Жюльетта Бенцони

Сын Авроры

Посвящается Мари-Клер Повельс, чья милая родственница оказала маршалу Морицу Саксонскому небезызвестные «милости», что кровно породнило ее с самой Жорж Санд[1].

Часть первая

«Милый маленький Бастард...»

1697 год

Глава I

Дамы Кведлинбурга

«Помилуйте!» — подумала Аврора, когда ее, в полнейшем смятении, препроводили в кабинет на встречу с аббатисой. «И зачем я только сюда пришла? Эта женщина меня даже не ждала!»

Ей и впрямь были не рады, о чем вполне красноречиво свидетельствовало отстраненное выражение лица княгини Анны-Доротеи Саксен-Веймарской[2], которая в то время управляла резиденцией светских канонисс[3] в Кведлинбурге. Госпожа аббатиса обладала удивительной для своих зрелых лет жизненной энергией, а вкупе с благородным происхождением это давало ей право открыто демонстрировать свое отношение к окружающим, пусть даже и негативное. Однако же ее безупречное воспитание позволяло ей несколько сгладить эффект презрительного удивления, выдаваемый лишь слегка приподнятой бровью:

— Вы утверждаете, господин фон Бехлинг, что Его курфюрстская светлость князь Фридрих Август оказал мне большую честь, в письменной форме оповестив меня о прибытии графини фон Кенигсмарк?

Внимание аббатисы переключилось на бывшего канцлера Саксонии, чье лицо, носившее явные следы весьма близкого знакомства с «божественной бутылкой», вдруг покраснело и стало такого же цвета, как и перья на его шляпе.

— Ну, разумеется, Ваше высокопреподобие! И у меня есть кое-что, что позволит разъяснить все наши вопросы.

Дрожащей рукой Бехлинг извлек из кармана письмо с личной печатью Его Высочества и с поклоном передал его аббатисе. Та поспешно вскрыла его и, нацепив очки, принялась внимательно изучать содержимое, в то время как Бехлинг, будучи в явной растерянности, посмотрел на Аврору беспокойным, затравленным взглядом. Она ответила ему лукавой улыбкой: ситуация начинала ее забавлять, даже несмотря на то, что спесь приходилось поумерить. Она и впрямь чувствовала, что все закончится ровно так, как она себе и представляла, покидая Гослар: скорым и беспрепятственным возвращением в Дрезден.

Прошло около года с тех пор, как она уехала из Дрездена в Гарц, где родила сына, отцом которого стал князь-курфюрст Фридрих Август Саксонский[4]. Он был настолько от нее без ума, что готов был даже пойти на развод и сделать любимую фаворитку своей женой. И все действительно случилось бы именно так, если бы его законная супруга — боязливая и нерешительная Кристина Эберхардина фон Бранденбург[5] — не забеременела практически одновременно с Авророй. Разумеется, любовникам необходимо было расстаться. В довершение ко всему, князю, во главе десятитысячной армии, необходимо было срочно отбыть в Вену, куда его вызвал император. Последний нуждался в поддержке в своей бесконечной войне с турками, захватившими к тому времени большую часть Венгрии. Тогда Аврора добровольно согласилась на ссылку, рассчитывая, что она не будет долгой, хотя ее изгнание оказалось слишком похожим на тюремное заключение. Разница состояла лишь в том, что вместо холодной темницы ей были предоставлены уютные апартаменты Генриха Кристофа Винкеля, бургомистра Гослара. Однако факт оставался фактом: покидать это милое место ей было запрещено...

Роды были сложными и крайне болезненными, однако результат оправдал все ожидания: Аврора с первого же взгляда полюбила своего очаровательного малыша и назвала его Морицем. Увы, на исходе третьей недели ей пришлось с ним расстаться, дабы тот не попался в руки графа фон Флемминга[6], канцлера, который, в отсутствие князя заправлял всеми делами в Дрездене. С Божьей помощью своевременно проинформированной Авроре удалось переправить сына в Гамбург, вольный город, где у Кенигсмарков было свое имение. Однако за это ей пришлось заплатить немалую цену: о возвращении в Дрезден теперь не могло быть и речи, к тому же с тех пор она находилась под пристальным наблюдением людей Флемминга. И вдруг, накануне, к ней как гром среди ясного неба заявился бывший канцлер фон Бехлинг (которого Аврора всегда была склонна считать скорее другом, чем врагом) — и не просто так, а в королевской карете! Неужели она, наконец, получит долгожданную свободу?

Но вскоре все надежды рухнули: Аврору привезли не в Дрезден, не в Гарц, а к Кведлинбургским канониссам, где ей суждено было стать настоятельницей, причем, как говорилось в письме Фридриха Августа, не просто так, а «по его личной просьбе»...

Это стало страшным потрясением для Авроры. В сложившейся ситуации даже тот факт, что богослужение в знаменитой обители канонисс считалось большой честью, было весьма слабым утешением. Канониссами могли стать только самые благородные женщины и девушки дворянских кровей, а статуса аббатисы и вовсе удостаивались лишь княгини, что позволяло им принимать участие в епископской ассамблее. Кроме того, канонисс сложно было назвать затворницами: они вели вполне светскую жизнь, могли сами распоряжаться своим временем и даже отлучаться из монастыря. К тому же все монахини, за исключением аббатисы и настоятельницы, были вправе нарушать обеты и выходить замуж.

Размышляя об этом по дороге в монастырь, Аврора почти поверила в то, что все будет не так уж и плохо, однако знакомство с аббатисой расставило все по своим местам. Молодая женщина дорого бы заплатила, чтобы забыть эту нелепую сцену как страшный сон!

Окончив чтение, преподобная мать Анна-Доротея положила письмо перед собой на письменный стол, и ее губы тронула легкая тень хитроватой усмешки:

— Похоже, предыдущее письмо Его курфюрстской светлости где-то затерялось... Равно как и мой предполагаемый ответ. Что же, князь мне пишет так, будто ничего особенного не произошло. Думаю, этим и следует ограничиться.

— Что вы имеете в виду, Ваше высокопреподобие? — осведомился заметно приободрившийся Бехлинг.

— О, все очень просто. Графиня фон Кенигсмарк станет одной из нас. Ее дворянский титул и прославленная фамилия дают ей на это полное право... Не говоря уже о воле Его курфюрстской светлости, который высказался на сей счет весьма недвусмысленно. Став полноправным членом нашего капитула, она сможет получать доход с церковного имущества, а также ей передадут в личное пользование дом, который она будет покидать исключительно по собственному желанию и где сможет принимать друзей или родственников. Нужно будет соблюдать всего лишь одно условие: лица мужского пола обязательно должны будут уйти до вечернего закрытия наших ворот. С завтрашнего же дня начнется церемония ее посвящения, тут, я уверена, все пройдет гладко. Однако, что касается должности настоятельницы... тут есть некоторые сложности.

— Но как же так? Монсеньор хочет, чтобы...

— Исключено! В этой области он распоряжаться не в праве. Приорство имеет выборную структуру, и для того, чтобы быть выбранной настоятельницей, необходимо собрать две трети голосов. Нашей новоиспеченной сестре надлежит предложить свою кандидатуру на этот пост в установленном порядке.

Последние слова аббатиса произнесла решительно и резко, а по тому, как она поднялась, вывод напрашивался сам собой: аудиенция была окончена. Впрочем, у пожилого дворянина, похоже, имелись еще кое-какие вопросы:

— Могу я хотя бы спросить, вакантно ли еще место настоятельницы?

— Разумеется. Избрание моей правой руки, которая придет на смену любимой нами сестре Лихтенберг, не должно совершаться впопыхах. От себя добавлю только, что у нас уже есть три кандидатки на этот пост, причем все — дамы в высшей степени почтенные! — произнесла аббатиса, смерив бывшего канцлера взглядом, настолько тяжелым и жестким, что им впору было забивать гвозди.

После этих ее слов господин фон Бехлинг покорно умолк, однако Аврора при слове «почтенные» покраснела от досады. Все было ясно как Божий день: у нее не было ни единого шанса стать настоятельницей. Отныне ей следовало довольствоваться статусом обыкновенной пешки, что решительным образом шло вразрез с ее глубокой натурой и честолюбивым характером. Пришло время показать шипы.

— Обдумав ваше предложение, дорогой друг, — начала она дерзко, обращаясь к Бехлингу и словно не замечая аббатису, — я полагаю, мне придется отказаться от той чести, что мне оказывают. Будучи женщиной общительной, я на дух не переношу показного целомудрия и кричащей добродетели. Они отравляют мою жизнь! Пойдемте же!

С этими словами она продемонстрировала в сторону аббатисы небрежный намек на реверанс, но не успела сделать и пары шагов, как Анна-Доротея крепко ухватила ее за локоть:

— Об этом не может быть и речи! Несмотря на то что внутренний уклад монастыря следует своим собственным правилам, князь по-прежнему остается нашим сюзереном. И все мы должны ему подчиняться. Он хочет, чтобы вы стали канониссой, и вы ею станете!

— Но я не саксонка, а значит — не его подданная!

— Зато саксонец ваш сын! Вопрос закрыт, не правда ли? Ну же, — добавила она уже мягче, — вы ведь прекрасно понимаете, что ничего не добьетесь своим бунтарством...

— Но у меня нет религиозного призвания!

— К счастью, тут у нас нет ничего общего с католическими монастырями. Достаточно просто быть благочестивой христианкой... Господин фон Бехлинг, — проговорила она, не выпуская руки Авроры из своих цепких пальцев, — можете считать свою миссию выполненной. Прикажите выгрузить вещи графини и разместить ее приближенных...

— Со мной приехала лишь одна юная служанка...

— Вы сможете набрать себе прислугу позднее. А теперь вас проводят в ваши покои. Господин фон Бехлинг, извольте пройти в дом для гостей, он у нас всегда открыт. Завтра вы сможете присутствовать на церемонии облачения... А потом вам придется попрощаться.

Ответа не последовало. Аврора и Бехлинг вышли из комнаты и разошлись, каждый в свою сторону: она отправилась вслед за пожилой женщиной в черной робе и белом переднике, голову которой венчала внушительного вида белая шапочка; он же прошел в монастырскую гостиницу, следуя за старым слугой в серой ливрее, обшитой черными галунами... Они лишь кивнули друг другу в полнейшей тишине, не перекинувшись ни единым словом...

Теперь, когда Аврора знала наверняка, что ей придется здесь остаться, она решила как следует осмотреться. Ранее ей и в голову не приходила подобная мысль: на протяжении всего путешествия ее буквально обуревала ярость, а сам Кведлинбург она воспринимала не иначе как мимолетный, незначительный эпизод в своей жизни. Она вдруг поняла, что этот «монастырь» был особенным, а также осознала, почему попасть в это место считалось величайшей привилегией. Все потому, что это странное заведение лишь называлось монастырем! Это был настоящий дворец, чьи богатство и величие могли соперничать с прекраснейшими дворцовыми убранствами, которые Аврора только могла припомнить: Дрезден, Ганновер, Целле или же роскошное семейное гнездо Агатенбург, что под Штаде. Чего стоил один только кабинет аббатисы: великолепные занавеси из лилового бархата, расшитого серебряными нитями; потолок, отделанный позолоченными кессонами с гербами; эбеновая мебель, украшенная слоновой костью; и огромный пышный ковер, покрывавший гранитные плиты пола, — все это, несомненно, должно было поразить Аврору. Однако взгляд ее был прикован к величественной фигуре хозяйки помещения, источавшей холодную неприязнь...

Снаружи замок Кведлинбург Аврора заприметила еще в карете. Проезжая вдоль излучины реки Боде, молодая женщина мельком взглянула в направлении, указанном Бехлингом, и была поражена невероятными размерами крепости. На внушительной насыпи высились каменные стены, а за ними располагался холм, похожий на большой муравейник, сплошь облепленный разномастными зданиями. Вершину холма, под хмурым, мертвенно-бледным небом, венчала прелестная церковь, выстроенная в романском стиле. В большинстве построек, выполненных еще в XI веке, отчетливо чувствовалась рука создателя, императора Генриха Птицелова[7]. Тяжелые, свинцовые облака отбрасывали причудливые тени на жизнерадостную терракотовую черепицу зданий, но Аврора вдруг отчего-то почувствовала страшную тоску. Ей захотелось немедленно бежать из этого места, и она поклялась себе, что исполнит задуманное при первой же возможности...

Однако позднее, плетясь за пожилой монахиней, она отметила про себя, что замок, суровый снаружи, имеет поразительное сходство с экзотическим фруктом, какой обычно подают к княжескому столу. Подобно тому, как колючки и шипы укрывают нежную, сладкую сердцевину, за древними крепостными стенами располагались изящные здания эпохи Возрождения, прекрасная часовня и совершенно невероятный сад, цветы в котором только и ждали лучика солнца, чтобы распуститься.

Поднявшись, наконец, на второй этаж, сопровождающая Аврору дама, которая в действительности оказалась светской гувернанткой по имени Гертруда, открыла дверь в спальню и пригласила ее пройти внутрь. Посреди просторной, светлой комнаты с белыми гардинами и синим ковром, в окружении коробок и узлов с вещами сидела Юта в своей извечной накидке. Голова ее была опущена, а весь вид выражал крайнюю степень удрученности...

— Эй, девочка, — окликнула ее Гертруда, — что это вы там высиживаете? Разве не должны вы сейчас распаковывать вещи, которые могут потребоваться вашей хозяйке этим вечером?

Взгляд девушки прояснился, она медленно поднялась:

— Мы будем здесь жить? — спросила она, взглянув на Аврору и чуть не плача.

Аврора не смогла сдержать улыбку: покидая Гослар, Юта, так же как и сама графиня, полагала, что им будет дозволено явиться к королевскому двору.

Нетрудно было вообразить всю степень ее разочарования. Однако Гертруда быстро все расставила по местам:

— Эта комната предоставлена вам только на эту ночь. Завтра, во время церемонии облачения твоей хозяйки, ты сможешь отнести ее вещи в специально подготовленные личные покои...

Слушая ее краем уха, Аврора вдруг заметила в комнате два сундука, обтянутых кожей, которые она оставила в Дрездене перед отъездом в Гарц.

— Как они здесь оказались? — спросила она, жестом указывая на сундуки.

— Не могу сказать, госпожа графиня, — ответила Гертруда. — Но их доставили тем же экипажем, что и вас.

— Откройте их! Я хочу знать, что внутри!

В первом сундуке лежало несколько платьев из ее гардероба, во втором их было всего два: один наряд из белого сатина, расшитого жемчугом, к которому прилагалась дорогая вуаль из мехельнского кружева. Второе платье было из плотного черного шелка, с коротким шлейфом и рукавами, подбитыми горностаем. Этот строгий, но вместе с тем изысканный туалет дополнял накрахмаленный муслиновый воротник-фреза — точная копия того, что носила аббатиса, с той лишь разницей, что ее воротник был фиолетовый. Гертруда поспешила объяснить: на церемонию облачения, в церковь, госпожа фон Кенигсмарк должна явиться в свадебном (то есть в белом) платье, а затем, по завершении обряда, ей нужно будет переодеться в черное и носить традиционный монашеский головной убор... Острая вспышка ярости заставила лицо молодой женщины вспыхнуть. Очевидно, в Дрездене за нее уже все решили, не оставив ей ни малейшего права на выбор...

— Здесь есть еще кое-что, — промолвила Гертруда, протягивая ей конверт, — я обнаружила его здесь, под платьем.

В сердце Авроры затеплилась надежда, что это могло быть письмо от ее сестры, Амалии-Вильгельмины, графини фон Левенгаупт[8], с которой она не виделась с самого отъезда из Гослара. Им не только запретили встречаться, но даже пресекали любую возможность переписки. Увы, конверт был без обратного адреса, а символ на зеленом сургуче — коронованная чайка — был ей незнаком. Аврора поспешно вскрыла конверт, и из груди ее вырвался возглас удивления: это было письмо от вдовствующей княгини, матери Фридриха Августа. Аврора уже не раз находила подтверждение тому, что под оболочкой черствости и отрешенности княгиня прятала чуткое, любящее сердце. Может быть, она сможет ей помочь?!

«Милое мое дитя, я пишу эти строки с одной только целью: по возможности смирить тот бунтарский дух, что я в Вас безошибочно угадываю. Это я попросила моего сына открыть перед Вами врата Кведлинбурга. Сам он планировал выдать вас замуж за одного барона, богатого и родовитого. Однако в сложившихся обстоятельствах совершенно необходимо, чтобы мать прелестного малыша имела в Саксонии не только высокое положение, но и некоторую свободу. На мой взгляд, статус канониссы является самым приятным, поскольку Вы не будете скованы в своих действиях, с условием, разумеется, что Ваши поступки не будут идти совсем уж вразрез с догматами Церкви. Кроме того, место среди канонисс обеспечит Вас необходимым жильем, которое придется как нельзя кстати, в том случае, если Вы более не сможете рассчитывать на милости князя. Кстати говоря, некоторые только об этом и пекутся... Прошу Вас со спокойным сердцем принять мое предложение. Ваш дом в Дрездене, равно как и Ваши друзья, по-прежнему останутся с Вами. Мне бы очень хотелось прислать в монастырь Вашу сестру, которой Вам, должно быть, очень не хватает, однако госпожа фон Левенгаупт в данный момент задержалась в Гамбурге, сраженная каким-то недугом. Впрочем, уверяю, болезнь не серьезная, Вашей сестре просто надо соблюдать постельный режим и избегать длительных переездов. Так что не терзайте себя напрасно. Зато теперь Вы можете писать кому угодно и что угодно, однако будьте осторожны: за некоторыми посыльными нужен глаз да глаз... Наконец, как только Бехлинг вернется, я тотчас же прикажу отправить в Кведлинбург Вашу карету, а вместе с ней и прислугу, в которой Вы, вероятно, будете нуждаться. Анна София»[9].

В это время Гертруда покончила с распаковкой белого платья, передала его Юте и вдруг озадаченно уставилась на черное. Аврора перехватила этот взгляд и спросила:

— Ну? Что-то не так?

— Нет-нет, разве что мне следует немедленно оповестить о том, что вы привезли свое платье и в нашем, приготовленном для вас, не нуждаетесь. Понимаете, дамы редко привозят к нам свои гардеробы, и я не уверена, что это...

— Что это соответствует местным стандартам?! Тогда не забудьте сообщить вашему начальству, что это платье — подарок Ее Королевского Сиятельства, вдовствующей княгини Анны Софии.

Гувернантка удалилась, сообщив, что скоро вернется с ужином. Аврора и Юта остались одни. Молодая служанка по-прежнему тоскливо озиралась по сторонам.

— Это ужасно! — наконец воскликнула она. В ее глазах снова блестели слезы. — Мы и впрямь здесь останемся, и мне придется стать монашенкой?..

— О боже, какая же ты глупая! — проворчала Аврора, удовлетворенная, впрочем, тем, что может отыграться на этой плаксе. — Канониссой буду я, ты же так и останешься моей камеристкой, не более и не менее. Все дамы здесь обзаводятся прислугой, но если тебе такой расклад не по душе, я отправлю тебя обратно в Гослар, раз уж все равно могу вызвать из Дрездена столько служанок, сколько потребуется! Тебе решать, однако поторопись! Нет, ну что за дуреха!

— О, нет, я не хочу возвращаться домой, но если госпоже графине угодно попутешествовать...

Аврора с возрастающим сожалением подумала о Фатиме — турецкой рабыне, которую ей когда-то подарил Фридрих Август и чьи многочисленные таланты были поистине неоценимы. К примеру, она все понимала с полуслова — как жаль, что она ее, скорее всего, больше никогда не увидит: Фатима смотрелась бы в религиозной общине слишком уж экзотично!

— Ну, ладно, время покажет! — воскликнула она, чувствуя подступающую усталость. — А пока приготовь мне все, что необходимо для вечернего туалета. Я порядком запылилась в дороге. Потом ты поужинаешь со мной, и мы ляжем спать. Я очень устала!

