Матвей Ганапольский

Улыбайлики. Жизнеутверждающая книга прожженого циника

* * *

Это удивительно легкая, добрая и забавная книга, которую делает немного печальной любовь к жизни, на несовершенства которой автор смотрит с мудрой иронией.

Михаил Веллер, писатель

Смешное и трогательное разлито вокруг нас – надо просто увидеть это и найти слова, чтобы это описать. Бог послал такое умение Матвею Ганапольскому. Он не пытается быть значительным – он просто рассказывает истории. Эти истории читаются легко, и я часто ловил себя на непроизвольной улыбке, подтверждающей точность ситуации или характера…

Виктор Шендерович, писатель

Забавная, грустная и очень трогательная книга. Сначала не мог понять: чего же мне в ней не хватает? Потом догадался: не хватает знакомого голоса Матвея, которым он рассказывал бы нам все эти замечательные истории вслух. По радио.

Григорий Остер, поэт, писатель

Эта книга у Матвея Ганапольского не первая, но первая такая – юмористическая. Смешная – местами я смеялся в голос.

И есть в его прозе все – и драйв, и легкость слога, и глубина мысли, и юмор, адекватный сегодняшней реальности, и «сказка ложь, а в ней…» даже два намека.

Рекомендую прочитать (но только, чур, не за рулем) и даже передать другому, не обделяя третьих лиц…

Владимир Вишневский, поэт

Ганапольский взял еще одну высоту!

После книги о журналистике «кисло-сладкая журналистика», после книги о приключениях россиянина в Риме «Чао, Италия!» на свет появилась веселая остроумная книга о людях и животных.

И как только такой циник, как Ганапольский, мог написать такую жизнеутверждающую книгу?

IMPOSSIBLE! – как говорят англичане!

Рекомендую всем тем, кто не перестает радоваться жизни, и тем, кто быстро и без лекарств хочет избавиться от хандры и меланхолии.

Юрий Кобаладзе – журналист, генерал-майор Службы внешней разведки в отставке

КНИГИ МАТВЕЯ ГАНАПОЛЬСКОГО:

КИСЛО-СЛАДКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА

Самый веселый учебник журналистики для тех, кто хочет стать журналистом или желает узнать, как устроена эта профессия изнутри.

ПРАВОСУДИЕ ДЛЯ ДУРАКОВ,

или СТО САМЫХ НЕВЕРОЯТНЫХ СУДЕБНЫХ ИСКОВ И СУДЕБНЫХ РЕШЕНИЙ

Название этой книги говорит само за себя.

ЧАО, ИТАЛИЯ!

Самая смешная и самая информативная книга об Италии. Об итальянской кухне, о пицце, о Муссолини, о Колизее и о том, почему каждому нужно пожить в Италии. Кстати, автор и сам в ней жил.

СМАЙЛИКИ

Эта книга про животных, людей и самых разных реальных приключениях, которые случились в жизни автора. Читается на одном дыхании.

ЭТУ КНИГУ ВЫ УЖЕ ДЕРЖИТЕ В РУКАХ.

ОСТАЛЬНЫЕ СПРАШИВАЙТЕ В КНИЖНЫХ МАГАЗИНАХ

Улыбайлики. Жизнеутверждающая книга прожженого циника

Эту книгу я посвящаю Ирине Цикоридзе – матери моей жены.

Я в шутку называл ее тещей, но на самом деле она была моей музой.

Ирина ушла из жизни совсем молодой. Это был самый остроумный человек на свете. Доказательство тому – в этой книге.

Краткое предисловие

Дорогие друзья, я очень люблю, когда вы улыбаетесь.

Я готов видеть вас улыбающимися, независимо от времени суток, количества пломб в ваших зубах и качества пластических операций, которые уже почти не позволяют вашим губам растянуться в улыбке.

Вы спросите, почему я так люблю улыбку?

Потому что если человек улыбается, то он не собирается стукнуть кого-то палкой по голове.

И хотя сейчас появились отдельные граждане, которые улыбаются именно тогда, когда стукнут тебя этой палкой, их ничтожное меньшинство.

Чаще люди улыбаются, потому что хорошо относятся друг к другу и к миру, который их окружает.

Однажды я пришел домой мрачный, накричал на детей и, насупленный, сидел в углу, ожидая, чтобы меня пожалели.

Я считал, что имею право обидеться на жизнь и на близких, потому что кто-то нахамил мне в магазине.

Домашние поняли мое состояние и приступили к операции по улучшению настроения.

Дочь Катя погладила меня по голове и сказала, что если я куплю ей новый компьютер, то мое настроение должно резко улучшиться.

Маленький Саша бодро подбежал ко мне и, ударив по животу, сказал, что папа у него «настоящий колобок» и что это очень смешно.

Замечу, что его фраза прозвучала на фоне моей многомесячной мучительной борьбы с лишним весом.

Увидев, что я стал еще мрачнее, в дело включилась жена.

Она заметила, что поводов для грусти нет, ибо что может быть прекрасней, чем остаться дома с детьми, в то время как она с тещей отправятся на концерт оперной музыки. Жена выразила уверенность, что процесс выполнения уроков с нашими детьми, беганье за ними по комнатам, насильственное кормление их ужином и совместный просмотр перед сном их любимых мультфильмов столетней давности – это и есть мужское счастье!

Теща подтвердила мысль жены и уже в дверях напомнила, что она поставила на плиту тесто и воткнула в него градусник. Так что пока они буду слушать оперу, а потом забегут к подругам, я должен перемещать тесто ближе к холоду, если температура будет выше красной черточки, и куда-то в тепло, если градусник опустится ниже зеленой.

Теща заключила, что выполнение работы по дому – это неиссякаемый источник радости и веселья, после чего скрылась за дверью вместе с женой.

И тогда ко мне подошел Берни – мой верный пес. Именно он выручал меня в самые трудные минуты.

Я знал – даже не умея говорить, он подскажет, как мне улучшить мое настроение, он обязательно принесет какую-то спасительную идею.

И Берни принес эту идею!

Это был поводок.

А это означало, что я его должен вывести.

Видимо, он считал, что когда я стою на морозе, а он нюхает дерево, то это доставляет мне ту же радость, что и ему. Только я пока не умею поднимать заднюю ногу, чтобы нам пописать в две струи.

Так вот, в тот самый момент, когда Берни подошел ко мне с поводком, произошло невероятное – вначале мои губы расплылись в радостной улыбке, а потом я расхохотался!

Я прозрел!

Мне стало очевидно, что жизнь прекрасна и радостна, просто не стоит ждать, чтобы эту радость тебе кто-то принес на тарелочке.

Хочешь, чтобы тебя заметили, – подпрыгивай!

Хочешь выиграть в лотерею – для начала купи лотерейный билет!

Хочешь смеяться – сам напиши что-то смешное и будь от этого в хорошем настроении!

А заодно подними настроение другим!..

Именно в тот день – выгуливая Берни, делая уроки с Катей, засовывая со скандалом вечернюю кашу в рот Саше и бегая с тестом от холодного окна к плите, я и решил написать эту книгу.

Я решил написать такую книгу, читая которую, вы бы улыбались от первой страницы до последней.

А иногда смеялись – и это будет для меня самой большой наградой!

Короче говоря, я решился на осуществление непосильной задачи – приумножить количество улыбок, излучаемых гражданами Российской федерации, многочисленными трудовыми мигрантами, наводнившими страну, и иностранцами, пугливо пытающимися понять, как иметь дела с гражданами Российской федерации и мигрантами.

Но это не вся причина для написания этой книги. Дело в том, что я решил совместить приятное с полезным – героями книги должны стать моя семья, друзья, приятели и знакомые.

Замечу, что у меня много друзей, приятелей и знакомых, и они мне неоднократно намекали, что если бы я обессмертил их в какой-то своей книге, то они, наконец, стали бы относиться ко мне серьезно.

А пока я их не обессмертил, они считают возможным посмеиваться и подтрунивать надо мной в жизни.

И я решил, что моя месть будет жестокой – я посмеюсь над ними в книге, потому что напишу о них правду!

И пусть над ними посмеются все, кто ценит меня как писателя.

А еще я решил рассекретить разные веселые истории, которые реально произошли со мной в жизни.

В общем, все, что я хотел написать, сейчас перед вами на этих страницах.

Так пусть хорошее настроение не покидает вас, пока вы читаете эту книгу.

А когда окончите ее читать – начинайте опять читать с первой страницы.

Пусть эта книга станет для вас таблеткой смеха.

* * *

ВНАЧАЛЕ – ДВЕ МАЛЕНЬКИЕ ПОВЕСТИ.

ОДНА – ПРО ЛЮБИМУЮ СОБАКУ.

ВТОРАЯ – ПРО УДИВИТЕЛЬНОЕ МЕСТО НА ЭТОЙ ПЛАНЕТЕ.

Верный Берни, предатель Балкан и писун Марио

Кто тут у нас самое верное существо на свете?

Конечно, это собака!

Ей семь лет, а зовут ее Берни.

Вернее, «его», потому что Берни мальчик, вернее – мужчина; семь лет для его породы – это серьезно.

Имя у него такое не случайно, потому что порода у него Бернский зенненхунд – Бернская пастушья собака.

Это такой большой, очень красивый пес, который в рейтинге дружелюбия и преданности занимает одно из первых мест.

И вся наша семья в отношении него ведет себя так же – мы бесконечно ему преданы, а моя теща говорит ему «генацвале» и треплет за уши.

Замечу, что «генацвале» – это особое слово в грузинском языке.

Тебя могут назвать молодцом, сказать, что ты красавец. Но это все не то.

Смысл слова «генацвале» совсем в другом.

Это слово грузины произносят с особой интонацией и не само по себе, а с эмоциональным восклицанием: «О-о, генацвале!» или «У-у, генацвале!».

При этом произносящий это сочетание делает губами такое движение, как будто он хочет поцеловать объект восхищения, а руки его тянутся к объекту, как будто он хочет его обнять.

Это удивительное поведение грузина связано с особенностью этого слова.

Если очень приблизительно и громоздко его перевести, то получится так: «Ты замечательный, я тебя очень люблю. И если с тобой должна случиться какая-то беда, то пусть я буду на твоем месте!»

Вот такое это слово. Я бы назвал его словом прямого действия.

Хотя, скажу честно, мне не очень нравится, что моя теща говорит Берни «генацвале».

Что значит, «на твоем месте!..»

Это смотря какие у него проблемы.

А если у Берни блохи?

А если его за нос укусил клещ?

Нужно ли ситуацию понимать так, что после произнесения жертвенного слова «генацвале» блохи поймут его буквально и все перепрыгнут на тещу?

И согласна ли она, чтобы какой-нибудь клещ впился в ее грузинский нос – а там, поверьте мне, есть куда впиться…

Мне кажется, что моя теща несколько неадекватна в своих эмоциональных грузинских проявлениях, но я ничего не могу с ней поделать.

Как только огромный Берни подходит и кладет голову на ее колени, тяжело и как-то не по-собачьи вздыхая, то в эти минуты к теще лучше не подходить, потому что она превращается в чудовище.

Она заявляет, что у нас черствые души и что мы недостойны волосинки с хвоста Берни.

Она начинает утверждать, что по благородству поведения она бы сравнила его с грузинскими князьями рода Дадиани, а всех нас с пастухами, которые при князьях Дадиани пасли баранов.

А что касается малолетних Кати и Саши, то они сегодня вели себя так, что выше баранов князей Дадиани их поставить нельзя.

Определив, таким образом, наши места в семейной иерархии князей Дадиани, теща поднимает шелковое ухо Берни и начинает шептать туда слова любви; а один раз я даже слышал, как она декламировала ему в подлиннике главы из «Витязя в тигровой шкуре» классика грузинской литературы Шота Руставели.

Когда мы попытались дать ей успокаивающее, теща взглянула на нас с презрением и снисходительно пояснила, что пыталась этой великой поэзией вдохновить Берни и показать, что он ничем не хуже тигра из классической поэмы – у него такая же великолепная шкура, гордая осанка и длинный хвост.

– Но у Берни и тигра разные судьбы, – добавила теща, почему-то внимательно глядя на меня. – И если кто-то захочет примерить на себе шкуру Берни, как Витязь из поэмы примерял шкуру тигра, то еще неизвестно, кто в чьей шкуре окажется!..

После подобных слов теща достает из шкафа несколько специальных собачьих расчесок и начинает производить с Берни непостижимые spa-процедуры, которые больше похожи на элитный тайский массаж.

Заканчивается это «слияние в экстазе» подарком – мозговой косточкой, которую теща лично покупает на рынке и держит в холодильнике в отделе «для охлажденного мяса», ни в коем случае ее не замораживая.

В благодарность за внимание Берни ест подарок прямо у ног тещи, хрустя косточкой на всю квартиру.

Я прощаю теще это невменяемое поведение, ибо ее поступки – это жалкая попытка, от имени всей семьи, сказать Берни спасибо за то, что он у нас есть.

За то, что он сидит рядом с нами, ловя наши взгляды; за то, что переходит за нами из комнаты в комнату, когда мы переходим; за то, что периодически напоминает о себе, кладя голову на наши колени, и тяжело вздыхает.

Мы понимаем его тяжкие вздохи.

Когда наша семья жила на даче, то весь двор, как и весь мир, был в его лапах.

Во дворе было четыре дерева, вокруг которых можно было бегать, были кусты, которые можно было нюхать.

Но, главное, там были ворота, к которым можно было рвануться, вздыбив шерсть на загривке, если кто-то осмеливался мимо этих ворот пройти по улице.

На даче Берни был при деле, он был крутым пацаном.

Он всю ночь в полной темноте рыл огромную яму, куда прятал тещину кость.

Но рыл он эту яму и прятал кость ровно для того, чтобы утром, на наших глазах, вдруг ее раскопать и хрустеть у наших ног то ли ею, то ли землей, которой она была перемазана.

Он грыз кость при нас – что может быть большим проявлением высочайшего доверия!

Берни – абсолютный стоик.

Когда Катя и Саша были совсем маленькими, они издевались над ним, как издеваются все дети над умной собакой, которая их никогда не укусит.

Летом Саша привязывал к хвосту Берни машинки и вагончики с паровозиком, и наш Бернский зенненхунд, тщательно скрывая унижение, покорно тащил эти грохочущие транспортные средства по бетонной дорожке вокруг дома.

А Катя раскрашивала пса в зебру.

Берни терпеливо наблюдал, как дочь готовит кисти и гуашь, а потом, изображая воодушевление, подставлял бока для нанесения полосок.

Потом мое высокохудожественное дитя совершало обход соседей-колхозников, чтобы они восхитились ее мохнатой зеброй. Когда дуэт подходил к чьим-то воротам, местные собаки с визгом забивались в дальние углы.

Сами колхозники терпеливо кивали головами и говорили, что девочка – настоящая художница и «далеко пойдет».

Катя не понимала это выражение и отвечала, что далеко она ходить не будет, а идет домой, обедать.

Дочь бежала домой, а пес оставался зеброй на улице.

Однажды пошел сильный дождь, навеса на даче не было, и Берни остался под ливнем. Пес сидел неподвижно, потоки воды смывали гуашь, которая расползалась вокруг него цветным озером. Он, не отводя взгляда, смотрел на дверь дачи в надежде, что его полоски еще кому-нибудь понадобятся.

И потом, когда Катя сорок пять минут стояла наказанная в углу – наказанная за то, что бросила собаку под дождем, Берни эти же сорок пять минут стоял у окна снаружи и смотрел на Катю сквозь стекло окна, видимо ожидая, что она выйдет и снова раскрасит его в зебру.

Потом он проскользнул в дом и сел рядом с Катей, положив ей голову на колени.

Но главные детские издевательства над псом выпадали на зиму.

Дети с ним играли «в лошадку», заставляя Берни катать их на спине по глубокому снегу.

Популярна была также игра «Чудовище ледяной горы».

Игра состояла в том, что Берни ложился на снег, а дети возводили над ним гигантскую снежную гору, из которой торчала только его голова. В данном случае Берни изображал злобного дракона, который тысячу лет спал в этой горе и вдруг проснулся. И сейчас этот злобный дракон хочет съесть Катю и Сашу, так как сильно проголодался.

Дети брали хвойные ветки и шли штурмом на снежную гору, сопровождая военный поход дикими криками.

В ответ на штурм сообразительный пес, понимая доверенную роль дракона, громко лаял.

Чтобы Берни лаял активней, Саша тайком выносил ему каждые пятнадцать минут горячую сосиску.

Потом, победив дракона, промокшие дети бежали в дом сушиться, а мы с женой и тещей брали лопаты и раскапывали Берни.

Но однажды Саша пошел на штурм чудовища, схватив с уличного мангала острый шампур.

Сделать из Берни шашлык он не успел – мы успели перехватить его руку, после чего, отшлепанный и плачущий, Саша пошел стоять в угол, а Берни, проскользнув в дом, сидел рядом с ним и лизал ему руки, пахнущие дымом и мясом.

Но главной зимней игрой было действо под названием «Наш ответ гламурным Альпам!».

Зимы выдавались снежные, и мы насыпали огромную горку высотой метра три.

Вначале дети спускались с этой горки на санках, но это было слишком привычно.

Потом они вытащили из дома пластиковый тазик, но это было скучно – согласитесь, что может быть скучнее спуска с горки в розовом тазике, в котором когда-то купали Катю, потом Сашу, а теперь кладут белье после стирки.

Но однажды на эту горку случайно залез Берни, и дети просто завизжали от восторга – они поняли, что лучшей в мире «спускалкой с горки» является конечно же наш пес!

Антигламурный спуск, посредством бернского зенненхунда, осуществлялся следующим образом – Берни ложился на снег, а Катя и Саша садились на него, как на санки, только спинами друг к другу.

Далее Катя брала в руки два мохнатых уха, которые означали газ и тормоз, а Саша хватался за хвост, который означал руль.

После чего, под радостный смех и лай, вся эта детско-собачья конструкция съезжала вниз.

Далее все бежали наверх, в том числе и Берни, что выгодно отличало его от розового тазика, который нужно было тащить за собой.

Потом дети шли сушиться, а взрослые осматривали Берни, у которого на боках жестким снегом были вырваны клоки шерсти.

Мы мазали ранки зеленкой, и пес торопливо бежал в дом, чтобы положить голову на колени Кате или полизать руки Саше.

Жизнь на даче была для Берни рабочей, но радостной, потому что он был ежесекундно нужен.

Но сейчас дети пошли в школу, и на зиму мы сняли квартиру в городе.

А в квартире тесно, и Берни очень сильно грустит, потому что, куда он ни встанет – то голова его торчит, то хвост.

И все об него спотыкаются.

А он страдает и нервничает, потому что чувствует – для городской квартиры он слишком большой.

Например, когда он бежит к нам, чтобы облизать, то его слюна летит во все стороны, а он такой «собачкин» со вкусом – он понимает, что это не всем нравится, особенно гостям.

Гости не любят, когда они приходят в нарядной новогодней одежде, а через три минуты она вся покрыта его слюнями.

Поэтому в нем эта искренность, дружелюбие и врожденная интеллигентность постоянно борются с его собачьими природными наклонностями.

Я не зря упомянул Бернину интеллигентность.

Не знаю, как там насчет принадлежности к старинному роду Дадиани, но то, что наш зенненхунд интеллигент – это точно. Он спокоен, дружелюбен и не мстителен. Эти качества не у каждого человека присутствуют, а уж у собаки!..

Например, у одного моего приятеля был ризеншнауцер Джуди. Однажды Джуди в квартире как-то сильно нахулиганил. А квартира была после ремонта, и приятель пару раз, просто для вида, стукнул его рукой по попе.

Ризеншнауцер Джуди сразу не ответил, но, как писал Зощенко, «затаил некоторое хамство». И когда приятель вернулся после работы домой, то увидел следующее – один из углов стены попросту развален. Джуди зубами и когтями отодрал вначале обои, а потом и штукатурку до бетона. Причем когда приятель вошел в дверь, то Джуди не кинулся как обычно к нему, вертясь юлой. Он гордо сидел на груде штукатурки с обмазанной известью мордой и высунутым языком, с которого свисали прилепившиеся куски обоев.

Его вид говорил: «Да, это сделал я! И что?!»

Джуди был умен, но не интеллигентен.

Он знал, как больно ударить, но не был самокритичным и не умел прощать.

Однако именно эти два качества и являются обязательными признаками истинной интеллигентности.

Хулигану повезло, потому что настоящим интеллигентом оказался сам мой приятель, который не удушил Джуди на месте и не превратил его в прекрасное чучело, набитое благовонными травами, а помыл пса в ванной и повел гулять.

Но если мы говорим об уровне интеллигентности Берни, то английские лорды, сравнивая себя с ним, могут нервно курить в коридоре.

Когда мы начали путешествовать по разным странам, то Берни остался на даче в Москве. И этот период в его жизни стал настоящим испытанием.

Дело в том, что пока мы ездили, то на нашей даче поселился один мой друг, знаменитый кулинар. Он жил там два года, и два года Берни жилось как у Бога за пазухой.

Свои кулинарные эксперименты, подготовку к разным застольям и телесъемки кулинар проводил прямо на даче.

Восточная кухня – это кухня мясная, и Берни был логичной составной частью этого процесса. Сказать, что знаменитый кулинар его развратил, – это не сказать ничего. Любые виды мяса, ароматные мозговые косточки и копчености были в собачьем распоряжении ежедневно и без ограничений.

Существенно был изменен и ландшафт дачного участка – к нему отныне была применима строка из бессмертной поэмы Александра Сергеевича Пушкина «Руслан и Людмила», а именно: «О, поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями».

И если бы Александр Сергеевич сегодня был жив, то он без труда определил бы, что костями поле усеял не кто иной, а наш Берни.

Для ароматных костей Берни рыл не просто ямы – он рыл многометровые оборонные траншеи. Весь участок был перекопан, а сами кости укладывались ровными рядами в несколько слоев.

Эти «оборонные» действия Берни привели к неожиданным последствиям – поскольку забор на даче был неплотный, то действия собаки увидели те самые местные колхозники, которые стали говорить между собой, что, возможно, скоро начнется какой-то мор или война.

Конечно, когда Катя, в очередной раз раскрасив Берни в зебру, снова ходила к колхозникам, чтобы они полюбовались ее творением, то она пыталась их разубедить в предстоящей гибели мира, объясняя, что рыть окопы – это у Берни такая привычка.

Однако в ответ колхозники крестились, говорили, что Катя «умница» и «далеко пойдет», но на Берни смотрели с опаской, считая что собака – «она ведь нутром чует!..»

Что касается Берни, то в моменты этих визитов к колхозникам он корректно смотрел в сторону на птичек, как бы подтверждая непостижимость своей мохнатой персоны.

Путешествуя по странам, мы надолго задержались в Грузии. Вначале о Берни там как-то не думалось, потому что были ежедневные застолья с хинкали и домашним вином.

Но под вечер, когда столы пустели и допивалось вино, мы вдруг начинали вспоминать о Берни как о ребенке, которого предали.

Потом мой кулинарный друг показал нам его в «Скайпе», и пес, услышав наши голоса, вдруг заскулил и стал тыкаться носом в экран компьютера, на котором была наша картинка.

В этот же вечер в семье произошел бунт!

Вначале жена и теща, вспоминая о Берни, плакали друг у друга на груди. Потом им стали подвывать дети.

Когда их слезы просохли, разрыдался я, ибо семья потребовала немедленно привезти Берни в Тбилиси, и до меня дошло, каких усилий мне это будет стоить.

После угроз с одной стороны и обещаний тещи приготовить для меня давно обещанную жареную индейку, я покорился, и была организована спецоперация по перевозке самолетом собаки весом пятьдесят два килограмма.

Мы достали большущую клетку, ибо больших собак возят именно так. Авиакомпания предложила нам везти клетку в салоне – другого места в этом типе самолета не было.

На московской даче состоялась церемония прощания – Берни растерянным взглядом окинул тонны закопанных костей, которые он так и не успел погрызть.

На улице стояла группа тех самых колхозников – они с сожалением говорили, что теперь некому предсказывать будущее, так что отныне оно для них туманно.

Увидев толпу колхозников, Берни забеспокоился и отказался садиться в машину, поэтому его туда запихивали сообща.

Далее Берни прибыл в аэропорт и осторожно вошел в самолет «Москва – Тбилиси», где впереди салона стояла открытая клетка, куда нужно было его снова запихнуть.

Брат моей жены, который как раз имел удовольствие перевозить Берни в этом самолете, подробно описал мне потом эту процедуру.

Итак, вначале псу было предложено самому войти в клетку, на что он ответил вежливым отказом, вывалив розовый язык.

Далее брат жены попытался сам запихнуть его в эту клетку. Однако Берни уперся в нее лапами, а зубами уцепился за одежду брата, подтверждая своими действиями истину древних спартанцев, что если гибнуть, то лучше вместе с врагом.

Тут следует заметить, что за этой процедурой наблюдали девяносто семь пассажиров, которые уже заняли места и давали брату моей жены разные полезные советы.

Это его разозлило, и он предложил советчикам проявить себя на деле.

Несколько джигитов с игривыми улыбками немедленно встали с сидений и, заверяя друг друга, что сейчас они скрутят Берни в бараний рог, подошли к клетке и стали запихивать туда пса в восемь могучих рук.

И тут проявилась правота моей тещи, которая предполагает, что Берни – прямой потомок князей Дадиани.

И здесь, перед дальнейшим описанием, необходимо привести одну аналогию.

Те, кто видели в кино поединки японских самураев, помнят, как это происходит.

А происходит это в полной тишине – звенят клинки, рассыпаются искры от точных ударов, чуть слышны мягкие шаги.

Но не более…

И это правильно, потому что истинный самурай не может опозорить себя криком – это означало бы потерять лицо!

Даже когда меч противника рассекает его плоть, наружу вываливаются кишки, а кровь хлещет как вода в горном ручье, текущем со священной горы Фудзияма.

Даже когда отсеченная голова катится по дорожке сада, за которым его предки ухаживали последние четыреста лет – самурай не произносит ни звука!

Лишь презрительная улыбка отражается на губах той самой головы, которая катится по дорожке.

Так вот, как и в битве самураев, в салоне самолета царила полная тишина, и в этой тишине четыре джигита молча пытались впихнуть молчащего Берни в клетку.

Но он почему-то туда не входил, лишь слышен был треск разрываемых курток четырех джигитов.

Берни не издавал ни звука, ведь собака из рода князей Дадиани не может опозорить себя дешевым лаем.

Тогда джигиты сделали паузу, чтобы понять, почему половина Берни уже внутри, а вторая половина никак туда не входит.

Оказалось, что пес уперся задними лапами в дальнюю стенку клетки, вытянул тело и не дает себя сжать.

Грузины, нужно заметить, очень мужественный народ, его невозможно упрекнуть в трусости, но тут, в самолете, произошло то, что описано в бессмертной поэме Михаила Юрьевича Лермонтова «Демон»:

«И дикий крик, и стон глухой промчались в глубине долины – Недолго продолжался бой: бежали робкие грузины!»

Понять подобную реакцию грузин в данном случае можно.

Они привыкли к битвам с врагами на ратном поле, но запихивать большую собаку в клетку в салоне самолета – это вряд ли достойно великой нации. Поэтому джигиты вернулись на свои места, а «дикий стон и стон глухой» заключался в их проклятиях, что они умудрились купить билет именно на этот рейс.

Однако в эту минуту из кабины пилотов вышел капитан самолета и спросил, собираемся ли мы взлетать.

Брат моей жены горестно указал ему на пса и сообщил, что он в отчаянии.

Тогда капитан склонился над Берни и сказал ему что-то по-грузински. После чего Берни, без звука, сам вполз в клетку и дал закрыть ее дверцу. Капитан посмотрел на потрясенных пассажиров и, сказав: «Два умных человека всегда могут договориться», вернулся в кабину.

Итак, полет начался, и за весь рейс из клетки не донеслось ни звука, хотя самолет сильно болтало.

Лишь только тогда, когда все благополучно приземлились и дверь клетки открыли, стало понятно, чего стоил Берни этот полет.

И тут еще одно отступление.

Моя мама рассказывала мне, что ее бабушку однажды повезли на вокзал, чтобы поехать на поезде.

А эта мамина бабушка всю жизнь жила в деревне и никогда поезда не видела.

Так вот, когда они оказались на перроне и подъехал паровоз, изрыгающий клубы дыма и пара, то эта старушка от страха выбежала из вокзала и побежала прочь по дороге.

Ее с трудом поймали и посадили в вагон.

Поезд тронулся, она молча сидела на лавке с непередаваемым деревенским достоинством, пот от страха заливал ей глаза, при любом покачивании или дергании вагона она высоко подпрыгивала и всю ночь не сомкнула глаз.

И когда поезд доехал до места назначения, то она не вышла, а просто как бы выпала из вагона в предынфарктном состоянии. Интересно, что пока они ехали, моя мама, которая в те времена была маленькой девочкой, объясняла ей, что поезд – это не страшно, это как телега, только вместо лошади паровоз.

Бабушка кивала головой, говорила, что ее внучка «умница и далеко пойдет», но лишь потела еще больше. Видимо, лошадь – это все-таки не паровоз.

Так вот, когда Берни извлекли из клетки, то оказалось, что он лежал в воде. Вначале подумали, что он описался от страха, но оказалось, что это пот.

Пса можно было отжимать – стало понятно, что он страшно испугался этого путешествия, он испугался самолета и всех этих джигитов, которые запихивали его в клетку.

Ему было очень страшно, ведь рядом с ним не было ни Кати, ни Саши. Рядом с ним не было его любимой тещи.

Возможно, он от страха даже синел, но этого не было видно под его густой шерстью.

Когда его вывели из самолета, он тяжело дышал и выпил три литра воды.

Трудно сказать, что Берни пережил за этот полет, но, так или иначе, он не произнес ни звука.

Бог его знает, может и вправду он какой-то дальний потомок князей Дадиани, потому что не потерял лица, вернее морды.

Хотя, у кого повернется язык сказать, что у Берни морда?

У меня есть несколько знакомых, у которых настоящие морды – иначе не скажешь.

А у Берни лицо – лицо умной и интеллигентной собаки.

Я понимаю читательский скептицизм – конечно, каждый хвалит своего пса.

Но парадокс в том, что я не фанатичный собачник.

Вообще-то, по жизни со мной всегда жили кошки, и я могу написать целую книгу, опрокидывающую главный кошачий стереотип, что она живет «сама по себе» – возможно, у Киплинга просто была неправильная кошка.

Точно так же как до Берни у меня были неправильные собаки.

Никогда не забуду пса, которого звали Балкан. Он был обыкновенной рыжей дворнягой с хвостом-кольцом и жил в будке возле входа во двор.

Это были шестидесятые годы ХХ века, и понятие «война» было довольно живо. Мой отец был фронтовиком и часто мне рассказывал про военный аэродром, где служил.

Он вспоминал, что немцы часто прилетали бомбить этот аэродром, особенно в лунные ночи. И тогда везде громко звучала сирена, и под этот, выворачивающий внутренности и мозг звук все прятались в бомбоубежище.

Вы можете спросить, какое отношение имеет война, аэродром, лунные ночи и сирена к моей собаке.

А дело в том, что когда наступала ночь и появлялась Луна, то Балкан залезал на железную крышу будки, поднимал голову и начинал выть.

И выл он на Луну так страшно, что у всех нас волосы становились дыбом, а отец говорил, что он чувствует себя точно как в 1942 году и ему кажется, что немцы уже близко.

Балкан мог так выть много часов подряд, и это нужно было как-то прекращать.

Я брал веник и начинал собаку лупить. Но, поскольку я лупил его не палкой, а веником, получалось, что я делал ему лечебный массаж – точно как теща делала релаксирующие процедуры Берни.

Балкан немедленно прекращал выть и подставлял мне свои рыжие бока.

Желая выступить дедушкой Дуровым и выдрессировать этого рыжего негодяя, чтобы он не выл на Луну, я, сам того не желая, оказался объектом его дрессировки – он быстро понял, что если воет, то я выхожу с веником и делаю ему «тайский» массаж.

Однако Луна светила не всегда, а блохи кусали ежедневно. И тогда он стал выть независимо от наличия Луны.

Он выл, когда я ложился, выл коротко и очень конкретно, глядя в сторону окна моей спальни. Я в неистовстве выбегал с веником и начинал бить его по бокам. И всякая живность, которая жила в его шкуре дворовой собаки, разлеталась в разные стороны.

Так мы и жили с пользой друг для друга, пока он не совершил акт предательства.

У нас был небольшой сад, где было с десяток яблочных деревьев. Так вот, в сад залезли какие-то ребята, чтобы нарвать яблоки. Яблок было много, и ребята паковали их в мешки.

Соседи потом рассказали, что поначалу, когда Балкан увидел этих ребят, то шерсть у него на загривке вздыбилась не хуже, чем у Берни. Соседи подтвердили, что Балкан с громким лаем бросился навстречу яблочным грабителям.

Однако по мере приближения к их ногам, спортивным штанам и мешкам с оборванными яблоками скорость нашего верного стража начала резко падать. А когда он вплотную приблизился к тем, кто беззастенчиво грабил нашу фруктовую собственность, то это уже был совсем другой Балкан – ласковый и нежный зайчик.

Он сделал несколько кругов вокруг воришек и дал им почесать себя за ухом.

Соседи потом подтвердили, что у грабителей и Балкана было трогательное прощание и что он чуть ли не помогал им перебросить мешки через забор.

Хотя я тогда был юн, но уже сообразителен. Да тут и не нужно быть взрослым, чтобы понять – если эти ребята еще раз придут нас грабить, то Балкан поможет им грузить мебель.

Поэтому я немедленно разлюбил нашего рыжего афериста и прекратил использовать веник в качестве массажного средства.

Spa-салон закрылся! Теперь, если пес выл, я выходил на улицу со скалкой для теста. Увидев скалку, Балкан, гремя цепью, залезал в будку, откуда еще полночи раздавалось его недовольное ворчание.

Вообще-то, он был сообразительным парнем, этот Балкан. Но это была сообразительность жулика, она не позволяла ею восторгаться.

Что же касается сообразительности бернского зенненхунда, то с ним происходят вещи, которые навевают на меня мистический ужас и заставляют задавать вопрос: «Ты собака или человек?»

Представьте себе кухню. Я иду навстречу Берни с полной тарелкой супа, а Берни идет навстречу мне.

Однако проход узкий, мы останавливаемся, и Берни смотрит на меня.

Я говорю: «Ну ладно, иди, только обойди меня справа».

При этом я не делаю шага, ничего псу не показываю и сам не поворачиваюсь – лишь говорю слова.

И Берни идет вперед и обходит меня именно справа.

Это очень трудно понять. Я понимаю, что это основано на условных рефлексах, но разве тут дело в рефлексах?

Однажды у меня громко играла музыка, внезапно вбежал Берни и стал громко лаять и прыгать вокруг меня. Оказалось, что звонит домофон, но я его не слышу, и пес так привлекал мое внимание, потому что это могли звонить его любимые Катя и Саша, которых привезли из школы.

Я понимаю, многие скажут – ну и что тут такого, наша собака тоже лает, когда звонят в дверь.

Лает-то она лает, но вопрос – на кого, или, вернее, на что.

У многих моих друзей есть маленькие собачки, которые лают на звонок и на дверь.

Почувствовали разницу? То есть, сожрав хозяйскую котлету, эти собако-крысы отрабатывают ее лаем на дверь и на звонок, который они считают своим личным врагом, потому что дверь, объединившись со звонком, могут побежать и съесть эту котлету.

Они лают на раздражитель, а Берни идет звать хозяина.

Я презираю маленьких собак, потому что они глупы.

А их хозяев снисходительно жалею.

Жалею потому, что знаю о непреодолимом, в основном женском, желании иметь что-то маленькое, мохнатенькое; и важно, чтобы это мохнатенькое сидело в крохотной сумке через плечо.

Эти красиво подстриженные чучела нервно дергают головой и хватают тебя за руку острыми зубами, как только ты решил пожать руку хозяйке. И не дай Бог попытаться поцеловать хозяйку – они могут отхватить ваши пол-уха.

Хозяйка прибывает на какую-то вечеринку вместе с этой крысой и тут же выпускает ее побегать.

Собачка начинает, как пуля, носиться у всех под ногами, гадит под столом с закусками и в конце концов дает кому-то на себя наступить.

Далее два визга сливаются в один – визг этого чучела с бантом и крик хозяйки, что «ее малютку хотели убить!». Далее, посадив эту куклу в сумочку и осыпая ее поцелуями, гостья с обидой покидает хозяев. А сами хозяева пытаются понять, сколько будет стоить ремонт их разорванного острыми зубами платья.

У этих микроскопических собак микроскопическое не только тело, но и ум.

До Берни я имел дело с подобной малогабаритной собакой, после чего дал клятву забыть о ее существовании.

Это жуткая история.

Однажды дети попросили у нас с женой маленькую собачку – им казалось, что это будет какая-то милая игрушка.

Катя говорила, что она будет с ней спать, греть об эту собачку ножки и ходить с ней в школу.

Саша, по причине малого возраста, ничего не говорил.

Однако у меня появились какие-то нехорошие предчувствия, тем более что накануне в нашем аквариуме сдохли две рыбки – они как будто чувствовали, что с появлением этой милой собачки жизнь семьи может пойти под откос.

Более того, неожиданно теща заявила, что по телевизору только что показали сюжет, что в Землю может врезаться какая-то комета и это нехороший знак. Теща порекомендовала мне не ехать за собачкой прямо сейчас, а дождаться утра, «когда мудренее».

Но это был тот самый случай, когда какая-то невидимая комета уже стукнула по голове меня, потому что я не стал ждать утра и поехал забирать собачку сейчас.

В одном американском фильме есть смешная сцена – там два приезжих ковбоя входят в салун и тут же попадают под шквальный огонь завсегдатаев.

Тогда один из ковбоев спрашивает: «Что это с ними?» – на что второй отвечает: «По-моему, они намекают, что нам тут не рады».

Так вот, пока я ехал за этой собачкой, сама судьба намекала мне, что я совершаю главную ошибку своей жизни.

Я попадал в сумасшедшие заторы, внезапно поваливший снег не давал видеть дорогу, многочисленные аварии затрудняли путь. Хотя при выезде из дома у меня был полный бак, на полдороги закончился бензин и я толкал машину до заправки.

Параллельно непрерывно звонил телефон, и хозяйка собачки нервно спрашивала, приедем ли мы.

При таких намеках прозрел бы даже слепой, но я ничего не видел и ехал навстречу своей гибели.

Когда мы с женой зашли в квартиру, наполненную собаками, нам было предложено выбрать какую-то из них.

В небольшом вольере стояло с десяток щенков, они спокойно смотрели на нас и дружелюбно махали короткими хвостиками.

Только один щенок бессмысленно метался по вольеру, бросался головой на загородку, кусал товарищей и хрипло лаял.

Вы не поверите, но я выбрал именно этого щенка!

При этом жена буквально молила взять какого-то другого, но у меня случилось помутнение рассудка, и я взял именно его – самого отталкивающего и противного, под неприятным названием «шицу».

Потом я узнал, что эта порода из Китая и что слово «шицу» означает «хризантемоподобная собака».

Знаете, я много раз видел хризантемы в руках у женщин. Более того, я их женщинам неоднократно дарил, поэтому мне есть с чем сравнивать.

Вот почему я предложил бы другой перевод этого слова. Китайцам нужно знать, что «шицу» переводится как «огромная заноза, торчащая в заднице у хозяина».

Этот перевод не случаен, потому что как только это создание появилось в моем доме, я понял, что теряю семью.

Милый щенок немедленно покусал Сашу и Катю, долго гонялся за тещей вокруг стола, а проголодавшись, сожрал кошачью еду, хотя рядом, в соседней тарелке, были его весьма дорогие мясные консервы.

На банке консервов был слоган: «“Отрываются” даже собаки!»

Не знаю, что имели в виду жулики, производившие эти консервы, но то, что шицу решила оторваться «по-полной» – это был факт.

Она съела висящие занавеси, сгрызла ножки мебели, ручки ножей и даже рамки фотографий. Чтобы сгрызть рамки, она с риском для жизни запрыгивала на мой рабочий стол.

Стеная и плача, мы накупили специальные искусственные косточки, которые дают собакам, чтобы они точили зубы.

На упаковке кости стоял тот же слоган.

Видимо, повинуясь ему, шицу продолжала «отрываться».

Не дотронувшись до косточек, она принялась грызть мои элитные акустические колонки из особого дерева, которыми я безмерно гордился. Отныне звук моей любимой музыки из колонок сливался со скрежетом зубов этого чудовища и прощальным треском отгрызаемой древесины.

Большое внимание собачка уделяла и детям: она сгрызла все машинки Саши и школьный рюкзак Кати, не забыв съесть все учебники и тетради, достав их изнутри.

С особым хрустом она расправлялась с шариковыми ручками – их обломки были разбросаны по всей квартире, а меланхоличная морда шицу постоянно была выкрашена синей пастой.

А когда дочь, реализуя свою мечту, положила ее в кровать, то эта «хризантемоподобная» дрянь немедленно разорвала подушку и пух разлетелся по всей даче.

Что касается внутреннего устройства этого чуда природы, то о нем следует сказать особо.

Те, кто любит по вечерам смотреть «Дискавери», знают, что мир живых существ чрезвычайно сложен – даже какой-то простой вирус или червяк состоят из сложнейших биологических цепочек.

Однако на моей шицу природа, видимо, решила отдохнуть, поэтому ее тело делилось строго на две части.

Первой частью была луженая глотка, которая использовалась круглосуточно.

Проехавшая машина, легкое дуновение летнего ветерка, стук клавиш моего компьютера – все это было неисчерпаемым поводом для отвратительного визгливого лая.

В этом контексте я бы предложил, специально для китайцев, еще один перевод слова «шицу» – «бессмысленный собачий лай, обращенный непосредственно в ваш мозг и его из головы вынимающий».

Вторая часть шицу была в разы больше первой. Она состояла из одного органа, который назывался мочевой пузырь.

«Собачка-цветочек» превратила наш дом в отхожее место, видимо считая его своей личной цветочной оранжереей.

Трудно объяснить, почему летом на даче, при всех открытых дверях и окнах, нужно пописать в центре настоящего антикварного персидского ковра, который теща положила в свою комнату у кровати, а саму комнату закрыла, и ключ никому не давала.

Мы прочитали все умные книги о дрессуре, мы даже ее специально выгуливали, мучительно шествуя кругами по саду. Но эта идиотка путалась в поводке, кусала нас за ноги, лаяла на соседского петуха, но все держала при себе.

Однако, как только мы заводили ее в дом, она с отвратительным оскалом испражнялась прямо посередине комнаты.

Тогда мы пошли к соседям-колхозникам и показали им это чудо природы, в надежде, что они нам дадут какой-то совет. Колхозники посовещались, как обычно сказали, что «эта собака далеко пойдет», но реальную помощь все же предложили, сказав, что они могут эту шицу чисто конкретно убить, а из меха сделать зимнюю шапку.

Катя и Саша расплакались, мы понуро пошли домой, а я стал думать, как от этого посланника сатаны избавиться.

Когда отец провожает сына своего в дальний путь, он говорит: «Сын, перед тобой открыт весь мир!»

Так вот, эти слова я неоднократно говорил этой проклятой собаке. Однако ее одна прямая извилина не шла дальше нашего дома.

Тогда я стал выпускать ее на много часов за ворота, в надежде, что ее кто-то съест. Видимо за воротами эта шицу часто бывала на грани смерти, потому что периодически ее лай переходил в предсмертный хрип, который я слушал как радостную песню свободы.

Но к закату приходили измученные колхозники, которые говорили, что у них от лая нашей собаки болит голова, и требовали забрать ее в дом.

Мы впускали шицу в дом, и она, перемазанная всем на свете, немедленно выпускала из себя лужу у телевизора и кучку прелестей на персидский ковер тещи.

В действиях этой собачки-террориста была какая-то мистическая загадка. Земные собаки себя так не ведут – чтобы гулять на улице, а гадить дома нужно прилететь с какой-то далекой звезды, где все ходят вверх ногами или лапами – что там у них имеется.

Но от круглосуточного лая и беганья с тряпками, чтобы подтереть бесконечные лужицы, я был готов поверить во что угодно.

И мои чудовищные догадки вскоре подтвердились, ибо я был свидетелем, как эта шицу победила гравитацию!

Однажды, побегав часа четыре во дворе, собака радостно вбежала внутрь дачи, чтобы как всегда нагадить у телевизора, на тещин ковер, а также сожрать кошачий корм.

Для того чтобы понять дальнейшие события, читателю нужно немного напрячь фантазию.

Представьте себе нашу входную дверь, по прямой линии от которой находится та самая кошачья еда, которую собирается сожрать наш «чужой».

Далее представьте себе еще один объект – большую кадку с каким-то заморским фикусом, который мы купили за кучу денег. Этот фикус стоит в стороне от прямой линии, которую должна пройти шицу, причем стоит на расстоянии метра в четыре-пять.

А теперь напрягите фантазию.

Итак, исчадье ада весело вбегает в дом, как всегда громко и бессмысленно на всех лая. Собака не просто бежит, а весело подпрыгивает, чуть ли не на метр в высоту, направляясь точно по прямой к тарелке с кормом.

Далее эта шицу делает гигантский прыжок вперед по направлению к кормушке, но как бы зависает в воздухе. Одновременно она отставляет правую заднюю ножку, и струйка из нее, пролетев расстояние в 4,5 метра, точно попадает в эту кадку.

При этом сама псина на кадку даже не оглянулась, и в полете с отставленной ножкой была похожа на какую-то столичную балерину.

Брат моей жены, большой любитель баскетбола, который увидел происходящее, сравнил этот трюк шицу с прыжком самого знаменитого баскетболиста Майкла Джордана. Брат жены пояснил, что Джордан, перед тем как точно послать мяч в сетку, точно так же непостижимо зависал в воздухе.

Это был финальный аккорд!

Мне окончательно стало понятно, что от моего домашнего «Майкла Джордана» нужно немедленно избавляться. Одновременно стала понятна причина болезни нашего элитного фикуса, который, с момента появления этого комка шерсти в нашем доме, болел и хирел.

Неудивительно, что примерно через полтора месяца совместной жизни с «собачкой-цветочком» фикус в муках скончался.

Наутро я немедленно стал пристраивать инопланетную тварь к каким-то новым хозяевам. Один из колхозников хотел ее взять, но его жена подняла скандал, заявив, что тот снова запьет.

Что касается коллег по работе, то они от такого счастья вежливо отказались, потому что видели мое состояние, близкое к помешательству и слышали мои рассказы.

В отчаянии я даже хотел подбросить эту псину в китайское посольство, приложив еще один, но окончательный вариант перевода слова «шицу» – «Подарок из Китая, отнимающий разум и выпивающий остатки жизненных соков», но нас спасла наша няня. Она пожалела собаку и забрала ее.

Рассказав все это, я могу добавить, что у этой злобной штуки было имя Марио – так было написано в документах. Но это было условное имя – как и любой инопланетянин, это чудовище отзывалось на любое имя, кроме этого.

Вы спросите, для чего я рассказывал вам эту душераздирающую историю?

Сейчас объясню, но для этого вы должны вспомнить гениальную картину Рембрандта «Возвращение блудного сына».

Я вам ее напомню.

На небольшой площадке перед домом собралось несколько человек. Там же стоит и отец, а перед ним сын, опустившийся на колени. Бритая, будто у каторжника, голова блудного сына и его потрёпанная одежда свидетельствуют о падении. Воротник хранит намёк на былую роскошь. Туфли изношены, причем трогательная деталь – одна упала, когда сын становился на колени.

Путешествие сына закончилось, он вернулся домой.

Он прощен.

Так вот, все эти рассказы о моих прошлых собаках приведены лишь для того, чтобы вернуться к главной из них, к самой лучшей – к Берни.

Вот сейчас я у компьютера, а он рядом сидит, скрестил передние лапы как какой-то английский лорд в сигарном клубе.

Потом придут из школы дети, и он будет стараться выглядеть меньше, чтобы об него не спотыкались.

А мы все, конечно, чувствуем себя виноватыми, потому что быть просто человеком легко, а стать другом собаки очень трудно.

Ты берешь собаку и думаешь, что ей с тобой будет интересно, как интересно человеку.

Это все неправда.

Однажды, еще в юности, я прочитал статью, в которой один собачий психолог объяснял простую вещь: когда мы хотим, чтобы животным, которые живут рядом с нами, было хорошо как людям, то мы совершаем большую ошибку. Потому что им должно быть хорошо, как животным.

Конечно, мы перед Берни виноваты, потому что я не представляю себе более преданного нам существа.

Собаки ведь несчастны, потому что сотни тысяч лет назад им каким-то образом привили ген любви к хозяину.

Представляете, хозяин собаки может быть подонком, бить ее, не кормить. А она его все равно любит.

Вдумайтесь, если бы у людей такое же было.

Если бы кроме врожденного чувства опасности, голода или секса у нас было бы врожденное чувство любви к кому-нибудь или к чему-то.

А у Берни это есть.

Я вспоминаю один невероятный случай, когда у меня дома было два младенца: первый – сын Саша, которому исполнилось 6 месяцев, и второй – это Берни, которого недавно принесли в небольшой коробке.

Берни был совсем маленький, такой шарик, который с трудом ходил, с коротеньким хвостиком и глазками-пуговками.

Дело было на даче. Няня катила коляску, в которой лежал, радуясь солнцу, мой сын, а под коляской – она была на высоких колесах, – шел, шатаясь, маленький Берни.

Я приехал с работы, вошел в сад, увидел всю эту компанию и побежал к коляске с криком: «Сашенька! Сашенька!..»

И в этот момент маленькая собачка, величиной с буханку хлеба, которая и сама-то еле стояла на ногах, вдруг выскочила из-под коляски и с хриплым детским лаем, который и на лай-то не был похож, кинулась на меня, потому что я был для нее непонятным существом, которое откуда-то неслось навстречу коляске и могло что-то сделать его любимому Сашеньке.

Это трудно забыть.

Вот почему для меня Берни – не просто собака!

Собакам посвящены стихотворения, книги, о них сняты фильмы.

Существуют правдивые истории, как собаки годами ждут своих хозяев в аэропорту.

И все думают, как бы своей собаке за все это сказать спасибо.

А я знаю как – нужно собачке покупать хороший собачий корм и уважать в ней собачье.

И когда я почти ночью вывожу Берни погулять, а он останавливается возле какого-то столбика и начинает долго и старательно обнюхивать его, читая какую-то свою виртуальную книжку или сайт новостей – кто знает, что он там вынюхивает, то вначале я дергаю за поводок – мол, давай, пошли!

А потом все-таки останавливаю себя и спрашиваю – ну, что я делаю, почему гоню его.

Ведь какое у него еще в жизни развлечение?

Только нас любить да свой столбик нюхать.

Кстати, о собачьих новостях.

В Иране некий аятолла Насер Ширази издал фетву о запрете содержания собак дома, написав: «Дружба с собаками является слепой имитацией Запада. Там многие любят своих собак больше, чем жен и детей».

Конечно, восток – дело тонкое, но, думаю, что этот аятолла глубоко несчастен.

Просто у него никогда не было моего Берни.

