Тамара Федоровна Чинарева

Как Пантюшкин телевизор искал

Выстрел в спину

Люди в черных очках всегда выглядят подозрительно. Преступник догадывался об этом. Потому он не надел черных очков, а пошел на дело в подшитых валенках.

Возле дома Клавы Желтоножкиной преступник огляделся по сторонам — никого… Только одинокий фонарь тускло светил в конце улицы, отбрасывая на землю длинную таинственную тень. Преступник нырнул в заросли сирени перед домом Желтоножкиных и открыл калитку.

Окна в Клавином доме были закрыты ставнями, хотя было лето и в палисадниках томно пахли цветы ночной красавицы и все жители поселка Гусиха спали при открытых окнах. Единственный путь в избу — через дверь.

— Ух-ух-ух! — проухал филином преступник, поднявшись на крыльцо.

— У-ух… — отозвалось в конце улицы.

В доме же было тихо, только завозились куры на насесте в тесном сарае.

Преступник явно нервничал. Он посветил на дверь — она оказалась хлипкой, фанерной, щели в палец величиной. Из щелей пахло солеными огурцами и керосином. Преступник поднажал, снял дверь с петель и прислонил к перилам крыльца. Запоздало звякнул здоровенный крюк.

— Кошмар! — сердито прошептал преступник и, прежде чем ступить на полосатый половик, вынул из кармана план избы, бросил взгляд на квадраты комнат, где кружочком была обозначена кровать бабы Клавы, а крестом — предмет, который надо было украсть. Крестик и кружочек находились далеко друг от друга. Клава Желтоножкина спала в угловой комнате, увешанной коврами. Преступника же интересовала горница.

Никто не услышал, как на полосатый половик ступил незваный гость. Клавин муж, дед Ваня, даже летом спал на полатях, укрывшись овчинным тулупом. К тому же был он глуховат, не опасен, поэтому не обозначался на плане ни крестиком, ни кружочком. Внук Желтоножкиных Димка — неслух и пятиклассник — спал на раскладушке так крепко, что, как говорится, хоть из пушек пали.

В открытую дверь прокрался ветер. Зашевелились занавески на окнах.

Преступник вздохнул. Таким тяжелым был этот вздох, что если бы его взвесить после этого вздоха, он стал бы легче примерно на килограмм.

Узкий луч фонарика высветил бок самовара, зеркало в старинной раме, старый телевизор, накрытый вышитой салфеткой. На телевизоре стояла копилка — глиняная кошка. Монеты даже не звякнули, когда преступник переставил кошку на подоконник. Монет в копилке было по самые кошачьи уши.

Незнакомец обхватил телевизор обеими руками, прижал к животу и только собрался приподнять с тумбочки, как его оглушил резкий шершавый звук. Будто щелкнул замок охотничьего ружья. Не дед ли Ваня залег с ружьем на печке? Заныло то место под лопаткой, куда сейчас должна была вонзиться пуля. Но вместо выстрела раздался хриплый голос кукушки. Часы начали бить полночь.

Преступник нервно дернул за гирю, цепь разорвалась пополам. Кукушка осталась торчать в окошке с раскрытым клювом. Преступник кинулся в дверь и скоро широко шагал по спящему поселку. Телевизор тяжело давил на плечо, сонно гавкали вслед собаки. Откуда-то из темноты послышался скрип колес. Он не испугал преступника. А когда же стали различимы два темных силуэта, он прошептал громко и раздраженно:

— В чем дело…

— Он упал и, кажется, разбился… — прозвучал тревожный ответ.

— Все рухнуло! — процедил преступник.

— Что же теперь делать?

— Что делать? Конечно, возвращаться!

Странная компания с телевизором и угольной тачкой, озираясь и разговаривая шепотом, двинулась в конец улицы. Они уже собирались свернуть к школе, как вдруг увидели, что им наперерез движутся две человеческие фигуры.

— Окружают… — прошептал человек в валенках и все трое рухнули в канаву, в заросли репейника. Телевизор с тачкой бросили прямо на дороге.

Фигуры встретились, и прямо над канавой прозвучал голос тестомеса с пекарни Капы Рыковой:

— Здравствуйте! Что это вы тащите на ночь глядя?

Всех троих, как гром, ошарашили эти слова. Они еще сильнее прижались к земле.

— Все тебе знать надо… — ответил ехидный старческий голос, принадлежавший дяденьке Васяньке, сторожу с воскового завода. — Матрас купил…

И ночные прохожие разошлись.

Преступник выждал еще минуту, вытащил впившуюся колючку, и, подхватив телевизор, коротко сказал:

— Пошли…

Утро

— Ложась спать, думай, как встать… — проговорила Клава Желтоножкина, открыв глаза.

Просыпалась она рано. Вставала, трясла половики, пересчитывала кур в курятнике, потом выпускала их во двор и кормила пшеном в деревянном корыте. Поливала огурцы до солнышка. Корила деда Ваню за нерасторопность. А после всего этого, облокотясь на косяк, глядела на улицу и грызла семечки. Наблюдала, как начинается в поселке новый день. Кто какое платье надел, кто куда поехал, чем в магазине торгуют. Все было интересно бабе Клаве.

Давно уж проснулась она, да все ждала, когда кукушка прокукует шесть раз. Уж надоело слушать, как дед на полатях храпит, а часы все не били. Баба Клава даже забыла, что сегодня у нее день рождения, хотя со вчерашнего вечера на большом столе стоял круглый сладкий пирог, укрытый чистым полотенцем.

«Медленно время на пенсии тянется…» — подумалось бабе Клаве.

Кукушка все молчала.

Тогда Клава спустила ноги с кровати и вдруг почувствовала, как гуляет по полу свежий ветерок. Гуляет и холодит босые пятки. И кошку вдруг увидела. Полосатую Мурку, которую неделю назад возле магазина выбросила. За ненадобностью. Мыши перевелись.

Так вот эта самая Мурка сидела теперь возле кровати и в полумраке мерцали ее желтые глазищи. Как попала кошка в запертый дом? Прямо нехорошо стало бабе Клаве.

— Брысь! Блудня… — неуверенно сказала она и тапочкой замахнулась.

Кошка, задрав хвост, направилась в горницу. Баба Клава пошла за ней, но Мурка шмыгнула под буфет.

Почуяла баба Клава неладное. Но пошла дальше по избе, привычно сдвигая ногой половики, и заметила, как в щели ставен пробивается солнце. Тут она поняла, почему ветер холодил босые пятки. Дверь-то в сени открыта! А сенной двери и вовсе нет… Будто никогда и не было. Будто построили сени без дверей.

— Матушки мои! — заголосила Клава Желтоножкина.

Дед Ваня на полатях заворочался, лохматую голову свесил и сказал сонным голосом:

— С днем ангела тебя, Клавдя!

— Нету ее, нет, слышишь, беспрозванный! — еще громче закричала Клава.

— Поди, обсчиталась ты… — не понял ничего дед. — В гнезде погляди. Может, сидит несется…

Спросонья он подумал, что старуха курицы недосчиталась.

