длинными руками, коротконогий, с большим носом и совершенно лысый. Человек богатый, но презираемый жителями города. Мария это поняла, как и то, почему он решил вскарабкаться на дерево. Он был на голову ниже своих соседей, но во что бы то ни стало хотел увидеть Учителя. Она скрыла улыбку, а Иисус взглянул на дерево и сказал:

– Скорей спускайся, Закхей, сегодня я буду гостить в твоем доме.

Пока человечек спускался вниз, Мария различила голоса в толпе:

– Он остановится в доме грешника и мытаря.

Когда сборщик податей достиг земли, он выпрямился и обратился к Иисусу:

– Половину того, чем владею, Господи, я отдам нищим. Если я у кого-то отбирал деньги, я верну их четырехкратно.

И он заспешил, чтобы приготовить обеденную трапезу.

На пути к дому сборщика податей Иисуса остановил один книжник, который желал узнать, когда наступит Царство Божее. Иисус, как обычно, ответил, что Царство Божее нельзя увидеть.

– Никто не может сказать «вот оно» или «вон оно». Нет, Царство Божее внутри вас.

«Он так часто и так ясно об этом говорил – подумала Мария. – И все равно никто не понял».

Когда они возлегли за столом в доме мытаря уныние вновь овладело Марией, и в тревоге глаза ее потемнели. После отдыха Иисус говорил с фарисеями, и те хотели предостеречь его.

– Уходи. Герод хочет твоей смерти.

Его ответ был ясен:

– Передайте лису, что сегодня и завтра я изгоняю бесов и исцеляю больных, а на третий день я буду у цели. Сегодня, и завтра, и послезавтра я должен идти, ибо пророку негоже расстаться с жизнью где-либо кроме Иерусалима.

С приходом ночи они расстелили свои тюфяки в доме Закхея. Мужчины в большом зале, женщины в маленькой комнате. Мария разыскала Лидию. Эта женщина была новенькой среди учеников, но Мария успела к ней привязаться за ее безграничное терпение. Иисус встретил Лидию в синагоге в Галилее. Из-за травмы спины женщину согнуло чуть не до земли, и она многие годы не могла выпрямиться. Иисус обратил на нее внимание, подозвал, возложил свои руки и объявил, что отныне она свободна от недуга.

У Марии было много воспоминаний об исцелениях, но это было одно из самых отчетливых. Она никогда не забудет лицо Лидии в тот момент, когда она выпрямилась, встала в полный рост и сделала глубокий вдох, освободившись от муки. Лидия осталась с ними, внесла свои сбережения в общую казну и стала делиться с людьми своей мудростью и радостью. Теперь она обняла Марию и притянула к себе. Она ничего не говорила, и Мария могла выплакаться.

На другой день они отправились дальше, а толпы следовали за ними. Пейзаж изменился, поля опустели, и лысые горы выше и выше тянулись к небу. До города предстояло еще долго идти, но уже было видно, как он гордо и уверенно расположился на горе Сион.

Мария с первого взгляда возненавидела этот город, который казался таким претенциозным. Ей не нравилось, что он томится в заключении толстых стен. Женщине в голову пришла неожиданная мысль: прочный мир не нуждается в толстых стенах. Над городом доминировал огромный храм, он поглощал солнечные лучи и золотыми отблесками отражал их в долину реки.

Многие упали на колени со словами:

– Велик, велик Бог Израиля!

Мария стояла прямо и думала, что этот бог – не тот, которого Иисус втайне называл Авва. Она взглянула на Учителя. Его глаза были распахнуты, а со лба стекали струйки пота. Отчаяние?

Иисус и Его ученики спустились в долину, а потом по крутым склонам перебрались через Оливковую гору. Оттуда их путь лежал в Вифанию, к дому Марты и Марии. Мария Магдалина слышала рассказы о том, как Иисус воскресил мертвого Лазаря. Теперь она получила возможность встретиться с ним. У Лазаря были странные глаза, их взгляд был устремлен куда-то вдаль. Мария хотела поговорить с ним, расспросить… Он ведь был человеком, который мог рассказать о смерти. Но Лазарь был робок и молчалив, избегал ее, как и всех прочих. Марта, видя недоумение Марии, пояснила:

– Кажется, он еще не привык жить.

Мария кивнула, это было понятно. Ей нравилась Марта, мать семейства, которая заботилась о том, чтобы на столе для всех была еда, чтобы спальные места были прибраны, а домочадцы были под присмотром. Ее твердая рука напоминала Марии об Эфросин. Сестра Марты была более замкнутой, но нежно заботилась об Иисусе. Магдалина напряглась и только за обедом поняла, что ревнует.

Мария из Вифсаиды была красива и мила. Ее застенчивость вписывалась в иудейские традиции. В общем, эта девушка была такой, какой Мария Магдалина не была никогда. Однако, когда Марта отправила их к колодцу за водой для ужина, Магдалина поймала взгляд юной Марии и сразу поняла – та знала. Знала и была отчаянно напугана. Они стояли у колодца и смотрели друг на друга.

– Почему ученики не понимают, что должно произойти?

– Они не хотят понимать.

Отчаяние стало невыносимым и вернуло Марию в реальность, в Антиохию.

Глава 34

Едва Мария устроилась за столом, чтобы зависать свои впечатления об Иерихоне и Иерусалиме, как распахнулись ворота и раздался приветственный крик Леонидаса. Он рано вернулся.

– Пойдем, – сказал он. – Прогуляемся и посмотрим, как Симон Петр закладывает фундамент первой церкви.

Марии было известно о том, что христианское собрание получило землю подле городской стены, на месте старой синагоги. Синагога сгорела много лет назад, а летом земельный участок очистили. Теперь настало время заложить первый камень.

Мария закрыла лицо покрывалом и набросила на плечи черную накидку.

На стройке собралось много людей. Петр прочитал простую молитву, которой их научил Иисус, благословил место и попросил Учителя защищать новый храм. Павел стоял рядом с Симоном, также погруженный в молитву.

У края толпы стоял иудейский раввин. Леонидас потянул Марию за собой к Амахе.

– Думаю, нам нужно с тобой поговорить.

Мария обрадовалась, именно этого она и хотела, и равви Амаха согласился прийти к ним после ужина.

Они ждали раввина в библиотеке. Мария разожгла два больших светильника и поставила на стол вино и фрукты. Сомнения переполняли ее, и больше не хотелось ни с кем говорить о событиях последних дней. Когда раввин опустился на предложенный стул, внутреннее сопротивление Марии было так велико, что губы сжались в тонкую линию.

Равви Амаху было трудно напугать, он был чем-то озабочен.

– С вашей стороны было неосмотрительно посетить гностическое богослужение, – заявил он. – Теперь поползли слухи о том, кто была та таинственная женщина и что ей было нужно. Особо одаренные утверждают, что женщина была ангелом тьмы, посланным шпионить за ними. Но все шепчут об апостоле, превзошедшем всех прочих, о женщине, которая, согласно гностикам, «получила знание обо всем». Сегодня ко мне пришел мужчина, один из них, и прямо спросил, является ли Мария Магдалина женой шелкоторговца Леонидаса.

– Я понимаю, что это было неосмотрительно, – согласилась Мария и слабым, но уверенным голосом продолжила; – Я не сожалею. Это было великолепно. Я услышала их, узнала, как проходят их богослужения. Проповедовала женщина, которая сказала, что знание – это взгляд на источник истины, внутрь всего сущего. Каждый, кто постиг этот источник, постиг себя. Я узнала эти слова. Иисус говорил по-другому, но смысл…

Равви Амаха покачал головой:

– Я говорю не об их учении, в нем много хорошего. Я пытаюсь предостеречь тебя от того, что может произойти. Тебя окружат безумцы и будут поклоняться как единственному апостолу, которому ведома истина. Это непростая роль, и она не для тебя, Мария. Ты всегда держалась на расстоянии от каких-либо авторитетов, и сама вряд ли сможешь стать такой.

В библиотеке наступила такая тишина, что послышался шум ветра в кронах садовых деревьев.

Наконец заговорил Леонидас:

– Это правда, равви. Марии не будет покоя, если станет известно, кто она такая. Свой вклад в общее дело она внесет здесь, в библиотеке. И эти записи сохранятся в тайне до тех пор, пока свары между сектами не предадут забвению.

«Они правы», – думала Мария, но все еще была полна противоречий. Но только Леонидас понимал, что Мария могла почувствовать себя одинокой. «И все-таки я особенная», – думала она и молчала.

Амаха и Леонидас продолжали беседу о гностиках. Раввин сказал, что многое в гностическом учении так велико и непостижимо, что не оставляет ничего надежного и понятного, на что можно было бы опереться.

– Путь человека к Богу в самом себе таит ловушки, – продолжал он. – Так, например, гностики не различают видение и явь. Кто угодно может получить откровение, а потом превратить его в учение. По собственному вкусу они могут что-то добавить или убрать. Петр прав в том, что христианство, так же как иудаизм, должно иметь твердую основу с определенными догмами, для того чтобы люди по всему миру могли вернуться к единой и нерушимой истине.

Мария молчала. «Стало быть, многообразие тоже от лукавого», – думала она. Иисус сам говорил ей: «Не пишите законов…» Но это было всего лишь видение. Мужчины продолжали разговор, но Мария уже не слушала. Она задала вопрос, только когда равви Амаха уже собрался уходить:

– Почему ты не перейдешь в христианство?

Он покраснел, и Мария поняла, что затронула что-то очень личное. Раввин, как человек воспитанный, снова сел и попытался дать честный ответ.

– Это все потому, что я тесно связан с иудейской верой. Как и все правоверные иудеи, я жду Мессию, царя, который во всем блеске и силе своей власти освободит наш народ.

Он обращался к Леонидасу, несмотря на то что вопрос задала Мария. На лице грека были написаны удивление и разочарование, равви Амаха развел руками и внезапно разразился многословием:

– Вы ведь должны понимать, что эта мечта не вяжется с босоногим проповедником из Галилей, который позволил себя казнить как мятежника…

Мария хотела крикнуть, что у Иисуса были сандалии, но вместо этого сказала:

– Как же Он должен был появиться? На облаке, посланном вседержителем, иудейским Богом, чтобы уничтожить все прочие народы?

Равви Амаха замолчал, углубившись в размышления. Напоследок он сказал:

– У него была власть, у твоего Иисуса, это следует из ваших рассказов. Но для чего Он ее применял? Излечил несколько сот страждущих от болезней – несколько сотен из миллионов людей, страдающих в мире. Чему это послужило? Уменьшило страдания, перевернуло какие-то основы мироздания? Разве зло не так же сильно, как и всегда? И страдания, и несправедливость? Его красивые слова не новость, до Него Израиль повидал множество пророков, вещавших, по большому счету, об одном и том же.

На мгновение воцарилась тишина, но потом ее снова разорвал голос раввина:

– Почему Его деяния так ничтожны? У Него же была сила. Он не должен был раздавать ее отдельным несчастным.

– Но в том и заключалось Его величие. Неужели ты не понимаешь, что именно при встрече человека с человеком рождалось что-то новое? Новое понимание, новый путь. Я слышала, ты говорил, что есть лишь один способ послужить Богу – увидеть Его в каждом нищем.

Равви Амаха со стоном собрался возразить, но Мария его остановила:

– Послушай меня, – сказала она. – Что Мессия должен был изменить своими великими деяниями? Новые догмы иногда приносят новые страдания, а также новые мятежи, новые беды, новые войны.

Она наклонилась вперед и продолжила, выделяя каждое слово:

– Чему учил нас Иисус – так это видеть и любить, и заботиться о каждом отдельном человеке. Вот это было ново.