Это было не просто некое абстрактное утверждение. Двадцать лье[10], что Аврора провела в дороге, в отчаянии вынашивая планы о побеге, не прошли бесследно. К тому же ей необходимы были тишина и покой, требовалось тщательно все взвесить и продумать: как ей жить дальше, как добиться лучшего будущего для себя, но в особенности, конечно же, для своего сына. Однако Авроре так и не удалось собраться с мыслями. Всякий раз, как она пыталась сосредоточиться, перед ней возникал образ ее младенца. Сейчас ему уже должно было исполниться полгода, и — Господи, Боже! — как же ей хотелось его увидеть, хотя бы одним глазком. Она знала, что не сможет долго противиться этому чувству: оно было сильнее нее и буквально выжигало Аврору изнутри. Кое-как ей все же удалось забыться, но сон ее был прерывистый и неспокойный...

Рано утром ее разбудил звон колокола, а немного позднее в комнату торжественно вплыла Гертруда в сопровождении служанок, полная решимости приготовить «новенькую» к предстоящей церемонии. Сначала Аврору помыли. Затем ее восхитительные черные волосы тщательно расчесали, заплели в косы и красиво уложили вокруг головы. Вся процедура была проделана предельно аккуратно, с глубочайшим почтением, однако служанки при этом не обмолвились ни словом. Потом прелестную головку графини украсила тончайшая кружевная вуаль с букетиком белых роз, закрепленных длинными булавками. Затем настал черед сатинового платья, которое, безусловно, было очень к лицу Авроре и выглядело так, будто было совсем новым. Ах, как давно она не надевала праздничных платьев! Пожалуй, с тех самых пор, как она уехала из Дрездена: беременная женщина да к тому же еще и почти затворница вряд ли может похвастаться роскошным гардеробом! Наконец, стройные ножки графини оказались затянуты в белоснежные шелковые чулки, сверху закрепленные подвязками, а завершили туалет кремовые туфли на высоком каблуке. Она была так ослепительно прекрасна, что служанки даже позволили себе легкий вздох восхищения, который, впрочем, быстро угас под пристальным строгим взглядом Гертруды. Юта все это время стояла в стороне и завороженно следила за чудесным превращением своей хозяйки. С подобной церемонией она сталкивалась впервые и теперь впитывала все, как губка.

Как только туалет графини был завершен, Гертруда подала ей стакан воды. Церемония облачения восходила еще к стародавним рыцарским обычаям, когда к алтарю следовало обязательно явиться натощак.. Авроре казалось, что эмоции, внезапно нахлынувшие на нее, сплелись в горле в тугой клубок, так что она ограничилась всего лишь одним глотком. Наконец, ей вручили длинные белые перчатки и Библию в черном кожаном переплете. Колокол зазвонил снова, но на этот раз перезвон звучал как-то по-особенному. Аврора вместе со своей небольшой процессией двинулась в сторону церкви, соединенной небольшим галерейным переходом с главным зданием аббатства.

Их встретила напыщенная, строгая дама в белоснежном шелковом платье со вставками из горностая. Рядом с ней стоял мальчик, в обязанности которого входило следить за тем, чтобы длинный шлейф дамы не волочился по земле. Женщина высокомерно улыбнулась:

— Я графиня Беатриса фон Мерзебург, и сегодня я имею честь познакомить вас со всеми благородными дамами, которые будут вас сопровождать.

Аврора сделала реверанс и улыбнулась:

— Иметь вас в качестве сопровождающей, графиня, — это большая честь для меня. Я вам очень признательна за то, что вы вызвались помочь мне...

— Я не вызывалась, сударыня, я получила приказ, — поправила ее строгая собеседница. — Возьмите меня за руку и пойдемте!

Двери церкви распахнулись, и женщины под оглушительные звуки фанфар вошли внутрь. Госпожа фон Мерзебург стиснула вмиг похолодевшую ладошку Авроры и подняла ее прямо перед собой. Так обе дамы, рука об руку, медленно прошествовали к клиросу, где по обе стороны каменного алтаря, украшенного восковыми свечами в бронзовых подсвечниках, возносилось звучное, мелодичное пение канонисс. Могло показаться, что поют ангелы, настолько прекрасны были их голоса, исполненные необычайной грации и изящества.

Канонисс было около двадцати, и все они, в одинаковых одеждах, сидели в боковых проходах. В центре же, под сводчатой галереей, на возвышающейся кафедре, восседала аббатиса. Спадающие складки одеяний, в которые были облачены поющие канониссы, резко контрастировали с фигурой пастора, напряженно застывшего и скрестившего на груди руки. Его взгляд рассеянно блуждал под величественными сводами храма, выполненными в романском стиле, что были даже еще древнее, чем готические стрельчатые арки, венчавшие клирос. Когда пение стихло, пастор спросил:

— Кто стоит предо мной и стучит в двери Господни? Спутница Авроры ответила:

— Заблудшая душа, Мария-Аврора графиня фон Кенигсмарк, которая хочет прожить тихую и спокойную жизнь в лоне нашей святой церкви.

— Чиста ли она сердцем и тверда волей, чтобы служить Богу?

На этот раз ответила сама Аврора:

— Чиста и тверда. С Божьей помощью...

Тогда пастор повернулся к аббатисе:

— Готов ли святой капитул принять в свои ряды новую сестру?

— Святой капитул готов принять ее, милостью Божией!

— В таком случае, начинайте церемонию!

Пока Аврора вместе с графиней фон Мерзебург продвигалась к старой ризнице[11], где молодой женщине предстояло надеть церковное одеяние, канониссы запели новый псалом, по красоте своей ни в чем не уступавший предыдущему. Аврора уже слышала его раньше, но еще никто при ней не исполнял его с таким умением:

— Это великолепно! — прошептала она. — Как вы думаете, графиня, смогла бы я петь вместе с ними?

Орлиный взгляд дамы на мгновение смягчился.

— Вы любите музыку?

— Очень. Я играю на клавесине, на арфе, на гитаре... И я люблю петь, однако эти голоса, они просто восхитительны!

— Что ж, решать будет наша главная сестра по пению. В принципе, петь должны все. Если только голос не фальшивит. В этом случае вы просто будете делать вид, что поете: княгиня Анна-Доротея тщательно следит за тем, чтобы хор воспринимался как единое целое...

Беатриса фон Мерзебург и Гертруда помогли Авроре переодеться: белое сатиновое платье и кружевная вуаль сменились нарядом из плотного черного шелка, а горностаевая накидка довершила удивительное превращение.

— Это платье просто идеально! — тихо воскликнула графиня, и в ее голосе не было ни капли прежней язвительности. — Такое ощущение, что оно было сшито специально для вас!

— Так и есть. Ее Королевское Сиятельство Анна София приказали сшить его именно для меня, — ответила Аврора.

— Вот как? Что ж, я думаю, нам пора.

Новообращенную препроводили к хорам как раз в тот момент, когда канониссы допевали псалом. Аббатиса поднялась со своего кресла и приблизилась к Авроре. За ней неотступно следовал паж, бережно держащий в руках подушечку, на которой лежали золотой крест с лазурной лентой и легкий изящный головной убор из переплетенных белых муслиновых лент, сложенных бантом и скрепленных черными шпильками. Когда Аврора встала на колени, ей сначала торжественно надели убор (который она будет впоследствии носить лишь на службах), а затем — чеканную медаль с изображением креста и гербом аббатства (с которым ей будет суждено остаться навсегда). Пастор благословил ее, после чего молодую женщину усадили в большое резное кресло. На кафедру пастор возвращался под мелодичные звуки церковного гимна.

Для новоиспеченной канониссы торжественная речь слилась в единый неразборчивый поток слов, и только драматический, преисполненный страшных подробностей, отрывок о страданиях в аду заблудших душ, свернувших с пути праведного, прозвучали для нее отчего-то четко и разборчиво... Когда громкий голос пастора вдруг вывел Аврору из оцепенения, она поняла, что слова о «спесивой грешнице, предавшейся всем мирским порокам, равно как и незаконной, пускай даже королевской, любви» были обращены именно к ней. Суть всего выступления сводилась к тому, чтобы Аврора «с чистым сердцем отринула всякие легкомысленные отношения и приняла дары Святого Духа и позволила вести себя до самого сияющего трона Господня!» Молодая женщина видела, что все взгляды присутствующих были устремлены на нее, и с горечью отметила, что в некоторых даже сквозила насмешка. По всей видимости, канониссы и пастор ожидали ее ответной реакции. Однако она сделала вид, что вся эта обличительная речь ее никоим образом не касается. Она раскрыла Библию, подавила легкий зевок, погрузилась в чтение... и отчетливо услышала, как кто-то негромко, по-доброму рассмеялся. Что ж, было похоже, здесь ее окружали не только враги!

Проповедь (если ее вообще можно так назвать) окончилась, после чего канониссы запели последний церковный гимн, и на этот раз Аврора пела вместе с хором. Затем они собрались все вместе и дружной процессией направились в покои к аббатисе. Анна-Доротея, княгиня Саксен-Веймарская, приказала приготовить ужин в честь новоприбывшей, где мадемуазель фон Кенигсмарк предстояло познакомиться со своими будущими приятельницами. Аббатиса сама решила познакомить новоиспеченную канониссу со своим окружением, а посему встретила молодую женщину у входа в просторную гостиную, где уже был накрыт роскошный стол. Во время знакомства от обилия имен у Авроры закружилась голова:

— Графиня Мария-Аврора фон Кенигсмарк... Графиня Мария фон Зальцведель! Графиня Мария-Аврора фон Кенигсмарк... Графиня Эрика фон Данненберг.

Дамы приветствовали ее церемонно, но не подавая руки. Взгляд их был холоден, а некоторые и вовсе отворачивались к вящему неудовольствию аббатисы. Аврора задавалась вопросом: куда же исчезло знаменитое христианское человеколюбие, которым обычно так славились религиозные общины? Для самой Авроры все было ясно как день: ни одна из этих дам не была ей рада!

С последними двумя канониссами все обернулось совсем плохо. Очевидно, они были здесь старшими, о чем красноречиво свидетельствовали их седые волосы. Первая, с орлиным носом и выдающимся подбородком, держалась настолько прямо и ровно, насколько только мог ей позволить ее невысокий рост. Вторая, будучи заметно выше, опиралась на трость с золотой рукоятью. Ее лицо хранило неоспоримые признаки былой красоты. Не успела аббатиса и рта раскрыть, как вдруг первая дама заявила:

— Не стоит, Ваше высокопреподобие! Ни я, ни княгиня не имеем ни малейшего желания общаться с этой... этой дамой! Со всем уважением мы напоминаем Вашему высокопреподобию, что дом этот, в крипте которого покоится сам император, со времен своего основания предназначался исключительно для дам, столь же благородных, сколь и благочестивых. Мы явились лишь для того, чтобы поприветствовать вас и сообщить, что не намерены сидеть с нею за одним столом.

Не дожидаясь ответа, обе дамы с достоинством удалились. Бледная как полотно, Аврора отважилась спросить:

— Кто они?

— Графиня фон Шварцбург и княгиня фон Гольштейн-Бек, — ответила Анна-Доротея, явно смущаясь. — Прошу вас простить их за эти слова. Говорить такое в священных стенах этого дома запрещено...

— Да, но от этого значение сказанного вряд ли станет менее очевидным. Вероятно, они просто высказали то, о чем думали. Предполагаю, что и остальные придерживаются такого же мнения. Поэтому я прошу вашего дозволения удалиться в отведенные мне покои...

—Я вам отказываю! Это же ужин в вашу честь! И если вы вот так уйдете, это будет неуважением уже к моей персоне!

— Я вовсе не хотела оскорбить Ваше высокопреподобие! — произнесла Аврора с поклоном. — Я буду на ужине, хотя и ожидала несколько иного приема.

И они сели за стол.

Ввиду последних событий трапеза, как и ожидалось, прошла в натянутой, если не сказать холодной, обстановке. Все попытки аббатисы завязать хоть какое-то подобие общей беседы были тщетны. Сидя рядом с ней, Аврора видела лишь профили канонисс, склонившихся над своими тарелками с едой, которая, к ее вящему удивлению, оказалась превосходной. Она так об этом и сказала аббатисе.

— Здесь не монастырь, хотя и во многих из них теперь готовят мармелад, варенье, сыры и прочее, — ответила та. — Поэтому мы ревностно отстаиваем нашу репутацию. Особенно, когда речь идет о выпечке. Вот, попробуйте, — надеюсь, вам понравится...

Аврора одобрила угощение сдержанной улыбкой и попросила разрешения покинуть застолье. Ей уже не терпелось убежать с этого ужина, подальше от удушающей враждебности, снять это средневековое платье, богатое, но такое тяжелое. Наконец, ей просто хотелось побыть одной. Гертруда незамедлительно провела ее через сад, разбитый на месте бывших монастырских галерей. Вокруг располагались личные жилища канонисс. Все они были более или менее одинаковыми: белая штукатурка, фахверковые[12]стены и поблекшая от трещин старая кровельная черепица.

Авроре с первого же взгляда полюбился ее собственный дом: светлые деревянные панели на стенах, выкрашенные двумя оттенками серой краски и с позолоченным орнаментом, гармонично сочетавшиеся с нежно-желтым цветом мебельной обивки и штор. Скатерть на столе и обивка кресел также были желтыми: похоже, прежняя хозяйка комнаты отдавала явное предпочтение именно этому цвету.

— Та дама, что жила здесь до вас, умерла, не оставив наследников, — объяснила Гертруда. — Мы оставили тут все, как было, но если вы захотите поставить другую мебель, сообщите об этом — в аббатстве не проблема подобрать вам новую. Сможете выбрать все, что пожелаете, если, конечно, вы не решите привезти что-то из своего родного дома!

— Не стоит! Мне здесь все очень нравится, но... эта дама...

— Госпожа баронесса Луиза фон Биттерфельд, — уточнила Гертруда, и то уважение, с каким она произнесла эти слова, не ускользнуло от Авроры. — Можно сказать, она умерла во святости!

— Кажется, я слышала о ней... Хотя я думала, что она была настоятельницей аббатства.

— Она действительно была ею, и, как всякая настоятельница, она имела право на покои, соседствующие с комнатой аббатисы. Однако она всегда жила здесь: во-первых, потому что была скромна, а во-вторых, здесь у нее был сад...

Аврора не стала ни о чем расспрашивать. Она вдруг почувствовала странную симпатию, которая как бы сблизила ее с этой незнакомой женщиной. И это была вторая причина, по которой она не хотела ничего менять. К тому же у нее просто не было времени поподробнее расспросить гувернантку об этой даме. Зазвонил дверной колокольчик, и Гертруда отправилась посмотреть, кто пришел. Вскоре она вернулась вместе с Бехлингом; тот пришел попрощаться с Авророй, прежде чем уехать в Дрезден, хотя, по правде сказать, вид у него был неважный, и молодая женщина прекрасно знала причину его состояния:

— Итак, мой друг? Похоже, теперь вы видите окружающее не в столь радужном свете, как вы мне говорили ранее? Как вы, должно быть, заметили, аббатиса была явно не в духе. Что же до моих новых «сестер», то они, похоже, спят и видят, как бы оскорбить меня! Как же в такой ситуации должны исполняться приказы Его курфюрстской светлости?

— Уверяю, я в этом деле понимаю не больше вашего. Прощаясь, я попытался поговорить с Ее Высочеством...

— И что же? Она выставила вас за дверь? Бехлинг покачал головой:

— Вы забываете, что я бывший канцлер Саксонии, и Ее высокопреподобие матушка Анна-Доротея знает об этом не понаслышке. Возможно, вам будет приятно узнать, что она очень недовольна поведением дам из капитула, а посему желает, чтобы с ее мнением все-таки считались. Вот почему она так хочет, чтобы в церковном сообществе и далее царило согласие...

— И поэтому она позаботится о том, чтобы никто не узнал истинных мотивов нашего господина! Если бы она проболталась, если бы она сказала хоть слово, ее «милосердные» сестры тотчас бы прознали об этом. Одному Богу известно, что бы тогда случилось! Они ведь могли бы даже поджечь монастырь!

— Ну, не будем преувеличивать! Видите ли, я думаю, что при данных обстоятельствах выжидание — лучшая тактика. И оно уже принесло свои плоды...

— О чем вы? Скажите ради всего святого!

— Аббатиса не испытывает более враждебности по отношению к вам.

— Вы что, смеетесь?

— О нет, что вы! Вам не хватает уверенности в себе, моя дорогая графиня, или вы уже забыли о силе вашего очарования, о том, с какой легкостью вы расположили к себе вдовствующую княгиню? А уж у нее характер куда более тяжелый, чем у нашей аббатисы... И все же! Верьте мне! Кланяться она перед вами, конечно, не будет, но в конце концов она поймет, что вы — дама в высшей степени замечательная...

— Ох!.. Право же, все, что вы говорите, весьма занимательно, но...

— А я готов повторять это снова и снова! Наберитесь терпения, дорогая графиня! Вы, вне всяких сомнений, можете выиграть эту битву! А теперь прошу меня извинить, мне нужно ехать.

Он наклонился к ее протянутой руке, и она вдруг ощутила острый укол в сердце. Бехлинг, бдительный союзник Авроры и пособник в ее любовных историях, который не раз выгораживал и спасал ее, — в тот момент он показался ей чрезвычайно усталым, постаревшим... Неожиданно, словно повинуясь какому-то внезапному порыву, она взяла его за плечи и поцеловала:

— Подумайте немного и о себе, мой дорогой граф, и расскажите нашему господину обо всем в общих чертах, не вдаваясь в излишне драматические подробности! Просто скажите ему, что я благополучно добралась до монастыря и меня тотчас сделали канониссой! Этого будет вполне достаточно, уж поверьте. Я хорошо его знаю и уверена, что он не станет расспрашивать ни о каких подробностях.

— Ну, все же, если он спросит?

— Постарайтесь уклониться от ответа... Придумайте что-нибудь, в конце концов! Ох, пока не забыла: не могли бы вы прислать сюда мою карету, лошадей и кучера?

Бехлинг чуть было не подскочил от изумления:

— Вы... Вы желаете поехать в Дрезден?

У него был настолько подавленный и растерянный вид, что Аврора невольно рассмеялась:

— Возможно, я наведаюсь туда как-нибудь, но только не теперь. Раз уж отныне я могу выезжать, когда и куда мне вздумается, не кажется ли вам вполне естественным, что я хочу повидаться с сыном?

Бехлинг быстро взглянул на нее, и в этом взгляде она прочитала странную смесь сомнения и нежности:

— О, простите меня! Старый я дурень... Будут вам лошади!

* * *

В последующие дни Аврора старалась влиться в размеренный ритм жизни аббатства. Она исправно присутствовала на службах, а ее голос, мягкий и теплый одновременно, почти идеально гармонировал с голосами остальных канонисс, чему был несказанно рад капельмейстер — крохотный человечек неопределенного возраста в серой церковной рясе. Никто (кроме него самого, разумеется) не знал, сколько ему было лет, а диапазон вариантов колебался от пятидесяти до девяноста. Он был настолько сух и худ, что стоило ему наклониться, как его кости тотчас же начинали громко хрустеть. Однако же его глаза, крохотные и черные, как яблочные зернышки, блестели живо и весело. И хотя передвигался он исключительно при помощи костыля, случалось, что во время какой-нибудь особенно захватывающей музыкальной партии он выделывал такие па, что любой балетный танцор позавидовал бы ему. Звали его Эльзеар Трумп, и даже сама аббатиса, увлекавшаяся церковным пением, относилась к нему с особым почтением, поскольку герр Трумп за органом был воистину неподражаем.

Очарованный голосом новой канониссы, капельмейстер всячески хвалил Аврору. С одной стороны, это не могло не сблизить ее с Анной-Доротеей, весьма дорожившей мнением Трумпа, но с другой — это лишь усилило неприязнь со стороны ее недавних противниц: графини фон Шварцбург и княгини фон Гольштейн-Бек. Аврора быстро поняла, что эти две дамы образовывали своего рода костяк своего окружения — группки из пяти-шести особенно строгих канонисс, которые прилагали все усилия, чтобы отравить существование остальным. Полусветский образ жизни, практиковавшийся в аббатстве, им претил, поэтому они старались «вразумить» окружающих в соответствии с учением Святой Терезы Авильской, создательницы орденской ветви «босоногих кармелиток».

К счастью, их было меньшинство. Другие дамы, втайне поддерживаемые аббатисой, вели против суровой компании нечто вроде партизанской войны, с той лишь разницей, что оружием в данной ситуации выступали статус и связи. Аврора сразу же сообразила, какую выгоду можно из всего этого извлечь, но пока довольствовалась дружескими отношениями со своими новыми сестрами. За исключением пресловутых неприятельниц, уже никто не отворачивался от молодой женщины, — напротив, с ней все здоровались, а иногда даже перекидывались парой слов...