— В каком гнезде? — распалилась баба Клава. — Слазь с печки! Дверь пропала…

— Чего?

— Чего-чего… Дверь в сенях пропала! Небось, отдал кому-нибудь, простодыра!

— На что она кому, дверь-то… — Дед Ваня с печки слез, в сени вышел, глаза протер — двери, и правда, не было…

— На что — на что… — передразнила баба Клава. — Людям все надо. Мясорубку соседу давал? Давал! Рубанок давал? Давал! Ты и дверь чужим людям отдал!

Баба Клава не шутила. Она всерьез подозревала старика. А он, не зная, как оправдаться, сказал:

— Я, право слово, никому не давал… Надо у Димки спросить. Может, он со своими пионерами в утиль ее сдал… Они все чего-то собирают — то железо, то бумагу… Может, и до дверей дело дошло…

Баба Клава сдернула с внука одеяло:

— Димка, ты часом нашу дверь не унес?

— Вспомни, внучок, хорошенько… — ласково добавил дед.

— Вы что? — захлопал ресницами Димка. — Выспаться не дают. Каникулы называется…

— А ты почему одемши спишь? — баба Клава заметила, что Димка лежит на раскладушке прямо в рубашке и тренировочных штанах. — Это что за нова мода?

Она хотела схватить внука за ухо, но он ловко вывернулся, и помчался из избы, сиганув через груду половиков в сенях.

— Вот она, дверь ваша! — раздался его голос. — Стоит на крыльце спокойненько. Сами поставили, а на меня кричите!

Баба Клава оторопела. Замерла возле двери и слова вымолвить не могла. Потом высморкалась в фартук и заголосила на всю Гусиху:

— Обобрали! Обобрали до нитки! В самый день рожденья…

Кот Вавила чует преступника

На крышу милиционера Пантюшкина села сорока. Ее увидела милиционерова жена Клариса. И подумала сразу: «Неспроста на нашу крышу сорока села — быть гостям…»

Клариса знала тысячи примет и во все верила. Когда она сажала капусту в огороде, то стягивала волосы на затылке аптечной резинкой так туго, что глаза становились раскосыми, как у зайца. А делала она это для того, чтобы кочаны выросли тугими.

Она и избу на заходе солнца не мела, а провожая мужа на работу, норовила ему соли на макушку насыпать, чтобы уберечь от неприятностей.

Милиционер справедливо считал это пережитками прошлого и сердился на жену. Он заставлял Кларису по утрам читать газеты, а в передней повесил политическую карту мира.

Клариса была неисправима. Стоит коту посмотреть в окно или поцарапать стенку, как она бежала во двор ставить под желоба пустые тазы и кастрюли. Готовилась к дождю, хотя утром по радио пообещали солнечную погоду.

Матвей Фомич сидел за столом в милицейской форме, сияя начищенными пуговицами, готовый уйти на службу.

— Моть, ты завтракал? — спросила Клариса.

— Завтракал, да неудачно. Колбаса на пол упала. Пришлось Вавиле отдать.

— А к нам на крышу сорока села — быть гостям… — сообщила Клариса.

Матвей Фомич ничего на это не ответил, только сильно прихлебнул чай. Он знал, что рано утром, к тому же в будний день, гостей быть не может.

Вавила, толстый, довольный жизнью кот, сидел под столом и облизывался. Это был не простой кот, а подаренный Пантюшкину бывшим вором-карманником по кличке Шивера. Много хлопот доставил Шивера Пантюшкину, но потом вор наконец исправился, завязал с темным прошлым, стал работать на заводе и заниматься спортом. А Пантюшкину в знак благодарности и на память котеночка подарил.

— Неспроста колбаса упала… — покачала головой Клариса. — Это к неприятностям…

Закипел тут Пантюшкин, как чайник. Хотел поссориться с женой. Так и случилось бы. И Клариса сказала бы непременно, что ссора возникла из-за упавшей на пол колбасы. Но в дверь постучали. За дверью оказались бабушка и внук Желтоножкины.

— Мотя, нас ограбили… — заголосила с порога баба Клава.

Внук застеснялся, за юбку ее дернул и прошептал: «Ну, баб…»

— Что баб! Что баб? Вещь из дому вынесли…

— Успокойтесь, гражданка Желтоножкина… — голосом солидным произнес Пантюшкин и стакан с чаем в сторону отставил. — Рассказывайте обо всем по порядку…

— По порядку?! — напустилась на милиционера баба Клава. — По-твоему, Мотя, это порядок, когда из дому телевизоры выносят да в день рожденья как раз…

— Поздравляю вас… — неуклюже приподнялся со стула Пантюшкин.

— Спасибо… — поджала губы Клава.

— Уж я-то подумала, ожерелье жемчужное… — разочарованно сказала Клариса. — А дел-то всех, старый телевизор КВН, экран с почтовую открытку. Да он у вас сколько лет не работает. Нашелся добрый человек, на свалку вынес…

Матвей Фомич метнул в сторону жены взгляд-молнию. Но она как раз нагнулась с пола бумажку поднять, и взгляд-молния пролетел мимо.

— Тебе телевизор мой не нравится… — подбоченилась баба Клава.

Назревал скандал. Клариса это почувствовала.

— Да не про то я… Просто вас много, а милиционер один. Из-за негодного телевизора ему сразу к тебе бежать… Пока он ищет, могут сберкассу ограбить или в телефоне-автомате трубку оторвать… Нам ухо востро держать надо…

— Прошу посторонних в дело по краже телевизора не вмешиваться! — отрезал Пантюшкин. — Пострадавшая, пишите заявление!

Писать заявление баба Клава заставила Димку. Она шептала ему в ухо и следила, как он выводит буквы на бумаге.

— Моть, гляди-ка, кот-то спину выгибает… — не удержалась Клариса. — Может, это Костя Зимуха объявился, Моть…

Матвей Фомич внимания не обратил на Кларисины слова. От разных мыслей у него даже лоб вспотел.

Дима поставил последнюю точку и сказал:

— Я думаю, вор из другого города приехал и телевизор в другой город увез. Это же редкая марка теперь… Ночью много поездов через Гусиху ходит.

Клава Желтоножкина, стукнув внука по затылку, сказала:

— Окстись! С каких пор яйца куриц учат?

Конечно, жалко Клаву Желтоножкину. Все-таки не булавку украли, а какой ни на есть старый — да телевизор. А еще больше Пантюшкина жалко. Так прекрасно начиналось у него утро. Пил чай да радовался — какая жизнь в поселке тихая, ни ссор, ни драк. Даже мысль хорошая ему в голову пришла — не махнуть ли под Владивосток? Тихий океан рядом, а Пантюшкин его ни разу не видел. Хорошо на песке погреться, послушать, как теплоходы гудят, возвращаясь из заморских странствий. Но что поделаешь, такая у Пантюшкина служба.

Красная расческа

Пришел Матвей Фомич на место преступления. Дверь, прислоненную к перилам, внимательно осмотрел. Крюком здоровенным звякнул. В избу вошел, к Желтоножкиным обратившись:

— Ничего руками не трогали? С места на место не передвигали? Так все было?