Равви Амаха вновь попытался что-то объяснить, но был прерван Леонидасом:

– Я не понимаю тебя. Все так, как говорит Мария. Что бы случилось, если бы пришел ваш Мессия и отдал иудеям мировое господство? Кровавая резня с теми, кого вы называете язычниками. А через некоторое время побежденные народы поднялись бы, чтобы отомстить.

– Я говорю о Божьем Царстве, – вымолвил раввин, голос его уже утратил звучность.

– И что же это?

– Царство не от мира сего.

– Ты знаешь, кому принадлежат эти слова?

– Нет.

– Это сказал Иисус.

– Я не знал этого, – ответил равви Амаха.

Тем вечером, укладываясь в постель, Мария думала только об одном – она наконец – поняла, почему Петр и другие апостолы не слушали, когда Иисус говорил о своих унижениях и смерти. Образ иудейского Мессии был несовместим с той судьбой, навстречу которой в полном отчаянии и с широко открытыми глазами шагнул Иисус.

Она уже засыпала, когда в ее сознание ворвался рев с Голгофы: «Другим он помог, а себе помочь не может». И этот презрительный гогот… Мария села, пораженная мыслью. Может быть, этого Он хотел, предаваясь на распятие? Показать, как имеющий власть может избежать ее применения? «Возьмите свой крест и следуйте за мной», – всплыл из памяти еще один голос и то утро, когда Мария была в Вифании, неподалеку от Иерусалима.

Глава 35

В том доме в Вифании их накормили настоящим ужином. Марта собрала трапезу и упрашивала всех поесть, Иисус улыбался ей со своего места, где возлежал рядом с Марией Магдалиной. Лазарь тоже был там, но он вряд ли вообще что-то ел, взгляд его блуждал где-то далеко. Мария видела, что это беспокоит Иисуса.

Внимание самой Марии было приковано к сестре Марты, юной Марии. Руки девушки дрожали так, что она не могла брать еду. Она невидящим взглядом смотрела поверх стола, и неестественно широкие зрачки девушки делали ее глаза совершенно черными.

Внезапно она вскочила и убежала в свою комнату во внутренней части дома. Вернувшись назад, она принесла с собой бутыль из дорогого стекла. Когда девушка откупорила ее, воздух наполнился цветочным ароматом. Тогда юная Мария опустилась на колени и начала смазывать ступни Иисуса драгоценным маслом, а потом вытерла его ноги своими волосами.

Было слышно, как во дворе собирался народ. Это были люди из Иерусалима, желающие увидеть и услышать Иисуса. Но Он отрицательно покачал головой, как будто устал. Прочтя благодарственную молитву, Он взял Магдалину за руку и вывел в сад с задней стороны дома. Среди мертвых цветов царствовали колючки и чертополох. Мария подумала, что с тех пор, как Лазарь заболел, в этом доме ни у кого не нашлось сил полоть и поливать.

Они опустились на скамью у стены. Ветер рвался и пронизывал все щели, трепал одежду и казалось, что проникает во все поры, выдувая надежду из души человека. Мария уже слышала, что так бывает. Иисус все еще держал ее за руку, но в Его похолодевшей ладони совсем не было силы.

– Мы должны попрощаться, – сказал Он.

Мария хотела закричать, объяснить, что последует за Ним долгой дорогой смерти. Но голос не слушался ее. Он улыбнулся, И улыбка Его была полна отчаяния и нежности, а потом объяснил, что в эти последние дни не хотел бы видеть Марию и остальных женщин рядом с собой.

– То, что солдаты делают с женщинами, – хуже смерти, – сказал Он.

Иисус рассказал о человеке с кувшином, который жил в Иерусалиме и должен был позаботиться о женщинах, укрыть их и защитить.

– Я приду туда, когда будет возможность увидеться.

И добавил:

– Здесь, в Вифании, оставаться нельзя. Воскресший Лазарь – опасный свидетель.

Мария не поняла, к чему были сказаны последние слова. Она смогла лишь прошептать:

– Может быть, мы будем следовать за тобой на расстоянии?

– Смешайтесь с толпой, которая меня окружит. Но не дайте себя узнать.

Взгляд Его устремился к колючим зарослям запущенного сада. Когда он вновь обратился к Марии, женщина поняла, что Он плачет.

– Я с тобой всегда, ты знаешь.

Усилием воли Мария Магдалина отогнала воспоминание о заросшем саде и ледяном ветре и поднялась со стула в своей беседке. Голос вернулся к ней, и он дрожал от гнева.

– Со мной всегда! Истина в том, что Ты следуешь за мной шепотом ветра, который дует, куда захочет. Или становишься предчувствием, когда мне совсем тяжело. Но этого мало, так мало…

Обжигающая головная боль заставила Марию лечь. Лежа на спине, вжавшись головой в подушку, Мария спрашивала себя:

– Господи, почему же мне недостаточно этого?

Она хотела уснуть, но картины из прошлого явственно возникали перед ее внутренним взором, лишь только она смыкала веки.

Глава 36

Следующим утром, когда все собрались на молитву, над Вифанией светило солнце. Буря миновала, и Иисус молился за них:

– Святой Отец, сохрани их во имя Твое, людей, которых ты забрал из мира и предал мне. Я охранял их, и никто из них не погиб, кроме сына погибели. Они не от мира, как и я не от мира сего. Освяти их Твоей истиной. Как Ты послал меня в мир, так и я посылаю их в мир.

Далее Иисус словно бы обращался к одним женщинам:

– Вы будете скорбеть, но скорбь ваша обратится в радость. Когда женщине подходит время родить, у нее начинаются боли, но как только ребенок родится, она забывает боль от радости, что в мир родился человек! Так и с вами, сейчас у вас время скорби, но, когда я снова вас увижу и вы возрадуетесь, никто больше не отнимет вашей радости.

Мужчины собрались в путь. Иисус ехал на осле. Толпы встречающих Его растянулись на большое расстояние. Тысячи людей устилали Его путь древесными листьями и даже собственной одеждой. Когда женщины приблизились, тут и там стали слышны крики:

– Осанна! Благословен тот, кто идет во имя Господа!

Все прочие голоса заглушил крик Симона Петра:

– Благословенно царство отца нашего Давида!

Мария Магдалина прижала руку ко рту, пытаясь сдержать крик: «Молчи!» Другие женщины тоже были напуганы – это был вызов, такое не прощалось. Когда женщины достигли оливковой рощи на склоне Оливковой горы, они решили отдохнуть. Погрузившись в тень старых деревьев, они наблюдали, как огромный ликующий караван исчезает в городских воротах на своем пути к храму.

Мария рассказала обо всех опасностях, которые подстерегают их, по мнению Иисуса, и о необходимости держаться на расстоянии от Него, и обо всем прочем, что должно было произойти. Некоторые женщины почувствовали облегчение, оценив риск. Но Мария, та Мария, сыновьями которой были Иосиф и Яков, как-то поникла и всем телом задрожала. Лидия присела с нею рядом, но у нее не было слов, чтобы утешить женщину.

Наконец они двинулись, медленно, тяжелым шагом, к городской стене и вошли в ворота. Никто им не препятствовал, в потоке иудейских мужчин и женщин, прибывших отовсюду, чтобы принести в святом городе в жертву ягненка, они были незаметны.

Улицы и переулки кишели людьми. И солдатами. Сусанна тихо сказала, что римский проконсул привел с собой в Иерусалим на Пасху целую армию.

– Почему? – спросила Саломея, которая боялась всего и в особенности всех римлян.

– Они боятся мятежа, – шепнула Сусанна.

Потом все произошло так, как говорил Иисус. Человек с кувшином на плече дал им почти незаметный знак и медленно пошел впереди. Его просторный, красиво отделанный дом стоял возле городской стены На улицу выходили массивные ворота. Человек указал на лестницу, наверху уже приготовили две комнаты. Старшая из служанок, гречанка Елена, тепло их приняла. Она была говорлива, в противоположность хозяину дома, который пока еще не издал ни звука. Когда он, наконец, заговорил, то лишь предупредил женщин о том, что они не должны больше ходить все вместе. Покидать дом разрешалось по двое, и, как только возникала возможность, следовало сразу скрыться в толпе. Женщины согласно кивнули, было ясно, что они находятся на вражеской территории.

Днем по городу пронесся слух о том, что Иисус якобы выгнал из храма менял. Он опрокинул стол, щелкнул кнутом и проклял тех, кто превратил Божий дом в дом мамоны.

Елена, еле переводя дух, рассказывала:

– В этом, может быть, что-то есть, – сказал она. – Но к храму тянутся длинные очереди паломников, они хотят поменять деньги. Куда же они пойдут, не купив жертвенного ягненка?

Женщины отчаянно стенали, кто-то плакал Одна Мария Магдалина стояла, словно окаменев думая о том, что теперь уже нет пути назад.

Ближе к вечеру Елена принесла еще одну ужасную весть:

– Римляне подавили мятеж в храме, пятеро зилотов, были схвачены и доставлены к Понтию Пилату.

– Зилотов? – удивленно переспросила Мария.

– Да, так они себя называют, сикарии. Их еще называют кинжальщиками из-за длинных ножей, которые они прячут в складках одежды.

Мария вспомнила об одном из учеников, Симоне, которому дали прозвание Зилот. Он примкнул к апостолам после казни Иоанна Крестителя.

На следующее утро они парами, как советовал человек с кувшином, пробирались переулками к храму. Женщины внимательно следили за дорогой, боясь заблудиться и не найти дорогу обратно: тучный торговец овощами на одном углу, большая каменная колонна на другом. Отыскать Иисуса оказалось нетрудно, вокруг Него была тьма народа. Женщины не смогли подобраться ближе, живая стена не пропускала опоздавших.

Взор Марии затуманили слезы, ей очень хотелось Его увидеть. Потом раздался голос – молодой, чистый голос, который был слышен всем. Кто-то кричал:

– Следует ли платить налог кесарю?

Мария встревожилась, вопрос был опасным. Но голос Иисуса был спокоен, Он почти со смехом отвечал:

– Покажите мне динарий. Кто на нем изображен?

– Кесарь, – гудела толпа.

– Тогда отдавайте кесарю – кесарево, а Богу – Богово.

По толпе прокатился хохот, Мария и Лидия улыбнулись друг другу.

«Я должна еще многое вспомнить о тех днях в храме», – думала Мария Магдалина, сидя в саду в Антиохии. Но словно черная копоть облепила ее душу в Иерусалиме, и четких воспоминаний практически не осталось. Кроме одного.

В один из тех долгих дней они с Сусанной осмелились подойти прямо к Нему, когда Он сидел на камне и проповедовал. Было утро, но, несмотря на ранний час, народ уже собрался вокруг. Мария не слушала, видя перед собой лишь Его лицо. Она видела, как Он устал. Видела, что Он в отчаянии. И понимала, что смерть – единственное, что может освободить Его.

Он чертил что-то на песке.

Внезапно орущая толпа перед ним расступилась, и вперед вытолкнули женщину, уличенную в супружеской измене.

– Закон велит побивать таких женщин камнями. Что скажешь ты? – кричали из толпы.

Иисус продолжал рисовать. Воцарилось молчание, и тогда Он поднял голову:

– Тот из вас, кто без греха, пусть первым бросит в нее камень.

Линчеватели опустили руки и один за другим стали отходить прочь. В полной тишине толпа рассеивалась. Одна только преступница все еще стояла там, да Мария с Сусанной, которые спрятались за колонной. Они услышали голос Иисуса:

– Куда они ушли? Разве никто не осудил тебя?

– Нет, Господи, – ответила женщина.

– И я тебя не осуждаю. Иди и больше не греши, – сказал Он.

В следующий миг Иисус поднялся, чтобы уходить, и их с Марией глаза встретились. Проходя мимо обеих женщин, он сказал:

– Я приду к вам ночью.