Иоси

О путешествиях

Знаменитый короткий анекдот: «И где я только не был! И в Англии не был, и во Франции не был…» относится ко мне в полной мере. Я действительно не бывал во множестве стран, а в некоторых, наверное, уже никогда не побываю.

Причин тут несколько: полжизни я прожил в СССР, откуда выезжать-то и не предполагалось.

А потом, когда границы открыли, то куда-то, вместе с советской властью, у меня исчезли деньги.

Потом деньги появились, но выяснилось, что ехать уже никуда не хочется. В Нью-Йорк я не еду, потому что небоскребы много раз видел в кино, причем в новомодном 3D, а в африканский Сомали – потому что местные чернявые знают только один вид сервиса – пиратство.

В Египет меня отговорил ехать один из приятелей, рассказав чудовищную историю, как возле пирамид местный жулик, косящий под бедуина, посадил его на верблюда, но потом не хотел спускать на землю, требуя двойной оплаты.

Мой приятель долго ругался как с бедуином, так и с верблюдом, после чего, рискуя жизнью, спрыгнул с горбатой твари, чуть не сломав себе ноги.

Но как только он со стоном встал с песка, ему тут же дали пинок. Потом, когда он пожаловался в полицию, бедуин объяснил, что пинок дал верблюд, который когда-то работал в советском цирке, но аттракцион закрыли; верблюд долго скитался, голодал и только чудом попал на историческую родину. С того времени, пояснил бедуин, он, этот верблюд, не любит туристов из бывшего Советского Союза. Самое удивительное, что это объяснение вполне удовлетворило египетскую полицию.

Кстати, этот приятель у меня как лакмусовая бумажка на туристические неприятности – я смотрю на его очередной печальный опыт и понимаю, что в подобной ситуации я бы просто не выжил.

У него туристические приключения начинаются еще до начала поездки.

Однажды он зашел в какое-то турбюро с кричащей вывеской, но со стульями и столами из «Икеи», и громко заявил, что Турция ему не подходит, а нужно что-то совсем-совсем особенное.

– Совсем-совсем? – радостно спросил директор, как охотник, шевеля ноздрями в ощущении добычи – было видно, что ему до смерти надоели семейные пары с их вечным требованием скидок и путевок «олл инклузив».

– Совсем-совсем особенное, чтобы это меня поразило! – решительно подтвердил приятель.

Глаза директора заискрились, он завел моего приятеля в свой кабинет, где стоял диван и лампа из той же «Икеи», достал из ящика стола небольшую брошюру с надписью «VIP» и положил ее перед клиентом.

– Что это?! – удивился приятель, увидев необычную обложку брошюры. – Тут фотографии животных? Это что, туры для животноводов?

– Для зоофилов, – широко улыбнулся руководитель агентства. – Вот смотрите, какие милые козочки! Вы же просили что-то совсем-совсем особенное!..

Мой приятель аккуратно положил брошюру с козочками на край стола, после чего неожиданно схватил за ножку икеевский стул и ударил им менеджера по голове.

Через три дня, когда скандал, поднятый травмированным директором, утих, в дверь приятеля позвонили. На пороге стоял аккуратный швед, который предъявил документы представителя отдела работы с клиентами «Икеи».

– Мы неустанно работаем над качеством своей продукции и над удобством ее использования, – пояснил швед и далее объяснил, что его всемирно известная компания интересуется, какой именно моделью стула был ударен туристический директор, было ли удобно держать стул за ножку, когда наносился удар, и не поранился ли кто от разлетевшихся обломков.

Мой приятель громко хлопнул дверью у шведа перед носом, но тот снаружи продолжал кричать, что это не розыгрыш и что они хотят запустить серию мебели, пригодную для самозащиты.

Приятель снова открыл дверь, спустил шведа с лестницы и поклялся отныне ездить только в Турцию по системе «олл инклузив».

Но это были только слова – он и дальше попадал в какие-то передряги.

В Альпах он решил спуститься с горы на надежнейших креплениях из космического материала, которые были куплены где-то на черном рынке.

Естественно, эти крепления отскочили от лыж в первую же секунду спуска. И он с криком: «Я этим сволочам печень вырву!!!» – катился с горы до финиша на собственном заду.

В Дубаях, в его номере элитной гостиницы на сорок пятом этаже, за ним полчаса гонялся какой-то особый скорпион. Особым он был потому, что мастерски отрезал моему приятелю путь к двери, весело помахивая жалом.

Поразительно, но не было страны, в которой этот любитель путешествий не попадал бы в фантастические передряги.

В Финляндии он вышел из гостиницы, стоящей в живописном лесу, но тут же испуганно забежал обратно и стал жаловаться администратору, что на улице какой-то странный и подозрительный запах.

– Это запах свежего воздуха, – ответил любезный администратор и разъяснил, что гостиница стоит в наиболее экологически чистом месте на планете. И что клюква, растущая в местном лесу, полна витаминов, противостоит гриппу и повышает потенцию. А гуляющие тут медведи никогда не жалуются как на здоровье, так и на семейные проблемы.

Услышав подобное описание клюквы, приятель немедленно побежал в этот местный лес и увидел большого медведя, сидящего на дереве и срывающего ягоды.

Приятель стал трясти дерево, чтобы местный медведь уступил место русскому туристу, потому что у него путевка «Олл инклузив». Но медведь не знал, что дерево входит в путевку, и отчаянно цеплялся когтями за кору.

Тогда приятель метнул в него палку, и медведь с воем грохнулся оземь.

Злобно зыркнув на приятеля, зверь проворно вскочил и скрылся в чаще, а русский турист, неожиданно легко победивший финскую живность, влез на дерево и стал поглощать клюкву, противостоящую гриппу и дарующую сексуальное совершенство.

Однако ягоды показались моему приятелю слишком горькими, и он решил вернуться в гостиницу.

Но не тут-то было – снизу раздалось утробное урчание – оказалось, что мишка вернулся.

Причем не один, а с родственниками.

Дальнейшее напоминало что угодно, но только не знаменитую картину художника Шишкина «Утро в сосновом лесу», где три мишки куролесят на бревне.

Еще меньше происходящее напоминало русскую сказку «Три медведя».

Как известно, в этой сказке девочка Машенька нашла избушку медвежьей семьи и спальню, где стояли три кровати – самая большая Михайлы Иваныча, другая средняя – Настасьи Петровны, а третья, маленькая – Мишутки. Девочка легла в большую – ей было слишком просторно; легла в среднюю – слишком высоко; легла в маленькую – кроватка пришлась ей как раз впору, и она заснула.

Видимо, мой приятель не читал эту сказку, потому что даже в ее детском изложении – это настоящий триллер – судите сами, вот текст:

«– Кто ложился в мою постель и смял ее? – заревел Михайло Иваныч страшным голосом.

– Кто ложился в мою постель и смял ее? – зарычала Настасья Петровна не так громко.

А Мишенька подставил скамеечку, полез в свою кроватку и запищал тонким голосом:

– Кто ложился в мою постель?..

И вдруг он увидел девочку и завизжал так, как будто его режут:

– Вот она! Держи, держи! Вот она! Вот она! Ай-яй-яй! Держи!

Он хотел ее укусить. Девочка открыла глаза, увидела медведей и бросилась к окну. Окно было открыто, она выскочила в окно и убежала. И медведи не догнали ее…»

Но это в сказке!

Что же касается реальности, то медведи ни о чем моего приятеля не спрашивали – возможно, потому что были финскими и не знали русского языка.

Они просто сели вокруг дерева в кружок и стали терпеливо чего-то ждать.

Через два часа приятель понял, что они ждут лично его, и попытался их отогнать криками: «Кыш! Пошли вон отсюда!»

На мордах медведей появилась ироничная улыбка, а самый большой медведь, который ранее сидел на дереве, плотоядно облизнулся и сдержанно срыгнул.

Наступил вечер, но приятель все так же сидел на дереве, а медведи все так же были внизу.

Поскольку приятель не взял с собой еды, а медведи ничего ему не предлагали, видимо считая едой именно его, то, не в силах побороть голод, приятель стал хватать ягоды с дерева и пригоршнями совать их в рот.

Как он потом рассказал, ягоды голод не утолили, но что касается потенции!..

В общем, минут через сорок у приятеля глаза полезли на лоб, и он рухнул на землю, сопровождая падение страшным, еще более страшным воем, чем у медведей, и так испугал их, что они в ужасе разбежались.

Далее, с этим же эрекционным криком самца, приятель побежал сквозь чащу к гостинице – точно как Машенька из сказки.

Он вбежал в фойе и стал требовать доктора, чтобы убрать эту чертову эрекцию. Но оказалось, что она убирается сама, но за несколько часов смирного лежания в кровати.

Однако, как только пропорции некоторых его членов приблизительно восстановились, он вдруг позеленел и потерял сознание – у него началось сильнейшее отравление.

Далее, этот приятель лежал больнице в беспамятстве и бредил под капельницей.

И в этом бреду к нему вдруг явилась его школьная учительница и, погрозив пальчиком, напомнила о его школьных прогулах и двойках по ботанике. Учительница также напомнила, что клюква растет на кустах, а не на деревьях – так что на деревьях он наелся совсем других ягод. И возможно, добавила во сне учительница, финские медведи не хотели его съесть, а, напротив, хотели спасти.

Приятель выжил, но каждый день пребывания в больнице стоил кошмарные деньги, поэтому он отпросился в гостиницу, но просидел всю оставшуюся неделю поездки в прекрасном гостиничном туалете, где любовался лучшими сортами финского кафеля и изумительной сантехникой новейшего дизайна.

А чтобы ему было повеселей, в его изможденное тело периодически возвращались сильнейшие приступы той самой лесной эрекции, которая длилась часами и в данном случае была совсем к месту.

В общем, мой приятель много где побывал, но никогда не был в Израиле, о чем говорил с сожалением.

Однако я втайне этому радовался, потому что и там он обязательно попал бы в какую-то кошмарную историю.

Я просто уверен, что его взяли бы в заложники, либо из-за каких-то его действий произошла бы эскалация ближневосточного конфликта. Либо он бы нарушил «шабат», потому что привык забивать гвозди или производить другую имитацию домашнего ремонта именно в субботу.

Поэтому, если бы его действительно захотели взять в заложники палестинцы, то евреи им бы за это еще и доплатили.

Однако, в отличие от моего приятеля, лично я в Израиле побывал, и об этом первом визите мне есть что вспомнить, что я и делаю.

Знакомство с Иоси

Однажды посольство Израиля решило организовать туда журналистскую поездку, и я туда записался.

Я записался, потому что мечтал, как выйду на набережную Тель-Авива, сброшу ненавистную теплую куртку и рухну в теплые еврейские воды.

Однако я, как и все мои коллеги-журналисты, не обратил внимание на то, что всех перед поездкой вызвали в посольство Израиля на собеседование, причем почему-то в восемь утра.

Мы, а нас было человек двенадцать, зашли в посольскую комнату и сели на металлические стулья.

Через минуту из другой двери вышла посольская дама, которая сказала, что инструктаж проведет назначенный нам куратор по имени Иоси.

Мы переглянулись, не понимая, зачем нам нужен куратор, если мы уже умеем плавать.

И вот в гробовой тишине в комнате появился Иоси – огромный детина с могучими руками и мрачным взглядом.

Он посмотрел на нас, и мне показалось, что я палестинский террорист и что моя жизнь близится к завершению.

Кстати, это ощущение было недалеким от правды, но не потому что я был палестинским террористом, а потому что, как потом выяснилось, Иоси был парень из «Шабака» – службы внутренней безопасности Израиля, и во время войны давил палестинцев голыми руками как зайцев.

Как рассказала потом, уже в Израиле, одна дама из той же организации, палестинцы не любили Иоси потому, что у него была своя тактика борьбы, не утвержденная генштабом.

Тактика была в том, что если он ловил подозреваемых в терроризме с пистолетом, то «засовывал им пистолет… ну, сами знаете куда», пояснила дама. А если взрывчатку, то «со взрывчаткой было сложнее, она бывала больших размеров… но он все равно засовывал, только они жалобно кричали».

При этом Иоси обязательно звонил палестинцам перед операцией по телефону и сообщал, что их ждет. Они с проклятиями топтали телефоны и начинали немедленно прятать не предназначенные для Иосиной процедуры предметы.

Но Иоси приходил, извлекал предметы из тайников и вскоре окрестности оглашались теми самыми жалобными палестинскими криками.

Замечу, что это были не все таланты нашего нового куратора, о других мы узнали позже.

Но сейчас он стоял перед нами, расставив ноги, как наш новый хозяин.

– А почему нас вызвали в восемь утра, я спать хочу, – пискнул кто-то из угла.

Далее последовала сцена, которую описал Н.В. Гоголь.

Как мы помним, один из его малосимпатичных героев произнес: «Поднимите мне веки!..»

Так вот, мы, как в замедленном кино, видели, что вначале писклявая фраза нашего коллеги вошла в Иосино левое ухо; далее, по его приподнявшимся бровям, было заметно, как мозг анализирует ее содержание.

А потом, видимо, мозг куратора определил, что эта фраза подрывает основы государства Израиль, потому что веки Иоси поползли вверх, он вытянул палец в направлении звука и хрипло спросил: «Имя!»

– Коля, – вновь пискнул голос. – Я из города Петушки, из местной газеты. А зачем это вам?

– Чтобы я тебя запомнил, – как-то жутко произнес Иоси. Он с хрустом расправил плечи. – А теперь ког-г-готкий разговор, – куратор ужасно грассировал. – Вас приглашает Министерство сельского хозяйства Израиля. Мне поручено смотреть за вами, чтобы…

Он перевел указательный палец в положение «вверх».

– Первое – чтобы вы все вернулись домой, – он выдержал тяжелую паузу. – И второе! – Иоси снова перенаправил палец в глубину аудитории, как бы ведя диалог с писклявым. – Чтобы ты научился получать три урожая помидоров в год благодаря израильскому гидропонному методу. Ты же любишь кушать помидог-г-гы в своих Петушках?

– Не знаю, – печально пропищал голос. – У нас в Петушках уже давно нет помидоров. У нас вообще ничего нет!..

Иоси неожиданно улыбнулся, показав ряд великолепных белых зубов, сенсационно смотрящихся на фоне его небритого лица, темного от загара.

– Пг-г-гавильно! – сказал он. – Вот почему всем необходимо эмигрировать в государство Израиль, где помидоры есть всегда. По три урожая в год. На иврите тех, кто возвращаются в Израиль, называют «алиёй». Вам нужно всем заалиться.

– А если я не еврей, а хочу помидоры? – поинтересовался кто-то из будущих агрономов.

Все радостно загалдели, но быстро съежились под тяжелым взглядом Иоси.

– Мы еще выясним, кто тут не еврей, – как-то хмуро пообещал куратор. Он сказал эту фразу каким-то специфическим тоном, будто выяснять это будут в подвалах израильских спецслужб.

Прилет

В Тель-Авиве было патологически жарко. То, что такой жары мы не видели в жизни, нам стало понятно, как группа спустилась с трапа самолета.

Видимо, евреи по своей натуре очень жадные люди – Моисей их сорок лет водил по пустыне под палящим солнцем, но этого им показалось мало. Поэтому они с кем-то там, наверху, по местной недорогой связи, видимо, договорились о том, что у них и далее будет особое солнце.

Вот оно и палило, превратив израильтян чуть ли не в негров.

Спустившись с трапа, все пассажиры самолета быстро нырнули в автобус с кондиционером.

Мы рванулись за ними, но Иоси неожиданно остановил нас.

– Стройся! – зычно крикнул он.

У меня потемнело в глазах – какой-то еврейский ОМОНовец заставлял нас, российских журналистов, строиться.

– Станьте тут! – Иоси требовательно ткнул пальцем в точку на земле. – Станьте в ряд и возьмите в руки свой багаж!

Цветы российской журналистики зароптали, но было поздно – автобус хлопнул дверьми и, обдав нас выхлопами от экономичного дизельного топлива, увез как удивленных пассажиров, таращившихся на нас из окон, так и спасительную прохладу.

Стоя на жаре в шеренге, я предположил, что, видимо, за эту поездку я стану антисемитом. Но если это было еще под вопросом, то одного еврея я уже конкретно ненавидел.

Этим евреем был Иоси.

Построившись, мы обливались потом под свитерами и пиджаками.

– Я сказал, взять багаж в руки! – строго выкрикнул Иоси, перекрывая шум самолета.

Все недоуменно подняли чемоданы и сумки.

Иоси медленно пошел мимо строя, внимательно вглядываясь в лицо каждого из двенадцати и переводя взгляд на их руки.

Сказать, что я был в бешенстве – это ничего не сказать! Бессмысленность происходящего действа потрясала, но особенно потрясала наглость этого шабаковца, с которой он устраивал нам оккупированные территории, не отходя от самолета.

И еще потрясало, что все молчали, рабски согласившись с ролью заключенных.

Все, но не я!

Это даже было хорошо, что я был последний в строю – это давало возможность все высказать этому наглецу прямо в лицо, причем от имени всего коллектива.

И особенно от Коли из Петушков, который, стоя рядом, пританцовывал, сучил ногами и даже приседал на манер солиста Украинского ансамбля народного танца им. П. Вирского, исполняющего популярный народный танец «Гопак».

Тем временем Иоси подошел к нам и, мимоходом взглянув на руки писклявого, перевел тяжелый взгляд на меня.

Удивительно, но на его лице не было ни капли пота.

Повисла пауза.

Иоси рассматривал меня, что-то изучая.

– Ты злой. Почему? – внезапно спросил он.

По моему телу пробежала какая-то мстительная волна. Я понял, что момент настал!

– Потому что вы издеваетесь над нами! – радостно выкрикнул я, чтобы слышали все. – Я злой, потому что жарко! Потому что мы журналисты и не носим бомбы! Нечего нас досматривать!

– У тебя появились тг-г-гебования? – спросил Иоси тоном, которым он, видимо, задает вопросы палестинцам, перед тем как производить с ними свои популярные действия, о которых упоминала дама из Шабака.

– Да, у меня требования! – гордо заявил я. – Их два. Мне, то есть нам, нужно в аэропорт, где есть кондиционер. И еще я официально требую, чтобы вы отвели Колю пописать. Он сейчас наделает в штаны, но боится вам сказать. Он много пил в самолете.

В подтверждение последней фразы Коля еще активней затанцевал.

Иоси неподвижно продолжал разглядывать мое лицо.

– Или позовите консула! – взвизгнул я. – Я российский гражданин!

Не говоря ни слова, куратор стал перед строем изнемогающих журналистов.

– Ты, ты, и ты. – Он мрачно ткнул пальцем в трех из нас. – Шаг вперед!

Мы с Колей сделали шаг. На другом конце шеренги шаг вперед сделал какой-то парень, которого я почти не знал.

Лично я сделал шаг потому, что каким-то особым шестым чувством понял, что обстановка накалена настолько, что Иоси может грохнуть нас троих прямо тут, перед строем. При этом рев самолетов заглушит выстрелы, товарищи по профессии позорно смолчат, а старушка-мама никогда не узнает, что ее сын погиб, отстаивая честь и естественные потребности корреспондента Коли из крохотной газеты города Петушки. Старушке-маме только придет короткая весточка, что ее сын расстрелян как враг еврейского государства.

В этой героической картине правдой было все, кроме старушки-мамы. У меня мама была, но совсем не старушка.

– Ты! – Иоси ткнул пальцем в неизвестного мне парня. – Где твой пиджак? Ты, – он перевел палец на Колю, – где твоя фотокамера?

– Ты! – Его палец, наконец, уткнулся в меня. – Где зеленая папка?

– Какая папка? – выкрикнул я, перекрывая шум самолета. Я не понимал, о чем он говорит.

– У тебя в самолете была зеленая папка, ты оттуда доставал листы бумаги. Потом ты спал, потом встал и вышел. Где папка?!

Я вдруг вспомнил, что в начале полета действительно достал из сумки папку с текстами, потом что-то там правил, но потом меня сморил сон. Сейчас я не мог сказать, где папка, – видимо, она осталась в самолете, в кармане переднего кресла среди журналов и проспектов самолетного «DUTY FREE». И это было ужасно, потому что там были тексты из моей книжки, причем в единственном экземпляре.

Но более ужасным, было осознание того, что, видимо, у Иоси есть глаз на затылке, потому что в самолете он сидел впереди всех и ни разу не обернулся.

– Вы идете в самолет, забираете пиджак, камеру и папку, – приказал Иоси и, что-то коротко обдумав, отрывисто добавил: – А Коля писает!..

Коля, швырнув на землю семейный фибровый чемодан, бросился к трапу. Мы последовали за ним.

Папка оказалась в кармане переднего кресла.

Тем временем к самолету подъехал спасительный автобус с кондиционером.

Быстро пройдя паспортный контроль, вернее не пройдя, а пробежав его под неусыпным взором нашего куратора, мы погрузились в другой микроавтобус и поехали в Тель-Авив.

Иоси сидел впереди возле водителя к нам затылком, хотя уже было понятно, что он смотрит на дорогу, но видит нас.

Я чувствовал себя неудобно из-за истории с папкой – мне казалось, что нужно как-то разрядить обстановку, хотя не было понятно как.

С одной стороны Иоси меня спас, но с другой, журналистам из великой России не пристало перед кем-то извиняться.

Однако ничего не сказать было бы свинством.

На конструирование извинительной фразы ушла вся дорога до гостиницы, поэтому процесс примирения начался, когда мы уже заезжали на стоянку.

– Иоси, – решительно сказал я в широкую спину. – Ты очень помог…

– Восемь лет назад один человек вышел из самолета и оставил там цветы, – холодно перебил он меня, не оборачиваясь. – Потом был взрыв. Убило всех!..

Автобус качнуло, и на нас повалились вещи.

Мы приехали.

– Сейчас полшестого утра, – объявил Иоси. —

В семь тридцать завтрак. В восемь первая лекция.

– А спать?! – возмутился цвет журналистики. – А купаться, а катание на лодочке?

– Изг-г-раиль не оплачивает лодочку, – жестко произнес Иоси. – Изг-г-раиль оплачивает утреннюю лекцию «Главные пг-г-гинципы капельного ог-г-ошение помидоров». Ты же хотел помидоры в Петушках? – Он ткнул пальцем в Колю.

– Я все хочу! – испугался писклявый.

– Мог-г-е в двух шагах, – удовлетворенно кивнул головой шабаковец. Вашим распорядком предусмотрено купание. Но хочу предупредить – пребывая на территории государства Израиль, вы должны помнить главное правило…

– Всюду враги? – иронично перебил я Иоси.

– Всюду евреи, – уточнил куратор и как-то загадочно добавил: – А евреи – они евреи, но не ангелы…

Море и лохи

Зашвырнув ненавистный чемодан в номер, я решил немедленно бежать к морю.

Поскольку государство Израиль, вложив все деньги в капельное орошение помидоров, решило сэкономить на российских журналистах и купило нам билеты на ночной рейс, то сейчас, ранним утром в полшестого, у меня был шанс впервые увидеть то самое море, в котором, как говорят, можно купаться почти круглый год, и ради которого в эту страну уехала куча родителей моих друзей, да и самих друзей.

Схватив гостиничное полотенце и сунув его в пакет, чтобы незаметно пронести мимо портье, я быстро сбежал вниз и обнаружил в фойе Колю, который маялся от безделья. Он сиротливо сидел в кресле, размахивая ножкой, и, видимо, мечтал о гостиничном завтраке, который ожидался не ранее, чем через полтора часа.

Сжалившийся портье решил его развлечь и включил телевизор, так что Коля уже двадцать минут наблюдал на экране представительного раввина, который на иврите зачитывал куски Торы, важно поднимая указательный палец.

Измученный Торой, Коля буквально впился в мою руку и заныл, что хочет пойти со мной.

Я согласился.

Гостиница стояла на самом берегу, так что мы быстро пересекли тель-авивскую набережную и ступили на еще прохладный песок.

Возможно, евреи и не ангелы, но трудно понять, как они отхватили у Бога этот кусок земли.

У грузин есть такой анекдот, что когда Господь раздавал землю, то все стояли в очереди, а грузины пили вино, кушали хинкали и провозглашали тосты. И к Богу они явились, когда все земли уже были розданы.

Однако грузины не огорчились – они налили Богу «мачари» – молодого вина, дали попробовать большой кусок горячего хачапури и даже предложили побыть тамадой. Быть тамадой Бог вежливо отказался, но одобрил хачапури, а потом сказал: «Вы, конечно, опоздали, но у меня есть кусок земли, который я оставил лично для себя!..»

Так появилась Грузия.

Что касается Израиля, то думаю, там все было проще – еврейский спецназ вломился к Богу первым и, не спрашивая, аннексировал лучшее.

Это, конечно, поступок жестковатый, но зато у евреев появилась набережная с этим широким пляжем, с этим песком и с перевернутыми лодками у самой воды.

В ранний час на пляже не было ни души. По набережной изредка проезжали машины, неподалеку от порывов ветра хлопал брезент навеса пляжного ресторана, да в воздухе с резкими криками качались чайки.

Очень далеко на траверсе неподвижно стоял корабль, видимо ожидая захода в порт.

– Как тут хорошо, – с какой-то истинно русской тоской сказал Коля, елозя босыми ногами по песку. – Так тепло!

– Да, хорошо, – подтвердил я, бессмысленно глядя на панораму с кораблем.

– У нас в Петушках тоже можно посидеть на перевернутых лодках, – добавил Коля. – Они у нас возле пруда валяются. Бывало, сядешь и валенками снег разгребаешь. Точно, как тут.

– Почему валенками? – Я очнулся от магической прострации.

– У нас зимой минус сорок, а летом пруд сильно воняет – в него мусор бросают.

Коля задумался.

– Может, мне сказать Иоси, что я еврей, и остаться? – внезапно спросил он с каким-то озарением.

Мне стало Колю неимоверно жаль, но истина была дороже.

– Нам тут нечего делать, – сказал я намеренно жестко. – Ты не еврей, ты не знаешь иврит. Да и своих журналистов тут полно.

– А я пойду к ним в Шабак, – с вызовом произнес писклявый. – Иоси меня научит драться и стрелять!..

Коля внезапно умолк, уткнулся взглядом в песок и задвигал желваками.

Я все понял. Да и как было не понять «радостную» жизнь журналиста в российской провинции.

– Тебя что, бьют?

– Бьют, – грустно подтвердил Коля. – Меня одна бригада три раза била. Первый раз в подъезде. Еще били возле пруда. А один раз прямо у редакции – даже руку сломали, чтобы не писал. Кастетом били, сказали, что убьют. И правда, хотели убить – так я в редакцию заполз, прямо в кабинет к главному редактору.

– И что он?

– Сказал, больше о них не писать. Даже приказал. А что делать – у него трое детей…

– А ты в милицию ходил?

– Так милиционеры меня и били, – вздохнул Коля и потер руку.

– Ладно, пошли, искупаемся перед помидорами, – я резко сменил тему.

Мы сбросили одежду, аккуратно сложив ее на лодку.

Конечно, нельзя сказать, что мы были одеты по последней пляжной моде – собственно, ничего специально пляжного на нас не было.

Но наши трусы – у меня в полоску, а у Коли в цветочек, никого не могли смутить: свидетелей нашего потенциального позора не было – все евреи еще крепко спали.

Видимо, у каждого человека с морем свои отношения – кто-то любит скользить по волне на доске, кто-то плыть до буйка.

Что касается меня, то я делаю так – просто захожу в воду по горло и отмокаю, как белье.

Да, это бессмысленно. Но если бы я все делал со смыслом, то был бы богат.

А так – я просто журналист.

В этот раз отмокать пришлось, войдя в воду не более чем по грудь – Коля был незначительного росточка. Но и до такой глубины мы шли минут десять – дно было исключительно пологим.

Отойдя от берега очень далеко, мы стали лицом к лицу.

Говорить ни о чем не хотелось.

Пахло свежестью и солью, какие-то голодные рыбки покусывали ноги, мгновенно разлетаясь в стороны при малейшем движении.

Вода была аптекарски прозрачна, что свидетельствовало о несправедливости народного двустишия о причинах отсутствия воды – имея такое свое море, евреям вряд ли нужно присасываться к чужим кранам.

У меня было то самое состояние лени и блаженства, которое характеризуется фразой «у меня есть мысль, и я ее думаю». Подразумевается, что у человека имеется строго одна мысль, не более.

И эта мысль звучала так: а может, и мне завалиться?

А потом остаток жизни стоять в этом море?

Конечно, я тут умру от голода, потому что, как и писклявый, я не знаю иврита; да и кому нужен русский журналист в Израиле, даже если он либеральных взглядов и имеет награду от мэрии Москвы.

Но если даже я, как гордая скала, рухну в волны и навеки скроюсь в пене волн, то, согласитесь, это будут волны этого волнующего моря, а не жалкая рябь грязного пруда, возле которого менты бьют кастетом Колю.

– Шалом! – Мои райские размышления прервал крик издалека. – Эй, вам там хорошо?!

Мы развернулись и вгляделись в далекий берег.

Возле лодки стоял какой-то парень и махал нам рукой.

– Шалом, нам хорошо! – крикнули мы. – Давай, иди к нам сюда!..

– Нет, я тут постою! – крикнул парень с берега.

– По-моему, он из «Известий», – предположил я.

– Если из «Известий», то откуда знает слово «Шалом»? Хотя, это слово знаю даже я, – равнодушно сказал Коля.

– Эй, ты откуда, из «Известий»? Давай, беги к нам сюда. Что ты там, на берегу, ищешь?

– Лохов ищу, – крикнул парень.

– Странно, – удивился Коля. – Он говорит, что ищет лохов.

– Да, странно, – согласился я. Конечно, было удивительно, что какой-то парень ищет лохов ранним утром, да еще на пляже. Хотя, может, искать лохов в такое время – это какая-то древняя израильская традиция, как соблюдение шабата? А может, это не традиция, а такая фамилия с ударением на второе «о»? А может, «лохОв» – это что-то на иврите?

– Эй, «лохов» – это на иврите? – снова крикнул я парню на берегу.

– Не-а, это по-русски! – выкрикнул он в ответ. – Но я уже лохов нашел. Лохи – это вы!..

– А почему? – как-то обиженно крикнул в ответ писклявый.

– Потому, что вот лежит ваша одежда, и я ее беру, – ответил парень. – Часы и бумажники я тоже беру, так что не ищите их в песке. Пока, – он дружелюбно помахал рукой. – Дришат шалом хама ле!

– А что это, ваш адрес? – в отчаянии взвизгнул писклявый.

– Нет, это «горячий привет»! – донеслось с берега.

У меня потемнело в глазах, но все происходящее не было шуткой – парень действительно взял все наши вещи и спокойно пошел к выходу с пляжа в сторону дороги.

– Стой, козел! – внезапно запищал Коля и рванулся к берегу. Слово «рванулся» означало, что он стал бежать в воде, но, будучи в весе мухи, бежал на месте. Да и незачем было бежать – пока мы прошли бы полкилометра до берега, наш новый израильский друг давно бы успел скрыться где-нибудь в секторе Газа.

Говорят, что только Адам, изгнанный из рая, понимал, что потерял. Возможно, но у Адама украли только Рай. У него не крали его джинсы, часы и деньги.

Огорченные и злые, мы доплелись до берега и стали подсчитывать потери.

– Гад, он мобильник тоже украл! – зафиксировал Коля новую неприятность.

– Что мобильник, – я грустно покачал головой. – Он полотенце гостиничное украл. Теперь Иоси в своих шабаковских подвалах мне все иголки под ногти загонит. Представляешь, такой экономический урон его любимому Израилю!..

Что говорить, этот парень вышел на охоту на лохов рано утром. Но не зря считается, что рыба лучше всего клюет на рассвете.

Теперь понятно, что не только рыба…

Наша непредусмотрительность оборачивалась не только необходимостью покупки новых вещей непонятно за какие деньги, но и ставила под вопрос наше пребывание на лекции, ибо вряд ли агрономы, которые будут нам рассказывать про три урожая в год, согласятся видеть студентов в семейных трусах.

Мы понуро брели к выходу с пляжа по бетонной дорожке.

Свернув за угол, мы неожиданно наткнулись на Иоси. Он спокойно сидел на лавочке у калитки.

За время нашего похода на пляж и купания он полностью преобразился. Вместо «оборонного» свитера и военных ботинок на толстой подошве он был в майке, обнажившей могучие руки, и пляжных тапочках на босу ногу.

– Шалом, – сказал он, щурясь от лучей солнца. – Как водичка, хог-г-гошая?

– Водичка хорошая, – печально ответил я. – Но нам не до водички.

– Нас обокрали, – внезапно с отчаянием выкрикнул Коля. – Джинсы украли, кошелек, мобильник!..

– Мобильник? – удивился Иоси. – Я про мобильник ничего не знаю. Ты почему про мобильник ничего не сказал?

– Как не сказал? – вытаращил глаза писклявый. – Я же именно про него и говорю.

– А я не тебя спрг-г-ашиваю, – сурово сказал Иоси, глядя куда-то мимо Коли.

Мы обернулись и остолбенели – в двух метрах от нас стоял большой решетчатый мусорный бак. Он был перевернут, и в нем, как обезьяна в клетке, сидел тот самый парень.

Украденные у нас вещи лежали тут же рядышком – аккуратно сложенные.

– Где мобильник? – повысил голос Иоси.

Парень дернулся – было понятно, что наш куратор засовывал его в мусорный бак далеко не по-дружески.

– В заднем кармане, – как-то стеснительно сказал он.

– Хог-г-ошо, – удовлетворенно сказал Иоси. – Берите вещи и идите в гостиницу. Завтрак через пятнадцать минут. На лекции быть без опоздания.

Я вам говорил, что евреи – они только евреи, но не ангелы.

Он встал и стал разминать плечи, легко подпрыгивая.

– А ты не идешь? – спросили мы растерянно.

– Нет, я останусь, – как-то загадочно произнес Иоси, и, переведя взгляд на перевернутый бак, добавил: – Мне тут нужно разобг-г-аться с непг-г-гавильным евреем.

Из мусорного бака послышался сдавленный всхлип.

Помидоры

Двенадцать несчастных российских журналистов сидели в конференц-комнате отеля.

В углу противно гудел кондиционер, паучьи шелестя бумажками, прицепленными к выходному отверстию, откуда вырывался поток ледяного гриппозного воздуха.

Огромные, во всю стену, окна выходили в сторону пляжа, где уже начал собираться народ. Я смотрел на веселые стайки школьников, гонявших мяч по песку, и на маленькие яхты, появившиеся как по команде. В небе неподвижно завис парашютист, которого тянул на веревке катер.

За окном начинался веселый израильский день, наполненный солнцем, мороженым и барахтаньем в роскошной воде.

Но все это было зачеркнуто Иоси, который лично пересчитал нас по головам, когда мы входили на лекцию про помидоры.

Один наивный из нашей группы прикинулся больным и сообщил, что будет целый день лежать в постели, так как у него сильно болит левая рука. Через восемнадцать минут, когда он торопливо надевал плавки в раздевалке на пляже, из соседней кабинки послышался голос Иоси, который вначале поинтересовался, как его здоровье, а потом предложил сломать правую руку, чтобы уравновесить боль в левой.

Еще через пять минут этот наивный уже сидел за столом вместе с нами, грызя ручку и испуганно косясь на входную дверь, в которой стоял хмурый шабаковец.

Мы сидели в полной тишине, глядя на волшебную картину за толстой рамой. Снаружи бурлила жизнь, мы ее видели, но до нас не долетало ни звука – это была воистину гениальная метафора нашего ужасного положения.

Мы чего-то или кого-то ждали.

В углу комнаты кроме нас сидел высохший старичок в соломенной шляпе и белых сандалиях. Старичок равнодушно смотрел в окно. Он был покрыт Иосиным загаром, по которому было легко отличать местных.

– Интересно, дедуля тоже пришел слушать про помидоры? – хихикнул мне в ухо Коля. И, оглядевшись, шепнул: – Я потом как будто в туалет пойду. Ты тоже иди, встретимся на пляже!..

– Не пойду, Иоси нас грохнет, – я покачал головой.

– Пусть грохнет, – фатально сказал писклявый. – Где лучше умереть – тут в трусах или дома в валенках?

– Тут лучше, – я кивнул головой. – Но умирать будешь мучительно, а вместо валенок готовь белые тапки. Или белые сандалии, как у этого дедули.

Писклявый иронично хмыкнул и придвинулся ближе к моему уху:

– Я все придумал. Ты помнишь лодку, где у нас вещи украли?

– Помню.

– Я сделаю под нее подкоп, – горячо зашептал Коля. – Буду пять минут в воде – и под лодку! Он меня не найдет!

– Найдет, – неожиданно заметил дедуля, сидевший, между прочим, в другом конце комнаты. – Иоси всех найдет…

Мы дернулись.

– Давайте начнем, – дедуля решительно снял шляпу, встал и подошел к доске. – Меня зовут Михаэль, если хотите, называйте Мишей. Берите бумагу и ручку – будем писать.

Дедуля оказался лектором, и уже через пять минут моя рука отваливалась от бессмысленной писанины.

– Капельное ог-г-гошение – это метод полива, при котором вода подается непосг-г-гедственно в пг-г-гикорневую зону выращиваемых растений регулируемыми малыми порциями с помощью дозаторов-капельниц, – забубнил дедуля, грассируя не меньше, чем Иоси. – Этот метод позволяет получить значительную экономии воды и других ресурсов, в том числе удобрений, трудовых затрат, энергии и тг-г-губопроводов. Капельное орошение также даёт другие пг-г-геимущества, в том числе более ранний урожай, предотвращение эг-г-гозии почвы, уменьшение вероятности распространения болезней и сорняков.

Ловким движением дедуля отодвинул занавеску, прикрывающую доску, и открыл потрясающий плакат – огромный помидор, усеянный графиками и таблицами.

– Пишите, пишите, – лектор окинул нас ласковым взглядом. – Система капельного орошения обычно состоит из узла забора воды, узла фильтрации и узла фег-г-гтигации…

– Какой еще фертигации? – раздался чей-то недоуменный голос.

– Обычной. Фертигация – это применение удобрений и протравителей вместе с поливной водой. Так понятней?

В ответ раздался мучительный стон.

– А можно мне в туалет? – внезапно вскочил Коля, вытягивая руку, как ученик.

– Идите, – по-военному разрешил дедуля.

Писклявый, подмигивая мне обеими глазами и производя чудовищные гримасы, выскользнул в дверь.

Я ожидал, что сразу же услышу хруст его костей, но, видимо, он временно не попал в Иосины объятья, потому что за дверью никто жалобно не кричал, и лекция продолжилась.

– А сейчас перейдем к самому интересному! – заговорщически проскрипел дедуля, и, уткнув указку в нижнюю часть помидора, продолжил: – Как же получается израильский помидор, что же тянется к его ког-г-гневой системе?

Лицо знатока помидоров расплылось в улыбке, которую обычно дарят любимым женщинам или внукам. Но лектор подарил эту улыбку схеме помидора и продолжал:

– К нему тянутся цельнотянутые полиэтиленовые трубки диаметг – г-гом от 16 до 20 мм, с толщиной стенки от 100 микрон до 2 мм с прикрепленными к ним капельницами – наружными, накладными – как на рисунке выше или интегрированными – встроенными внутрь!

– Сейчас мне понадобится скорая и капельница, – сказал кто-то сзади меня.

– Не волнуйтесь, – успокоил нас лектор. – Мы пог-г-габотаем еще три часа, а потом будет обед.

Мне стало дурно. Казалось, что трубки толщиной от 16 до 20 мм тянутся не к краснобокому помидору, а к моему горлу!

Нужно было что-то делать.

Я понимал, что, видимо, Коля уже погиб от тяжелой Иосиной руки и сейчас шабаковец высаживает на его холмике пару кустиков помидоров.

Меня ждала эта же участь, но… как там говорил писклявый? – Лучше умереть в трусах, но тут, на этом пляже!..

– Простите, можно попить водички? – спросил я, подняв руку.

– Идите, – недовольно сказал дедуля, – только быстро возвращайтесь, ведь дальше самое интересное – мы зарисуем компоненты капельницы – фильтрующие отверстия и лабиринт превращения ламинарного потока в турбулентный.

Раздался общий вой, под который я выскользнул за дверь.

Лодка

В фойе я ожидал увидеть Иоси с пистолетом, но либо он еще хоронил писклявого, либо, для разнообразия, пошел ловить своих палестинцев.

Через пару минут я уже шел по пляжу к перевернутой лодке, которая, волей-неволей, становилась местом моих романтических встреч. И сейчас я рассчитывал на встречу с моим Колей, который, если он жив, видимо уже накупался и сейчас подставлял свои бледные петушковские бока израильскому солнцу.

Кстати, писклявому нужно было отдать должное за его изобретательность. Большущая лодка была идеальным местом для игры в прятки – под ее перевернутым корпусом без труда могли поместиться человек шесть.

Однако, к моему удивлению, Коли возле лодки не было.

Я побежал в воду, надеясь найти его там.

Однако на мелководье его тоже не было, а дальше были видны только яхты да серфингисты, легко скользившие по глади на своих досках с парусом.

Я подумал, что вряд ли Коля скользит по волнам на доске – логичней было бы предположить, что его доской прибил Иоси. Но тогда на воде должно качаться бренное писклявое тело, однако его не было.

Объятый недоумением, я торопливо искупался и опять пошел к лодке.

И тут я вспомнил – Коля мне сказал, что будет не у лодки, а под ней!

Как в лучших детективных фильмах, даря чарующие улыбки пляжному еврейскому населению, я стал пятиться задом к перевернутому корпусу, зачем-то еще раз огляделся и постучал по нему костяшками пальцев.

О счастье! – изнутри раздался ответный стук!..

Я склонился к узкой щели между песком и корпусом лодки.

– Коля, ты тут? – крикнул я в темноту.

– Тут, тут! – глухо раздалось в ответ.

– Я могу к тебе залезть? – снова крикнул я.

– Залезай, – прогудело из-под лодки.

Я лег на песок, с трудом протиснулся в душную темноту и уткнулся в писклявого, который лежал на чуть влажном песке.

Однако даже темнота не помешала мне обнаружить, что Коля был совершенно голый.

– Ты чего? – удивился я. – А где трусы?

– Иоси забрал, – нехотя выдавил Коля.

– Зачем?!

– В наказание, что с лекции ушел. Теперь хочет, чтобы я голый побежал по пляжу, вошел в гостиницу и сел на свое место. Через час отдаст трусы.

– Идиот он! – возмутился я. – А ты бы сказал, что не снимешь. И вообще, что он себе позволяет, этот дебил? Лучше бы своими палестинцами занимался!

– Храбрый ты, – как-то затравленно съязвил Коля. – Вот ты сам ему и скажи!

– Вот увижу и скажу!

– Так скажи, скажи! Прямо сейчас скажи! – вдруг истерично заорал на меня писклявый.

– Да что с тобой! – крикнул я в ответ, тряся его за плечо. – Я прямо сейчас и говорю – Иоси дебил, и методы у него солдафонские. И когда я приеду в Москву, то буду на него жаловаться!..

– Это пг-г-гекрасно! – раздался из темноты голос Иоси. – Тогда и ты г-г-газдевайся!..

Я взвизгнул и больно ударился головой о лавку лодки, висящую надо мной.

Все стало ясно.

– Это не он дебил, а ты! – с ненавистью прошептал я писклявому. – Ты чего сразу не сказал, что он здесь?! Знаешь, тебе лучше у своего вонючего озера сидеть! В валенках! Да ты и сам валенок!!! Это же надо, не посмотреть по сторонам и привести сюда этого… Ты что, «17 мгновений» не видел? Профессора Плейшнера помнишь?!

– Я помню Плейшнера, – привычно захныкал Коля. – Только когда я сюда залез, он уже тут был. Я его спросил, что он тут делает. Он сказал, что в засаде. Я спросил, на кого засада, на палестинцев? Нет, говорит, на тебя! И трусы отобрал!..

Писклявый чуть не плакал.

Повисла пауза.

– Г-г-газдевайся, – холодно повторила темнота голосом Иоси. – Будете голыми бежать стометг-г-говку.

Я раздавленно молчал, хотя понимал, что нужно сопротивляться. Из-за этих чертовых помидоров не только вся поездка оказалась испорченной, ужаснее было ощущение, что Иоси держит меня в постоянном страхе, а вот это уже серьезно!

И я понимал, что либо останусь вечным пугливым зайчиком, либо что-то как-то изменю.

Но что и как?!

Драться с Иоси не было смысла – я бы умер, прежде чем шевельнулся. Однако, если моя профессия журналист, то есть, вторая древнейшая, то это значит, что теоретически я не только мастер художественного слова, но еще и обмана, подтасовки и мистификации.

И хотя последнее я использовать не пробовал, но, видимо, как минимум я способен к диалогу.

Ведь не зря говорится, что любая война заканчивается переговорами.

Так что, во-первых, нужно было успокоиться и потянуть время.

Перевернувшись на спину, я лег рядом с Колей.

Писклявый немедленно прикрыл руками свое хозяйство.

Мизансцена напоминала триллер, в котором еще живых, но уже голых журналистов, какой-то наркобарон положил в могилу.

Их еще не совсем засыпали, чтобы они прошептали последнее «прощай» заходящему солнцу и услышали злорадный смех своих мучителей, которые как раз обсуждают отмыв очередного миллиона.

И вот эти жертвы лежат в могилке, и в последний раз слышат, что снаружи плещется море и кто-то играет на гитаре.

Но это хороший триллер, а это значит, что два журналиста должны что-то придумать, чтобы не отдаться могильным червям, пристрелить наркобарона, переспать с его молодой женой, обчистить его сейф и в финале фильма танцевать с мулатками у местного моря.

Было понятно, что нужно действовать решительно, но аккуратно, используя проверенную демагогию.

– Иоси, – начал я задушевно, – за что ты так не любишь Россию?

– Я люблю г-г-госсию, – хмыкнул из темноты Иоси. – Мой дедушка приехал сюда из Ленинграда. Я не люблю вг-г-гунов!

– Врунов? – искренне удивился я. – Но мы тебе ничего не обещали!

– Вы обещали не мне, а госудаг-г-гству Израиль.

– А что мы ему обещали? – ошарашенно спросил Коля.

– Вы знали, что поездка организована Министерством сельского хозяйства. Вы думаете, что министерство дает деньги на ваше купание? Вы приехали, а теперь убежали с лекции. Но деньги на вашу поездку взяли с налогов евреев. У нас очень высокие налоги, а значит, вы не уважаете Израиль.

– Какое министерство, какие налоги?! – заныл писклявый. – Невозможно слушать этого дедулю, он мозги вынимает.

– Этот дедуля придумал капельное орошение, – жестко сказал Иоси. – Он спас Израиль от голода, когда мы воевали, не было еды, а сюда уже поехала алия. Слушать его – высокая честь! Но вы обманули Израиль. А если вы обманули Израиль – значит, вы обманули меня.

– Это твоя личная точка зрения, – попробовал возразить я.

– Нет! – решительно обрубил меня Иоси. – Я говорил – евреи не ангелы, но они евреи. Если бы мы думали иначе, нас бы уже не было!

Я растерянно замолчал и подумал, что, как ни странно, мне нечего ответить этому шабаковцу. Может, он примитивный солдафон, но против его конструкции «государство – это я, а я – это и есть государство» было трудно возразить.

– Может быть, у нас в Петушках помидоры не растут, потому что мы отдельно, а государство отдельно? – задумчиво сказал Коля. – Может, дело не в солнце?..

– Все, поговог-г-гили! – резко подытожил разговор Иоси. – Снимай тг-г-гусы и бегом домой! – Он, видимо, обращался ко мне. – Конечно, вы не обрезаны, а это некрасиво. Но евреи и не такое видели!..

– Послушай, извини, – примирительно сказал я. – Мы больше не будем. Понимаешь, мы никогда не видели такой пляж, такое море. Я был на море только в Крыму, а оно там вечно холодное. Для меня этот песок – такое же чудо, как для тебя снег. И неизвестно, когда мы еще сюда попадем. – Я улыбнулся сам себе: – Дай покупаться перед смертью! Серьезно, дай нормально искупаться, а потом пусть не только обрежут, но и вообще отрубят!..

– Это не наши методы, – заметил Иоси. – Хотя… – его голос стал задумчивым, – в этом что-то есть… Ладно, – сказал он после паузы, – купаемся пятнадцать минут!..

Из темноты в руки Коли полетели его арестованные трусы, а уже через минуту мы стояли по горло в парной воде, наслаждаясь теплой волной, как приговоренные наслаждаются последней сигаретой.

Иоси сидел на лодке, внимательно наблюдая за нами, как удав за кроликами.

– Послушай, я живым ему не дамся, – нервно произнес писклявый, подпрыгивая на волнах как поплавок. – Ты знаешь, что там? – Он махнул рукой в сторону корабля, стоящего на далеком траверсе. – Там Греция! Может, украдем лодку?!

– Бесполезно! – фатально ответил я. – Мы будем подплывать, а он уже будет стоять на берегу как Посейдон с вилами…

– А вилы зачем? – удивился Коля.

– Воткнет – узнаешь!

– Эй, выходите на берег! – крикнул Иоси, глядя на часы. – Ровно пятнадцать минут!..

Мы понуро вышли и стали обтираться. Писклявый естественно обтирался полотенцем из номера, как будто специально выставив под нос шабаковца вышитый логотип отеля.

– Откуда полотенца? – подозрительно спросил Иоси. – Укг-г-гали из номера?

– Да, украли, – с вызовом сказал я.

– Плохо, – заметил Иоси и, вздохнув, приказал: Пошли!

При этом он почему-то показал в другую сторону от гостиницы.

– А куда это мы? – настороженно спросил я. —

В застенки?

– Пока нет, – философски ответил Иоси. – Мы посмотрим на то, что вы не любите.

Кафе «Лондон»

Еще в Москве я слышал, что на тель-авивской набережной прямо под открытым небом стоит кафе «Лондон».

Тот самый приятель, который в Финляндии боролся с медведями и искал на дереве лесную клюкву, рассказывал мне, как он шел по набережной и вдруг увидел это кафе. И он там «за копейки» наелся до отвала, а порции были такие, что и втроем не съесть.

Оказалось, что кафе «Лондон» действительно существует и находится оно в двух шагах от лодки, под которой лежал голый Коля.

Почему мы отправились в это кафе, нам было совершенно непонятно. Вряд ли Иоси отменил наш спринт голышом, но зачем нас до этого кормить. Хотя, возможно, что после обеда в кафе «Лондон» ты так тяжелеешь, что нет сил бежать – это такая специальная пытка.

А если при этом Иоси прицельно в тебя постреливает, то ты бежишь зигзагами. Но согласитесь, бежать зигзагами после плотного обеда особенно мучительно.

В любом случае моя фантазия, до этого не имевшая дело ни со службой внутренней безопасности «Шабак», ни с террористами, по-детски крутились вокруг подобного варианта. Хотя, когда мы шли к столику, писклявый шепотом предположил, что нас сейчас просто зажарят.

Однако за столиками кафе под зонтами было столько детей, что подобную версию я отмёл как несвоевременную.

Мы сели, и к нам тут же подошел официант.

Иоси что-то сказал ему на иврите, после чего у официанта глаза полезли на лоб. Он быстро отошел, и через пару минут к нам подошел человек постарше – администратор. Видимо, он знал Иоси, потому что радостно улыбнулся.