— Ничегошеньки, Мотя, не трогали… — засуетилась баба Клава. — Как телевизора хватилась, сразу к тебе… Только вот половики трясти собрала, а так ничего не трогали…

— Да… — нахмурился Пантюшкин. — На половиках следы могли быть…

Баба Клава виновато умолкла. Дед в кулак закашлялся, а Димка, спиной повернувшись, замазку на подоконнике ковырял.

— Дверь, говорите, на ночь заперли? — уточнял Пантюшкин.

— Заперли! Как же… — кивала баба Клава. — На крючок…

И велела было Димке крючок накинуть, чтоб картину прошедшей ночи в точности нарисовать да спохватилась, что дверь на крыльце стоит.

Осмотрел Пантюшкин тумбочку из-под телевизора. Следы от четырех круглых ножек. Ничего не мог понять Пантюшкин. Ладно бы самовар украли — предмет старины. Или копилку-кошку лупоглазую. Деньги в ней. Или, на худой конец, кур. И дверь взламывать не надо, вырвал доску в сарае, покидал в мешок…

— А я утресь жду, пока часы забьют… — причитала баба Клава. — А они молчат. Видать, он в темноте-то хотел их со стены за гирю сдернуть, а гиря-то оборвалась…

— Она, в аккурат, по ноге-то его и тяпнула… — сказал дед Ваня. — Потому что стука я не слыхал… Ежели бы по полу бабахнула, я бы проснулся…

— Спасибо, гиря напугала… — перебила деда баба Клава.

— Так вот я и говорю, если гиря-то его по ноге тяпнула… — продолжал дед, — то он теперь хромает. Вот и надо глядеть: кто в Гусихе хромает, тот и украл…

— Иди лучше двор подмети… — сказала Клава деду. — Мотя не дурее тебя, сам разберется.

И в глаза милиционеру посмотрела. Доволен ли, что она про него так говорит.

Пантюшкин гирю на полу осмотрел. Тяжелая гиря. Есть правда в дедовых словах. Через круглую лупу Пантюшкин осмотрел пол под часами — отпечатка от гири не было. Надо поглядеть, кто в Гусихе хромает… А часы остановились ровно в полночь. Возможно, они бить начали и вора спугнули. Мог с перепугу за гирю дернуть. И теперь сказать — собирался он только телевизор вынести или до нитки обобрать — трудно. И еще одна деталь смущала Пантюшкина — почему свершилась кража именно в день рожденья? Скорее всего, это совпадение.

Пантюшкин крался по избе, оглядывая каждый сантиметр пола. Вдруг на глаза ему попался подозрительный предмет — красная расческа.

— Ваша? — спросил Желтоножкиных.

— Наша! — бросился к расческе Дима.

— Глаза-то разуй! — рявкнула баба Клава. — Какая же это твоя?! У тебя железная с хвостиком, а у меня гребенка…

«Улика…» — промелькнуло в милиционеровой голове.

Видно, расческой пользовались недолго. Зубья целы и цена хорошо видна — сорок копеек. На одной стороне… А на другой! Ахнул Пантюшкин, увидев на другой стороне выцарапанное гвоздем слово «БОРЯ».

— Боря… — повторил Пантюшкин, и замелькали в голове лица гусихинских мужиков. И особенно ярко в этом калейдоскопе возникло лицо школьного истопника Бори Бабулича. Да тут как раз Димка рукав тронул:

— Дядь Моть…

Но бабка Димку по затылку стукнула, и он умолк.

«Но почему же все-таки в день рожденья? А если это не простое совпадение…» — подумал Пантюшкин, а вслух спросил: — А нет ли у вас врагов? Может, к вам плохо относится кто?

Баба Клава обиженно плечом дернула:

— Скажешь тоже, Моть… Ты же знаешь, люди меня уважают… Весь век в Гусихе живу, малой пташки не обидела… Хотя… Пожалуй что, затаил на меня обиду один человек…

— Назовите его…

— Пусть Митька выйдет… — сказала Клава Желтоножкина и, когда Димка исчез за дверью, наклонилась к уху Пантюшкина. — Васянька Плотников. Сторож. Когда я в девках была, он ко мне сватался… До сих пор злится, что я за него замуж не пошла…

Крепко озадаченный вышел Пантюшкин на крыльцо и вдруг на глаза ему попался странный белый след. Будто шагал по крыльцу снежный человек. До того белыми и огромными были отпечатки следов. И рисунок странный, как у автомобильной шины. В жизни таких отпечатков не видел Матвей Фомич.

— Минутку… — поднял он указательный палец, обернувшись к Клаве Желтоножкиной, которая шла следом.

Отпечатки заинтересовали и Димку, он тут же подскочил и повис на перилах.

Милиционер лупу достал и на отпечаток нацелил.

«Точно… Рисунок автомобильной шины… И производства, видать, не нашего…» — Пантюшкин задумался, и вдруг ему под ноги хлынул поток воды. Запахло укропом. Следы снежного человека исчезли в этом потоке.

— Слон неразворотливый! — воскликнула баба Клава. — Такой рассол пропал! И хрен там был, и солодка, и вишарный листок…

— Нечаянно я… — заканючил Димка. — Нечего на дороге ведра ставить…

Мокрое крыльцо тронули лучи утреннего солнца, от ступенек пошел пар, как от только что вынутого из печки пирога.

Пантюшкин с отчаянием посмотрел на прилипшие к доскам мокрые вишневые листья и перевел взгляд на дорожку. Дед Ваня заканчивал ее подметать. Он макал метлу в бочку с водой, чтобы не было пыли, и деловито водил по дорожке перед собой. Белые следы безнадежно исчезли.

Патефон в голове

Матвей Фомич ел макароны «спагетти». Их привезли в Гусиху из самой Италии в длинных нарядных пачках. Жители Гусихи разобрали макароны в один момент и теперь ели их, втягивая и присвистывая. Некоторые роняли на пол и удивлялись:

— И чего хорошего в них находят итальянцы? То ли дело вермишель!

Пантюшкин еще вчера разделял общее мнение. Спагетти — праздная еда. Для тех, кому времени некуда девать. А рабочему человеку заглатывать по утрам макаронины — морока.

Сегодня Пантюшкин был мнения иного. Спагетти помогали ему думать. С каждой съеденной макарониной в голове возникала новая мысль.

На столе перед Матвеем Фомичом лежала улика, найденная на месте преступления, — красная расческа. Пантюшкин смотрел на нее и размышлял над образом подозрительного человека — Бори Бабулича, школьного истопника.

Видом своим Бабулич давно уже вызывал подозрение. Черные очки — вот что придавало особенную подозрительность Бориному виду. Хотя и одежда доверия не вызывала. Вытертые до пролысин джинсы и рубашка черного цвета. Где взял Боря такую рубашку, если в Гусихе ими не торговали? Джинсы вроде старые, а из прорези кармана золотая цепочка виднеется. Есть в этом какая-то тайна. Но самое странное — это как Боря разговаривал. Один раз Пантюшкин пришел в баню и встал за Борей в очередь за билетами. Пантюшкин спросил у кассирши:

— Почем веники?