На мгновение Мария почувствовала, как ее наполняет радость. Кровь прилила к лицу, сердце забилось, ноги сами понесли ее вниз по храмовой лестнице. Они вернулись в дом, по парам, как уже привыкли. Женщины в доме тоже засветились от радости, услышав такое известие.

Потом было долгое ожидание в сумерках. Впервые они обратили внимание на то, что в большом городе ночь никогда не была темной. И тихой – люди громко переговаривались на улице, маршировали римские солдаты, долго ссорились две какие-то женщины. Но в самый темный час Он появился. Женщины тихо плакали, все видели, как Он устал. Они приготовили ему ванну и отдельную комнату с мягкой периной.

Они легли. Ее руки узнавали Его тело, каждый мускул был напряжен. Руки Марии внезапно вспомнили искусство, усвоенное очень давно. Она нежно растерла Его спину, плечи, руки и ноги.

Они не разговаривали, больше говорить было не о чем.

Он уснул, глубоко и спокойно. Мария тоже должна была спать, но когда ее разбудил стук Никодима, оказалось, что подушка женщины мокра от слез.

После ухода Никодима на востоке над горами занялся рассвет. Иисус поцеловал ее, и они оба знали, что это было в последний раз. Он исчез так же внезапно, как и появился. Мария пыталась снова уснуть, но не смогла.

За завтраком женщины начали разговор о мужчинах, учениках. Где они были? Сусанна слышала, что они вернулись в Галилею, а Саломея – что ушли в горы. Остались только Андрей и Иоанн, пришедшие с Иисусом ночью.

– Как могут они быть такими трусливыми? – воскликнула Мария Магдалина. Но та Мария, что была матерью Иосифа и Якова, ответила:

– Говорят, сейчас опасно даже быть знакомым с ним.

В это время появилась гречанка:

– Вас ищет женщина, говорит, она с вами. Хозяина нет дома, и я не знаю, как поступить.

Они переглянулись. Женщина, кто она? Кто знает этот дом, чего она хочет? Воздух стал плотным от страха. Наконец, поднялась Мария Магдалина:

– Я пойду и проверю, кто это.

Там стояла она – мать Иисуса.

– Все должно завершиться, да?

– Да.

Тьма отчаяния наполнила их глаза.

Как частенько бывает у женщин, повседневные заботы притупили тревогу. Мария из Назарета шла всю ночь, ей нужно было умыться, поесть и выспаться. Она быстро собралась, сказав, что о многом должна расспросить женщин. Но почти на все ее вопросы следовал один и тот же ответ:

– Мы не знаем.

Днем Мария Магдалина и мать Иисуса отправились в храм. Толпа вокруг Него была столь огромна, что они едва смогли различить вдали Его силуэт. В толпе мелькали члены Синедриона, храмовая стража и римские солдаты.

На следующий день рано утром в ворота снова постучали. Хозяин был дома и сам пошел открывать. За воротами стоял Иоанн, самый юный из учеников. Он поймал взгляд Магдалины и вымолвил:

– Его схватили на рассвете.

Она будто не услышала, стояла и думала об Иоанне: он никогда ей не нравился, его называли возлюбленным учеником, и он был красив. И у него были приятные манеры. В следующий миг ее мысли прервали рыдания женщин. Медленно до нее стало доходить, что означала весть, принесенная Иоанном. Едва держась на ногах, подошла она к Марии из Назарета и бросилась в ее объятия. Они стояли и обнимали друг друга, и обе были не в силах плакать.

Мария из Назарета наконец прервала тишину:

– Где Он?

– Начальник храмовой стражи видел, как римские солдаты схватили Его. Он просил, чтобы Иисуса вначале отвели на Большой Совет. Поэтому Его отвели туда, и Кайфа Его допросил. Никто не знает, что говорилось на совете. Потом Его в кандалах повели к Понтию Пилату.

– Что с Ним будет?

Иоанн покачал головой, он не смел этого произнести. Повисла долгая и тяжелая тишина. Наконец, Мария Магдалина произнесла:

– Его распнут.

Глава 37

В следующие часы Мария Магдалина думала над какими-то пустяками. Почему мать Иисуса носила накидку небесно-голубого цвета? А Иоанн, мальчишка, почему не мог прямо ставить ноги? Почему спотыкался?

Мария надела самую стоптанную обувь. Перед тем как выйти из дома, она неожиданно поняла, что голодна, и попросила гречанку дать ей кусок хлеба. Мария отрывала мелкие кусочки и ела, пока они, пара за парой, переулками пробирались к городской стене, а оттуда через ворота к лобному месту.

Солнце поднялось над Сионской горой. День обещал быть жарким. «Это неважно, я все равно мерзну».

Мария из Назарета шатающейся походкой шла впереди. Магдалина догнала ее и протянула руку, но рука ее оказалась на удивление слабой, и Мария твердым голосом велела Иоанну поддержать мать Иисуса. Мальчишка подчинился, но шел, продолжая спотыкаться.

Мысли были не нужны, они покинули Марию, когда она увидела место казни. Чувства тоже покинули ее, теперь она была опустошена и словно выпала из течения времени. Разум ее ненадолго прояснился, когда подошел пожилой человек и назвался другом, Иосифом из Аримафеи. Он долго смотрел на троицу, а потом приглушенным голосом сказал, что стоять у креста будет опасно, что у римлян вошло в привычку распинать еще и тех, кто горевал о казненном.

Мария Магдалина рассмеялась, но, собравшись, выговорила:

– Ты разве не понимаешь? Я хочу умереть с Ним вместе.

Иосиф погладил ее по щеке, потом рассказал о своем саде неподалеку от уже подготовленной гробницы в скале. Иосиф собирался потребовать от римлян разрешения перевезти туда тело. Мария упорно цеплялась за сознание, думая, что у него все должно было получиться. Иосиф был богатым и влиятельным человеком. Но минутой позже она вновь провалилась в пустоту. Зной волнами накатывал на лысую гору, Магдалина замерзла и впервые обратила внимание на дрожь, сотрясающую все тело. Ее это не обеспокоило, так же как не удивила мысль, что она уже не принадлежит своему телу.

Из общего гула толпы выделился крик. Он стоял со своим крестом, измученный, исполосованный ударами бича. Терновый венок обрамлял Его лоб. Кровь ручейками стекала по лицу, а спина превратилась в лоскутья изорванной кожи. Под глазами чернели кровоподтеки. Мог ли Он видеть?

Марию Магдалину вырвало из пустоты, пустота сменилась мукой, которая ножами врезалась в тело. Мария кричала, кричала как безумная. Иосиф из Аримафеи зажал ее рот рукой. Он продолжал удерживать Марию, пока солдаты забивали гвозди в ладони Иисуса. Мария зажмурилась и взмолилась о прощении за это. Открыв глаза, она увидела, как затыкают уши другие женщины, не в силах вынести ужасного хруста. Она вновь зажмурилась, когда крест был установлен, но это не помогло. Мука резала ее, вгрызалась во внутренности, но больнее всего было сердцу – нож, терзающий его, был раскален.

Но в какой-то миг вдруг воцарилась благословенная тишина, Мария больше не была собой и не была на лысой горе.

Вокруг раздавались насмешки: «Он помог многим, а себе не может помочь». Толпа, которая чествовала Его, теперь жадно впитывала зрелище Его мук и наслаждалась. Как молния, пронзило Марию воспоминание: «Я даже не представлял, сколько зла в людях, Мария».

Она бросила взгляд на мать Иисуса, Иоанн обнял ее одной рукой. Установили кресты с двумя другими казнимыми. Мария взглянула на одного из них, он не был так изувечен, как Иисус, и вызывающе глянул на женщину. Она узнавала его, она его знала. Но где, когда они встречались? Он говорил с Иисусом, и тот ему отвечал, но никто в толпе не мог расслышать ни слова.

Время тянулось бесконечно. В шестом часу небо потемнело, на город налетел ужасный пустынный ветер, наполнивший легкие дикой болью. Мария надеялась, что песок прекратит страдания Иисуса. Но лишь в девятом часу Он испустил дух.

В тот миг Марию объяло спокойствие. Ножи вынули из тела, а с ними исчезла и невыносимая боль.

Тогда она и сошла с ума.

Словно кукла, следовала она вместе с Саломеей за слугой Иосифа. Мертвое тело несли к гробнице. Иосиф сам обернул вокруг покойного просторный саван. Наблюдавшие за ними солдаты убедились в том, что вход в гробницу был завален большим камнем. Мария огляделась. Красивый сад был полон жизни. По пути обратно она тщательно запоминала дорогу и шепнула Саломее:

– Мы придем сюда на рассвете умастить тело.

– Но как же камень?

Мария ответила каким-то новым холодным голосом:

– Хоть в этом должен Господь нам помочь.

Глава 38

Удивительно, что дом человека с кувшином миг не изменился. Женщины тихонько поднялись к себе наверх, где они наконец смогли плакать – все, за исключением Магдалины, которая расстелила на полу свою постель и заснула. Тихий плач только убаюкивал Марию, объятую черным сном без сновидений.

Настало утро субботы. Превосходные кушанья пасхальной трапезы, которую приготовили женщины, остались почти нетронутыми. Они рано легли и на этот раз смогли заснуть. Мария Магдалина спала тяжелым сном, будто в забытьи.

Потом их разбудил хозяин.

– Землетрясение. В подвале есть укрытие, вы можете взять постели и спрятаться там.

В тот же миг женщины ощутили, как затрясся дом и пол ходуном заходил под ногами. Некоторые кричали от страха, другие собирали вещи и сбегали вниз по лестнице. Одна только Магдалина не суетилась, она была довольна. «Правильно, Иисус, потряси этот мир, чтобы все наконец поняли, что натворили». Но хозяин дома торопил ее, и Мария последняя медленно сошла по лестнице в тесное помещение под домом. Там находились и слуги. Гречанка захватила с собой хлеб, сыр, воду и маслины.

Магдалина оказалась единственной, способной поесть. Потом она легла и тут же уснула. Как, впрочем, и Мария из Назарета, и другая Мария, Клеопова жена, и Саломея – все, кто стоял у подножия креста рядом с Магдалиной.

Перед рассветом Марию разбудила Саломея. Она принесла пряности и масло. Женщины не пожалели ароматных добавок и приготовили состав, которым позже должны были умастить тело Иисуса. Еще до света они были в пути. Землетрясение кончилось, но пробираться по тесным переулкам, где среди развалин бродили в поисках потерянных родственников люди, было трудно. Никто не обращал внимания на двух женщин с объемистой корзиной, карабкающихся по руинам.

Вонь разлившихся нечистот и гниющих отбросов наполняла город.

Внезапно они оказались за городской стеной. Здесь разрушения были меньше, но валялись разбитые колонны и большие камни.

Саломея задыхалась:

– Помнишь, вчера вечером ты говорила, что Господь должен помочь нам? Скоро мы узнаем.

И вышло, как она сказала. Войдя в сад, женщины увидели, что большой камень валяется на склоне и не заслоняет вход. Но лучше всего было то что землетрясение распугало солдат, охранявших гроб. Две женщины были в саду одни. Первые солнечные лучи пробирались через густые кроны деревьев, и птицы начинали петь. Мария Магдалина, глядя на это, глубоко вдохнула и прислушалась.

Несмотря ни на что она была на пути к самой себе – так подумала Мария.

Женщины проникли в гроб. Несколько слабых лучей проскользнули в проход, но тьма все еще была такой плотной, что пришлось постоять на месте пока глаза привыкнут к ней. А потом… они не сразу осознали увиденное: на выступе скалы не было тела, лишь красивая плащаница лежала на месте.