Когда некоторое время спустя во двор аббатства въехала ее карета, Аврора была на седьмом небе от счастья. Бехлинг сдержал свое слово, и теперь она по-настоящему сможет ощутить вкус свободы! Чрезвычайно комфортабельная четырехместная карета для путешествий, которую специально для нее заказал в Берлине Фридрих Август (там эта модель имела бешеный успех, и вскоре ее так и стали называть «берлина»), была запряжена серыми в яблоках лошадьми мекленбургской породы, быстрыми и выносливыми. В такой карете она могла исколесить хоть всю Германию и приехать в гости к каждому, кто был ей дорог! Хотя таковых, конечно, у Авроры было не слишком много. Но истинную радость молодая женщина испытала, когда увидела, что на кучерском месте сидит не кто иной, как Готтлиб Хаас, — кучер, прислуживавший ее сестре Амалии. Сестра частенько одалживала Готтлиба Авроре, поэтому та прекрасно знала о его преданности, доброте и сметливости. Не в силах больше сдерживаться, она весело воскликнула:

— Это каким же ветром тебя сюда занесло? Надеюсь, вы не повздорили с госпожой фон Левенгаупт?

— Напротив, госпожа графиня! Госпожа Амалия крайне обеспокоена тем, что может произойти с имением в Дрездене в ваше отсутствие, а потому наказала мне присмотреть там за всем как следует, покуда местные слуги не превратились в сущих грабителей. Хотя там и слуг-то почти не осталось!

— Не осталось? Но почему?

— Совет постановил, что содержать прислугу в пустом доме получается излишне накладно. Помимо консьержа, меня и конюха, в особняке остались гувернантка Анна Шмидт и две камеристки. На кухне же вообще никого нет.

— А Фатима? Она еще там? Готтлиб покачал головой:

— Она ушла в числе первых. Я не уверен, но, по-моему, ее пристроили при дворе Ее курфюрстской светлости княгини Кристины Эберхардины...

Невероятно! Это было действительно невероятно, если не сказать больше: это было просто возмутительно! Зачем этой несчастной серой мышке, забитой супруге Фридриха Августа, понадобилась жгучая турчанка, знавшая толк не только в уходе за лицом и телом, но и в различного рода любовных тонкостях, ежедневно используемых в гаремах на Востоке? Весь букет пленительных тайных знаний и приемов, которых так не хватало Авроре, скучавшей без любимой служанки, теперь оказался в руках Кристины Эберхардины! Фатима и ее волшебные руки, способные унять боль, прогнать тревогу и сделать женское тело здоровым и крепким, — как же Авроре их не хватало, особенно тогда, во время этих ужасных родов!.. Она прекрасно догадывалась о том, кто стоял за этой гнусной затеей, кто пытался избавиться от нее и навсегда вычеркнуть ее имя из сердца Фридриха Августа.... Конечно же, это был Флеминг! Отвратительный канцлер, который уже в открытую называл Аврору своим врагом!

«Раз так, — подумала она с яростью, — я сыграю с ним в эту игру!»

Обеспокоившись затянувшимся молчанием Авроры, Готтлиб спросил:

— Рискну предположить, что лошадей госпожа графиня попросила для того, чтобы ездить в карете?

— О, конечно же! Ехать придется далеко, поэтому отдыхайте, мой друг, набирайтесь сил. Выезжаем через два дня! В Гамбург! Мне уже не терпится обнять сына и сестру! Ну а как только мы доберемся до Дрездена... Кстати, князь уже там?

— Да, он был дома, когда я отправился в путь, однако с момента смерти польского короля Его курфюрстская светлость претендует на трон, а посему частенько наведывается в Варшаву.

— Верно-верно, я и забыла, как сильно он хотел стать королем...

На самом деле, 17 июня прошлого года, когда умер польский король Ян Собеский[13], спасший Европу от турецкого нашествия, Аврора отбывала свою ссылку в Госларе, а потому узнала о произошедшем лишь спустя много месяцев. В то же время Фридрих Август, повинуясь приказу императора, отбросил турецкое войско за пределы Венгрии. Молодая женщина тогда была крайне раздосадована своим незавидным положением, а потому мало интересовалась политической ситуацией на Западе. Одно было ясно сразу: временное отсутствие правящей руки Фридриха Августа предоставило канцлеру Флемингу ту свободу действий, о которой он так мечтал и которой не преминул воспользоваться. Что же, очевидно, сейчас курфюрсту не до нее: он и без того озабочен предстоящими выборами и бесконечными военными действиями. Но скоро, очень скоро она вернется в Дрезден и воссоединится с ним. И не важно, будет ли Аврора при этом в сане канониссы или нет! Но сначала ей необходимо увидеть маленького Морица! Удивительно, но когда Аврора после вечерни сообщила аббатисе о своем предстоящем отъезде, та не стала возражать, но выглядела при этом весьма раздосадованной:

— Вы здесь еще совсем недолго и уже собираетесь нас покинуть?

— Ваше высокопреподобие, вы едва ли много знаете о моей прошлой жизни. Но вы должны меня понять: я просто обязана разыскать тех, кто мне дорог и кого я не видела на протяжении долгих месяцев. Уверяю вас, я скоро вернусь! И потом, разве не было примерным мое поведение? Разве я не заслужила этой поездки?

— Могу сказать откровенно, что ваш приезд не слишком пришелся мне по душе, — с улыбкой ответила Анна-Доротея, — но потом мое отношение к вам изменилось. Могу с уверенностью сказать, что ваше обаяние и ваша доброта постепенно меняют мнения людей. Не всех, разумеется! Но все же! Поэтому, прошу вас, не исчезайте надолго!..

Эти приятные, ободряющие слова успокоили Аврору. По крайней мере, теперь она была уверена, что далеко не все в аббатстве вздохнут с облегчением, когда она уедет. Погода соответствовала ее настроению. Май выдался поистине чудесный: под нежно-голубым небом сочная зеленая трава радовала глаз, яблоневые деревья стояли в цвету, и воздух в лесу был удивительно чистым и свежим. Дороги, правда, как обычно, оставляли желать лучшего, но, по крайней мере, было сухо, и колеса кареты не увязали в грязи. К тому же молодая женщина была настолько поглощена мыслями о скорой встрече с любимыми ей людьми, что практически не замечала досадных путевых неудобств.

* * *

По дороге в Гамбург она решила навестить свою приятельницу, баронессу фон Беркхоф. Несколько минут спустя карета графини уже была в Целле, а еще через некоторое время экипаж проехал под старой аркой у входа в поместье. Готтлиб спрыгнул с передка, позвонил в дверной колокольчик, и вот давние подруги уже обнимали друг друга и плакали от счастья.

— Господи, какой сюрприз! — воскликнула баронесса. — Я боялась, что никогда вас больше не увижу! А эти слухи! Чего только не говорили о вас!

— О, уж лучше бы не говорили вовсе! Что же до слухов, сами знаете, они редко соответствуют действительности!

— Но что же вы, входите, входите скорее! Вам еще столько нужно мне рассказать! Ужин подадут через десять минут!

Баронесса задержалась у порога, отдавая приказания слугам, чтобы те позаботились о лошадях, карете и, конечно же, о кучере. Аврора же прошла в дом и с удовольствием обнаружила, что здесь все осталось по-прежнему. Просторная теплая комната, ковры с вытканными на них фигурами, серванты с хрустальной и серебряной посудой внутри, большие удобные кресла с красными подушечками и, разумеется, камин — огромный роскошный камин с гербовыми вензелями — незаменимый зимой, но уместный даже теперь, в прохладный майский вечер. Толстые каменные стены строения излучали прохладу, поэтому яркое и сильное пламя огня, пожирающее еловые и можжевеловые поленья, наполнявшие комнату чудесными лесными запахами, было очень кстати. Стол был накрыт на одну персону. На другой стороне стола стояла ваза с букетом сирени. Заметив Аврору, лакей поспешно убрал вазу и поставил на ее место тарелку...

Аврора любила этот дом: здесь она чувствовала себя превосходно. Она сняла походный плащ и упала в кресло. Резные подлокотники были украшены изображением львиных голов. Молодая женщина медленно стянула перчатки и, откинувшись на спинку кресла, кончиками пальцев стала медленно поглаживать лакированное дерево, так, будто это была детская щечка. Как же ей хотелось приехать сюда во время своей ссылки в Госларе! Но теперь она была здесь, и это было просто божественно!

— Как же у вас хорошо, Шарлотта! — воскликнула Аврора, когда баронесса присоединилась к ней с двумя бокалами вина. — Но, прежде всего, расскажите мне, как вы себя чувствуете? Впрочем, я и сама вижу, что вы выглядите просто изумительно!

Это и впрямь было так! Баронесса фон Беркхоф, почтенная дама, далеко за сорок, и любимая приближенная герцогини Элеоноры Целльской, выглядела очень молодо. Лицо ее, приятное и свежее, было практически лишено морщин (за исключением пары тонких черточек в уголках губ — да и те появлялись лишь тогда, когда она улыбалась). В детстве, когда она жила в Гамбурге, она дружила с Кристиной фон Врангель, матерью юных Кенигсмарков. Так что, совершенно случайно встретившись с Авророй, она сразу же полюбила ее, и они быстро стали подругами.

— Что же, я не жалуюсь! — баронесса была явно в добром расположении духа. — Выпьем же за ваше счастливое возвращение!

Аврора привстала с кресла и легонько коснулась своим бокалом бокала собеседницы. Тогда-то госпожа Беркхоф и заприметила нарядную синюю ленту и медаль. Она удивленно моргнула, приподняла брови и воскликнула:

— Канонисса? Вы?

— А... да! В Кведлинбурге!

— Но каким же, позвольте спросить, образом это произошло?

— Если я скажу вам, что так пожелал князь, то это, пожалуй, будет правдой. Хотя сам он утверждает, что поступил в соответствии с моей просьбой. Вообще-

то мне кажется, что после рождения нашего ребенка он просто не знал, как со мной поступить. Да, раньше он обещал взять меня в жены, однако сделать это было непросто: его супруга забеременела одновременно со мной. К тому же подобный поступок не пошел бы на пользу претенденту на польский трон.

— Это я знаю. Знаю и потому недоумеваю, как же он выпутается из этой ситуации, если все же получит голоса Сейма. Не может быть, чтобы поляки избрали лютеранина, ведь все польские короли были католиками!

Аврора допила свой бокал и промолвила:

— Могу лишь предположить, что он обязательно использует свою силу убеждения. Думаю, у него получится, ведь он так хочет стать королем! Я же только теперь начинаю понимать, какой восхитительной была эта идея с Кведлинбургским аббатством. Статус канониссы предоставляет мне куда больше свободы, чем, скажем, брак с каким-нибудь деспотичным господином. Правда, я бы все равно ни на какой брак не согласилась!

— Стало быть, это означает, что он вас все еще любит?

— Понятия не имею. Может, и в самом деле любит...

— А вы? Вы его любите?

— Право же, это уже совершенно неважно! Сейчас для меня важнее всего прочего мой сын и его будущее...

Подали ужин. Женщины помыли руки и сели за стол. Шарлотта прочитала молитву, и обе дамы в полном молчании принялись за еду, поскольку великолепный овощной суп с фрикадельками слабо располагал к светским беседам. Лишь когда принесли сельдь, Аврора все же решила удовлетворить свое любопытство и спросила:

— Читали ли вы мое прошлогоднее письмо?

— Замечательное длинное письмо, в котором вы поверяете мне все ваши ранние любовные истории и рассказываете о жизни в Дрездене? Конечно... Тогда вы были счастливы...

— Да, была, но... Но потом мое счастье заметно потускнело. Я забеременела, а мой князь уехал на войну по приказу императора. Этим воспользовался канцлер Флеминг, и тогда в моей жизни наступила черная полоса. Мне пришлось покинуть Дрезден и переехать в Гослар...

Спокойно, без лишнего драматизма, Аврора в подробностях поведала баронессе о своей жизни в Госларе, изредка прерываясь для того, чтобы промочить горло вином. Она рассказывала обо всем: о том, как после ужасных родов на свет все же появился прекрасный крепкий малыш; как она держала его на руках и сердце ее наполнялось радостью; как совершенно неожиданно к ней явился Бехлинг с письмом от вдовствующей княгини Анны Софии, в котором ее просили незамедлительно оставить своего сына и уехать; и, наконец, как подлый Флеминг, прикрываясь приказом Фридриха Августа, вознамерился избавиться от них с малышом. Затем она рассказала о своих лишениях, о том, как, в конце концов, к ней снова приехал Бехлинг с княжеским приказом доставить молодую мать в Кведлинбург. Не умолчала Аврора и о приеме, оказанном ей в аббатстве...

— Вот так оно и было, моя дорогая Шарлотта, — закончила она, — так что здесь я проездом, направлюсь к моему сыну.

— И вы не вернетесь в Дрезден?

— Почему же? Вернусь, но позже!.. Ну, а теперь ваш черед делиться новостями. Как поживает герцогиня?

— Лучше, чем в прошлом году. Если вы помните, тогда ей нездоровилось. Но теперь она собралась с силами и пытается выбить из своего супруга отмены пункта в акте о разводе, согласно которому ее дочь не может повторно выходить замуж Курфюрст Эрнст Август Ганноверский[14] часто болеет, его самочувствие стремительно ухудшается. Но он единственный, кто может повлиять на дальнейшую судьбу Софии Доротеи. И если он умрет, на престол взойдет «преданный» супруг, этот никчемный глупец Георг-Людвиг[15], и тогда можно готовиться к худшему. Кстати говоря, герцогиня старается изо всех сил. Действительно, у нее не так много времени, тем более когда она недавно узнала о бегстве Софии Доротеи!

— Госпоже фон Кнезебек[16] удалось сбежать из шарцфельдской крепости?

— О да, она в бегах уже больше месяца. Вообще это поистине невероятная история! В любом случае, можно предположить, что у нее остались кое-какие друзья, которые помогли ей. Один из них обосновался в деревне неподалеку от крепости. Узнав о том, что в замок требуется кровельщик для починки крыши в той башне, где была заточена молодая женщина, он незамедлительно предложил свои услуги. Однако вместо того, чтобы чинить, он продолбил дыру в черепице и в потолке и, наконец, с помощью веревки вытянул фон Кнезебек на крышу. Там он обвязал ее канатом и помог спуститься по стене башни к самому ее подножию. Молодой даме пришлось преодолеть сто восемьдесят футов!

— Боже мой! Я знала, что это храбрая дама, но чтобы настолько!..

— Жажда свободы творит чудеса... Как бы то ни было, она сбежала, и никто не знает, где она находится теперь! Увы, этот ее поступок повлек за собой плачевные последствия: была усилена охрана альденской заключенной[17]!

— Но это бессмысленно! Равно как и попытки герцогини аннулировать условия развода: София Доротея никогда не согласится повторно выйти замуж! Тем более, она не делает ровным счетом ничего, чтобы выбраться из своего треклятого герцогства-заточения! Хотя, быть может, она изменилась...

— Нет. Ее мать, навещавшая дочь на Рождество, отметила, что она все так же сидит одна и по-прежнему страдает. София Доротея живет (если это вообще можно назвать жизнью!) лишь воспоминаниями о вашем брате, графе Филиппе... И все же герцогиня Элеонора не теряет надежды. Если у нее получится, Альденом будут править... куда менее бесчеловечные люди. Только представьте себе, когда отец Софии Доротеи умрет, она, конечно, не получит герцогство Целльское, но, несомненно, станет одной из самых богатых женщин Европы. И это богатство унаследуют ее дети...

— Ей по-прежнему не дозволяют их видеть?

— Да, и от этого они так несчастны!

— Как это печально! О, а вам случайно ничего не известно о судьбе милого Клауса? Я так давно его не видела!

— Его здесь нет вот уже почти полгода... Может, даже больше. Ровно в канун Дня всех святых к нему прибыл гонец с известием о том, что его отец при смерти. Услыхав об этом, он тотчас же выехал в Асфельд, но так и не вернулся...

— Неужели? Он... Надеюсь, с ним ничего не случилось? — воскликнула Аврора, чувствуя, как сердце в ее груди начинает бешено колотиться.

— Насколько мне известно, после смерти барона он стал главой семьи. Его мать сдавала день ото дня. Я видела ее однажды: это милая женщина, но слабая... В том числе и рассудком. Похоже, смерть любимого супруга слишком повлияла на бедняжку! Она не в состоянии правильно распоряжаться оставленным наследством. Поэтому Клаус подал прошение об отставке...

— А братьев у него нет?

— Нет. Лишь он один носит гордое имя Асфельдов... И на его землях находятся залежи серебряной руды. Он должен жениться, чтобы продолжить свой род-Аврора слушала свою подругу, и совершенно неожиданно чувство острой потери зародилось у нее в груди. Клаус! Ее верный друг, вместе с которым они тщетно искали ее брата, пропавшего в Ганновере 1 июля 1694 года! Клаус был без памяти влюблен в нее и даже не скрывал этого! Раньше ее это тяготило, но теперь, после стольких месяцев разлуки, Аврора желала оказаться подле него — такого надежного и дорогого ее сердцу...

Она также внезапно осознала, что практически ничего не знает о нем, по той простой причине, что никогда не задавала ему лишних вопросов.

— А где находится Асфельд? — спросила Аврора как будто невзначай.

Шарлотта проглотила кусочек яблочного пирога, запила вином и, промокнув губы салфеткой, ответила:

— В горах Гарца... И знаете что? Мне пришло в голову, что это не так далеко от Кведлинбурга. Иными словами, теперь вы с Клаусом фактически соседи. Забавно, не правда ли?

Шарлотта принялась за последний кусок. Складывалось впечатление, что десерт служил для нее и пищей для размышлений. Помедлив немного, она продолжила:

— У вас очень красивая карета. Если кто-то начнет вдруг вас преследовать, выследить такую заметную штучку ему не составит особого труда. Не кажется ли вам, что это небезопасно?

— Что вы имеете в виду?

— Отправившись в Гамбург в таком экипаже, вы, сами того не желая, укажете преследователю местонахождение вашего сына.

Аврора призадумалась. Облокотившись на стол и подперев голову руками, она, казалось, впала в глубокое забытье. Ее подруга, несомненно, высказала очень разумную мысль. Даже находясь в самом центре свободного ганзейского порта, Мориц и его опекуны не могли полностью укрыться от зорких глаз шпионов и дознавателей. Приехать к сыну в такой заметной карете было бы и впрямь вершиной человеческой глупости!

— Что же, моя дорогая, вы только что не позволили мне совершить ужасную ошибку, — заключила, наконец, Аврора. — Лучшим решением было бы оставить мою «берлину» у вас, а самой пересесть во что-нибудь попроще, как по-вашему?

— Это было бы мудрое решение. Вы могли бы взять одну из моих карет и сделать вид, что остаетесь здесь... А не в меру любопытным мы скажем, что вам стало плохо в дороге и вы решили временно передохнуть.

— Право же, друг мой, вы исключительная женщина!

Утром следующего дня, как и было задумано, госпожа фон Кенигсмарк отправилась на север в карете Шарлотты. Экипажем правил старый добрый Готтлиб: без него Авроре было бы совсем одиноко.

Глава II

Жить сначала...

В Гамбурге Готтлиб остановил карету на Бинненальстер, перед фамильным особняком, где Аврора провела свое детство. У молодой женщины было такое ощущение, что она начинает новую жизнь. Ничего не изменилось с тех пор, как она жила здесь ребенком: ровная, спокойная гладь озера, по которой бесшумно скользили многочисленные лодки и небольшие суда, снующие по каналам из старого города в порт и обратно; прекрасные здания, возвышающиеся вокруг и отделенные от кромки воды двумя рядами могучих столетних вязов, под тенистой сенью которых было так приятно прогуливаться. У самого берега плавали изящные белоснежные лебеди, а в лазоревом небе кружили ласточки. Вокруг нее кипела жизнь большого приморского города, утопающего в неясном гуле, создающем легкую ненавязчивую мелодию, ритмично прерываемую звоном колокола и звуком сигнальных рожков. Аврора отметила про себя, что она сама сильно изменилась. Теперь, к примеру, она выказывала куда больше уважения домашним слугам, чем раньше: мажордому Поттеру, поспешно склонившемуся перед ней, ее кормилице Ульрике... Пожилая женщина поспешно сбежала по лестнице, бросившись навстречу Авроре и раскрыв ей свои объятия, но потом вдруг остановилась, замешкалась и присела в глубоком реверансе. К подобным приветствиям Аврора как-то не привыкла.