А вместо нее Бабулич ответил:

— 30 экю.

Потом, когда мужики разошлись в парилке, начали хлестаться вениками и шуметь, Бабулич, сидевший на самой верхней полке, натянул на уши лыжную шапку и сказал возмущенно:

— Что вы тут устроили кордебалет?! Думать мешаете…

Мужики не поняли про кордебалет и замерли от непонимания с вениками в руках. Уже тогда кто-то заметил:

— Подозрительный человек, этот Бабулич…

В самом деле — о чем уж таком можно думать в парилке?

Но всего этого было мало, чтобы обвинить истопника в краже телевизора. В конце концов, мало ли на свете Борь, которые носят в карманах красные расчески? Сколько поездов через Гусиху ходит… Мог вор и из другого города приехать. Хотя ехать на поезде за старым телевизором глупо…

«Гиря от часов оторвалась ровно в полночь… Значит, преступник нес телевизор по поселку именно в это время и его мог кто-нибудь увидеть. Надо написать объявление…»

Супруга Клариса старалась Пантюшкина во время ответственных моментов не беспокоить. Он этого не любил. Она и сейчас бы вмешиваться не стала, если бы Пантюшкин так не ушел в себя. Он даже не заметил, как съел все макароны и теперь тыкал вилкой в пустую тарелку. Вот поэтому Клариса вмешалась:

— Моть, я думаю, это не Зимуха… Тот по-крупному работает. Помнишь, мы его задержали в гараже — он шины выкатывал?

— Зимуха! — усмехнулся Матвей Фомич. — Он давно в Гусихе не живет. А потом, в Гусихе брать нечего…

— А сберкасса!

— Там сигнализация…

— А восковой завод?! Для свечек самый сезон. Дачи… Там же электричества нет, дачники вечером зажигают свечки. Он их в электричке в момент продаст и озолотеет… А телевизор для отвода глаз. Пока мы телевизор ищем, он по-крупному…

Матвей Фомич не любил, когда жена была умнее его. Потому он Кларисину версию не принял. Отодвинул ее в сторону, громыхнув стулом, и нарочно ничего не сказал. Фуражку форменную надел и в дверь шагнул, под притолокой пригнувшись.

— В магазин я! — пробурчал спиной. А чтоб Клариса не подумала, что он за зубным порошком пошел, добавил: — На очную ставку!

Он так это сказал, и Клариса сразу поняла — ее Мотя умнейший мужик и на все у него свое мнение имеется.

Но душа ее была спокойна. У крыльца, возле нижней ступеньки, топор лежал. Матвей Фомич, с крыльца спускаясь, через топор перешагнул.

Клариса примету знала, если через топор перешагнешь, то обойдут тебя несчастья.

«Дети норовят вперед взрослых»

В Гусихе магазин находился на отшибе и больше напоминал деревенскую лавку.

Пантюшкин оставил мотоцикл у крыльца магазина, подошел к двери и прикрепил на ней объявление, которое строго гласило:

«Граждан, заметивших что-либо подозрительное в ночь на 20-е июля, прошу зайти в отделение. Пантюшкин».

В магазине стояли женщины за ситцем. Ситец был с коричневыми и оранжевыми огурцами. Продавщица Люська Авдеева наматывала ситец на деревянный метр, тюк проворно скакал по прилавку. Женщины в очереди старались ситец руками пощупать, но Люська сердилась.

В магазине пахло пылью и калошами. Зимой — печка-голландка дымит. Летом свиньи под окнами хрюкают. Наверное, от этого у Люськи Авдеевой характер все больше портился.

Но все равно Матвей Фомич с продавщицей уважительно поздоровался, как и со всей очередью. А Люська ничего не ответила. Только ресницы накрашенные вверх взлетели и опять тюк по прилавку заскакал, как телега по кочкам.

Матвей Фомич руку в нагрудный карман опустил, где расческа лежала, в папиросную бумагу завернутая. Бумажка зашелестела, а бабы услышали и заволновались. Подумали, что милиционер ситец без очереди будет брать. Да еще купит целый тюк. Иначе, зачем на мотоцикле ехал?

— Позвольте, Людмила Трофимовна, вас спросить… — обратился к продавщице Пантюшкин. — Давно ли к вам завозили этот товар?

И протянул на ладони расческу.

— А чего мне вспоминать? — дернула плечом Люська. — В январе упаковку получили…

Бабы ахнули, услышав, как грамотно отвечает Люська.

Понимая, что милиционер спрашивает не из праздного любопытства, а дело здесь пахнет преступлением, очередь рты раскрыла, стараясь не пропустить ни одной подробности. А тетка Тося Килимаева, которая не поспела к началу разговора, подумала, что Пантюшкин Люську арестовывать будет. Ей и самой поглядеть хотелось, и сваху пригласить.

— Так кто же эти расчески купил? — у Пантюшкина от волнения даже дыхание перехватило: — Хорошо бы вспомнить лиц мужского пола…

Но в этот самый момент прямо под руку просунулась макушка Димы Желтоножкина.

— Тетенька, цветную пленку не завозили? — спросила макушка.

И грубиянка Люська вдруг разулыбалась так, что во рту замерцал золотой зуб.

— Нет, миленький, пока не завозили…

И тут очередь зашумела, милиционера поддерживая:

— Ну, что за дети! Всюду норовят вперед взрослых…

Димка уже стал отходить от прилавка, как из-за спины его друг выглянул — Никита Рысаков.

— Извините, а нет ли у вас шнурков для кедов? Белого цвета…

«Уж не мешают ли они вести следствие?»

Очередь не могла этого вынести и оттеснила мальчишек от прилавка, чтобы милиционер Пантюшкин мог повторить свой вопрос:

— Так кто же купил расчески?

— Можно подумать, что мужики сами себе расчески покупают! — кто-то обиженно заметил у него за спиной. — Жена не купит, так он и будет нечесаный ходить…

— Откуда мне помнить про такую мелочь… — сверкнула драгоценным зубом Люська. — Завезли в январе — никто не брал. А как весной шапки сняли, так и раскупили все…

Очередь в магазине увеличилась втрое. И народ все прибывал. Тетка Тося сваху привела и еще нескольких хороших людей. Всем интересно, как продавщицу арестовывать будут.

— Людмила Трофимовна… — Пантюшкин наклонился к прилавку и голос его стал тише. — А Бабулич расческу не покупал? Который истопником в школе работает…

А вот этот вопрос смутил Люську. Прямо румянцем покрылось ее лицо. И сумел бы Пантюшкин ее к честному ответу склонить, не будь вокруг столько народу.

— У меня каждый день миллион народу проходит и каждый что-нибудь покупает! — закричала Люська, и Пантюшкин начал проталкиваться к выходу.