– Это невозможно, – прошептала Саломея, – невозможно, невозможно…

Мария Магдалина не смогла даже что-то прошептать, ее вдруг объяла огромная скорбь. Она заплакала. Рыдание поднималось из глубины тела и рвалось из горда с такой силой, что женщине трудно было дышать. Мария выла нечеловеческим голосом. Это был больше крик, чем плач.

– Успокойся, Мария, – сказала Саломея. – Нас не должны заметить.

Мария старалась успокоиться. Наконец только слезы, которые невозможно было унять, словно осенний дождь, катились по ее лицу.

– Что будем делать?

– Тут ничего не поделаешь.

– Мы должны вернуться и рассказать.

– Да.

– Тише! Снаружи стоит человек.

Если бы снаружи ждала целая римская когорта, Марию не испугало бы даже это. Она нагнулась и вышла на свет. Там стоял человек. Она смотрела на него против солнца и была почти ослеплена светом, который причинял боль глазам, привыкшим к темноте. «Это один из садовников Иосифа», – подумала женщина.

Вдруг он спросил:

– Почему ты плачешь?

Мария попыталась проглотить подкативший к горлу комок.

– Если ты забрал моего Господа, скажи, куда положил Его, и я Его заберу.

Человек ответил:

– Мария.

В тот же миг она узнала голос, мягкий голос, который она любила. Знание пронзило ее, потрясло, она ощутила, как ясность и сила наполняют тело, как возвращаются разум и чувства.

Подул ветер и поднял в воздух пыль и листья. Черты Его лица стали расплываться, но голос оставался ясным, в нем звучали нотки смеха.

– Иди, Мария. Поспеши и скажи моим ученикам идти в Галилею. Там они увидят воскресшего.

Обе женщины побежали, но у стены им пришлось сбавить шаг, чтобы перевести дух. Саломея сказала:

– Но где же нам их найти? Их не было с нами все это нелегкое время.

Мария Магдалина улыбнулась:

– Иисус знал. Мы пойдем в дом человека с кувшином.

Мария была права. В большом зале сидели они все, окаменевшие от горя и бессилия. Конечно, никто не хотел ей верить, но Петр все же поднялся и отправился к пустому гробу.

Глава 39

Мария Магдалина сидела в своем доме в Антиохии и переносила воспоминания на папирус. Она не переставала работать вот уже два дня, и Леонидас был обеспокоен ее усталостью, болями в животе и бледностью. Во второй половине дня пришли Петр и Павел, они хотели попрощаться перед долгой поездкой в Фессалоники.

Мария почувствовала облегчение.

– Я напишу вам все, что смогу вспомнить о Воскресении, – заверила их она.

Павел выглядел довольным, Симон Петр заключил Марию в свои медвежьи объятия и поблагодарил. Все трое одновременно произнесли, что скоро увидятся.

Леонидас проводил их к воротам. Вернувшись, он обнаружил, что лицо Марии порозовело и плечи развернулись. Он рассказал, что только что закончил погрузку на корабль, который должен был отплыть в Коринф.

– Ты ведь хотела поехать туда? – добавил он.

Мария улыбнулась, и ее «да» было искренним и светлым.

Уже в конце недели они должны были отправляться. У Марии было совсем мало времени для того, чтобы написать Павлу письмо. «Ничего страшного, – решила Мария, – напишу коротко и по делу – о том, что увидела и пережила тогда».

– Знаешь, ходят слухи о том, что в гробнице ты видела ангела, – сказал Леонидас.

– Нет, я о таком еще не слышала. Я напишу, что это не так. Еще я избавлю их от рассказа о том, как на Голгофе меня словно расщепило надвое. И о своем безумии, о поисках Иисуса в Галилее я тоже умолчу.

– Правильно, ничего личного.

– Обещаю.

Письмо все же вышло длинным, Мария тщательно и объективно описала каждую деталь. Она дополнила письмо постскриптумом:

«Ты знаешь, что я встретилась с Ним еще раз. Это было видение. То, что Он тогда сказал, ты уже слышал: "Не делайте законов…"».

Утром в пятницу корабль покинул Селевкию, парус наполнился ветром, а сердце Марии – новой радостью.

Часть четвертая

Глава 40

Дул попутный восточный ветер, и тяжело груженный корабль словно в танце порхал над волнами, ветер пел в парусах, и волны разбивались о борт. Но когда корабль вошел в Пелопоннес и лег на курс к северу, внезапно установилась торжественная тишина – на мгновение. Потом, когда люди у кормила вложили все свои силы в поворот руля, затрещала гигантская мачта. Моряки напряглись изо всех сил, и парус постепенно наполнился легким бризом, дувшим с правого борта. Леонидас, поглядев на воду, сказал:

– Эгейское море всегда заставляет меня вспомнить о твоих глазах.

– Ну уж нет, такими голубыми глаза не бывают.

Мария хорошо отдохнула во время пути, подолгу отсыпалась по утрам и не тратила время на размышления.

Однажды Леонидас рано разбудил жену:

– Вставай, соня, посмотришь на пристань Кенхреи.

Она быстро оделась. За пирсом по берегам вытянутой бухты расположился порт с длинными складами и амбарами. В толпе у причала ждала Эфросин. Скоро они должны были встретиться, и только теперь, когда корабль с подветренной стороны подошел к пирсу, Мария поняла, как сильно тосковала по приемной матери. Вскоре они увидели гречанку. Она стояла посреди галдящего причала, рядом с ней была лошадь и повозка. На дрожках сидел Сетоний. Мария смахнула слезу.

Было тепло, но не жарко, дул прохладный морской ветер. Эфросин ступила на борт, и они, как обычно, встали, держась за руки и внимательно изучая лица друг друга. Наконец Эфросин произнесла:

– Ты изменилась.

– Я многое должна рассказать. А ты такая, как прежде. Не стареешь.

– Конечно. Когда я поняла, что почти состарилась, то решила это прекратить.

В следующий миг появился Леонидас. Он был единственным, не проявившим никакого уважения к женщине, и просто схватил ее и обнял так крепко, что захрустели ребра. И заболело сердце.

– Дети мои, – сказала она и поспешно добавила: – Не будем чересчур сентиментальными. – Нет, конечно, – заверил ее Леонидас. – Нет времени, многое нужно уладить.

Он разыскал портовую контору и по обыкновению, разбираясь с таможенными документами, заплатил чиновнику. Уже через час началась разгрузка шелка, который отправлялся в Коринф – то была примерно третья часть всего груза. Остальное должно было отбыть в Остию уже на следующий день.

– Но ты ведь успеешь поужинать у меня?

– Конечно, успею. Я уеду ненадолго и через несколько недель вернусь за Марией.

Увидев тень на лице Марии, он добавил:

– Если она, конечно, не захочет остаться.

Мария смущенно покачала головой.

На пристани Мария не раздумывая бросилась в объятия Сетония. Он состарился и выглядел седовласым мудрецом. «Это правда, таким он и был», – вспоминала Мария. Они ехали по новому городу, мимо внушительных руин храмов старого Коринфа – города, сожженного и разграбленного римлянами.

Как и должно было быть, дом Эфросин был красивым, устроившись на склоне невысокой горы возле Коринфской бухты. Путешественники выпили вина на террасе, а потом любовались морем, слушая шум прибоя, разбивающегося о камни причала. После ужина Леонидасу пора было уезжать. Эфросин вновь оказалась в медвежьих объятиях, но Марию он обнимал долго и неясно. Они не смотрели друг на друга, тяжелые веки грека были опущены.

– Ему нелегко достаются деньги, – заметила Эфросин, когда, распрощавшись, они с Марией возвращались в дом. – Он выглядит усталым и измученным.

Тревога волной окатила Марию. Она чувствовала себя виноватой. Замечала ли она в последние месяцы, что происходит с Леонидасом? Они много говорили, но лишь о ней и ее проблемах.

Эфросин продолжала:

– У него много хлопот с зятем, который пьет не просыхая и транжирит деньги Леонидаса. Как обстоят дела с разводом?

Мария покачала головой, она забыла о Никомакосе и невнимательно слушала, когда Ливия и Леонидас рассказывали о трудностях в оформлении развода, учитывая то, что законный супруг Меры исчез. Она даже не разыскала ее и ребенка. Как они себя чувствовали?

Мария притихла, однако Эфросин беспощадно продолжала:

– Леонидас стареет, ему ведь уже далеко за шестьдесят.

– Я никогда не думала об этом.

Марии стало стыдно.

– Помнишь, я когда-то сказала тебе, что мне не хватает переживаний, – вымолвила она наконец.

– Ты изменилась, и теперь это уже не так.

Мария не смогла сдержать слез:

– Я многому у тебя научилась. Ты обо всех заботилась, за всех отвечала. И потом, когда я ушла в Капернаум, ты ни разу меня не упрекнула.

– Возьми платок.

Мария высморкалась и собралась:

– Нет, я не хотела бы оправдываться, но у меня действительно было тяжелое время. Если ты в силах, я бы хотела, чтобы ты прочла записи моих бесед с Петром и Павлом.

– Павлом, – эхом откликнулась Эфросин, и в голосе ее Мария уловила удивление.

Мария отправилась в свою комнату разбирать вещи. Красивая, белая комната с высоким потолком и просторным балконом. Голубое покрывало на кровати, вид на огромную, как море, бухту. Мария достала ящик со свитками папируса и понесла показывать Эфросин, которая прилегла отдохнуть в прохладной тени на террасе.

– Я прочитаю, – сказала она. – А ты иди, разбери вещи и отдохни немного.

Мария пыталась успокоиться, но совесть мучила ее. Она отлично знала, что у Леонидаса были проблемы, в том числе и личные. Он собрался с силами и оставил эгоцентричного любовника – мальчишку, с которым встречался последние несколько лет. Однажды вечером он сказал об этом Марии, мимоходом. И она почувствовала облегчение. Смазливый мальчишка унижал Леонидаса. Она ни на минуту не задумалась, каким сложным был этот шаг для мужа. И еще она никогда не вспоминала о том, что Леонидас был старше ее на двадцать лет. Воз – можно, она все еще воспринимала его как отца, который должен был утешать и опекать ее.

Мария покраснела от стыда, думая о собственных словах: как важно освободиться от родителей, чтобы самому повзрослеть. Потом она решила, что если бы Леонидас был ее родным отцом, она бы больше заботилась о нем. Она не могла лежать, поднялась и вышла на балкон. Внизу, в саду, был Сетоний со своими помощниками. Марии захотелось увидеть творение его рук.

Еще в свой первый приезд сюда Мария заметила, что сад был похож на прежний, на берегу Галилейского моря. Здесь был тот же изумительный контраст замкнутых фигур и широких просторов.

– Сетоний, ты художник, – сказала она.

Сетоний просиял и стал с гордостью и многословно расписывать ей свой сад. Они заговорили о розах, и Мария пожаловалась на то, что в Антиохии для них слишком жарко.

– И ветрено, – согласился Сетоний. – У вас там очень ветрено. Как растут ирисы? А гардения?

– Ирисы едва не увяли. А гардения уже давно высохла.

Он вздохнул:

– Сложно бороться с ветром.

Потом он с сомнением взглянул на Марию:

– Ты слышала об Октавиане?

– Да, Эфросин писала.

– Он умер. Болел всего пару дней… и мы это даже всерьез не приняли. Ты же знаешь, он всегда преувеличивал.

Мария улыбнулась, вспомнив, с какими ужасными угрозами Октавиан заставлял ее поесть.

– У него было актерское дарование.

– Да, актер. Пойдем, я покажу тебе его могилу.

Октавиан был погребен возле стены, у моря. На могиле цвели пряные травы и в изобилии зеленели овощи. У изголовья выросла большая тыква.

– Я думаю, ему бы это понравилось, – сказал Сетоний.