Далее между Иоси и этим администратором начался оживленный разговор, во время которого Иоси периодически показывал на нас. Возможно, он объяснял, что нас надо плотно накормить, потому что в тюрьме кормить не будут.

Возможно, он даже пригрозил тюрьмой этому администратору, потому что тот кивнул головой и пошел давать необходимые указания.

Мы молча сидели, разглядывая окружающих.

Вывод можно было сделать один – кроме того, что евреи не ангелы, они еще любят покушать. Иначе как объяснить, что на столах в огромных тарелках красовались внушительные порции мяса и рыбы. А салаты подавались даже не в тарелках, а в каких-то чудовищных полоскательницах, в которых можно искупать ребенка.

Писклявый, попрыгав от нетерпения на стуле, не выдержал первый:

– А вы нас сейчас будете кормить?

– Нет, мы посмотг-г-гим на еду, – коротко ответил Иоси, не глядя на нас.

Писклявый как-то сразу сдулся и огорченно замолчал, а я стал раздумывать, почему мы должны смотреть на еду, а не поглощать ее.

Возможно, опять же, это еще одна шабаковская пытка.

Я помню, что в каком-то старом фильме видел, как враги поймали нашего разведчика и пытали его тем, что не только не давали пить, но и для особых мучений поставили перед ним графин с водой.

И он не выдал боевых товарищей только потому, что был коммунистом – по-моему, так.

Однако, надо признать, что смотреть на еду в кафе «Лондон» – это новый шаг в пыточном искусстве. Я не раз слышал, что израильские спецслужбы грубо попирают элементарные человеческие права арестованных, но чтобы дойти до такого?!

Как загипнотизированный я смотрел на соседний столик, где какому-то еврею принесли огромную рыбу, видимо «Сент-питера». Рыба гордо лежала на сковородке, в окружении горы салата.

На отдельной тарелке принесли картошку, украшенную зеленью и майораном.

Картошка была разрезана на шесть частей, запечена и отливала золотом.

Из отдельной корзинки доносился запах свежего белого хлеба – того самого, который мягчайший внутри, но с твердой хрустящей коркой по ободку.

Еврей брал хлеб и намазывал на него еврейское масло, смешанное с еврейской зеленью. Далее он большими кусками заглатывал еврейскую рыбу.

Он не смотрел в мою сторону и не знал, что в двух шагах от него обычный россиянин превращается в антисемита.

И все из-за проклятого куратора!

Собственно, его пыточные технологии уже действовали – волнующие запахи от соседних столов, смешиваясь, дурманили голову, и создавалось ощущение, что все, кто сидели вокруг, работают в той же организации, что и Иоси. Даже дети!

Я понял, что больше не готов сопротивляться.

– Иоси, – вырвалось из меня, – я сдаюсь! Если бы я знал какие-то секреты – я бы тебе их сейчас выдал. Но я не знаю секретов. Поэтому закажи хотя бы хлеб!..

– Нет, – коротко ответил куратор. – Надо ждать!..

Возражать Иоси не было смысла, потому что, как ни крути, мы хотя бы сидели за столиками приличного кафе.

А какая альтернатива?

Бежать голыми стометровку до гостиницы под Иосины выстрелы и крики, что мы угроза его любимому Израилю?

Поскольку делать было нечего, я вновь окинул взглядом пыточную, замаскированную под кафе, где присутствующие активно поглощали продукты еврейского агропрома, после чего, как-то непроизвольно, мой взгляд остановился на лице Иоси.

Я вдруг обнаружил, что от этого лица оставалось странное впечатление. Нельзя сказать, что оно было ярким и запоминающимся – просто обычное круглое лицо. И хотя под загаром были видны мелкие шрамы, но само лицо было символом миролюбия.

Однако поражал в этом лице взгляд!

Он не соответствовал этому миролюбивому лицу.

Я бы сравнил его с известной сценой из американского фильма, где коп заглядывает в номер дешевой гостиницы, а там стоит красивая девушка в бикини, которая вначале посылает ему воздушный поцелуй, а потом неожиданно стреляет в грудь.

Так вот, взгляд Иоси жил как бы отдельно от лица. Строил ли он нас в шеренгу в аэропорту, ждал ли на пляжной скамейке, когда у нас украли вещи, улыбался ли, когда говорил по телефону, сидел ли сейчас с нами в кафе – его глаза все время методично обшаривали пространство.

Он «ощупывал» взглядом играющих в волейбол у сетки на пляже и входящих в кафе посетителей. Он бросал взгляд на серфингиста, который приближался к берегу, и на лицо араба, который неожиданно выбегал из подсобки «Лондона», чтобы бросить в большой ящик для мусора какой-то темный пластиковый пакет.

Даже сосед, которому принесли рыбу, был немедленно «раздет» взглядом Иоси, который изучил не только его самого, но и рыбу, картошку, а также официанта, который все это принес.

Этот взгляд надо было увидеть!

И когда я его увидел, я понял, что мы с Колей не лохи не только на пляже, но и по жизни. Потому что мы гири на ногах куратора.

Мне стало понятно, что Иоси все время на службе!

Конечно, он защищает нас, потому что ему это поручили. Но, уверен, ему сейчас бы доставило большее удовольствие позвонить каким-то настоящим террористам и сообщить, что он уже выезжает.

Однако ему поручили нас, а мы бегаем от него как дети; и ему с нами скучно, потому что мы еще не придумали куда бежать, а он уже там.

И этим мы с писклявым, в понимании Иоси, ничем не отличаемся от его террористов, потому что они, так же как и мы, хотят оказаться в неположенном месте в неположенное время, да так, чтобы Иоси об этом не узнал.

Говорят, что большое видится на расстоянии.

Но иногда нужно увидеть вблизи человеческое лицо, чтобы почувствовать человека целиком.

Я украдкой бросил взгляд на писклявого.

Он тоже таращился на Иоси – либо у него в голове гуляли те же мысли, что и у меня, либо он обдумывал, где найти деньги, чтобы нанять нашего куратора. Он бы его нанял, тот бы приехал в Петушки и утопил его обидчиков в том самом вонючем озере, возле которого его били.

Было просто ощутимо, как Коля в уме прибавляет к своей копеечной зарплате провинциального журналиста деньги, которые ему могут дать родители; как к ним добавляет сбережения из фаянсовой копилки в форме поросенка.

И все это для того, чтобы Иоси накормил снегом местных ментов, а на голову его главного редактора натянул валенок.

Однако в момент этого катарсиса мщения неожиданно подошел официант с подносом, на котором лежало нечто удивительное.

Видимо, Иоси заказал вместо «сырной тарелки» фруктовую, ибо на подносе лежали знакомые и незнакомые овощи и фрукты.

Принесенный поднос чем-то напоминал советское ВДНХ – это когда перед тобой что-то красивое, но трогать это нельзя, и вообще оно только в одном экземпляре.

Но даже если бы мне предложили попробовать содержимое подноса, я бы решительно отказался, потому что рассказ моего приятеля о том, как он принял какую-то жуткую медвежью ягоду за лесную клюкву, еще не стерся из моей памяти.

В ту же секунду, когда поднос был поставлен на стол, раздался скрип отодвигаемого стула и наши глаза полезли на лоб – к нам подсел тот самый дедуля Михаэль, который, как выяснилось, то ли придумал капельное орошение, то ли придумал помидор, как таковой.

Иоси обменялся с Михаэлем короткими фразами на иврите, а потом по-русски сказал нам: «Начнем, у нас мало вг-г-гемени!»

Это было сказано таким тоном, как будто нам принесли не фрукты, а боевые гранаты и осталось всего пару минут, чтобы рассовать их по карманам, а потом героически погибнуть, защищая родной Израиль, дедулю и его капельное орошение.

– Что мы видим? – внезапно спросил нас Михаэль, широко улыбнувшись и обнажив ряд таких же великолепных ровных и белых зубов, как и у Иоси.

– Мы видим помидор – вон он в центре! – радостно сказал писклявый, надеясь, что если он узнал помидор, то ему его отдадут.

– Пг-г-гавильно! – зашелся в детском смехе дедуля Михаэль, темпераментно обмахиваясь соломенной шляпой. Видимо, таким же радостным смехом он заходился, когда его внучек залезал ему пальчиком в ноздрю. – А теперь разрежем этот помидор и скажем, что мы видим в нем особенного?!

Коля торопливо схватил огромный круглый помидор и разрезал его, предполагая, что следующей фразой дедули будет: «А теперь положим этот помидор в ротик и скажем – вкусный он или нет?»

Однако дедуля не спешил с нужной фразой и ждал ответа.

– Ну-у, это обычный помидор, – промямлил писклявый, не зная, что от него хотят услышать. – У нас в Петушках, когда привозят помидоры, они маленькие и зеленые. Их из ящика выбирать надо, потому что сверху лежат нормальные, а снизу гнилые. И еще у нас помидоры кислым пахнут… А так они практически такие же, как этот!..

Последнюю фразу писклявый произнес почти на патриотичном крике, видимо показывающем, что кто со своим помидором к нам придет, тот от него… Ну, вы сами понимаете!..

– Очень хог-г-гошо, – снова обрадовался Михаэль и полез в карман. На столе появились два листа бумаги в линейку и два карандаша.

– Мы сейчас кое-что запишем!

– Как?! – заныли мы. – Что это за урок на вынос?!

– Может, снимем трусы? – спокойно произнес Иоси, продолжая взглядом изучать пляж.

– Мы пишем, уже пишем! Только пока не знаем что… – немедленно заявил я, изображая школьное усердие.

– Очень хорошо, пишите, – с чувством произнес дедуля Михаэль. – Это Antonella – новый сорт томатов, его можно неделю хранить без холодильника даже при нашей жаркой погоде. Antonella сохраняет свой вкус и аромат, не раскисает и не гниет во время длительного хранения при комнатной температуре.

– У нас сгниет, – хмыкнул писклявый. – У нас от сырости новая машина за год гниет.

– Как называется машина? – подозрительно спросил Иоси, быстро переведя взгляд на Колю.

– Жигули, – оторопел Коля, – а что?

– Такой не знаю, – успокоился Иоси. – Те, что знаю, – не гниют.

– Не отвлекаемся и пишем. – Дедуля, видимо, забеспокоился, что мы снова сорвем урок. – Итак, Antonella относится к популярным во всем мире кистевым томатам, и хранить их следует также в кистях – это способствует удлинению срока хранения.

– Хранения… – произнес писклявый.

Я посмотрел на него – он старательно записывал, от усердия высунув кончик языка.

– Молодец, – похвалил дедуля Колю. – Идем дальше. Устойчивость этих помидоров к жаркому климату особенно ценна для торговцев, и создатели нового сорта надеются в короткий срок завоевать десять процентов израильского рынка томатов.

– Можно попить воды? – нагло спросил я.

– Сидеть! – тихо сказал Иоси.

– А вот «RT-Fresh»! – Михаэль схватил два других помидора с подноса и положил перед нами, потом взял нож и всунул его в мою руку.

– Режь! – сказал он весело.

– Не могу, у меня одна рубашка – он брызнет!

– Снимай рубашку, – подсказал Иоси.

– Хорошо, я разрежу так! – с видом стоика объявил я и осторожно вскрыл полный сока помидор. К моему удивлению, он не только не брызнул, но из него на тарелку не пролилась ни капля сока, что было невозможно и опрокидывало все законы всемирного помидорного тяготения.

– Да, он не брызгается, не брызгается! – радостно заорал на все кафе Михаэль. – Это чудо придумал мой друг Авишай Трабелси. Смотрите! – Он схватил половинки помидора и сунул под нос мне и Коле. – На вид он почти не отличается от обычного помидора, но в нем почти нет сока. Идея проста – создать питательный овощ, который не будет брызгаться!

– У нас в Петушках в помидорах тоже нет сока, – растерянно признал Коля. – Но, по-моему, его нет по какой-то другой причине…

Но дедуля Михаэль уже не слушал наши глупые и беспомощные комментарии.

Перед нами был помидорный маньяк!

Кто-то знает все про марки, кто-то про футбол, а кто-то про гоночные автомобили.

Михаэль все знал про помидоры.

– Смотрите! – продолжал он кричать, отвлекая детей от мороженого. – Вот антираковый помидор!

В нем в два раза больше антиоксидантов, а они в большом количестве предотвращают повреждение клеток организма. В обычном помидоре есть пигмент ликопен, придающий помидору красный цвет; так вот, при обследовании тысяч мужчин, которые в течение недели съедали не менее десяти помидоров или обильно приправляли блюда томатным соусом, обнаружили, что вероятность рака простаты снизилась на сорок пять процентов. Но в этом помидоре содержится двойная порция ликопена! Значит, таких помидоров ты должен съесть не десять, а пять!..

– Ты не пишешь, – заметил Иоси, даже не заглянув в мой листок. – У тебя не написано про сорок пять процентов.

– Уже пишу!.. – заскрипел зубами я.

Но Михаэлю уже было все равно, пишем мы или нет.

– Вот! – Он совал под нос Коли маленький арбуз. – Ты думаешь, что это маленький арбуз?! Нет, это не арбуз – это помидор «Пинтон» – внутри, как и положено, красный, зато зеленый снаружи. Мы отправляем его на юг Франции, в Испанию и Италию.

Вот помидорчики черри «Зимние кирпичики» – его шлют в Испанию, но только для использования в соусах.

– А теперь понюхай это чудо! – Михаэль так резко сунул очередной помидор под нос писклявого, что тот даже отстранился.

– Я есть хочу! – пискнул он.

– Нюхай помидор! – рявкнул Иоси.

Писклявый послушно долбанул носом маленький помидор – в эту секунду он был похож на цыпленка, клюнувшего зерно.

– Ты чувствуешь необычный запах? – пытал Колю дедушка-маньяк, крепко схватив его рукой за шиворот. – Я знаю, ты его чувствуешь!..

– А что я чувствую? – с ужасом спрашивал писклявый.

– Ты чувствуешь запах базилика. Правда, ты его чувствуешь?! То есть, ты просто покупаешь этот помидор для салата, а он уже обладает, помимо томатного, вкусом базилика, который считается одной из лучших зеленых приправ к салатам из помидоров! Так ты чувствуешь запах базилика?!

– Чувствую! – отчаянно выкрикивал Коля. – Еще как чувствую!..

Обстановка за столом была столь нервная, что, возможно, ему казалось, что сейчас прямо тут, на набережной, появятся его родные петушковские менты и начнется «крутой замес на тель-авивской набережной» при его участии.

– А вот помидор «Тармилио» – он растет на деревьях высотой до шести метров, а по вкусу напоминает плоды гуаявы. Представляешь! – Дедуля мощно хлопнул меня по плечу, полагая, что вкус гуаявы особенно тонко воспринимается при физическом насилии, – плоды у «Тармилио» не только красные, но сиреневые и желтые, а для их полива можно использовать соленую воду Средиземного моря!

Ну, а теперь главное! – Михаэль снял соломенную шляпу и поманил к себе пальцем не только меня и Колю, но и Иоси – видимо, информация, которую он намеревался сообщить, представляла несомненную ценность для обороноспособности Израиля.

– Если ты ешь помидоры, то ты ешь ликопен, – заговорщически зашептал дедуля. – А если ты ешь ликопен, то качество твоей спермы улучшается на тридцать шесть процентов!..

Мы оцепенели от этой шокирующей новости, почти сомкнувшись головами.

Подобное сообщение, как показалось, было открытием даже для Иоси.

– А если у меня спег-г-гма и так хог-г-гошая? – спросил он чрезвычайно серьезно.

– А я это не тебе рассказываю, – так же крайне серьезно пояснил Михаэль. – Это для нашего молодого друга. Он ведь хочет хог-г-гошую спегму, не так ли?

Все повернули головы на Колю.

Будущий отец смущенно зарделся.

– Хог-г-гошая штука эти помидоры, – разрядил обстановку Иоси и, кашлянув, объявил: – Сейчас будем обедать. Мясное ассог-г-гти на углях подойдет?

– Подойдет, – облегченно пропищал писклявый и внезапно заплакал.

Загадочная книга

Оказалось, что мы зря сбежали с помидорного урока – кроме того, что это вылезло нам боком, о чем я подробно рассказал, выяснилось несколько важных вещей.

Во-первых, те, кто остались на уроке и не просились в туалет, были вознаграждены – оказалось, что этот урок был первым и последним.

Во-вторых, евреи оказались не ангелами, но близки к ним.

И пока писклявый лежал голый под лодкой, а я «качал права», всех остальных повели на обед, а потом на соседний пляж, где дали покататься на водных велосипедах за счет того самого Министерства сельского хозяйства.

Конечно, мы, строптивые, выиграли в обеде, потому что нас покормили в кафе «Лондон» великолепным мясным ассорти, картошкой, салатом с тунцом, пивом и чизкейком.

Но те, послушные, тоже ничего не потеряли – их повезли в ливанский ресторанчик в старом районе Тель-Авива – Яффу, где ударили по желудку мощным обедом, после чего все отправились в русскую дискотеку, где обнаружилась местная молодежь, танцующая под Алену Апину и Бони М.

Как говаривал один мой приятель, глядя на беснующихся комсомольцев, когда мы с ним попали на закрытый рок-концерт, организованный ЦК Комсомола исключительно для своих: «Смотри, как легко отлетают от одежды комсомольские значки, когда слушаешь “Лед Зеппелин”!»

Точно так же, ровно через пять минут, российские журналисты, выпив до дна предоставленные Министерством сельского хозяйства Израиля водку и пиво, похватали присутствующих девушек и пустились в загул, что чуть не привело к драке с местными еврейскими пацанами с украинскими лицами.

И когда уже в воздух взметнулись кулаки, а зубы присутствующих были готовы выпасть на пол, из дальнего угла встал Иоси – как он там оказался, никто не помнит, и одной рукой расшвырял дерущихся.

После чего он громко произнес: «Пг-г-гекрасный вечер, танцуем белый танец!..» – и вечер продолжался.

Однако щедрость израильского Минсельхоза не ограничилась лекцией, водкой и дискотекой – оказалось, что нас везут на Мертвое море и в крепость Моссад.

Куратор с нами не ехал, оставаясь в Тель-Авиве, но, видимо, не мог отказать себе в удовольствии «оттянуться» на нас на прощание.

На следующий день в семь утра у отеля стоял автобус, а мы почти лежали от недосыпа на перекличке перед Иоси в фойе гостиницы.

Этим утром Иоси, со своей феноменальной наблюдательностью, был в ударе!

По-другому и не могло быть – оказалось, что российский журналист может считать себя полностью готовым к отъезду, фактически не приходя в сознание после вчерашнего.

Ровно через две минуты после построения шеренга рассыпалась, ибо все, изрыгая проклятия, поползли по своим номерам забирать забытые вещи, о которых им напомнил куратор.

Компьютеры, плееры, второй чемодан, пакеты с лечебной грязью Мертвого моря, коробочки с бижутерией для знакомых девушек, рюкзак синего цвета с надписью «I Love NY» – все было оставлено в номерах.

И надо было видеть, как сонный народ таращился на Иоси, который, указывая пальцем на очередного несчастного, спрашивал: «Где твоя куг-г-гтка синего цвета с капюшоном?»

Оказывалось, что куртка в номере на балконе, где сушится после стирки из-за большого свежего пятна от вина.

Я потрясенно спросил Иоси, откуда он знает про компьютеры и, к примеру, про куртку.

– С компьютерами они сидели на занятиях, – ответил шабаковец. – Я должен знать, у кого какой компьютер, потому что если мы найдем его на столе, то будем знать, кого искать. Кстати, никогда не откг-г-гывай компьютер, если рядом нет хозяина – это может быть бомба.

– Хорошо – не унимался я, – а как ты узнал про куртку?

– Он приехал в куртке.

– Но может, он просто поменял куртку на футболку, смотри, как жарко! – Я указал на широкое окно, где израильский день набирал свой привычный зной.

– Нет, человек обычно уезжает в том, в чем приезжает. Тем более что у него маленькая сумка, но большая куртка.

Увидев мой недоверчивый взгляд, куратор коротко пояснил: – Если мужчина сменил верхнюю одежду перед дорогой, то одно из трех – либо забыл в номере, либо оставил в химчистке, либо хочет, чтобы не узнали. Чаще – первое, но надо проверить.

– А женщина?

– Женщина – наоборот. Проверять надо, если уезжает в том же.

Я рассмеялся. Иоси подхватил мой смех, вновь обнажив белоснежные зубы.

Внезапно, сквозь смех, он сказал:

– А где папка?

– Какая папка? – продолжая смеяться, спросил я.

Тут Иоси резко оборвал смех.

– У тебя была зеленая папка с текстами, которую ты забыл в самолете. Где она?

Вначале вопрос куратора до меня просто не дошел. Мне показалось, что это какая-то его новая игра, как история с выносом помидоров.

– Где твоя зеленая папка? Где она?! – вдруг как-то особо недружелюбно спросил Иоси.

От его холодного тона я вспомнил, о какой папке он говорит, и… задумался.

Кстати, а где эта папка? Ведь в ней лежат очень важные тексты новой книги.

Я стал напряженно вспоминать, где ее видел в последний раз.

Вчера я собрал вещи, потом писал текст в кровати, потом сложил листы в эту папку.

Потом, помнится, я положил ее перед глазами, чтобы не забыть, но куда?..

– Ты в самолете держал эту папку отдельно от вещей, потому что работал, – уточнил Иоси. – А значит, она не в чемодане и сейчас – ты ведь планировал работать с ней в автобусе. Так?

– Так, – подтвердил я.

– Если ты живешь один в двухместном номере, то чаще всего, чтобы утром не забыть, кладешь самое нужное рядом на соседнее пустое место кровати. Так?

– Так, – я был ошарашен его логикой.

– Иди в номер, ты откинул одеяло, когда встал и накрыл папку, – дал указание куратор и, увидев мой потрясенный взгляд, добавил:

– Так забывают часы, паспорта и билеты.

Я понуро поплелся к лифту.

Самое удивительное, что когда все разошлись, то в фойе остались только Иоси и Коля.

Писклявый, как оказалось, ничего не забыл. Теперь они стояли наедине, и Иоси о чем-то очень серьезно говорил Коле, нависая над ним своей мощной фигурой.

Интересно было бы узнать о чем!..

Я с удивлением почувствовал, что ревную Иоси.

Наконец, нас запихнули в автобус, и началось незабываемое путешествие!

Мы побывали на Мертвом море, где черная маслянистая вода скрывала вязкое страшное дно. И все рассказы про то, что ты лежишь на воде как поплавок и не тонешь, оказались правдой – ведь в литре воды растворено полкилограмма соли. Мы пытались присесть, но соленая вода невероятной плотности вышвыривала нас вверх. Утонуть в таком море оказалось действительно невозможно.

Невозможно, но не для писклявого.

Он чуть не утонул, совершив ужасную ошибку – долго плавал по-собачьи, у него устала шея, и он захотел перевернуться на спину. Однако у него это не получалось – он был слишком легким, его голова стала опускаться в воду лицом вниз, и он чуть не захлебнулся.

Тогда он страшно закричал, мы кинулись на помощь и поставили его на ноги.

И хотя в воде было много людей, мы без ошибки поняли, кто находится на грани смерти, потому что Коля закричал: «Иоси, Иоси!!!»

Далее наша дорога вела в крепость Моссад – мы стояли на плоской горе, на высоте четыреста метров и смотрели вниз, не веря своим глазам.

Древняя крепость Моссад, воздвигнутая царем Иродом Великим, считается символом сопротивления маленькой Иудеи всесильному Риму. В 73 г. н. э. здесь разыгрались последние события Иудейской войны, когда крепость стала последним оплотом еврейских повстанцев, которые предпочли самоубийство плену. Считается, что из тысячи человек по жребию были выбраны десять, которые убили остальных, а затем покончили с жизнью сами. В живых остались только две женщины, от которых потом и удалось узнать о происшедшей в крепости трагедии.

Не знаю, правду ли рассказали эти женщины, но то, что мы увидели внизу, – это чистая правда!

С высоты четырехсот метров мы увидели внизу на небольшом отдалении четкий рисунок на земле – это был периметр лагеря римлян. Прошло две тысячи лет, но рисунок свидетельствовал – лагерь был именно тут!

Но не сам лагерь поразил нас, ибо мы увидели то, что неопровержимо свидетельствовало – римляне готовы были на все, чтобы взять эту гору.

Сама гора имеет отвесные стены, и подняться на нее нет никаких шансов. И тогда римляне стали насыпать из грунта циклопический подъем, похожий на пологий пандус – он должен был подняться на высоту четырехсот метров, и по нему должна была подняться армия.

Это была титаническая работа – вокруг нет земляных карьеров, и землю, день за днем, возили откуда-то издалека.

Они насыпали этот гигантский пандус, ворвались в крепость, но нашли там только трупы.

И римляне бесславно ушли, оставив после себя эту гору земли, которая за два тысячелетия осела, но все равно оставалась циклопическим памятником бессмысленной принципиальности одних и осмысленной жертвенности других.

Мы с Колей стояли на кромке горы и смотрели на квадраты лагеря римлян и земляную дорогу.

Еще никогда в моей жизни история не была столь осязаемой!

– Представляешь, они сюда лезут, а тут Иоси!..– мечтательно сказал писклявый.

Я удивленно посмотрел на него:

– Знаешь, я сейчас подумал это же.

Мы стали дурачиться и хохотать, представляя себе, как римляне готовятся к атаке и тут им Иоси присылает голубя, к которому привязана записка, что они представляют угрозу государству Израиль. А когда они идут в атаку, то он их встречает наверху и каждому засовывает в одно место по килограмму соли Мертвого моря, к примеру.

Так с шутками и прибаутками мы доехали до Тель-Авива и оказались в аэропорту, где натолкнулись на куратора.

Иоси стоял в привычном свитере рядом с тележкой, на которой горой лежали какие-то тяжелые пакеты. По числу пакетов мы поняли, что это нам.

– Интересно, что это нам хотят всучить на дорожку? – тревожно спросил я Колю, ибо мы знали, что тащить что-то ненужное до самолета, а потом по родному «Шереметьево» было бы сущим мучением.

– Может, это помидоры? – предположил писклявый. – Какой-то новый сорт против укачивания.

Загадка пакета стала еще более интригующей, потому что когда мы радостно бросились к Иоси, он довольно сухо построил нас и обратился с почти официальной речью.

Он сказал, что щедрость Министерства сельского хозяйства Израиля не имеет границ, и оно, с чувством глубочайшего уважения, дарит каждому из нас уникально изданную книгу, которая потрясет нас глубиной и мудростью.

Раздав каждому книгу, которая пока что потрясала своим весом не менее килограммов десяти, Иоси сказал, что хочет кое-что сказать дополнительно.

– Пг-г-гедупреждаю, – произнес он, глядя на нас в упор, – это Изг-г-гаиль и это аэг-г-гопорт. Если кто-то из вас забудет книгу в туалете или в кафе, то п-г-гиедут минеры с собакой. На каждой книге указано ваше имя, так что тот, кто оставит, будет снят с самолета и заплатит штг-г-аф в десять тысяч доллаг-г-гов, потому что это угроза безопасности госудаг-г-гства Израиль. И, кг-г-гоме того, когда вы пг-г-гиедете в следующий раз, то будете иметь дело со мной. Всем понятно?

– Понятно, – без энтузиазма ответили мы, и, взяв огромные пакеты, уныло потащились к паспортному контролю.

– Эй, Коля! – внезапно крикнул Иоси нам в след.

Писклявый обернулся.

– Ты помнишь, о чем мы говорили с тобой в отеле? – спросил куратор.

– Помню, – с какой-то смущенной улыбкой ответил Коля.

– Ты сделаешь, что я сказал?

– Сделаю, сделаю! – Коля еще больше смутился и стал оглядываться по сторонам – видимо, он опасался, что Иоси скажет, что именно он должен сделать, когда вернется в свои Петушки.

Мы уже почти дошли до пограничников.

– Если не сделаешь – я узнаю! – крикнул откуда-то издалека Иоси.

Я обернулся, чтобы помахать рукой, но его уже не было…

Перевозка подаренной книги в самолете, не предназначенном для масштабных еврейских подарков, вылилась в не меньшие мучения, чем помидорный урок дедули-оросителя.

Сдать книгу в багаж не удалось, потому что она была неправильно упакована. Мне даже показалось, что у нас в багаж ее не взяли по просьбе Иоси, ибо он справедливо подозревал, что как только в Москве мы выйдем из самолета, то сразу улизнем, не дожидаясь багажа. И на ленте транспортера сиротливо останутся лежать двенадцать одинаковых матерчатых пакетов, за которыми никто никогда не придет.

Поэтому книги пришлось брать в салон, а там разразился настоящий скандал – мы пытались впихнуть книги на полку над головой, но она не входила. Мы умоляли положить книги в передний шкаф возле выхода, но там все было забито вещами пассажиров бизнес-класса.

В результате книга поселилась у нас на коленях, окончательно испортив настроение.

Самолет летел, у меня давно затекли ноги. Я размышлял о том, что еще лететь почти три часа; что непонятно, как встать, если я захочу в туалет, ибо если положить и мою книгу на колени писклявому, то его ноги просто сломаются, как спички.

А еще я думал о том, что я ненавижу Иоси – он конечно очень хороший человек, но своим авторитаризмом почти приручил нас – а что может быть хуже прирученного?

Мы поехали узнать Израиль, но как будто оказались на войне.

Однако в Израиле нет войны!

Мы видели смеющихся беззаботных людей, которые не рыскали глазами по сторонам в поисках бомб и не носили с собой чудовищные книги, которые нужно обязательно взять с собой.

– Слушай, а что мы с собой везем, что это за книга? – внезапно осмелел я, убедившись, что самолет поднялся на высоту десять тысяч метров от Иоси.

– Давай посмотрим, – предложил Коля. – Думаю, что это новая помидорная энциклопедия.

Мы вытащили книгу из пакета.

Она была тщательно упакована в золотую обертку, сверху которой была искусственно состаренная ткань.

Мы развернули фолиант, изнемогая под его тяжестью, и… не упали в обморок только потому, что падать было некуда.

Представьте себе книгу, в которой несколько тысяч страниц тонкой бумаги, сделанной как будто из паутины. Сам текст написан мелким шрифтом – часть на иврите, часть на русском. Безусловно, это была научная книга, потому что почти у каждого слова стояла цифра сноски, а половина каждой страницы была на эти сноски отдана.

– Что это?! – выдохнул Коля.

Мы с усилием закрыли книгу, чтобы прочитать ее название.

На толстой обложке, обтянутой натуральной кожей, золотом сияла надпись: «Краткое введение в Талмуд».

– Это невыносимо! – взвыл я. – Зачем он нам всучил эту книгу? Кто ее будет читать?! Куда ее девать?! Да он нас просто кинул!..

Коля усмехнулся:

– Он нас не кинул – он нас спас!

Я вытаращился на писклявого в ожидании пояснений.

– Внимательно прочитай название, – Коля ткнул пальцем в золотой переплет. – «Краткое введение в Талмуд». А теперь думай как Иоси. Если написано «краткое» – значит, есть «полное». А если написано «введение», то, значит, есть то, куда вводят. А теперь представь, что нам могли дать и от чего он нас уберег!..

Коля победно захлопнул книгу и стал запихивать ее в матерчатый пакет.

Я откинулся на сиденье – возможно, писклявый и прав.

Если разобраться, то этот Иоси оказался самым настоящим евреем. Даже в каком-то смысле евреем-символом.

Он был рядом с нами, мы его не любили, он нам мешал, но потом, когда нам было плохо, мы все время вспоминали о нем, даже звали.

А это типичное отношение к евреям.

И если бы даже у нас не было всевозможных помидорных приключений, то достаточно было увидеть Иоси, чтобы понять, что он – это и есть Израиль.

А вообще-то он сделал для нас важное открытие. Оно в том, что, оказывается, есть страны, где дистанция от воинов крепости Моссад до реального шабаковца не две тысячи лет, а пару метров.

Или даже ближе, особенно если ты лежишь под перевернутой лодкой без трусов.

Мы летели, и Коля смотрел в окно, чему-то улыбаясь.

– Ты чего лыбишься, – ревниво спросил я. —

Я все видел – вы с Иоси ворковали в гостинице, а потом он требовал, чтобы ты что-то обязательно сделал. Что сделал, говори!..

Писклявый заулыбался и сделал попытку отмахнуться, что получилось с трудом, ибо от «Краткого введения» затекли не только ноги, но и руки.

– Говори, гад! – зашипел я. – Иначе в твою газетёнку придет анонимное письмо, где я опишу твои похождения на пляже. И как ты плакал за столом! И ты будешь ото всех прятаться на своем вонючем озере и сидеть там в своих валенках. И там тебя будут бить!..

– Не будут, – улыбнулся Коля.

– Это почему же?

– Мне Иоси сказал что сделать, чтобы больше не били.

– И что же?

– Достать кастет. И бить первым!..

* * *

ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО МЫ ВСЕЙ СЕМЬЕЙ ЖИЛИ В РИМЕ?

ОБ ЭТОЙ СТРАНЕ Я ДАЖЕ НАПИСАЛ КНИГУ «ЧАО, ИТАЛИЯ!».

ВОТ ТРИ КОРОТКИХ ИТАЛЬЯНСКИХ РАССКАЗА.

ЧИТАЙТЕ ИХ ВНИМАТЕЛЬНО – ЛЮБУЮ СТРАНУ НУЖНО ЗНАТЬ НЕ ТОЛЬКО ПО МУЗЕЯМ, НО И ПО СУПЕРМАРКЕТАМ!..

Адриано Нечелентано

Самое мучительное в любой стране – это подобрать квартиру.

– А почему так дорого? – спрашиваю я риэлторшу. – Я вчера смотрел такую же квартиру, так там было на 150 евро дешевле.

Риэлторша окидывает меня холодно-любезным взглядом. Эти русские имеют у себя Абрамовича с его яхтами, но приезжают в Рим и начинают торговаться за каждый евро.

– Во дворе бассейн, летом можно купаться, – чеканно говорит она. – Кроме того, вы видели, какой тут холл?

– А разве тут есть холл? – удивляюсь я.

– Потрясающий холл! Просто мы заехали в подземную стоянку и оттуда сразу поднялись на этаж. Но когда вы увидите этот холл, то не захотите сидеть дома, а будете сидеть только там.

Я представил себе, как переношу кровать в холл, и жена носит мне туда завтрак на сковородке.

– Кроме того, что холл прекрасен сам по себе, – добавила риэлторша, – там есть Адриано. Он решает все вопросы.

Я хотел открыть рот, но жена отвела меня в угол и объяснила, что она уже видит наших детишек у бассейна, покрытых бронзовым загаром. Кроме того, Адриано решит все наши вопросы.

Я поинтересовался, какие вопросы.

– Разные, наверное, – догадалась жена и добавила: – Тут тебе не Москва. Не дай Бог кирпич упадет на голову…

Я вздохнул, поразился римским кирпичным возможностям, и квартира стала стоить на 150 евро дороже.

Приблизительно через месяц пророчество жены начало сбываться: деревянные жалюзи на двери из спальни на балкон с грохотом упали мне на голову.

Жены не было дома, я вспомнил про Адриано, который «решает вопросы», и понял, что шишка на голове – прекрасный способ с ним познакомиться.

Конечно я уже видел в Риме пару музеев, но должна же когда-то состояться «встреча с прекрасным», то есть с этим холлом. Тем более что сделать это было просто – нужно было только спуститься по лестнице. До этого визит к Адриано не складывался – машина действительно заезжала в подземный гараж, и лифт поднимал меня с пакетами из супермаркета прямо на этаж.

Я спускался по ступенькам, покрытым ковром, и готовился к ощущениям, которые испытали варвары, ворвавшиеся в Древний Рим и неожиданно наткнувшиеся на Колизей.

Холл действительно поражал римским размахом и великолепием.

Многочисленные картины неизвестных мастеров подсвечивались специальными лампами. Мебель с гнутыми ножками блистала полировкой. Изящные светильники мягко освещали огромные, кристально чистые стекла, выходящие на двор с бассейном, где должны купаться мои дети.

В углу стояла скульптура древнего воина-римлянина со щитом и копьем. Воин был человеческого роста и, по прихоти римской традиции, абсолютно гол. Тело воина поражало немыслимыми атлетическими пропорциями, а некоторые части его прекрасного тела были такого размера, что если бы я был юной романтичной девушкой, то риэлторша содрала бы с меня за аренду не на сто пятьдесят евро больше, а на все триста.

У стены с гобеленом, на котором была какая-то апокалипсическая сцена времен крестоносцев, стоял стол с мониторами, за которым сидел Адриано.

Он был поразительно похож на Челентано.

Те, кто видел нынешнего Челентано, которому недавно исполнилось семьдесят, с его огромной растрепанной лысиной и длинным лицом, могут считать, что они видели Адриано из моего элитного холла.

– О-о, синьор Маттэо! Добрый вечер, – приветливо сказал Адриано. – Хотите кофе?

За его стойкой стоял кофейный аппарат с капсулами кофе – чудо техники, которое везде рекламировали. Аппарат предназначался прежде всего для блондинок – суешь капсулу с кофе в отверстие, нажимаешь на единственную кнопку, и ароматный напиток струится в чашку, которая идет в подарок к аппарату. Сахар по вкусу.

– Без кофеина есть? – ошарашенно спросил я, потрясенный сервисом.

– Тут восемь сортов! – Адриано кивнул в сторону красивой коробки. Он вложил капсулу, и холл наполнился ароматом.

Я поерзал в величественном кресле.

Может, я зря напрягался по поводу 150-ти евро?..

– Вы решаете вопросы? – поинтересовался я дружелюбно.

Мне нравилось сидеть в незаплеванном холле возле незагаженого лифта напротив Адриано, который готовит кофе, в отличие от московской бабульки, штопающей чулки на лампочке.

– Да, я решаю вопросы, – по деловому подтвердил Адриано.

– У меня упали жалюзи в спальне. Они не двигаются.

– Я дам мастера, – с готовностью ответил Адриано. – Думаю, евро за пятьдесят он сделает.

– За пятьдесят? – удивился я. – Там же работы на минуту. Нужно открыть крышку и зафиксировать веревки.

– Отвертки и пассатижи внизу в первом боксе гаража, – немедленно ответил Адриано. – Это бесплатно.

Кофе дошипело, и чашечка с ложечкой оказались передо мной вместе с красивой салфеткой и пакетиком сахара.

– Есть еще проблема, – сказал, я отпивая. – Течет прокладка в душе.

– В кране?

– Нет, в самой ручке душа.

Адриано задумался.

– Там просто нужна прокладка. По-моему, она стоит цента три, – осторожно предположил я.

– Есть мастер, – сказал Адриано. – Могу вызвать завтра. Думаю, евро за пятьдесят он сделает.

– Опять за пятьдесят? А дешевле можно? – мрачно спросил я.

– Дешевле есть магазин «Леруа-Мерлен». Там прокладки во втором ряду от кассы налево, напротив отдела люстр. Адрес в «Желтых страницах». «Желтые страницы» в стопке перед входом в дом. Это бесплатно.

Возникла пауза. Я автоматически перевел взгляд на воина, подсчитывая в уме неожиданные траты и ловя себя на мысли, что они так же непропорционально велики, как и некоторые части скульптуры.

Адриано ласково улыбался.

– Слушайте, а что вы вообще тут делаете? – недоуменно спросил я.

– Я представитель кондоминиума, – с гордостью сказал Адриано. Утром я подметаю пол и чищу ковры. Потом слежу за порядком. До семи.

– А если что-то случится после семи.

– А что может случиться? – удивленно спросил Адриано. – У меня есть видеокамеры, они все пишут. Кроме того, у меня есть один знакомый – если что-то нужно вечером, он сделает евро за пятьдесят. Но ночью меньше чем за сто не приедет. Могу дать телефон – это бесплатно.

Я отставил чашку. Позолота на креслах, картинных рамах и тяжелых медных ручках как-то поблекла.

– Вас что-то тревожит? – участливо спросил Адриано. – Вы стали хмурым.

– Пытаюсь понять, за что я плачу дополнительно к квартплате сто пятьдесят евро. За этих русалок?

Я кивнул в сторону очередной картины в тяжелой раме, на которой бесновалась какая-то старинная группа мужчин и женщин. На картине все выпивали за уставленным яствами столом и злорадно смотрели на меня. Судя по радостной вакханалии, с ее участников пятьдесят евро за прокладку не требовали.

– Холл должен быть красивым, так решил кондоминиум, – пожал плечами Адриано. – Приходите сюда почаще, и я буду вас угощать. Кстати, с вас три пятьдесят. Кофе, вообще-то, два евро. Но без кофеина на евро дороже. Плюс пятьдесят центов мои услуги.

Он посмотрел на мое почерневшее лицо.

– К кофе полагается жвачка, – миролюбиво добавил Адриано. – Берите, это бесплатно.

– Спасибо за угощение, сейчас принесу деньги, – сухо сказал я, взял жвачку и поплелся к лифту.

Лифт как обычно поражал чистотой и приятным запахом дорогого дезодоранта, который распылялся автоматически. Но я уже ненавидел этот дезодорант.

Я жаждал мщения.

Мщение придумать было несложно – достаточно было вспомнить опыт любимой Родины.

Я быстро распаковал жвачку, мгновенно прожевал ее, скатал шарик и с лицом Диавола, под тихое гудение лифта, стал тщательно расплющивать и раскатывать липкую массу под изящным медным поручнем.

К моему шестому этажу работа была закончена.

Завтра наш Адриано, под песни своего звездного тезки, будет отскабливать мой горячий привет из России.

Дверь лифта бесшумно раскрылась, и я двинулся к выходу.

– Браво, синьор Маттео! – загремел голос Адриано откуда-то с потолка лифта. – Я наблюдал за вашей работой – камера наблюдения слева. Не забудьте теперь все это отодрать. Ведро и скребок рядом с инструментами в гараже. Аренда – полтора евро в час. Тряпка – бесплатно!..

Цена и сила

В нашей квартире, когда мы только в нее вселились, не было мебели, зато она сияла белыми стенами, полированным полом, а на огромном балконе можно было играть в футбол.

Иметь огромный балкон – это была мечта моей жены.

Вообще в вопросе аренды квартир и создания непошлого уюта за небольшие деньги она вне конкуренции. Ее главный тезис «перед носом должно быть пространство» – непобедим.

Однажды мы ехали по Подмосковью, и она, неожиданно ткнув пальцем вдаль, произнесла: «Олигархи посрамлены!..»

Мне стало интересно. Я, во-первых, не знал, что олигархи уже посрамлены, а во-вторых, не подозревал, что это с ними сделали именно в Подмосковье.

Посмотрев в указанном направлении, я увидел удивительную картину – вдали стоял коттеджный поселок, огромные дома, с рюшками, колоннами и балюстрадами поражали размахом и затратами. Гениальность тезиса «жизнь удалась» портил лишь один нюанс – все олигархические строения стояли плечом друг к другу. Из твоего окна можно было видеть, как сосед подсчитывает свои миллионы или заказывает конкурента.

Это строилось в 90-е, когда денег было много, а нагло распродавать землю еще не решались. Поэтому цитадели строились почти на тех же шести сотках.

Кроме того, тогда им казалось, что они будут дружить вечно и ходить друг к другу на чай с вареньем.

О перестрелках как-то не думалось.

Но жизнь внесла свои коррективы: владельцы коттеджей давно живут на своих гектарах в Испании, где могут разгуляться их лошадки и гончие, а на их первых подмосковных строительных опытах, которые были отданы брошенным женам, чтобы отцепились, давно и безнадежно висят таблички «Продается».

Моя жена права – главное пространство. Вот почему в аренду была взята именно эта квартира.

Дом стоял на холме, далее резко шла низина, и до следующего холма было метров 200—300 – вполне достаточно, чтобы утром перед носом висел туман и можно было, попивая кофе, мечтательно заверять друг друга, что мы тут одни.

Осталось обставить квартиру нехитрой мебелью.

Мой вариант сходить в местную «Икею» был поддержан лишь частично. Жена пояснила, что покупать в «Икее» нужно то, что гость не видит, когда заходит в твою квартиру. Это могут быть какие-то детали или мебельные мелочи, но они должны быть рассованы по углам и растворяться во всем остальном. На мой вопрос почему, жена пояснила, что мы должны быть милосердны к гостям. Гость не должен сойти с ума, войдя в квартиру на другом конце города и увидеть ту же мебель, что стоит у него дома. Поэтому, добавила жена, несмотря на мой вечный тезис об экономии, нам придется для большой комнаты и для детских купить что-то индивидуальное.

– Диван в центре комнаты должен быть широким и удобным, – сверля меня взглядом, добавила жена. – Помни, что на нем в основном сидишь ты и крутишь свой телевизор.

Она права. Диван в большой комнате действительно должен быть, как говорится, с излишеством. Когда ты смотришь фильм, а рядом сидит жена с бокалом, Катя с боевым комплектом кукол и Саша с полностью разложенной железной дорогой, то ты понимаешь, что в вопросах диванов излишеств не бывает.

Я вздохнул, и мы поехали выбирать что-то индивидуальное.

Это «что-то» продавалось в многочисленных салонах мебели и поражало изяществом, разнообразием и неистощимой дизайнерской выдумкой.

– Да-а, итальянцы умеют делать мебель, – бормотал я, глядя на какой-то циклопический диван, на котором все действующие лица фильма «Калигула» могли бы легко заниматься своим любимым делом. Причем вместе со съемочной группой.

Итальянская идиллия, однако, быстро закончилась у кассы. Оказалось, что все это кожаное счастье стоит от трех до шести тысяч евро в зависимости от наворотов.

– Скажи им, что они могут взять мою шкуру на обивку, может будет дешевле, – сказал я, мрачно глядя на жену. – Если мы купим этот диван, то вечером будем кормить детей им же. На еду денег не будет.

Жена защебетала по-итальянски, но ответы огорчили ее еще больше. Оказалось, что заказ выполняется не менее трех месяцев.

– Это ручная работа, – весомо пояснил менеджер. – Мы берем ваши деньги, и за них работают люди. А впрок мы ничего не делаем. Италия – маленькая страна, тут не нужно тысячу одинаковых диванов.

А покупателям некуда торопиться.

Далее он пояснил гениальность подобной системы: каждое дизайнерское бюро может сделать свой образец и выставить его в магазине. Этих образцов может быть с десяток. Но лишнего делать не нужно – именно покупатель своим заказом определит, что тебе делать дальше.

Покупатель платит задаток, ему делают нужный диван, и он расплачивается полностью. Таким образом, дизайнеры вкладываются своими деньгами только в один образец. Эта экономическая модель, предусматривающая взаимное уважение производителя и покупателя, действует давно и успешно. Все счастливы и идут кушать пасту.

– Мы уходим, – быстро подытожил я рассказ менеджера, – русский журналист в данный момент не в состоянии проявить взаимное уважение. Альтернатива есть?

– Альтернатива всегда есть, – загадочно сказал менеджер и как-то нехорошо улыбнулся.

Альтернативой оказалась компания «Mondo Convenienza» с привлекательным слоганом «La nostra forza e’ il prezzo», что в переводе означало «Наша сила в нашей цене».

Мы быстро пробежались по огромным залам и выбрали две одинаковые детские комнаты – одну розовую для дочери и синюю для сына. Комплект из стола с полками, шкафа, кровати и обширного пенала с ящиками стоил 1200 евро. Цена вдохновляла.

Однако, заплатив 2400, мы вдруг узнали, что делать будут те же три месяца. Я спросил, неужели эту фанеру с опилками тоже делают вручную.

Моего юмора не поняли, и ответа я не получил.

Зато для описания того, что произошло дальше, нужен талант кого-то из детективщиков-классиков, например Чейза. Именно ему удаются рассказы, где кровавый финал предугадать невозможно и до последней страницы неясно кто преступник.

Три месяца сын и дочь спали на полу, на матраце, и делали уроки на кухне.

Через три месяца, ни днем раньше, мебель привезли и установили.

На следующий день полка с книгами с грохотом упала на дочь, которая с писком успела отпрыгнуть в сторону.

Мы стали звонить в фирму, но там был автоответчик, который требовал нажимать цифры. Что бы ты ни нажал, трубку не снимали.

Мы поехали в магазин и вытребовали эксперта. Он приехал и определил, что полку плохо закрепили монтировщики и ее заменят.

Жена потребовала заменить и стол, потому что он повредился от удара полки. После заполнения кучи бумаг эксперт сообщил, что новую полку и стол будут делать еще месяц.

Жена позеленела и стала звонить в фирму, но там отвечал только автоответчик, который объяснял, что в цене их сила.

Дочь еще месяц делала уроки на кухне, и вот монтировщики снова в квартире.

Они устанавливают новую полку, но нового стола нет. Оказалось, что эксперт забыл дать задание фабрике.

Жена звонит эксперту, и я, не зная итальянского, тем не менее догадываюсь, что слова, которые она употребляет, явно не из произведений Данте Алигьери. Студенческие годы в университете в Сиене с их разгульной жизнью явно не прошли для нее даром – сленг и мощные идиоматические выражения вылетали из нее пулей.

Мы побеждаем, но частично – стол будет готов еще через месяц, и через месяц, когда монтировщик вновь приходит, мы падаем в обморок – новый стол не того цвета!..

Жена снова звонит эксперту, и выясняется, что он перепутал и заказал стол для комнаты сына. Он извиняется и говорит, что немедленно закажет нужный стол. Он уверяет, что ровно через месяц…

Взбешенные, мы снова прыгаем в машину и едем в фирму, требуя забрать мебель и вернуть деньги, но нам показывают наш договор, где мелким шрифтом написано, что возврат товара возможен только в течение недели со дня покупки. И, в качестве моральной компенсации, предлагают фирменную бейсболку для дочери с той же надписью про их силу, которая в их цене.

Жена предложила надеть им эту кепку «sul culo», и мы отправились домой.

Ровно через месяц нам принесли нужный стол.

Именно в этот день мы съезжали с квартиры и стояли по уши в шпаклевке и краске – согласно традиции квартиросъемщик в Италии должен сдать квартиру в том же виде, что и брал, – без дырок от дюбелей для картин и с полом без царапин.

Удивленный грузчик поставил нераспакованный стол на пол пустой квартиры и попросил написать отзыв в путевом листе, так принято.

Жена взяла ручку и написала: «La vostra forza e’ solo il prezzo, per il resto siete una compania di MERDA!!!»

Я не хочу переводить это на русский. Сами переведете.

Грубо это как-то.

Но справедливо.

Как и все, что делает моя жена.

Кризис по-итальянски

Я злобно смотрю на Луиджи. Он в третий раз продает мне, знаменитому российскому журналисту, неработающий итальянский компьютерный кабель. Хотя, я не уверен, что он знает, что я такой уж знаменитый. Италия прелестна тем, что про Россию там знают только то, что там холодно, поэтому возможно, что в этой части мои претензии к Луиджи излишни.

Однако проблема не в том, что кабель не работает, такое бывает. Проблема в длинной очереди от меня до Луиджи.

Всем что-то надо, но все покупают любую ерунду по два часа.

И я стою в этой очереди в четвертый раз.

Толстая тетка уже давно купила лампочку, но у кассы обсуждает своего зятя.