Из первой комнаты навстречу ей вышла старшая сестра, графиня Амалия фон Левенгаупт, и остановилась в глубоком изумлении:

— Ты? Канонисса Кведлинбурга? Глазам своим не верю!

— Интересно, почему? По-моему, вариант вполне подходящий.

— Более чем подходящий! Так ты теперь на пути к абсолютной святости, да?

— Чем городить ерунду, лучше обними меня! И, если хочешь знать, кое-кто сделал этот выбор за меня. Более того, этот «кто-то» пожелал, чтобы я ходила в настоятельницах, пока не получу жезл аббатисы!

Амалия возвела глаза к потолку и всплеснула руками:

— А это, в свою очередь, сделает тебя княгиней! Это же прелестно, просто прелестно!.. И так неожиданно!

— О, это уж точно! Я сама еще не до конца привыкла!

Они обнялись с той радостью и теплотой, на какую только были способны любящие сестры. Затем наступил черед Ульрики, которая вошла в комнату с таким видом, будто к ней спустился сам Господь Бог. Она не слышала ровным счетом ничего из разговора двух сестер и, когда Аврора коснулась губами ее щеки, попыталась схватить ее за руку, чтобы поцеловать.

— Довольно, Ульрика! — воскликнула молодая женщина. — Меня еще не канонизировали! Возвращайся к себе, а еще лучше проводи меня к сыну!

Пожилая кормилица чуть не задохнулась от счастья. С блаженной улыбкой она круто повернулась к лестнице и продекламировала:

— Господь Милосердный услышал мои молитвы! Да святится имя Его во веки веков! Милостью Его мы покончили с грязным развратом и дьявольскими соблазнами!..

— Она что, повредилась умом? — пробормотала Аврора, а затем прокричала ей вслед: — Еще раз услышу от тебя нечто подобное, мигом отправлю в Агатенбург! Ну, или в монастырь, это уж как пожелаешь!

Но Ульрика будто бы ничего не слышала. Она самозабвенно продолжала возносить хвалу Всевышнему, хотя и допускала больше тонких аллюзий на прошлую жизнь новоиспеченной канониссы... Впрочем, Аврора ее уже и не слушала. Она торопливо подошла к открытой двери в спальню, из которой доносился возмущенный детский плач. Картина, открывшаяся ее взору, мгновенно наполнила сердце молодой женщины щемящей радостью: сидя на стуле, Йоханна, кормилица ребенка, как раз кормила грудью малютку Морица. Плакал малыш потому, что женщина кормила его правой грудью, тогда как он сам находился слева. Заметив Аврору, кормилица хотела было подняться для приветствия, но та, рассмеявшись, прошептала:

— Нет-нет, не вставайте! Не стоит беспокоить маленького господина!

Пока младенец увлеченно сосал грудь, Аврора присела на стул возле кормилицы, чтобы лучше рассмотреть свое дитя:

— Какой он очаровательный! — сказала она с придыханием. — А ведь ему всего полгода!

— Нам придется позвать новую кормилицу, — сообщила Ульрика, наконец спустившись с небесных высот. — Эта уже не справляется...

Ребенок и впрямь был прекрасен: пухленький, крепкий, смугловатый — этим он явно пошел в отца! — с короткими темными прядями волос на макушке. Пронзительно-синие глаза он унаследовал от матери и уже смотрел на окружающих уверенно и даже властно.

Когда он, наконец, насытился, Аврора взяла его на руки, легонько похлопывая по спинке, чтобы убедиться, что малыш не поперхнется. Младенец, слегка отстранившись, критически разглядывал даму, державшую его на руках.

— Грррр!... — многозначительно проурчал он и попытался засунуть палец в нос своей матери, но та ловко перехватила его ручку и поцеловала. А потом еще и еще. Она покрывала тело малыша поцелуями, и вскоре он начал хихикать, а потом громко рассмеялся.

Безграничному счастью матери и сына положила конец Ульрика. Нянька вошла в комнату и безапелляционно заявила:

— Ему нужно поспать!

С этими словами она взяла маленького Морица и положила его в колыбель... где он тотчас же начал ворочаться и кричать.

Мать успокоила его, усадив на своих коленях:

— Ты же прекрасно видишь, что он не хочет спать! Дай мне посидеть с ним еще немного! Я так давно мечтала подержать его в своих руках!

Следующие несколько минут снова были наполнены поцелуями, радостными возгласами, ласками и смехом. Амалия с порога терпеливо наблюдала за ними, а затем с грустью промолвила:

— Ты ведь знаешь, что эта лента и золотая медаль не позволяют тебе быть вместе с ребенком? Ни один мужчина, будь то старик или младенец, не имеет права спать в одном доме с канониссой.

— Там, в аббатстве, — разумеется! Но здесь — совсем другое дело! Уж не думаешь ли ты, что я пойду ночевать на постоялый двор? Ну же, подумай сама! Я приехала сюда вовсе не для того, чтобы забрать его. Просто побуду здесь несколько дней. Мне это необходимо, понимаешь? Ты даже представить себе не можешь, каким потрясением для меня стало то, что я оказалась в Кведлинбурге! Все эти благородные дамы, канониссы... Думаешь, они были рады меня видеть? Как бы не так! Одна только аббатиса была по-настоящему добра ко мне. С другой стороны, в стенах аббатства есть, по меньшей мере, два человека, для которых прокаженный — и тот более желанный гость, чем я. Как видишь, мне была просто необходима эта поездка!

Вместо ответа Амалия подошла и крепко обняла сестру. Спустя некоторое время она прошептала:

— Прости меня! Просто я очень волнуюсь за Морица. Я боюсь, что...

— Что мой приезд привлечет сюда недоброжелателей? По дороге в Гамбург я заехала в Целле и оставила свой экипаж у Шарлотты Беркхоф, взяв у нее другую карету. Но...

Аврора замерла: она только сейчас заметила, что сестра стала заметно полнее, чем в момент их последней встречи:

— Ты располнела... Или же ты...

— Да, я беременна! И надеюсь, в этот раз будет девочка!

Аврора подавила в себе гневную тираду. Предыдущие роды Амалии были слишком тяжелыми. Настолько тяжелыми, что ее врач прямо заявил, что очередная беременность может быть крайне рискованной и ее лучше избегать. Но попробуйте втолковать это мужчине, да к тому же еще и военному, для которого известные предосторожности всегда были сродни богохульству. К сожалению, уже ничего нельзя было поделать, а лишний раз касаться больной темы и тем самым волновать Амалию Аврора не хотела.

— Когда родится ребенок? — все же решилась спросить она.

— Думаю, месяцев через пять. Через три-четыре недели я уеду в Дрезден. Фридрих не хочет, чтобы я возвращалась в Агатенбург. Он говорит, что там я буду чувствовать себя одинокой!

— А как же я? — воскликнула Аврора. — У тебя же есть я! Я могла бы поехать с тобой...

— Да, конечно... Но он хочет, чтобы я была рядом с ним...

«Он скорее хочет избежать гнева доктора Корнелиуса, который отнюдь не разделяет его эгоистичной точки зрения!» — подумала Аврора, а вслух произнесла:

— Почему бы нам не выехать вместе? Медлить не стоит. К тому же в Целле я оставила настоящую«берлину», быструю и удобную, не чета нашим повозкам!

Лицо госпожи фон Левенгаупт прояснилось. Видимо, идея ей пришлась по душе:

— Мне бы, конечно, очень хотелось, но... Но какая тебе надобность ехать в Дрезден?

— Мне нужно уладить кое-какие дела! И потом, настало время позаботиться о будущем моего сына. Не буду же я его прятать всю жизнь! Он — сын великого князя, а потому судьба его должна сложиться соответствующим образом! Отныне это — цель моей жизни!

— Мне нечего тебе возразить: все кажется тебе понятным и ясным, но заклинаю: не позволяй эмоциям захлестнуть тебя с головой! Может так случиться, что за время твоего отсутствия все изменилось куда больше, чем ты можешь себе вообразить...

— Знаю, знаю, но я должна понимать, на что... или на кого я еще могу рассчитывать и насколько в действительности опасен и силен этот Флеминг...

— Об этом и я могу тебе рассказать: он канцлер, и если Фридрих Август займет польский трон, Флеминг станет первым министром, то есть, по сути, наместником короля в Дрездене, пока курфюрст будет находиться в Варшаве!

— Это меня не пугает, — улыбнулась Аврора. — Пожалуй, это будет даже забавно. Интересно знать, могу ли я еще волновать сердце мужчины, который не видел меня уже больше года? Вдруг он посчитает меня уродиной?

Вопрос относился не к Амалии, а скорее к зеркалу, висящему над изящным столиком с выгнутыми ножками, но ответила на него именно сестра:

— О, да перестань! Ты прекрасна, как и всегда. Он не заметит ни малейших признаков того ужаса, что ты испытала в Госларе. Твой князь увидит тебя точно такой, как и в минуту вашей разлуки. Твоя кожа, волосы, глаза — все просто бесподобно...

— Но мое тело, — прошептала молодая женщина, опершись о столик, — увы, оно прекрасно лишь снаружи!

— У тебя все еще случаются эти острые боли?

— Уже меньше, я привыкла, но все же... Я бы и рада заняться любовью, но я боюсь... И этот страх сильнее желания! Ты даже представить себе не можешь, какие ужасные у меня были приступы...

Аврора взяла со столика красивую вазу из дорогого китайского фарфора и, помедлив немного, продолжила:

— Видишь? Я в точности как эта ваза, в которую никогда не наливают воды. Ее форма сохраняет чистоту и изящество линий, цвета ярки, но приглядись, и ты заметишь небольшую, едва различимую трещину вот здесь. Да, ее почти не видно, но все же она есть! И она уже никогда не исчезнет...

На следующий день, после долгого трогательного прощания с сыном, объятий, поцелуев и слез, Аврора покинула поместье. Амалия все же решила добираться до Дрездена самостоятельно, а потому молодая женщина садилась в карету одна. Сестры увидятся вновь спустя две или три недели. Но когда же снова встретятся мать и сын? А это известно одному Богу...

* * *

Две недели спустя Аврора вернулась в Дрезден, однако, поразмыслив немного, решила остановиться не в своем особняке, который подарил ей Фридрих Август (по словам Амалии, там-то ее как раз не ждали), а в фамильном гнезде Левенгауптов. Прежде всего она решила явиться к княжескому двору. И ей было любопытно, каков будет прием. К тому же из-за того, что ее зять неожиданно отбыл под Лейпциг, Аврора стала полноправной хозяйкой дома.

Передохнув пару дней после изнурительного путешествия, графиня фон Кенигсмарк начала свои приготовления. Из бесчисленного числа нарядов она нарочно выбрала именно то платье, в котором впервые предстала при дворе — белый атлас, черный бархат с рубиновыми и жемчужными застежками и маленькие красные туфли. Она с удовольствием отметила про себя, что платье по-прежнему сидело на ней идеально, а значит, с момента беременности она ничуть не располнела. Затем она приказала подать карету и отправилась в Резиденцшлосс[18], где ее уже ждала вдовствующая княгиня Анна София Датская.

В большом помпезном салоне, где матери Фридриха Августа приходилось принимать гостей (ее скромная невестка Кристина Эберхардина Бранденбург-Байройтская самостоятельно с этой задачей не справлялась), было много народу.

Когда камергер громко объявил о прибытии Авроры фон Кенигсмарк, в зале воцарилась гробовая тишина. Толпа начала расступаться, пропуская молодую женщину к высоким креслам, где сидели княгини. С улыбкой на губах Аврора прошла сквозь оживленные, перешептывающиеся ряды людей, и смысл негромко сказанных реплик едва ли ускользнул от ее чуткого слуха: фаворитка князя неожиданно вернулась, и теперь — поглядите! — она стала даже краше, чем была прежде! И эта синяя лента... Право же, графиня внушает уважение!

Аврора подошла к княгиням и присела в глубоком реверансе, постаравшись вложить в это движение все свое почтение и признательность к статной седовласой даме, которая смотрела на нее сейчас с едва заметной улыбкой:

— Какая радость видеть вас здесь, госпожа канонисса фон Кенигсмарк! — воскликнула Анна София, протягивая руку для поцелуя. — И радость эту мы предпочли бы разделить в сугубо приватной обстановке, — добавила она уже громче, обращаясь к окружающим.

После этого она встала и вышла в соседнюю комнату. Ее невестка и Аврора проследовали за ней... Как только двери за ними захлопнулись, Кристина Эберхардина порывисто обняла Аврору и расплакалась:

— Как я счастлива, что вы вернулись, моя дорогая! — произнесла она сквозь слезы. — С Божьей милостью вы все так же прекрасны, и это вселяет в меня надежду!

— Ваше Высочество, право же, я тронута, — пробормотала молодая женщина, совершенно не ожидавшая подобного приема. — Не думала, что ко мне будут настроены столь дружелюбно.

— О, поверьте мне, это так! — вздохнула супруга Фридриха Августа. — По правде сказать, мне вас очень не хватало. В вашу пору, когда вы были при дворе, я была куда счастливее!

— В мою пору?..

Аврора почувствовала себя уязвленной и хотела было должным образом ответить, но Анна София уже усадила плачущую невестку на стул и вложила ей в руки носовой платок, которым Кристина Эберхардина не преминула воспользоваться.

— Полноте, девочка, успокойтесь! Не стоит огорчаться по такому поводу. Эта женщина приехала сюда в числе...

Она осеклась и бросила быстрый взгляд на Аврору, кивком указав на свободный стул, однако молодая женщина поняла, что та собиралась сказать «в числе прочих». Стало совершенно очевидно: у Фридриха Августа появилась другая любовница!

В принципе, Аврора уже давно подозревала нечто подобное — иначе чем можно было объяснить все эти странные поступки Фридриха Августа? Зачем он отправил ее в Кведлинбург? Впрочем, у нее не было времени как следует обо всем поразмыслить: Анна София вызвала служанку, чтобы та препроводила бедняжку Кристину к себе, а сама подсела к Авроре, взяла ее за руку и с жаром воскликнула:

— Ну же, не томите, дорогая моя! Расскажите мне о нашем милом маленьком бастарде! Вы не представляете, как он меня занимает!

— Рассказывать почти нечего, сударыня: он очень красивый, крепенький и веселый... А еще очень своевольный! Я недавно навещала его, и теперь у меня сердце буквально разрывается на части от осознания того, что я не могу взять его с собой в Кведлинбург.

— Не стану спрашивать, где он сейчас. Всем известно, что в этом дворце даже у стен есть уши. Надеюсь только, что он в безопасности. Правда, угроза, которой мы обе так опасаемся, похоже, временно миновала...

— Что вы хотите этим сказать?

— О, все очень просто: его единокровный брат, наследник престола, тоже весьма крепенький, — что удивительно, учитывая то, насколько неуравновешенна его мать, впрочем, вы и сами все видели! Рискну предположить, что братьев у него больше не будет, а посему он без особых проблем займет место моего сына. Однако меня беспокоит Флеминг...

— Но у него, должно быть, полно других дел? Могу я спросить, как обстоит дело с польским троном?

— Думаю, все хорошо! Первые кандидаты, такие как великий герцог Баденский, устранились ввиду нехватки средств на уплату выборщикам Польского Сейма. Разумеется, остается самая большая проблема: король Франции, поддерживающий кандидатуру своего племянника, принца де Конти, который у поляков в большом почете благодаря своим блестящим действиям в войне с турками. Однако на стороне моего сына Россия и Австрия... Очень скоро все разрешится.

— Преимущество принца де Конти заключается в том, что он католик. Лютеранину непросто будет занять польский трон.

— Верно. Но чего только не сделаешь ради короны... — тихо произнесла пожилая княгиня.

— И... вы не против?

— Что за вопрос, разумеется, я против! — бросила она, пожав плечами. — Более того, я боюсь, как бы саксонцы не почувствовали себя забытыми, отодвинутыми на второй план... Не говоря уже о волнениях, которые может спровоцировать этот шаг. Но Флеминг, конечно, пресекает любое недовольство на корню: стать королем — вот что по-настоящему важно!

— Пожалуй, это единственный случай, когда мне не в чем его упрекнуть! Но разве для человека религиозного мало просто чувствовать себя честным христианином? Неужели это действительно так важно, молятся ли прихожане на латыни или на немецком? Ну а корона — это совсем другое дело! Ваше Высочество, будучи дочерью короля, знает это куда лучше меня...

Пожилая женщина рассмеялась:

— Что за язычок у этой канониссы Пресвятой Церкви! Ваш капитул и впрямь обосновался в древнем монастыре бенедиктинцев! Сразу видно, откуда ноги растут...

— Вероятно, все оттого, что в нашей крипте находится могила Генриха I. Жители Кведлинбурга свято чтят память о нем. Возможно, он приказал бы повесить Лютера на крепостной стене Виттенберга![19] Не сердитесь на меня, сударыня! Прежде всего я думаю о княжеском величии. Отныне я собираюсь трудиться исключительно во славу Фридриха Августа, потому как таким образом я буду способствовать счастью и славе моего сына.

Пожалуй, эти слова она произнесла с излишним возбуждением. Анна София удивленно подняла бровь:

— Прекрасно сказано! — заметила она. — Значит ли это, что вы больше не любите князя?

Возникла неловкая пауза, в ходе которой пожилая дама тщетно пыталась поймать ускользающий взгляд Авроры.

— Отвечайте же! Вы его больше не любите?

— Люблю! Люблю больше, чем когда-либо! Но для меня это словно наказание. Я люблю его, а он... Он отправил меня в монастырь! — добавила Аврора, едва сдерживая слезы.

— А вы бы предпочли, чтобы он женился на вас?

— Нет! Да я бы никогда и не согласилась на такое! Ваше Высочество, ради всего святого, подтвердите или развейте мои опасения, которые я вообразила себе, исходя из обрывков фраз, слухов и нелепых догадок: он любит другую?

— Не могу сказать, любит ли он, поскольку сама последнее время часто спрашиваю себя: имеет ли это слово для него вообще хоть какое-то значение? Но если вы спрашиваете меня, занял ли кто-либо ваше место, то в этом случае мой ответ будет утвердительным!

Аврора отреагировала на редкость спокойно — эта мысль преследовала ее с самого отъезда из Гослара, так что молодая женщина уже успела с ней свыкнуться:

— Благодарю вас, сударыня. Горькая правда всегда лучше сладких заблуждений. Могу я только узнать, кто она?

— Ваша полная противоположность: миловидная кукла девятнадцати лет, светловолосая, розовощекая, полная, с ямочками на щеках и на подбородке. Ее голубые глаза светятся кроткой невинностью, однако сочные, чувственные губы говорят об обратном. Они познакомились в Вене. Мой сын, видимо, решил, что перед ним очередное местное кондитерское изделие: сдобная булочка, повсюду пудра и глазурь... Лично мне, когда я вижу ее образ, всегда приходят на ум сладости. При этом она глупа, как пробка, и смеется по любому поводу. В особенности ее забавляет моя невестка. Вот почему Кристина Эберхардина так рада вашему приезду! С вами ей было намного лучше.

— Скажите, у меня ведь нет шансов?

— Если честно, понятия не имею! Но вы все так же прекрасны, моя дорогая.

Она не стала добавлять, что для «шанса» необходима была также искра страстной любви, но Аврора и сама это понимала. Посчитав свое дальнейшее присутствие излишне назойливым, она спросила дозволения удалиться.

— Надеюсь, вы побудете у нас какое-то время? — спросила княгиня, протягивая Авроре руку. — Вы снова проживаете в вашем особняке?

— Нет, я остановилась у сестры, которая вот-вот приедет, и меня все устраивает. Что же до особняка... Там почти нет прислуги, и может случиться так, что я вообще его продам.

— Уж не любовь ли всему виной?