Мария кивнула, но ее взгляд был прикован к кресту, возвышающемуся над могилой, и Сетоний заметил это.

– Да-да, – покивал он. – Октавиан стал христианином, сильно уверовав.

Когда они покинули могилу и пошли осматривать овощные грядки, Мария осмелилась спросить:

– Ну а ты все еще предан старым богам?

– Да, они могут на меня рассчитывать. Они ближе к природе. Боги и сегодня живы и ходят по земле. Наблюдательного и смиренного человека они могут выслушать.

Мария кивнула, она поняла. Потом решила, что если кто и обладал в большой мере любовью, так это Сетоний.

– Иисус бы тоже остановился, чтобы тебя послушать.

– Меня-то, упрямого язычника?!

Сетоний рассмеялся.

– Здесь, среди христиан Коринфа, такого, как я, осудили бы на муки ада.

– Глупая болтовня, – коротко ответила Мария.

Возвращаясь обратно в дом, она размышляла: не бесплодны ли ее попытки дать иное толкование словам Иисуса? Ведь это лишь капля в море. Но, подойдя к террасе и увидев, что Эфросин прочла все ее записи, Мария почувствовала прилив сил.

– Ты амбициозна, Мария. В истории человечества было много великих реформаторов, и только малую часть из того, что они говорили, люди поняли. Большинство же их слов было понято превратно и воплотилось в ныне существующие предрассудки.

Мария согласно кивнула, и Эфросин улыбнулась своей особой улыбкой, с опущенными уголками губ.

– Здесь, в городе, Павел весьма влиятелен и многое может предложить. Мы можем вкусить плоть и кровь Христову по воскресеньям, находя утешение в торжественных ритуалах и непостижимых молебнах. Подчинение и отказ от собственного мнения большинство считает приемлемой ценой. Делай, как велит новая церковь, и удача сама поплывет в твои руки.

Мария молча слушала.

– Ты хочешь сказать, что все это было напрасно? – наконец спросила она, указывая на свитки папируса.

– Нет, я считаю, это важно, даже очень. Давай закажем копию, и пусть она хранится в моем подвале.

– Я думала, ты стала христианкой.

– Я тоже так думала, и довольно долго. Я даже стала посещать собрание, которое организовал Павел. Но для меня цена оказалась чересчур высока, я слишком много думала и задавала немало вопросов… Короче говоря, я и другие женщины ставили великому апостолу палки в колеса, выражаясь на иудейский манер, – рассмеялась Эфросин.

Потом она будто удивилась:

– Может быть, я и сейчас христианка. В сердце. Я задумалась над этим сегодня, читая твои записи. На меня произвели впечатления Его метафоры, о которых ты рассказываешь.

Мария обрадовалась до слез.

– Очень важно, что ты все так прочувствовала, – голос Эфросин был полон нежности.

За ужином Эфросин рассказывала историю о молодом человеке, полюбившем свою не менее юную мачеху. Ее жестоко выдали замуж за богатого старика, правоверного иудея.

– Ночь за ночью он насиловал ее, как обычно бывает в таких семьях. Она худела, стонала и однажды сказала пасынку, что собирается утопиться. Тот попытался ее утешить, и внезапно их обоих поразила любовь. Вскоре слухи пошли по городу, обрастая новыми подробностями. Приговор законного мужа был жесток: побивание камнями. Но так как семья была крещена, многие члены собрания заговорили о милосердии. Старика стали недолюбливать, и это возымело действие. Может быть, н в их душах была капля милости Иисуса, я не знаю. Впрочем, в собрании постоянно выясняют отношения. Апостолы ничем не отличаются от раввинов – устраивают такие же свары.

Женщина со вздохом продолжила свой рассказ:

– Через некоторое время собрание раскололось на два лагеря, которые стремились доказать свою правоту, цитируя Писание. В итоге они пришли к решению: вопрос о юной паре должен был быть передан на рассмотрение Павла. После бесконечных дискуссий, возникающих из-за каждой формулировки, в Македонию, где в тот момент находился апостол, был послан нарочный с письмом.

Эфросин вздохнула, отпила глоток вина и продолжила:

– Ответ пришел быстро, и он был однозначен. Я тебе его зачитаю.

Она скрылась в библиотеке и вернулась с собственным списком письма.

– Вот, послушай: «Говорят, среди вас поселился разврат… Но вы спесивы, хотя должны были покарать тех, кто повинен в этом. Сам я осуждаю виновного, во имя Господа нашего Иисуса Христа… человек сей должен быть предан Сатане, и тело его должно быть умерщвлено…»

Эфросин хлопнула по столу ладонью:

– В ту же ночь влюбленные утопились в море. На следующий день я оставила собрание.

В свете масляной лампы Мария заметила следы усталости на лице приемной матери.

– Нужно поспать, – заметила она.

– Да, день был длинный.

– У тебя есть еще копии писем Павла? Можно мне их прочесть?

– Конечно. Почитай перед сном. Может быть, Павел, внимательно слушавший тебя в Антиохии, предстанет в совершенно ином свете.

Прежде чем они распрощались, Эфросин спросила:

– Ты не думала над тем, почему ни Петр, ни Павел не спросили, в каких отношениях были вы с Иисусом?

– Я, как ты уже заметила, избегала говорить об этом. К тому же Симон Петр все знал, а Павел никогда не поднимал эту тему.

– Но почему?

Мария усмехнулась:

– Все ясно как день, Эфросин. Их Бог не нуждается в женщине.

Глава 41

Мария провела ночь за чтением писем. Ее не так, как Эфросин, возмущали многочисленные правила для праведных и жестокие наказания для провинившихся. Еще со времен детства все это было хорошо знакомо Марии, равно как и презрение к женщинам. Женщина, дьявольский сосуд. Леонидас обычно говорил, что в заповедях отражена боязнь любви между мужчиной и женщиной. Мария считала это объяснение вполне подходящим.

«Несмотря ни на что, лучше выйти замуж, чем гореть в аду, – читала она. – Женщины, показавшиеся без платка на голове, – все равно что стриженые. Мужчины, напротив, должны ходить с непокрытой головой, ибо такими их создал Господь, по образу Своему и подобию. Позор для женщины – заговорить в собрании. Если она желает что-то узнать, пусть спросит об этом у мужа, дома».

Мария с горечью вспомнила о Магдале, где ее братья посещали школу, а она даже не имела права знать, чему они там учились. Ее губы растянулись в усмешке – Мария представила себе Эфросин, засыпающую Павла вопросами.

Она наткнулась на любопытный абзац. Павел писал о пережитых невзгодах: кораблекрушение, раны, голод и жажда. Взамен ему были даны некие откровения, но для того, чтобы умерить его гордыню, к нему был послан также и ангел тьмы. Мария закрыла глаза и представила, как хромой и скрюченный человек спускается горной тропой к ее дому. Какая болезнь его так измучила?

Но больше всего Марию интересовали богословские рассуждения Павла. Один-единственный человек принес грех в этот мир, и вместе с грехом пришла смерть, и смерть придет ко всем людям, ибо все они грешны. Как непослушание одного человека превратило всех людей в грешников, так смирение другого должно сделать их праведными. Смерть – плата за грехи, но Господь дарует нам и вечную жизнь во Христе Иисусе.

«Какого величия исполнены эти слова», – без иронии подумала женщина. Только вот видение Павла совсем не ассоциировалось у Марии с тем молодым мужчиной, которого она любила.

Под конец Мария нашла рассуждения о любви:

«Любовь терпелива. Любовь добра. Любовь не хвастается, не бывает надменной… все покрывает, всему верит, на все надеется, все терпит… любовь никогда не проходит».

А заключительные слова Мария даже запомнила:

«Пока еще мы видим лишь туманное отражение, потом сможем увидеть лицо. Сейчас мое знание ограниченно, потом же оно станет всеобъемлющим, как знание Господа обо мне. Но сейчас есть три вещи – вера, надежда и любовь, и величайшая из них – любовь».

Перед тем как уснуть, Мария помолилась о Леонидасе.

Все следующее утро женщины провели за разговором, как будто хотели многое наверстать. Мария рассказала о Терентиусе и его жене, которую в детстве сделали немой.

– Это очень загадочная девушка, и невозможность говорить с ней меня очень огорчала. Но однажды, когда Кипа наводила порядок в моем кабинете, я заметила, как она украдкой читает мои записи. Девушка испугалась, а я, напротив, обрадовалась. «Ты умеешь читать?» Она кивнула. «Но, Кипа, тогда ведь мы можем говорить друг с другом! Ты будешь писать, а я отвечать вслух». У нас установились особые отношения. Каждое утро Кипа приходила с заранее написанными вопросами, и я подробно отвечала на каждый. Они касались чего-то повседневного, прагматичного, а иногда она спрашивала о Боге, о том, с какими намерениями он лишил девушку языка. Я тоже задавала ей вопросы и узнала много нового о гностиках.

– Для меня это оказалось полезно, – продолжала Мария. – Мне пришлось научиться мыслить по-новому. Кипа ведь так невинна.

– Я понимаю.

– Она сохранила чувство юмора – разве это не удивительно? Смех постоянно прячется за ее немотой, словно женщина из какого-то тайного уголка мироздания наблюдает за комедией жизни.

Эфросин засмеялась и сказала, что не считает это странным. Сама она рассказывала приемной дочери о новом поваре, прямой противоположности Октавиана, серьезном и молчаливом мужчине. Он не приправлял свои блюда одами об их необыкновенных вкусовых качествах, скорее наоборот: «Мне очень жаль, но это пересолено». Это было неправдой, он готовил исключительно, о чем Мария тоже успела узнать.

– Единственно, когда повар дает волю словам, так это во время ссор с женой, – сообщила Эфросин. – Обычно это происходит раз в неделю, и тогда во всем доме эхом отдается отборная ругань и звон посуды. После этого он становится веселей и разговорчивей, – со смехом заключила Эфросин. – Ну, как ты понимаешь, глиняная посуда у него в ходу, – с улыбкой добавила она.

Уже за завтраком Мария догадалась, что Эфросин приготовила какой-то сюрприз. И когда они уже беседовали, сидя на террасе, раздался звук въезжающей во двор повозки.

– Мария, пойди к себе, причешись, надень голубую тогу и возвращайся. У нас гости.

Мария подчинилась.

Спустившись вниз, она различила два женских голоса. Женщины вели доверительную беседу. Один из голосов определенно принадлежал Эфросин, но вот второй?… Радостный и уверенный, он был знаком Марии. Но кто эта женщина? Откуда пришло воспоминание? Внезапно сердце Марии учащенно забилось. Она остановилась, на секунду замерла, а потом неслышно прокралась на террасу через настежь распахнутые двери. Там, на самом удобном стуле, сидела престарелая дама, немного сутулая, но со вкусом одетая и исполненная достоинства.

– Сусанна! – воскликнула Мария так громко, что птицы испуганно слетели с деревьев. В следующий миг Мария упала перед старухой на колени, спрятав лицо в ее объятиях.

– Сусанна! – раз за разом восклицала она. – Может ли это быть, Сусанна? Ты ли это?

Старуха осторожно гладила золотые волосы.

– Девочка, – отвечала она, – девочка моя.

Из глаз Марии брызнули слезы, и Эфросин вмешалась:

– Нам всем нужно успокоиться.

Однако слова гречанки не возымели действия, и Мария как заведенная повторяла: Сусанна, Сусанна.

Эфросин повысила голос:

– Мария, Сусанна уже не молода. Она может себя плохо почувствовать от таких переживаний.

Это помогло. Мария умолкла, но так и осталась на коленях, держа старуху за руки.

– Ты все так же ловко орудуешь иглой? – спросила Мария.

– С годами многое уходит, – услышала она в ответ.