Зять конечно плохой. Он, этот зять, мог сам выкрутить эту лампочку и купить новую у Луиджи. Но он работает в «Алиталии», сегодня у них митинг протеста, и он побежал туда, чтобы стоять с транспарантом. А у нее, когда она встала на стул выкручивать лампочку, закружилась голова и она чуть не упала. Эта большая политика, эти профсоюзы и этот Берлускони – они все вместе приведут к тому, что она таки когда-то упадет со стула. И это будет скоро, при таком правительстве.

Луиджи терпеливо слушает. Это у него такой бизнес слушать. То есть, часть бизнеса.

В крохотном магазинчике, состоящем из одной комнатки и подсобки, он с братом торгует электротоварами.

Луиджи – восемьдесят два, его брату Кармине – семьдесят пять. Луиджи, как более старший, пользуется большим доверием, поэтому каждый, кто купил что-то хотя бы на евро, рассказывает ему какую-то историю. Этим процессом возмущаюсь только я, а все остальные внимательно слушают и, в особо драматичных местах, обсуждают всей очередью.

– Пять метров кабеля на полтора и набор отверток, – кричит Луиджи в никуда.

Вместо ответа из подсобки слышен грохот лестницы. Это Кармине залезает под потолок, чтобы достать набор отверток для следующего покупателя – молодого красавца, как будто с обложки модного журнала. Он стильно одет, и его лицо покрыто дивным загаром. Мне даже непонятно, как он может оскорбить свой вид, дотронувшись до отвертки и «кабеля на полтора».

– Как дела, Федерико? – спрашивает Луиджи.

– Нормально, – сексуальным баритоном отвечает Федерико. – Давай отвертки, и я побежал.

– Вы тоже бастуете?

– Нет, волосы пока растут, – говорит Федерико загадочную фразу.

Бросив кабель и отвертки в модный пакет, он удаляется, что для меня означает, что теперь братья займутся мной.

– Маттео! – радостно кричит мне Луиджи, переиначивая на итальянский лад имя Матвей. Кричит с таким видом, как будто не он три раза давал мне брак. – Я заказал тебе двадцать метров нового немецкого кабеля. Кармине, Маттео пришел!..

В подсобке что-то приветственно загрохотало.

– Ваш Путин встречался с нашим Берлускони, – подмигивает Луиджи. – Я хотел посмотреть по телевизору, но дочь переключила на «Большого брата». Там грандиозный скандал, все спят со всеми непосредственно в прямом эфире. Дочери это страшно интересно. Да, так о чем наши премьеры договорились?

– Не знаю, – хмуро говорю я, демонстрируя обиду. Мне не до шуток. Я приезжаю в этот магазинчик четвертый раз, он на другом конце города. Чудесная итальянская торговля позволяет тебе купить в сетевом магазине электроники только стандартные куски кабеля по три метра – других цифр итальянец не знает. А мне нужно двадцать метров одним куском. При этом литр бензина стоит полтора евро.

– Я думаю, что они говорили о кризисе, – коротко говорю я. Я говорю коротко, чтобы быстрей уйти. – Сейчас везде кризис.

– Почему везде, – удивляется Луиджи. Он поворачивается к подсобке. – Кармине, у нас с тобой есть кризис?

– На полу нет, – кричит Кармине, – может, на полке?..

– Он плохо слышит, – поясняет Луиджи. – А почему, Маттео, у меня должен быть кризис?

Я самодовольно надуваюсь от собственного авторитета, поскольку провел сотни передач по этому поводу.

– У тебя должен быть кризис, Луиджи, потому что ты когда-то брал кредиты. Ты решил расширить свой магазин, я в этом уверен. Но покупателей у тебя теперь меньше, потому что в мире падение спроса. Теперь у тебя меньше доход, и ты уже не можешь отдать кредит банку. Наверное, ты на грани разорения, Луиджи, и даже думаешь сократить свой персонал.

Я тычу пальцем в сторону подсобки.

– Тебе придется уволить брата! – злорадно добавляю я. – Потому что есть законы экономики.

Луиджи поворачивается к подсобке.

– Кармине, ты хочешь, чтобы я тебя уволил?

– А ты что, мне начальник? – кричит брат.

– Вот видишь, Маттео, – Луиджи разводит руками, – я даже никого уволить не могу. Тем более брата, с его склочным характером.

– Тогда вы закроетесь, – хмыкаю я. – Вам некуда сбывать ваши лампочки, а значит, нет денег заплатить за них поставщикам.

– Маттео, – проникновенно говорит Луиджи, придвигаясь ко мне и опираясь на кассу. – Я хочу объяснить тебе, как я работаю. Моему магазину сорок восемь лет, и за это время я не брал ни одного кредита. Расширяться мне некуда, за стеной квартира.

Я знаю, сколько лампочек в неделю у меня покупают, и больше чем надо их в магазин не завожу. Если у той синьоры сгорела лампочка, то она придет ко мне – не будет же она сидеть в темноте, не так ли? Всех покупателей я знаю по именам. Все это называется мелкий бизнес. У вас, в России, ведь есть такой?

– Мало, – неопределенно бормочу я.

– А у нас много, – игриво продолжает Луиджи, – у нас им заняты все. А потом я иду к Федерико, к тому, который брал отвертки. Он парикмахер, и он меня стрижет. Волосы растут, несмотря на кризис. И я плачу ему деньги. А потом мы с ним идем в магазин, покупаем хлеб и платим за него. Потом идем вечером в ресторан и платим за пиццу. Понимаешь, Маттео, в чем разница? Мы продаем не воздух, а то, без чего нельзя жить. А это недорого стоит, это все покупают. Вот и вся наша экономика. Так почему у меня должен быть кризис?!

Семь покупателей за мной аплодируют монологу Луиджи. Он кланяется, приложив руку к сердцу, как тенора театра «Ла Скала». Я смотрю на их лица покупателей. Следов измождения и голода на них нет.

Внезапно Луиджи меняет свой тон на суровый.

– Единственный кредит, который я в своей жизни взял, – это твой немецкий кабель, потому что итальянский, видите ли, тебе, Маттео, не подходит. И если ты этот кабель не возьмешь, то он зависнет у меня навсегда. Он никому больше не нужен, потому что дороже. И вот тогда мне придется начать думать про увольнение брата…

Он кладет кабель у меня перед носом.

– С тебя старый кабель и два евро сорок четыре цента доплаты.

В магазине воцаряется тишина. Семь покупателей сверлят меня взглядом, ожидая, не захочу ли я погубить своей безответственностью сорокавосьмилетний лампочно-отверточный бизнес братьев.

Я выдерживаю театральную паузу, тяжело вздыхаю и молча открываю кошелек.

– Кармине, у нас в магазине честный русский! – кричит в сторону подсобки Луиджи. – Ты не уволен!..

* * *

ЗНАКОМЬТЕСЬ – ЭТО ИРИНА, МОЯ ТЕЩА.

ЕСТЬ ЗНАМЕНИТЫЙ ВОПРОС –

ЧТО ТАКОЕ СМЕШАНОЕ ЧУВСТВО?

ОТВЕТ – ЭТО КОГДА ТВОЯ ТЕЩА В ТВОЕЙ НОВОЙ МАШИНЕ ПАДАЕТ В ПРОПАСТЬ.

ЭТУ ШУТКУ ПРИДУМАЛИ ТЁЩЕНЕНАВИСТНИКИ,

А Я СВОЮ ТЕЩУ ЛЮБЛЮ.

ОНА ОСТРОУМНА, ВЕЛИКОЛЕПНО ПОЕТ, ПРЕКРАСНО ГОТОВИТ И ИНТЕРЕСУЕТСЯ ПОЛИТИКОЙ.

НО, ГЛАВНОЕ, ОНА ЛЮБИТ СВОЕГО ЗЯТЯ.

А ЗЯТЬ – ЭТО Я!

И ЕЩЕ.

МОЯ ТЕЩА ГРУЗИНКА.

ЭТИМ ВСЕ СКАЗАНО!..

Теща и философский камень

Теща сидит на кухне перед двумя телевизорами. Два телевизора перед ее приездом из Тбилиси устанавливаю я. Одного мало, потому что на одном экране грузинский канал по спутнику, а на другом сияет «первый российский». Другой российский теща не включает, потому что, как она заявляет, «я хочу их видеть во всей красе». Кого «их» и что у них за «краса», теща не уточняет.

Тещу я называю «мама», но с иронией. Эту иронию она чувствует и грозит, что я останусь голодным. Готовит она божественно, поэтому, неожиданно вспомнив о вкусной отбивной на ужин, я начинаю заявлять, что она прекрасна и что лучше «мамы» никого на свете нет.

– Облизывать начальство позорно, – каменным голосом говорит теща. – Во-первых, ты облизывать не умеешь, а во-вторых, – она показывает на оба экрана, – как у них, все равно не получится.

Теща не лезет в карман за словом.

– Он вас всех перемножил на ноль! – заявляет она, помешивая кукурузную муку на мчади. (Эти бессмысленные пресные лепешки – такой же наркотик для грузин, как для украинцев сало.)

– Кто перемножил? – незаинтересованно спрашиваю я, думая, почему она не может эти лепешки, в конце концов, присолить, чтобы они не застревали у меня в горле.

– Путин! Всю вашу демократию. Всех Каспаровых, Лимоновых и Касьяновых!

– А ваш Саакашвили не перемножил? – злобно спрашиваю я. – Всю вашу оппозицию палками разогнал. И газом сверху, газом!

– Мой «газом»?! – Лицо тещи принимает снисходительное выражение. Она подходит к телевизору. – Ты посмотри на этого красавца! – Она указывает на экран.

На грузинском экране удивительная картина: в чистом поле стоит трибуна. Вокруг стоят пастухи. Пастухов окружают бараны.

Саакашвили за трибуной что-то пламенно говорит.

– Посмотри, как зажигает, – весомо говорит теща. – Даже бараны не могут оторваться.

Действительно, у всех слушающих одинаково заинтересованные лица.

– Он говорит, что если его выберут президентом на новый срок, то все будет гуще расти, а чача будет крепче, – поясняет теща. – Это актуально не только для пастухов, но и для баранов. Надо же уметь – по три часа каждый день говорить то с учителями, то с врачами.

– Вашему до нашего далеко, – говорю я с ядовитой снисходительностью. – Ваш говорит о себе.

А наш выдвинул Медведева, но Медведев тут же предложил нашему стать премьером. Круто?

– Круто, – нервно соглашается теща.

Мы напряженно молчим. Я торопливо заглатываю салат, в который теща кладет горы зелени. Она говорит, что это полезно для здоровья, хотя эти травки вряд ли удлиняют мою жизнь, ибо ее сокращает неизбывное желание тещи говорить о политике.

Внезапно голоса из обоих телевизоров становятся сочнее и крикливее. Синхронно начались два ток-шоу.

– Вот она, свобода слова в действии, – торжественно произносит теща. – Разные партии, разные мнения и спор. А в споре, как известно, рождается истина.

– И что за истина? – осторожно интересуюсь я.

– Что во всем виновата Россия. Тут все совпали.

– Неоригинально, – говорю я, выбирая из салата зелень, – у нас только что сказали, что виновата Грузия. И ее хозяева – США. И что мы не любим Саакашвили, но любим грузинский народ. Причем до последнего человека.

– Это да! – кивает головой теща. – Вы нас очень любите. И именно отдельно. Без Саакашвили. И без Осетии с Абхазией.

Я молча выбираю из тарелки узкие зеленые листочки, придающие салату какой-то пронзительный вкус.

– Так вот, я говорила, что он вас всех перемножил на ноль, – неумолимо продолжает теща. – Даже Явлинского. А мне так нравился его пробор…

– Политиков выбирают не за пробор, – бубню я. – Нужно изучать их программы. Умом выбирать…

– Чтобы умом выбирать, нужно его иметь как минимум, – заявляет теща. – У нас в горных речках есть рыба цоцхали. В ней много фосфора, и лучше работает мозг. Если бы вы ели цоцхали, то политическая ситуация в России была бы совсем другой.

Я понимаю, что теща права, хотя дело не совсем в рыбе.

Крики в телевизорах становятся громче.

На грузинском экране два оппонента кричат друг на друга, привстав с кресла.

На российском тоже ожесточается дискуссия. Одна группа доказывает, что президент прав, а виновата Америка. Другая группа решительно возражает, что президент очень прав, а Америка очень виновата. Обалдевшая публика по подсказке аплодирует и тем и другим.

– Политик должен быть красивым, – грустно говорит теща. – У нас дефицит симпатичных политиков. Поэтому я поддерживаю инициативу четырех партий по выдвижению Дмитрия Анатольевича Медведева.

Ложка выпадает у меня из рук. Я не мог заподозрить, что она знает его отчество.

– Я не шучу, – продолжает теща, – он мне кажется интеллигентным. И у него правильный пробор.

Я пытаюсь вспомнить разницу в прическах у Медведева и у Явлинского. Не получается. Почему-то вспоминаются Матвиенко и Умалатова.

– Красота – это философский камень политика, – добивает мысль теща. – Поэтому у вас выбирают не умом, а сердцем.

Я молча перевариваю салат и тещину мысль.

– Женщина любит ухом, – поясняет теща. – Иногда глазами. А Россия – женщина. Поэтому ваши выбрали Путина. Он красиво ходит, как солдат, а когда говорит, его глаза так и бегают. Очень красивые глаза!..

– А ваша Грузия, наверное, мужчина? – с издевкой возражаю я. – Джигит с кинжалом, так сказать?! Ну, и кого вы выбрали? Вы же сами все время своего Саакашвили критикуете.

– А ты посмотри на это с другой стороны, – ласково говорит теща. – У него настоящий полемический дар. Он так красиво говорит, что его даже бараны слушают. Но ваш Грызлов тоже замечательный. Он пока о плане Путина рассказывал, у меня картошка сгорела.

– Так чем же он замечательный? – растерянно говорю я. – Картошка же сгорела.

– Тем, что он не выдал этот план. Он умеет хранить тайну…

Обед окончен.

Я сажусь в мягкое кресло и размышляю о роли тещи в политике и в моей жизни.

Когда я ее вижу – рука тянется к яду.

Но когда она в Тбилиси – мне скучно.

Вот вам и философский камень.

А насчет пробора она не права.

Хотя, может, и права.

За что их еще любить, если Путин всех перемножил на ноль.

И все, что у них осталось, – один пробор.

Теща и узник Азкабана

Синенькие, они же баклажаны, в грузинском варианте готовятся так: берутся баклажаны, режутся слоями и жарятся в масле. Отдельно готовится особая заправка из перетертых орехов и грузинских специй.

Заправку готовлю я.

Могла готовить жена, но эта женщина предала меня.

Она сказала, что дети без присмотра, но я знаю, что она сейчас в Интернете смотрит сайт про отдых в Куршевеле.

Это подтверждается ее периодическими выкриками: «Шига аквт! Ра пасебия!» – что в переводе означает: «Они охренели, что за цены!»

Я мстительно улыбаюсь. Пусть кричит!

Пока я тру орехи, миллиардером Прохоровым я не стану.

Она забыла, что баклажаны и большой бизнес несовместимы. Поэтому все, что жене осталось, – это красивые сайты и выкрики.

– Они действительно охренели, – говорит теща, аккуратно разрезая баклажан. – Гудаури, а цена как в Куршевеле!

– При чем тут Гудаури?

Отвечаю я намеренно коротко.

Главное, чтобы теща не вовлекла меня в разговор.

Хватит того, что звезда российской журналистики позорно трет орехи.

Я не могу быть унижен дважды.

– Она смотрит не Куршевель, а Гудаури, – разъясняет теща. – Она хочет, чтобы ты покатался на лыжах, но не обрушил семью. Но грузины уже стали французами. Та же небритость, та же любовь к вину и те же цены. Так в Грузии реализуются идеи единой Европы!..

Мы с тещей на кухне.

Сбоку, как всегда, бормочут два телевизора: на одном – грузинское телевидение, на втором – российский Первый канал. На грузинском экране какой-то политик, закатывая глаза, что-то радостно объявляет.

– Грузины амнистируют заключенных, – замечает теща. – Из-за выборов. Настоящее торжество гуманизма.

– А у нас сидит Ходорковский, – не выдерживаю я.

– Тоже мне, узник Азкабана! – хмыкает теща.

– Из-за таких, как вы, и гибнет демократия, – отрезаю я. – Вы, как и большинство народа, даже не знаете, почему он сидит.

– Потому что еврей и тюрьма – это всегда гармонично! – с иронией замечает теща. – Это во-первых, а во-вторых, нечего было грабить русский народ!

– Они все грабили, – огрызаюсь я, – но Абрамович не сидит. Он катается на яхте и скупает футболистов.

– Наверное, он правильный еврей. Я видела его с Путиным. Он жал Абрамовичу руку. Путин ведь не будет жать руку преступнику. Опять же, чукчи на него молятся. Они вылепили из снега его статую по проекту моего любимого Церетели. Очень красиво получилось. Вокруг бочки от нефти, на груди надпись «Челси», у ног куча мороженой рыбы. Теперь они хотят выменять это у Аляски на керосиновые лампы, но те не берут.

Я молча тру орехи. Ореховое масло медленно поднимается от рук по всему телу. Приятно чувствовать себя Нео из фильма «Матрица».

– В деле Ходорковского важен контекст, – продолжает теща. – Когда я была в Испании, Саакашвили как раз свергал Шеварднадзе, и об этом говорил весь мир. Я пошла на завтрак и решила подогреть хлеб. И вдруг подскакивает официант и кричит: «Но пасаран!» Я прослезилась и вскинула сжатый кулак.

А он все кричит: «Но пасаран, но пасаран…» и хватает меня за руки.

– Это Испания, страна либеральных ценностей, – я пожимаю плечами. – Он сказал, что враги грузинской революции не пройдут.

– Он сказал, что булка «но пассаран» – «не пройдет».

– Какая булка? – ошалело спрашиваю я.

– Местная, – нравоучительно поясняет теща. —

Я засовывала целую булку в тостер, а он объяснял, что целая не пройдет. Те же слова «но пасаран», но про булку. Так и с Ходорковским.

Я отупело смотрю на жуткую смесь орехов и масла и пытаюсь понять прыжки тещиной логики.

– Он хотел купить власть, – терпеливо разъясняет она, – а потом пришел на встречу с Путиным в свитере.

– И что? Рамзан Кадыров встречался с Путиным в спортивном костюме, а потом стал президентом Чечни.

– Если бы Саакашвили мог вернуть Абхазию, пусть встречается с Медведевым и Путиным хоть в пеньюаре, – решительно заявляет теща.

Я представил Саакашвили, Медведева и Путина в шифоновых розовых пеньюарах с помпончиками и, потрясенный видением, всыпал в миску специи.

Жуткий набор непонятных трав под действием орехового масла вдруг начал источать неземной аромат.

– Чатлахеби! Куршавелиа амис деда ватире! – гортанно выкрикивает жена из комнаты.

– Что она сказала?

– Сравнительный анализ цен в Куршевеле и Гудаури с нехорошим словом внутри, – ласково поясняет теща. – Но ты не волнуйся. Дмитрий Анатольевич Медведев его выпустит. Вообще в новом году будет много хорошего. Выйдет твой Ходорковский, а Новодворская похудеет.

– Боже мой, при чем тут Новодворская?!

– Потому что, когда она в кадре говорит о кровавом режиме, я хочу видеть только кровавый режим. В России о демократии должны говорить хорошо одетые модели.

– Почему модели?! – меня уже шатает.

– Из-за контекста, – еще ласковее говорит теща. – Во-первых, сейчас время гламура. А можешь ли ты представить гламурную Новодворскую?

Я содрогнулся.

– Вот именно, нельзя подсовывать народу два ужаса одновременно, – подтвердила теща. – Кроме того, Россия любит палку.

– Не любит! – стону я, примериваясь, как вылить на тещу мое месиво. – Просто правящая клика захватила телевидение.

– Напомни, как русские ласково называют зиму? – ядовито прерывает меня теща.

– Зимушка, – ошалело отвечаю я.

– А есть слово «летушко»? Нет! А это значит, что русские любят проблемы. Сорок градусов мороза, батареи украли, кочегар пьяный, ребенок, как сосулька, а они – «зимушка»! Так что несешь русским демократию – неси и палку. А это и есть Путин.

– Все! Гадацкветилиа! Мивдиварт Италиаши! – кричит жена.

– Дешевле всего Италия, – переводит теща, забирая у меня ореховую смесь. – Завидую вам. Нет, чтоб меня с собой взять!..

Я представляю, что бы я сделал с тещей в итальянских Альпах. Вместе с Новодворской мы набили бы ее чучело благовонными травами и сдали бы, за деньги, в горную гостиницу.

Она бы стояла при входе, как ставят медведя с хлебом-солью.

И это была бы только малая часть расплаты за непонимание либеральных идей и лживую трактовку менталитета русского народа. Как бы мне хотелось, чтобы, когда высылали грузин из Москвы, именно она, в кандалах и оковах, с ненавистными баклажанами в зубах, ползла к самолету…

– Быстрей к столу, а то остынет, – командует теща, прерывая сладкое видение, и мое тело начинает, помимо воли, активно перемещаться в сторону дымящихся кусков мяса.

Конечно, я обязательно додумаю форму мести.

Но это сразу после обеда!..

* * *

НУ, А ТЕПЕРЬ ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МОЮ ЮНОСТЬ.

КОГДА Я ОКОНЧИЛ ШКОЛУ, ТО СОВЕРШЕННО НЕ ПРЕДСТАВЛЯЛ, ЧЕМ ЗАНИМАТЬСЯ.

И ОДИН ЗНАКОМЫЙ ЗА РУКУ ПРИВЕЛ МЕНЯ В ЭСТРАДНОЕ УЧИЛИЩЕ. ИМЕННО ТАМ Я ВПЕРВЫЕ ВЫШЕЛ НА СЦЕНУ ПЕРЕД ПУБЛИКОЙ И ПОНЯЛ, ЧТО ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТЕБЯ СЛУШАЛИ, НУЖНО УМЕТЬ СКАЗАТЬ ЧТО-ТО ВАЖНОЕ.

ПОЭТОМУ ТО, ЧТО Я ДЕЛАЮ НА «ЭХЕ МОСКВЫ» ВОТ УЖЕ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ, – НЕ БОЛЕЕ, ЧЕМ ПРОДОЛЖЕНИЕ МОЕГО ЮНОШЕСКОГО ОПЫТА.

А ПОТОМ, ТОЖЕ В ЮНОСТИ, Я ПОСТУПИЛ В ГИТИС И СТАЛ ТЕАТРАЛЬНЫМ РЕЖИССЕРОМ, ПОСЛЕ ЧЕГО РАБОТАЛ В ТЕАТРЕ И СТАВИЛ СПЕКТАКЛИ.

ТО, ЧТО Я ДЕЛАЛ НА ЭСТРАДЕ И В ТЕАТРЕ, ДАВНО ЗАБЫЛОСЬ, НО ЭТИ ДВЕ УДИВИТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ ОСТАЛИСЬ.

Гопак

То, что советско-африканская дружба всегда была крепка, все хорошо знают.

Многие даже помнят, как, гуляя вечером по парку, можно было в особо темном уголке неожиданно наткнуться на висящее в воздухе мороженое.

Когда первый испуг проходил, и глаза привыкали к темноте, постепенно становился виден хозяин мороженого – веселый парень из очередного Университета дружбы народов.

Этих ребят было великое множество, они пользовались громадным уважением, так как в газетах писали, что скоро Африка станет свободным континентом.

То ли по этой причине, то ли по какой-то другой африканцев старались не называть в разговоре «неграми» – почему-то считалось, что это для них оскорбительно.

На Украине, где собственно и произошли описываемые события, их называли «чернявые». Это было как-то необидно, тем более что так же называли цыган, кавказцев и молдаван, которых в городе было пруд пруди. Да и слово, если вдуматься, лишено национальной окраски.

Правда, следует заметить, что к африканцам отношение было все же неоднозначным. Дело в том, что хотя многие из них выглядели скромно, на самом деле были сыновьями африканских царьков и племенных вождей. Возможно, из-за этого их иногда заносило, и возникали драки с местными.

Местные, конечно, африканцев били, но, опять же, били аккуратно.

Во-первых, потому что сколько их ни бей – синяков не видно.

Во-вторых, очень уж местным хотелось бананов и ананасов. Появление же этих диковинных фруктов в магазинах советская пресса связывала исключительно с полным и окончательным освобождением Африки от колониализма.

В одном южном городе, с местным отделением такого вот университета, и должен был состояться концерт нашей студенческой бригады.

Это была летняя практика студентов Училища эстрадного искусства, а директора филармоний таковых не жаловали.

Директора филармоний любили Соню Ротару или Юру Антонова. В крайнем случае в то время малоизвестного Валеру Леонтьева.

А особенно они любили и уважали Иосифа Кобзона, ибо Кобзон был способен на все. Это «все» заключалось в том, что он мог дать в любой «тырловке» сколько угодно полных концертов, ни на песню их не сокращая. При этом мог давать эти концерты, как киносеансы, – каждые два часа, ничуть не уставая.

Когда приезжал Кобзон, директора филармоний брали на концерт своих жен. И те сидели в первом ряду, закрывая своими высокими начесами весь вид остальным зрителям.

Эти начесы в народе называли «халами» по названию сорта украинской белой булки – длинной и плетеной.

Жены директоров филармоний сидели с прямой спиной и строгим видом, подчеркивая неоспоримый факт, что именно их муж привез Кобзона.

Но даже они размякали, когда Кобзон, отпев что-то партийное и комсомольское, переходил к еврейской тематике.

И когда в зале начинал грохотать фрейлехс, то высокие «халы» качались в такт музыке, а руки директорских жен начинали хлопать, но обязательно на первую долю – так и теперь хлопают во время эстрадных концертов на всем пространстве бывшего СССР.

Что касается нас, никому не нужных, то директора филармоний договаривались так: под водку и салат «оливье» один директор давал обязательство устроить для нас двадцать концертов и оплатить их, независимо от количества зрителей.

Это называлось «брать на гарантию».

За это другой директор должен был обеспечить аналогичный прокат талантов с противоположной стороны.

Хорошо еще, если в этом качестве выступал какой-то ВИА с комсомольским репертуаром в первом отделении и «песнями протеста» – во втором.

Но чаще нужно было прокатать что-то типа якутского ансамбля песни и танца «Северный олень».

Кроме двадцати пяти гостиничных номеров, «олени» требовали еще и горячей воды, чтобы после выступления помыться, а это было категорически невозможно в богом забытых колхозных гостиницах, которые гордо назывались «Домом колхозника».

А еще «олени» возили с собой громадные бубны с натянутыми шкурами, которые ужасно пахли.

Для шкур нужно было заказывать отдельный транспорт.

Кроме того, гости с Севера требовали обязательную дневную репетицию, на которой, рассевшись в кружок, просто били в свои бубны, тихонько подвывая.

Директоров филармоний это раздражало, тем более что договориться с «оленями», чтобы в конце концерта они сыграли тот же фрейлехс, было категорически невозможно.

Но мы были лучше!

Мы были молоды, и любой зритель для нас был наградой.

Нас было мало: два вокалиста, чтица украинского юмора, жонглер, пара танцоров и я – конферансье программы.

Нас не пугали «тырловки».

Мы возили с собой ящик электролампочек – ведь в софитах на сцене они чаще всего отсутствовали.

При нас всегда был лом – им удобно было, отогнав ленивых коров, вскрывать забитый крест-накрест отдельный вход на сцену.

Начало концерта назначали на семь, но зрители всегда собирались после вечерней дойки.

Мы прыгали по сцене, задыхаясь от собственного таланта, а по залу прыгали собаки и подвывали вокалистам.

Однажды в зал неожиданно вбежал большой косматый черный козел. Интеллигентные колхозники, стараясь не сорвать концерт, держали козла за рога. Однако, на какой-то особо высокой ноте, он вырвался и стал штурмовать сцену. Пока его ловили, он успел сбросить на пол колонки и боднуть жонглера.

Директор клуба, одетый в ватник и болотные сапоги, потом долго извинялся, стараясь замять инцидент двумя трехлитровыми банками парного молока.

Но этот город, о котором идет речь, был, конечно, не «тырловкой». Это был прекрасный провинциальный город с трамваем, Центральным универмагом и продажей арбузов на улицах.

Наш концерт должен был состояться в кинотеатре «Сатурн», и это должен был быть концерт, невероятный по значению, ибо, как шепнул нам администратор, придет сам директор филармонии, посмотрит и, может быть, возьмет кого-то на постоянную работу.

Постоянная работа!.. Быть в штате!..

Не правда ли – звучит как музыка!

Иметь постоянную работу – это означало, что, во-первых, тебе сошьют два костюма – белый и черный, причем за счет филармонии. Во-вторых, ты встанешь на жилучет и лет через семь получишь двухкомнатную квартиру, ибо одна комната для жилья, а вторая – «кабинет».

В-третьих, можно было обрести вожделенную разовую ставку – шесть рублей пятьдесят копеек.

А если получится, то и восемь!..

От этих цифр колотилось сердце, и я, с еще большим упоением, вывязывал галстук и повторял слова вступительного монолога «Маршрут дружбы».

С этим монологом у меня никак не складывались отношения – я все время забывал его текст.

Казалось, что там все было логично.

Ведущий выходит и говорит, что мы живем в такой стране, где, куда ни поедешь, везде тебе рады.

На Украину поедешь – чернобровая дивчина поцелует, в Прибалтику поедешь – «лабас денас – добрый день» скажут.

А если окажешься в Грузии, то не только напоят вином и познакомят со столетним дедушкой, но и скажут в конце: «Не забудь, дорогой, мы к тебе в гости всей семьей приедем!»

Я очень любил это место в монологе, потому что тут всегда публика дружно смеялась, и можно было чувствовать себя хозяином зала, хотя тебе всего девятнадцать лет.

В девятнадцать лет трудно понять, что когда ты на сцене говоришь одно, а в жизни происходит совсем другое, то слова не хотят запоминаться…

Я стоял в кулисе, тарабаня про себя текст, когда из соседней кулисы вынырнул Семен Израилевич, наш администратор.

У него было прозвище «Зав. паникой».

Прозвище было справедливым.

Никто другой, кроме Семена Израилевича, не мог привезти нас на концерт в очередную «тырловку» за два часа до его начала.

Он говорил, что у автобуса может лопнуть колесо и что молодые артисты «должны учиться уважать зрителей».

И пока мы сидели на пыльных скамейках с костюмами в руках перед закрытым клубом, «уважаемые зрители» гнали домой коров и, завидев нас, снимали шляпы, вежливо кланяясь.

– Вот видите, – удовлетворенно говорил Семен Израилевич, потирая руки, – сейчас они поужинают и придут.

– Коров возьмут? – мрачно спрашивали мы.

Семен Израилевич на такие реплики не обижался. Он тут работал уже сорок лет, недавно возил Кобзона и точно знал, что зал будет полон и без коров, а некоторые зрители даже будут трезвые.

Но он любил всех зрителей, даже пьяных.

Однако в этот раз Семен Израилевич вынырнул из-за кулис с перекошенным лицом, схватил меня за лацканы костюма и трагично прошептал: «Катастрофа!»

Я сразу его понял.

У катастрофы было имя – саксофонист Володя.

С нами ездил маленький инструментальный квартет. Он аккомпанировал вокалистам, танцорам, да и вообще «на раз» делал все, что угодно.

Володя талантливо играл и талантливо пил.

Напивался он всегда неожиданно, причем перед концертом, после чего шел спать всегда в одно и то же место – на сцену за киноэкран.

Мы снимали с него костюм, выливали на него два ведра ледяной воды из ближайшего колодца, протирали, чтобы не простудился, снова одевали в костюм, и он покорно шел на сцену.

Прозвенел второй звонок. Положение было отчаянным – фонограмм музыкальных номеров у нас не было.

Я постарался унять нервную дрожь, попросил Семена Израилевича принести пару ведер с водой и признался, что, возможно, концерт придется отменять.

Семен Израилевич трагически заломил руки и сказал, что когда он возил Кобзона, то ничего подобного и близко не было, что в зале директор филармонии и его жена; и если отменится концерт, то никого из нас не возьмут на работу.

Я шикнул на него, и он побежал за водой.

В эту секунду зазвенел третий звонок.

Трясущимися руками я раздвинул занавес: в середине первого ряда усаживался толстый мужчина и женщина с прической-халой.

Понимая, что разовая ставка шесть пятьдесят и пошив двух костюмов под угрозой, я рванулся за экран.

Володя мирно посапывал на свернутой кулисе.

Он был необычайно бледен.

Мне была известна эта стадия – сейчас его не поднимешь даже цистерной воды.

Я про себя подумал, что наш саксофонист все-таки гад, развернулся и вприпрыжку побежал искать Семена Израилевича, однако в следующей кулисе неожиданно наткнулся на милиционера. Милиционер, толстый радостный дядька, поинтересовался, не я ли конферансье. Я печально подтвердил его догадку, но попросил Володю в вытрезвитель не забирать, потому что он хороший музыкант и, возможно, мы его скоро поднимем.

Милиционер ответил, что никакого Володю он не знает, но просит быстрее начать концерт, потому что в зале скоро должна начаться большая драка. И если со сцены кто-то будет говорить или петь, то, возможно, будет меньше крови.

Ничего не понимая, я снова раздвинул занавес, выглянул в зал и оторопел: зал мест на триста был разделен проходом посередине. Сто пятьдесят мест слева занимали африканцы, а сто пятьдесят справа – местная молодежь.

Мне захотелось тихо отойти за экран и прилечь рядом с Володей, однако я не мог двинуться, ибо милиционер и подоспевший Семен Израилевич, схватив меня за руки, шептали в оба уха горячие монологи.

Семен Израилевич объяснял, что он не мог поступить иначе – развлечений в городе нет, а африканцы очень благодарные зрители. Они по-русски не понимают, но этого и не надо. Нужно просто выпустить на сцену пышногрудую исполнительницу украинского юмора, и пусть читает все, что знает. Пусть даже не читает, а просто стоит у микрофона, но периодически поворачивается в профиль и вздымает грудь.

А еще она может просто ходить – этого будет достаточно!

Когда тут была Соня Ротару, шептал Семен Израилевич, у нее сломался микрофон. Так вот, момент, когда она просто стояла и не пела, африканцам понравился больше всего.

Что касается милиционера, то он шептал мне в другое ухо, что местные купили билеты не на концерт, а на драку, что это старая традиция и что дрались даже на Кобзоне, пока он не перешел на фрейлехс. А когда перешел, то все танцевали и дрались одновременно.

Он рассказал, что вся милиция города уже в фойе, и он просто интересуется, на каком слове моего монолога им врываться в зал.

В это время артисты уже собрались на сцене и горячо обсуждали ситуацию.

Вокалисты заявили: у них несмыкание связок, и они петь не могут, тем более что Володя напился.

Чтица украинского юмора заметила, что ей не смешно. В ней еще живы воспоминания, как в Полтавской области на сцену выскочил какой-то идиот и разорвал на ней сорочку-вышиванку, при этом шепнув, что ждет ее после концерта у служебного входа. А когда она вышла, то он, подлец, ее не ждал.

Что касается жонглера, то он сказал, что с него хватает того деревенского козла. И с нашим козлом-администратором он больше дел иметь не желает.

Семен Израилевич всплеснул руками и собрался что-то ответить, но в это время зал нетерпеливо засвистел, нервно зааплодировал, и в ту же минуту на сцене появились танцоры. Они были в гримёрке и о предстоящей драке ничего не знали.

Подрыгав ногами, они спросили, после кого идут по программе. Под жгучими взглядами Семена Израилевича и потного милиционера я сказал, что они идут сразу после моего вступительного монолога.

Пошел занавес.

Хриплым голосом я начал читать «Маршрут дружбы».

Зал гудел, но это был зловещий гул.

Африканцы не понимали по-русски и вполголоса говорили о чем-то своем, африканском.

Местные же не приглушали голосов, и я отчетливо слышал, как они договаривались, с какой стороны зала начать бить «чернявых».

Нужно было быстрей дочитать монолог и смываться.

Я читал торопливо, изучая зал и пытаясь угадать, кто именно начнет драку.

В первом ряду, среди местных, сидел какой-то мордатый детина. На коленях он держал большой арбуз и большой нож. Я понимал, что арбуз он бросит в меня, а нож воткнет в ближайшего негра, который сидит рядом с ним через проход.

Мой монолог закончился.

Зрители отметили его истеричными аплодисментами.

Так на утренниках дети аплодируют клоуну, который должен выпустить главное блюдо – Деда Мороза.

Заиграла музыка, и на сцену выскочили танцоры.

Пошел украинский танец.

Вдруг зал притих.

Я судорожно выглянул в щелку.

Драки не было – все с любопытством смотрели на сцену. Смотреть было на что. Ансамбль играл без Володи.

Музыкальная тема не звучала, и танцоры прыгали под странное «умца-умца».

Первый танец закончился, начался второй.

Это был классический гопак.

Без мелодии, которую должен был играть Володя, он слушался и смотрелся еще более идиотски, чем первый.

Внезапно зал резко зашумел.

В каком-то дальнем ряду встал двухметровый чернявый и со свирепым видом направился к ступенькам на сцену.

Он прошел мимо мордатого, и тот встал во весь рост, угрожающе сжимая арбуз.

Танцоры отчаянно запрыгали в танце, справедливо предполагая, что их сейчас начнут бить.

Семен Израилевич из кулисы стал делать отчаянные жесты милиционеру, который, испуганно втянув голову в плечи, пытался нащупать отсутствующую кобуру с пистолетом.

Тем временем негр поднялся на сцену, подошел к клавишнику и что-то ему шепнул, потом поднял Володин саксофон, сиротливо стоявший у синтезатора, несколько раз дунул в него, покрутил мундштук и вдруг с ходу заиграл музыкальную тему.

Танцоры от неожиданности на секунду сбились, но продолжили выступление.

Зал взревел!

Негр играл на саксофоне гопак!

Такого этот город еще не знал.

Танец закончился, но зал встал, требуя повтора.

Номер повторили.

Зал требовал еще!

Громче всех орал детина с арбузом.

Оказалось, что арбуз он уже надрезал ножом и ел большими ломтями, совмещая приятное с полезным.

После пятого повтора танцоры падали от усталости.

Тогда гопак стали играть просто так, под дружные хлопки зала. Зал тоже танцевал.

А в кулисе, обняв друг друга, заходились в танце милиционер и Семен Израилевич, причем последний умудрялся под гопак танцевать свой родной фрейлехс.

Но тут в первом ряду, изображая полное презрение к происходящему, поднялись толстый мужчина и его жена. С гневным видом они ринулись к выходу, тараня толпу.

На них смотрели недоуменно и снисходительно.

Дама бежала, придерживая рукой свою высокую «халу».

Внезапно заходили ходуном кулисы, и на сцену выкатился проснувшийся Володя. Посмотрев ошарашенно несколько секунд на негра, дующего в его саксофон, он как-то фатально махнул рукой и вдруг зашелся в танце вприсядку.

На появление полупьяного незнакомца зал ответил новым радостным ревом.

Короче говоря, в этот день драка не состоялась.

Чернявые с местными ушли из зала в обнимку.

Семен Израилевич жал нам руки, называл талантами и сравнивал с Кобзоном.

Милиционер обещал благодарность от местного УВД.

Конечно, было обидно, что никого не взяли на работу, а пошив двух костюмов, ставка в шесть пятьдесят и квартира остались только мечтой.

Однако, согласитесь, все это было не так уж и важно на фоне нашего вклада в укрепление советско-африканской дружбы.

Запорожец

Не могу утверждать, что 1 апреля было моим любимым праздником. Что-то у меня с ним не совпадало. Вроде бы я в этот день должен был над кем-то шутить. Но то ли они быстрее соображали, то ли я поздно вспоминал, что сегодня первое, но еще в глубоком детстве кнопки на сиденье парты клали именно мне.

Но если бы только кнопки!

На мне проходило все!

То ли по причине доверчивости, то ли наивности, но именно я был полигоном для шутников, даже самых отстойных.

Когда шутника гнали отовсюду – он шел ко мне!

Видимо, в моей долговязой фигуре и лице, украшенном очками, так и читалось: «Ребята, я лох, я иду к вам и уже смазан вазелином!»

И утром следующего дня в пионерском лагере, где я был полигоном для шуток, именно мои тапки прибивались гвоздями к полу перед кроватью, и именно на моем лбу появлялся замысловатый узор, выдавленный из тюбика зубной пасты.

Шутки были незамысловатые и дебильные – так казалось мне.

Шутникам же они казались верхом остроумия и элегантности.

Нельзя сказать, что я не пытался сопротивляться, предугадывать и даже играть на опережение.

К примеру, на выходных я попросил отца рассказать какой-то никому не известный розыгрыш, который он проделывал над своими друзьями. И он рассказал мне один замечательный замысел, как раз подходящий для моей цели. Отец уверил меня, что этот розыгрыш никто не знает, так как он проделывал его над друзьями еще в 1922 году – дело в том, что сам отец родился в 1912-м, а я у него был поздним ребенком.

Мы с отцом расписали все действия, вместе нашли в доме все необходимое для осуществления этого коварного замысла, и в понедельник я поехал в лагерь.

Вечером я не пошел на ужин и кое-что проделал в палате.

И когда мои мучители пришли и улеглись в свои кровати, я был спокоен, и на моем лице играла улыбка.

Несчастные детки, они не знали, что я им приготовил! Мою улыбку они считали тревожной, хотя это была улыбка предвкушения расплаты.

А для осуществления самой расплаты нужно было дождаться, пока все заснут.

Я лежал на спине и смотрел в окно на полную луну в ожидании часа «Х». Это хорошо, что луна светит так ярко, подумал я, в ее холодных отблесках будет хорошо смотреться моя месть.

Внезапно, неожиданно для меня, в дальнем углу палаты вскочил какой-то мальчик и, вскрикнув, стал отчаянно рыться в кровати. Лицо его было перекошено, он стал говорить, что его что-то укусило. Другие дети, в том числе и я, испуганно вскочили и осмотрели его и свои кровати – там ничего не было.

Все улеглись, но через пару минут с криком вскочил другой мальчик и истерично, с плачем, забегал по палате. Он сказал, что его за бок укусил какой-то большой черный жук. Мальчик показал нам след красного укуса на боку, ближе к спине. Мы долго искали жука, но не нашли и снова легли, но уже взвинченные и тревожные.

Мне уже было как-то не до розыгрыша. Тот, второй мальчик, рассказал, что еще днем видел несколько этих жуков в палате. Одного он раздавил, но другие попрятались.

Мы долго обдумывали что делать, но вошла воспитательница, накричала на нас, сказала, что все разговоры про жуков ерунда, и погасила свет.

Все лежали, тяжело дыша, а я был на грани нервного срыва.

Мы спрашивали друг друга, кто что чувствует – кто-то вскрикивал и чесался, но это были не жуки, а нервы.

Постепенно я задремал, но внезапно почувствовал какое-то щекотание. Я понял, что что-то двигается по моему боку и пытается заползти под спину.

С диким криком я подпрыгнул чуть ли не на метр в высоту и выбежал на улицу. Я бежал по дорожке, подпрыгивая и отряхиваясь, объятый ужасом, потому что днем видел этих жуков – у них были огромные усы-рога, которыми они могли схватить жертву.

Пробежав с десяток метров, я убедился, что жука на мне нет, и пошел в палату, предполагая, как я напугал товарищей, и думая про то, в какой они панике.

В палате было темно и тихо.

Я осторожно переступил порог, вспыхнул свет, и грянул громовой хохот!

Меня разыграли!

Эти сволочи положили под моей простыней зигзагом длинный шнурок и стали его тянуть. Проделайте этот эксперимент дома, и вам точно покажется, что по вашей спине кто-то ползет. И то, что этот «кто-то» ползет по спине, плотно прижатой к простыни, что даже теоретически невозможно, делает ваше ощущение еще ужасней.

Все было обманом – и крики первого мальчика, и прыжки второго. Специально для меня осматривали простыни, искали черного жука под кроватями, а след укуса на боку нанесли обычной острой ручкой.

От отчаяния я разрыдался. И когда в ближайший выходной я приехал домой, то первое, что сделал, – это бросил перед отцом на стол моток тесьмы.

Я спросил отца – не был ли он в сговоре с детьми из палаты, потому что они устроили для меня именно тот розыгрыш, который планировал осуществить я.

Именно для этого розыгрыша, который, по утверждению отца, последний раз исполнялся в 1922 году, мы и искали нужную тесьму, переворачивая весь дом.

Отец клялся, что он не в сговоре, но так или иначе, этот случай в давнем 1964 году окончательно отбил у меня охоту соревноваться с шутниками, так что, в дальнейшем, все шутили только надо мной.

Однако, с какого-то момента, я стал замечать, что, видимо, моя «святость, непорочность и духовная чистота» воодушевили какого-то ангела-хранителя обратить на меня внимание.

Я вдруг стал замечать, что с шутниками, запланировавшими против меня злобное действо, стали происходить неприятные вещи – их розыгрыши не только срывались, но и, удивительным образом, оборачиваются против них самих.

Видимо, мой ангел-хранитель уважал во мне странное для нынешнего времени нежелание смеяться над бедами других.

А тех, кто хотел вовлечь меня в эту нравственную пропасть, мой ангел жестоко наказывал.

Однажды в студенческой компании меня пытались разыграть, предлагая понюхать «кокаин», который на самом деле был сахарной пудрой. Я категорически отказывался, потому что не только ничего не нюхал, но даже не курил.

Однако главный зачинщик розыгрыша, желая затянуть меня в сети дьявола, демонстративно закатывал глаза в фальшивом «удовольствии» от потребления порошка и вдыхал его снова и снова под восхищенные возгласы товарищей.

Но в какой-то момент внезапно лицо его покрылось пунцовыми пятнами, и он стал задыхаться.

Приехавшая скорая диагностировала анафилактический шок – аллергическую реакцию на вдыхаемую порошковую смесь.

Кокаинового шутника едва спасли.

Катастрофой для организаторов стала и попытка втянуть меня в розыгрыш нашего институтского профессора.

Идея была в том, что несколько человек звонят ему на домашний телефон и спрашивают Колю Петрова.

Естественно, он отвечает, что никакого Коли тут нет.

Но жертве звонят снова и снова.

Когда его доводят до белого каления, то в конце звонит якобы сам Коля Петров и деловым голосом осведомляется, не звонил ли ему кто и не просил ли что-то передать.

Зачинщики аферы сидели в институтском деканате – неуязвимые и наглые. Мы знали, что у профессора дома нет определителя номера, а значит, нас никогда не поймают.

Я с самого начала был против этой затеи, но совсем не потому, что был паинькой. Просто я действительно не люблю анонимных розыгрышей, считая их не розыгрышами, а издевательством.

Но меня раскрутили, причем именно на роль Коли, ибо еще больше розыгрыша я не любил именно этого профессора – он был высокомерен и издевался надо мной. Так что, несмотря на непорочные нравственные принципы, мне уж очень хотелось ему досадить.

Итак, нас было шесть человек, розыгрыш был в разгаре, а профессор, у себя дома, в неистовстве; и когда я уже был готов протянуть руку к телефону, чтобы исполнить свою часть заговора, дверь декана факультета, находящаяся в двух метрах от нас, внезапно открылась, и оттуда выглянул… именно этот профессор.

Мы остолбенели, наши волосы встали дыбом, ведь только что мы звонили ему домой!..

Профессор ласково улыбнулся и сказал, что нужно внимательно набирать номер. И если уж мы решили звонить ему лично, то нужно набирать именно его домашний телефон, а не номер деканата, который у нас всегда на слуху.

Далее профессор сказал, что слышал все наши разговоры через дверь и помочь нам найти Колю Петрова не может. Но он может сделать персонально для нас весь предстоящий семестр наиболее мучительным – это в его силах!

Профессор в точности исполнил свое обещание, и шутники чуть не вылетели из института. Все, кроме меня, потому что я не успел дотронуться до телефона и набрать номер, а профессор не знал, что именно я этим «Колей Петровым» и должен был стать.

Замечу, что, к моему огорчению, мой ангел-хранитель во многих случаях дремал – я никогда не находил на улице бриллиантовое колье, не выигрывал в «Спортлото», Леонид Якубович упрямо не приглашал меня в «Поле чудес» с гарантией главного приза.

Но если меня пытались разыграть, то ангел действовал немедленно, причем с эффективностью американского спецназа.

Однажды я сидел у приятеля, у которого было новоселье. Он радостно бегал по квартире с электродрелью, сверля в стенах отверстия для дюбелей, чтобы развесить многочисленные фотографии своих родственников и любимой собаки.

Внезапно приятель стал показывать мне, насколько хороша эта дрель, как быстро она вращается и какое острое сверло с победитовым наконечником в ней установлено.

Он долго тряс дрелью перед моим носом, потом как-то незаметно зашел мне за спину и внезапно дико закричал.

Я резко обернулся и увидел, что его трясет вместе с дрелью, потом он бросил электрическую машину на пол и стал бегать по комнате, приговаривая: «Черт! Черт!!!»

Оказалось, что новейшая дрель внезапно ударила его током, ибо в те времена дрелей на аккумуляторах не было, и от рук приятеля до розетки тянулся длинный электрический провод.

К счастью, все закончилось хорошо.

И это происшествие так бы и забылось, если бы через несколько дней, празднуя новоселье и крепко выпив, приятель не выдержал и рассказал мне, что в тот день задумал против меня эффектный розыгрыш. Суть его была в том, что жертве демонстрируют дрель, потом незаметно заходят ему за спину, включают дрель у его уха и резко тыкают пальцем в спину.

Несчастная жертва, думая, что приятель превратился в маньяка и делает в нем дырку, начинает орать и прыгать козликом по комнате, что и требуется шутнику.

Но в данном случае мой ангел хранитель, видимо превратившись в дрель, нарушил планы приятеля-хохмача.

Подобных примеров, когда в борьбе с расчетливыми злодеями побеждала моя наивность и простодушие, было множество.

Был случай, когда на конечной остановке общественного транспорта, я подбегал сзади к троллейбусу, чтобы вскочить в почти закрывающуюся дверь, но внезапно из-за машины вышел ее водитель, одетый в желтую водительскую куртку.

Это был совсем юный паренек, очень похожий на старшеклассника.

Он протянул мне веревки от пантографов – металлических усов, прикасающихся к электропроводам, и попросил меня «на секунду ему помочь».

Я согласился, он дал мне перчатки и попросил взять веревки в руки и удерживать пантографы, пока он пойдет в кабину и возьмет какой-то нужный гаечный ключ.

Я спокойно надел перчатки и взял из его рук веревки – кроме желания помочь, мне было просто интересно узнать, насколько сильны пружины, прижимающие пантографы к проводам.

Однако я совершил фатальную ошибку – не подозревая, насколько сильны эти пружины, я взялся за веревки слишком слабо, и они выскользнули из моих рук.

Пантографы рванулись вверх к проводам, вслед за ним рванулась веревка, а вслед за ней вверх, о ужас, рванулся и водитель троллейбуса, повиснув в воздухе, причем вверх ногами.

В эту же секунду к нам неожиданно подскочила еще пара таких же водителей в желтых куртках, только постарше. Они, не говоря мне ни слова, вытащили моего юного друга из запутавшейся вокруг его ноги веревки и, вместо того чтобы вызвать скорую, принялись жестоко его избивать.