— Если любовь ушла, это не имеет более никакого значения... Кстати, могу я справиться у Ее Высочества о госпоже фон Менкен? Мы были очень близки, но с момента моего отъезда из Гослара я о ней ничего не знаю... Признаться, мне очень ее не хватает...

Лицо княгини помрачнело:

— Увы, бедное мое дитя, мне следовало сообщить вам заранее: Елизаветы больше нет. Зимой ее карету занесло на скользкой дороге и швырнуло прямо на скалы, а оттуда — в Эльбу. Когда ее извлекли из воды, она была уже мертва.

— О, Господи!..

Аврора сделала быстрый реверанс и выбежала из комнаты. Она бросилась к лестнице, прижав ладони к лицу, чтобы не расплакаться, а стража и придворные провожали ее насмешливыми взглядами. Вернувшись в комнату для отдыха и убедившись, что она одна, молодая женщина разразилась рыданиями, позволив себе излить в слезах всю боль от страшной потери. Бедная Елизавета — всегда такая веселая, полная жизни! Любезный свидетель всех ее любовных треволнений, мудрая советчица и просто замечательный друг! Та, которая все понимала, с которой можно было делиться без утайки абсолютно всем! Неужели ее больше нет в живых?..

Убитая горем, молодая женщина сбежала по мраморным ступеням вниз, оступилась и, очевидно, расшиблась бы насмерть, если бы сильная рука вдруг не поддержала ее:

— Что это вы, сударыня, хотите покончить собой?

Слезы застилали ей глаза, но это не помешало Авроре разглядеть своего спасителя: этот знакомый запах, глубокий голос, могучие руки...

А он уже узнал эту женщину в слезах:

— Вы?.. Но как вы здесь оказались?

Холодный тон, каким был задан этот вопрос, быстро привел ее в чувство. Аврора выпрямилась, отступила на шаг и достала из кармана кружевной платок, который, впрочем, имел скорее декоративную функцию и был малопригоден для подобных ситуаций. Тогда он предложил ей свой.

— Никогда не мог понять, зачем вообще нужны эти смехотворные дамские платки. Разве что для того, чтобы ронять их или бросать кому-нибудь в лицо...

Он усмехнулся и преградил ей путь, отчего Аврора с яростью в голосе воскликнула:

— Я с большим удовольствием поприветствовала бы вас, как полагается, Ваша курфюрстская светлость, однако ступеньки этой лестницы, увы, не позволяют мне сделать реверанс...

— Будем считать, что я избавляю вас от этой досадной необходимости! Почему вы плачете?

— Вдовствующая княгиня только что сообщила мне о гибели моей лучшей подруги...

— Госпожи фон Менкен? Так вы не знали об этом?

— А как, по-вашему, я могла об этом узнать? Там, где я находилась, от меня все тщательно скрывалось! О, какое лицемерие, какая неприкрытая наглость: ведь это вы настояли на том, чтобы меня сослали в монастырь!

— Пойдемте со мной!

Он взял ее под руку и, проводив в свой рабочий кабинет, усадил в кресло.

Разгневанная и оскорбленная подобной развязностью, Аврора нарочно старалась не смотреть в его сторону. Приподняв подол платья, она сняла атласную туфельку и принялась осторожно массировать распухшую лодыжку.

— Похоже, вам и впрямь больно?..

Фридрих Август приблизился, встал перед ней на колени и бережно, даже ласково, взял ее ножку в свои большие ладони. Легким, привычным движением он распустил подвязку, стянул с ноги Авроры чулок и принялся тихонько массировать лодыжку. Не отрываясь от своего занятия и не поднимая глаз, он спросил:

— Так почему вы вернулись?

— Чтобы узнать, какая муха вас укусила: для чего вы отправили меня в Кведлинбург? Монашеская жизнь никогда меня не привлекала, и вы прекрасно знали об этом. Тогда в чем же причина?

— В том, чтобы вы не мучили себя напрасными ожиданиями. Я не хотел жениться на вас!

— Но я ведь даже не просила вас об этом!

— Возможно, когда-нибудь попросили бы! Боже, какая у вас гладкая кожа!..

Его голос заметно потеплел, а нежные руки скользнули вверх, до колена, и даже чуть выше... Взгляд Фридриха затуманился. Аврора одернула платье. Она слишком хорошо его знала, чтобы позволить овладеть собой теперь!

— Спасибо за заботу, Ваша светлость, но меня беспокоит исключительно моя лодыжка, не более того!

Он поднялся в явном смущении:

— Вот как? Я думал, вы все еще моя.

— Что ж, в таком случае вам не следовало вверять меня Богу! — бросила Аврора, в глубине души радуясь тому, что еще способна будоражить разум и чувства курфюрста, а, следовательно, имела над ним власть.

Однако несмотря на то, что ее желание тоже было велико, отдаваться Фридриху Августу девушка намеревалась в последнюю очередь. Она решительно и, пожалуй, немного поспешно завязала подвязку и заметила, как он смотрит на нее: с обидой и осуждением.

— Бог велит руководствоваться добрыми намерениями, и мы с вами всегда будем тесно связаны. Нашим ребенком, например...

— Давайте же поговорим об этом ребенке! Вам на него совершенно наплевать! Если бы не ваша благородная мать, спасшая его от происков этого вашего Флеминга, я бы уже давно оплакивала его крохотный труп!

— Что?.. О чем вы говорите? Неужели произошло нечто... Вы имеете в виду покушение?..

— А как вы думаете, почему я прячу, как говорит ваша мать, «милого маленького бастарда»?

— Вы его... прячете? Но в чем же дело?!

В общих чертах Аврора рассказала курфюрсту все, что знала. Когда она закончила, Фридрих Август долгое время молчал, а потом посмотрел на нее взглядом, полным такой неуемной скорби, какой Аврора никогда доселе не видела в его глазах.

— Надеюсь, вы не думаете, что этот гнусный план родился в моей голове?

— Вовсе нет, я даже не думала об этом, ведь вы тогда бились с турками. К тому же это ваша мать меня вовремя предупредила...

— Благодарю. Я сделаю так, чтобы ничего подобного больше не повторилось. Где он?

Аврора не торопилась с ответом. Заметив, что ее взгляд беспокойно блуждает по комнате, Фридрих Август побагровел и воскликнул:

— Аврора! Это мой сын! Если кто-то хоть пальцем его тронет, будет отвечать головой!..

— Он в Гамбурге, в нашем фамильном особняке.

— Это слишком далеко от Дрездена! Вероятно, мне следует наведаться в Берлин и заручиться поддержкой Фридриха-Вильгельма по вопросу польского трона. Взамен я рассчитываю предложить ему то, о чем он просит уже довольно давно: Кведлинбург и его аббатство, расположенные на землях его далеких предков...

— Вы хотите обменять Кведлинбург на его поддержку? Но тогда в городе произойдет бунт...

— И вы будете там, чтобы его подавить. Разве вы еще не настоятельница?

— Я простая канонисса, не более того. Настоятельницу избирает капитул, и, могу вас заверить, что за меня не проголосует ровным счетом ни один человек!

— Вот и еще одна причина для того, чтобы избавиться от города, который, безусловно, чрезвычайно важен, но где моя воля и мои приказы воспринимаются как пустой звук! Возвращайтесь в Кведлинбург и передайте эту новость кому следует!

— Вы что, хотите, чтобы они за такое известие вырвали мне волосы?

— Они поостерегутся, поскольку затем вы отправитесь в Берлин, чтобы ходатайствовать не только о помощи курфюрсту, но и о сохранности аббатства в его нынешнем виде, с действующим уставом. Монахини больше всего боятся, что их превратят в простых мирян! Вне всяких сомнений, у вас все получится, и я буду сильно удивлен, если по возвращении вас не назначат настоятельницей!

— Вы и вправду так думаете? — спросила Аврора, которой подобная затея казалась полной бессмыслицей.

— Я не думаю, я уверен в этом. Тем более что я собираюсь в скором времени принять католицизм. Они будут несказанно рады узнать, что их землями правит не какой-то там еретик, будь он даже королем Польши! Когда вы будете в Берлине, попросите привезти туда нашего сына и ждите. На празднестве, посвященном коронации, я заберу его у вас.

— Вы так говорите, как будто полностью уверены в том, что изберут именно вас. А между тем ходят слухи, что у принца де Конти куда больше шансов на победу, потому что он тоже воевал с турками, а еще... Потому что Людовик XIV, очевидно, богаче вас. И, кроме того, поляки обожают Францию.

— Они будут обожать меня! В особенности, когда узнают, что я выставил на границе несколько тысяч солдат...

Авроре нечего было возразить. Пытаясь собраться с мыслями, молодая женщина на мгновение приумолкла, а потом спросила:

— Пожалуй, это действительно весомый аргумент, но, не кажется ли вам, что он слабо подходит для того, чтобы обзавестись союзниками и получить необходимые голоса?

— О, со временем они меня полюбят! Так вы выполните мою просьбу?

— А разве могу я вам отказать? Что ж, я поеду в Берлин, хотя у меня и нет там никаких связей!

— Об этом позаботится моя супруга. Она даст вам необходимые рекомендации! Кстати, похоже, вы ей очень понравились. Странно, не правда ли?

— Не так уж это странно! То есть, я хочу сказать, все познается в сравнении.

Князь нахмурился:

— Что вы имеете в виду?

— Не так давно мы понимали друг друга с полуслова, — рассмеялась Аврора. — Наверное, после вашего пребывания в Вене вы потеряли ваше превосходное чувство юмора?

Фридрих Август едва заметно улыбнулся, пытаясь оставаться серьезным, но уже через мгновение они смеялись в унисон. Он приблизился и начал медленно целовать ладонь Авроры и каждый пальчик в отдельности, совсем как раньше, когда они еще были вместе.

— Если честно, графиня, я думаю, что с вами не сравнится ни одна женщина на свете!

Аврора отступила на шаг и присела в реверансе, который по праву можно было бы назвать образцом изящества. Однако она не успела завершить его, как следует: дверь внезапно распахнулась, и на пороге появилась молодая и очень красивая девушка с молочно-белой кожей и светлыми волосами. Ее фиалковые глаза смотрели с нетерпением, а аппетитный ротик цвета спелой вишни был слегка приоткрыт. Розовое атласное платье, украшенное белыми кружевными оборками, открывало взору, пожалуй, больше, чем требовалось. На высокой круглой груди покоилось ожерелье из жемчуга и бриллиантов. Жемчужные же серьги подчеркивали маленькие прелестные ушки и довершали очаровательную картину. Вдовствующая княгиня была права: новая любовница Его курфюрстской светлости и впрямь походила на изысканное пирожное. Взбитые сливки и вишневый шербет — теперь понятно, что пленило Фридриха Августа. Впрочем, отметила про себя Аврора, «пирожное»-то было с характером!

— Итак, Ваша светлость? — закричала она, едва переступив порог. — О чем вы только думали? Я ищу вас уже полчаса!

Аврора удивленно посмотрела на незнакомку. Такого своевольного поведения она себе никогда не позволяла. Но тем сильнее было ее изумление, когда она увидела, что князь не только не рассердился, напротив, на его лице засияла блаженная улыбка:

— Уже иду, уже иду, дорогая моя! Вы ведь знаете, что я...

Однако своенравная любовница уже повернулась к Авроре, чье присутствие ей явно претило:

— Это еще кто? — презрительно кивнула она в сторону Авроры, так что той захотелось немедленно расцарапать ей лицо.

Фридрих Август поспешил ответить:

— Одна моя хорошая знакомая! Правда, вам еще не доводилось с ней встретиться. Моя дорогая Аврора, позвольте представить вам графиню Марию фон Эстерле, с которой я имел счастье познакомиться в Вене. Мария, это графиня Аврора фон Кенигсмарк, канонисса Кведлинбурга!

— А, так это монашка? По ней не скажешь...

— Ваша светлость, — резко произнесла Аврора, — если вы позволите, мне надо идти! Теперь я еще лучше понимаю вашу супругу!

Не дожидаясь ответа и решив, что одного реверанса с него будет вполне достаточно, Аврора проследовала мимо Фридриха Августа к двери и захлопнула ее за собой, нисколько не заботясь о том, что подумают Его курфюрстская светлость и эта расфуфыренная дуреха!

Спускаясь по лестнице, она пыталась успокоиться или хотя бы скрыть свою ярость под маской высокомерия, однако ее больная лодыжка только подливала масла в огонь. Аврора уже почти достигла подножия лестницы, когда вдруг за ее спиной послышался негромкий смешок. Она обернулась и увидела Флеминга.

— Не кипятитесь! — поспешно выпалил он, съежившись под ее гневным взором. — Я смеюсь не над вами, графиня!

— Над кем же тогда?

— Да над этой ситуацией. Ведь вы только что изволили познакомиться с прелестницей Эстерле, милой игрушкой Его светлости...

— Игрушкой? Если кто-то кому-то и приходится игрушкой, то уж точно не она! Что за манеры у этой выскочки! И он это терпит?!

— Он... гм, скажем так, его это забавляет. Правда, никто не может сказать наверняка, когда эта игрушка ему наскучит...

— Не может? Ну, так я скажу вам: она будет забавлять его до первых симптомов беременности! И тогда эта, как вы изволили выразиться, кукла, сядет ему на шею, а князь, насколько я его знаю, не потерпит...

— О, я тщательно слежу за тем, чтобы она знала свое место! Власть любовницы не должна распространяться дальше спальни. И поэтому, графиня...

— А вот это я с вами обсуждать не намерена, господин канцлер!

— Отчего же? Я-то думал заключить с вами... небольшое перемирие!

— Любое перемирие подразумевает предшествующую ему войну, — резко парировала молодая женщина, и в голосе ее сквозило неприкрытое презрение. — Когда началась наша вражда? Ах да, по-моему, я дала вам пощечину. Едва ли вы могли забыть такое. Стоит отметить, что вы меня тогда сильно обидели... И, кажется, вы говорили о том, что в будущем мне придется поплатиться за мой поступок... Надо признать, вы методично следовали своему плану отмщения. Так о чем же теперь нам с вами говорить?

Флеминг выдавил из себя жалкое подобие улыбки, которое никак не вязалось с его холодным злым взглядом:

— Быть может, о том, как вывести наши отношения на новый уровень? Тем более, если вам так уж не терпится вернуть то, что когда-то вам принадлежало. Я могу помочь. Эта девчонка до того жадна, что готова промотать всю саксонскую казну. И это в тот момент, когда мы из кожи вон лезем, чтобы заполучить польскую корону...

Аврора многозначительно взглянула на канцлера:

— У меня нет ни малейшего желания вредить этой девушке. Его светлость и я сошлись на том, чтобы сохранить теплые дружеские отношения. Не думаю, что я смогла бы быть фавориткой князя и настоятельницей Кведлинбурга одновременно. А его новая пассия вполне справляется со своими обязанностями. Во всяком случае, сам князь весьма ею доволен. И если слухи о том, что вы преданны Его светлости, хотя бы отчасти соответствуют действительности, то мы с вами, очевидно, находимся по одну сторону баррикад. А теперь, прошу меня извинить, но мне пора! Завтра я уезжаю в монастырь.

— Вы не останетесь в Дрездене? — спросил Флеминг с неподдельным удивлением.

— А зачем? Чтобы лишний раз подразнить новую избранницу Его светлости и вынудить тем самым самого князя быть свидетелем наших неприятных разбирательств? Ну, уж нет, подобная затея мне претит. Пусть лучше он развлекается, ну а мы сделаем все возможное, чтобы наш любимый князь стал королем Польши! Вы ведь тоже этого хотите, не так ли? Флеминг попятился, словно впервые разглядел Аврору по-настоящему, и выдохнул:

— Совершенно верно!..

После чего вдруг склонился перед ней в глубочайшем поклоне:

— Простите меня, графиня! До сего дня я был о вас плохого мнения.

— Что ж, если вы говорите правду, это поистине замечательно, господин канцлер, — заключила она с улыбкой.

Она спрашивала себя: действительно ли ей удалось склонить Флеминга на свою сторону? Он был хитер, как змея, и, вне всяких сомнений, был способен на самое изощренное коварство. Но в то же самое время она хотела ему верить, ведь ей так нужна была, хотя бы на некоторое время, хоть какая-то поддержка со стороны!

* * *

Через несколько дней, вернувшись в аббатство, она обнаружила, что слухи о намерениях Его курфюрстской светлости уже добрались до Кведлинбурга. Монастырь гудел, как растревоженный улей. Приезд Авроры произвел эффект разорвавшейся бомбы. Не успела она присесть, чтобы перевести дух после долгого путешествия, как на нее буквально набросилась пожилая графиня фон Шварцбург:

— И после всего, что вы натворили, вам хватает наглости явиться в нашу святую обитель?!

Аврора удивленно подняла бровь:

— И что же такого, интересно, я натворила?

— Не прикидывайтесь, будто бы ничего не знаете! Нам прекрасно известно, что вы пособничаете Фридриху Августу, и мы понимаем, что станет с аббатством в случае, если он передаст его Фридриху-Вильгельму, курфюрсту Бранденбургскому! Это стыд и позор, и мы не собираемся терпеть присутствия в наших рядах предательницы, которая, желая отомстить за то, что ее не выбрали настоятельницей, тут же побежала жаловаться своему любовничку! Так что поспешите убраться отсюда подобру-поздорову, пока вас не выгнали силой...

Не удостоив старую даму ответом, Аврора повернулась к аббатисе, которая стояла в стороне и явно чувствовала себя неуютно в сложившейся ситуации:

— Она сейчас говорит и от вашего лица тоже?

— Я ничего подобного не говорила. Наша почтенная сестра просто высказывает свое мнение. Впрочем, признаюсь, нас действительно обуревают сомнения с момента вашего возвращения из Дрездена, ведь вы были там как раз тогда, когда князь принял это возмутительное решение...

— Да, это так, однако решение было принято задолго до моего приезда. Его курфюрстская светлость стремится завоевать дружбу курфюрста Бранденбургского, а взамен предлагает ему вожделенные земли, где покоятся предки Фридриха-Вильгельма!

— О, какая трогательная забота! — язвительно фыркнула графиня фон Шварцбург. — И что же именно выгадает из этого союза Фридрих Август?

— Я не собираюсь ничего вам объяснять. Просто знайте, что Его светлость еще не обнародовали своего решения в Берлине — это предстоит сделать мне, от его лица. Сделка произойдет лишь в том случае, если Фридрих-Вильгельм подпишет документ, согласно которому наше аббатство не будет секуляризировано.

Напрасно Аврора надеялась, что эти слова успокоят ворчливую мегеру. Она принялась кричать еще громче:

— Что?! Он посылает вас? Ту, которая меньше всех разбирается в этом вопросе? Неужели он и впрямь думает, что какая-то любовница имеет больше влияния и необходимых знаний, чем наша мать аббатиса, которая, кстати сказать, является еще и княгиней Саксен-Веймарской!

— Дело в том, что ее статус слишком велик, чтобы впутываться в политические дрязги. Я же виделась с князем лишь для того, чтобы...

— ...чтобы он помог вам стать настоятельницей! Это же очевидно, дорогуша. Ваша история шита белыми нитками!

— Умерьте свой тон. Ведь я разговариваю с вами совершенно спокойно, без дерзостей! Князь полагает, что я действительно смогу стать настоятельницей. Это будет моей наградой в том случае, если мне удастся добиться успеха. Если же вы хотите сами отправиться в Берлин, что ж, я не стану вам в этом препятствовать, но, боюсь, вам придется предварительно избавиться от этой отвратительной манеры вести беседу. Спешу заметить, что подобным образом изъясняются лишь рыночные торговки!

— Да как вы смеете! Негодная...

Аврора так и не узнала, что должно было последовать за этим красочным эпитетом. Стоявшие неподалеку монахини удержали старуху, прежде чем та успела наброситься на противницу. Аббатиса поднялась со своего кресла и громко стукнула жезлом об пол:

— Достаточно! Со своей стороны я дозволяю нашей доброй сестре, Авроре фон Кенигсмарк, отправиться в Берлин от лица нашей Церкви. Если ее переговоры пройдут должным образом, она удостоится нашей милости и будет... возведена в сан настоятельницы! А теперь давайте покончим с этими препираниями и обратимся к Господу с молитвой, дабы он простил нас и осветил наш путь!

Никто не стал возражать.