Черная тень

Первым человеком, который пришел по объявлению к Пантюшкину, была Капа Рыкова, тестомес с пекарни. Она вошла шумно, села на стул, налила воды из графина и, поставив перед собой, сказала:

— Вот! Считаю своим гражданским долгом…

— Ну! Ну?! — торопил ее Пантюшкин, догадываясь, о чем пойдет речь.

— Нет, я что хочу сказать, может, есть у нас в Гусихе и такие люди, — каждый, мол, сверчок — сиди на своем шестке, но я на своем шестке сидеть не стану!

И тестомес Капа от возмущения так по столу кулаком стукнула, что вода из стакана, метнувшись в сторону Пантюшкина, вылилась лужицей и потекла под бумаги. Пантюшкин подхватил бумаги и вместе со стулом отодвинулся к стене.

— Так вот я поэтому и пришла, что не боюсь за себя! Я ему и в глаза сказала, хотя темень кругом и заступиться, в случае чего, некому… Прямо в глаза резанула ему всю правду!

И Капа сделала энергичное движение рукой, будто запихала в бадью тесто.

— Вы видели что-то подозрительное в ночь на 20-е июля?

— Видела!

— Что?

— Не что, а кого! Васяньку, сторожа с воскового завода.

Пантюшкину очень неприятно стало, что имя Васяньки уже второй раз в числе подозрительных произнесли. Потому что он приходился дальним родственником Кларисе. Даже очень дальний родственник мог бросить тень на доброе имя милиционера Пантюшкина.

— Матрас нес. Я его сразу спросила: «Где взял?» А он говорил — «купил». Это с каких же пор у нас в Гусихе по ночам матрасами торгуют? Очень хотелось бы мне знать!

— Точное время помните? — сморщился Пантюшкин.

— Как не помню? Как раз в полночь смена на пекарне кончается — вот и считайте…

Капа Рыкова оставила милиционера в большом замешательстве.

Боря Бабулич

Встало солнце из-за речки Гусихи и заглянуло во все окошки. Кто из жителей еще не встал, тот заворочался в постели.

Открыл глаза и Матвей Пантюшкин. Потянулся и грустно вздохнул. Вчерашний допрос Васяньки ничего следствию не дал. В ночь на 20-е Васянька действительно шел по улице и действительно нес матрас. А нес он его в вахтерскую воскового завода, где работал ночным сторожем.

Пантюшкин из-под одеяла выскочил, сделал несколько приседаний, хрустнув коленками, и сказал жене:

— Погладь мне форменные брюки!

Клариса молча утюг включила. Брюки разложила на байковом одеяле по стойке «смирно». Изо всех сил водой брызнула, провела утюгом. Штанина стала ровная да гладкая, как новая асфальтовая дорога.

— Моть, ты куда?

— На задание! — коротко ответил Пантюшкин.

Теперь, когда Васянька со своим дурацким матрасом, как говорится, вышел из игры, подозрения Пантюшкина снова пали на школьного истопника Бабулича. Милиционер достал красную расческу и, глядя на нее, пожалел, что не пошел к Бабуличу раньше. Теперь же он быстрыми шагами направился в Огородный переулок, где жил истопник.

Бабулич в неприбранной холостяцкой квартире обедал холодной картошкой, сваренной прямо в кожуре, в «мундире».

Боре Бабуличу не удалось найти себя: так и не знал он, кем родился на свет — художником, геологом или капитаном дальнего плавания? На шкафу и в углах были свалены предметы его былых увлечений. Они обозначали в Бориной жизни начало новой эпохи. Чаще всего начала эпох приходились на понедельники. Вот пыльные аквариумы, наполненные сморщенной проросшей картошкой.

Вот рукавицы на меху. Сшиты прошлой зимой, когда Боря почувствовал в себе талант мастера мужского костюма. Для начала он решил построить полушубок из овечьих шкур. Шкуры изрезал — оказалось, не хватает на рукава. Скроил шапку. Вид в этой шапке у Бабулича был пиратский. Сделал из шапки рукавицы — ничего. Славно в них возле школы снег чистить.

Рядом с рукавицами фотоувеличитель и балалайка. И они повторили судьбу аквариумов и овечьих шкур.

Самым последним увлечением в Бориной жизни оказался радиоспорт. В углу комнаты на комоде стоял неуклюжий радиопередатчик. Приходя домой, Боря всегда поворачивал до щелчка ручку и его одинокий дом наполнялся голосами. Эфир звучал, как океан. Иногда звуки его напоминали голоса птиц. Боря Бабулич завел друзей-радиолюбителей во Владивостоке и Таганроге. В школьном подвале Боря с мальчишками оборудовал радиостанцию. Осталось приладить антенну на крышу.

Боря обмакнул в блюдечко с крупной солью картошку, посмотрел на заросли лебеды перед домом и увидел, как по тропинке шагает милиционер Пантюшкин.

Увидев его, Боря подавился холодной картошкой. Милиционер на порог — хорошего не жди. Может, пригнали бульдозер и собираются школьную кочегарку сносить? В Гусихе давно собираются построить новую школу.

— Гражданин Бабулич! — круто и решительно произнес с порога Пантюшкин. — Вы подозреваетесь в краже. Потому позвольте задать вам несколько вопросов…

Слова Пантюшкина упали на Борю, как дубовый шкаф. От этого известия перед глазами пошли круги. Боря Бабулич даже голову потрогал, где от такого удара должна была бы появиться шишка. Голова была повязана клетчатым носовым платком с узелками на углах: перед обедом Боря загорал в гамаке.

— Где вы находились в ночь на 20-е июля?

— Спал…

— Кто это может подтвердить?

Тут и пожалел Бабулич, что не женился в свое время на продавщице Люське Авдеевой. Была она толстовата, грубовата, от нее всегда пахло луком. Но вот наступила трудная минута, и заступиться за Борю некому. Один, как перст…

— Значит, никто подтвердить не может?..

— Не виноват я! — крикнул Боря неожиданно тонким голосом, как воздушный шарик «уйди-уйди».

Крик этот вывел Пантюшкина из себя, и он рявкнул:

— Вы скажете, что в это время не находились в доме гражданки Желтоножкиной, дверь не выставляли и за гирю не дергали? Так?

— Это абсурд! — кипятился истопник.

— Так… — милиционер обошел вокруг стола и покосился на мигающий зеленый огонек радиопередатчика. Эфир звучал теперь взволнованно, будто на разные голоса обсуждалась страшная новость — в Гусихе пропал телевизор. — А этот предмет в дом гражданки Желтоножкиной ветром занесло?

И Пантюшкин положил на стол перед Борей красную расческу.

Бабулич внимания не обратил на эту расческу, он вспомнил, что по-иностранному холодный, злой ветер называется «трамонтана». Бывает и в Гусихе такой ветер, когда на крышах отрываются листы железа, хлопают калитки, катятся по дворам пустые ведра и весь этот шум, устроенный ветром, так и звучит одним словом «тра-мон-тана, тра-мон-тана…»

Матвей Фомич поднес расческу к самому носу Бабулича. Он помахал ею, как машут перед носом провинившегося ученика, выведенного на чистую воду: «Ты у меня дос-ту-каешь-ся!» Бабулич зажмурил глаза от красного мелькания.