Надавав ему пинков и убедившись, что он скрылся с глаз, водители объяснили мне, что произошло.

Оказалось, что группа старшеклассников из ближайшей школы терроризировала окружающих своим розыгрышем, который заключался в том, что одетый в украденную куртку водителя старшеклассник из десятого класса просил случайного прохожего подержать веревки. Расчет был в том, что старшеклассник убегал, а разъяренные настоящие водители должны были бить наивную жертву.

Но, как видим, в этот раз получилось иначе – нога шутника застряла в нижней петле веревки, которая сделана для удобства захвата, а я, недотепа, слишком слабо эту веревку схватил.

В результате все превратилось в сцену из американского боевика, в котором людоеды ловят незваного гостя в веревочную петлю, чтобы съесть на обед.

Эти и прочие розыгрыши, как я потом убеждался, известны повсеместно, и в них не участвует только ленивый.

Но именно я и был тем «ленивым», который ничего про них не знал и был постоянным объектом для их приложения.

Однако в результате так получалось, что все розыгрыши в мой адрес оборачивались против тех, кто их задумал. Видимо, ангелу-хранителю, о котором я упоминал, нравилось мое внутренне убеждение, что даже самый добрый розыгрыш – он все равно злой, потому что пугает человека.

Кроме защиты моего ангела в моей жизни была еще одна закономерность.

В ночь с 1-го на 2-е апреля мне всегда снился один и тот же сон – сон отмщения.

Мне снилось, как шутников, виновных в том, что их жертвы хватались за сердце и глотали валидол, волокли по длинным каменным коридорам и вталкивали в пыточную.

Эти шутники падали к моим ногам, ибо я, как Торквемада, сидел в кресле с высокой спинкой и ел мороженое. Они хором плакали, косились на огромную дыбу, стоящую в углу, тянули ко мне ручонки и мямлили, что больше не будут.

Но я был ужасен и непреклонен!

Я доедал мороженое, давал отрывистую команду палачу и… просыпался!..

К сожалению, досмотреть апофеоз, как палач в красном колпаке будет втыкать им те же кнопки в те же места, мне не удавалось.

И вновь я ходил неотомщенный!

Но мог ли я тогда поверить, что час моего торжества наступит?

Не мог!

Мог ли я представить, что злобные шутники, задумавшие против меня новый заговор, в надежде, что я буду униженно молить о пощаде, сами выкопают себе яму?

Конечно не мог! Откуда мне было знать, что мой ангел на моих глазах развернет последнюю битву со злом и что тот артефакт, который поможет это зло окончательно победить, носит гордое автомобильное имя «Запорожец»!..

О, «Запорожец», мой первый автомобиль!

Мне никогда не забыть твой перегревающийся мотор и неожиданно рвущийся тросик газа.

В тебе все было удивительно – и чудный салон, где самый гордый человек скрючивался в три погибели.

И волшебные сиденья, напоминающие дыбу. И бензиновый отопитель, который грел летом, но зимой категорически не запускался, а только вонял. И «развал схождения» передних колес, которое всегда было развалом, без всякого схождения.

Мне не забыть твой постоянный перекос дверей, твои фары, светящие куда угодно, только не на дорогу.

Не забыть металл твоего корпуса, сгнивающий за два года, из-за чего мой «Запорожец» можно было считать самой экологически чистой машиной в мире.

Не забыть подшипник генератора, разлетающийся на куски, как девичьи мечты!

Не забыть вилку коробки передач, которая была сделана как будто из металла консервов «Бычки в томате».

Я мог бы долго описывать ужасы автомобиля «Запорожец», но не смею быть неблагодарным, ведь это был мой первый автомобиль.

Он передвигался, он ехал на любом бензине и ремонтировался обычным молотком и кривой отверткой.

Не стоит ругать твой первый автомобиль, тем более…

Тем более что однажды в него вселился мой ангел, и именно тогда и случилась эта удивительная история.

Я жил тогда в скучном городе, работал режиссером в театре и ехал проводить репетицию.

Как и обычно, я не помнил что сегодня за день, а они, злобные шутники, помнили.

Они все помнили и тщательно готовились.

О том, что сегодня День смеха, я понял сразу, как только въехал во двор театра.

Посреди двора стоял знакомый артист и, издавая нечленораздельное рычание, пытался с помощью полведра мутной воды и грязной тряпки отмыть свои «Жигули», талантливо раскрашенные шутниками под Божью коровку.

Они раскрасили машину гуашью, и сейчас краска стекала не только на землю, но и на белый костюм артиста.

Вежливо попросив коллегу не сильно опаздывать на репетицию и выслушав в ответ несколько проклятий, я благоразумно выехал из двора, решив оставить своё авто перед центральным входом.

Центральный вход театра – громадного помпезного здания с мраморными ступенями и колоннами, располагался точно напротив входа в райком партии – я понадеялся, что шутников остановит хотя бы их партийная совесть или страх перед всевидящим оком КПСС.

Первая часть репетиции шла мучительно – актер, у которого раскрасили «Жигули», забывал текст, шел по сцене не в ту сторону и хватал партнеров по сцене за руки в поисках гуаши.

Поэтому неожиданная просьба секретарши зайти к директору была хорошим поводом чуть передохнуть.

Директор ходил по кабинету с веселой загадочностью и после нескольких, ничего не значащих фраз вдруг предложил мне, в процессе разговора, подойти к окну. Он сказал, что хочет покурить в форточку.

Я подошел, бросил взгляд на улицу и обомлел – моего «Запорожца» перед входом не было!

Именно в эту секунду директор спросил, нет ли у меня проблем с машиной. Этим глупым вопросом он прокололся – я понял, что он заодно с теми, кто участвует в заговоре против меня.

Говорить было не о чем.

Мы улыбнулись друг другу нежной улыбкой, я приложил руку к сердцу и заверил директора, что проблем с машиной у меня нет, и рванул к выходу, понимая, что украсть машину злобные шутники не могли – они придумали нечто другое.

Однако, выскочив на улицу, я остолбенел – изобретательности моих врагов не было предела.

Их шутка состояла в следующем: мой «Запорожец» был поднят на руки, пронесен вверх по двум пролетам ступенек и поставлен перед центральным входом в театр.

Теперь он стоял между колонн, как памятник отечественному автомобилестроению, а сам театр чем-то смахивал на автозавод.

Во всей этой картине было что-то удивительно торжественное – машина, пусть даже мой «Запорожец», на фоне колонн выглядел как маленький ядовито-зеленый броневичок. Было ощущение, что на нем только что стоял В.И. Ленин, который куда-то на секунду отбежал.

Мое уличное появление было встречено радостным гоготом.

Вокруг «Запорожца» на постаменте, выглядящего как пародия на броневик на Финляндском вокзале, уже собралась толпа человек в пятьдесят.

Народ был явно навеселе. К стоящим все время подходили новые, спрашивали, в чем дело. Им рассказывали, и они присоединялись к общему веселью.

Никто не расходился, все ждали финальной точки – появления хозяина машины.

И вот он перед ними – беспомощный и жалкий!

Сейчас он побегает, заплачет, а потом будет униженно просить толпу спустить машину с пьедестала!..

Я бы, наверное, действительно попросил, если бы…

Если бы совершенно случайно не бросил взгляд на здание напротив. В окне райкома партии на втором этаже была отдернута штора и несколько человек в темных костюмах и галстуках наблюдали за происходящим. На фоне всеобщего уличного веселья их лица были суровы и сосредоточены.

Особенно суров был мужчина в центре.

Мы стояли фактически друг напротив друга – его окно на втором этаже было на уровне моего «Запорожца».

Мужчина перевел свой тяжелый взгляд с толпы на меня – этот взгляд не сулил ничего хорошего.

Наши глаза встретились, и… я вдруг все понял!

Я понял, кто скрывается под личиной этого партийца.

Это был он – мой ангел!

Я знаю, вы скажете, что такого не может быть, что быть ангелом секретарю райкома партии противопоказано.

Возможно, вы правы, но был ли этот человек в ту секунду настоящим секретарем?

Уверен, что нет. Во всяком случае, в его тяжелом взгляде я прочитал не тезисы к ХХIV съезду КПСС, а нечто другое – путь к спасению!

Теперь нужно было все тщательно сыграть.

Я демонстративно обошел свой «Запорожец», похлопал его по капоту, который на самом деле был багажником, и громко сказал толпе, что это была хорошая первоапрельская шутка и что мне очень весело.

Далее, с улыбкой на лице, я повернулся спиной к толпе и пошел к двери театра.

Толпа загоготала мне в спину, не понимая, что смеется уже над собой.

И развязка началась быстрее, чем я мог предположить.

Через пять минут неприметный человек в штатском вышел из райкома и, продравшись сквозь толпу, вошел в театр.

Еще через пять минут из дверей театра пулей выскочил директор и, с крайне испуганным видом, стал умолять толпу разойтись, уверяя, что ничего тут смешного нет.

Толпа, хохоча, отвечала, что, наоборот, всё очень смешно, и не расходилась.

И чем трагичней заламывал руки директор, тем больше веселился народ, которому нравилась правдивая человеческая драма.

Однако еще через десять минут подъехали два «воронка», набитые милиционерами, которые стали яростно толпу разгонять.

Это оказалось непростым делом, ибо жизнь в городе была скучна, и трудящимся было непонятно, почему их лишают Дня смеха.

Не прошло и пары минут, как начались взаимные толкания, послышались возгласы: «А ну, не тронь!» – и по земле покатилась милицейская фуражка.

Дальше все было как по накатанному, ибо мой ангел, видимо, решил развлечь меня по полной.

Замахали дубинки, громко затрещала одежда, посыпались чьи-то зубы.

Милиция пальнула в воздух.

Осознав, что дело серьезное, толпа бросилась врассыпную, но ее хватали и валили на асфальт.

Через полчаса «воронки», набитые матерящимися гражданами, желавшими посмеяться, разъехались, и площадь опустела.

Лишь два милиционера стояли перед моим «Запорожцем», как почетный караул перед Мавзолеем.

Еще через пару минут из дверей театра вышел директор в сопровождении человека в штатском и, перейдя дорогу, скрылся в дверях райкома.

Еще через десять минут директор выскочил оттуда как ошпаренный и, спотыкаясь, вбежал в театр.

И, наконец, через десять минут все восемь шутников, с траурными лицами приговоренных, сопровождаемые пинками директора, бережно подняли мой «Запорожец» и поставили его на дорогу.

Я подошел к моему зеленому чуду и тщательно проверил, нет ли на нем царапин. Царапин не было.

Перед тем как зайти в дверь театра, я бросил взгляд на окно райкома.

Главный человек в черном одиноко стоял за высоким стеклом. Мы смотрели друг на друга – режиссер театра и секретарь райкома партии. В жизни мы вряд ли нашли бы общую тему для разговора, но сейчас нас объединил праздник – 1-е апреля, День смеха.

И каждый из нас развлекся в этот день, правда, на свой манер.

Внезапно лицо человека за стеклом исказила кривая улыбка.

Я уверен, что улыбался не он – улыбался мой ангел, который на какой-то час вселился в него.

Сквозь это иссушенное идеологией партийное лицо мой добрый ангел посылал мне привет!..

Вот и все.

Я был отмщён, не пошевелив пальцем.

Больше надо мной в театре не шутили.

Вернее, шутили, но это были остроумные розыгрыши от друзей-актеров, в которых шутка не подменялась издевательством.

Ведь именно для подобных шуток, как мне кажется, и существует 1-е апреля.

Ну, а что касается героев этого рассказа, то им было не до смеха.

Юморного директора театра уволили, он чуть не вылетел из партии. Уволили и шутников-амбалов, которые таскали мой «Запорожец».

И я ничем не мог им помочь, хотя, как ни странно, ходил по начальству и просил за них.

Они были монтировщиками сцены, и без них мой спектакль не мог обойтись. Я пояснял, что они пошутили, но новое начальство не понимало юмора.

Начальство было скучным, как и город, где все это происходило.

Остерегайтесь скучных городов!..

* * *

СЕГОДНЯ МНОГИЕ НАЗЫВАЮТ ТЕЛЕВИДЕНИЕ «ЗОМБОЯЩИКОМ» – ВИДИМО, ЭТО СПРАВЕДЛИВО.

ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, СЕГОДНЯ, КОГДА Я СМОТРЮ НА ЭКРАН, ТО НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮ, КАКУЮ БЫ ПЕРЕДАЧУ МОГ ВЕСТИ, ХОТЯ ИЗВЕСТНЫХ ТЕЛЕПРОЕКТОВ У МЕНЯ БЫЛО ПРЕДОСТАТОЧНО:

БОМОНД,

БОЛЬШОЕ ВРЕМЕЧКО,

ИГРЫ ГЛАДИАТОРОВ,

ДЕТЕКТИВ-ШОУ.

Я СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕКЕ – У МЕНЯ НИКОГДА НЕ БЫЛО ТЕЛЕВИЗИОННОЙ ЗАВИСИМОСТИ, ПОТОМУ ЧТО Я ВСЕГДА ОТНОСИЛСЯ К ТЕЛЕВИДЕНИЮ С БОЛЬШИМ ЮМОРОМ.

ДОКАЗАТЬ ЭТО ЛЕГКО – ДОСТАТОЧНО ПЕРЕВЕРНУТЬ СТРАНИЦУ И ПРОЧИТАТЬ ТРИ МОИХ ТЕЛЕВИЗИОННЫХ РАССКАЗА.

Борьба с удавом

Телефонный звонок раздается ровно в восемь.

– Боже, ты спишь?! – Это Елена, редактор.

– Нет, – тщательно выговариваю я, но ответ тонет в предательском зевке.

– Боже мой, ты все-таки спишь!.. Матвей, это без-ответственно!

Моя редактор – крайне ответственный человек. Кроме этого, она очень эмоциональна и импульсивна, а у таких людей свое специфическое восприятие мира. Если я, например, ехал сегодня в метро и мне наступили на ногу, то это значит не более того, что я ехал в метро.

Для Елены иначе.

– Боже мой, ты представляешь, я ехала сегодня в метро! Кошмар, мне отдавили все ноги!

– Все шестнадцать? – я пытаюсь шутить, но наталкиваюсь на ледяную стену.

– Молодой человек, если вы видите в редакторе исключительно какую-то сороконожку, то ваш «Бомонд» вполне обойдется без меня!..

Она отличный редактор, тонкий знаток литературы, профессиональный театровед. Без нее трудно обойтись. Особенно если учесть, что она всегда помнит, кто и что говорил. Этот ее дар наиболее ярко проявляется у телевизора, когда выступает кто-то из политиков.

– Боже мой, вы только полюбуйтесь, как он заливается! – Елена с отвращением показывает пальцем на экран, где очередной упитанный политик воздевает руки, как бы призывая само небо подтвердить его непорочность. – А вспомни, что говорил этот мордоворот десять лет назад. Кошмар!

– А что же он такое говорил, – осторожно интересуюсь я.

– То же самое, дословно. Только вместо слова «рынок» стояло слово «Ленин».

– Неужели?! – Я мастерски изображаю крайнюю степень потрясения. – А ты его ни с кем не перепутала?

– Газета «Гудок», номер двадцать шесть за семьдесят четвертый год, – с отеческой интонацией поясняет Елена. – И там он обещал стоять за правое дело вождя мирового пролетариата, причем до самой смерти.

– Чьей смерти?

– Думаю, что этого самого вождя. Не своей же! Такой всех нас похоронит – смотри на эту физкультуру!..

Действительно, политик на экране как раз переходил к физическим упражнениям для мышц рук и плечевого пояса – он протягивал руки к зрителям, а потом с умиленным видом прикладывал их к сердцу.

– Видишь, наши проблемы – это смысл его существования, – холодным голосом комментирует Елена. – Ему осталось только убедить нас, что он девственник. Боже, как низко пала мораль. Неужели слово «Ленин» так легко заменить на слово «рынок» только потому, что в них одинаковое количество букв!..

Этот приведенный диалог весьма типичен для Елены.

Она бескомпромиссна.

И ее темпераментный голос, звучащий ровно в восемь часов в телефонной трубке, буквально вышвыривает меня из кровати.

– Я сейчас еду с папкой, и нам нужно решить про вторник. Там придет кто-то типа Данилина, посмотришь. Все, я поехала. На улице просто кошмар!

Сей загадочный для постороннего монолог Елены означает, что она должна сдать папку с документами на уже готовую передачу и кто-то ей посоветовал кандидата на следующую. А поскольку известный иллюзионист Данилин у нас в передаче уже участвовал и потряс публику всяческими карточными фокусами и появлениями голубей из карманов, то почему бы не продолжить эту тему.

Это хорошо.

Плохо только то, что нужно так рано вставать и идти на мороз заводить свою «ржавую».

Если с точки зрения архитектуры телевизионный комплекс «Останкино», как пишут, является восьмым чудом света, то с точки зрения отсутствия логики это чудо номер девять.

С убийственной неотвратимостью малазийских сезонных дождей одно руководство сменяет другое. Царит политическая целесообразность.

Тот, кто умен и профессионален, так и не успевает ничего осуществить.

Подольше задерживаются другие – они обычно достойны пера Салтыкова-Щедрина и приятно развлекают неукротимой инициативой.

Один, например, предлагал окружить «Останкино» пятиметровым забором, по углам поставить танки и заминировать подходы, чтобы штурмовые отряды врага были остановлены на полпути.

Он действительно предлагал этот идиотизм прямо в эфире, и его можно оправдать только тем, что когда он сидел в своем кабинете, другие идиоты шли на штурм «Останкино» как на мировой центр зла.

Мне этого не забыть никогда – однажды позвонил приятель и сказал: «Только что по радио объявили, что вокруг “Останкино” идут бои!»

Я чуть не упал со стула, представив, как артиллерия на бреющем полете бомбит Якубовича с его «Полем чудес» и он бежит вдоль улицы академика Королева, одетый в красные шаровары и папаху, подаренные каким-то щедрым гостем-украинцем.

И упомянутый директор уже собирался на всякий случай притащить в кабинет связку гранат, чтобы не сдаться живым, но его уволили.

И он исчез мгновенно, как исчезают все уволенные директора телевидения, так и не успев вырыть ни один окоп.

Однако Господь устроил так, что передачи делают не директора, а редакции.

В одну из них я и направлялся.

В комнате №1236 царит веселая атмосфера диспетчерской сумасшедшего дома.

Ее умело организуют человек пятнадцать администраторов, редакторов, помощников режиссеров, директоров программ и другого телевизионного люда, у которого работа именно здесь.

Все говорят одновременно, все ищут какую-то заявку номер сто шестьдесят четыре и клянут какого-то Игоря Владимировича, который обещал к десяти приехать, но так, негодяй, и не приехал.

Акустическую картину комнаты дополняет вовсю орущий телевизор и визжащий компьютер, а визуальную – тысячи фотографий.

История фотографий проста – один из тех, кого принято называть «креативщиками», придумал передачу, где каждый, кто пришлет фотографию, увидит ее по телевизору.

Советский народ радостно откликнулся на идею, и теперь в комнате №1236, куда бы ты ни приткнулся, обязательно сядешь на фотографию «Мы с Лёхой на танке. Войсковая часть № 15. Город Шепетовка».

Фотографии лежат в больших черных мешках, и, чтобы их все показать, нужно лет двести.

Однако народ не теряет надежду и пытается пропихнуть на экран свое фото.

Те, у кого вообще нет связей, присылают письма с теми же фотографиями снова и снова.

Те, кто похитрее, пишут, что «от показа фотографии моей Люси, где мы с ней стоим у Вечного огня в Киеве, зависит наша семейная жизнь».

Есть те, кто «давит на чувства», сообщая, что «дедушка уже помирает и хочет увидеть внучку по телевизору – это его последнее желание!». Почему фото внучки нельзя отнести непосредственно «умирающему дедушке» прямо в палату, не поясняется.

Но апофеозом торжества командно-административного ресурса был случай, когда из кабинета директора принесли невероятную бумагу. Это была копия бланка с двуглавым орлом, на котором телеканалу «предлагалось» показать собачку Бетти.

В письме с двуглавым орлом пояснялось, что это собачка посла Центрально-Африканской Республики. Причиной показа называлось «развитие двусторонних добрососедских отношений».

На письме стоял гриф директора: «Немедленно показать!»

Мы долго гадали, почему собачку нужно было показать немедленно, но правда вскрылась лишь через много лет.

Оказалось, что тогдашний президент этой республики Жан-Бедель Бокасса как раз объявил себя императором и решил поднять центрально-африканскую внешнюю политику на новый недосягаемый уровень, назначив тщательный смотр достижений своих посольств.

Но достижений в его посольстве в Москве практически не было – были лишь редкие приемы, на которых посол и его супруга появлялись в цветастых просторных одеждах.

И тогда посол придумал показать по телевизору свою собачку – ведь если по главному каналу страны показывают собачку посла, то это значит, что самого посла могут показать и подавно.

А устроить этот показ посол решил, потому что отчаянно боялся, что император Бокасса его съест – тот был настоящим людоедом и спокойно мог отобедать уволенным послом – ведь если посла увольняют, то он немедленно теряет статус неприкосновенности. Особенно в глазах императора Бокассы.

Собачку по телевизору показали, однако судьба самого после так и осталась неизвестной.

– Боже мой, Матвей, я уже заждалась! – Елена выныривает из комнатной толпы и, притянув меня за рукав, драматически шепчет. – Ты знаешь, я сейчас ехала в троллейбусе…

У нее есть еще один феноменальный дар – рассказывать обычные вещи с необычайным приключенческим колоритом.

Обычный поход в булочную за половинкой «Бородинского» выглядит в ее изложении как бегство от стаи голодных крокодилов.

– … а прямо перед входом огромная лужа! Кошмар! – Елена смотрит на меня, ожидая бурной реакции.

Я пытаюсь придумать, как именно реагировать на лужу, однако мои размышления прерывает чей-то зычный голос.

– Здравствуйте, товарищи! Прошу обратить на меня внимание!

В комнате воцаряется непривычная тишина. Все оборачиваются по направлению звука.

На пороге комнаты стоит невысокий человек средних лет с невыразительным лицом и явно искусственными кудряшками, одетый в голубой, несколько выцветший костюм в полоску. На ногах вошедшего черные лаковые туфли и желтые канареечные носки.

– Давайте познакомимся, – говорит человек, – меня зовут Петр Григорьевич Приходько. Сейчас в вашей комнате состоится встреча с прекрасным!

Присутствующие в комнате сжимаются, понимая, что «попали», но выскочить нельзя – гость профессионально телом загородил дверь. Видимо, «встреча с прекрасным» неминуема, и, что самое ужасное, «прекрасным» будет сам Петр Григорьевич Приходько.

– Я – мастер художественного свиста, искусства, известного еще со времен Древней Эллады, – как-то заученно произносит соловей в желтых носках. —

Я из Днепропетровска, в Москве проездом, и, будучи лауреатом всесоюзного конкурса, хотел бы познакомить вас со своими возможностями. А они безграничны!..

Приходько обводит несчастную толпу победным взором и, выставив вперед лакированную туфлю, переходит к «прекрасному»:

– Исполняется вальс «Амурские волны»!

И Приходько начинает свистеть.

Все терпеливо ждут, понимая, что таких прерывать нельзя.

Исполняет известный вальс Приходько чрезвычайно противно – свистит он очень тихо, однако вдыхает воздух с жутким хрипом умирающего астматика.

«Прекрасное» рождает только одно желание – немедленно утопить исполнителя в настоящих амурских волнах.

Экзекуция длится минут пять.

Освистав, Приходько аккуратно кладет на стол десяток самодельных визиток и отксерокопированные листики.

– В моем репертуаре сто шестьдесят четыре произведения классической и народной музыки, а также более двухсот песен советских и зарубежных композиторов, – произносит он тоном, которым попрошайки в электричках требуют денег «на операцию сыну». – Тут список. Жду предложений!..

Далее Петр Григорьевич круто поворачивается, собираясь выйти в дверь, но внезапно задерживается.

Присутствующие в ужасе сжимаются – неужели вальс пойдет «на бис»?

Однако, оказывается, днепропетровский соловей просто забыл кое-что сообщить.

– У меня есть три спецпрограммы – «Абба», «Битлз» и «Михаэль Джексон». Свищу их репертуар полностью, в сопровождении баяниста.

Сделав это сенсационное заявление, человек в желтых носках выходит, без стука прикрыв за собой дверь.

Повисает тягостная тишина – видимо, все пытаются представить, как звучат в исполнении Приходько «Абба» и «Битлз», и медленно отходили от этого «свидания с прекрасным».

– Слушай, а кто это Михаэль Джексон? – недоуменно спрашивает меня Елена. – Может, это кто-то из его днепропетровской филармонии?

– Думаю, это Майкл Джексон, – я пожимаю плечами.

– А почему он его называет «Михаэль»?

– Так по-английски пишется.

– Кошмар! – Елену даже передергивает. – Представляешь, эта болонка будет петь «Аббу»! Боже мой, какой птеродактиль, кто его сюда пустил?!

О, наивная женская логика! Как будто «их» кто-то сюда пускает. Они заводятся сами, как тараканы.

Этого соловья Приходько я тут встречал еще лет пять назад в том же костюме и с теми же буклями. Он свистел «Танец с саблями» и утверждал, что приехал из Харькова.

Когда он с шумом и хрипом втягивал воздух, присутствовавшие норовили вызвать скорую.

– Жизнь состоит из кошмаров! – подводит свой итог Елена и, внезапно перейдя на свистящий шепот в стиле Приходько, отчетливо произносит: – Нам пора, он уже ждет…

– Кто он? – Я не успеваю переключиться.

– Да этот парень из цирка. Боже мой, меня с ним совсем замучили – звонят целую неделю. Он какой-то особый талант, везде пишут, что у него гениальный номер!..

Чтобы познакомиться с «гениальным номером», приходится спуститься на второй этаж в тринадцатую студию, где как раз идет прямой эфир.

Популярная передача посвящена черной магии.

Напротив интеллигентного ведущего, скрывающего свой стыд от происходящего, сидит известный колдун, для колорита увитый металлическими цепями, на которых сосульками висят знаки зодиака. На плече колдуна сидит живой ворон.

Включен прямой телефон, гость беседует со зрителями.

Зрители в основном просят взглядом поднять стул или оживить покойника.

Колдун отвечает, что он оживил многих и это ему уже неинтересно, а стул будет поднят в одной из следующих передач. Интеллигентный ведущий смотрит на колдуна, не скрывая легкого презрения, что, однако, не мешает ему вести эфир, так как передача коммерческая и часть оплаты идет ведущему в гонорар.

Не дослушав увлекательный диалог про оживших покойников, мы проскальзываем за декорации и оказываемся в громадном техническом коридоре.

Здесь свистит ледяной ветер.

– Все в порядке, – произносит Елена. – Он здесь.

Я не верю своим глазам – у стены коридора стоит молодой парень в тонком синтетическом цирковом костюме с блестками. От мороза и ветра он совсем посинел.

– Вы, наверное, давно нас ждете, – говорю я ему, чувствуя себя виноватым.

– Да нет, ничего, минут сорок, – парень через силу улыбается. – Я хотел постоять в студии, но меня с мешком не пустили.

– О боже, – восклицает редактор, – сорок минут на этом морозе? Кошмар!

– А что у вас за номер? – Я резко перехожу к делу, ибо лицо и руки парня приобрели уже лиловый оттенок. – Может, перенесем просмотр?

– Нет, нет! – Парень явно боится, что мы уйдем. – Это займет несколько минут. Сейчас все покажу…

Он раскрывает стоящий рядом мешок, из-за которого его не пустили в теплоту тринадцатой студии.

Елена первая заглядывает в глубину тканевых складок, где явно покоится что-то тяжелое, и внезапно отскакивает чуть ли не на метр.

– Там змея! – выкрикивает в ужасе редактор.

– Это удав, – уточняет парень. – Но я хочу вас попросить мне помочь. Его нужно прислонить к батарее.

– Зачем?

– Он замерз, – расстроенно говорит парень. – Понимаете, я с ночного поезда, у меня в Москве никого нет, поэтому мы с ним весь день были на морозе. Потом я сюда на троллейбусе добирался, а на улице градусов двадцать пять. Вот он и замерз…

Повисает пауза.

Парень как-то опустошенно смотрит на нас, видно, что он подавлен.

– Понимаете, мне дали отпуск только на два дня, причем за свой счет – наша бригада на маршруте, – продолжает парень. – Я просто не знал, что такой мороз…

– Когда у вас обратный поезд? – спрашиваю я, понимая несвоевременность дискуссий.

– Через четыре часа.

Я смотрю на Елену, которая в своем привычном ужасе почти невидимо отрицательно качает мне головой.

Моя любовь к редактору безмерна, но я понимаю, чего стоила этому парню поездка в эту «фабрику мечты».

И в любом случае у него в мешке настоящий удав, а не проплаченные байки про оживших покойников.

– Ладно, – говорю я, твердо глядя на редактора. – Извлекайте вашего партнера, будем его поджаривать.

– Я к этой штуке не притронусь! – нервно заявляет Елена. – Если ты хочешь сменить редактора, то к чему такие экзотические способы? Вместо любовных объятий погибнуть в объятьях какого-то зеленого шланга! Вот она, судьба работника телевидения женского пола!..

Под причитания Елены мы с парнем вытряхиваем удава из мешка.

Он падает на бетонный пол с ледяным стуком.

– Ваш удав уже сорок минут как скончался, – комментирует наши действия работник телевидения женского пола, стоя в отдалении. – Давайте отнесем его этому колдуну, он ведь оживляет покойников. Я его знаю – оживит со скидкой!..

Мы игнорируем издевательства и пытаемся распрямить удава. Он поддается с трудом, при этом каждое наше усилие сопровождается каким-то жутким хрустом в его внутренностях.

Однако в конце концов человек в очередной раз побеждает природу, и вскоре нашему взору предстает длинная змея волшебной красоты.

Жаль только, что красота не двигается, а значит, процесс нагревания неминуем.

Мы вдвоем поднимаем удава – он оказывается невероятно тяжелым, и совершенно непонятно, как этот худенький парень в цирковом костюме целый день таскал это чудище по городу при таком морозе.

Приложив змею к батарее, мы обнаруживаем, что полметра хвоста свисает, но не хватает рук.

– Елена, помоги! – хриплю я, ощущая, что мороз начал подбираться и ко мне.

– Никогда! – клятвенно заявляет редактор. – А если он проснется и меня загипнотизирует. Ты смотрел мультфильм «Маугли»? Ты видел, как обезьяны сами прыгали удаву в рот?

Мы молчим и только отчаянно прижимаем змею к батарее.

– Хорошо, я до него дотронусь, – неожиданно произносит Елена и с отвращением, взяв двумя пальцами, прижимает к батарее оставшуюся часть хвоста. – Надеюсь, он меня не укусит. Кстати, а что он ел в последний раз?

– В последний раз он ел мышку, – тихо отвечает парень. Я гляжу на него и вижу, что он совсем скис.

– Это чудище ловит мышей? – Моя редактор поражена. – Я думала, он каждый день съедает по клоуну. Или, по крайней мере, ведро каши.

– Он не ест каши, – еще тише говорит парень и внезапно добавляет. – Всё, давайте его положим.

– Боже мой, как положим?! – вскрикивает Елена. – У вашего удава такой симпатичный хвост! Кстати, он уже наполовину прогрелся…

– Кладем на землю! – неожиданно твердо приказывает парень. – Бесполезно. Холодно тут, да и батарея слабая.

Мы кладем неподвижного удава на пол и прислоняемся спинами к батарее. Нам это сейчас нужно не менее, чем ему – в коридоре еще сильнее засвистел ветер, видимо, мороз на улице усилился.

– Извините, я не знал, что так получится – говорит парень, глядя в пустоту коридора. – Я хотел показать, что умею. И удав у меня хороший, только холодно ему. Это хороший номер – я даже стал лауреатом нашего областного конкурса.

– Лауреатом областного конкурса? – вдруг оживляется Елена. – Скажите, а вы случайно не сын Приходько?

– Не знаю я Приходько, – качает головой парень. – Вы о чем?

– Она о своем, о девичьем, – туманно поясняю я вопрос редактора. – Кстати, Елена, как ты думаешь, мы найдем место отогреть этого удава?

Елена меня понимает с полуслова.

– Давай отнесем его в нашу редакторскую комнату и разотрем одеколоном. Я лично волью в его глотку горячий чай!..

– Он не пьет чай, – качает головой парень.

– Боже мой, ну что мне сейчас, пойти для него мышку ловить?! – начинает заводиться редактор.

– Вы не волнуйтесь, – успокаиваю я парня. – Мы обязательно посмотрим ваш номер. И не бойтесь Елену, она у меня хорошая, как ваш удав, только ей холодно. Впрочем, как и ему.

Мы переводим дух, ведь сейчас нам предстоит проносить змею через тринадцатую студию – представляю, как колдун в ужасе загремит своими цепями.

Нести это чудовище мы будем как бревно в развернутом виде – сворачивать нет смысла, еще сломается.

Потом с этой штукой мы войдем в комнату №1236 – вот визгу-то будет!..

– Ну что, рванем? – предлагаю я товарищам по несчастью.

– Рванем! – с неожиданным энтузиазмом говорит Елена и добавляет: – Кстати, когда «Останкино» рухнет в ад, я пойду работать в цирк укротительницей. Хвост удава я уже грела, так что меня должны взять.

– Не возьмут, – убежденно качает головой парень. – Этому учатся всю жизнь.

Елена окидывает парня снисходительным взглядом.

– Боже мой, какой юношеский наив! Молодой человек, запомните, меня просто обязаны взять. Потому что вся моя жизнь – это борьба с удавом!

Хосе-Игнасио и Хуан-Карлос

В обычный вечер 16 октября 1988 года ничего не подозревавший СССР был злодейски захвачен бразильским сериалом «Рабыня Изаура».

Граждане страны, без всякого предупреждения, узнали, что есть такая Изаура – молодая, добрая, очень образованная и красивая девушка, но у нее есть проблема – она рабыня, принадлежащая семье командора Алмейды.

Гражданам страны Советов также сообщили, что Изаура мечтает стать свободной, потому что больше не может выносить состояния рабства, а также домогательств сеньора Леонсио – властного и жестокого сына командора, который хочет сделать девушку своей любовницей.

Минуло всего три года, и в понедельник, 18 ноября 1991 года, также вечером, на СССР напала другая страна – Мексика.

Двести сорок восемь снарядов-серий по 25 минут каждая пробомбили всю огромную страну. Не успевших оправиться от «Изауры» граждан познакомили с бедной девушкой Марианной Вильяреаль, которая теряет отца и уходит из дома, где хозяйкой стала ее мачеха, которая даже не подозревает, что Марианна – наследница большого состояния. В большом городе она попадает в семью Сальватьерра, которая через много лет становится для нее родной. Граждане узнали, как на долю Марианны выпадали страдания – потеря сына, долгие поиски его, разрыв с любимым человеком и удочерение девочки из приюта.

Не стоит рассказывать, что было дальше.

Дальше СССР просто развалился.

Я не хочу сказать, что два несложных сериала развалили могучее государство, но…

Согласитесь – когда вам почти год показывают «богатых», то даже если они «плачут» – хочется немного пожить в их обстановке.

Не скажу, что хочется иметь рабов, но от «фазенды» никто бы не отказался.

Когда эти сериалы были в эфире, то города пустели, а преступность резко снижалась. Граждане хотели увидеть красивую жизнь, а воры знакомились с понятием «инвестиция» и неумело пытались определить, куда они пристроят награбленное.

Конечно, всеобщее потрясение вполне объяснимо – граждане впервые увидели чувственный рассказ о любви и потерях, и все это на фоне теплого моря, сочных фруктов и хорошей недвижимости, принципиально отличающейся от кособокой фанерной дачи на шести сотках.

Потом сериалы стали непременным атрибутом телевидения, далее телевидение стало изготавливать уже свои сериалы – отечественные.

Отечественные сериалы в нашей стране как-то сразу не задались – оказалось, что тяжело найти героя.

Пытались сделать сериал про «честного милиционера», взяв на его роль актера со светлым и честным взглядом. Однако сериал был расценен народом как комедийный.

Снимали и что-то бытовое – «под правду».

Но признание в любви между Федором и Любашей – вначале у загаженного лифта, а потом на кухне в семь квадратных метров, слишком диссонировало с обстановкой «богатых, которые плачут». Зрители не верили в правдивость морального посыла и искренность чувств – действительно, на фига она соглашается идти за него, если у него кухня – в семь квадратных метров!..

Потом стало легче – стали снимать сериалы про бандитов. Поскольку идея, что у родного государства можно уворовать что угодно, стала проникать в массы, то сцену признания между Федором и Любашей стали снимать вначале в трехкомнатной квартире, а потом и в личном доме.

Теперь снимают в своем поместье, по последней версии Федор – банкир.

Место съемки отечественного сериала всегда может служить одновременным обращением в Генеральную прокуратуру – по картинке всегда определим тот уровень коррупции в стране, который граждане считают нормальным.

Однако сказка всегда лучше реальности, поэтому моя семья остается верной сериалам латиноамериканским – там не нужно что-то соотносить с правдой.

Очередной захват России произошел в день, когда появился спутниковый канал латиноамериканских сериалов.

Видимо, захват окончательный, потому что в урочный час, несмотря на мои мольбы и крики, мои домашние зомби идут к телевизору.

Далее следует щелчок пульта и…

Еще вчера была мила и отзывчива жена, теща боевито размахивала посудным полотенцем, а сынок менял подшипник в только что сломанном им же велосипеде, как вдруг сегодня все по-другому.

Как три кролика перед удавом они сидят перед телевизионным экраном в гробовой тишине, нарушаемой лишь звонками мобильников, которых все равно никто не берет.

Исключением из семейного ужаса является тесть. Хотя только потому, что он смотрит ту же программу в соседней комнате, более основательно расположившись на мягкой тахте.

Нет, это неправда, что человек произошел от обезьяны.

Обезьяна не смотрит сериалы.

Или хотя бы корчит рожи в ответ на увиденное.

Вызывает сомнение в данном случае и божественное происхождение человека.

Я, например, твердо уверен, что все, кто смотрят сериалы, после перехода в мир иной немедленно окажутся в широком и вместительном котле с серой. Рядом будут кипеть авторы, режиссеры, продюсеры и актеры – все те преступники, которые приложили руку к созданию сих уголовно наказуемых зрелищ.

Хотя, к ужасу дьявола, все они вряд ли заметят свое отчаянное положение, проводя столетия в обсуждении новых серий, которые предполагается создать.

Нет, татаро-монголам не победить Россию – мы от них нарожаем детей. Не сделать это и американским шпионам – у нас нет ничего, что бы их интересовало.

Россию погубят телесериалы, ибо они метят в главное – в семью!

– Ну, и чем же мне ужинать? – мрачно спрашиваю я, сидя за столом и постукивая по нему котлетой – единственным предметом, найденном в углу холодильника.

– Порежь ветчину на сковородку и залей яичком, милый, – говорит жена, позабыв, что последнюю ветчину семья съела еще вчера под просмотр двести тридцать пятой серии.

– Кстати, Луис-Алберто очень любит яичницу-глазунью, – глубокомысленно замечает теща, энергично обмахиваясь от жары посудным полотенцем.

– Это не Луис-Альберто любит, а работорговец Алекс. Луис-Альберто любит квас, – уточняет тесть из своей комнаты.

– Папа, откуда у них там квас? – кричит сын, вытирая смазку с рук о диван.

– Спроси у дедушки, – мычу я, ломая зубы о каменную котлету.

– Дедуля, откуда?

– У них в Америке есть русские рестораны. Там подают квас.

– У них не Америка, а Мексика, – меланхолично замечает жена, не отрываясь от телевизора.

– Значит, он пил квас в Мексике, – авторитетно заключает тесть. – Что там квасу нет, что ли?

– Есть, есть. Тихо! – шипит сын, впившись в экран.

Там Хосе-Игнасио целует Лауру, а сынок в последнее время стал проявлять к этому процессу повышенный интерес.

Обливаясь слезами, герои целуются.

– Слабо! – замечает сынок. – В сорок восьмой серии было лучше.

– Это как «лучше»? – изумляется жена.

– Там он ее к шкафу прижимал, а она отбивалась. Папа, правда так лучше?

– Спроси у дедушки, – хриплю я, давясь котлетой.

– Сейчас такие цены, что пока заработаешь на шкаф, то на прижимание уже сил не останется, – резюмирует тесть.

– Погоди, Коля, помолчи секунду, – нервничает теща. – Сейчас он, наверное, ей признается!..

Я перехожу от котлеты к холодному чаю, понимая, что ближайшие двадцать минут меня никто не побеспокоит, ибо признания в телесериале – это дело особое.

Уголовный талант создателей этого варева и необходимость делать его бесконечным приводят к тому, что даже обычные признания в любви в латиноамериканских сериалах подаются в особо извращенной форме.

В сериальном признании герой и героиня снимаются на фоне искусственного фикуса, известного еще по фильмам с Лолитой Торрес.

Обувь артистов, по-видимому, приклеивают к полу, а рукава к костюмам, потому что как только начинается любой диалог, всякое движение прекращается.

Что касается текста, то песня пьяного шарманщика – небесная музыка по сравнению с предлагаемым диалогом:

ОН. Дорогая!

ОНА. Что тебе нужно?

ОН. Дорогая, я хотел…

ОНА. Я не желаю слушать!

ОН. Дорогая, я хотел сказать…

ОНА. Нам не о чем говорить после того, что было вчера!

ОН. Дорогая, я хотел сказать что…

ОНА. Нам не о чем говорить после того, что вчера было!

ОН. Дорогая, я хотел сказать, что я…

ОНА. После того что было вчера, нам не о чем говорить!

ОН. Дорогая, я хотел сказать, что я отныне…

ОНА Ха-ха! И ты появился на пороге моего дома, чтобы сказать это после того, что вчера было?!

ОН. Дорогая, я хотел сказать, что я отныне тебя…

ОНА. После того, что было вчера, ты появился на пороге моего дома, чтобы это сказать?! Ха-ха!

Как легко поймет тонкий знаток «мыльных опер», этот диалог, который найдется в любом сериале, легко изготавливается в домашних условиях. Просто к тексту героя необходимо каждый раз добавлять по слову, а текст героини берется сразу большой фразой, которая переставляется внутри.

Далее по тексту щедро рассыпаются восклицательные знаки.

Хороший результат дает подставленное слово, опрокидывающее смысл. В данном случае приставьте к последней, приведенной выше фразе героя слово «ненавижу», и вы сразу увидите падающую в обморок Марию. А это великолепная возможность еще пять серий вызывать к ней врача, давать нюхать нашатырь, ставить пиявки и делать искусственное дыхание – что и нужно авторам, главная задача которых обеспечить себе безбедную старость.

Что же касается реальных мексиканцев, бразильцев и аргентинцев, то если бы они признавались в любви так, как в своих сериалах, то умирали бы от старости задолго до первой брачной ночи.

Особняком в сериале показаны вопросы секса.

И хотя в реальной жизни этот процесс незатейлив – чизбургером девушку покормил, и она твоя, сериальная любовь демонстрирует свои особые замороченные правила.

Например, правило вечной девственности – дойдя до конца сериала, в котором сменилось три поколения героев, вы должны оставаться в убеждении, что дети появляются от цветочной пыльцы.

Есть и другое чудесное правило всеобщих родственных связей: как в хорошем индийском кино все в результате оказываются родственниками. А единственного неродственника убивают за ненадобностью еще в тринадцатой серии.

Приятно разнообразят сериал и реальные профсоюзные проблемы. Если во время съемки сериала киношники устраивают забастовку и актер, играющий Диего, отказывается сниматься, то на площадку выпускают штрейкбрехера.

И мы, просматривая очередную серию, вместо привычного Диего – блондина с бородой, внезапно видим другого – лысого, с бородавкой на носу. И не замечают этой позорной подмены только сами герои сериала, в упоении покрывая новичка привычными сочными поцелуями.

Хорошо смотрятся и некоторые детали – например, интерьер, знакомый нам по шести предыдущим сериалам.

Иногда на экране появляется бутафорский пистолет, которым в этом сериале хотели убить Лауру, в предыдущем донью Лукрецию, а до этого Леонсио.

Что касается тещи, то она заявляет, что помнит этот пистолет еще в том самом фильме с Лолитой Торрес.

В малобюджетных сериалах привлекает внимание обилие случайных предметов, которые ставятся в кадр, чтобы вбить нам в голову идею – «это Америка латинос», мой друг! – поэтому тут может происходить любой идиотизм».

Для этой цели на столах, не к месту, стоят блюда с бананами и ананасами, в кадр, как бы случайно, лезут широкие листья пальмы, якобы стоящей на улице.

А на дальнем плане торчит большое чучело кенгуру, которое вообще тут ни к селу, ни к городу и которое, по утверждению тещи, снимали еще братья Люмьер.

Шокирует и музыкальное оформление этих сериалов.

Для закадровой музыки подбираются наиболее слезливые мелодии, которые нищие играют в пешеходных переходах; а в центральной песне поется о несчастной доле мексиканской (чилийской, аргентинской, доминиканской, сьерра-лионской, пуэрто-косто-риканской) женщины, которая хочет личного счастья, но у которой украли сына (дочь, мужа, свекра, хозяина плантации, диктатора страны), и это обстоятельство личному счастью очень мешает.

Конечно, сериал должен иметь свою изюминку, перчинку, так сказать.

Эта перчинка – лапша невероятной длины, которая вешается зрителю на уши.

В реальной жизни человека поджидают грабители на улице, рост цен в магазине, злобный начальник на работе и пара любовников в шкафу у жены.

В сериале добрый плантатор отпускает рабов, цена на самих рабов неуклонно падает, для сбора пшеницы рабам, наконец, дают косу, а в фазенде самого плантатора, вместо нелюбимой толстухи-жены, ждет стройная сексуальная героиня, которой плантатор даровал волю, правда только для того, чтобы жениться.

И очередная рабыня Изаура (Кончита, Пипита, Хуанита, Сисита, Чикита) счастлива – ведь теперь ее будут бить плеткой не каждый день, а только по общенациональным праздникам.

Важнейшая деталь латиноамериканского сериала – умирающий отец.

В первой же серии нам показывают благородного старика, который умирает. Из тревожного разговора героини с врачом становится ясно, что жить ему осталось несколько часов.

Героиня заливается слезами и спрашивает, уверен ли доктор, что смерть уже близка.

Врач объясняет, что у старика гастрит, колит, инфаркт и инсульт. У него последняя стадия рака, отягощенная Альцгеймером и Паркинсоном.

Что касается СПИДа, то он пока в легкой форме, однако его усложняет геморрой. Так что героиня может зайти к отцу, чтобы попрощаться и прочитать завещание! И, кстати, пусть впишет туда и самого врача – ведь к триста двадцать восьмой серии все равно выяснится, что он двоюродный брат старика.

К семьдесят пятой серии отец еще не умер, но как-то сильно изменился. Зрители уверены, что его облик изменила химиотерапия и уколы в ягодицу. Но на самом деле из-за профсоюзных разногласий предыдущий старик пошел умирать в другой сериал, а его место занял отец второго оператора, которого наняли без текста просто полежать в кадре, предсмертно похрипеть и протянуть тощую руку к плачущей героине в виде «последнего прости».

Моя теща, тонкий знаток сериалов, заявляет, что «умирающих отцов» в латиноамериканских сериалах всего пятеро и они переходят из сериала в сериал, не вставая с бутафорской больничной койки.

Для того чтобы во всю эту муру поверить, зрителя нужно сбить с ног в первые же минуты сериала.

Нужно дать ему понять, что он смотрит сказку, в которой его мозги будут ломать и плющить.

И этот замысел легко осуществляется с помощью двойных имен.

Тут, конечно, наши сериалы проигрывают полностью.

И действительно, трудно вообразить, чтобы наш юноша подошел к девушке и представился: «Здравствуйте, меня зовут Сережа-Володя!»

Понятно, что через пятнадцать минут он окажется в сумасшедшем доме.

Имя же Луиса-Альберто, несмотря на то, что до середины фильма ты не понимаешь – это один человек или два, у нашей женской аудитории проходит на ура.

Такую же пикантность сериалу придают и рассуждения о нищете, произносимые героями на вечеринках с шампанским и черной икрой. Незабываем монолог героини, которая, прогнав из комнаты конюхов, садовников, служанок, экономок и массажистов, рыдает на плече у подруги из-за того, что она второй день в одном и том же вечернем платье.

– Как мне жить дальше?! – в отчаянии спрашивает героиня.

Кстати, о рыданиях. Без них нет сериала!

По закону жанра слез в сериале должно быть не меньше, чем у сотни плачущих крокодилов, и литься они должны по любому поводу.

Если сын героя вовремя не пришел домой и если пришел.

Если дочь героини изнасиловали негодяи и если пока не изнасиловали…

Из телевизора слышны заключительные сдавленные рыдания – очередная серия закончилась!

– Какое чудесное кино, – замечает теща, вплывая на кухню. – Отдохнула, как никогда!

– Потому что все по Станиславскому, – поддакивает тесть с тахты. – Есть истина страстей и правдоподобие чувств.

– О Боже! – стону я.

– А мне больше всего понравились поцелуи, – заявляет сынок, грохоча велосипедом. – Наверное, если девочку не к шкафу прижать, а к кактусу, то еще лучше будет…

В отчаянии я бросаю взгляд на жену, на мою надежду. На человека, который меня всегда понимает.

– Как хорошо, что окончилась эта мура, – тепло говорю я, протягивая руку. – Пойдем, хотя бы чаю вместе попьем.

– Мура?! – Глаза жены медленно наполняются слезами. – Все ясно! Я думала, что ты такой, как Хосе-Игнасио. А ты – обыкновенный Хуан-Карлос!..

Том и Джерри

Любите ли вы детективы и боевики, как люблю их я, – всеми фибрами?!

Нет, вы так любить их просто не можете.

У вас не получится.

Вы не родились в том славном городе, в той самой сонной республике, где тогда, в 60-х, самое крутое, что показывали из этого жанра, – это «Подвиг разведчика».

Но этот фильм нельзя смотреть более трехсот пятидесяти раз, ибо дальше ты уже хочешь этого разведчика придушить сам.

Телевидение было закрыто для этих жанров, и «оттягиваться» приходилось в кино.

Но кино было на идеологической диете, точно как и выезды за границу.

Как известно, советский человек после беседы в парткоме, при обязательной хорошей характеристике, вначале выпускался в Болгарию, потом в ГДР; далее, если поведение было безукоризненным, в Чехословакию, а там уже его выпускали в настоящий капитализм – в Югославию.

СССР очень любил своих граждан и заботился, чтобы их сознание не травмировалось излишествами.

По такому же принципу пускали фильмы в советский кинотеатр.

Поскольку болгарский кинематограф был хуже даже советского, то роль первой ступеньки в познании кинозаграницы выполняло ГДР, но по сложной схеме.

К примеру, советскому человеку, чтобы совсем не зачах, нужно было показать вестерн. Но не показывать же ему американский вестерн – ведь гражданам говорили, что в Америке не было кино, а если и было, то только то, в котором на СССР лили грязь и рассказывали, почему нужно бросить на нас атомную бомбу.