Канониссы запели, взывая к Святому Духу, дабы тот даровал им спасение и покровительство в тот час, когда тучи так неожиданно сгустились над их скромной обителью, а Аврора сидела в отдалении и размышляла. Она задавалась вопросом: неужели действительно наступит день, когда аббатство, где почти все были настроены по отношению к ней крайне враждебно, станет для нее настоящим домом? Стоило признать, что свое решение Фридрих Август принял в самый неподходящий момент, поставив тем самым Аврору в весьма невыгодное положение. Что будет, если курфюрст Бранденбургский заупрямится и аббатство все же будет секуляризировано? И что станет с нею, если план князя провалится? Ей не останется ничего другого, как вернуться в Гамбург к своему сыну, вот только о светлом и славном будущем Морица и о его возможной блистательной карьере придется забыть. В хоровом пении сестер, обращенном к Небесам, в горячих просьбах укрыть церковь от вездесущих темных сил Авроре слышалось зловещее предзнаменование... Она решила, что чем раньше уедет отсюда, тем скорее все закончится. Но разве не должна она была дождаться в Берлине окончательной победы Фридриха Августа?

Вернувшись в свои покои, Аврора отдала необходимые распоряжения. Она решила выехать через пару дней, чтобы хоть немного передохнуть. К тому же ей нужно было написать сестре и рассказать ей о последних событиях. Письмо Ульрике, в котором она просила привезти ей малютку Морица, Аврора отложила до поры до времени, поскольку сама не знала, где ей придется остановиться в Берлине.

Она как раз заканчивала письмо сестре, когда в комнату вошла Юта:

— Господин барон Асфельд хотел бы видеть вас. Он ожидает в приемной.

Аврора едва не закричала от радости, и ей потребовалось недюжинная выдержка, чтобы тотчас не броситься сломя голову навстречу своему лучшему другу. Его неожиданное появление показалось ей чудесной возможностью разом разрешить все проблемы.

Мельком взглянув на себя в зеркало, она быстро спустилась по лестнице, сияя от счастья и совершенно позабыв о том, что торопливый и неспокойный шаг считался у канонисс дурным тоном. Впрочем, она прекрасно помнила их последнюю встречу в Дрездене. Тогда, дабы избежать праведного гнева Фридриха Августа, ей пришлось назвать барона своим кузеном. Войдя в комнату, она воскликнула:

— Кузен Клаус! О, как я рада вас видеть! Удивленное лицо молодого человека, изуродованное двумя страшными шрамами, просветлело:

— Правда?

— Истинная правда! Мне о вас говорила баронесса фон Беркхоф. Она сказала, что вы покинули армию и вернулись на ваши родовые земли. Но не рановато ли уходить в отставку?

— Нет. Я больше не мог оставаться у герцога Целльского. На протяжении долгих месяцев я не получал от вас ни единой весточки. Я не знал, где вы, не знал, что с вами, и практически сходил с ума. Я воображал себе Бог весть что. Поговаривали даже, что вас уже нет в живых... Что вы умерли во время родов.

— Правда заключается лишь в том, что я действительно родила сына. Но, как видите, со мной все в порядке. Однако ребенка мне пришлось спрятать, подальше от ищеек Флеминга. Я же обрела свободу, но взамен мне пришлось пойти на кое-какие уступки, так что... Как видите, я теперь канонисса!

— Стоит ли мне говорить, как я рад за вас? Кведлинбург послужит вам отличным прикрытием... К тому же получается, что теперь мы соседи. Разумеется, я был очень огорчен, узнав, что вы уехали. Очевидно, вы были в Дрездене, — добавил он с легкой ноткой горечи в голосе. Аврора едва заметно улыбнулась: похоже, барон так и не оправился от своей любовной болезни.

— Это так. Но, спешу вас уверить, надолго я там не задержалась. Кстати, завтра мне снова предстоит уехать.

— Так скоро? Но почему?

— Необходимо уладить кое-какие вопросы с курфюрстом Бранденбургским, так что придется ехать в Берлин.

— Вы едете одна?

— Если не брать в расчет мою горничную и кучера, то, да, одна, но...

— Позвольте мне сопровождать вас! На дорогах сейчас неспокойно... К тому же я не знаю, чем себя занять...

— Но как же ваши владения... И ваша мать? Мне сказали, ей нездоровится. Вы нужны ей!

— Увы, вот уже месяц как она более ни в чем и ни в ком не нуждается...

— О, мне так жаль, Клаус!

— Довольно. Она, наконец, воссоединилась с моим отцом, о чем всегда мечтала. Для нее это не смерть, а освобождение... Что же до моих земель, то ими сейчас занимается человек, которому я полностью доверяю. Так что, получается, что я абсолютно свободен и полностью к вашим услугам. Позвольте мне ненадолго стать вашим сопровождающим!

Аврора на секунду задумалась. Идея иметь подле себя надежного сильного мужчину выглядела весьма заманчиво! К тому же барон наверняка сможет позаботиться о маленьком Морице... В настоящий момент ребенку ничто не угрожало, но, кто знает, что может ждать его на пути в Берлин? Конечно, их вражда с Флемингом несколько поутихла, и все же Аврора не могла окончательно поверить канцлеру. И потом, она не знала, существуют ли другие люди, желающие навредить младенцу. Взять, к примеру, того же «ворона», что посылал ей анонимные письма, полные язвительных намеков. Она до сих пор гадала, кем мог быть этот недоброжелатель. Вероятно, теперь он затаился и выжидает удобного момента, чтобы нанести удар...

— Вы не отвечаете, — тихо проговорил Клаус. — Мое предложение вам не по нраву?

— Ни в коем случае, даже наоборот, но... при одном условии...

— Я согласен на все!

— Неужели вы настолько безрассудны?

— Ради вас я готов сделать все, что угодно!

Боже правый, слушать его было одно удовольствие! Однако Аврора привыкла судить не по словам, а по поступкам...

— Есть некто, нуждающийся в помощи и поддержке куда больше, чем я: это маленький ребенок, которому едва исполнилось полгода...

— Ваш сын?... Для меня он так же дорог, как и вы. В моем понимании, мать и сын нераздельны!

Аврора положила молодому человеку руки на плечи, привстала на цыпочки и поцеловала Клауса тепло и нежно, как сестра целует брата:

— Спасибо!.. Если вы и впрямь согласны, завтра же поезжайте в Гамбург и заберите моего сына. Встретимся с вами в Берлине... И помните: я доверяю вам!

Глава III

По горам, по долам...

Прибыв в Потсдам, который для Берлина был тем же, чем Версаль для Парижа, — то есть, выражаясь без прикрас, любимой резиденцией Великого курфюрста, Аврора с легкостью получила аудиенцию при дворе. Стоило признать, что этому немало поспособствовало рекомендательное письмо многострадальной Кристины Эберхардины. Прощаясь с Авророй, бедняжка совсем пала духом и плакала еще больше прежнего:

— А я так надеялась, что вы поможете мне избавиться от этой нахалки! Вы даже представить себе не можете, как она меня ненавидит! Заклинаю вас, возвращайтесь поскорее!

— Не волнуйтесь, очень скоро вы станете королевой, и я обязательно вас навещу. Только тогда я буду обращаться к вам не иначе как «Ваше Величество»!

— Королевой... Знаете, я ведь даже не уверена, хочу ли я всего этого...

— Будет вам! Ведь говорят, что поляки — очень милые люди...

— Неужели? А что, в таком случае, говорят о полячках? Когда мой супруг получит корону, у него будет поистине королевский выбор любовниц! Как я смогу это пережить!

— Попробуйте посмотреть на это с другой стороны: ведь тогда он позабудет графиню Эстерле. Не думаю, что монсеньор способен долго любить[20] кого-то. Скажем так... вы должны привыкнуть к его увлечениям. Но, взойдя на трон, Ее светлость увидит ситуацию в совершенно ином свете, вот увидите!

— Я буду молить Господа Бога о том, чтобы ваши слова оказались правдой! В любом случае, будьте осторожны в Берлине. Не доверяйте никому — особенно моей невестке! А еще лучше вообще с нею не встречаться!

Аврора ей охотно поверила: прусская княгиня София-Шарлотта Ганноверская приходилась родственницей альденской заключенной и была наслышана о графине фон Кенигсмарк. Будучи дочерью грозной курфюрстины Софии, она принадлежала к числу тех, кто исправно отравлял жизнь Софии Доротеи Целльской, сведя ее сначала с Филиппом фон Кенигсмарком, а затем, после трагической смерти молодого человека, презирая несчастную и издеваясь над ней. Размышляя подобным образом, Аврора пришла к выводу, что со стороны ее бывшего любовника было по меньшей мере странным поручить защиту интересов Кведлинбурга простой канониссе. У аббатисы, пожалуй, было бы больше шансов. И действительно, почему бы не доверить это задание той же княгине фон Гольштейн-Бек?

Когда она задала этот вопрос вслух, Кристина Эберхардина была явно обескуражена:

— А разве это не очевидно? Все эти пожилые княгини, графини и прочие уже на ладан дышат. В отличие от вас, слава богу. Дело в том, что мой брат, имея в женах сущую мегеру, по достоинству оценит вашу приятную внешность...

Аврора не осмелилась спросить, сколь пристальной и интимной может быть эта «оценка». Узнав о том, что аудиенция состоится, она надела один из самых строгих своих нарядов — церковное платье из плотного черного шелка, с широкими рукавами и горностаевой отделкой. В конце концов, рассуждала Аврора, она приехала в Берлин просить о сохранности церковной общины, а потому следовало одеться как подобает, без излишеств.

И вот прекрасным летним утром ее карета остановилась возле потсдамского дворца, охраняемого внушительного вида гренадерами. Аврора, вне себя от волнения, чувствовала, как сердце буквально готово было выпрыгнуть у нее из груди. Сам дворец, правда, не производил особого впечатления. Он походил скорее на очень большой сельский замок, чем на княжескую резиденцию, однако цветущий сад и внутреннее убранство помещений — ковры, зеркала, дорогая мебель, картины — действительно поражали воображение...

Один из офицеров, прямой и статный, как и прочие стражники, провел ее длинной чередой гостиных, залов и зальчиков — прямиком в рабочий кабинет князя. Большую часть помещения занимали всевозможные книги. Сам князь стоял за длинным письменным столом, заваленным бумагами и документами. В руках он держал древний свиток и в тот момент, когда Аврора вошла, внимательно изучал размещенные на нем иллюстрации... Он был высок, плечист, однако вид у него был весьма болезненный. На бледном лице отчетливо выделялся орлиный нос, а под изогнутыми бровями посверкивали живым блеском темные глаза. Свои густые, всклокоченные волосы он скрывал под париком в стиле Людовика XIV, который также несколько скрашивал его искривленную шею — результат падения с рук кормилицы в раннем детстве. Из-за этого несчастного случая князь на протяжении долгих лет вынужден был носить жесткий корсет, и теперь, словно повинуясь некоему чувству противоречия, слегка сутулился, отчего казался несколько хилым и слабым, что, разумеется, было не так...

На глубокий, полный почтения реверанс посетительницы он ответил легкой улыбкой и чуть дрогнувшим голосом попросил ее присесть. В действительности скромность и застенчивость этого необычного представителя гогенцоллерновской ветви нахалов и смутьянов объяснялись довольно просто: детство князя сложилось так, что из-за злой мачехи несчастный ребенок практически не бывал дома и не видел своих родных. Наконец, скрыв свое смущение глухим покашливанием, он сел за стол и произнес:

— Графиня, видеть здесь одну из благородных представительниц Кведлинбургского аббатства — удовольствие столь же редкое, сколь... неожиданное, а потому ценное. Могу ли я как-то помочь вашей святой общине?

Князь говорил мягким елейным голосом, а последние его слова были произнесены так, что Аврора едва не рассмеялась. Эпитет «святой» мало подходил к определению надменных и, по большей части, сварливых дам, чьим парламентером выступала Аврора. Но для смеха момент был совершенно не подходящий. Молодая особа опустила взгляд и восторженно заговорила, втайне надеясь, что ее благоговение не покажется князю слишком уж наигранным:

— Я бесконечно счастлива, что Его курфюрстская светлость такого высокого мнения о нашей скромной обители. Это значительно облегчит мне задачу.

— Задачу?

— О, я так горжусь, что честь представлять аббатство выпала именно мне, хотя аббатиса отпустила меня с явным сожалением, потому как лично хотела явиться к вам. К сожалению, ей нездоровится — в противном случае, она бы не захотела доверить столь важную миссию кому-либо другому, ведь она сулит вам значительное утешение.

Глаза Фридриха III[21] заметно округлились:

— Вы сказали «утешение»? Значит ли это, что мой кузен, Фридрих Август Саксонский, готов вернуть мне Кведлинбург?

— Так он мне сказал, и, говоря откровенно, Ваша светлость, я представляю здесь интересы не только Анны-Доротеи. Будучи лютеранином, князь Фридрих Август очень дорожит аббатством, которое, вне всяких сомнений, является наиболее почтенным религиозным институтом, однако став королем Польши, ему, очевидно, придется превратить это сокровище в... очередную вотчину реформаторских идей. Что, разумеется, ставит его в неудобное положение.

— Вот как!

На протяжении нескольких секунд, показавшихся Авроре вечностью, князь и графиня смотрели друг на друга в полной тишине. Наконец князь сказал:

— Вы правы, я действительно очень хотел бы заполучить Кведлинбург. Но, если я правильно понял, он будет моим лишь в том случае, если курфюрст Саксонский взойдет на древний ягеллонский[22] трон? В этом я ничем не могу ему помочь!

— Вы, как и царь Петр или император Леопольд, — глава морской державы. Ваше слово может изменить очень многое.

— Если я помогу Фридриху Августу, Кведлинбург станет моим?

— Не совсем... Есть одно условие, на котором настаивает мой князь.

— Какое же?

— Чтобы наше аббатство не подверглось секуляризации.

— А это важно?

— Очень важно, уверяю вас!

— Что ж, вот вам мое слово. С нетерпением жду того дня, когда мне выпадет честь преклонить колено возле могилы императора Генриха и поприветствовать ваших высокородных сестер, графиня. Что же до моей поддержки, курфюрст Саксонский может целиком и полностью на нее рассчитывать... Однако не думаю, что она будет ему так уж необходима.

— Его светлость думают иначе.

— Возможно, возможно, однако ходят слухи, что Сейм уже сделал свой выбор в пользу французского принца де Конти и что тот уже сел на корабль, дабы получить свою корону...

Князь произнес эти слова медленно и даже с некоторой небрежностью. Его веки вдруг дрогнули, и они с Авророй встретились взглядами. В глазах князя сквозила усмешка. Молодая женщина непонимающе воззрилась на него, но князь поспешил объяснить причину своей внезапной насмешливости:

— Быть может... стоит поторопиться? По морю путь неблизкий, а польская граница находится совсем рядом с Дрезденом...

Аврора резко встала:

— Вы правы! Мне впрямь надо спешить! Ваша курфюрстская светлость, соблаговолите принять мою искреннюю благодарность за ваш мудрый совет!

Она сделала реверанс, но князь, казалось, не замечал Аврору: его одолел приступ кашля. Кое-как справившись с ним, он негромко сказал:

— Кхм!... Курфюрст Саксонский на хорошем счету у императора Леопольда[23]. Если в Польше у него все получится, быть может, он согласится оказать мне одну услугу? Меня уже давно не покидает идея... сделать из моего прусского герцогства королевство...

Вот так поворот! Это что-то новенькое, подумала Аврора и поспешно ответила:

— Превосходная идея! Не сомневаюсь, что в Саксонии она будет одобрена...

В следующее же мгновение она исчезла. Будущий монарх остался в комнате один. Он сел за стол, вслушиваясь в перестук ее стремительно удаляющихся каблуков с нежной, почти отеческой улыбкой.

Аврора же, подобрав свой длинный шлейф, бежала прямиком к карете. Она стремглав преодолела пару лестничных пролетов, чем вызвала немалое волнение среди стражников: впервые в жизни им доводилось наблюдать лодыжки канониссы!

Добравшись до квартиры, которую она сняла неподалеку от дворца, она немедленно приступила к сборам. Поручив Готтлибу приготовить лошадей и карету, она переоделась, а Юта тем временем собрала ее вещи.

— Несмотря на то что мне надо добраться до Дрездена, обратно я вернусь довольно скоро, — ободрила Аврора свою удрученную служанку. — Ты же останешься здесь и будешь ждать Ульрику с моим сыном. И вы никуда отсюда не уедете до моего возвращения, слышишь? И не вздумай снова плакать. Я же не оставляю тебя в полном одиночестве!

После чего она перекинулась парой слов с госпожой Браунер, хозяйкой дома, исполняющей также обязанности гувернантки, а затем села в карету и отправилась в Дрезден.

Два дня спустя, вечером, будучи уже в городе, она обнаружила, что у Левенгауптов по-прежнему никого нет дома и что Фридрих Август отбыл в Варшаву в тот же день, когда она покинула Берлин... Явившись в Резиденцшлосс, молодая женщина справилась о возможности встретиться со вдовствующей княгиней, и, несмотря на весьма поздний час, ей ответили утвердительно. Через каких-то пять минут она уже стояла перед пожилой дамой. Княгиня как раз закончила ужинать и готовилась ко сну, но, узнав о прибытии Авроры, тотчас же отправила из комнаты служанку и повернулась к молодой даме. Она была в халате и ночном колпаке, представлявшем собой удивительное нагромождение кружев и лент, полностью скрывавшее ее волосы. Княгиня сидела в кресле возле открытого настежь окна с видом на окутанный синими сумерками сад и держала в руках Библию. Женщина встретила Аврору теплой улыбкой:

— Милое мое дитя, я и подумать не могла, что вы вернетесь так скоро!

— Я тоже, Ваше Высочество, и я прошу прощения за то, что осмелилась потревожить вас... но, выходит так, что мое дело не требует отлагательств. Признаться, я...

Она не знала, как начать, но Анна София вежливо произнесла:

— Вы несколько разочарованы отсутствием в Дрездене моего сына, не так ли? Вам ведь сказали, что он отбыл в Польшу?

— В самом деле, но правильно ли я поняла, что он взял с собой большую часть своих придворных? Означает ли это, что он не торопится?

— Именно так. Благо погода позволяет. Он хочет явиться к своим будущим подданным во всей красе и устроить празднества по случаю коронации.

— Ох, понимаете, дело в том, что коронация и вовсе может не состояться, если он не поторопится! Время дорого!

Дрожащий от ярости голос Авроры привел княгиню в некоторое замешательство.

— Боже правый! Вы меня пугаете! Что происходит, скажите на милость?

И молодая женщина в подробностях пересказала ей события своего визита к курфюрсту. Едва она закончила, Анна София встала и подошла к секретеру, откуда извлекла письменные принадлежности:

— Присаживайтесь, Аврора, и напишите ему все, что только что поведали мне! А я пока разыщу самого быстрого придворного гонца. Он мигом нагонит моего сына!

Молодая женщина села за стол, положила перед собой лист бумаги и замерла.

— Вот только... я бы лучше все ему рассказала при личной встрече, — тихо произнесла она, стараясь побороть внезапную нерешительность.

— Вы себя в зеркало видели? — бросила пожилая дама. — Вы умираете от усталости, и, уж поверьте мне, это заметно даже невооруженным глазом. Вы что, и впрямь хотите, чтобы он вас сравнивал со своей фавориткой?

— Сравнивал? Так он увез с собой и ее тоже?

— Эстерле? Разумеется. А его супруга дожидается здесь. Ее даже не подумали пригласить в это путешествие, под предлогом того, что, мол, путешествие обещает быть опасным... Вздор и бессмыслица! Можно подумать, это не ей должно находиться подле мужа во время коронации! Эта выскочка из Вены — просто напыщенная курица!

— Но он ее любит! — грустно вздохнула Аврора.

— О, не думаю, что здесь идет речь о любви. Она его возбуждает — это верно, и я не удивлюсь, если они начнут забавляться прямо на заседании Совета! Но одно можно сказать точно: Флеминг ее терпеть не может, ведь она держит его за прислугу! Я считаю, что связь князя с этой Эстерле долго не продлится, — добавила она, мельком взглянув на Аврору, увлеченную письмом.

Не отрываясь от своего занятия, девушка слегка улыбнулась:

— Вы бесконечно добры ко мне, но я уже со всем смирилась.

— А вот это зря! Такой женщине, как вы, не пристало опускать руки!