— Я вас, гражданин Бабулич, спрашиваю: этот предмет к Желтоножкиным в избу ветром занесло?

Бабулич открыл глаза и резким движением сорвал с головы носовой платок, и тогда взору Пантюшкина открылась Борина лысина. Неожиданная, как сопка в равнинном пейзаже.

— Вот это да… — ахнул Пантюшкин. И вспомнил еще одну странность Бабулича — зимой и летом он ходил в лыжной шапке. Никто не знал, какая прическа у школьного истопника.

— Да! — гордо сказал Бабулич.

— Может, ты это… нарочно голову побрил, на всякий случай? — усомнился милиционер.

Но в глубине души уже понял, что его версия разваливается на глазах.

Письмо неизвестного

Баба Клава с утра была не в духе. Ее плохое настроение здорово сказалось на Димке. Только он хотел улизнуть со двора — как она встала на дорожке с граблями наперевес и сказала:

— Со двора ни шагу! Хватит собакам хвосты крутить! Сложишь дрова — и марш морковку прореживать!

Димка поплелся собирать дрова. Он очень расстроился. Сегодня радиостанция, которую оборудовали в школьном подвале они с Бабуличем, должна была впервые выйти в эфир. Чуть свет прибегали одноклассники Никита Рысаков с Петей Малиночко — торопили. И вот такие обстоятельства…

— Гля! Гля! Гнется, как подневольный! — проворчала баба Клава, облокотись на грабли. — А надо, чтоб дело в руках горело!

Она окинула двор хозяйским глазом и заметила еще один непорядок. Дед Ваня сидел на бревне и чистил мундштук бабкиной шпилькой.

— А! А! Еще одна бестолочь! Поигрывает… — заголосила она.

— Да, Клавдя, в его годы я пас коз… — поддакнул было дед.

— Эка невидаль! Коз он пас… Все пасли! Бросай играть, дрова вон сложи с Митькой… А то он один накладет!

Она вырвала из дедовых рук шпильку и ушла в избу.

Дед и внук складывали поленницу. На поленьях кое-где на круглых коричневых сучках, как слезы на глазах, застыли янтарные капли смолы.

«Вот с дровами тут вожусь, а Никитка, небось, уже отстукивает на ключе: «Всем-всем-всем…» Его могут услышать на Занзибаре, или в городе Мельбурне. Разве это не здорово! А если удастся связаться с кораблем, который терпит бедствие?.. Тогда школьная радиостанция прославится на весь мир!»

Димка здорово рассердился на бабку и от злости поленья так и замелькали в его руках.

— А ты в работе горя-а-чий… — крякнул дед. — В меня!

Поленница была сложена, дед хрустнул костями и выгнул грудь колесом. Из двери опять баба Клава высунулась:

— Что старый, что малый — за обоими нужен догляд!

Дед с внуком кинулись врассыпную. Один кадушки из погреба вынимать, другой — морковку прореживать. Баба Клава вынесла во двор сито с чесноком и устроилась на бревне чистить чеснок. Тут хлопнула крышка почтового ящика — почту принесли.

Баба Клава велела деду кадушку набок положить — проветриваться, а сама, вытряхнув из фартука шелуху, пошла вынимать почту.

Она ждала письмо от зятя с дочерью. Они строили электростанцию на Сахалине, баба Клава им в письме пожаловалась, что у нее телевизор украли, и про Димку написала, про то, как пропадает он целыми днями на улице, а родной бабушке помогает из-под палки. Конечно, она не надеялась, что из-за этого зять с дочерью электростанцию бросят и прилетят, но все-таки, хоть пожалеют…

В ящике мелькнул конверт «авиа». Клава Желтоножкина посмотрела на внука:

— Отлились мои слезоньки! Мать с отцом письмо прислали.

Баба Клава с письмом на приступок села. Дед пристроился было рядом, но она велела не рассиживаться, а в погреб лезть — обрывать ростки с прошлогодней картошки. Дед поплелся в погреб. Она любила сначала сама письмо прочитать, а потом уж вслух с дедом и внуком.

— Поджилки-то трясутся? — крикнула она Димке, распечатывая конверт. Обратный адрес читать не стала. Кроме как с Сахалина писем ей ниоткуда не шлют. Оторвала краешек конверта, вынула сложенный вчетверо листок, потрясла, как кулек с сахаром — не выпадет ли фотокарточка? Фотокарточки не было.

А как развернула баба Клава письмо, так и бросилось ей в глаза, что почерк не дочери и не зятя. Те мелко пишут, убористо, а тут буквы крупные и кривые. Почуяло неладное Клавдино сердце, вздохнула она и прочла:

«Уважаемый товарищ Желтоножкина! Огорчать Вас не хотели. В Москву не жалуйтесь. Неизвестный».

Страшно и неприятно стало Клаве Желтоножкиной. Почудилось ей, что за сараем притаился небритый жулик и наблюдает за ней бессовестными глазами. Наблюдает давно. Иначе как бы он узнал, что она на Пантюшкина грозилась в Москву жаловаться?

Она ничего деду с внуком не сказала, а молча собралась и понесла письмо в милицию.

Хлопнула калитка, будто выстрелил стартовый пистолет. По этому сигналу сорвался с места Димка и, перепрыгивая через помидорные кусты, помчался к школе.

Тайна красной расчески

Пантюшкин крутил письмо и так и эдак, и на свет глядел, и штемпель под лупой разглядывал. Штемпель почтовый гусихинский. Письмо брошено на почте или возле магазина. Стало быть — преступник жив-здоров и Пантюшкин его задержит. Раскаялся, задрожал, как осиновый лист, понял — с Пантюшкиным шутить нельзя. Только так можно объяснить это письмо. Только один момент смущал Пантюшкина — откуда этот неизвестный знает, что Клава Желтоножкина грозилась пожаловаться в Москву? Значит, следует он за милиционером, как тень. И не только препятствия чинит, но и наблюдает за следствием. Едва ли это Бабулич. Тот человек приметный…

— Ну что, Моть… — нетерпеливо спросила Желтоножкина.

Она стояла поодаль и была до того напугана, что в самом деле раздумала жаловаться в Москву.

— Тут уж, Моть, не до жиру, а, как говорится, быть бы живу… Ты бы мне охранника на ночь выделил, прямо ночевать страшно, а ну как меня бабахнет…

— Спите спокойно! Считай, он у нас в кулаке! Думаю, никто вас бабахать не собирается…

Клава Желтоножкина не совсем успокоилась, но ушла домой. А Пантюшкин все смотрел на письмо и размышлял, как над кроссвордом. Буквы больно корявые, будто писано левой рукой. Пантюшкин потер лоб и подумал: «Скорее бы построили в Гусихе новый комбинат. Появились бы тогда в поселке и эксперты-криминалисты. Они могут в два счета определить по почерку, сколько преступнику лет и кем он работает…» Пантюшкин погрозил кулаком невидимому врагу и стал думать дальше. Странным пером было написано письмо — не авторучкой, не фломастером… Ему пришла в голову мысль, что утро вечера мудренее, он запер сейф и направился домой.