Несмотря на ранний час, Эфросин принесла вино. Она вскрыла кувшин и посоветовала всем выпить и успокоиться. Сусанна отпила вина, и к ней вновь вернулся румянец. Мария уже после одного глотка почувствовала опьянение.

– Куда ты отправилась?

В голосе Сусанны не было и тени упрека, но Мария знала, что этот вопрос требовал ответа.

– Я помешалась, – просто ответила она.

Заметив удивление на лицах женщин, Мария поняла, что неверно подобрала слова.

– У меня была душевная болезнь, – поправилась она.

Эти слова заставили обеих женщин вздрогнуть. «Кажется, я никогда не рассказывала Эфросин об этом», – подумала Мария.

Она начала свой рассказ с Голгофы и расщепления собственного существа во время тяжкого ожидания у подножия креста. Одна ее часть была пуста, в ней не было мыслей и чувств, в то время как другая, обычная, полнилась невыносимой, смертной мукой.

– Только на третий день, встретив Иисуса у гроба, я вновь обрела целостность. Ты помнишь, как мы с Саломеей принесли весть в дом человека с кувшином? Вы все сидели там, даже мужчины, осмелившиеся спуститься с гор. Немного позже у меня еще было видение, и тогда он сказал: «Не пишите законов…» А потом была ссора с Петром, и разрыв, когда он прогнал меня. Нас… Тогда меня вновь настигло безумие, и в каком-то смысле оно спасло меня. Я убежала в пустоту. Мною владела лишь одна мысль: я должна была встретиться с Иисусом в Галилее. Мысль была глупая, но в пустоте, кроме нее, не было ничего. Я не помню, как вышла из города, не помню и долгого пути обратно. Вы должны понять, у меня не осталось воспоминаний. Вы и все, что было со мной, и Эфросин, и Леонидас – все исчезло.

Мария рассказала, как попрошайничала, спала под открытым небом или в коровниках, рассказала, как посыпала волосы пеплом, рассказала о своих ранах, о том, как запустила себя.

– Я долго блуждала, прежде чем Леонидас обнаружил меня спящей на берегу Галилейского моря. Он отмыл меня, нанял лекаря и отвез к морю. Он говорил, говорил со мной, пытаясь оживить мое сознание. Я медленно поправлялась и постепенно привыкала к роли жены шелкоторговца.

Мария умолкла, стараясь сформулировать свои мысли короче:

– А потом годами я сидела в нашем доме в Антиохии, читая книги, упражняла свой разум и наполняла голову знаниями. Прошло много времени, прежде чем я решилась вспомнить, и даже тогда мне приходилось быть осторожной. Сусанна, мной владел такой чудовищный страх!

– Страх перед безумием? – переспросила Эфросин.

– Да. Ужасно потерять рассудок.

Они долго сидели молча, глядя на море и сад.

Тишину разорвал уверенный голос Сусанны:

– Мы целыми днями искали тебя по всему Иерусалиму, я и другие женщины. Исходили все переулки и расспрашивали людей, когда набирались смелости. Наконец, мы оказались в роще на Оливковой горе и сказали себе, что ты мертва, что ты последовала за любимым человеком. Со временем мы все возвратились в родные места, но поддерживали связь и раз в год собирались у кого-нибудь дома, вспоминая учение и деяния Иисуса. А Лидия все записывала.

– Она жива?

– Да, мы вместе с ней и Саломеей живем в Эфесе. Большинство сестер живы, Мария.

Мария Магдалина зажмурилась, пытаясь осознать, что не только она независимо от апостолов записывала свои мысли.

Сусанна продолжала:

– Однажды мы отправились в синагогу, чтобы послушать знаменитого Павла. Он разочаровал нас. «Незначительный человечишка», – решили мы. О нем много говорили, и среди иудеев ходили слухи о том, что в Антиохии Павел беседовал с Марией Магдалиной. Сначала мы приняли эту болтовню за пустые выдумки. Я была знакома с человеком, принесшим эту весть, и никак не могла успокоиться, поэтому пошла к нему и прямо спросила. Он был уверен, что ты жива и живешь в Антиохии, замужем за шелкоторговцем. Тогда я внезапно вспомнила о греке по имени Леонидас и о том, что он жил в Сирии. Вернувшись домой, я была так взволнована, что никак не мосла внятно объяснить эту новость остальным. Потом Лидия вспомнила, как ты рассказывала о своей приемной матери Эфросин, жившей в Коринфе. Мы написали ей и получили ответ: она будет рада видеть нас в своем доме в сентябре, когда ее дочь, Мария Магдалина, приедет погостить.

Сусанна рассмеялась:

– Меня удивляет, как мы не сошли с ума от радости, получив такое письмо!

После долгой паузы Эфросин решила, что разговоров было достаточно. Они легко перекусили, и Мария проводила Сусанну в комнату и помогла раздеться.

– Почему остальные не с тобой? – шепнула Мария.

– Мы держим лавку, за ней нужен присмотр. Я приношу меньше всего пользы.

Спокойные дни пролетели незаметно, Сусанна много спала, а Мария писала Лидии и Саломее длинное письмо. Ей было непросто втиснуть туда всё, все долгие, долгие годы. В конце она написала о будущем, по крайней мере ближайшем. Она собиралась убедить Леонидаса зайти в порт Эфеса по пути домой. Там, в Эфесе, женщины должны были договориться о совместной работе над рукописями.

Когда явился писец, Мария решила заказать еще одну копию своих записей. Ее возьмет с собой Сусанна.

Мария плохо спала ночами, ее мучили тревога за Леонидаса и мысли обо всем произошедшем. И, когда Леонидас появился, тревога не прошла: грек был бледен и изнурен, часто прикладывал руку к груди.

– Что-то колет в сердце, – жаловался он.

На следующий день Эфросин вызвала добросовестного греческого лекаря. Тому не понравилось состояние Леонидаса, и он решил, что долгий отдых может пойти торговцу на пользу. Важнее всего было отправить его домой и предоставить заботам личного врача.

Леонидас уснул, не дождавшись ухода грека. Мария поняла, что остановки в Эфесе не будет. Она долго прощалась с Сусанной и оставила ей свое письмо и тугой кошель.

– Это подарок вам, – сказала Мария. – Я дам знать о себе, как только это будет возможно.

Сусанна должна была остаться в Коринфе еще на несколько недель.

– Не тревожься, – успокоила Эфросин Марию. – Я поеду в Эфес вместе с ней и прослежу, чтобы она добралась туда невредимой.

– Я напишу.

Глава 42

По дороге домой Леонидасу стало немного лучше, по ночам он не выпускал руку Марии из своей. Цвет его лица улучшался, и Мария заставляла мужа есть. Они вновь могли беседовать друг с другом. Мария считала это заслугой морского воздуха. Леонидас говорил, что это ее заслуга.

Но однажды утром, когда уже можно было различить устье Оренты, Леонидас стал задыхаться. Сердце его бешено забилось, причиняя боль. У Марии опустились руки, она ничем не могла помочь мужу.

– Постарайся глубоко дышать.

Но Леонидас был не в состоянии этого сделать и в следующий миг упал без сознания. Судороги прекратились так же внезапно, как и появились, и он уснул. Господи, как же он был бледен!

В порту Селевкии их встречали и Ливия, и Мера, и маленький мальчик. Ливия была полна энергии и любопытства: как прошла поездка? Мария в одиночестве спустилась на землю, она заставила Леонидаса остаться на койке.

– Никто теперь не вправе от тебя чего-то требовать, – сказала Мария и уже приготовилась к протестам, но Леонидас благодарно улыбнулся, и беспокойство Марии только возросло.

Она очень кратко объяснила Ливии и Мере, что Леонидас болен и надо немедленно послать за лекарем.

– Болен?

– Сердце.

Ливия прошептала:

– Как папа.

В прохладе спальни потянулись долгие дни и ночи. Лекарь сказал примерно то же, что и его греческий коллега, только гораздо категоричней:

– Сердце изношено.

Лекарства не помогали.

Леонидасу нравились супы. Кипа варила мясо и процеживала бульон. Мария заправляла его специями и добавляла овощи. Они варили и уху, но Леонидасу стало плохо от запаха рыбы. «Он, наверное, никогда не выносил рыбы, только притворялся из-за меня», – думала Мария.

Мера сказала:

– Я поговорю с сестрами в храме Изиды.

Мария кивнула.

Через несколько дней у ворот опустился паланкин, и Мария с облегчением и надеждой улыбнулась, увидев старую жрицу. Старуха хотела остаться с Леонидасом наедине, она долго сидела в спальне и гладила его, а Мария с бьющимся сердцем ждала снаружи.

Старуха вышла и сказала:

– Он скоро отойдет, радостно и в ясном рассудке. Я ничего не могу сделать, ой уже все решил. Но я могу уменьшить его муки.

Старуха показала Марии большой сосуд с темной жидкостью.

– Что это?

– Настой наперстянки. Средними порциями. Три ложки ежедневно. Это не лечит, но снимает боль.

Мария поблагодарила, и старуха собралась уходить.

– Происходит то, что должно произойти, – сказала она. – Когда все будет кончено, приходи ко мне.

Марии пришлось пойти на кухню и вытереть мокрое от слез лицо, прежде чем вернуться в спальню Леонидаса. Он улыбнулся и спросил, что за ведьму Мария привела.

– Эта ведьма принесла с собой колдовское зелье. Сейчас попробуем.

Леонидас взволнованно моргнул, но сразу открыл рот и проглотил первую ложку настоя. Через мгновение он уже спал, а Мария тихонько сидела рядом и наблюдала, как его дыхание становится ровнее и здоровый цвет возвращается к его щекам. Проснувшись, он впервые за много дней сел и произнес:

– Я голоден. Супа. А где чудесное зелье?

Мария размышляла над словами старухи о том, что настой не лечит болезнь, но молчала. Потом подумала о цветах наперстянки, давным-давно увядших в ее саду. Кто бы мог подумать, что в них скрыта такая сила?

Мария велела перенести свою кровать в спальню Леонидаса и спала урывками, просыпаясь и слушая его дыхание. Много думала, вспоминала и при всем своем отчаянии чувствовала благодарность к Леонидасу. «Я никогда не говорила тебе, как сильно тебя любила».

На рассвете ему всегда становилось хуже, он хрипел:

– Лекарство, Мария.

Днем оно помогало, а потом силы вновь покидали Леонидаса, и требовалась новая ложка лекарства, чтобы он мог хотя бы поесть. Вечером им иногда удавалось поговорить. Мария говорила об их любви, о том, сколько эта любовь значила для нее.

– Одна из самых удивительных любовных историй на свете, – согласился он и весело ей подмигнул.

Приходила Ливия, на цыпочках кралась к брату и тихонько сидела. Приходил равви Амаха, стоял на коленях у изголовья и молился. Леонидас спал большую часть времени. Ночью случалось так, что плач Марии его будил.

– Мне больно видеть, как ты страдаешь, – говорил он.

Ему было тяжело дышать.

– Я позаботился о тебе в своем завещании.

– Леонидас, – почти вскричала Мария. Это был единственный раз, когда Мария повысила на него голос за все долгое время болезни.

Леонидас пристыженно улыбнулся и шепнул:

– Постарайся вызвать Эфросин.

Мария покачала головой. Но когда после обеда вновь пришла Ливия, Леонидас проснулся и сказал:

– Проследи за тем, чтобы сюда приехала Эфросин. Я не хочу, чтобы Мария осталась одна, когда меня не будет с ней.

– Я обещаю, – сказала Ливия.

Дни и ночи сменяли друг друга, пришли первые благословенные дожди, но Мария даже не заметила. Она могла заняться собой в те редкие моменты, когда приходил Терентиус. Он помогал греку опорожнить кишечник, обмывал его и менял простыни. Тогда Мария умывалась и даже иногда успевала принять ванну. Большую же часть времени женщина проводила, сидя в спальне Леонидаса.