Спустя полчаса из ворот Дрездена стремительным галопом выехал гонец. Аврора же ненадолго зашла к Кристине Эберхардине (несчастная супруга, как обычно, встретила ее, обливаясь слезами), после чего вернулась в особняк Левенгауптов, чтобы немного отдохнуть. На следующий день ей предстояло отправиться в Потсдам...

* * *

Там она испытала неподдельную радость: в городе собрались все ее близкие люди, включая даже Амалию, которая решительно оставила свое гнездышко в Гамбурге, когда узнала (к величайшему своему удовольствию) о прибытии Клауса Асфельда. До сего момента она еще ни разу не видела доброго друга своей сестры, хотя и была наслышана об их совместных злоключениях, а потому видела в молодом человеке семя порока, что, несомненно, вызывало в ней некую предвзятую антипатию. Однако стоило ей увидеть, как маленький Мориц привязался к Клаусу за время путешествия, все ее сомнения мигом развеялись. Особенно ей запомнился случай, когда однажды вечером молодой человек битый час пел малышу колыбельную, чтобы тот уснул. Задача была не из простых: у Морица прорезались первые зубки, и бедняжка кричал так, что его голос разносился по всему дому. Клаус же взял гитару, сел возле кроватки и вполголоса затянул тихую, спокойную мелодию, в то время как Ульрика начала втирать в десны малыша измельченный просвирняк[24]. Результат превзошел все ожидания: спустя некоторое время Мориц уснул, мирно посасывая большой палец.

Измотанная бесконечными переездами, Аврора решила ненадолго задержаться в Потсдаме, побыть вместе с родными, не ввязываясь до поры до времени в политические игры. У Клауса в Берлине были родственники, так что девушка оказалась в курсе всего, что происходило на восточной границе. А новости были пугающими: Фридрих Август действительно вступил в Польшу, но не в окружении придворных и милых дам, а во главе войска. Сейчас его армия была в Кракове — старинном городе, где в церкви Святого Иоанна обычно проходила церемония коронации. Если князь предполагал, что его встретят с цветами, то, вероятно, он был крайне разочарован. Польский Сейм свято придерживался традиций, а потому процесс выбора будущего короля еще не закончился. Казалось бы, все говорило о том, что победителем станет принц де Конти, но на поверку дело обстояло несколько иначе. Мнения Сейма разделились, и члены Совета, заседавшие в Желязовой-Воле под Варшавой, были готовы буквально вцепиться друг другу в глотки.

По сообщению местного хроникера, «силы обоих лагерей были равны, а потому им не оставалось ничего другого, как смотреть друг на друга в бессильной злобе. Они ругались, угрожали и потрясали оружием с уверениями развязать братоубийственную войну, так что высший законодательный институт превратился бы в настоящую бойню, если бы наиболее влиятельные персоны обеих сторон, напуганные столь ужасными масштабами прений, не воззвали к рассудку членов Сейма и не попросили их сохранять спокойствие в столь смутный час, что послало им Провидение. «Контисты» решительно потребовали у польского Примаса[25] Радзиевского поставить точку в затяжных спорах. Тот, заручившись поддержкой ближайших соратников, рискнул и назначил день коронации. 27 августа, в шесть часов вечера, он провозгласил принца Франсуа-Луи де Бурбон-Конти королем Польши, после чего, под покровом ночи, проследовал в собор Святого Иоанна и втайне исполнил там «Te Deum»[26]. Разумеется, ни о какой торжественной церемонии не было и речи. Несколько часов спустя сторонники князя Саксонского, во главе с епископом Куявским, тоже явились в церковь и провозгласили королем уже Августа II. В свете факелов они исполнили хвалебный гимн, а снаружи им вторили крики толпы и семьдесят пушечных залпов. Так у Польши появилось два короля...»

Правда, разница заключалась в том, что де Конти в тот момент еще был на корабле, чьи трюмы были доверху нагружены сокровищами, в то время как Фридрих Август и его обозы с золотом без труда въехали в ворота Желязовой-Воли. Таким образом, саксонец опередил француза. А закончилось все вот чем: к вящему неудовольствию французского посла Мельхиора де Полиньяка, Флеминг побеседовал с парой человек, уладил кое-какие проблемы, и вскоре после этого кортеж с епископом Куявским и князем Любомирским отправился в сторону Тарновеца, где их уже ждал Фридрих Август. Оттуда они поехали в Краков, и там, 15 сентября, князь Саксонский был коронован новым Примасом, которого сам же и назначил ранее в Варшаве. С тех пор новоиспеченного короля называли не иначе, как Август II...

Эта новость стала для Авроры и ее соратников сигналом к отправлению. Новому королю предстояло провести несколько дней в Кракове, так что у молодой женщины было в запасе достаточно времени, чтобы добраться до Варшавы. Они прибыли в польскую столицу в самом начале октября, и Клаус, представившийся окружающим фуражиром госпожи и юного господина фон Кенигсмарков, разместил их в маленьком, но довольно уютном доме, представлявшим собой одну из пристроек дворца Красинских, расположенного на главной улице города, именуемой Краковским предместьем. Сам он, вместе со своим слугой Жозефом, устроился в лучшей гостинице Варшавы.

Ждать им пришлось довольно долго: Фридриха Августа задержали обстоятельства. Наконец, уже под Рождество, когда трубы издалека возвестили о его прибытии, они поспешили на Рыночную площадь — главную площадь Варшавы, в самый центр города. Изумительный образчик городского пейзажа полностью соответствовал своему названию: повсюду гнездились разномастные торговые лотки и палатки. Их окружали разноцветные здания, выстроенные в стиле эпохи Возрождения. Стены этих строений изобиловали всевозможными фресками, что делало площадь похожей на причудливую книжку с картинками. Аврора отметила про себя, что на площади яблоку негде упасть. Толпа волновалась и перешептывалась; пытаться как-то вклиниться в столь бурное скопление народа было бы явным безрассудством.

Поразмыслив, Клаус Асфельд привел Аврору в гостиницу, окна которой как раз выходили на площадь (впрочем, они были не первые, кому в голову пришла подобная идея: чтобы посмотреть на нового короля, люди свешивались с балконов и даже забирались на крыши). Перед молодыми людьми простиралась узкая улица, по обеим сторонам которой располагались две башенки. Проход между ними обычно был закрыт, но не в этот праздничный день. Между башенками собралась целая процессия варшавских евреев. Они принесли с собой Тору в золотом переплете. Разнообразные национальные костюмы превратили площадь в своеобразный цветник. Большая часть народа столпилась возле подмостков, устланных ковровой дорожкой. Там, на возвышении, под пурпурным навесом с золотой бахромой, стоял позолоченный трон.

Вдруг толпа зашевелилась, словно по поверхности воды пробежала легкая рябь. Заиграли фанфары, в унисон им вторили барабаны: прибыл король! Как только Аврора увидела его верхом на роскошном белоснежном жеребце, у нее перехватило дыхание. Август II был облачен в богатый церемониальный наряд — алую мантию с золотой оторочкой, — а на голове его, в бледных лучах зимнего солнца, сверкала корона. Бесспорно, он был очень красивым королем. Толпа кричала и аплодировала, когда он, спешившись, гордой походкой направился к подмосткам, чтобы занять свое законное место на троне. Спустя некоторое время, как того требовал местный обычай, Август II поднялся, чтобы поприветствовать бургомистра и его советников. Они преклонили перед королем колени и торжественно протянули ему красную подушечку, на которой лежали ключи от города. Август II не только взял ключи, вежливо поблагодарив своих новых подданных, но даже обратился к толпе с небольшой речью на польском языке. Разумеется, он не знал ни единого слова по-польски, но несколько часов упорной зубрежки принесли свои плоды: народ был в восторге. Затем, вернувшись на свой трон, король взял свиток пергамента, перехваченный лентой с красной сургучной печатью, развернул его и зачитал имена тех, кто должен был составить его Золотую милицию. Все, кого он называл, по очереди поднимались на подмостки, кланялись королю, а тот, в свою очередь, устраивал им нечто вроде посвящения в рыцари. По окончании церемонии Август сел на коня и направился в собор Святого Иоанна, где его принял Примас, помолился вместе с ним и благословил на царство (за две недели до прибытия в Краков князь Саксонский принял католицизм), после чего оба посетили Королевский замок, где был устроен торжественный ужин. Новому королю предстояло провести в Замке некоторое время, пока его люди обустраивали Вилянувский дворец, из которого вдова покойного Яна Собеского, урожденная Мария Казимира де Лагранж д'Аркьен, вывезла наиболее ценные вещи, а потом и сама сбежала в Гданьск. Там она дожидалась приезда принца де Конти, в надежде, что тот восстановит ее при дворе в качестве вдовствующей королевы. Впрочем, для этого у нее не было ни малейших оснований. Вдова, конечно, имела троих сыновей, однако двое младших были еще совсем маленькими, а старший — Якуб Людовик, — мягко говоря, не пользовался авторитетом у Сейма[27].

Больше всего Аврору поразило то, что Кристина Эберхардина не присутствовала на церемонии коронации. Казалось бы, она стала королевой Польши и должна была находиться рядом с супругом. Однако ее не было даже в Кракове, когда Фридрих Август общался с Примасом.

— Она, наверное, не хочет отрекаться от своей веры? Кстати, интересно, вдовствующая княгиня испытывает те же чувства?

— Вполне возможно, ведь если Анна София и разделяет точку зрения Генриха Наваррского — «Париж стоит мессы!»[28], — то это касается лишь ее сына. Но королевская супруга не может отказаться от принятия католицизма: она слишком привязана к своему мужу и готова следовать за ним повсюду. К тому же у нее просто не хватит духу сопротивляться его воле...

— В любом случае когда-нибудь ей придется сменить вероисповедание: не в последнюю очередь — ради своего ребенка, к которому в будущем перейдет отцовская корона.

— Об этом еще рано говорить. Давайте не будем гадать, что и как сложится в дальнейшем, а лучше пойдем в замок и покажем Фридриху Августу малютку Морица.

Вечер выдался холодный. Пожилая кормилица держала полуторагодовалого Морица на руках. Ребенок был с головы до пят плотно укутан в горностаевую шубку с капюшоном. Аврора тоже решила одеться по погоде. Ее роскошный наряд полностью скрывала просторная черная бархатная накидка на собольей подкладке. За исключением Амалии, которая осталась дома, вся компания была в сборе: Аврора и Ульрика — в карете, Готтлиб — на кучерском месте, а Клаус — рядом с каретой на своей лошади. Закончив все приготовления и раздав указания, они двинулись в путь. Вечерняя Варшава приветствовала путников праздничными огнями, но было заметно, что с момента торжественной церемонии радость и веселье поляков несколько поутихли. Если и слышались иногда пьяные выкрики уличных выпивох, для которых понятие времени значило не более чем пустой звук, то в большинстве домов, напротив, стояла тишина. Должно быть, причиной тому был снег, что начал валить большими хлопьями. А может — саксонские войска, разбросанные по городу небольшими группками. Так или иначе, жители Варшавы, похоже, не выказывали особой симпатии по отношению к новому сюзерену.

Старинный замок, словно в противовес всеобщему затишью в столице, кипел новой жизнью. Веселые звуки скрипки были слышны уже из внутреннего двора, сплошь уставленного различными экипажами. За ярко освещенными окнами то и дело маячили силуэты слуг и приглашенных гостей.

— Может быть, вам стоило подождать до завтра? — спросил Клаус, явно обеспокоенный таким большим количеством народа.

— С чего бы это? — беззаботно откликнулась Аврора. — Сейчас они знакомятся, потом будет пиршество, а затем... Кто знает, что еще выдумает наш ко-

роль (Боже, как же все-таки приятно было произносить это слово)!

Карета Авроры остановилась, и к ней сразу же подскочили два лакея. Пока первый открывал дверцу и спускал подножку, второй осведомился о личностях новоприбывших. Еще только выходя из экипажа, молодая женщина заприметила неподалеку Гакстгаузена, личного управляющего Фридриха Августа. Увидев Аврору, он со всех ног бросился к ней:

— Госпожа графиня, вы?.. Его Величество вас ожидает?

— Его Величество лично просил меня явиться в Варшаву в день коронации. Будьте любезны доложить ему о моем приезде.

Если у Гакстгаузена и возникло желание побеседовать с графиней, то он сумел быстро его подавить: слишком уж хорошо он знал характер бывшей любовницы короля. Он провел ее в просторный зал, где повсюду висели ковры и выцветшие от времени знамена. В большом камине уютно потрескивали дрова. Напротив него, в кресле с высокой спинкой, сидел Август II и знакомился со своими новыми приближенными. Перед ним длинной чередой выстроились дамы в придворных платьях и увешанные медалями офицеры. Каждого из них по очереди объявлял высокий костлявый церемониймейстер. Мрачное лицо и монотонность, с которой он произносил даже самые сложные имена и фамилии, делали его похожим на нелепую механическую игрушку. Гакстгаузен сам вызвался представить Аврору и ничуть не смутился, когда церемониймейстер смерил его оскорбленным взглядом:

— Графиня фон Кенигсмарк... с маленьким графом приветствуют Его Величество.

Управляющий посторонился, пропуская молодую женщину вперед. Появление Авроры произвело настоящий фурор. Ее потрясающее черно-золотое атласное платье слегка заколыхалось, когда она исполнила перед королем три реверанса, как было положено по этикету. Август II улыбнулся, приблизился к ней и взял за руку.

— Я бесконечно рад видеть вас здесь, моя дорогая Аврора! Этим вечером вы прямо-таки безгранично, ослепительно прекрасны, однако, право же, я надеялся видеть вас на коронации!

Аврора была приятно тронута, обнаружив в нем эту искру былой страсти, потому сердечно ему улыбнулась, после чего обернулась, взяла за руку Морица, стоявшего позади рядом с Ульрикой, и подвела поближе к королю.

— Могу я представить Его Величеству моего сына Морица?

В этот момент ребенок засмеялся и даже подпрыгнул, сделав нечто, отдаленно напоминающее реверанс, что получилось очень мило, а потом издал целый ряд непонятных звуков, явно выражавших его расположение.

Поначалу Август II, казалось, был немного удивлен и даже недоволен, но после и он не смог устоять перед очарованием прелестного малыша. Он наклонился, подхватил Морица на руки и, приказав всем ждать его возвращения, быстрым шагом направился к двери:

— Следуйте за мной, графиня!

Аврора с Ульрикой почти бегом бросились за королем. Август вошел в комнату, которая служила ему в замке рабочим кабинетом, и поставил ребенка на письменный стол, при этом не выпуская его из рук. Тот снова начал радостно сучить ножонками и смеяться.

— Вам уже говорили, что он бесподобен, графиня? Сколько ему лет?

— Полтора года, Ваше Величество!

— Пресвятые угодники, да он куда выше и крепче юного принца, своего единокровного брата!

— Ему есть на кого равняться, Ваше Величество! Думаю, он будет очень на вас похож!

— О, он будет куда красивее меня, уж будьте уверены. Ведь у него такая прекрасная мать...

И, повинуясь какому-то внезапному порыву, король крепко обнял малыша и расцеловал. Потом он передал ребенка Ульрике, которая взглянула на короля с недоверием:

— Возьмите его! Подождите нас в соседней комнате. Мне нужно поговорить с графиней!

Как только лакей, прибежавший на звонок, выпроводил их из кабинета, Август II бросился к Авроре и заключил ее в объятия:

— Спасибо! — прошептал он, заглядывая ей в глаза. — Я и подумать не мог, что буду так счастлив видеть его. Он, как и ты... неотразим!

В следующее мгновение она уже отвечала на его поцелуй, который, надо признаться, не имел ничего общего с обыкновенной признательностью. Волна радостного блаженства захлестнула Аврору. Неужели их история любви начинается заново? Стоило полагать, что именно так и будет, поскольку с губ поцелуй плавно переместился на шею, а затем и на грудь, затянутую в атласный корсет. Нежные ласки Августа напомнили девушке о былых временах, и она решила не сопротивляться, когда он поднял ее и отнес в смежную комнату, положил на кровать, поднял нижние юбки и склонился над ней... Прекрасные ощущения лишь подкреплялись осознанием того, что эта внезапная вспышка страсти была у них совершенно обоюдной.

Но все изменилось, когда он вошел в нее: острая боль вдруг пронзила все тело Авроры. Она вскрикнула, но король посчитал, что так она выражает свое наслаждение, и только ускорил темп. Девушка крепко стиснула зубы и закрыла глаза, едва сдерживая слезы от невероятной боли. Наконец, когда он упал рядом с ней, Аврора с облегчением вздохнула: она едва не потеряла сознания. А король ничего не заметил. Растянувшись на кровати, он наслаждался этой передышкой (они, впрочем, у него надолго не затягивались!) после плотских утех. Аврора решила воспользоваться моментом и начала одеваться. Фридрих Август встрепенулся и приподнялся на локте:

— Как, уже?

— Ваше Величество, вы забыли, что вас уже давно ждут гости...

— Ах, ты права... Ты всегда права... но я так рад, что мы вместе! — Пока они оба натягивали на себя одежду, Аврора молила Господа, чтобы король не заметил ужасных пятен крови на ее юбках. Впрочем, судя по тому, как поспешно он одевался, девушка решила,

что гости заботят его куда больше... Застегнув последнюю пуговицу на камзоле, король проговорил:

— Ребенок и впрямь чудесный. Придет время, и я займусь его карьерой. А пока я буду выплачивать ему пособие в три тысячи талеров, которые пойдут на его образование...

Аврора была вынуждена его поблагодарить, хотя в глубине души у нее шевельнулось неприятное ощущение. Она бы скорее предпочла, чтобы Август публично признал своего сына. Не в силах больше замалчивать эту тему, она тихо спросила:

— Я все еще должна носить имя Кенигсмарков? Король усмехнулся и поднял бровь:

— Но это же прекраснейшее имя на земле, не так ли? Или вы так не считаете?

— Не то чтобы я...

— Вы хотите, чтобы я признал Морица своим сыном? Вероятно, так оно и будет... но позже, когда он подрастет и продемонстрирует мне поведение настоящего мужчины... Как долго вы у нас пробудете?

— Ровно столько, сколько покажется нужным Его Величеству, — пробормотала Аврора, неприятно удивленная сложившейся беседой.

Король хотел, чтобы она уехала? Но он только улыбнулся широкой мальчишеской улыбкой, которая была так ему к лицу, и воскликнул:

— «Его Величеству»! Признайтесь, эти слова ласкают слух! Но вернемся к вам. Задание, которое я вам поручил, было выполнено блестяще, и теперь канониссы не будут ворчать у вас за спиной, когда вы станете настоятельницей.

— Вы правы, вот только... Вот только я думаю, что у меня нет ни малейшего призвания к церковной жизни.

— О, не думайте, что вам придется заниматься только этим! Ведь может случиться так, что мне вновь понадобятся ваши способности... дипломатические, разумеется! Вы невероятно ценный помощник, Аврора. Ваше имя и ваша красота откроют любые двери... а ваше обаяние довершит начатое.

Глаза молодой дамы изумленно расширились. Вот так новость! Неужели он решил сделать из нее тайного агента? Что ж, это было вполне в его духе искателя приключений, однако ей было сложно представить себя в этой роли, будучи еще, ко всему прочему, одновременно настоятельницей и матерью.

— Я всегда буду верой и правдой служить Его Величеству, — промолвила Аврора, исполнив легкий реверанс, — но какое место во всей этой истории вы отвели моему сыну? Мне следует отправить его в Гамбург?

— Нет. Это слишком далеко. Разместить его в Дрездене тоже не представляется возможным... Быть может, он сможет жить вместе с детьми вашей сестры?

— Они в Швеции, Ваши Величество. А это еще дальше, чем Гамбург!

— Верно, верно... Нет, так дело не пойдет. Мне надо хорошенько обо всем подумать, — добавил Август с внезапным раздражением. — Я займусь этим завтра, когда мои вещи окончательно будут перевезены во дворец. Эта каменная громадина — сущий кошмар... В общем, пока не торопитесь с отъездом! Как только я что-нибудь решу, я обязательно дам вам знать!

— Как прикажете, Ваше Величество! Могу я только спросить, скоро ли мы сможем увидеть нашу королеву?