Шагал Матвей Фомич по поселку и чувствовал, что дело по краже телевизора завершится не сегодня-завтра. Настроение поднялось. Он подошел к дому и ему даже захотелось вспомнить какое-нибудь стихотворение. Но в голове, как назло, не возникало ни строчки. И вдруг откуда-то издалека зазвучало:

Я помню чудное мгновенье…

Дальше Матвей Фомич стихотворения вспомнить не смог. Но зато вспомнил, что написал его великий поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Пантюшкин поднял глаза и увидел, как на крыльцо поднялась Клариса. На фоне высоких пушкинских строк она выглядела довольно просто — голова, обвязанная платком, и в руке старое ведро.

Пантюшкин открыл калитку и ступил во двор. По двору от легкого ветра кружились белые перья. Одно из них взлетело и прилепилось к штанине форменных брюк.

Я помню чудное мгновенье…

И вдруг Пантюшкина пронзила догадка:

«Пушкин… Александр Сергеевич писал гусиными перьями… И это письмо Клаве Желтоножкиной написано не иначе как гусиным пером!»

Стихи исчезли из головы Пантюшкина, как хрупкие птицы ласточки. Машинально хлопнул он себя по карманам, не нашел сигарет и повернул к магазину за куревом. По дороге его кто-то окликнул. Обернувшись, он даже не сразу понял, что это продавщица Люська Авдеева. А когда понял — мелькнула неприятная догадка — неужто магазин ограбили? Прическа у Люськи растрепалась и сережки качались от быстрого бега.

— Ну? — нетерпеливо спросил Пантюшкин.

— Признаюсь, это я Бабуличу красную расческу на день Советской Армии подарила… — упавшим голосом сказала Люська. — Он на мне жениться обещал. Я не заметила, что он лысый… Когда мы с ним зимой встречались, он ходил в шляпе «пирожок»…

Шаль с кистями

Преступник в старых подшитых валенках шел по спящему поселку и вез перед собой старую угольную тачку. В ней лежал громоздкий предмет, накрытый старым пиджаком. На некотором расстоянии за ним крались еще две тени, они жались к заборам, тихо переговаривались и вздрагивали от сонного тявканья собак.

Возле дома Клавы Желтоножкиной тени посовещались. Одна из них ткнулась в калитку, калитка распахнулась, скрипнув ржавыми петлями. Тени вынули из тачки поклажу и, шагая осторожно, понесли к дому.

— Ух-ух-ух… — простонал филином тот, который был в валенках. Его сообщники на тропинке вздрогнули.

— Тише ты, малина… — раздался сердитый шепот. — Опять грохнешь.

Сенная дверь распахнулась. Секунду они постояли, прислушиваясь к тишине, которую нарушал ход часов да храп дедушки Вани. Никто не помешал им на этот раз делать свое черное дело.

Когда кукушка высунулась из часов, чтобы прокуковать полночь, в доме уже никого не было.

А в душе Клавы Желтоножкиной в эту ночь не возникло никаких предчувствий. Она спала, провалившись в пуховую перину, крепко, как в молодые годы. Ей снился цветной сон. Будто она пела в хоре. На сцене поселкового клуба шел концерт. В два ряда стояли нарядные бабы и выводили старинную песню про ямщика. Клава запевала. Ухватившись за кисти черной цветастой шали, она выводила чистым голосом печальную мелодию. В первом ряду сидела ее соседка Груша и плакала, не вытирая слез. А как кончилась песня, нарядные пионеры преподнесли ей большой букет георгинов и весь зал начал в ладоши хлопать. А она подошла к самому краю сцены и кланялась. На этом и проснулась. Долго не могла понять, почему в зале продолжают хлопать, а она лежит на перине в полумраке спальни. И только когда все смолкло, она поняла, что это не люди хлопали, а часы пробили шесть.

Клава не привыкла долго разлеживаться, встала проворно и направилась во двор огурцы поливать да открывать ставни. Открыв ставни в горнице и глянув, как солнечный лучик из бочки запрыгал по обоям, она не поверила своим глазам — на пустой еще вчера тумбочке стоял телевизор. Перекрестилась Клава. Ей не померещилось. Телевизор стоял на тумбочке, как ни в чем не бывало.

Клава побежала в дом, по пути ущипнув себя за руку — не снится ли? Сморщившись от боли, она подошла к тумбочке. Но — виданое ли дело — на ней стоял не старый КВН, а телевизор с большим экраном! Рядом лежал пакет. Покосившись на спящего деда, Клава развернула серую бумагу и увидела пачку облигаций и письмо. Она хотела будить внука и мчаться к Пантюшкину, но любопытство взяло верх и, поднеся листок к окну, Клава прочитала.

«Уважаемая Клавдия Феофановна! Не сердитесь на нас. Мы хотели сделать сюрприз Вам на день рожденья, но произошло недоразумение. Этот телевизор хорошо работает, и мы приносим Вам его в дар вместо старого от радиоклуба. В Вашем старом телевизоре оказались спрятанные облигации (пятнадцать штук), мы их возвращаем и извиняемся. Желаем Вам здоровья».

Баба Клава пересчитала облигации — ровно пятнадцать штук. Нащупала под клеенкой бумажку, где были переписаны номера, сверила — номера совпадают. Ее облигации. На телевизор посмотрела — ручки блестящие, экран большой. Прямо украсил телевизор горницу. Так что о старом чего жалеть!

Села баба Клава посреди избы и стала размышлять — плохо или хорошо, что с ней такая история приключилась? Страху она натерпелась — это, конечно, Пантюшкину сколько беспокойства доставила. А ведь кто-то о ней подумал, внимание оказал. Подумал ведь кто-то:

«Живет, мол, бабушка, и телевизор у нее никудышный. Дай, мол, мы ее порадуем. И ведь узнали именины когда… Вон что… Заслуживает, мол, она такого уважения — дочь хорошую вырастила — электростанцию строит. И сама — не промах. Хорошим поваром была, в войну санитаркой работала, солдатам раненым песни пела. А телевизор у нее хуже всех в Гусихе…»

Размышляла так баба Клава и новый телевизор ей все больше нравился. Решила Мотю спозаранку не беспокоить. Пусть поспит. Работа у него больно беспокойная. Она снова взяла записку:

«…мы приносим Вам его в дар вместо старого от радиоклуба», — прочитала она еще раз и осенило Клаву Желтоножкину — не внука ли Димки это выдумки? Иначе как попал телевизор в дом через запертую дверь?

— Митьк?! — позвала она и прислушалась. Никакого ответа.

Она подошла к раскладушке, стянула одеяло, а там только смятая подушка. Димкин след давно простыл.

Последнее звено

Нет, не обманывало Матвея Фомича предчувствие, что дело с телевизором закончится не сегодня-завтра, не обманывало…

И вот это завтра наступило и почти уже кончилось, потому что был поздний вечер, и Пантюшкин уже шел точным путем, в конце которого все должно было разъясниться.