Поэтому делать правильное американское кино поручали ГДР, которая была почти на Западе, если перелезть через Берлинскую стену и увернуться от выстрелов пограничников.

А уже кинематографисты ГДР писали сценарий американского вестерна.

Но и это не всё.

Если вспомнить классические американские вестерны, то в них есть «хорошие парни» – это американцы (белые и черные) – они шерифы, простые жители и просто отважные люди; а есть «плохие» (так же белые и черные) – они бандиты, убийцы и грабители банков.

В этом была огромная проблема – нужно было показать Америку так, чтобы в ней все американцы были исключительно плохими.

То есть, нужно было исхитриться написать такой сценарий, чтобы плохих американцев на их же территории кто-то побеждал.

Но кто?! Проклятых американцев должны победить, но это не должна быть война.

И задача была блестяще решена – это должны быть индейцы! Именно придуманные немцами индейцы в фильмах, снятых в ГДР, должны были победить американцев.

И неважно, что в жизни было все наоборот.

Важно, что в Лейпциге писали сценарий, в Восточном Берлине эту «клюкву» снимали, приглашали на главную роль мускулистого югославского красавца Гойко Митича – и вот социалистические вестерны «Виннету – вождь апачей», «Сыновья Большой Медведицы», «Чингачгук – Большой змей» победным маршем шли по СССР.

Они собирали в советских кинотеатрах миллионы зрителей.

И не надо было никаких Джеймсов Бондов!

А потом появились «Неуловимые мстители», гениальное творение Эдмонда Кеосаяна – фантазия на все вестерны сразу.

И я, зажав в потной ладошке десять копеек, выданные мамой на дневной сеанс, шел в кинотеатр «Пионер», чтобы снова и снова шептать за Савелием Крамаровым давно заученные слова: «А по обочинам мертвые с косами стоят – и тишина!..»

Став постарше, я влюбился в замечательные чешские комедии «Лимонадный Джо» и «Призрак замка Моррисвиль».

Я с юности обожал детективную фабулу, щедро сдобренную юмором и иронией.

Однако потом, когда я был в пятом классе, появился фильм, перевернувший всю советскую страну.

Это уже была не подделка – это был настоящий капиталистический фильм, имевший грандиозный успех во всей Европе и подаривший нам гениального комика мирового уровня.

Фильм назывался «Фантомас», а комика звали Луи де Фюнес.

Почти пародийная история про злобного Фантомаса, вечно ходящего в маске, и полицейского комиссара Жюва, который безуспешно пытается его поймать, поразила всех моих друзей, но меня особенно.

Я впервые увидел, пусть в кино, что жизнь может быть удобной, красивой и даже роскошной.

На моих глазах люди ели с красивых тарелок без надписи «Общепит», накалывали еду на тяжелые посеребренные вилки, ходили по большим комнатам с широченными окнами и садились в машины, которые было трудно себе представить.

При этом Фантомас не кричал своим помощникам: «Эй, а где вы достали такую тарелку? Вам ее дали в новогоднем пайке?!»

А комиссар Жюв, бегая за Фантомасом по улицам, не пытался пристроиться в очередь за полукопченой колбасой.

Более того, пытаясь соблазнить красавицу Элен, негодяй Фантомас прямо в кадре под красивую музыку наливал в невиданный высокий хрустальный бокал умопомрачительное французское шампанское, что для зрителей было так же недостижимо, как и камин, бросавший отблески веселого огня на висящие на стенах гобелены, диковинные лампы и огромное блюдо с фруктами, из которого, как бы издеваясь над зрителями «страны вечнозеленых помидоров» (М. Жванецкий), вызывающе торчал большой ананас.

Первый сеанс «Фантомаса» в кинотеатре «Октябрь», который был рядом со школой, начинался в восемь утра.

И, начиная с первого урока, наш класс подозрительно пустел.

Все сбегали с уроков и забивались в кинозале в самую середину, при этом трое-четверо стояли «на стреме».

Но все было бесполезно.

Сеанс неожиданно останавливали в самом интересном месте и включали свет.

Учителя гуськом выходили на подиум перед экраном и вылавливали учеников из зала.

Потом начинались разборки, но мне было все равно.

Я стоял с глупой улыбкой, лепетал какие-то оправдания и думал, какой сеанс выбрать завтра.

Потом вдруг в наш город пришло московское телевидение, и между «Огоньками» и «КВНами» стали показывать чешские и румынские детективы.

В румынских детективах рассказывалось, что товарищ Петреску не совсем понимает важность социалистического строительства и ворует многотонные болванки на родном заводе, из-за чего, вполне естественно, его тут же вербует американская разведка.

В финале товарищ Петреску отстреливается, но неудачно…

Я смотрел эту муть с упоением – ведь там стреляли, а товарищ Петреску так лихо крутил руль суверенной румынской машины «Дакия», что когда ее показывали издалека, то она казалась не хуже «Мерседеса».

Однако в тех случаях когда румыны не косили под Запад, у них получалось хорошее кино.

Между сериями фильмов про Фантомаса, мы сбегали с уроков, чтобы в очередной раз посмотреть один смешной румынский фильм.

Вы можете не поверить, но по прошествии почти полувека я помню его название. И все из-за одной фразы.

Фильм назывался «Король Каролю» – ударение нужно сделать на последней букве «ю» – это фамилия героя.

Суть фильма была в том, что в какой-то стране умер король, а в глухой румынской деревушке обычный крестьянин оказался его родственником.

Конечно же счастливому перетеканию крестьянина в королевские покои старались помешать агенты капиталистических разведок.

И тут-то мы подходим к той самой фразе.

Капиталистический агент едет с огромной скоростью по дороге, а на обочине стоит крестьянка с курами и утками.

Машина пролетает мимо, распугивает живность, и крестьянка машет вслед агенту кулаком.

В финале фильма эта же машина, с еще большей скоростью, едет обратно, но в ней бомба, о чем агент не знает.

Злобный империалист насвистывает какую-то песенку, вновь пролетает мимо крестьянки, и она в бешенстве кричит ему вслед: «Чтоб тебя разорвало!»

Но тут срабатывает часовое устройство, и машина взрывается.

Крестьянка испуганно крестится и произносит: «Господи, я же пошутила!..»

Этот финал стоит всего фильма – я утверждаю это как живой свидетель.

Свидетельствую – я по этому фрагменту запомнил название самого фильма.

Безусловно, румынские товарищи перед написанием сценария своего социалистического полотна внимательно посмотрели шедевр Билли Уайлдера «В джазе только девушки».

Возможно, многие не помнят содержание фильма детально, но абсолютно все помнят момент, когда в финале герой, переодетый в женскую одежду, признается влюбленному в него миллиардеру что он мужчина.

– У каждого свои недостатки! – не колеблясь отвечает миллиардер.

Это тот случай, когда обезьянничать во благо, и не только румынам.

Я рос, но мой интерес к детективам и боевикам был неистребим.

И отечественный советский кинематограф вместе с советским телевидением подарили мне сериал «Знатоки».

Если кратко свести мораль этого сериала к одной фразе, то получится так: «Если ты придумал что-то хорошее, что поможет тебе заработать деньги, сделать свою семью богаче и даже купить автомобиль – наказание Родины неотвратимо!»

Счастливый, я этого не понимал.

Я просто обожал усы Томина, человеческую интонацию Кибрит и усталость Знаменского.

Но главное – фабулу.

Мне было важно, чтобы кто-то за кем-то гнался.

Прошло много лет, и я счастливо потираю руки – ура, я не изменился!

Сделав замечание теще за то, что она слишком много внимания уделяет идиотскому «Секрету тропиканки», и осудив детей за слишком внимательный просмотр молодежных сериалов на канале «Дисней», я гордо удаляюсь… для просмотра очередной серии «NCIS» – «Морской полиции».

Это гениальное кино! Там никто никого не учит жить, лишь иногда подшутят друг над другом.

Там просто несколько честных кинополицейских хотят, чтобы кинопреступники сели в тюрьму.

И все. Что еще надо?

Я все понимаю. Я понимаю, что сценарий штампуется из серии в серию, падение с крыши небоскреба невзаправдашнее, что жертвы истекают в основном «клюквенным соком» (А. Блок).

Все равно – смотрел, и дальше буду смотреть!

Конечно, иногда телеэкран дарит особые подарки. Например, «Кувалду», где смеются и над нами, и над собой.

Или «Детективное агентство “Лунный свет”», где агенты не столько расследуют преступления, сколько флиртуют и всё пытаются друг на друге жениться.

Однако я им все прощаю, ибо они злят меня не от примитива, а от таланта.

Если же сериала нет, то я смотрю видео.

Фильм выбирается именно тот, где два ниндзя рубят друг друга мечами.

Сквозь их воинственные хрипы проступает сюжет: монастырь Шао-Линь развалили враги, и все немедленно перебрались в Нью-Йорк.

И сейчас врагам надо срочно отрубить голову, потому что чем меньше их будет, тем лучше для вселенной.

Но перед этим нужно найти микросхему. За нее дадут три миллиона, на которые можно отстроить Шао-Линь.

Главный плохой – почему-то русский. У него типично русское имя – Данко.

Он ходит в меховой шапке, имеет пояс по карате, но в финале упадет на электрический трансформатор от сокрушительного удара хорошего китайца, который и отстроит Шао-Линь.

Я смотрю этот бред, не отрываясь на чай.

Я счастлив!

Данко хочет водки.

Китаец хочет отстроить монастырь.

Но у них нет желания учить меня что лучше – монастырь или водка.

Как известно, «каждый выбирает по себе…»

(Ю. Левитанский)

Бедные преступные элементы, которых ловили герои «Знатоков»! Вам бы ордена дать за подъем народного хозяйства, а вам дали срок. Да еще морали было сколько.

И тут я ловлю себя на мысли – нет, не могу смотреть я наши сегодняшние детективы. Как увижу, так сразу переключаю канал.

Хотя, на первый взгляд, вроде бы все изменилось.

Перед нами, казалось бы, современный сюжет: она проститутка, он ученый-«ботаник». В нее влюбляется миллиардер-нефтетрейдер, она от счастья сначала колется, но потом понимает, что любит все же «ботаника».

У нее есть друг – он полицейский, но крышует запрещенные казино и связан с мафией.

Всех покрывает губернатор, его крышует МВД, ментов крышует прокуратура, ее крышует ФСБ, а реальные концы идут вообще «наверх», в Кремль…

Вроде бы все прилично, правдиво по сути и можно смотреть.

Но на двенадцатой минуте нефтетрейдер Федор, сидя на собственной яхте и намазывая черной икрой белую булку, внезапно всхлипывает и говорит: «Любаша, как мы с тобой дошли до такой жизни?!..»

И дальше сорок минут идут нравственные разборки.

Все! Я сразу переключаю канал.

И тут же мне вспоминается кадр из одного американского вестерна.

Там ковбои убили шерифа.

Один из них смотрит на убитого и вдруг спрашивает: «Джо, слушай, а зачем мы его убили?»

На что второй мрачно отвечает: «Кончай философствовать! Бери его сапоги и поскакали!..»

И он абсолютно прав.

Потому что это такой жанр.

Ему легко научиться.

Нужно только посмотреть лучший детектив всех времен и народов «Том и Джерри».

* * *

С САМОГО ДЕТСТВА Я ЛЮБИЛ ФАНТАСТИЧЕСКИЕ КНИГИ.

ТОГДА, В 60-Х, ПОСЛЕ ПОЛЕТА ГАГАРИНА, КАЗАЛОСЬ, ЧТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СКОРО «И НА МАРСЕ БУДУТ ЯБЛОНИ ЦВЕСТИ».

ТОГДА НИКТО НЕ ЗНАЛ ЖАНРА ФЭНТЕЗИ – ВСЕ ЗАЧИТЫВАЛИСЬ НАСТОЯЩЕЙ ФАНТАСТИКОЙ.

САЙМАК, ГАРРИСОН, ЛЕМ, ШЕКЛИ – ВОТ КУМИРЫ МОЕЙ ЮНОСТИ!

Я ТАК ПОЛЮБИЛ ЭТОТ ЖАНР, ЧТО ЕЩЕ ШКОЛЬНИКОМ РЕШИЛ ЧТО-ТО ПОДОБНОЕ НАПИСАТЬ.

НА ЭТУ СМЕШУНЮ ИСТОРИЮ Я НАМЕКАЮ В МОЕЙ КНИГЕ «КИСЛО-СЛАДКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА».

НО НА САМОМ ДЕЛЕ ОНА ТАКОВА – Я МАНИАКАЛЬНО ПИСАЛ ВСЕ НОВЫЕ И НОВЫЕ РАССКАЗЫ И ОТПРАВЛЯЛ ИХ В МОСКОВСКИЕ ЖУРНАЛЫ.

И ТОЧНО ТАК ЖЕ, МАНИАКАЛЬНО, МНЕ ИХ ПРИСЫЛАЛИ ОБРАТНО И НЕ ПЕЧАТАЛИ.

И ВОТ ПРОШЛО ТРИДЦАТЬ ЛЕТ, И КО МНЕ В ЭФИР НА «ЭХО» ПРИХОДИТ ИЗДАТЕЛЬ СО СВОИМИ НОВЫМИ КНИГАМИ.

Я ЧИТАЮ НА ВИЗИТКЕ ЕГО ФАМИЛИЮ, МОИ ГЛАЗА ЛЕЗУТ НА ЛОБ, И ПРЯМО В ЭФИРЕ Я ЗАЯВЛЯЮ, ЧТО НЕ ЖЕЛАЮ ВЕСТИ ПЕРЕДАЧУ, ПОКА ОН В СТУДИИ.

ТОГДА ГЛАЗА ЛЕЗУТ НА ЛОБ УЖЕ У НЕГО, И ОН СПРАШИВАЕТ ПОЧЕМУ. И ТОГДА Я ЕМУ ОБЪЯСНЯЮ, ЧТО РАСПЛАТА НАСТИГАЕТ ЧЕЛОВЕКА ДАЖЕ ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ, ПОТОМУ ЧТО ЭТО ОН ИМЕННО ТОТ РЕДАКТОР, КОТОРЫЙ НЕ ВЗЯЛ НИ ОДНОГО МОЕГО РАССКАЗА.

КОНЕЧНО, ЭТО БЫЛА ШУТКА, И ПЕРЕДАЧУ Я С УДОВОЛЬСТВИЕМ ПРОВЕЛ.

А ЕЩЕ ОДНА ШУТКА ЖДЕТ ВАС НА СЛЕДУЮЩЕЙ СТРАНИЦЕ.

ЭТО СМЕШНОЙ ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ, ГДЕ ИМЕНА ГЕРОЕВ ПОКАЖУТСЯ ЗНАКОМЫМИ ТЕМ, КТО ПОСТОЯННО СЛУШАЕТ «ЭХО».

Придет серенький волчок…

Если вам скажут, что у Диспетчера ангельский голос – не верьте!

– Ретрансляторы поставим здесь, – громогласно объявил он, жуя бутерброд и уткнув палец в карту звездного неба. – Лес надо спилить, речку в трубы. Да, там какой-то музей. Сообщишь им о решении – пусть подыщут себе другое место. Будут артачиться – выселим!

– И на мыло!.. – подсказал я.

Если вам скажут, что у Диспетчера хорошо с юмором…

– Задание опасное, – мрачно продолжал он, – связано с риском. Неделю назад туда полетел экипаж Стаса Анисимова. Вчера корабль вернулся. В нем один Анисимов. При нем свидетельство о браке с русалкой Стэллой.

– С русалкой?!

– Именно. Фотография Стэллы засунута ему за шиворот, а в паспорте стоит печать о браке.

Я нервно рассмеялся.

– Смех тут неуместен, – веско заметил Диспетчер, – тем более что Анисимов ничего не объясняет, лишь говорит про какую-то девушку с хвостом и просит спрятать от первой жены. Мы спрятали, но предупредили, что если он и далее будет лепетать про какие-то хвосты, то придется устроить им встречу.

– Это негуманно, – решительно сказал я. – Ты видел его жену? Тут возможны травмы.

– Это крайнее средство, думаю, до травм мы не доведем. – Диспетчер грузно прошествовал по комнате и снова окинул взором звездную карту. – Поручаю тебе во всем этом разобраться. Ретрансляторы должны стоять в срок, экипажи не пропадать, а новые жены должны быть без хвостов. Бермудский треугольник мы тут не потерпим!

– А квадрат?

– Вы все острите, Сережкин? – Диспетчер побагровел и перешел на «вы», что было плохим симптомом. – А перерасход горючего у вас налицо. А почему перерасход? А потому, что наблюдаются отклонения от маршрута, невыполнение предписаний, и вообще – сования носа не в свои дела. Но сование носа без последствий может себе позволить только Буратино. Все понял?

– Все! Папа Карло, можно идти?

– Что?!! – заревел Диспетчер, но я уже шмыгнул за дверь.

До планетки было полчаса лету. Она была маленькая и красивая.

– Добро пожаловать в этнографический центр «Русские забавы»! – На полянке стояла румяная старушка с рушником и хлебом-солью.

– Здравствуйте, – я был несколько смущен приемом. – Мне бы дирекцию.

– Это она и есть, – церемонно сказала старушка, – то есть я. Одновременно генеральный директор и бухгалтер на полставки, – она сделала глубокий поклон и протянула каравай. – Хлеб из домашней пекарни. Отщипывайте! Звать меня Марья Ивановна.

А фамилия Ягудина.

– Хорошая у вас фамилия, народная – похвалил я.

– В чем-то даже олимпийская, – закокетничала старушка. – А вас как звать-величать?

– А меня зовут… то есть, звать-величать Игорь. Только можно я не буду хлеб прямо тут щипать – неудобно как-то…

– Ладно, дома съедим, – засмеялась Марья Ивановна. – Доброго молодца, когда он с дороги, всегда угостить надо. Так что пойдемте в административный корпус.

Административный корпус – великолепная стилизация под избушку на курьих ножках, гордо высилась на поляне. Верх – дерево «под старину», низ – алюминиевые «куриные ноги».

Рядом с административным корпусом высился дуб эпических размеров.

– Здорово! – восхищенно сказал я. – А изба повернется?

– Слова надо сказать. Только громко, чтобы микрофон уловил.

– Знаю! «Избушка, стань ко мне передом, а к лесу задом!..» – крикнул я.

Видимо, микрофон смог уловить мой призыв, потому что из скрытых динамиков, где-то под крышей, раздалось мощное «ко-ко-ко».

Ноги заскрипели, послышалось гудение невидимых моторов. Изба задрожала и повернулась.

– С соблюдений фольклорных традиций и утвержденных Министерством культуры ритуалов, – торжественно подтвердила Марья Ивановна. – Это вам не какой-то «Диснейленд», где бегают Микки-Маусы.

Она достала откуда-то из-за спины потрепанную папку и вытащила из нее пару заложенных листков с машинописным текстом.

– Когда приезжают детские экскурсии, то я им читаю вот это, – она поправила очки и начала тоном учительницы: – «Как справедливо отмечал в своем бессмертном произведении “Сказка о царе Салтане” классик русской литературы Александр Сергеевич Пушкин: “Пойдет направо – песнь заводит, налево – сказку говорит!”. Да, роль кота и золотой цепи в народном творчестве трудно переоценить!..»

– А где цепь? – спросил я, показав на дуб. —

И кота не видно.

– Кот в доме, а цепь в сейфе, – Марья Ивановна развела руками. – Мы ее только во время экскурсий выносим – боимся, что украсть могут, если просто так оставить. У нас ведь тут охраны нет по штатному расписанию.

– Хорошая у вас избушка, – похвалил я генерального директора-бухгалтера Ягудину. – Вроде бы по виду, не новая, но когда поворачивается – баланс хорошо держит. Только ноги сильно скрипят.

– А это недостаток финансирования. Ой, – внезапно спохватилась она. – Что же я вас своими проблемами гружу. Ведь хозяйка еще доброго молодца не кормила, не поила. Пошли в дом!..

Мы направились к алюминиевым ногам. Однако по дороге Марья Ивановна не переставала меня грузить своими профессиональными проблемами – видно было, что наболело.

– У нас, мил человек, в музейном деле, есть системные сложности. Во-первых, материально-техническое снабжение. Финансирование так урезали, что денег даже на смазку курьих ног не дают. А во-вторых, мы так и не знаем, на чьем мы балансе. Вы понимаете, что это значит?!

О, да, я это хорошо понимал. Лично я был на балансе Диспетчера. И это был худший баланс из всех возможных. Особенно когда ты приезжаешь с неприятной новостью к такой приятной старушке.

Тем временем Марья Ивановна перешла к беспощадной критике своего руководства.

– Представляете, – торопливо говорила она, мелко семеня рядом, – я обошла их всех несколько раз. С пирогами ходила, но что им мои пироги!.. Министерство культуры от нас открещивается – говорит, что мы относимся к Минсоцзащиты. Но те говорят, что раз к вам дети ходят, то вы должны быть в ведении Агентства по делам молодежи. Там нам заявляют, что они заведуют теми детьми, которые уже ходят на дискотеку и у которых уже есть прыщи. А маленькие, у которых прыщи от диатеза, – это не их контингент. В Управление по охране памятников с нами вообще разговаривать не хотят. Если бы, говорят, у вас там развалины какие-нибудь были – мы бы их восстановили. А раз у вас пока все окончательно не развалилось, то к нам не ходите. И, представляете, все предлагают искать спонсоров! Но скажите, мил человек, где я на эту избу и на мой коллектив спонсора найду?! Прямо не знаю, что делать. Мне говорили, что можно на какое-то «айпио» выйти. Я, правда, не знаю, что это такое, но у нас ситуация такая, что я хоть куда выйти готова!..

Под причитания генерального директора Ягудиной мы поднялись по старой резной лестнице административного корпуса и вошли в помещение.

Пространство избушки было просторным, но уютным. На печи дремал большой черный кот.

– Это наш сотрудник Василий Баюн, – представила кота старушка. – Тот самый, который «ходит по цепи кругом»… Василий Иванович, у нас гость!..

Василий Иванович, не открывая глаз, махнул мне мохнатой лапой и сказал: «Привет!»

– Не понял, – оторопел я. – Он что, говорящий?!

– Хорошая дрессировка, – пояснила хозяйка. – Когда-то прямо из Уголка имени Дурова привезли. Обучали по спецпрограмме. Умеет махать лапой в знак приветствия, заводить песнь, когда идет по цепи направо и говорить сказку, когда идет налево. А вообще-то старый он. Ему бы корму хорошего – «Вискаса» какого-нибудь, так опять же денег не дают…

Видимо, в подтверждение мысли о «Вискасе» кот как-то, совсем не по-кошачьи, тяжело вздохнул.

Марья Ивановна снова поклонилась, достав рукой до пола:

– А теперь прошу откушать!..

Обед был из трех блюд. Великолепный домашний обед.

– Вкусно! – Я с трудом отвалился от стола.

– Сбалансированный низкокалорийный рацион, – пояснила хозяйка. – Хлеб с отрубями, котлеты исключительно из охлажденной говядины, растительное масло при жарке используется один раз. Ну как, вкусно?

– Шедевр!

– Видите, вы говорите, что вкусно. И все говорят, что вкусно. Но когда мы хотели кафе тут открыть, то нам инспекцию прислали. Они тут пили-ели, всё хвалили, а потом спрашивают: «А какое у вас, Марья Ивановна, кулинарное образование?» Я отвечаю: «Какое образование? Народное. Бабушка у меня хорошо готовила, мама». А они: «Извините, у вас кулинарного диплома нет, мы вам разрешение дать не можем». И смотрят на меня внимательно, прямо в глаза.

– Может, они вам в любви признаться хотели, – пошутил я, откусывая большой кусок расстегая с рыбой.

– Взятку они хотели – я сразу поняла. Я разозлилась и говорю: «Погодите, я вам сейчас гостинец в конверте на дорожку принесу». Они обрадовались, стали перемигиваться, а главный из них встал и говорит: «Так выпьем за выдающиеся кулинарные способности нашей хозяйки!» Я быстро большой конверт им вынесла, так они его прямо у меня из рук вырвали. Этот, главный, быстро его приоткрыл, помрачнел сразу и злобно спрашивает: «А это что там внутри?» Я говорю: «А внутри пирог с яблоками и пирожки трех видов». Они сразу вскочили и, ни слова не говоря, улетели. Так что дети ходят к нам сюда со «Сникерсами», питаясь всухомятку. Кстати, а как вам мои расстегаи? В печи не перестояли?

– Третий доедаю – сейчас лопну!..

– Рано. Я еще не представила вам наших сотрудников.

За окном раздался могучий свист. Горшки на печи задрожали…

– Вот и все в сборе. Пошли смотреть.

А смотреть было на что!

Перед избушкой выстроились сотрудники: красавец парень в красных штанах и вышитой сорочке, подпоясанной кушаком. Парень держал на поводке большую недружелюбную серую собаку, периодически щелкавшую зубами.

Рядом стоял странно одетый, взлохмаченный дядька с мячом в руках.

– Специфика этнографического музея позволяет вести работу в духе народных сказок и легенд, – привычно забубнила гендиректор Ягудина. – Прошу взглянуть на примеры – костюмы Ивана-царевича, Лешего, присутствие Сказочного Волка создает атмосферу легенды и надолго запоминается подрастающему поколению!..

– А это что? – Я указал на мяч.

– Колобок это… – неожиданно хрипло сказал дядька в костюме Лешего.

– Электрический, – пояснила старушка. – Чудо нанотехнологий! Представляете, вы идете по тропинке, а он катится…

– Куда? – не понял я.

– Трудно сказать… В основном мимо. Поскольку так у него заложено в программе. Остальные сотрудники на местах: в озере Водяной, в лесу – Кощей. Имеется также Илья Муромец и Чудо-юдо.

– А вот там Змей Горыныч? – Я указал на три столба дыма вдали.

– Это котельная, – любезно пояснила Марья Ивановна. – Топим углем, по старинке – нам газ никак не хотят подводить, тоже, говорят, денег нет. Кстати, пойдемте в дом на веранду, я вам панораму с нее покажу.

Мы снова пошли к куриным ногам. Старушка семенила рядом.

– Вот вы справедливо упомянули про Горыныча, – тараторила она, заглядывая мне в лицо, – а ведь его нет, потому что по штату не положено. Понимаете, все детей в «Диснейленд» возят на американских горках кататься. А я им всем говорю – зачем американские горки? Берем нашего Горыныча, ставим ему люльку на спину, туда сажаем детей и получаем «три в одном». Горыныч и летит, и пламя изрыгает, и у него за ухом почесать можно. А у Горыныча три головы – значит, шесть ушей. Таким образом, почесать успеют все, независимо от размера экскурсионной группы – я специально просчитывала. А экономичность у Горыныча какая!.. – Марья Ивановна в восхищении закатила глаза.

– Какая? – Я удивился, что у гигантского змия может быть какая-то экономичность.

– Да вы просто с ним дела не имели, – еще быстрее затараторила гендиректор, – ему пару морковок в каждую голову забрось – так он целый день летать будет. А зимой может котельную обогревать – и никакого газа вести не надо. Ведь вы это все, там у себя, им можете рассказать!..

Я промолчал и подумал – как все же наивны провинциалы. Представляю, как я рассказываю Диспетчеру про наноколобка и Горыныча, который «три в одном».

И как Диспетчер, все внимательно выслушав, выкидывает меня в окно…

Под эти невеселые мысли мы вышли на веранду.

– Прошу окинуть взглядом территорию, – торжественно сказала хозяйка.

Красивая была территория. Девственный лес, чистая речка, поле с нескошенной травой…

– Мне у вас очень нравится, – искренне сказал я.

– Нам тоже, – улыбнулась Марья Ивановна. – Правда, Василий Иванович? – риторически спросила она кота.

– Так как насчет нормального корма? – как-то невпопад мрачно спросил кот, не поворачивая головы, – или они только обещать умеют?

– Погодите, так он говорит? – Я не понимал, что происходит.

– Голод не тетка, – сочувственно покачала головой Марья Ивановна. – Видимо, он по лесу гулял и с голоду каких-то мухоморов наелся. Теперь бредит… Ладно, пойдемте, покажу вам нашу библиотеку.

Библиотека оказалась получше многих городских.

– Никаких Интернетов! – торжественно объявила гендиректор. – Только настоящие книжки.

Она любовно погладила корешки изданий.

– Сказки! – чуть ли не пропела она. – Всех стран и всех народов. Переплетаем своими силами. А сейчас будем пить квас…

– Ой, что вы! Я уже не могу…

– Сможете! – твердо заявила старушка. – Квас на меду, пойду, налью.

Я стоял у окна и завороженно смотрел на панораму.

Невдалеке в озере плескались русалки. Водяной стоял в центре, как в фонтане. На поле Илья Муромец старательно пленял Чудо-юдо…

– Любуетесь? – Хозяйка внесла квас и разлила его в глиняные чашки.

– Любуюсь, – признался я, – жаль, зрителей у ваших актеров нет. Скучно им, наверное, самим для себя репетировать.

– Они свое дело любят, – как-то загадочно сказала гендиректор Ягудина. – Берите кружку, пробуйте квас…

Квас был холодный и хмельной.

– А сейчас мы вам сказку сыграем. Любую, на выбор! Чтобы актеры не расслаблялись.

– Спасибо, – вздохнул я. – Только мне назад надо лететь. И вообще, я ведь к вам с предписанием.

– Ой, как интересно! – сказала старуха. – Неужели родное государство денег на музей дает?

Я отвел глаза и, глядя в окно на черные столбы дыма от котельной и в уме проклиная Диспетчера и все министерства вместе взятые, выпалил:

– Закрывают ваш музей… Вернее, переводят!..

– О-о, знакомые слова – старушка, казалось, совсем не удивилась моим словам. – И куда переводят?

– Не знаю, – я пожал плечами, – с вашим начальством согласуют.

– Согласуют, говорите? А что, мы мешаем кому?

– Почему? – произнес я с ненавистью к самому себе. – Просто ретрансляторы сюда ставят – от них поле будет сильное – ваш кот, к примеру, облучиться может. Кстати, а вы тут других пилотов, кроме меня, не видели? – Я решительно перевел тему разговора.

– Не видела, – быстро ответила хозяйка. – Старая я, глаза слабые… А что будет с планетой? Лес спилят, а речку – в трубы?

– Трудно сказать, – соврал я. – Об этом, наверное, подумают.

– И кто же подумает? Министерство культуры? Или Агентство по делам молодежи?

– Кто-то из них, наверное. Они там для того и сидят, чтобы думать…

– Да, там сократы сидят в этих министерствах – это общеизвестно, – зло заметила Ягудина. – Но они меня сейчас мало интересуют. Меня интересует, что думаешь конкретно ты? У тебя же есть, как это у вас там называется… гражданская позиция?!

– Нет у меня гражданской позиции, – твердо сказал я, окончательно падая в пучину предательства. – Мне поручили передать – я передал!..

– А ты исполнительный, – почему-то обрадовалась старушка, – это ценное качество. Что ж, тогда планы меняются. И твои и мои.

– В каком смысле?

– В широком…

Она холодно указала на огромную кровать:

– Отдохни пока. А я пирожков напеку… дорогому гостю. А отдохнешь – скатертью дорога!..

Хлопнув дверью, хозяйка вышла.

Изба начала покачиваться, напевая приятным тенором: «Баю-баюшки-баю, ай-люли, ай-люлю».

Потянуло на сон.

– Ноги у избы проверить надо, – подумал я, с трудом отрывая взгляд от кровати, – год, наверное, не смазывали.

Смазать ноги избы, чтобы перед сносом они не скрипели, – это все, что я мог сделать для Ягудиной и ее музея. А еще я мог навсегда убраться отсюда, чтобы не сгореть от стыда за свое малодушие.

Господи, подумал я, ну почему наша работа чаще всего расположена близко от дома, но далеко от совести.

На полянке было пусто. Куриные ноги высились чудом монументальной архитектуры.

Я постучал по металлу.

Изба кокетливо заквохтала и, угрожающе затрещав, подпрыгнула.

– Ты чего куру волнуешь? – раздался мрачный голос.

Я обернулся.

Позади стоял Леший с мячем.

– Ты кто? – быстро спросил я.

– Я?.. Сотрудник… – он отвел взгляд.

– Какой сотрудник?

– Этот… как его… Научный…

Я подошел вплотную к Лешему и внимательно вгляделся в его бороду.

Передо мной была роскошная борода, увитая цветами и шишками.

– Борода, конечно, бутафорская?

– Так точно, – быстро выпалил он. – На клею!..

– Проверим!.. – Я схватился за конец бороды и что силы дернул.

– Ты чего творишь?! Больно! – завопил он и, выронив мяч, побежал к лесу.

Я поднял с земли мяч. Он был теплый и мягкий.

Сдобный, одним словом…

– Как дела, мой круглый друг? – спросил я игриво.

– Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел! – пропищал мяч. – А вот от тебя… трудно сказать…

– Действительно, – согласился я, – тем более что твое, так сказать, лицо мне до боли знакомо!..

Колобок вдруг отчаянно взвизгнул, выскользнул у меня из рук и с неколобковской скоростью зигзагами помчался по поляне.

– Варфоломеев, стой! Стой, хлебная душа! – закричал я, но мяч лишь увеличил скорость.

Мне удалось его поймать минут через двадцать, выслеживая в кустах по свежему хлебному запаху и совершив в финале отчаянный вратарский прыжок.

Мы сидели под мохнатой сосной. Вокруг, как на иллюстрации из детской книжки, из земли торчали огромные грибы. На деревьях неподалеку гроздьями сидели русские соловьи и в унисон пели «Во поле березка стояла». Под их тяжестью ветви деревьев угрожающе трещали.

Нереальную идиллию нарушал плачущий мяч.

– Земля слезам не верит! – сурово сказал я. – Рассказывай, Варфоломеев, что это за маскарад? Почему ты Колобок? Тут что, лаборатория генной инженерии?

– Это все она, проклятая старуха! – затараторил Варфоломеев, давясь слезами. – Мы прилетели и говорим, чтобы сматывала свой музей. А она – ни в какую. К столу позвала, расстегаи в рот сует, будь они прокляты, квасом хмельным поит. И все про свой Музей Сказки твердит, в смысле, что надо сохранить.

Мы, значит, Диспетчеру звоним – так, мол, и так, что делать? А ты же его знаешь, он разорался – дай, говорит, старухе двадцать четыре часа, чтобы съезжала – и ни минуты больше.

Ну, тут все разнервничались, ситуация стала накаляться – Диспетчер орет, старуха плачет, кот ее, сумасшедший, кричит: «Дайте “Вискаса” свежего, а то всех порву!..»

Ну, в общем, у Соловья нервы не выдержали, и он на землю окурок бросил. Старуха аж взвилась – вы, кричит, специально окурок на сухую траву бросили, чтобы меня пожарники закрыли!..

Мы ей говорим – бабуля, успокойтесь, какие пожарники – завтра в любом случае тут все бетоном зальют!..

Колобок Варфоломеев трагично замолчал.

– Я понял, – сказал он. – Никогда нельзя говорить старым людям про бетон.

– Почему? – удивился я.

– Не знаю, может, им это про кладбище напоминает, и они сильно расстраиваются, – неопределенно сказал Варфоломеев. – А может старуха левый бетон покупала, когда музей строила, и он потрескался?

Колобок вздохнул и горестно продолжил:

– В общем, как только мы про бетон упомянули, старуха сразу как-то успокоилась, но стала чернее тучи. Ладно, говорит, я все поняла, сейчас пойду, вещички соберу, а вы пока на кроватку ложитесь, отдохните перед дорогой. Мы говорим – спасибо, мы лучше погуляем. И тут, поверишь, как-то сразу погода испортилась. Только минуту назад солнце светило – и вдруг дождь пошел со снегом. И как мы ни поворачиваемся, снег почему-то в лицо бьет. А мы еще квасу старухиного напились, ноги у нас тяжелые, глаза слипаются… Короче говоря, мы на старухину эту кровать и прилегли.

Тут грохнуло что-то, и все!..

– Что «все»?

– Перевоплотились мы! – с народным отчаянием взвыл Колобок.

– М-да, страшная какая-то сказка получается, – я сочувственно покачал головой.

– Какая сказка – триллер это! – всхлипывая, продолжил Колобок. – Представляешь, только я стал приходить в себя от этого кваску хмельного, только глаза открываю – смотрю, а я круглый, ног-рук нет, на тарелке лежу, а надо мной стоят Леший, Соловей-Разбойник и Волк.

У всех стопки водки налиты, и Леший, подонок, нож в руках держит и говорит: «Ну, ребята, нашего товарища, конечно, жаль, но голод не тетка, – так ведь в народе говорят?»

А Соловей-Разбойник заржал и говорит: «Я тоже поговорку про родственников знаю: «Голодной куме – хлеб на уме».

Я как в параличе на тарелке лежу и Волку подмигиваю – ведь это моя последняя надежда.

– Венедиктов, – шепчу я ему еле слышно, – ты же интеллектуал, педагог, историк – что же ты до серого зверя опустился?! Спаси меня, ведь эти гады под свои поговорки меня сейчас сожрут!

А он мне в глаза смотрит и говорит: «Голода словами не переспоришь – так сказал Менандр!»

Соловей-Разбойник – это Олевский, радист наш, на него вырячился и спрашивает: «А кто это, Менандр?»

А Волк так, с издевочкой, отвечает: «Я вам, Тимур Владимирович, постоянно в полете книги хорошие давал читать, но вы все время в своем «Фейсбуке» сидели и познакомиться с лучшими образцами мировой культуры вам было недосуг. Позор, сударь! А Менандр, чтобы вы знали – это древнегреческий драматург, один из создателей новой аттической комедии, родился около 343 до н. э. в Афинах, в богатой аристократической семье. Я его в подлиннике на греческом по вечерам читаю. Прелестнейшая, скажу вам, драматургия. Тонкая и интеллигентная!..»

– Ну, хорошо, Алексей Алексеевич, так что мы, в свете вашего Менандра, с Колобком-то делать будем? – спрашивает Соловей.

– Как, «что»? – говорит Венедиктов. – Рвите его, падлу, на куски, пока старуха не вошла!..

Леший ножом замахнулся и р-раз им мне в бок!

Но тут старуха, к счастью, в избу влетела, нож из рук Лешего вырвала и пинками их, пинками из избы! Идите, кричит, работать!..

Крупные слезы из глаз хлебного изделия вновь покатились по ароматной корочке.

– Не плачь, размокнешь, – попытался я утешить Колобка, впрочем, безуспешно.

– Мне-то уже все равно, – плакал он. – Меня либо товарищи по профессии сожрут, либо кот Василий – он грозился перейти на мучное, если кошачий корм не подвезут.

Я вдруг понял, что меня от перевоплощения спасло только чудо. Причем, учитывая, что Волки и Колобки уже разобраны, то я, видимо, проснулся бы какой-то пупырчатой жабой в короне.

И сидела бы эта жаба в пруду, пересчитывая свои бородавки и тщетно ожидая, что ее кто-то поцелует…

– Хорошо, – вздохнул я, – так где сейчас остальные?

– По участкам. Лешка Осин – он Леший, меня носит, Волк Венедиктов в чаще воет – детей пугает, а Олевский – Соловей учится свистеть без зуба. Сидит на дубе, ждет Доброго Молодца и учится свистеть. Так ему и надо, Олевскому. Как он тогда на мою румяную корочку смотрел!.. Пусть теперь себе все мозги высвистит, если они у него остались.

Я пытался обдумать ситуацию, но мысли лезли в голову с трудом.

– М-да, значит, Осин – Леший? Не узнал, не узнал… Тебя узнал, а его нет. По его бороде понял, что дело тут не чисто, но в лицо не узнал…

– Зарос он, – посочувствовал Лешему Колобок. – Старуха бритву забрала, сказала: «Будем ближе к природе. А то еще зарежетесь или Колобка пырнете по жадности». Понимаешь, у меня начался Стокгольмский синдром – с одной стороны я у старухи в плену, но с другой – она моя последняя надежда! Мне к психиатру надо, Сережкин…

– Хорошо, – я продолжал обдумывать ситуацию, – а почему вы от меня прятались?

– Старуха приказала, – хлебный шар всхлипнул. – Деспотичная она. Если, сказала, ты из-за нас догадаешься, что происходит, то пойдут клочки по закоулочкам.

– Какие клочки? – не понял я.

– Наши, наверное, – грустно предположил Колобок.

– Да, веселая бубушка, – отметил я. – И чем вы тут занимаетесь?

– Перевоплощаемся помаленьку, тексты разучиваем, сказки играем в лицах перед детьми – тут каждый день экскурсии. Кормят в принципе хорошо – три раза, плюс полдник. Меня свежей мукой посыпают, чтобы к траве не прилипал. По вечерам кота слушаем – старуха говорит, что это ликвидирует наши духовные прорехи.

– А что, Василий работает? – удивился я.

– Еще как, – восхищенно цокнул языком Колобок. – Он сначала цепь на дуб вешает, потом идет направо и песнь заводит, а потом идет налево и сказку говорит. Представляешь, огромный кот – килограмм сто двадцать, а по цепи бегает как пушинка!

– И долго тебе Колобком быть?

– Во вторник теорию сдаем старухе. Тема – «Образы природы в сказках Пушкина». А потом, к концу недели, практический экзамен – играем «Машу и Медведя». Я – Медведь, а Олевский – Маша.

Мне представился Олевский в роли Маши…

– Смеешься?! – зашипел Колобок. – Лучше бы помог людям!

– Нечего было окурки на траву бросать, – жестко сказал я.

– Забитые мы, запуганные, – вдруг запричитал Варфоломеев. – Анисимову русалку подсунули, а у Венедиктова раздвоение личности!..

– В каком смысле?

– Пока день на дворе – все о политике и об истории рассуждает, а потом, как луна на небе появляется, так он на нее выть начинает. Тоска, говорит, в этой глуши – после смерти Махатмы Ганди и поговорить не с кем. Да и прав он – не с нами же ему разговаривать.

– Ладно, Варфоломеев, – вздохнул я. – Что-нибудь придумаем. А сейчас катись.

– В каком смысле? – обиделся мяч.

– В прямом, – пояснил я. – Ты ведь у нас Колобок – катись, дорогу к избе показывай.

На сосне у избушки сидел всклокоченный человечек в тулупе.

– Это Олевский, – пояснил Колобок. – Он сегодня наказан – Ягудина у него сигареты отобрала. Сидит теперь на ветке, страдает…

– Здорово, Олевский! – крикнул я. – А ну, свисни!

– Нельф-фя, избуф-фка руф-фнет, – с достоинством прошепелявил Соловей.

– Не рухнет, – хихикнул Колобок. – Врет он! Ему вчера Муромец свистящий зуб выбил. И опять за окурок!..

– Надоели ф-фы мне! – огрызнулся Соловей.

– Ой-ой-ой, обратите внимание, мастер художественного свиста обиделся, – съязвил Колобок и, вдруг побагровев, тонко закричал: – Из-за тебя всё! Из-за окурков твоих! Мало тебе Муромец дал! У-у, поджигатель!..

– Погоди, Варфоломеев, – остановил я спор. —

А Муромец кто?

– Из местных он. Их тут много – днем не видны, а вечером везде шастают. Прозрачные какие-то…

– А ф-фтаруха на ф-фтупе летает, – наябедничал Соловей.

– Марья Ивановна на ступе?

– Так она ведь не Марья Ивановна. Яга она, баба-яга! – подтвердил Колобок, нервно оглядываясь по сторонам. – Ягудина – она по паспорту, или это у нее девичья фамилия. Понимаешь, тут все шифруются.

– И разврат у них каф-ф-дую ночь! – добавил Соловей с ветки.

– В каком смысле «разврат»?

– А ф-фто, не так? – сварливо запел Соловей. – Как только стемнеет, Водяной баян берет и частушки неприличные поет. А русалки под эти частушки вокруг него плавают. Без ничего.

– Так уж «без ничего», – засомневался я.

– Хорошо – в чешуе! Тебя это устраивает? А над ними старуха на ступе летает и хохочет. А я тут без зуба сижу, и от ее хохота всю ночь заснуть не могу – голова болит.

– Погоди, Олевский, помолчи секунду, – остановил я Соловья, дай сосредоточиться. И мне кое-что проверить надо.

Мы с Колобком подошли к избе. Гигантские ноги отливали металлом. Сняв защитную крышку, я просунул руку, нащупывая шарниры.

Шарниров не было! Вместо них была настоящая куриная нога – огромная, твердая и теплая.

Не веря глазам, я пощекотал ногу.

Довольная изба радостно кудахтнула.

– Ну, и как там? – поинтересовался Колобок.

– Плохо, – тихо сказал я.

– Ф-фто ф-флучилось? – заволновался Соловей на ветке. – Муромец идет?

– Ребята, что с вами? – разозлился я. – Неужели вы не поняли, куда попали. Как можно столько дров наломать?!

– Ишь ты, – свистнул Соловей, – умный какой нашелся. А ты бы чего-то понял, если бы тебе не рассказали?

– Я дров никаких не ломал, – снова заныл Колобок. – Да и чем мне их ломать – у меня ни рук, ни ног нет. Не могу я так больше, были бы у них тут дороги, так я бы собою асфальт укатывал, а так – одно бессмысленное катание, причем с угрозой для жизни.

Я старухе говорю: кому твое детское кафе нужно, давай кегельбан откроем – пиво там будет, девчонки.

А я буду собою кегли сбивать. Пусть деньги небольшие, но для твоего музея, да и занятие интересное.

А она, гадина, грозит, что если я еще раз в ее заповеднике всякие бесовские затеи буду предлагать, то она меня на бутерброды пустит – с сыром и колбасой.

В том самом детском кафе. Ты понимаешь, Сережкин – у них тут шайка. Массовый гипноз!

– Ладно, – я махнул рукой, – будьте тут, а я в избу пойду к Ягудиной на переговоры.

– Может, платок какой белый найти, чтобы она тебя на подходе в чего-нибудь нехорошее не оборотила? – забеспокоился Колобок.

– В жабу? – Я пожал плечами. – Не страшно, кто-то все равно поцелует.

– В налогового инспектора! – заржал беззубый Соловей с ветки. – тысячу лет поцелуя будешь ждать…

Я направился к лестнице.

– И не пей там ничего, – крикнул мне в спину Колобок, – козленочком станешь!..

В избе было темно.

Кот Василий дремал на широком подоконнике.

– Здравствуй, Баюн, – ласково сказал я.

Кот вздрогнул, но глаз не открывал.

– Неужели это ты – тот самый Баюн? Самый красивый и самый умный. Тот самый Баюн, который Пушкину стихи помогал писать…

Я протянул руку и осторожно провел по шелковой шерсти. Кот сжался.

– Пушкин – мой любимый поэт, – успокоил я кота. – Я из него много помню.

Василий Иванович открыл один глаз и удивленно посмотрел на меня.

– Без шуток, – сказал я наиболее убедительно. – Особенно я его стихи про зиму люблю. Помнишь: «Под голубыми небесами великолепными шатрами блестя на солнце снег, лежит».

Кот вздохнул, закрыл глаз и неожиданным баритоном холодно произнес:

– Коврами. У Пушкина снег лежит не «шатрами», а «коврами».

После чего повернулся к окну и окончательно потерял ко мне интерес.

– Минутку, мы это проходили в школе двадцать лет назад! – Я попытался оправдаться. – Кроме того, я вспомнил, у меня была ангина, и я болел…

Баюн грозно зашипел.

– Не мучайте кота – может поцарапать, – строго сказали из темноты.

Хозяйка сидела у окна.

Я бросил на нее взгляд.

Что-то неуловимо менялось в ней, пульсировало, жило своей загадочной жизнью.

Возможно, это дышали волосы – серебристые, собранные в смешной пучок и подоткнутые изогнутым гребешком.

А может, вздрагивали руки – маленькие, с узловатыми пальцами, так не идущие ее девичьей фигуре.

А может, это двигались петухи на вышитом переднике или плыла паутина морщин на лице – таком красивом и так похожем на лица всех матерей мира.

Я подошел к ней и, взяв ее руку – сухую и теплую, поцеловал.

– Простите нас, – сказал я тихо, – мы больше не будем.

– Будете, – строго ответила она.

– Да, – согласился я, зачем-то защищая все человечество, – будем. Вернее, еще некоторое время будем, но потом, постепенно, так сказать…

– Вы стали взрослыми – теперь вы знаете, что делать с ретрансляторами. Осталось выяснить, что делать со сказками.

– А что, с ними нужно что-то делать?

– «Народное творчество – часть экологии» – фраза нескладная, но справедливая – я ее где-то в журнале прочла, по-моему в «Науке и жизни», – старуха внимательно смотрела на меня. – Это был старый номер, из того времени, когда еще интересовались и народным творчеством и экологией…

Марья Ивановна пожала плечами.

– Я не против ретрансляторов, но моя работа и работа моих коллег – не картонная упаковка к ним, которую выбрасывают. Вы ощущаете себя таким, какой вы есть, потому что с незапамятных времен есть мы. Конечно, все понятно – у вас Интернет, глобализация. Да, понятно, мы в конкурентном поле. Но давайте честно конкурировать. Честно!.. Но для нас почему-то нигде нет места. Поэтому мы защищаемся, как в случае с вашим пропавшим экипажем. Знаете, как в ваших фильмах говорят: «Тут ничего личного». Вы просто мешаете нам работать.

– А что у вас за работа? – недоуменно спросил я.

– Мы снимся детям, – весомо сказала Марья Ивановна. – Непростая работа, поверьте. Не то приснится – они будут плакать. В свое время мы и вам снились, и вашему Диспетчеру. Мы – часть эпоса, часть литературы. Вам мало? Сейчас мы тут – это рядом с Землей – для нас три секунды лету. Это важно, потому что дети ложатся поздно, даже маленькие – те, кто наш контингент.

В избе совсем стемнело. Пахло травой и цветами.

Я уже почти не видел хозяйку, лишь слышал ее голос.

– Вы замечали, что сейчас держат в руках даже совсем маленькие дети? – продолжала она. – Нет, не погремушку, не книжку с картинками, а мобильный телефон отца. И Змей Горыныч – это для них не сказка, а игра в этом телефоне. Игра в три раунда: «Убей зверя». И ребенок жмет на кнопки и стреляет в него из гранатомета. При этом, он Горыныча никогда не видел и даже за ухом у него не чесал. Но какой Горыныч «зверь» – он же часть этого ребенка… Хотите, я зажгу свечи?

– Не нужно, так посидим, – мне не очень хотелось смотреть старухе в глаза.

– Понимаете, из-за Интернета все оказались в одном конкурентном поле, – продолжала она. – Но не все могут в этой конкуренции выжить. Что я могу противопоставить «Диснею». Ничего, потому что они вкладывают в сказки миллионы. А у меня все те же – мои бойцы да Пушкин. Кстати, вы мультфильм «Сказка о царе Салтане» давно видели?

– Почему, недавно. Смотрели с сыном новую версию в 3D.

– При чем тут «3D». Вы помните, когда он сделан?

– Точно не помню, по-моему, пару веков назад.

– Четыреста шестьдесят лет, – уточнила Ягудина. – И что, за четыреста шестьдесят лет у нас что-то сделали лучше?

Она встала и почти неслышно подошла к открытому окну.