Она больше не могла плакать.

– Мария, – как-то ночью позвал Леонидас. – Я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещала.

– Аа.

– Я хочу, чтобы ты мне в этом поклялась.

– Аа.

– Ты не уйдешь в пустоту.

– Я обещаю. Я клянусь тебе.

Следующей ночью Леонидас сказал ей:

– Я часто вижу Иисуса. Он здесь, в лучах света.

– Он здесь, – прошептала Мария.

Она лежала без сна, совсем не чувствуя Его присутствия. И никакого света не было. Тьма клубилась за окном, а в спальне по просьбе Леонидаса не было лампы. На ночном столике у Марии стоял небольшой масляный светильник, фитилек которого давал лишь слабый отблеск, словно старое серебро. Но утром Марию разбудил тот самый свет, о котором говорил Леонидас. Комната была ослепительно-белой. Мария нагнулась к мужу и в тот же миг поняла, что его больше нет.

Она ничего не помнила о последующих днях, была только одна мысль. Каждый вечер Мария вспоминала об обещании, данном ею Леонидасу: «Я не уступлю пустоте».

Глава 43

Так как ни невестка, ни Леонидас не были многословны относительно приемной матери Марии, Ливия сама нарисовала ее образ. Простая женщина, греческая крестьянка, по непостижимым причинам связавшая себя узами брака с иудеем, вскоре овдовевшая в варварской Палестине. Такой брак говорил лишь об отсутствии здравого смысла.

Потом она осела в Тиверии, гадком новом городе в Галилее. Там она стала заботиться о ребенке. Она, конечно, была хорошей хозяйкой и экономно распоряжалась наследством мужа. За образование Марии платил Леонидас, у девочки были греческие преподаватели с обширными знаниями. Это проскользнуло в разговоре брата однажды, когда он выпил лишнего, а Ливия заикнулась об образованности невестки.

«Теперь всегда так, – думала Ливия. – Матери воспитывают дочерей. То, чему Мария научилась в доме матери в Тиверии, лежало на поверхности: готовить, ухаживать за садом, тратить деньги, а также быть покорной и благодарной».

Исходя из этого, Ливия задолго до встречи с Эфросин думала о ней плохо. Кроме того, у нее хватало забот и без незнакомой родственницы. На ладан дышащее предприятие, пропавший Никомакос, завещание Леонидаса и еще погребение и все связанные с ним хлопоты. Но Ливия обещала брату привезти Эфросин.

От Марии совершенно не было пользы, она слонялась по дому как привидение, не откликалась, когда ее звали, ничего не хотела и не говорила. Однажды утром Ливию поразила мысль, что ограниченная жительница Коринфа ответила согласием на приглашение в гости, потому что хотела защитить интересы Марии и свои собственные в вопросах наследования.

Так просто. Таким оно и было. Но когда они стояли на пристани и смотрели, как швартуется корабль, Ливия устыдилась своих мыслей, глядя на просветлевшее от радости лицо Марии. Она махала пассажирам и кричала:

– О, мама! Мама, мама!..

В следующий миг глазам Ливии предстала высокая женщина, стоявшая у планширя. Ливия сильно сжала руку дочери: держи меня. Но потрясение, вызванное видом элегантной женщины, сошедшей на берег и сжавшей Марию в объятиях, не прошло.

– И в этот раз мы выдержим, – сказала Эфросин приемной дочери.

И. Мария выпрямилась, а в голубых глазах вновь поселилась надежда. Ливия не поняла, что вложила в эти слова Эфросин. А та поприветствовала ее, тепло, но чересчур вежливо, на классическом греческом, без тени диалекта. «Да она светская женщина, – подумала Ливия. – Почему мне никто не сказал?!»

Немного позже Эфросин поблагодарила римского капитана за прекрасное путешествие. Ее багаж отправлялся в дом Марии, но прежде Ливия хотела всех пригласить на ужин. Она постаралась: на столе были разнообразные блюда и прекрасные вина. Озорная ухмылка появилась на лице Эфросин, и Ливия возненавидела ее.

Когда гости покинули дом, Ливия отправилась спать. Она ощущала смертельную усталость после всего, что произошло. Она организовала похороны в полном соответствии с греческими традициями. Была и тризна, нашлись слова утешения для всех работников конторы, со страхом думающих о будущем. Деньги? Все зависело от завещания. Воля Леонидаса будет оглашена на следующий день. Мария занимала центральное место в жизни Леонидаса, и был велик риск того, что ее вступление в наследство разрушит предприятие.

Ливии не хватало брата, во имя всех богов, как ей не хватало его, его смеха, его энергии!

– Она мне понравилась, – заключила Эфросин по дороге к дому Марии. – Но чего она боится?

– Завещания, по которому его доля в предприятии отойдет мне. Ты должна понять, семейное предприятие – это дело ее жизни.

Рядом с домом Марии и Леонидаса был домик для гостей, выстроенный для Меры. Там уже все было готово. Эфросин должно было понравиться: там все было почти так, как у нее. С Кипой Эфросин поздоровалась, не скрывая любопытства, а с Терентиусом очень уважительно. «Все прекрасно», – сказала она и поблагодарила слуг за хлопоты. Терентиус, как и Ливия, подумал: «Дама, настоящая дама».

Мария с Эфросин почти не разговаривали, проходя через сад. Марии было стыдно за то, как он увял и высох. Вернувшись в дом, Мария попросила Терентиуса принести подогретого вина.

– Оно помогает уснуть, – объяснила она.

– У тебя проблемы со сном?

– Нет, я сплю, как только представится возможность.

– Но ты плохо ешь, я уже заметила. Я с ужасом вспоминаю о том, как… Леонидас умер в прошлый раз. Только здесь нет Октавиана.

– Я исправлюсь.

– Хорошо.

И Мария ела цыпленка с золотистой корочкой и свежий хлеб до тех пор, пока не ощутила тяжесть во всем теле.

Они распрощались на ночь.

Долгий день подошел к концу, и Мария уснула как младенец. «Я и есть как младенец, – успела она подумать. – Отец умер, но его место заняла мать».

Эфросин по своему обыкновению проснулась рано.

С пером и листом папируса она уселась за кухонный стол и обратилась к Кипе:

– Меня беспокоит плохой аппетит госпожи Марии. Мы должны заставить ее есть.

Кипа долго не могла решиться, но потом все же взяла перо и коротко ответила:

– Положитесь на меня.

Эфросин осталась очень довольна.

Когда Мария проснулась, она почти опухла от сна.

– Ты не можешь представить, как славно я выспалась.

– Нам нужно кое о чем поговорить. Но вначале ты позавтракаешь.

Мария пришла на кухню. Там Кипа уже выставила на стол странные продукты: брынзу, соленые оливки, большую грушу, хлеб и холодное пиво.

– Я знаю, кто тебя подговорил, – сказала Мария и набросилась на еду, словно голодный ребенок.

Вскоре Эфросин уже рассказывала Марии о своей поездке в Эфес, где Саломея, Лидия и Сусанна вели скромную жизнь. У них было две небольшие комнаты в помещении над лавкой.

– Что-то в этом есть, – объясняла Эфросин. – Покой и ясность, – добавила она, наконец отыскав нужные слова, а потом спросила: – Как ты поступишь с наследством?

– Оставлю средства в обороте предприятия.

Они подмигнули друг другу и улыбнулись. Кипа, наблюдающая за этим, тоже обрадовалась.

Вскоре появился человек с завещанием и кучей прочих документов. Он служил семье уже много лет и был точен и холоден, как и подобает юристу. Он начал с перечисления всех активов предприятия, судов, ткацкой фабрики, строений, невзысканных долгов.

– Долги предприятия также значительны, – заметил он.

Проблемы возникали и в отношении пропавшего зятя, который мог объявиться, когда душе угодно, и разорить предприятие разводом. Адвокат не смотрел на Меру, но все почувствовали холодок в его голосе. Торжественная тишина установилась, когда он сломал печать на завещании.

Конечно, все худшие опасения Ливии подтвердились: все без исключения имущество Леонидаса отходило Марии. Она взяла слово, спокойно повернулась к Ливии и произнесла заранее обдуманные слова:

– Я приняла решение оставить свою долю в предприятии. Мы с тобой станем совладелицами. На тебя ляжет вся ответственность и вся работа, это, конечно, несправедливо, но ты же знаешь, я не разбираюсь в этих делах. И я собираюсь уехать домой, к маме, как только продам дом.

Когда к Ливии вернулся дар речи, она только смогла вымолвить:

– Но что сказал бы Леонидас?

– Он бы расхохотался во всю глотку, – ответила Эфросин.

Ливия изумленно молчала, а Эфросин продолжала:

– Я уверена, что хитрый мальчишка так все и спланировал. Обеспечил Марию без ущерба интересам предприятия.

Тут даже Ливия улыбнулась, но внезапно она не терпящим возражений тоном заявила:

– Я настаиваю на том, чтобы Мария подыскала честного человека, который смог бы представлять ее интересы на предприятии.

– Но где же, во имя Господа, я смогу его найти?

– Может быть, я смогу помочь… – вмешался адвокат.

– Нет, – почти одновременно отрезали Эфросин и Ливия.

Адвокат заторопился обратно в контору. «Нужно оформить множество новых документов», – объяснил он. Эфросин решила, что он испугался, как бы Мария не передумала.

В тот вечер три женщины смогли, наконец, поговорить о Леонидасе. Ливия спросила:

– Ты была знакома с моим братом?

– Да, я очень хорошо его знала. Он мне нравился. Мы сблизились, когда пришлось разделить ответственность за ребенка.

– Я о нем многого не знаю!

– Да, он был очень замкнут.

Эфросин на миг задумалась, а потом рассказала, как они пережили его смерть в первый раз.

– Мария была еще подростком, но так горевала, что чуть сама не умерла. От голода. Это было ужасно, я думала, что с ума сойду от беспокойства.

– Мы ведь тоже получили от римлян известие о его смерти, – сказала Ливия. – А потом, всего через несколько месяцев, появился грязный бедуин, предложил отпустить Леонидаса за выкуп. Мой муж отказался платить, а он был главой предприятия. Те годы были ужасными.

Женщины понимающе кивнули. Ливия подвела итог:

– Женщины в нашем роду выбирают себе в мужья неподходящих парней. Мама ошиблась, и я, и Мера, бедняжка.

– Нельзя сказать, что ситуация мне незнакома, – ответила Эфросин.

Глава 44

Мария медленно шла по белому мрамору величественной колоннады в Эфесе. Все дома здесь были красивы, но огромный храм заставил Марию затаить дыхание. Долго стояла она в восхищении перед статуей богини с несколькими грудями. Ее тело было обвито всеми мыслимыми животными полей и лесов, кого там только не было – быки, антилопы, летающие сфинксы с женской грудью и великаноподобные пчелы – символ Артемиды.

«Велика, велика богиня Диана. Но не меньше величия и в греческих художниках», – думала Мария, вспоминая рассказы Сетония о статуях богов на острове его детства.

Рядом была статуя поменьше, и Мария с удивлением обнаружила черты сходства ее лица с лицом Изиды из храма Антиохии. «Великая Мать, теряющая власть над миром», – вспомнила Мария слова старухи-жрицы.

Вскоре она отправилась на окраину города. Путь был долгим – город был велик, почти такой же большой, как Антиохия, но совсем другой, гораздо легче, светлее.