Правда, сначала этот путь привел его к дому, где обитал преступник, а дом оказался на замке. Но Пантюшкина это не смутило, ибо путь-то этот шел и дальше, где преступника по точным расчетам Матвея Фомича все равно можно было найти.

Пантюшкин обогнул здание гусихинской восьмилетней школы, прошел довольно-таки захламленным кучами угля и железного лома внутренним двориком, спустился на шесть ступенек вниз, в подвал, включил фонарик и потянул на себя железную дверь…

Впрочем, за дверью фонарик не понадобился: коридор был слабо освещен тусклой лампочкой. В конце же коридора имелась еще одна дверь — обычная, деревянная, некрашеная. За ней раздавались голоса и какой-то гул. Пантюшкин поправил ремень с кобурой и дернул дверную ручку.

Три пары глаз испуганно уставились на него.

В большой комнате, освещенной стоваттной лампочкой без абажура, висела синяя дымка: видно, совсем недавно здесь потрескивали паяльники, шипела канифоль, и капали, капали серебристые слезы припая на кончики разноцветных проводов… В ящике из-под печенья лежала гора радиодеталей, на полу — пустые короба от приемников, телевизионная трубка с треснувшим стеклом, несколько подшивок журнала «Радио». На длинном самодельном столе, опутанное проводами, стояло сооружение, в котором Пантюшкин сразу угадал коротковолновую станцию.

Ручки настройки поблескивали черным блеском, внутри станции что-то глухо гудело. Перед ней, ссутулившись, сидел Бабулич. Он был в толстых резиновых наушниках, что придавало ему особую значительность.

— Ага, — сказал Пантюшкин, но из-за толстых и плотных наушников Бабулич, конечно, пантюшкинского «ага» не услыхал. Тогда Димка подергал его за левое плечо, Никита — за правое, а Петька, стоявший позади, тоненько кашлянул. Будто пискнул.

Бабулич снял наушники и повернул голову. Казалось, наушники охраняли его от Пантюшкина, а сняв их, Бабулич остался одиноким и беззащитным.

— Так вот, значит, чем они тут занимаются, — сказал Пантюшкин, пытаясь придать своему голосу побольше строгости. Но строгости почему-то не получилось. С веселым любопытством он оглядел станцию и добавил: — А разрешение как? Имеется?

— Аппарат зарегистрирован, — поспешно отозвался Бабулич и виновато улыбнулся.

— У нас и позывной есть, — сказал Димка, показывая карточку радиолюбителя.

Пантюшкин покрутил головой.

— Ну, партизаны!.. Драть вас некому! Чего ж все в секрете-то держали? Я ведь какую цепь из фактов, догадок и умозаключений связал, а? Звено к звену… Но одного не хватало… Ладно, ладно. Дело считаю закрытым… А расческа-то все-таки ваша, гражданин Бабулич. — Матвей Фомич положил на стол злополучную расческу.

— Моя… — вздохнул Бабулич.

— А гусиным пером зачем писали? — спросил Пантюшкин уже у Димки.

— Для конспирации, — ответил тот и шмыгнул носом.

— Ясно. Но все-таки непонятно одно! Одного звенышка в моей цепи не хватает… Новый телевизор двадцатого числа Клаве Желтоножкиной несли?

— Несли, — сказал Никита.

— А почему же унесли обратно? Вот что мне непонятно совершенно. Спугнул вас кто-нибудь, что ли?

— Не-а, — сказал Никита. — Мы его почти до дома желтоножкинского дотащили и — грохнули. Новый-то. А все из-за Петьки. Идет — ворон считает. Гляди, говорит, Венера. А сам ногой за корягу и носом в землю — бац! Балда неграмотная! Венеру он в начале ночи узрел!

— Ну, ты ври, да не завирайся! — взвился Петька. — Не Венеру я сказал, а Вегу! И не за корягу вовсе… На шнурок наступил. А тут еще…

— Стоп, стоп, стоп! — решительно перебил Пантюшкин, видя, что разговор обрастает совершенно не нужными для следствия подробностями. — Значит, телевизор вы грохнули?

— Ну да! Какой уж тут подарок! А старый-то КВН Борис Савельич уже того… унес. Вот и не получилось. Если б сразу старый на новый обменяли, ничего б и не было… Никакого дела. Вот. И облигации мы бы сразу вернули, как только нашли. Про облигации Димка не знал ничего, честное слово…

— Все-таки выдрать вас было бы неплохо, — сказал Пантюшкин. — А радиостанцию сами собрали?

— Все сами. Старый КВН в дело пошел. В них в старых КВНах, знаете какие силовые трансформаторы! Ого! И лампы кое-какие, и конденсаторы…

— И дросселя, — добавил Петька и покраснел от удовольствия.

— Сегодня только схему паять закончили, — сказал Димка. — Во работает!

— Ишь ты! — сказал уважительно Пантюшкин и достал первое письмо, которое получила Клава Желтоножкина. Письмо с просьбой: «…В Москву не писать. Неизвестный». — Я его и на свет, и так и эдак… Потом через лупу пригляделся сбоку листа — гляжу, вмятинки, бороздки штрихи вроде бы, линии какие-то. Видно, лист был под другим листом, а на том, на верхнем то есть, что-то чертили… Стал обводить черточка и линии — что-то вроде чертежа обозначилось… Схема! Дальше — больше, вижу, радиосхема получилась. Ага, думаю, писал кто-то, кто радио занимается — раз. А два что? Два — я у вас Борис Савельевич, в гостях был, четко определил: занимаетесь радиоделом, и недавно… Так? Так. А тут три — Авдеева вчера приходит и сознается: расческа, Бабулич, ваша, хоть вы и, простите за выражение, лысый… Вот так я вас, голубчики, и вычислил, н-да… Одного звена не хватало. Теперь все ясно… И хорошо работает? — кивнул Пантюшкин на радиостанцию.

— Еще как! — сказал Димка. — Весь мир можно слушать. Можно через наушники, можно с усилителем — репродуктор на выходе есть.

И Димка, посмотрев на Бабулича, будто испрашивая разрешения, включил громкоговоритель на полную мощность…

Весь мир словно бы ворвался в маленькую, подвальную комнату. Мельбурн вызывал Париж. Кто-то передавал сводку погоды для зимовщиков в Антарктиде. Столица Австрии Вена заполняла эфир бессмертными вальсами своего знаменитого соотечественника. Москва транслировала концерт из Колонного зала Дома Союзов. А в далеком Арфурском море торопливо попискивала азбука Морзе. Что так спешил передать неведомый радист? Быть может, случилась беда? Или наоборот, на борту полный порядок, и корабль спешит в родную гавань? Ах, как хочется все узнать!

Content

Тамара Федоровна Чинарева
Как Пантюшкин телевизор искал

Выстрел в спину

Утро

Кот Вавила чует преступника

Красная расческа

Патефон в голове

«Дети норовят вперед взрослых»

Черная тень

Боря Бабулич

Письмо неизвестного

Тайна красной расчески

Шаль с кистями

Последнее звено