– Я только защищаюсь, – твердо сказала старуха. – Мы как ненужная фауна – если исчезнем, то никто не заметит. Поначалу… Только потом будет поздно.

За окном неожиданно запели птицы. Вспыхнула радуга.

– Радуга! – пораженно воскликнул я. – Как странно.

– Странно не это, – уточнила Марья Ивановна. – Странно, что вы придумали сказки, чтобы потом всю жизнь гнать их из своего сердца…

Раздался грохот, и радуга вдруг взорвалась миллионами огней.

Водяной поднял огромный рог, затрубил и помчался по радужной дороге за горизонт – туда, куда уходила радуга.

За ним, плывя в воздухе, помчались русалки, за ними Лягушка в короне.

Из лесу выскочил громадный Волк. На волке сидел Царевич и неземной красоты девушка. Царевич целовал ее, а она краснела, хохотала и прятала лицо в шаль.

За ними гнался старик – ужасный, в развевающемся черном плаще с черепом. Старик ругался и махал клюкой.

За ним ехала печь, на печи парень играл на гармони. Рядом в Ведре сидела Щука. Парень, Щука и Ведро пели на три голоса.

На радугу вскочила «сладкая парочка» – Старик и Старуха. Не переставая браниться, они затащили на дорожку старое корыто. В корыте сидела Золотая Рыбка и говорила, что не все еще потеряно и семейная жизнь может наладиться даже в зрелом возрасте. Потом престарелая пара прыгнула в корыто, и оно помчалось по радуге с возрастающей скоростью. Старуха кричала Рыбке, чтобы она немедленно сделала ее владычицей морскою…

За ними шествовал Пудель. На нем – красивая девочка с бантом и деревянный мальчик с длинным носом. Девочка заостряла нос мальчишки заточкой для карандашей.

Свирепого вида мужчина плелся сзади, путался в бороде до земли, щелкал длинным хлыстом и требовал вернуться обратно в театр, обещая повышение зарплаты.

Над ними летели белые лебеди, неся на крыльях Королеву. Снежную Королеву с ледяным сердцем.

– Торопитесь, – кричала королева, – нужно вовремя встретить Кая – лед может растаять!..

Гномы, Оловянные солдатики, Золушки, Чиполлино, Хоттабычи, Карлик-нос, Злые Мачехи – все вдруг завертелось в водовороте и, почти неразличимое в деталях, понеслось по радуге лавиной.

– Дорогу! Дорогу!!!

Вдруг выскочил на радугу уродливый человечек, похожий то ли на птицу, то ли вообще черт знает на что.

Свистнул человечек страшно, задрожала радуга, взметнулись три столба дыма за лесом, и, расправляя крылья в полнеба, взлетел к звездам Змей Горыныч, изрыгая пламя…

– Куда это они? – спросил я потрясенно.

– Сниться, – сказала хозяйка. – У них сегодня много работы.

Радуга опустела и померкла. Стало тихо, как будто секунду назад и не было этого безумия. Радуга беззвучно висела в небе, как взлетная полоса, отпустившая в небо все самолеты. Теперь, видимо, она ждала их возвращения.

– Да, серьезно тут у вас все, – ошарашенно заметил я. – Настоящее производство.

– Да, – согласилась Марья Ивановна. – Это не тот случай, когда скажешь «Работа – не волк». Тут как раз волк – это и есть работа.

Она указала пальцем на поляну перед домом.

– А вот и мои юные практиканты. Вас, видимо, дожидаются.

Я вгляделся. Тесно прижавшись друг к другу, возле пенька стояли Варфоломеев-Колобок, Олевский-Соловей и Венедиктов-Волк.

– Как там процесс переговоров? – крикнул Колобок. – Давай, быстрее, а то наш интеллигентный Алексей Алексеевич меня сейчас сожрет!..

– Отсутствие альтернативы для конкретного индивидуума толкает его к насилию – классиков марксизма читать надо, – прохрипел Волк, обнажив два ряда янтарных, кинжально заточенных зубов. – Мяса хочу!..

– О, Боже, – вздохнул я и, развернувшись к Ягудиной, решительно сказал: – Хорошо, я признаю – мы виноваты, но не заставляйте их – я показал за окно – нести ответственность за все человечество. Давайте договариваться, потому что я Колобка на съедение не отдам.

– Видите, – сказала Ягудина, – три высших образования и современные технологии, как выясняется, не все решают…

Я снова посмотрел на поляну.

Волк уже дружески обнял Колобка и, вдыхая полной грудью ароматную корочку товарища по экипажу, шептал ему, что, как свидетельствует история, чувство голода иногда выше моральных критериев.

– Алексей Алексеевич, – крикнул я что есть силы, – ты там «зубами не щелк»!..

– Я себя в волка не превращал, – заворчал Венедиктов, отпрыгивая от Колобка. – Я даже вчера, из гуманитарных побуждений, пробовал в проруби хвостом рыбу ловить. Так этот гад – Волк кивнул в сторону Колобка – стал из кустов приговаривать: «Мерзни, мерзни, волчий хвост!»

– Это была неудачная шутка!.. – попробовал возразить Варфоломеев.

– Да, шутка, – ядовито отреагировал Волк. – Кстати, господа, никто из вас не пробовал среди лета вырывать свой собственный хвост из внезапно замерзшей проруби? Нет таких? А я пробовал – и вот результат!

Волк выразительно помахал огрызком хвоста.

– Короче, у вас простой выбор – либо пять минут на переговоры, либо победа моей звериной сущности. А на обед требую либо Колобка, либо Красную Шапочку.

Глядя на зубы Волка, я вновь подумал, что жизнь скромного пилота Сережкина устроена таким странным образом, что периодически именно ему приходится отвечать за все человечество – когда Волк еще был Венедиктовым, то он называл это «ролью личности в истории».

– Ладно, Марья Ивановна, – вздохнул я, – придется предать родные ретрансляторы и интересы человечества. У вас есть тарелочка с яблочком?

– Вы есть хотите? – всполошилась Ягудина, —

Я же вам малиновый пирог предлагала…

– Да нет, – мне нужен этот, как его… – я пытался понять, как перевести со сказочного языка на русский. – Ну, есть такой прибор сказочный, когда яблоко по тарелке катаешь и видишь то, что хочешь увидеть.

– А-а, «Катись-катись, яблочко»? Конечно есть.

Через минуту по красивой тарелке катилось яблочко, демонстрируя воистину сказочные технологии.

Только вместо лица какой-то сказочной красавицы в ней отразилась небритая реальность – физиономия Диспетчера. Тарелка с бутербродом у Диспетчера оказалась ровно там, где, как я отчетливо запомнил, она стояла. А именно – возле клавиатуры его центрального компьютера.

– Рука в тарелку пролезет? – боязливо спросил я Ягудину. – Не отсохнет?

– Помилуйте, – она всплеснула рукам, – это же вам не «Виндоус».

Я осторожно просунул руку в дно своей тарелки.

Было страшно и щекотно.

Если бы Диспетчер, который сидел спиной к компьютеру, случайно обернулся и увидел, что из самого ему близкого предмета – тарелки с бутербродами, вылезает чья-то рука, то обморок ему был бы гарантирован.

Но он разглядывал все ту же карту звездного неба, что-то бормоча себе под нос – видимо, решая куда засунуть парочку очередных ретрансляторов.

Я, изогнув кисть руки до боли, дотянулся до клавиатуры и набрал на ней несколько необходимых цифро-буквенных комбинаций.

После чего, стараясь не задеть полусъеденный бутерброд, лежащий на тарелке Диспетчера, втянул руку обратно.

Как и было обещано, рука не отсохла.

– Все, – сказал я тоном героя. – В памяти главного компьютера вашей планетки больше нет. Можете кататься на своей радуге и сниться детям. А я вернусь и пойду под арест, как предатель человечества.

– Либо вас наградят, как его спасителя, – уточнила Марья Ивановна. – И у меня есть доказательство именно этой версии.

Она сделала широкий жест рукой.

– Василий проснулся!

Действительно, Кот Василий сидел на подоконнике в полный рост и глядел на меня безумным взором.

– Что это с ним? – изумился я. – Он на меня не бросится?

– Не бросится, – успокоила меня старуха. – Просто у него повышенное чутье на «Вискас» и гражданские поступки. Но поскольку «Вискас» не подвезли, то он, видимо, учуял второе.

Василий Иванович, в подтверждение, мяукнул своим красивым баритоном и вздыбил шерсть. Меж его усов забегали разноцветные искры.

– Хочу предупредить, что скоро ошибку на карте найдут, ваше место вновь внесут в реестр и сюда снова прилетят, – уточнил я.

– Пусть прилетают, – ехидно заметила старуха, – нам как раз жабы в болото нужны…

– Нет, нет, давайте попробуем без насилия. А вот скажите, вы могли бы сниться не только детям, но и взрослым. Если вы будете сниться всем, то, значит, и тем, кто прилетит. А как у них потом поднимется рука вас уплотнять. Да и Василию «Вискас» подвезут. Понимаете, взрослые вас просто не знают, потому что забыли. А не любишь то, что не знаешь.

Марья Ивановна задумалась.

– Ну, есть КЗОТ, пойдут разговоры всякие в коллективе, – она с сомнением покачала головой. – Потом меня могут отстранить от руководства, как предательницу мира сказки…

– Либо наградить, как его спасительницу – это ведь ваши слова? Давайте сделаем эксперимент – вы мобилизуете коллектив и год будете сниться всем. Даже Диспетчеру, прости Господи. Подсуньте ему во сне русалку Стэллу, и пусть она ему целый год снится. Если он выживет – поверьте, через год будет другим человеком.

– Русалка Стэлла – это аргумент! – по-деловому сказала генеральный директор. – Она у нас профессионал… Только это проверить надо, а лабораторных мышей у нас нет. У нас есть мыши из экипажа для Золушки, но они сейчас Золушку возят. Есть крысы из «Щелкунчика», но их крысиный Король такой интриган…Есть Белый Кролик из «Алисы в Стране Чудес», но он англичанин – ему это предлагать как-то неудобно, да и МИД сразу поднимет скандал…

– А чем я не подопытный кролик? – сказал я радостно, проклиная себя за то, что мне всегда больше всех надо. – Завещаю свое тело вашей широкой кровати, а душу – хорошим сказочным экспериментам.

– А результаты экспериментов научно опишем и отправим в «Науку и жизнь». Ладно, ложись, – приказала хозяйка. – Василий, взбей ему подушки!

Подушки оказались на натуральном пуху, а перины без той самой сказочной горошины, которая мешает спать настоящим принцессам. Хотя, возможно, горошина была – просто в моем роду у кого-то была голубая кровь. Такая мысль согревала душу на фоне предстоящего научного эксперимента.

– Марья Ивановна, – попросил я, – вы бы наших отпустили. Перевоспитались они уже. Колобок в депрессии…

– Во вторник, – твердо сказала Ягудина. – Сразу после экзамена. «Машу и Медведя» сыграют, и пусть твой Колобок катится на все четыре стороны. Давай спи. Жар-Птица ждет!..

Я медленно погружался в сладкий сон.

Жар-Птица терпеливо сидела на еле видимой радуге, излучая сияние, и ждала момента, чтобы присниться.

И совершенно зря!

Разве можно заснуть, если вашу кровать качает огромный мохнатый кот и оперным баритоном поет:

Придет серенький волчок

И ухватит за бочок!..

* * *

А ТЕПЕРЬ НЕСКОЛЬКО РАССКАЗОВ О СЕБЕ И О ТОМ, КАК Я ВИЖУ ЖИЗНЬ.

ОДНО ИЗ САМЫХ МОИХ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫХ КАЧЕСТВ – ЭТО САМОИРОНИЯ.

Я ВООБЩЕ СЧИТАЮ, ЧТО ЭТО ГЛАВНОЕ КАЧЕСТВО, КОТОРОЕ ПОЗВОЛЯЕТ ТЕБЕ ЖИТЬ ТАК, ЧТОБЫ У ТЕБЯ ОТ ЗАЗНАЙСТВА И ЗВЕЗДНОЙ БОЛЕЗНИ НЕ ПОЕХАЛА КРЫША.

ВОТ ПОЧЕМУ В ЭТОЙ ЧАСТИ КНИГИ ВЫ ВСТРЕТИТЕСЬ НЕ С ДЖЕЙМСОМ БОНДОМ И ДЖОННИ ДЕППОМ, А С РЕАЛЬНЫМ ГАНАПОЛЬСКИМ.

С МОИМИ ЧУВСТВАМИ И ИСКРЕННИМ ОТНОШЕНИЕМ К ЖИЗНИ, КОТОРОГО Я НЕ СТЕСНЯЮСЬ. Я НЕ ЦИНИК, И ЭТО ТОЖЕ СЧИТАЮ СВОИМ ПЛЮСОМ.

В ЭТИХ СМЕШНЫХ И НЕМНОГО ГРУСТНЫХ РАССКАЗАХ Я ГОВОРЮ О СЕБЕ И МОИХ ДРУЗЬЯХ ОТКРОВЕННО И БЕЗ ПРИКРАС.

И КОНЕЧНО ЖЕ Я СМЕЮСЬ НАД СОБОЙ.

ЛУЧШЕ Я ПОСМЕЮСЬ НАД СОБОЙ ПЕРВЫМ!..

Ресторанные мучения

Однажды мы с женой бродили по Риму, пытаясь найти что-то вкусненькое. Внезапно в одной из улиц возле piazza Barberini мы увидели, что возле входа в ресторан стоит певец Паваротти, только в белой поварской одежде.

При ближайшем рассмотрении мы поняли, что этот человек просто очень похож на Паваротти, но ловко использует это сходство. Он оказался хозяином этого ресторана, и мы быстро подружились. Усевшись за столик, как-то сам собою начался разговор, и мы услышали от него удивительную историю этого ресторана.

Его прапрапрадед был конюхом у герцога, а в этом помещении была конюшня. Герцог был очень доволен своим конюхом и в конце концов подарил ему эту конюшню, но с условием – он не имеет права это место продать, иначе сразу потеряет право на собственность. Когда конюх ушел со службы, а из этого помещения увели лошадей, то он открыл там первую свою харчевню.

И вот уже почти две сотни лет тут работает ресторан. И даже настоящий Паваротти приходил сюда несколько раз обедать, о чем свидетельствуют фотографии на стенах.

Действительно, на стенах, в подтверждение слов хозяина, висели фотографии, где два одинаковых Паваротти весело улыбались в объектив.

Но главное произошло чуть позже.

Наш новый друг сел за соседний столик и сказал нам, что сейчас будет обедать.

Он отдал распоряжения, и черед минут пятнадцать наши глаза полезли на лоб.

Ему вынесли огромную миску спагетти. Именно миску, в которой обычно делают салат, когда принимают гостей.

Посыпав спагетти чуть ли не килограммом пармезана и отпив вина, наш друг принялся за дело.

Он опустошил миску до последней макаронины, но то, что произошло далее, вообще не вкладывалось ни в какие ворота.

Ему вынесли стейк.

Стейк был величиной с пиццу и толщиной в кирпич.

Я был во многих стейк-хаузах, но никогда не видел таких стейков.

Он снова отпил вино и принялся поглощать стейк с невероятной скоростью.

Вскоре его трапеза была закончена, он аккуратно вытер бороду салфеткой, и тут увидел наши вытянутые лица.

Усмехнувшись, он сказал, что сейчас обедать не будет – этой легкой закуски пока достаточно.

Жена восхищенно посмотрела на обжору «Паваротти» и заявила, что требует, чтобы я ее водил сюда ежедневно, ибо это лучший аттракцион из всех, которые могла подарить ей Италия.

Жена как всегда была права, но я заметил, что если бы между спагетти и стейком этот Паваротти еще глотал и жареные гвозди, то ему вообще бы не было цены.

После ресторана, попрощавшись с Паваротти и пообещав навещать его каждый наш приезд в Рим, что мы неукоснительно соблюдаем, я задумался о роли ресторанов в моей жизни.

Мысли были невеселые.

По идее я должен быть завсегдатаем ресторанов, ибо журналистская профессия как бы навевает простую мысль – парень, а не устал ли ты сидеть за компьютером? Ведь ты уже написал целые полстраницы текста, не пора ли подкрепиться. Кроме того, меня, как известного журналиста, должны бесконечно пытаться коррумпировать. А передавать миллионы за проплаченные материалы лучше всего в дорогих ресторанах – во всяком случае, я подобное видел в кино.

То есть, независимо от повода, вняв призыву собственного организма, я должен встать и отобедать в каком-то ресторане, причем не жалкий комплексный обед, а какое-то серьезное блюдо. Блюдо, требующее благородной сосредоточенности над тарелкой и пары литров светлого пива, которое, с каждым глотком, делает серый день цветным, а тяготы журналистики менее ощутимыми.

На фоне этих вполне ясных планов остается не совсем понятным, почему мой поход за едой всегда заканчивается какой-то жалкой сосиской в тесте или в крайнем случае шаурмой, в которую по знакомству мне кладут чуть больше салата, чем другим.

Я чувствую, что что-то не так, но не могу понять что именно.

Понятно, что я должен сидеть в мягком кресле в окружении вышколенных официантов и накрахмаленных салфеток.

Я должен долго изучать меню, а официант с благородной сединой должен терпеливо ждать, пока я кивком разрешу принести мне хотя бы обычную воду с кубиками прозрачного льда.

Кстати, а почему обычную воду?

Разве я не должен потребовать ту самую воду, которая красивыми струями стекает с горных вершин французских Альп.

Вода должна быть без газа – воду с газом в ресторане пьет только «офисный планктон».

Сам ресторан обязательно должен быть французский или итальянский – картошка с селедкой или мягкие мамины котлеты с гречкой должны быть выкинуты из головы, как эстетически устаревшие.

Я все это понимаю. Я не понимаю только, почему при этих мыслях в голове все заканчивается сосиской в тесте или шаурмой в желудке.

Ведь меня не отнесешь к рестораноненавистникам.

Более того, я, к примеру, обожаю наблюдать в фильмах сцены, где гости сидят в ресторане. Особенно эти сцены великолепны в фильмах про Джеймса Бонда.

Пристрелив очередного злодея, Бонд идет в ресторан, прихватив какую-то новую сексуальную подружку.

Там он сидит в шикарном костюме с бабочкой и, аккуратно отрезая крохотные кусочки фуагра, кладет их в рот.

Вино Бонд выбирает безошибочно, хотя это не трудно, ибо когда на деньги английского бюджета ты покупаешь его по цене от тысячи долларов за бутылку, тебе плохого вина не дадут.

При этом Бонд ведет со своей девушкой беседу, намекая на секс после чизкейка, одновременно наблюдая за негодяем, который хочет его пристрелить еще до секса и до чизкейка.

Эти сцены из «Бондианы» всегда остаются для меня недостижимым идеалом, потому что из всех правил ресторанного этикета я помню только то, что вилку нужно держать в левой руке, а бифштекс в правой.

Что касается проявлений истинного гурмана, то я умудряюсь каким-то непостижимым образом принести с собой, даже в самый элитный ресторан, привычки завсегдатая какой-то низкопробной забегаловки, потрясая официанта полным незнанием меню и считая, что главное блюдо в любом меню – это кетчуп.

К примеру, мою жену почему-то возмущает, что я, с невинной улыбкой, пытаюсь прояснить у двух японцев за соседним столиком, что именно они заказали, и потом говорю официанту, чтобы он принес мне «вот то, что у них на тарелках».

Но я не могу с собой ничего поделать. Более того, я считаю, что веду себя как настоящий мужчина, который не тратит время на поиск подходящего соуса к копченой гусиной грудке, а заказывает большой кусок мяса на кости и грызет его, сопровождая процесс довольным урчанием.

Так что, если говорить о моих попытках в ресторане выглядеть как-то естественно, то все они были неудачны.

Однако известно, что изобретательный человек обязательно найдет виновного в своих бедах. Я тут не исключение. Насмотревшись триллеров, где кровавые маньяки объясняют, что они совершают свои злодеяния исключительно потому, что в детстве испытали стресс, облившись горячей манной кашей, я осознал, что в моих ресторанных неудачах виновен стресс, который я испытал, находясь в Америке.

Это была жуткая история, и произошла она в городе Денвере, штат Колорадо.

Мой денверский приятель спросил меня, бывал ли я когда-нибудь в настоящем американском стейк-хаусе. Я честно ответил, что не бывал и буду рад там побывать, особенно если меня угостят.

Мой приятель был состоятельным человеком, у него был «Мерседес»-кабриолет и зубная практика, поэтому кусок мяса его не разорял.

Мы договорились, что он заберет меня из гостиницы в семь вечера и повезет в лучший стейк-хаус города, в котором, кроме прекрасных стейков, живут еще и прекрасные традиции.

На мой вопрос, а что это за традиции, приятель ответил, что нужно надеть костюм и галстук – без них туда не пустят.

Такой поворот событий меня несколько озадачил, ибо костюм в этой поездке у меня был один, а жирных пятен на этом костюме во время любого обеда я привык оставлять много.

Об этом моем свойстве оставлять пятна на одежде можно написать поэму.

Она заключается в том, что, объятый ужасом, я вначале тщательно прилаживаю индивидуальную салфетку к своей груди, чтобы предотвратить появление центрального пятна.

Это пятно обязательно в моей ресторанной программе.

Еще ни разу мне не удалось избежать его, хотя сам момент его посадки на дорогую рубашку всегда неуловим – такое ощущение, что за столом мне дают какое-то снотворное и, пока я сплю, какие-то злодеи прокатывают по мне центральное горячее блюдо.

Интересно, что форма пятна всегда соответствует содержанию тарелки.

Если я ем шашлык, то пятно имеет продолговатую форму с несколькими утолщениями, а если спагетти с морепродуктами, то пятно представляет собой широкую расплывчатую синюю ширь с цветными равномерными вкраплениями.

Видимо, синяя ширь – это море, а вкрапления – это морепродукты, пока они еще были живыми.

Самое интересное, что появление центрального ресторанного пятна огорчает только меня. Жена смотрит на это снисходительно, так как дома всегда есть большой запас мощных пятновыводителей.

Теща заявляет, что в пятне проступают не столько море и морепродукты, сколько мое пролетарское происхождение и отсутствие ресторанной культуры.

Что касается Кати и Саши, то они всегда радуются появлению центрального пятна, потому что тут же, за ресторанным столом, начинают увлекательную игру «Угадай образ».

Смысл игры в том, что нужно придумать наибольшее количество предметов, на которые мое пятно похоже.

Таким образом, скучное сиденье за ресторанным столом в ожидании официанта превращается в веселую научно-популярную игру, развивающую детскую фантазию не хуже какого-то канала «Дискавери».

Никогда не забуду, как сорок пять минут ожидания чая с чизкейком в каком-то дурацком ресторане превратились в увлекательную игру «По следам легенды!».

Пока полумертвый официант ползал по залу, видимо в поиске чайной плантации, я успел рассказать пораженным детям о Минотавре – древнегреческом чудовище с телом человека и головой быка, которого Минос скрывал в Кноссийском лабиринте, куда Минотавру бросались на пожирание преступники, а также присылаемые изАфин семь девушек и семь юношей.

– А иногда, – тут я делал страшные глаза, – Минотавру приводили семь маленьких детей, и он ими обедал.

В этом месте рассказа Катя и Саша начинали прятаться под стол, но я им говорил, что еще не все потеряно и впереди рассказ о герое, который победил Минотавра!..

В этом образцовом, с точки зрения воспитательного процесса, похода в ресторан важным был не только сам рассказ, но и его визуальное сопровождение – большое цветное спиралевидное пятно на моей рубашке, оставленное порцией ароматных купат, закрученных на тарелке в спираль, что загадочным образом точно отразилось на форме пятна.

Дети с нескрываемым интересом следили за самим пятном и движением вилки, служащей указкой. Вилка двигалась по рубашке, демонстрируя путь, по которому древнегреческий герой Тезей прошел по лабиринту, нашел там злобного Минотавра и убил его.

Окончание рассказа о Минотавре было встречено детскими радостными криками, что свидетельствовало о том, что учебный процесс может идеально сочетать классическое наполнение и нетрадиционную аудиовизуальную форму.

Однако ресторанное достижение, о котором я могу говорить с гордостью, – это история, когда жена однажды попросила меня снять с себя лист салата. Она сказала, что подобная форма рекламы здорового образа жизни в принципе неплоха, однако слишком вызывающа и привлекает всеобщее внимание.

Я оглянулся.

Действительно, остальные посетители ресторана с интересом смотрели на меня, ехидно улыбаясь и что-то шепча друг другу.

Я немедленно стал осматривать себя, однако никакого салата на себе не нашел.

Тогда жена, даря остальным посетителям ресторана извинительную улыбку, элегантным движением сняла упомянутый лист… с макушки моей головы.

Моему потрясению не было предела!

Я не понимал, как лист салата, величиной с половину почтовой открытки, мог оказаться на моей голове, и предположил, что кто-то зло надо мной подшутил.

Однако тут в разговор вмешалась теща, которая пояснила, что лист попал мне на голову в момент активного размахивания вилкой во время лекции о правильном поведении в ресторане, которую я читал детям.

Сами дети лист салата на моей макушке видели, но мне ничего не сказали, так как думали, что это естественная часть ресторанного ритуала.

Так что, как следует из приведенного выше рассказа, у меня довольно непростые отношения с ресторанным миром.

Вот почему приглашение посетить настоящий американский стейк-хауз было воспринято мною двояко – мне хотелось большого куска жареного мяса, но я боялся опять как-то опозориться.

Однако, что меня возмутило, так это попытка моего приятеля нацепить на мою шею галстук.

Если учесть, что на моей шее круглосуточно сидят мои милые детки, то цеплять туда еще и галстук мне показалось сильным перебором.

Однако мой приятель был непреклонен!

Он заявил, что если я не надену галстук, то никогда не попробую ребрышки с чарующим мексиканским соусом. Более того, мне никогда не встретиться с фирменным стейком «Счастливый Джон», толщиной в руку и размерами с полстола, подаваемый с горой жареной картошки, тазом салата и бочкой пива.

Услышав детали меню, я заверил приятеля, что поеду в стейк-хаус даже голый, на что приятель сказал, что голым туда приходить не рекомендуется – там нудистов не любят.

Просто обязательно нужен галстук.

Через пять минут я был уже при полном параде, а еще минут через десять кабриолет приятеля свернул на стоянку стейк-хауса.

Над входом в заведение горела какая-то разухабистая надпись, над которой скакал световой ковбой, набрасывающий лассо на быка. В момент набрасывания лассо на шею быка, последний, несколько игриво и загадочно, подмигивал входящим посетителям.

Мне бы обратить внимание на это подмигивание, но может ли на что-то обратить внимание мужчина, если он входит в дверь, за которой стейк толщиной в руку.

Мужчина самонадеян, что часто заканчивается неприятностями…

Итак, мы вошли в дверь и оказались в коротком коридоре, ведущем вглубь.

Я сделал пару шагов и вышел в зал, который меня поразил.

Представьте себе, огромное помещение, обклеенное пестрыми обоями и наполненное несколькими сотнями посетителей. Они не только внизу, но и наверху, на широком балконе, опоясывающем зал по кругу.

Среди посетителей мечутся официанты, одетые в ковбоев.

Громко играет кантри-музыка – она идет со сцены, где живой ансамбль наяривает песенку про какую-то Дэзи, которая обязательно должна дождаться какого-то парня и не смотреть на других, а то ей оторвут ноги.

Удивительно, но практически весь зал подпевал музыкантам – видимо, несчастной Дэзи готов был оторвать ноги не только ее парень, но и все, кто сейчас заказал стейки.

Но главное было в центре зала.

Там стояла огромная печь, весьма хитро устроенная: представьте себе сетку из толстого металла, висящую на цепях. На сетку бросаются огромные куски мяса, заказанные посетителями.

Мясо начинает жариться немедленно, ибо из нижнего этажа вверх, сквозь сетку, почти до потолка вырываются воистину адские языки пламени.

Однако этот апокалипсис немедленно укрощается – одним движением главный повар дергает за цепь, и гигантская сеть уходит куда-то вниз, где мясо переворачивают, солят, перчат, натирают приправами, превращая в кулинарный шедевр.

Через минуты три звучит мелодичный звонок, и сеть выныривает из огненной преисподней.

Ее снова внимательно осматривает главный повар и, выловив готовые куски мяса, сбрасывает их на тарелки, чтобы официанты быстро разнесли это ароматное блаженство, пока оно не остыло.

Всю эту картину я наблюдал меньше чем десяток секунд.

Больше времени у меня не было, потому что дальнейшие события развивались стремительно.

Итак, мой приятель сделал пару шагов и, оказавшись возле стойки, где сидел менеджер, что-то быстро шепнул ему на ухо, указав пальцем на меня.

Тот немедленно схватил микрофон и что-то закричал в него на весь зал.

Музыканты на сцене немедленно перестали играть, и все посетители повернулись в мою сторону.

Те, кто поглощали стейки на втором этаже, немедленно побросали вилки и угрожающе свесились через перила.

Почувствовав себя в центре внимания, я стыдливо зарделся.

Я не совсем понимал, откуда в городе Денвере узнали о моих выдающихся журналистских качествах и высокохудожественных книгах.

Внезапно свет в зале погас и включился яркий прожектор, который, однако, осветил почему-то не меня, а противоположную сторону зала.

Менеджер что-то снова выкрикнул, все зааплодировали, а я подумал, что, возможно, сейчас придется танцевать «Kazachek» вприсядку, что мне категорически противопоказано в связи с возрастным остеохандрозом в суставах.

Однако плясать не пришлось, ибо устроители шоу имели совсем другие планы.

Раздался удар гонга, люди, стоящие напротив, расступились, и из толпы появился чудовищного вида детина, одетый, как я понял, в костюм рестлера. Тем, кто забыл, что такое «рестлинг», я напомню – на арену выходят немыслимые бугаи, которые сначала угрожают и проклинают друг друга, после чего дерутся на сцене, под гогот и свист публики, используя стулья, столы, выдернутую осветительную аппаратуру, огромные динамики и даже нетяжелых зрителей, которые подходят для удачного метания во врага.

Итак, публика в ресторанном зале взревела, а рестлер, схватив микрофон, что-то стал говорить в мой адрес, сопровождая монолог жестами, означающими мою смерть.

Восторженные крики окружающих американцев подтвердили их желание наблюдать за кончиной гражданина Российской Федерации, причем немедленно.

Я стал искать глазами моего приятеля и, к ужасу, обнаружил его на противоположной стороне возле детины-рестлера.

Мой приятель радостно смеялся, делая жест рукой по горлу, видимо объясняя мне, как именно меня убьют, после чего бросят на сетку и зажарят с тмином и картошкой по-домашнему.

То, что мне, как Берлиозу, действительно отрежут голову, стало понятно по дальнейшим действиям детины.

Ему немедленно подали огромные ножницы, и он стал двигаться ко мне, широко и недружелюбно ими размахивая.

Я понял, что мне конец, причем я сам в этом виноват!

Любовь к джинсам и «Кока-коле», к фильмам со Шварценеггером и Брюсом Уиллисом, переоценка «Бигмака» и недооценка отечественного борща со сметаной привели к моему закономерному моральному падению и недооценке врага.

Я в последний раз вспомнил символы Родины: Царь-пушку, которая никогда не стреляла, Царь-колокол, который никогда не звонил, двуглавого орла, головы которого смотрят в разные стороны, и конечно же родной гимн, переделанный в тридцать восьмой раз.

И тут со мной произошла метаморфоза, которая происходит со всеми героями эпоса, когда им грозит неминуемая смерть, – я стал широко и презрительно улыбаться, демонстрируя этим врагам цивилизации превосходство и мужество гражданина России.

Видимо, точно так, в свое время, улыбался Минотавр, когда Тезей готовился нанести ему смертельный удар кулаком.

Да что Минотавр!

Я чувствовал себя одновременно Зоей Космодемьянской, Александром Матросовым, летчиком Гастелло, молодогвардейцами, причем всеми сразу, и даже Павликом Морозовым, правда, до того, как он предал своего отца.

В моей улыбке читалось презрение к врагам с их сочными стейками, холодным пивом и горами жареной картошки.

Моя улыбка свидетельствовала – презираю их, хотя от голода и вкусного запаха захлебываюсь слюной.

– А может, они хотят именно этого, – вдруг ужаснулся я. – Они задумали провокацию, они хотят, чтобы я захлебнулся, но потом объявят, что «русский либерал покончил жизнь самоубийством, не выдержав ужасов кровавого режима в собственной стране».

Безусловно, это был бы эффектный заголовок, хотя меня больше бы устроил другой: «Известный журналист подавился куском стейка, узнав, что ему, на его радиостанции, опять не повысили зарплату».

Тем временем моя жизнь, несомненно, вступала в завершающую фазу: детина приблизился ко мне и, выкрикивая какие-то проклятия, схватил меня за галстук.

Я что-то пискнул, на что зал ответил новой волной восторженного рева.

Убийца раскрыл ужасные ножницы и стал приближать их к моему горлу.

Я закрыл глаза и стал читать про себя, в качестве прощальной молитвы, основные положения «Хартии журналистов».

Ножницы щелкнули!..

Я ожидал услышать стук моей падающей головы, однако его не последовало.

Раскрыв глаза, я увидел следующую картину: мой убийца шел по залу, победно держа в руках мой галстук, который он отрезал почти по узел. Навстречу ему уже шел менеджер, неся большой молоток и гвоздь.

Я подумал, что гвоздь будут вбивать в меня, но им воспользовались для того, чтобы прибить мой галстук к стене.

И тут я осознал, что пестрые обои на стенах – это собственно не обои, а сотни, если не тысячи, галстуков, отрезанных у горла каких-то других несчастных, которые, как и я, ничего не подозревая, купились на дешевую шутку так называемого «свободного мира», где ради наживы могут растоптать честь и достоинство маленького человека.

Мои протестные размышления были прерваны приятелем, который, смеясь, подошел ко мне и спросил, понравилось ли мне шоу.

Криво усмехнувшись, я сказал, что на его примере вижу, как погоня за «желтым дьяволом» может изменить человека.

Однако приятель объяснил мне, что в этом стейк-хаусе отрезать галстуки новичкам – это такая многолетняя традиция. Он рассказал, что тут побывали разные популярные личности, были даже пару президентов, правда, ножницы к их горлу не приставляли, так как они галстуки отрезали сами.

– Кстати, – подмигнул приятель, – новичкам, за муки и испуг, стейк полагается бесплатно. Более того, все уже на столе…

Последние слова несколько примирили меня с действительностью, и через пару минут я уже хрустел вырезкой, убеждая себя, что отвечать на вызов нужно, как советуют отечественные политики, асимметрично.

И я знаю, как ответить!

Я дождусь, когда мой приятель приедет в Россию, и устрою ему небольшое шуточное шоу с представителями одной знакомой организованной преступной группировки.

Думаю, что после пятнадцатиминутного висения вниз головой с моста над широкой и полноводной русской рекой, с последующим выкладыванием этого видео в Youtube, он поймет, что шутки с гражданами великой России не остаются без последствий.

Эта история меня многому научила – в частности, тому, что ресторан может быть другом человека и пребывание в нем может быть легким и приятным.

Более того, когда я позже жил в Америке, то главное, чему я поражался в тамошних ресторанах – это их непафосность.

Конечно в Манхэттене есть рестораны, где существует суровый дресс-код, но в основном даже в дорогом ресторане нет того лживого пафоса, что твое присутствие тут – это членство в каком-то элитном клубе, а поданный салат из креветок – это членская карточка в высшее общество.

И возможно, что булочка в тесте, которую я съедаю на ходу, это мой неосознанный протест против лживого пафоса ресторанов.

Но есть то, что в ресторанном процессе меня раздражает больше всего.

Это процесс выбора вина.

Ребята, недавно торговавшие мелким оптом на Черкизовском рынке, старательно суют бутылку себе под нос, выдавая себя за ресторанных критиков с Елисейских полей.

Хотя, иногда наблюдать за процессом выбора вина мне доставляет истинное наслаждение.

Ведь главный вопрос тут – кто выбирает это вино, не так ли?

У меня есть знакомый. Он начальник, но, впрочем, очень хороший парень.

Почти каждую неделю, в субботу, он собирает своих друзей в ресторане на вечеринки, и я там довольно часто бываю.

На эту вечеринку все приходят с большой охотой, потому что он всех кормит. К тому же он выбирает весьма недурные рестораны.

И все, что требуется взамен, – это поддержать беседу и, подняв бокал, сказать, какой он хороший.

А поскольку лицемерие и журналистская профессия неразделимы, во всяком случае, так заявляют те, кто журналистов ненавидит, то лесть в его адрес льется легко и без усилий.

Однако не следует думать, что все собираются лишь поесть. Дело в том, что наш приятель на деле осуществляет призыв древних – «Хлеба и зрелищ!».

Но если в качестве хлеба выступает нежная телячья вырезка или куриные крылышки в терпком, чуть сладковатом соусе, то, что касается зрелищ, в этом качестве выступает лично он.

Каждый раз, как только мы усядемся за стол, наступает то самое восхитительное шоу, которое мы ждем с затаенным дыханием и которое называется «Хочу то, не знаю что!».

Первая часть шоу спокойна и размеренна.

Наш друг держит в руках винную карту и долго изучает ее, хотя мы в этом ресторане в двадцатый раз.

После чего он просит вызвать сомелье и спрашивает, есть ли сегодня в ассортименте чилийские вина.

Сомелье, с плохо скрываемым раздражением, отвечает, что чилийских вин нет.

Раздражение сомелье понятно, ибо наш друг задает этот вопрос постоянно, хотя еще во время первого визита в этот же ресторан этот же сомелье долго объяснял, что вина из Нового Света им не поставляются.

– Жаль, – с легким высокомерием говорит наш друг. – А французские вина есть?

– Французские есть! – багровеет сомелье, ибо нашему другу это также хорошо известно.

– Тогда принесите… – Тут наш друг делает значимую паузу, как бы подчеркивая, что выбор будет нелегок, что он до последней секунды сомневается, какое именно вино будет соответствовать сегодняшнему настроению и погоде.

Однако мы знаем, что будет выбрано именно то вино, которое он заказывает всегда, ибо оно ему понравилось еще четыре года назад, во время очередной поездки в его любимый Париж.

– Пожалуйста, вот это… – палец друга, наконец, повелительно опускается на давно ожидаемую строчку в меню.

– Какой прекрасный выбор! – злобно говорит сомелье и неожиданно с ехидной улыбкой добавляет. – А вот и ваш заказ!

Он дает команду официанту, который давно стоит рядом и держит бутылку именно этого вина. Он держал ее в руке с момента, когда увидел нашего друга, ибо знал, что именно он закажет, а два раза ходить туда-сюда дураков нет.

Однако на этом шоу не заканчивается, ибо начинается вторая его часть, которая по своей уморительности значительно превосходит первую.

Звучит громкий хлопок пробки, журчит струя вина, наливаемого в бокал, и наш друг начинает исследование – годится ли к употреблению именно эта бутылка.

Вначале он долго наклоняет бокал, наблюдая, как рубиновые струи стекают по тончайшему стеклу.

Потом начинает вращать вино, чтобы пары напитка, согреваемые его руками, наполнили бокал.

При этих операциях он все время бросает на сомелье подозрительные взгляды, как будто тот именно сегодня сбежал из тюрьмы, где просидел четыре года за постоянный и злостный обман посетителей.

– Ну что ж, цвет неплох, – говорит наш друг, – а теперь попробуем!..

Эта фраза произносится с такой интонацией, как будто он давно определил, что в бутылке вместо вина обычная вода с гуашью и осталось только отпить глоток, чтобы убедиться в обмане и надеть на сомелье наручники.

Еще раз, подозрительно понюхав бокал, путем засовывания в него своего большого носа, наш друг делает глоток и долго перекатывает напиток из-за одной щеки в другую, от чего создается впечатление, что у него появился флюс.

Наконец, он делает глоток и закатывает глаза, как бы доверяя своим тончайшим рецепторам исследовать сей подозрительный напиток, после чего открывает глаза и заявляет, что вино отдает пробкой.

Первая бутылка вина почему-то у нашего друга всегда отдает пробкой, поэтому сомелье, который уже давно близок к обмороку, командует открыть другую бутылку, которую захватили с собой сразу же.

Вторая бутылка проходит всю церемонию с начала, только гораздо медленней.

Наш друг показывает явное недоверие к сомелье и свою полную готовность оградить приглашенных гостей от некачественного пойла.

Что касается сомелье, то он всем своим видом демонстрирует готовность стукнуть нашего друга по голове первой забракованной бутылкой, а потом полить лежащее тело вином из второй.

А что касается пробки, которой якобы пахло вино, то он бы эту пробку засунул… Ну, в общем, по его глазам видно куда.

Внезапно наш друг вдруг удовлетворенно крякает и коротко произносит: «Эта подходит!..» – после чего вино разливается, и мы приступаем к трапезе.

Однако любое развлечение должно иметь свою пикантную сторону, делающую его экстремальным.

И наш друг этой пикантной стороной несомненно обладает, ибо не только не различает цвета, являясь дальтоником, но и почти не чувствует запахов, страдая хроническим ринитом.

На фоне этих физиологических аномалий издевательство над сомелье доставляет нам двойное наслаждение.

Однако иногда поход в ресторан преподносит особый урок, поднимая поданное блюдо, да и все происходящее, до метафоры.

Однажды один русский миллиардер, который любил слушать мои программы, пригласил меня поговорить с ним о политике и одновременно отобедать.

Он проявил ко мне особое уважение и лично заехал за мной на работу – у дверей здания остановился его бронированный автомобиль, а за ним пристроились несколько черных автомобилей охраны.

Я сел на заднее сиденье, и мы поехали в рыбный ресторан – возможно, рыба на столе напоминала этому миллиардеру о его недвижимости на юге Франции.

К нашему приезду все машины перед рестораном были убраны, а в самом ресторане нас встречали вышколенные официанты.

Далее было нюханье вина, вода без газа, после чего нам вынесли огромные фартуки, как у сталеваров – оказалось, что мы будем есть каких-то особых крабов или омаров – их специально привезли самолетом к нашему сегодняшнему визиту.

К столу подошел главный официант, похожий на посла какой-то западной страны, и вынес пару этих крабоомаров и специальные щипцы для разделки. Морские твари были чудовищных размеров – чуть ли не метр в диаметре.

Щипцы для разделки поражали замысловатостью формы и будили воображение – я представлял, как этот миллиардер потрошил ими своих врагов, зарабатывая в поте лица свой первый криминальный миллион.

Убедившись, что я взял щипцы в руки вверх ногами и беспомощно смотрю в красные глаза крабоомаров, как будто жду от них указания к собственной разделке, величественный официант взглянул на моего миллиардера и спросил: «Не желаете ли, чтобы я сам разделал их?»

Миллиардер посмотрел на мой молящий взгляд и утвердительно кивнул.

Официант унес чудовищ за перегородку, откуда тотчас же раздался жуткий хруст, а мы начали светскую беседу.

Миллиардер восхитился моим журналистским мастерством и заметил, что не представляет, как я умудряюсь столь смело бичевать различные недостатки.

В ответной речи я восхитился мастерством моего миллиардера так ловко торговать нефтью, газом и сталью и заметил, что не представляю, как он умудряется сидеть со мной в ресторане, в то время как Россия предоставляет некоторым его товарищам-миллиардерам гораздо менее удобные места для пребывания.

В ответ на мою шутку миллиардер неожиданно засмеялся здоровым смехом и заметил, что любое дело имеет свои секреты, с чем я немедленно согласился.

Я сделал это вовремя, потому что за перегородкой раздался финальный хруст и официант-посол направился к нам, держа чуть ли не над головой огромный поднос.

Подойдя к столу, он ловким движением опустил поднос на стойку и широким жестом хозяина указал на его содержимое.

Мои глаза полезли на лоб – на подносе одиноко стояла маленькая тарелочка, на которой покоилась кучка мяса.

Это были наши два крабоомара, только они были «ню».

Официант переставил тарелочку на стол между нами, не забыв положить рядом две позолоченные вилочки.

Миллиардер крякнул и сказал: «Разделим по-братски!..»

Мы схватились за вилки.

Скажу честно, я бы дорого дал за то, чтобы кто-то сфотографировал этот незабываемый обед:

На улице стоит бронированный джип и три машины охраны,

В пустом ресторане, как на военном параде, стоят официанты,

За столом сидит настоящий миллиардер и известный журналист…

А на столе стоит маленькая тарелочка, в которую эти двое «селебрити» тыкают крохотными вилочками.

Делят по-братски горстку мяса!

Вот почему все мои походы в ресторан заканчиваются шаурмой.

Да здравствуют аферисты!

У меня есть любимая приятельница Регина, которую я когда-то, в дремучие советские времена, провожал в эмиграцию.

Она сама из Одессы, а в этом благословенном городе юмора и шуток весь юмор заканчивался, как только узнавали, что твои родители подали документы на выезд.

Потом начинали шутить, но шутки получались жутковатыми.

Например, Регине, которая была на тот момент ученицей восьмого класса, устроили собрание школьников и преподавателей в актовом зале на фоне большого портрета Ленина.

Ее посадили на стул посередине сцены, и директриса, нервно отпив из графина пару глотков воды, произнесла монолог про то, как нехорошо поступает школьница восьмого класса, когда отказывается бросить своих родителей и соглашается ехать с ними в империалистическую Америку.

Потом выступала завуч, которая рассказала о неблагодарности девочки, которую вскормила и вспоила Родина, о чем эта девочка злостно забыла.

– Жвачка, кока-кола и джинсы ей дороже Родины! – патетично воскликнула завуч.

При этих словах зал оживился.

Все школьники были несказанно удивлены. Они никогда не видели Регину в джинсах. Никто не помнил, чтобы она выдувала из жвачки пузыри.

А что касается кока-колы, то она продавалась только в магазине «Березка». Там моряки, совершавшие зарубежные рейсы за специальные талоны, которые им выдавали вместо реальных долларов, могли купить себе, например, телевизор «Панасоник» и, краснея, тащить его от дверей магазина до такси, под завистливые взгляды земляков.

Но в «Березку» нельзя было зайти просто так – на входе стоял дежурный, ибо советская власть считала, что совершенные формы «Панасоника» или холодильника «Розенлев» могут смутить «нетвердый ум» гражданина страны Советов настолько, что дело может закончиться разочарованием в идеалах коммунизма.

Так что представить себе Регину, пьющую кока-колу, было решительно невозможно.

– Я предлагаю исключить ученицу Бельман из школы! – предложила завуч, перекрывая шум зала. – И пусть дальше ее учит новая родина – Израиль!..

Шум в зале снова усилился, так как никто не понял, куда же именно едет Регина – в Америку или Израиль.

Но, так или иначе, куда бы Регина ни поехала, зал был счастлив, ибо она вырывалась из душного города серых платьев в блеклый цветочек и полусырых макарон с котлетой из хлеба в местной школьной столовой.

Вырваться из серости – это была общая мечта не только школьников, но и их родителей, не говоря уже о завуче, чей сын уехал в Израиль три года назад, из-за чего завуч чуть не вылетела с работы. И чтобы остаться, вынуждена была написать удивительную бумагу, в которой отказывалась от своего сына и осуждала американский империализм и израильский сионизм.

И теперь, раз в неделю, она тайно ехала на трамвае на другой конец города в дальний телефонный переговорный пункт, чтобы, дождавшись звонка от сына, сказать ему, как она его любит, и уточнить, когда именно он вышлет ей приглашение на постоянное место жительства в царство сионизма.

– Голосуем за исключение, – рявкнула завуч, глядя на Регину ненавистным взглядом, подтвердив тем самым, что Ильф с Петровым, а также Катаев с Бабелем в Одессе уже давно не живут.

Школьники единодушно проголосовали «за», а потом пошли вместе с Региной в кино.

Типичный урок советской шизофрении, когда говоришь одно, делаешь другое, а мечтаешь о третьем, был окончен. В советские времена к подобной шизофрении детей готовили с детства.

Регина уже почти тридцать лет живет а Америке и работает в большой инвестиционной компании. Она встает в пять утра, потому что до ее работы больше часа дороги, хотя она едет на великолепной машине по прекрасному хайвею.

Домой она возвращается поздно, иногда до трех ночи просиживая у компьютера, переругиваясь с коллегами из Индии и Китая, которые должны были еще вчера сделать часть работы по программированию, но ничего не сделали.

А в любой выходной ей может раздасться телефонный звонок и она опять умчится в офис.

Конечно Регина жалуется на усталость и все это время ожидает, что утром на столе обнаружит скромный конверт, в котором ей, без объяснения причин, сообщат, что с завтрашнего дня она уволена, хотя и с выплатой всех социальных компенсаций – в Америке подобные увольнения обычная практика.

Но даже сейчас она с ужасом вспоминает унизительное школьное собрание и то, как она сидела на стуле посередине сцены.

Моя приятельница являет собою прекрасное доказательство, что советские люди, оказавшись в свободной стране, немедленно меняются и начинают предпочитать активную работу унылому сидению на кухне и ругани власти под вечерний чай с домашним пирогом.

Вклад «русских» эмигрантов в мировую науку, литературу и искусство общепризнан, а их агрессивность по адаптации в новой стране сравнима лишь с эмиграцией итальянской или польской в прошлом, либо корейской и китайской – сейчас.

Я не знаю точно, как, приехавший с родителями в шесть лет в США Сергей Брин начал делать свой «Гугл», но что из этого получилось – известно всем.

Казалось бы, ну что такого необычного в этом «Гугле». Но, значит, что-то необычное есть, если скромная поисковая система вырастает в гигантскую империю.

Независимо от национальности, «русский», попадая в атмосферу свободы, вместо чемпиона по забиванию в «козла» на лавке у подъезда превращается в человека, проявляющего чудеса предприимчивости.

Еще один мой приятель стал состоятельным человеком, используя не только собственную изобретательность, но и свободу предпринимательства, которой славится Запад.

И его история достойна Голливуда.

Он приехал в Америку, но никак не мог найти себе там место, ибо был на родине филологом, знатоком американской литературы.

В СССР он писал книжки, умел блестяще говорить по-английски. Но кому сегодня в Америке нужен русский филолог со знанием английского.

Полоса интереса к России давно прошла, все преподавательские места на факультетах славистики заняты, а слово «перестройка» давно стало символом повальной коррупции и беззакония.

Шли месяцы, но никаких перспектив интересной работы не было. Конечно, мой приятель оброс новыми друзьями, но какого-то чуда, ради которого стоило покидать свою Родину, не было и в помине.

Он подрабатывал случайными переводами в переводческом бюро, где сидели скучные эмигранты второй волны и переводили однотипные приглашения, доверенности и свидетельства о смерти.

Но однажды, он пришел на работу и увидел, что там происходит настоящий переполох.

В глубоком кресле сидел хорошо одетый господин, рядом с ним, с отсутствующим видом, стоял его помощник, на столе лежала огромная стопка бумаг, а вокруг этой гостевой группы исполнялся «марлезонский балет», где в роли примы был директор бюро, который эффектно махал руками, изображая беспомощность и стояние над бездной отчаяния.

Мой приятель шепотом поинтересовался, что происходит.