Мария была одна. Эфросин противилась этому, настаивая, чтобы Терентиус как тень следовал за нею. Но Мария не хотела предстать перед своими сестрами по странствиям с телохранителем за спиной. Она надела серый глухой плащ, который нашла на дне сундука с одеждой, пакуя вещи. Его выстирали, а Кипа заштопала все дырочки и прорехи. В этом самом плаще Мария странствовала вместе с Иисусом. Надев его еще до того, как сойти на берег, Мария, к своему большому удивлению, ощутила, как залатанный, но не изношенный плащ прибавил ей сил.

Марии пришлось спрашивать дорогу в бедный район, в котором жили Сусанна, Лидия и Саломея. Квартал лежал вдали от пышного центра, где бродили греки со всего мира, любовались красотой своих богов и приносили им жертвы. Улицы в этом квартале превращались в тесные переулки, и, когда Мария уже решила, что заблудилась в их хитросплетении, на глаза ей попалась лавка. Голубой шелк был виден издалека – Мария его узнала. Сусанна получила его от Эфросин в подарок, вспомнила она.

Мария открыла дверь. Внутри, слава богу, не было посетителей. Зато за прилавком стояла Лидия, стройная, прямая и высокая. Обе женщины смотрели друг на друга молча, торжественно, исполненные радости. Наконец Мария прошептала:

– Можно, я присяду?

Это вывело Лидию из оцепенения, она подала стул и принесла стакан воды.

– Ты долго шла?

– От причала. Город большой.

– Пей!

– Спасибо.

Лидия постучала по потолку длинной палкой Мария услышала, как открывается дверь, а в следующий миг Лидия закричала:

– Скорее! Она пришла!

Саломея вприпрыжку спустилась с лестницы. Мария не смогла ее хорошо разглядеть, как, впрочем, и Саломея Марию, потому что их глаза застилали слезы. Никто не произнес ни звука. «Странно мы как будто немного стесняемся друг друга», – подумала Мария.

– Я должна поздороваться с Сусанной, – сказала она вслух.

– Пойдем.

В кухне на втором этаже ее с распростертыми объятиями ждала Сусанна. И Мария, как и в Коринфе, упала на колени и спрятала лицо в складках ее одежды. Сусанна счастливо рассмеялась и разразилась целой тирадой о том, как сердечно они были рады видеть Марию и как они ее ждали. И надеялись. Легко, как ветер, рассеяла она их смущение, и вскоре все четверо уже наперебой что-то рассказывали.

Вдруг Сусанна воскликнула:

– Еда! Нам нужно организовать праздничный обед!

Лидия спустилась и закрыла лавку. Мария последовала за ней, чтобы забрать свой узел со сменой белья и ночной одеждой.

Саломея готовила еду. Жареный ягненок под соусом, каждая пряность в котором воскрешала воспоминания в душе Марии. Такой, точно такой же вкус был у еды, когда они собирались у общего костра вечерами.

В первый вечер они говорили совсем немного, лишь перебросились какими-то фразами, прежде чем лечь спать. О, этот мягкий женский говор, он был так хорошо знаком Марии!

Матрас показался ей жестким, пришлось долго ворочаться, прежде чем она нашла удобное положение. Давненько супруга Леонидаса не спала на полу.

На следующее утро слова рекой полились из уст всех четверых, им ведь так много всего хотелось рассказать друг другу. Сначала говорили о личном, о родных местах, где ничто не изменилось, о детях и внуках и о радости встреч с ними. Мария сидела молча, обдумывая, стоит ли говорить.

– Мой муж: умер месяц назад.

Женщины, заплакав от горя, обняли ее. Их печаль была так далека от практичности Эфросин и выдержки Ливии. Они многое помнили о Леонидасе, говорили о том дне, когда он появился в Капернауме, какой он был высокий, открытый и добрый.

– У него был замечательный смех, – сказала Лидия. – Я помню, он всех за собой увлекал, даже Симона, который, так заботился о том, чтобы выглядеть достойно. Даже зилотов – наше несчастье.

Они умолкли.

– Я так и не поняла, что произошло, – сказала Мария.

– Подождем «до завтра. Будет Шаббат, и мы сможем весь день посвятить воспоминаниям. Мы прочли копии твоих записей, но у нас тоже есть что-то подобное, Лидия годами этим занималась Пока мы работаем в лавке, ты можешь их прочесть, – предложила Саломея.

– Спасибо.

И пока женщины наводили порядок в доме и лавке, делали в городе покупки к завтрашнему дню, Мария сидела за кухонным столом и читала. Во многих деталях их с Лидией записи расходились, но самое важное было в том, насколько одинаково они воспринимали слова Иисуса и Его поступки. Мария была не так одинока, как предполагала.

Весь следующий день они сравнивали тексты. Работа приобретала значительность, факты словно получали подтверждение. Лидия говорила о непредсказуемости памяти:

– Иногда воспоминание приходит во сне. Я вижу свет над морем или чувствую аромат цветка. Очень редко возникает отчетливое изображение и фигура, которая что-то говорит. Но все это напоминает о какой-то картине. Когда я просыпаюсь, то стараюсь прояснить ее. Я напрягаю память, но остается неуверенность: что я вспомнила, какие детали, что пытаюсь объяснить?

Мария кивнула, она понимала. Но старая Сусанна со смехом сказала:

– У вас чересчур живое воображение. Я помню то, что помню, и могу вернуться в прошлое, когда захочу, подняться по лестнице к дому в Капернауме, увидеть ржавый засов или постоять минуту и послушать доносящийся с озера юный голос.

– Это просто потрясающе! – восхитилась Мария. – И ты можешь это сделать, когда захочешь?

– Нет. Лучше всего это получается, когда воспоминание связано с горем. Я вижу каждый камень Голгофы, каждую деталь.

– Значит, тебе сложно вспомнить именно счастливые моменты? – спросила Саломея.

Сусанна кивнула.

– Это странно. Ведь ты была самой веселой из нас, – удивилась Мария.

В этот раз тишина установилась надолго. Саломея отправилась за абрикосовым соком. Мария в задумчивости наблюдала за тем, как женщина накрывала на стол.

– Ну а ты, Саломея? Как ты все помнишь? У тебя ведь была самая светлая голова.

– Не у меня, а у тебя.

– Неправда. У тебя был ум, а у меня – здравый смысл.

Они рассмеялись. Саломея ответила:

– Первые годы после смерти Иисуса у меня были ясные и отчетливые воспоминания обо всем, что он говорил и делал. Но потом в христианских общинах стали создаваться мифы о Воскресении, об ангелах у гроба, о его матери, якобы родившей от Святого Духа. Они даже нашли звезду над Вифлеемом…

Она помолчала секунду.

– Они говорят и говорят, эти апостолы, а кто я такая, чтобы утверждать, что они неправы, а я права? Меня охватила такая неуверенность…

Женщины кивнули, они чувствовали то же самое.

Лидия поднялась во весь рост и веско заявила:

– Я верю в сказки, истории о богах и чудовищах, колдовстве и чудесах, ужасных морских зверях и ангелах, но, когда кто-то утверждает, что все это есть на самом деле, что все это происходило в нашем мире, я теряю веру.

Остальные удивленно смотрели на нее, но Мария поняла.

– Ни у кого из нас нет ответа: кто мы и в чем наше предназначение, – сказала Сусанна.

– Я считаю, Мария была права, когда написала, что Он был для нас слишком велик. Но есть множество людей, у которых на все готов ответ. Петр, Варнава, Павел – только некоторые из них.

Голос Саломеи оставался мягким, но глаза вспыхнули гневом. Сусанна поджала губы и пробормотала:

– Что ты имеешь в виду?

– Что никто никогда не слушает женщин.

Все молчали, зная, что это правда.

– Нужно же что-то с этим делать. Хватит уже, – согласилась Лидия.

Тогда Мария рассказала о христианской секте, отмежевавшейся от учения апостолов.

– Я присутствовала на богослужении гностиков…

Она описала, как перед службой тянули жребий, как проповедовала женщина и что она говорила.

– Я была под покрывалом, закутанная в черное. Все годы, проведенные в Антиохии, я боялась быть узнанной. Вы понимаете, как я разволновалась, когда эта женщина стала цитировать мой разговор с Петром в доме человека с кувшином. Слово в слово, – сказала Мария, и удивление звучало в ее голосе. – Тогда я поняла, что слова живут собственной жизнью. И обладают властью.

Женщины слушали в волнении и большом удивлении и теперь молча сидели и обдумывали ее слова. Наконец, Саломея сказала:

– Мне кажется, важно оставить наши собственные свидетельства.

– Да, – согласилась Мария и рассказала им свой план.

На пути из Антиохии она говорила с приемной матерью. Эфросин была с радостью готова им помочь. Между двух зеленых холмов, на обширном участке у Коринфской бухты, они могут построить дом. Библиотека, спальни для каждого и большая кухня.

– Это замечательно, – заключила она.

– А деньги?

– Мы же Его ученики, сделаем, как Он учил. Сложим наши средства в общую кассу и поделим на всех.

– Но мы мало что можем предложить…

– У меня достаточно денег. Должно же найтись применение наследству Леонидаса.

В возникшей тишине Мария почти слышала их мысли. Лидия думала о том, как сложно будет покинуть Эфес, почти двадцать лет бывший домом для них. Сусанна думала о том, что уже слишком стара. Саломея была самой практичной, она и заговорила первой:

– Но что же мы будем там делать? Мы же не можем все время разговаривать и писать?

Мария улыбнулась:

– Я подумала, мы будем выращивать овощи и зарабатывать этим. Постепенно мы сможем брать учеников – женщин, которых заинтересует наше учение.

Отдельные реплики посыпались градом:

– Надо подумать.

– Да.

– Когда ты едешь?

– Через неделю за мной придет лодка.

– Что за город Коринф?

– Меньше, чем этот.

– Много там римлян?

– Да, и иудеев тоже.

– Что люди о нас подумают?

– Вы о чем-нибудь беспокоились, когда решили следовать за Иисусом?

– Ты думаешь, Он поддержал бы эту идею?

– Да.

– Мы подумаем.

– Сложно изменить жизнь.

– И жить здесь сложно. Мы стареем.

Тем вечером они больше не обсуждали идею Марии. Они накрыли стол, разожгли светильники и прочли древние молитвы. Но мысли их витали где-то далеко.

Марии пришлось уехать, так и не получив ответ. Женщины сомневались, и она знала, что не нужно давить на них. Иногда она бывала абсолютно уверена, что решение уже принято – в Небесном Царстве, внутри у этих женщин.

Когда Мария в назначенный день поднялась на борт корабля, все пришли ее проводить и держали ее за руки, словно боясь отпустить.

– Если мы не… – дрожащий голос Сусанны оборвался. – Ты ведь все равно приедешь нас повидать как-нибудь?

– Да, я обещаю.

– Так, значит, ты не слишком разочарована?

– Немного. Но это пройдет.

– Странно, что мы стали такими нерешительными, – сказала Лидия, – если вспомнить о том, что однажды мы бросили все и пошли за Учителем.

Мария кивнула, она часто думала об этом. Как невероятно сильны были эти женщины, последовавшие за Иисусом. Они ведь оставили не только семьи, они нарушили традиции, бросили вызов всему иудейскому миру. Сколько насмешек, сколько издевательств пришлось им вынести!

– Но у нас как будто и не было выбора, – добавила Саломея.

Мария тщательно обдумала свои слова и сказала:

– Я думаю, у нас и сейчас его нет. У нас есть предназначение.

Женщины смущенно заулыбались. В следующий миг капитан прокричал, что судно готово к отплытию, и им пришлось сойти на берег, неловко попрощавшись:

– Увидимся.

– Мы тебе напишем.

Примечания

1

Здесь и далее: «скипидарными» деревьями называют хвойные породы, из живицы которых получают скипидар. – Примеч. ред.

Content

Мариан Фредрикссон
Крест любви
Евангелие от Магдалины

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть вторая

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть третья

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Часть четвертая

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Примечания