Ему объяснили, что этот господин – хозяин огромной компании, производящей подъемные краны. Россия хочет купить у него большую партию этих машин, и он в понедельник должен выслать соответствующую документацию. Но у него документация на английском, а это более пятисот страниц текста. И конечно же никто до понедельника такой объем перевести не способен.

А он согласен дать очень большие деньги за срочный перевод, вот почему директор так подпрыгивает.

Контракт с Россией может сорваться, если не отправить документы в срок. Но господину нужны гарантии, а переводческая фирма их дать не может.

Вот почему директор, подпрыгивая, одновременно изображает руками «умирающего лебедя» Плисецкой.

В этот момент хозяин подъемных кранов, по-видимому, окончательно потерял интерес к хореографическим упражнениям директора бюро переводов, встал и пошел к выходу.

За ним, торопливо сгребая листы документов, поспешил помощник.

Мой друг потом мне рассказывал, что все его последующие действия руководились не столько разумом, сколько странным, доселе ему незнакомым инстинктом.

Он рванулся к выходу и выскочил в коридор. Хорошо одетый господин выходил на улицу.

Плохо контролируя свои действия, мой приятель окликнул его. Тот остановился.

Приятель подошел к нему и сказал невероятное – он заверил этого господина, что если тот отдаст ему этот заказ, то он будет готов в срок. И утром в понедельник он получит перевод, причем уже в переплете.

Хозяин подъемных кранов ничего не отвечал, только смотрел на моего приятеля, причем без улыбки. Пауза тянулась почти минуту. Мой друг думал, что хорошо одетый господин размышляет – вызывать ли полицию, либо поручить своему помощнику оставить на физиономии моего друга пару синяков.

– Хорошо, – внезапно сказал господин. – Вот текст в бумажном и электронном виде.

Он сделал жест, и помощник протянул увесистый пакет бумаги и компьютерную флешку.

Мой друг ошарашенно взял увесистый пакет и пораженно произнес: «Так сразу?»

– Сразу, – холодно ответил господин. – Вот моя визитка и пятьсот долларов. Вы звоните мне в понедельник утром и назначаете встречу. Я приеду, куда скажете. Полная оплата после приема работы.

Сказав это, хозяин подъемных кранов повернулся и скрылся за дверью вместе с помощником.

Мой друг остался в коридоре.

Он был потрясен.

Только что совершенно незнакомый человек дал ему текст и деньги, не спросив даже имени.

Почему он так поступил?

Разве он не знает, что на свете полно обманщиков.

Нет ничего проще, чем, взяв деньги, спокойно выкинуть увесистую пачку в мусор и навсегда забыть о каких-то подъемных кранах.

Но тут же это удивление сменилось другим, еще более сильным.

Мой друг ошарашенно спросил себя, а что сейчас, собственно, произошло и не сумасшедший ли он.

Сегодня была пятница, перевести более пятисот страниц технического текста за два дня было практически невозможно, а это значит, что все произведенные действия были иррациональны и самоубийственны.

Но самое неприятное, что он гарантированно подведет человека, который ему доверился.

Он вернулся в унылый кабинет, сел за стол и стал механически переводить какую-то доверенность. Пятьсот долларов, лежащие в кармане, жгли совесть.

А в мозгу вертелся вопрос – что именно заставило его вскочить и побежать вслед за господином.

Он понимал, что в ту секунду ему пришла мысль, как этот перевод сделать в срок.

Но, наверное, из-за волнения эта мысль как пришла, так и ушла.

Мой друг в оцепенении стал выкладывать из купюр смешные геометрические фигурки.

Вначале на столе появился прямоугольник, потом не совсем идеальный круг. А потом появился долларовый треугольник, похожий на пирамиду, вершину которого украсила серебристая флешка.

В этот момент он вспомнил!..

Однако рабочий день подходил к концу, и эмигранты второй волны стали собираться по домам.

Внезапно мой друг вскочил и диким голосом закричал: «Стойте!..»

Все испуганно замерли.

Мой друг попросил всех вернуться за свои столы и спросил, кто хочет заработать на срочной нетяжелой работе в выходные.

Согласились все.

Тогда он объяснил задачу.

Итак, десяти сотрудникам бюро он немедленно перешлет по электронной почте по пятьдесят страниц технического текста. Эти сотрудники должны оставить себе десять, а остальные сорок раздать своим четырем надежным друзьям, причем те могут не быть профессиональными переводчиками, а лишь средне знать английский. Задача в том, чтобы всем за один день перевести полученные десять страниц, не обращая внимания на непонятные технические термины; то есть, переводить только то, что понимаешь.

Перевод нужно писать прямо в компьютере, а каждую переведенную страницу нужно немедленно отправлять обратно на его мейл, ни на секунду не задерживая.

Коллеги, подумав, согласились, ведь за день перевести десять страниц обычного текста, в общем-то, можно.

Все отправились по домам, и операция началась.

В моем любимом фильме «Афера» жулики устраивают блестящий массовый обман, чтобы, ничего не сделав, кинуть на деньги простачка.

Мой друг решился на аферу, но только для того, чтобы выполнить обещание человеку, который ему доверился и дал деньги, не спросив имени.

Вечером того же дня все заговорщики нашли по четыре товарища, которые также согласились участвовать в этой переводческой авантюре.

Итак, утром в субботу каждый из них обнаружил в своей почте мейл с десятью страницами текста.

Они немедленно приступили к переводу, не заморачиваясь на непонятных словах и тут же отправляя назад переведенные страницы.

В это время в маленькой квартирке моего друга на полу сидели два немолодых человека. Это уже были профессиональные технические переводчики, которых мой друг нанял за особые деньги. Получив переведенный лист, они, не распечатывая его, прямо на экране монитора сравнивали его с оригиналом и впечатывали технические термины.

При этом они совершенно не занимались корректурой и стилем – в их задачу входило только грамотно вписать то, что было не переведено.

Готовые электронные листы с грамматическими ошибками и неправильной пунктуацией так же немедленно отправлялись по другому электронному адресу. Однако получатель этих писем находился тут же, на кухне, со своим ноутбуком. Это был уже литературный переводчик очень высокой квалификации, совмещающий при этом умение корректора. Он внимательно читал текст и вычищал ошибки.

Рядом с ним сидела девушка – компьютерная верстальщица, которая придавала уже вычищенным страницам красивый форматный вид и правильно располагала соответствующие рисунки.

Все работали сосредоточенно, не произнося ни слова.

Трудно поверить, но к девяти вечера все было переведено и готово к печати в электронном виде.

В воскресенье утром мой приятель, попив кофе, еще раз прошелся по тексту, внося чисто литературные украшения, которых, понятно, в сухом американском описании подъемного крана не было и в помине.

В полдень он поехал в сервис, где печатают дипломы и диссертации. Сервис работал без выходных, до этого приятель часто пользовался его услугами.

Отдав служащему флешку с переводом и оговорив цвет переплета, приятель, как Господь, уверил себя, что все хорошо, и поехал домой пить виски и нервничать.

В понедельник, с трудом дождавшись начала рабочего дня, он достал визитку хорошо одетого господина и позвонил по указанному телефону.

Ответила секретарь.

Мой друг попросил кого-нибудь приехать «в его офис» и забрать готовый перевод.

Секретарь записала адрес и согласовала, что это будет в три часа.

Далее, наш аферист прыгает в такси и едет в сервис, где уже все напечатали. Двадцать переплетенных книг лежали на прилавке высокой стопкой. Мой друг выгреб из кармана остатки от пятисот долларов, которые ему дал господин, добавил свои и загрузил тома в машину.

В половину третьего он подъехал к маленькому уютному офису, где его встретили пятеро коллег-переводчиков. Офис был чужой, его арендовали на день. Пятеро коллег сели за компьютеры, положив перед собой какие-то бумажки и создавая видимость работы, а мой приятель расположился за стеклянной перегородкой, где было директорское место.

При этом он зачем-то положил ноги на стол, как это делают в фильмах крутые боссы.

В три часа в офис вошел хозяин подъемных кранов. Увидев моего друга, положившего ноги на стол, он остановился в дверях.

– Входите, – вальяжно сказал мой друг. – Все готово.

Театральным жестом он указал на стопку толстых фолиантов.

– Можете забирать. А вот то же самое, но на флешке.

Однако господин даже не притронулся к книгам, лишь сухо поблагодарил за сделанную работу и дал распоряжение помощнику организовать оплату, после чего попрощался и вышел.

Помощник приказал грузчику унести фолианты и попросил визитку друга. Но поскольку визитки не было, он записал номер мобильника в блокнот, при этом неопределенно кивнув.

На следующее утро на этот мобильник позвонила секретарь господина. Она попросила приехать в офис для разговора, причем срочно.

Мой друг рванулся в метро, по дороге спрашивая себя, что могло быть не так с переводом, и обливаясь по этому поводу холодным потом.

Как только он приехал в офис, его сразу же провели к хозяину.

Мой друг сел перед столом орехового дерева и стал ожидать скандала.

Хорошо одетый господин посмотрел на него своим непроницаемым взглядом и заговорил.

Он предложил моему другу перейти на работу в его фирму, создать там отдел переводчиков и стать его руководителем.

Мой друг вытаращил глаза и хотел что-то сказать, но собеседник остановил его предостерегающим жестом.

– Я знаю, что вы разыграли передо мной шоу, – несколько враждебно сказал он.

– Шоу?..

– Одни и те же сотрудники в одно и то же рабочее время в разных офисах не сидят – я их видел там, где мы с вами встретились в первый раз. Но мне все равно, тем более что ваша афера красивая. Главное, что вы сделали работу и отдали ее в срок, хотя никто за нее не брался. Я не знаю, как вы это сделали, – главное, что вы решили задачу.

– Но вы даже не заглянули в перевод! – пораженно воскликнул мой друг.

– Туда заглянули специалисты, – произнес хозяин с холодной улыбкой. – Знаете, каков их вывод? Ваш перевод безукоризненный. Он нашел всего пару ошибок в пунктуации. Но вам не следует обижаться на меня – я имею право проверять работу, которую заказываю, не так ли? Другое дело, что я вам поверил сразу.

– Почему?! – Мой друг был потрясен монологом хозяина.

– Потому что вы взяли деньги, а это форма договора. Конечно деньги воруют, но зачем вам это? Гораздо лучше сделать за них работу, не так ли? Теперь о предложении. Для меня важно не только то, что мой менеджер делает, – важно, видит ли он путь, как это сделать наилучшим образом. Вы нашли путь. Итак, у меня большой экспорт и постоянно нужно переводить документацию. Так вы согласны работать у меня?

Мой друг немедленно согласился. Конечно он знал, что в американских традициях ему следовало бы пару дней лениво потянуть время, заявив, что у него сотни предложений и он должен подумать. Но он понял, что хозяин подъемных кранов и эту игру немедленно раскусит. И, скажем честно, ему очень понравилось, что этот сухой в общении человек оценил в нем изобретательность и предприимчивость.

И даже красоту аферы.

Мать-Родина

Еще с одним моим приятелем произошла трагикомичная история.

Он живет в столице одной из стран, где сам город расположен в долине перед горой. Сама гора крайне живописна, на ней стоит популярный ресторан, к которому снизу идет канатная дорога.

Но примечательна эта гора еще и тем, что на ней, как и полагается, стоит монумент «Мать-Родина».

Думаю, что каждый легко себе представит металлическую громадину, держащую в руке то ли меч, то ли шампур, который в этой стране не менее популярен.

Мой приятель – любитель застолья, даже слишком большой любитель.

Cтарые друзья неоднократно его предупреждали, что это может кончиться плохо и что у него будет белая горячка. Но он над ними смеялся и рассказывал про своего отца, который мог выпить одним залпом полбочки хорошего вина, и утверждал, что у него удивительные гены, которые превращают весь выпитый алкоголь не в цирроз печени, а в традиционное для этой страны долголетие.

Так вот, однажды этот приятель, вооруженный своими удивительными генами, просидел на какой-то вечеринке, увеличил свое долголетие на две-три бутылки ароматного молодого вина и отправился домой.

Он шел один по длинной улице мимо той самой горы. Была чудесная теплая ночь, пели какие-то ночные птички, в лицо ему веял свежий нежный ветерок, а с неба светила яркая луна.

После очередной процедуры по увеличению долголетия жизнь у моего приятеля была прекрасна.

Она бы и дальше была прекрасной, если бы он случайно не бросил взгляд на вершину горы.

Он бросил взгляд, прошел еще несколько шагов и в недоумении остановился.

Потом снова посмотрел на гору и удивленно вытаращил глаза.

Перед ним была все та же привычная гора с привычным фуникулером и рестораном.

Рядом стояла «Мать-Родина», втыкая в небо то ли меч, то ли шампур.

Все было как обычно, за небольшим исключением – «Матери-Родины» было две.

Мой приятель протер глаза и несколько раз перекрестился.

Но видение не исчезло. Два одинаковых памятника стояли рядом, видимо подтверждая худшие предположения насчет белой горячки.

Правда, вокруг памятника пока еще не кружились маленькие чертики, как это описывают психиатры, но, судя по всему, они уже были на подлете.

Мой приятель, человек верующий, упал на колени и стал горячо молиться.

Он поклялся больше никогда не злоупотреблять вином и пообещал немедленно вступить в местное общество сторонников трезвости, которое в этой стране, по понятным причинам, было крайне непопулярно.

Помолившись, он снова взглянул на гору и испустил громкий крик отчаяния.

Молитва не помогла!

Две «Матери-Родины» холодно высились на вершине горы, как бы насмехаясь над попытками моего приятеля решительно и навсегда изменить свою жизнь.

Далее свидетели рассказывают, что всю ночь по городу бегал какой-то человек и оглашал окрестности дикими криками.

На следующий день друзья нашли моего приятеля дома.

Он лежал в комнате, накрывшись толстым одеялом, мучительно стонал и просил жену простить его за все.

Однако друзья вытащили его из кровати, оторвали подушку от лица и показали свежую газету, в которой рассказывалось, что ночью специальная бригада монтажников меняла старый проржавевший монумент «Матери-Родины» на новый.

И когда привезли новый, то несколько часов он стоял рядом со старым.

Приятель схватил газету и несколько раз ее перечитал.

Убедившись, что белой горячки не было, а был факт неустанной заботы местных властей о патриотическом воспитании населения, он снова испустил крик.

По звуку это было похоже на традиционный крик марала в момент победы над соперником из-за прекрасной самки.

Но, по сути, это был крик радости в момент победы генов его дедушки над здравым смыслом.

Мой приятель немедленно встал с постели и, заявив жене, что он перед ней ни в чем не виноват, а, следовательно, извиняться ему не за что, тут же отправился в ближайшее питейное заведение, где продолжил работу над своим долголетием.

И теперь он в полном порядке, за исключением того, что категорически отказывается ходить ночью мимо горы, где стоит «Мать-Родина», держащая в руках то ли меч, то ли шампур.

О пользе развалин

Однажды я был в гостях у одного меломана, который свихнулся на «Битлз». Вся его квартира была уставлена полками с их дисками, стены увешаны плакатами, а шкаф набит всяческой литературой про эту группу. Мы сидели на диване, он держал старый винил, их первый концерт.

– Смотри, вот подпись Маккартни, – сказал он. Руки его дрожали. – Маккартни подписал этот диск, когда приезжал на гастроли. Я протиснулся к нему, и он подписал диск. Я даже перекинулся с ним парой слов.

Глаза меломана светились нехорошим блеском.

– Успокойся, – миролюбиво сказал я. – Я не буду выдирать этот альбом из твоих рук. У меня даже нет проигрывателя для винила. Ты перевозбужден.

Посмотрев на меня подозрительным взглядом, он вздохнул и спросил:

– Хочешь подержать?

– Да, – соврал я из уважения к его чувствам.

Он вынул пластинку из конверта и, держа как тончайший хрусталь, передал ее мне. Я аккуратно взял диск и взглянул на реликвию.

Пластинка была в ужасном состоянии. Она была заезжена, какие-то глубокие полосы шли по диагонали круга. Этикетка пластинки была полустёрта. Кроме того, было видно, что об нее гасили сигареты, а на одной из сторон был виден четкий отпечаток дна какой-то горячей чашки.

Я потрясенно вертел пластинку в руках.

– А как ты ее слушаешь, – удивился я.

– Я ее не слушаю, – пожал плечами хозяин. —

Я слушаю цифровой CD.

– Хорошо, но зачем тогда ты тогда передавал мне ее с таким стоном, какой смысл дрожать над неиграющей пластинкой?

– Ты держишь в руках не пластинку, ты держишь мою жизнь, – улыбнулся он. – А это ответственно…

Я с недоумением посмотрел на него.

Он бережно взял диск у меня из рук.

– Эту пластинку привез мне отец из Лондона в 60-х, он был моряк. Понимаешь, вначале ее в руках держали те, то ее делал. А потом отец – его уже нет на свете. Я был в четвертом классе, я услышал эту музыку и сошел с ума. Я таскал эту пластинку в школу, чтобы показать друзьям. Потом мы собирались дома и слушали ее от начала до конца, а потом снова и снова. За всю мою жизнь я прослушал ее, наверное, тысячу раз, пока звук не растворился в хрипе.

Он перевернул диск и продолжил:

– Вот эти полосы – следы вечеринки, когда меня провожали в армию. Я напился, диск выпал из рук, и одна девушка наступила на него туфлей. Мы поскандалили, я чуть не побил ее, но потом мы поженились. А вот следы от сигарет. Я тогда отпустил волосы, как у битлов, пошил себе расклешенные брюки и так гулял по центру с друзьями. Но нас поймали, привели в милицию и там постригли налысо – такие тогда были нравы. А в сумке нашли эту пластинку, и сержант жег ее своими сигаретами… Как человека на допросе!.. Потом ее царапали мои маленькие дети, на ней спала наша кошка. Ее слушали дома мои друзья, некоторых из них нет уже в живых…

Приятель положил диск в потрепанный конверт:

– Знаешь, бывает так, что кто-то что сделает и забудет об этом – например, напишет музыку или книгу. Но совсем другой человек найдет это совсем в другие времена и пройдет с этим по жизни… Эта пластинка была свидетелем таких событий, что сейчас не она приложение ко мне, а я к ней. Что-то мог забыть я, но не она, потому что я проживал жизнь, а на ней от этой жизни оставались шрамы.

Я знаю, откуда появилась любая царапина на ней, и кто оторвал уголок конверта.

Я слушал ее, когда хоронил родителей, и под нее зачинал детей.

Он улыбнулся:

– Знал бы об этом всем Маккартни. Но он не знает, потому что таких, как я, много. Они когда-то получили такую пластинку, а потом она поменяла не только всю музыку, но и их жизнь. И совсем не важно, что она не играет – будем считать, что она на пенсии.

Этот разговор я вспоминал много раз, потому что этот меломан как будто говорил обо всех нас.

Разве не встречались мы с какой-то книгой, фильмом, картиной или старой, выцветшей фотографией, которые появились на свет задолго до нас, но удивительным образом оказали на нас огромное воздействие или даже определили нашу жизнь.

Конечно, это можно объяснить гением творца этого предмета, но это не всегда так.

Я однажды стоял перед великой «Джокондой» в Лувре и смотрел на нее с необычайной внутренней дрожью. Но дрожал я совсем не от мастерства Леонардо – картина не потрясла меня, да и необязательно, чтобы потрясшее других потрясало и тебя.

Дрожь была от другого – материализации времени.

Передо мной висел предмет, которого касалась рука мастера более пятисот лет назад.

Я смотрел на едва различимые мазки за стеклом и понимал, что именно тут он провел кистью, и я сейчас это вижу.

Не знаю, понятно ли мое волнение.

Это волнение перед преодолением времени.

Человека, который создал эту картину, давно нет, но остался мост между ним и мной и – эта улыбка Джоконды.

Тут следует рассказать одну историю, которая подобным образом сыграла важную роль в моей жизни.

Дело было в школьные годы.

Наш класс отправился на экскурсию в город Керчь.

Нас возили по пыльному летнему городу, в автобусе было душно и воняло газами из мотора. Близился вечер, купаться нам не разрешали – боялись какой-то очередной эпидемии, которыми славился советский Крым.

Мы уже падали от усталости, когда ненавистная «экскурсоводша» радостно-идиотским голосом сообщила, что мы едем на гору Митридат посмотреть на обелиск Славы.

Мы взвыли, но цветы, которые надо было положить к обелиску, были уже куплены, и под строгие взгляды учителей автобус стал взбираться на гору.

Ехали мы долго – автобус непрерывно закипал, так что, когда мы выехали на небольшую площадку перед обелиском, солнце, опускаясь, коснулось горизонта.

Мы вывалились из автобуса, кашляя и задыхаясь, и наша мучительница экскурсовод, не дав передохнуть, начала читать лекцию о героизме военного времени. Я едва понимал, что она говорит, и беспомощно озирался в поисках воды.

Воды нигде не было.

Мне стало совсем плохо, и я хотел присесть, но, наверное, перед этим памятником нужно было только стоять, ибо вокруг не было ни одной скамейки.

Я оглянулся и увидел, что ниже по склону стоит полуразваленный строительный забор. Где стройка, там и вода, подумал я и как лунатик двинулся вниз.

Шел я по едва видной тропинке, спотыкаясь о битые кирпичи, пустые ведра и горки мусора.

Солнце опускалось быстро, как всегда бывает на юге. Одновременно оно краснело, увеличиваясь в диаметре.

Небо было чистым, без единой отметины – только Солнце и прозрачная голубизна.

Я дошел до забора, еще несколько раз споткнулся о какие-то разбросанные мешки и, найдя дыру, влез внутрь.

Далее все было как в кино.

Вы, наверное, помните, как голливудские режиссеры выстраивают сцены, где герой впервые видит что-то невероятное: вначале он стоит к объекту спиной, потом медленно поворачивает голову, потом все тело.

И уж потом у него расширяются глаза, отвисает нижняя челюсть, а рот застывает в беззвучном крике.

Так вот, я все это проделал без всяких киносъемок.

Я влез в дыру спиной, а потом стал медленно разворачиваться лицом к морю, зажмурившись, потому что диск солнца, уже погрузившись в море наполовину и разросшись на полнеба, немилосердно слепил меня.

Наконец я повернулся, разлепил веки, и тут меня как будто ударило током, ибо я увидел то, чего никогда не видел.

То, что было передо мной, было трудно представить в реальности, особенно обычному девятикласснику в советские времена.

Я стоял перед небольшой ровной площадкой, утопающей в грязи, мусоре, пустых бутылках и следах общественного туалета.

Все носило следы запустения – было видно, что строители не появлялись тут уже несколько месяцев.

Однако было на этой площадке нечто, что бросило меня в пот, дрожь и оцепенение.

На этой площадке пребывало совершенство.

Среди мусора и человеческого невнимания стояли несколько стройных античных колонн.

Я стал осторожно оглядываться.

Тогда я не знал, что это за колонны, но теперь понимаю, что именно незнание помогло мне открытой юношеской душой воспринять их красоту.

В тот момент красота этих колонн была для меня анонимна, точно так как анонимна красота простой, но красиво обточенной морем, разноцветной гальки или красота ручья, бегущего по склону.

Мраморные колонны как будто вырастали из земли, они были невысоки, соразмерны человеческому росту.

Я сообразил, что это либо греческие, либо римские колонны, но разве это было важно?

Важно, что передо мной впервые было абсолютное совершенство, которое покоряло гармонией и просчитанной красотой.

Вокруг никого не было, и мне захотелось дотронуться до них. Я подошел и провел пальцем по удивительно сохранившейся полированной поверхности.

Дул сильный ветер, разметая мусор и цемент из прорванных мешков, а я стоял и водил рукой по мрамору колонны, пребывая в сильнейшем волнении.

Это волнение я испытывал потом множество раз, и оно никогда не теряло для меня своей новизны, но именно тогда оно было особенно сильным, и вот почему.

Представьте себе обычного школьника, который ходит в обычную школу, особо никуда не ездит и изучает историю по учебнику.

Этот школьник пару раз был в местном историческом музее, где за пыльными толстыми стеклами лежат какие-то тусклые черепки и наконечники стрел. Но потрогать ничего нельзя, и тебя быстро ведут туда, куда водят всех школьников – в зал революции посмотреть на поддельное пальто Ленина и модель тачанки, сделанную в бутафорской мастерской местного театра.

Этот школьник всегда жил вдали от истории собственной Родины и знал, что история его страны начинается с 1917 года.

А до этого был царизм, а до него мрак.

Но сейчас я стоял совсем один перед колонной и внимательно смотрел на нее.

Я смотрел на синие прожилки, на белом теле полированного мрамора, и вот какая мысль в тот момент пришла мне в голову.

Вот я смотрю на эту колонну, но точно также, наверное, пару тысяч лет назад, на нее смотрел какой-то полировщик. Он тер ее до блеска, касаясь рукой точно так, как касаюсь я.

И от него до меня как будто не было этих тысяч лет.

Передо мной была настоящая машина времени, которая, почти разрушившись и стоя среди мусора и следов равнодушия неблагодарных потомков, продолжала работать.

Я прошел в центр площадки между колоннами, сел на старый, обтесанный, разбитый камень и стал смотреть на море.

Я тогда не знал, что эллины жили здесь с пятого века до нашей эры.

Не знал, что нахожусь в античном городе Пантикапей, который был тут в первом веке.

Мне было неведомо, что я сижу на камнях дворца, по которому, возможно, ходил царь Митридат VI Евпатор, именем которого и названа гора.

Я ничего этого не знал.

И сейчас я благословляю то мое незнание, ибо я воспринял увиденную красоту как таковую, воспринял ее не умом, но сердцем.

Сидя на теплом камне и наблюдая за немыслимой красоты закатом, я не вспоминал имена древних царей и воинов, а думал только о том, что когда-то тут бурлила жизнь.

Что тут пили вино, ели мясо, играли на каких-то инструментах.

И в точно такой вечер, как сегодня, на это же место выходил какой-то человек и смотрел на закат.

И возможно, он стоял, как я, возле этой же колонны и так же, как я, на нее опирался.

Он должен был стоять именно тут, потому что это место было построено для созерцания, призыв к которому передавался мне этими колоннами через два тысячелетия.

В этой важной для меня истории, конечно, многое совпало.

Хорошо, что не было воды, и я пошел ее искать.

Хорошо, что я был один, хорошо, что нашел проход на стройку, и там никого не было.

Хорошо, что я гладил колонны.

Хорошо, что был закат, и я увидел в действии великий замысел гениальных архитекторов.

Хорошо, что после того, как я вернулся к автобусу, меня никто ни о чем не спрашивал.

Я бы не смог никому ничего объяснить.

Этот случай сыграл со мной странную шутку, которой я, впрочем, благодарен.

Когда в Риме я ходил по Форуму или стоял в очереди за билетами в Колизей, я все время щупал камни. Я видел на них бороздки обработки и мысленно благодарил неизвестных мне мастеров за их великую работу.

Я гладил выщербленные ветром и непогодой колонны и мысленно обращался к неизвестным каменотесам, уверяя их, что сейчас их колонны не хуже, чем были тогда, и что я благодарен этим каменотесам за то, что они дали мне почувствовать, что такое время.

Вот почему я не люблю понятие «старые вещи», ибо мы говорим «старые», имея в виду «ненужные».

Я знаю, что мы выбрасываем их только потому, что неблагодарно не находим им места в нашей жизни.

Я до сих пор храню зеленое пальто моей мамы, которое она носила в молодости, когда мне было пять-шесть лет. Это пальто я храню не за его красоту или участие в какой-то революции, как пальто Ленина.

Оно хранится, потому что настоящее, и до сих пор хранит аромат духов «Вечер», которые очень любит моя мама и которые я всегда ощущал, утыкаясь в подол пальто, когда она приходила вечером с работы.

И ощущая этот аромат, мне кажется, что мама совсем молода, а я подбегаю к ней в колготках и шортах со шлейкой через плечо, чтобы они не спадали.

И в руках у меня все та же машинка с отломанными колесами – железный фургончик с надписью «Хлеб», который я, засыпая, возил по подушке, а потом клал под одеяло, чтобы, пока я сплю, он никуда не уехал..

Крест и картошка

Наверное, вы наблюдали по телевизору подобную рекламу.

Она может рекламировать что угодно, но принцип ее один – бархатистый голос после показа товара крупным планом игриво воркует: «Чудо технологий! Новый телевизор “4D” нашей разработки – пожалуй, лучший телевизор в мире!»

Конечно вам становится интересно, кто именно решил, что это лучший телевизор.

У вас есть три варианта:

Это решили те, кто его производит.

Так решили те, кто его рекламируют.

И третий вариант – так считают те, кто оказался настолько смелым, что смотрел на нем фильм.

Но подтвердить свое мнение они не могут, потому что сразу после просмотра были отправлены в больницу со сложным вывихом глаз, причем всем коллективом.

Однако когда вы смотрите эту рекламу в сотый раз, то замечаете ссылку внизу кадра, в которой сообщается: «По версии такого-то журнала».

Подобный рекламный ход гениален!

Конечно вы не будете проверять, что именно писал упомянутый журнал, тем более что его название мелькнуло на экране с космическим свистом, а сам журнал выпускается в одном экземпляре, который успешно потерян.

Но в голове у вас остается ощущение, что кто-то, крайне авторитетный, сказал об этом телевизоре, что он лучший.

Подобная реклама вызывает у меня тошноту, но сам слоган мне нравится. И я даже готов его немедленно употребить, правда, по другому поводу.

В моем случае реклама будет звучать так:

«Город Львов – пожалуй, самый красивый город в мире!»

И вам не нужно искать никаких сносок, чтобы узнать, по чьей версии он самый красивый.

Это моя версия.

Я там родился и вырос, поэтому спорить со мной бесполезно.

Когда-нибудь я напишу толстую книгу, в которой расскажу, как невероятной красоты дома, брусчатка на мостовой, пышные клены, трамвайная узкоколейка и даже старое кладбище могут сформировать мировоззрение ребенка.

Думаете, не могут?

Легко!

И одна история из моего детства имеет прямое отношение к этой главе.

Дело было в середине 60-х, когда я, младший школьник, ехал с мамой на трамвае.

Я обожал львовский трамвай.

Во Львове трамвай ходит по узкоколейке, и я любил наблюдать прибывающий вагон, который подлетал к остановке на огромной скорости, так мне тогда казалось. В те времена еще ходили крохотные, довоенные, то ли польские, то ли немецкие вагоны и, даже в моем детстве, они уже были старые. Вагоны были сделаны из дерева, и на резких поворотах колеса оставались на рельсах, а сам деревянный корпус вагона угрожающе наклонялся вместе с пассажирами.

А еще я любил львовский трамвай за вагонный ритуал.

Там, где трамвайные пути лежали одноколейкой, на конечной остановке, вагоновожатый, который рулил вагоном в одном его конце, легко снимал управляющие накладные рычаги со своих мест, гордо шел через вагон, преисполненный ощущением своей миссии, и, проследовав в его противоположный конец, насаживал рычаги на такие же штыри, соединенные с управлением.

Потом он дергал за звонок, и трамвай отправлялся в обратном направлении.

Точно такое делают в метро или в электричках, но там вы этого не видите. А тут все происходит на ваших глазах. И позже, когда вагон тронется в путь, вы можете протиснуться на заднюю площадку и стоять на том самом месте, где только что был вагоновожатый. Вы можете сесть на его высокий металлический стульчик и, уважительно трогая металлические штыри и глядя на убегающие рельсы, представлять себе, что это именно вы ведете вагон, только почему-то задом наперед.

Я очень уважал львовских вагоновожатых.

У всех людей было одно рабочее место, а у них – два.

Я смотрел, как они легким нажатием на рычаг приводят в движение трамвай, набитый людьми. И хотя проезд стоил очень дорого – три копейки, я ездил на трамвае пять раз в день, выделяя пятнадцать копеек из своего скудного бюджета на кино и честно отдавая их на конечных остановках строгим кондукторам, с горечью наблюдая, как мои три копейки превращаются в хрустящий билет с оторванным неровным краем.

Так вот, в тот день я ехал с мамой на трамвае по Привокзальной площади, мимо костела Святой Эльжбеты.

Мы с ней ежедневно проезжали мимо этого великолепного строения, и главной моей мечтой было попасть внутрь, потому что мама говорила, что там стоит огромный орган.

Но это были 60-е годы двадцатого века – разгар воинствующего атеизма, и костел всегда был закрыт, хотя власти приспособили его огромный подвал к текущему моменту – там хранили запасы картошки для всего города.

Перед входом в костел, слева и справа, стояли специальные плоские камни, с двумя выдолбленными продолговатыми углублениями. Тот, кто хотел помолиться, становился на колени в эти углубления.

Понятно, что так стоять было больно, но ходившие сюда католики, в основном старики и старушки, стояли коленями на камнях часами.

Мы ехали с мамой в моем любимо трамвае, я сидел у окна и, привычно бросив взгляд на собор, увидел такую картину: у входа в костел, стоя коленями на камне, молилась женщина. А справа, за углом, метрах в двадцати стоял грузовик, из которого лопатами в подвал сгружали картошку.

Тут нужно сказать, что молящихся возле этого собора я видел часто, точно так же как часто наблюдал разгрузку картошки.

Но, я впервые увидел это одновременно.

Детские психологи утверждают, что какие-то страшные сцены дети запоминают на всю жизнь и стереть их из памяти невозможно. Вот почему они советуют взрослым не пугать детей даже в шутку и стараться, чтобы они никогда не присутствовали при сценах насилия.

Нельзя сказать, что молящаяся женщина и разгрузка картошки – это, по отдельности, чрезвычайно страшные зрелища. Но увиденное в тот раз врезалось в мою память навсегда, хотя я был обычным второклассником.

Можете мне поверить, я даже сегодня в деталях вижу сухонькую старушку, стоящую на коленях на камне. На ногах у нее черные туфли с невысоким каблуком. Она повернута спиной ко мне, а лицом к невысокому деревянному кресту с распятым Иисусом, на которого кто-то, еще до нее, нацепил уже высохший букет цветов – нелепо, но искренне.

И так же, в деталях, я вижу две невысокие фигурки в ватниках и резиновых сапогах, сбрасывающие картошку лопатами с грязного грузовика на поддон, торчащий из подвала собора.

Не знаю, почему я запомнил эту картину, ведь в том возрасте и в то время трудно было понять истинную суть увиденного.

Думаю, что в тот момент мне просто стало отчаянно жаль эту старушку, появилось ощущение, что ее обижают, хотя я рос в семье агностиков и вообще-то не очень понимал, зачем эта старушка стоит коленями на камнях.

Бог в те времена был далеко.

Но я понимал, что стоять на камнях – это больно!

Как и все дети, я не имел ничего против картошки, особенно жареной.

Но эту картошку засыпали в собор – очень красивый, с цветными витражами и маленькими ангелочками.

И грязная картошка лежала где-то там, рядом с прекрасным органом, который я так хотел увидеть.

Думаю, что все эти чудовищные несоответствия, с которыми жизнь того времени предлагала мне согласиться, вошли в противоречия с чистым детским пониманием справедливости.

Ведь дети очень любят собак и любят своих друзей. Но плачут, когда их друзья бьют собаку, не так ли?

А возможно, меня подсознательно поразила смелость этой старушки. Она публично, на глазах сотен равнодушных людей, молилась.

Когда-то первых христиан отдавали на растерзание львам в Колизее.

Сегодня львов в Колизее нет, но жизнь предлагает новые испытания.

Например, постоять коленями на камнях под равнодушные взгляды прохожих, мат грузчиков и грохот картошки.

Катя и Окуджава

Однажды с дочкой Катей – ей тогда было восемь лет – и тещей, которая, по странности, была в хорошем настроении, мы шли по Старому Арбату.

Катя уже получила свой чизбургер, мороженое и колу из «Макдоналдса» и была счастлива.

Мы шли и остановились перед памятником Булату Окуджаве.

– А кто это? – спросила Катя.

– Это один дядя, – неопределенно сказал я. – Он писал хорошие песни и стихи. И еще романы писал.

– А детские стихи он писал? – поинтересовалась Катя.

– Он разные стихи писал, у него есть прекрасная песня про виноград, – авторитетно сказала теща и вдруг, закатив глаза, мелодично запела: «Виноградную косточку в теплую землю зарою…»

Теща, как все это знают, у меня грузинка.

Она обожает все, где есть родная атмосфера ее родины – в данном случае виноград.

Если бы Окуджава написал песню про хачапури, она бы спела ее еще воодушевленней.

Катя пение тещи не дослушала:

– А почему памятник тут стоит?

– Этот дядя рядом жил, – пояснил я. – Он очень любил эту улицу, даже песню про нее написал.

– Мог бы и про проспект Руставели написать, – жестко заметила теща, но, видимо простив Окуджаве его выбор, без паузы запела «Ах, Арбат, мой Арбат…»

– А почему он любил эту улицу? – продолжала пытать меня Катя. – Чего тут любить?

Катя у меня умная.

Я огляделся.

Вокруг шли толпы. С передвижных лотков торговали портретами Сталина, Путина, настоящими боевыми орденами и матрешками.

Ошалевшие иностранцы бежали за экскурсоводом, отчаянно махавшим цветным зонтиком, чтобы не потеряться.

Иностранцы бежали в обменный пункт менять доллары на рубли.

– Раньше тут все было иначе, – со вздохом сказал я Кате. – Тут было узко и грязно, ходили троллейбусы, зимой никто не убирал снег. Но зато было хорошо. Просто это было очень давно, а все, что было очень давно, – всегда хорошо.

– Ты прав, то, что было очень давно, всегда хорошо, – согласилась Катя. – Например, год назад, в третьем классе, у меня было гораздо меньше уроков. А почему у памятника нет цветов?

– Потому что теперь это туристическая улица, – пояснил я. – Смотри, вот идут японцы. Они Окуджаву не знают.

– А вот идут русские, – в тон мне сказала Катя. – Они его тоже не знают?

– Люди неблагодарны! – пылко заметила теща. – Песни поют, а цветы принести жалко. Если бы Окуджава жил в Грузии, он бы утопал в цветах!

– Когда я вырасту, – весомо сказала Катя, – то принесу ему цветы. Обязательно!

Катя очень добрая девочка. Если она вырастет и не забудет все свои детские обещания, то ее причислят к лику святых еще при жизни.

Мы сели на лавочку позади памятника. Катя, покончив с чизбургером, принялась за мороженое.

Люди текли по Арбату, бросая на памятник редкие равнодушные взгляды.

Я смотрел на толпу и вдруг почувствовал к ней обиду за то, что у ног Окуджавы нет цветов.

Но потом подумал, что обижаюсь зря, ибо вспомнил один анекдот: в центре одного города стоит огромный памятник из чистого золота. Каждый день к нему носят охапки свежих цветов, пионеры ему отдают честь, а у подножья горит Вечный огонь.

И вот к этому памятнику подходит папа с такой девочкой, как Катя, и девочка спрашивает: «Папа, а кто это?»

А папа отвечает: «Не знаю».

«Все проходит. И это пройдет» – говорил царь Соломон.

Умный Соломон примирил меня с действительностью – в конце концов, лет эдак через двести всех нас забудут.

Может, и этот памятник Окуджаве снесут.

Но кто-то откроет книгу его прозы или стихов, а может, послушает его песни и заново изобретет автора для себя.

Именно изобретет, как мы изобретаем Шекспира, не особо доверяя известному портрету, где драматург строг и классичен, и не доверяя голливудскому фильму «Влюбленный Шекспир», где он молод и у него горят глаза.

Из фильмов вообще трудно извлекать творца – если посмотреть фильм «Ромео должен умереть» с Ди Каприо, то покажется, что Шекспир был рэпером и приторговывал героином.

Образ творца – это как звук колокола – главный его тон, как выясняется, не настоящий – он производное всех гармоник колокола. Этот главный колокольный звук исчезает первым, рассыпаясь на невнятные отзвуки-обертона.

Если это знать, то новелла «Колокол» в фильме «Андрей Рублев» приобретает совсем другой смысл – юный герой опасается, что колокол плох не потому, что он не зазвучит вообще, а потому, что если ошибиться в какой-то его части, то может не появиться тот самый главный звук.

Звук, из-за которого колокола называют по именам.

Когда я еще жил в Киеве и побывать в Москве для меня было мечтой, то жила во мне еще одна мечта – я хотел лично познакомиться с Фаиной Раневской, Ростиславом Пляттом и Булатом Окуджавой.

Я сам не знал, почему мне этого хотелось – идея была в том, чтобы подойти и сказать абстрактное «спасибо».

Но я с ними так и не познакомился – проскочил во времени.

Хотя, теперь понимаю, что это к лучшему – большие художники тяжелы в жизни, а некоторые просто рушат свою же киносказку, особенно актеры.

Когда-то, посмотрев «Семнадцать мгновений весны», я просто ошалел от «молчания Штирлица» – умения Вячеслава Тихонова держать паузу, наполненную глубоким смыслом.

Там полфильма держится на его молчании.

А потом я лично познакомился с актером Тихоновым и теперь не могу смотреть этот фильм.

Потому что все оказалось мистификацией – за его молчанием не стояло ничего.

В жизни он оказался плоским, желчным и не мог сформулировать ни одной оригинальной мысли для интервью. То есть, может, он о чем-то там и думал, в приемной Гиммлера или Шелленберга, но вся магия экрана делалась отнюдь не его наполненной паузой, а совсем другим – удивительно тонкой и интеллигентной конструкцией его лица, голосом Копеляна за кадром, режиссером Лиозновой и романом Семенова.

Может показаться, что я ругаю Тихонова, но нет – я им восхищаюсь!

Потому что знаю десятки умнейших и глубочайших актеров, которые провалили бы эту роль, потому что быть умницей в жизни – это одно, а сделать кино, чтобы мы поверили, что ты умница, – это совсем другое.

Художник – величайший мистификатор, сам того не желая.

Когда я приехал в Москву, то на Пушкинской площади в здании, где сейчас галерея «Актер», в которой ныне бутики, был Дом актера – от того и название.

Внизу был ресторан, в который попасть было категорически невозможно – там днем обедали, а вечером кутили актеры.

Ресторан был на первом этаже, огромные окна летом открывались почти наполовину, и проходящий видел, как народный артист Грибов подцеплял на вилку маринованный грибок, а народный артист Олег Ефремов пил водку до дна.

Прохожие заглядывали в окна и приветствовали актеров, а потом, после просмотра «Трех тополей на Плющихе», рассказывали домашним, что стакан водки у Ефремова был полон и он был не первый.

Так где нам нужен народный артист Ефремов – в фильме про тополя или в ресторане, где граненый стакан водки?

– Я больше мороженого не хочу, – сказала Катя. – Хочешь доесть?

Послушно взяв из рук дочери хрустящий рожок, я окунулся в глубины вкусовых ощущений фаст-фуда, параллельно изучая спину памятника Окуджавы.

В принципе мне его спины для реконструкции образа вполне достаточно.

В этом смысле я всегда даже боюсь конкретики.

Когда я стал слушать песни Высоцкого, то до того, как увидел его в театре на Таганке, я конструировал его для себя по песням. Получался алкоголик с орлиным взором, с рюкзаком за плечами и автоматом калашникова в руках.

А потом, в студенческие годы, когда учился на режиссерском, пробрался на репетицию Таганки и увидел его живьем.

Передо мной сидел спокойный дяденька в сером свитере…

Нет, своего кумира лучше не видеть живьем.

Лучше взять его книгу или включить запись – кумир всегда там!

Какое имеет значение, что Пушкин был кудряв и черняв?

А может, это мистификация, как Козьма Прутков или поручик Киже, а на самом деле он был маленький, лысоватый, с животиком, одутловатым лицом.

Может, портреты Пушкина и его друга Жуковского просто перепутали.

А кто сказал, что Гоголь был остронос и страдал депрессией?

Покажите, кто сказал! А вы им верите?

А вдруг он был блондином и у него был нос картошкой; он был весел и любил красное вино; но когда, по неизвестной причине, вернулся из Италии в Москву, то понял – он тут сгинет!

И он сжег второй том «Мертвых душ», потому что осознал – ему и первый том писать было бессмысленно.

Нет в России читателей «Мертвых душ»!

Точно так как нет в России читателей Салтыкова-Щедрина.

Если бы были – мы бы жили иначе!

Предполагаю, что Гоголь тихо выскользнул из комнаты с камином, в котором догорал второй том, и инкогнито уехал в Италию, где до своей естественной кончины работал тем, кем подрабатывал до возвращения в Россию – простым экскурсоводом.

Под именем синьора Никколо он водил туристов по развалинам Колизея, который в те времена был засыпан мусором до половины. Он приказывал туристам лечь на спину в центре арены и говорил излюбленное: «Смотрите, сейчас вы видите небо точно таким, как его видели гладиаторы!»

Что, плохая работа?

Я глядел на спину каменного Окуджавы и думал, что художники – самые большие лгуны, но лгуны святые.

Кто написал лучшие песни о войне?

Тот же Высоцкий.

А он что, воевал?

Ни дня; когда началась война, ему было три года!

Так для чего знать биографию Высоцкого?

Чтобы потом всю жизнь мучиться вопросом, почему Бог поцеловал его, а не тебя?

Зачем знать, что Микеланджело, когда он изваял «Пьету», было всего двадцать четыре года? Чтобы потом мрачно думать, что тебе втрое больше, а лучшее, что ты сделал в этой жизни, – это Катя?

Что добавляет тонкое знание биографии Булгакова о «Мастере и Маргарите».

Ничего не добавляет, только сбивает!

Господи, сколько написано, что Воланда он писал со Сталина.

Но для меня Воланд – это Воланд!

А если Воланд – это Сталин, то зачем вообще нужно было писать Великий Роман?

Меньше знаешь – крепче спишь! А что, разве не так?

Если я прочитал только Роман, то на конях летят Воланд, Азазелло и Бегемот.

А если прочитал критиков, то на конях Сталин, Маленков и Каганович.

Зачем они мне на лошадях?

Зачем мне знать эти подробности, так унижающие Великую Литературу?

Все не так, все сложнее!

Говорят, что когда пушки стреляют, то музы молчат.

Да ну, неужто?!

Это смотря какая война и какие музы.

Когда к Окуджаве домой пришла пара негодяев, чтобы подписать какое-то письмо против кого-то, то он не пустил их на порог и сказал: «Ребята, я вас вижу в первый и последний раз, а со своей совестью мне жить всю жизнь».

А сам стоит в коридорчике квартиры – хилый такой, в очках. Окуджава, одним словом…

Так в чем сила художника?

Видимо, в твоей вере в его идеи.

Время безжалостно; вернее, справедливо безжалостно.

Оно спрессовывает вначале года, потом века, потом тысячелетия. Забываются имена, эпохи – кто там помнит, что волновало человечество в 135 году до н. э.

Но вера побеждает время.

В Риме первых христиан травили дикими зверями на арене Колизея. Апостол Петр был там первым епископом христианской общины, и его предупредили, чтобы бежал, иначе казнят.

Он и убежал.

То есть, там в Риме с христиан кожу сдирают, а епископ идет с котомкой по дороге, размышляя о тяжелой судьбе христианства.

И вот шествует он прочь от Рима, вдруг смотрит, а навстречу ему Иисус идет в легком сиянии.

Пораженный, Петр спрашивает: «Quo vadis, domini?» – «Куда путь держишь, Господи?»

А Христос отвечает: «Да так, иду в Рим, чтобы меня вновь распяли».

Петр понял намек, устыдился слабости и вернулся. Его тут же и распяли.

А теперь главный собор в Риме – собор Святого Петра. И пока этот собор стоит, он его именем и будет называться.

Когда я был в Риме, то меня по блату могли провести в подвалы собора, чтобы я Святому Петру чуть ли не в лицо посмотрел.

Я сказал – никогда!

Зачем мне видеть этот каменный саркофаг, зачем знать, что он был ростом 1 м 75 см и у него к старости была подагра.

Зачем мне это?

Он вернулся в Рим, с улыбкой посмотрел на крест, и последним желанием его было одно – чтобы его распяли вниз головой, потому что быть распятым, как Учитель, он считал себя недостойным.

Так зачем мне знать, какой у него рост?

Я уверен, что он был ростом, как баскетболист NBA, что был красив и мечом владел, как бог.

А еще у него был конь, от одного вида которого бежали враги…

Я хочу слушать песню Высоцкого про горы, но не хочу знать, что он был наркоман.

Не хочу знать, что император Адриан – величайший строитель Рима, умер от цирроза печени.

Не хочу знать, что композитору Густаву Малеру изменяла жена с местным архитектором и несчастный Малер побежал лечиться к психотерапевту по имени Зигмунд Фрейд.

Не хочу знать про то, что актрису Янину Жеймо, сыгравшую Золушку, потом отовсюду выгнали и до смерти гнобили, потому что она была полькой.

Она для меня Золушка! Все!!!

Однажды я ехал в автобусе, и там очень громко и неприятно смеялся ребенок. Был серый зимний вечер, все ехали с работы с мертвенными лицами и смотрели на его маму, намекая взглядами, что неплохо, если бы она ребенка заткнула. Но женщина понимающе пожала плечами и сказала: «Я не хочу его останавливать. Он может начать бояться смеяться».

Вот так и я.

Я боюсь не увидеть картину, узнав, что художник, рисуя эту картину, недоедал.

Давайте так: «Мухи отдельно, котлеты отдельно».

– Катя, а ты любишь смеяться? – спросил я дочь, измазанную дарами «Макдональдса».

– Люблю, – ответила Катя. – Но когда есть причина.

– А когда есть?

– Причина смеяться есть всегда, – авторитетно сказала Катя, вытирая рот рукавом белоснежной рубашки. – Папа, мне холодно, пошли! – Она потянула меня за руку.

– Между прочим, в Тбилиси даже вечерами тепло, – снисходительно заметила теща и, видимо, продолжая окуджавовскую песенную линию и обращаясь к текущей толпе, запела: «До свидания мальчики, мальчики…»

Я посмотрел на Катю и подумал, что она счастливый человек.

Не потому, что узнала фамилию Окуджава, а потому что у нее правильный отец – то есть я.

Этот отец, когда она станет повзрослей, в нужное время подсунет ей, между дискотекой, вузом и ее парнем, пару книжек и дисков Окуджавы.

Ведь его искусство – как виноградная косточка.

Читаешь, слушаешь, потом забываешь.

А потом неожиданно все в тебе прорастает.

И пусть она придумает себе своего Окуджаву – что-то среднее между Бредом Питом и Робертом Паттисоном.

Главное, чтобы понимала его прозу, стихи и, может быть, пела его песни.

К примеру, дуэтом с тещей!

А что, будет неплохой дуэт.

Content

Матвей Ганапольский
Улыбайлики. Жизнеутверждающая книга прожженого циника

* * *

Улыбайлики. Жизнеутверждающая книга прожженого циника

Краткое предисловие

Верный Берни, предатель Балкан и писун Марио

Иоси

О путешествиях

Знакомство с Иоси

Прилет

Море и лохи

Помидоры

Лодка

Кафе «Лондон»

Загадочная книга

Адриано Нечелентано

Цена и сила

Кризис по-итальянски

Теща и философский камень

Теща и узник Азкабана

Гопак

Запорожец

Борьба с удавом

Хосе-Игнасио и Хуан-Карлос

Том и Джерри

Придет серенький волчок…

Ресторанные мучения

Да здравствуют аферисты!

Мать-Родина

О пользе развалин

Крест и картошка

Катя и Окуджава