— Кор... ах да, мою супругу! Ну, так знайте: у меня от нее одни хлопоты! Кто бы мог подумать, что столь тихая и мягкая женщина станет упрямиться и отказываться от принятия католической веры! А между прочим, поляки ни за что не согласятся короновать лютеранку. Как бы вы поступили на моем месте?

— Даже не знаю, Ваше Величество, — проговорила Аврора, пряча улыбку. Она с удовольствием отметила про себя, что, возможно, Кристина Эберхардина не так проста, как кажется. — Но, думаю, торопиться не стоит. Взвесьте все, как следует, обдумайте... Она ведь приехала в Польшу?

— Нет. Она осталась в Дрездене... Кстати, может, вы согласитесь навестить ее? Она вас любит, да и моя мать о вас очень высокого мнения...

Будучи протестанткой, Аврора слабо представляла себе, как сможет убедить Кристину Эберхардину принять католицизм, поэтому решила закончить эту беседу:

— Могу ли я напомнить Его Величеству, что его ожидают и что уже довольно поздно?

— О, рядом с вами время летит незаметно! До скорой встречи, дорогая моя! Гакстгаузен вас проводит!

И он исчез, так внезапно, будто сквозь землю провалился... Даже не удосужившись обнять ее или поцеловать руку! Авроре вдруг стало очень тоскливо. Что ж, времена меняются... Пора бы ей свыкнуться с мыслью, что в недалеком будущем ей придется довольствоваться ролью друга, советника и, вероятно, шпионки. Она была готова на все ради короля — при условии, конечно, что он признает своего внебрачного сына и поможет ему встать на ноги...

Дойдя вместе с управляющим до кареты, Аврора как бы невзначай спросила:

— Как же так получилось, что я не заметила при дворе ни одной женщины? Где королева? Или... графиня Эстерле?

— Графиня уже два дня как во дворце: дожидалась Его Величества. Что же касается королевы, то, по всей видимости, она не желает приезжать сюда.

— Может, она и права! — процедила Аврора, и в голосе ее послышалось разочарование, смешанное с яростью.

Ей было невероятно трудно признать, что после коронации ее милый князь, отрада дум и сердца, превратился в совершенно заурядного человека... Он стал таким, как все! Более того, Авроре вдруг стало стыдно оттого, как он ею сегодня воспользовался. Она дала себе слово, что этого больше не повторится...

В последующие несколько дней Аврора, Амалия и Клаус, которым в незнакомом городе не оставалось ничего другого, как просто смотреть и слушать, узнали много нового. Вести были не из приятных: новым королем многие оказались недовольны. После спешной коронации Августа II стало заметно возрастающее напряжение между королем и его подданными. Члены Сейма осознали, что Фридрих Август получил корону в результате «необдуманного порыва» с их стороны, вызванного, скорее всего, саксонскими войсками, выставленными на границе Польши. Все больше голосов раздавалось против Августа II; люди не хотели, чтобы на польском троне сидел заморский вояка. Многие даже утверждали, что Сейм выбрал Августа II по ошибке, что было не совсем так, поскольку, по сути, князь Саксонский заставил поляков аннулировать выборы де Конти. Спесивый характер короля, полная безнравственность и абсолютное незнание местных законов, обычаев, языка, а также его военное окружение подвергались жесткой критике как со стороны дворянства, так и среди низших слоев населения. Повышение Флеминга до поста первого министра ни к чему не привело. Бывший канцлер только лишний раз убедился в том, как сильно от него зависит Фридрих Август. Новая должность позволила ему опутать своими связями почти все правительство, а практически безграничная власть стала главным ключом к воплощению его давнего плана — захвата северных стран. Для этого лучше всего подходила армия. Не слишком многочисленная, но зато хорошо обученная, прекрасно вооруженная и — не в пример полякам! — дисциплинированная. С такой армией можно было многое сделать. Но чтобы заручиться поддержкой армии в таких серьезных начинаниях, необходимо было ее к себе расположить. Фридрих Август и Флеминг решили действовать наверняка. Решив, что ничто так не поднимает самооценку, как добрая лесть, они позволили войскам вступить в Польшу так, как победитель является к побежденным: гордо и высокомерно. Разумеется, поляки это поняли, и очень скоро единичные мелкие волнения переросли в настоящий бунт. Быстро сообразив, что над Варшавой сгущаются тучи, Клаус Асфельд предложил сестрам фон Кенигсмарк незамедлительно покинуть город, но Аврора была настроена решительно:

— Я не могу просто так уйти! Король лично просил меня дожидаться его указаний...

— Так почему бы вам самой к нему не съездить? Дворец не так далеко отсюда...

— Явиться во дворец? О нет, на это у меня нет ни малейшего желания!

Девушке не хотелось объяснять, что на самом деле она избегала встречи с Марией Эстерле, но Клаус стоял на своем:

— Тогда отправьте во дворец меня! Я там никого не знаю и совершенно не боюсь никаких встреч.

— А разве я сказала, что боюсь? — вспылила Аврора. Тут Амалия посчитала нужным вмешаться и встала на сторону молодого человека:

— Но он прав, Аврора! Мы не можем сидеть здесь бесконечно в ожидании какого-то распоряжения. Говорят, что король собирается в Дрезден, где примет русского царя Петра. А еще говорят, что вскоре его ожидает пренеприятный разговор с женой. Поляки четко обозначили свою позицию по поводу иноверной королевы. Кроме того... я буду вынуждена тебя покинуть: мой супруг зовет меня в Лейпциг. У него там гарнизон...

Аврора прекрасно понимала, что Амалия и Клаус были, по сути, правы, но все никак не могла решиться на отъезд. Наконец, когда она почти уже решилась покинуть Варшаву, пришло вожделенное письмо. В паре сухих, подчеркнуто-официальных строк Август сообщал ей, что пока не нуждается в ее услугах, и желает, чтобы она вернулась в Кведлинбург, где должна ожидать его дальнейших указаний. Ребенка же, писал он, можно перевезти в Берлин к некоему Руссо — протестанту французского происхождения, который был раньше придворным слугой в Версале и которому можно доверять. В Кведлинбурге Морица оставлять было нельзя, поскольку город с недавних пор принадлежал Пруссии. Было бы неплохо, если бы госпожа фон Кенигсмарк продолжила свое общение с курфюрстом Бранденбургским с прицелом на долговременное сотрудничество. С наилучшими пожеланиями и прочее, и прочее, и прочее...

Аврора была в ярости:

— Доверить Морица какому-то незнакомцу?! Бросить его в Берлине, а самой запереться в этом треклятом монастыре? Так вот какую судьбу нам уготовило Его Величество! Что ж, я немедленно отправляюсь к нему, чтобы сказать все, что о нем думаю!

Клаусу и Амалии пришлось изрядно потрудиться, чтобы успокоить разгневанную графиню. Она кричала, что несложно догадаться, кто стоит за всем этим: Флеминг! Ну, разумеется, это был он! То, что он предложил ей объединиться против выскочки Эстерле, вовсе ничего не значило! Естественно, первый министр не хотел, чтобы Аврора ввязывалась в его политические дела и подрывала его драгоценный авторитет перед лицом Фридриха Августа!

Амалия фон Левенгаупт знала свою сестру достаточно хорошо, а потому позволила буре разразиться в полную силу. Когда пик ярости, наконец, прошел, Аврора бросилась на кровать и расплакалась. Амалия выждала несколько минут, чтобы сестра побыла наедине со своим горем, а потом, решив, что настал подходящий момент, помогла ей подняться и крепко обняла:

— Давай мыслить здраво. Если Флеминг и впрямь стал инициатором этого письма...

— Подозреваю, что он вообще его продиктовал!

—... то, заявившись к Августу, ты ничего не добьешься! Ты же знаешь, что в глубине души он слаб; ему всегда нужен кто-то, на кого он мог бы опереться... Ему нужен волевой человек с крепкими нервами. И потом... ты уверена, что он вообще тебя примет? Вполне вероятно, что он сейчас со своей новой любовницей.

— Как раз от нее-то Флеминг и хочет избавиться!

— Что ж, похоже, в этом он не слишком преуспел. Послушай, вот что я тебе предлагаю...

— Говори же!

— Ты вернешься в свой монастырь, где тебя будут чествовать как спасительницу, а уже оттуда ты сможешь завязать переписку с пруссаком.

— Оставив у него сына, будто бы в заложниках? Ну уж нет! И если Флеминг задумал его туда отправить, одному Богу известно, что может там случиться с моим Морицем!

— Может быть, ты и права, но в таком случае я, кажется, нашла подходящее решение: я отвезу Морица в Лейпциг. Мой Фридрих привезет туда наших сыновей и будет только рад познакомиться с твоим ребенком. Так и ты будешь спокойна: с нами ему ничто не угрожает.

Это и впрямь было неплохое решение. Аврора вытерла слезы и обняла сестру:

— Право же, не знаю, что бы я без тебя делала, — вздохнула она.

Она почувствовала невероятное облегчение. Лейпциг находился ровно посередине между Дрезденом и Кведлинбургом, так что она могла навещать своего сына так часто, как захотела бы. Выехать они с Амалией решили вместе. Большую часть пути им пришлось трястись по грязи и талому снегу. Весна постепенно вступала в свои права, но погода была настолько мерзкой, что Аврора всерьез начинала задумываться: уж не кроется ли здесь некий дьявольский умысел. Наконец, они въехали в Лейпциг. Амалия сразу же отправилась к своей семье и с радостью обняла мужа и детей — сдержанно, без лишней патетики, как свойственно большим, крепким семьям, — которые с удовольствием приняли маленького Морица. Прощаясь, Аврора вдруг почувствовала, как сердце у нее сжимается, будто сдавленное невидимыми тисками. Ульрика, разумеется, осталась приглядывать за ребенком, так что уезжала молодая женщина в сопровождении Юты и Клауса.

Говоря откровенно, Аврора не слишком желала возвращаться в монастырь. Пожалуй, она была готова к общению с аббатисой, но с остальными же...

— Не печальтесь вы так, — ободрил ее Клаус. — Я думаю, что они встретят вас подобающим образом — вы же все-таки возвращаетесь победительницей! И потом, я буду рядом с вами!

— Я знаю, но между Асфельдом и Кведлинбургом все же есть какое-то расстояние...

— Но не настолько большое, как вы себе вообразили! Я попросил моего управляющего, чтобы тот купил дом на Базарной площади. Так что вы можете обращаться ко мне, когда захотите.

— Правда? — прошептала Аврора, растроганная этим поступком. — Но, Клаус, у вас ведь своя жизнь... Вы молоды, и вам нужен наследник, который смог бы продолжить ваш род. Вы женитесь, у вас будут дети... Мне нет места в вашем сердце...

— Послушайте, что я вам скажу. С того самого дня, как я расстался с вами на границе Целле, я решил для себя, что единственной женщиной, которая сделает меня счастливым, будете вы. Я готов отдать свою жизнь в полное ваше распоряжение и никогда не попрошу ничего взамен.

— Но почему?

— Вы хотите, чтобы я повторил это снова? Когда-то давно я уже сказал, что люблю вас, но тогда мои слова вас только раздосадовали. Больше я этого не скажу. Просто позвольте мне быть вашим рыцарем, как в Средние века... В общем, я вверяю вам свою судьбу, и вы меня не отговорите от этого! Я знаю, что я прав, и прекрасно вижу, что вы бесконечно одиноки!

Что она могла ему ответить?

— Спасибо! — проронила молодая женщина со слезами на глазах и протянула ему руку. Клаус мягко заключил ее в свои теплые ладони и поцеловал.

Авроре едва исполнилось тридцать, и хотя красота ее была безупречна, неудачные роды изувечили ее изнутри, после чего плотская любовь стала для нее сущей пыткой. Слова Клауса тронули ее до глубины души, однако она понимала, что была не вправе оставлять молодому человеку даже намека на какую-либо надежду. Ей следовало сразу сказать ему, что она не только не может больше иметь детей, но что от женщины в ней осталась одна лишь внешность. Но эта любовь, эта безграничная нежность, которые испытывал по отношению к ней Клаус, были для Авроры панацеей, целебным бальзамом, от которого она не могла просто так отказаться. Поэтому она молча приняла его ухаживания, чувствуя, как в груди клокочет странное чувство: будто радость, сожаление и чувство вины сплелись воедино.

К ее удивлению, возвращение в аббатство стало настоящим триумфом. Ее поздравляли, ей рукоплескали, и даже язвительная графиня фон Шварцбург вместе со своей извечной компаньонкой княгиней фон Гольштейн-Бек пожала девушке руку. Кандидатуру Авроры не только единогласно одобрили в качестве настоятельницы, но даже предложили ей стать коадъюторшей аббатисы; другими словами — стать ее правой рукой, которая смогла бы в дальнейшем, в случае смерти Анны-Доротеи, принять чин Главной матери. Молодая женщина о таком могла только мечтать: ведь это сразу же возвысило бы ее до уровня благороднейших княгинь империи, но... Она все же отказалась. Негоже было отбирать хлеб у тех, кто в нем по-настоящему нуждался. К тому же этот поступок выявил бы куда больше ее противников, чем союзников. Несколько часов спустя, в ходе торжественной церемонии, Аврора фон Кенигсмарк была произведена в сан настоятельницы Кведлинбургского аббатства, а еще немного погодя — приступила к своим обязанностям. Теперь, когда будущему канонисс ничто не угрожало, дамы обращались с Авророй более чем обходительно, и следующие несколько месяцев она провела в тишине и покое. К тому же земли аббатства больше не принадлежали Саксонии, что тоже само по себе давало некоторые преимущества.

В то же время в Варшаве Август II и Флеминг (точнее — Флеминг и Август II) вознамерились расширить суверенные территории и отвоевать у Швеции значительный кусок северных земель, а в частности — богатую и обширную Ливонию. Заключив союз с Россией и Данией, а также заручившись поддержкой местной знати, частично разоренных шведской короной, войска Фридриха Августа и союзников вступили в Ливонию.

Юного шведского короля Карла XII[29] никто не воспринимал всерьез, а зря: польское вторжение стало для него отличной возможностью продемонстрировать свои способности... В 1700 году он разгромил датчан в Копенгагене и русских при Нарве. В итоге Августу II и его первому министру пришлось в одиночку противостоять силам одного из самых выдающихся военачальников в истории! Карл XII не только отстоял Швецию, но даже вышел за пределы своих границ и погнал противника до Польши, захватив земли Фридриха Августа. Именно тогда в головы горе-воякам пришла странная идея, которая, однако, показалась им спасительной. Так, однажды вечером Аврора с удивлением обнаружила врагов, въезжающих в ворота аббатства.

Когда она осведомилась, что происходит, ответ ее ошеломил: Карл XII любил женщин! Аврора же по праву считалась первой красавицей в Европе. К тому же Кенигсмарки все еще подчинялись шведской короне, что, впрочем, не мешало им оказывать военные услуги другим государствам. Более того, шведами были и Левенгаупты, чья родовая вотчина находилась в Левеброде. Вывод напрашивался сам собой... Молодой женщине предстояло явиться к своему «истинному суверену» и просить у него мира, который не выглядел бы слишком постыдным.

Большая ответственность, так внезапно свалившаяся на плечи юной дамы, совершенно сбила ее с толку. И тем мне менее Аврора собрала свои вещи и незамедлительно отправилась в Ливонию. Позднее французский писатель Жюль Барбе д'Орвейи писал о ней так: «Она отважилась растопить ледяное сердце Карла XII».

Аврора прибыла в Ригу с манерами, достойными настоящего посла. Карл Пипер, первый министр Швеции, был настолько ею очарован, что пообещал молодой женщине ходатайствовать о скорейшей аудиенции у юного короля. Увы, Карл XII прекрасно знал, с кем имеет дело, а потому внезапная горячность, с которой первый министр докладывал ему о приезжей, показалась ему неуместной и даже оскорбительной. Он ясно дал понять Пиперу, что не имеет ни малейшего желания принимать госпожу фон Кенигсмарк. К тому же его раздражали сами методы, какими Фридрих Август пытался добиться мира:

— Почему бы ему самому не прийти ко мне, вместо того, чтобы подсылать свою любовницу? Ведь он мой родственник, а потому должен бы знать меня лучше. Впрочем, заявись он лично, даже это не заставило бы меня свернуть с намеченного пути. Передайте госпоже фон Кенигсмарк мои слова и поприветствуйте ее от моего имени как подобает!

Аврора ничуть не обиделась на подобное «гостеприимство» со стороны короля и сделала вполне логичный вывод: молодой победитель ее просто боялся. Но она не сдалась. Она затеяла своего рода игру, расспрашивая Пипера о жизни короля, его распорядке дня и тому подобном. Так она узнала, что Карл XII имел обыкновение совершать по утрам конные прогулки. Причем ездил он всегда один и одним и тем же маршрутом.

На следующий день она как будто случайно встретилась с ним лицом к лицу на узкой тропинке возле живой изгороди. Аврора была великолепна: ее белоснежная лошадь идеально контрастировала с черной бархатной «амазонкой», кремовыми кружевными перчатками и изящной треуголкой, увенчанной белоснежными перьями.

При виде короля она соскочила с лошади и исполнила один из самых глубоких реверансов. Карл XII застыл, как громом пораженный, и, не отрываясь, следил за молодой женщиной своими водянистыми голубыми глазами. Некоторое время они просто стояли друг напротив друга. Когда Аврора уже была готова первой нарушить молчание, она заметила во взгляде короля смутное беспокойство. Вдруг он вздрогнул, снял шляпу и, пришпорив своего коня, стремительно ускакал прочь, как будто бежал от чего-то. Или кого-то...

Августу II и его министру не оставалось ничего другого, как принять условия победителя. Поляки, в свою очередь, не желали больше и слышать ни о новоявленном короле, ни о проклятой саксонской армии, которая не только завоевала их, но еще к тому же и ограбила, а теперь даже не могла должным образом защитить Польшу от иноземного вторжения. Так что, по мере того как шведы продвигались в глубь их земель, поляки быстро свергли Августа II (которого моментально стали снова называть Фридрихом Августом) и силами Сейма провозгласили новым королем Станислава Лещинского, который пленил их своим умом и отвагой. Что же до неудачливого князя, то у него едва хватило времени, чтобы сбежать на родину и собрать остатки войск на защиту милой его сердцу Саксонии.

Впрочем, свергнутый суверен не простил своего досадного поражения. Он оставил в Кракове небольшие диверсионные отряды в надежде, что его час еще когда-нибудь пробьет. Фридриху Августу пришлось нелегко. Шведы отрезали ему путь к отступлению, вынуждая дать бой. Каким-то чудом граф фон Шуленбург[30] сумел разбить Карла XII, что позволило бывшему королю наконец-то вернуться в Дрезден.

Но это была всего лишь передышка. Немного погодя шведский король собрался с силами и буквально уничтожил армию фон Шуленбурга, оттеснив Фридриха Августа к Лейпцигу... Но и это было еще не все. Карл XII гнал князя Саксонского до самого Люцена. Там, наконец, он водрузил свой штандарт прямо на священной для Фридриха Августа земле, где покоился его славный предок Густав-Адольф. Дальше он решил не идти: во-первых, потому что саксонец и так был измотан и больше не представлял особой опасности, а во-вторых, потому что над Швецией нависла новая угроза в лице русского царя Петра Великого. Позднее Карл XII нанес Фридриху Августу неожиданный визит. Он приехал один, без сопровождения, и оба былых противника мирно побеседовали о сложившейся ситуации, после чего князь Саксонский проводил своего родственника вплоть до границы и тепло попрощался с ним. Этот, можно сказать, рыцарский поступок вызвал у Флеминга приступ бешенства. Он всеми правдами и неправдами пытался убедить саксонца, что Карла XII нужно схватить и бросить в темницу. Но всем известно, что подобные жесты доброй воли у дворян в крови. Фридрих Август был одинаково способен как на добрые... так и на дурные поступки.

Но что же сталось с нашей Авророй?

В награду за поездку к Карлу XII Август предложил ей крупную сумму денег, на которую она смогла купить премилый особняк под Вроцлавом, в Силезии, находящийся на полпути между Дрезденом и Варшавой. Там она стала жить со своим сыном. К своему удивлению, вскоре она получила письмо от некоего герцога Кристиана-Ульриха, милого, обходительного и без памяти в нее влюбленного. В письме он просил ее руки. В какой-то момент она хотела было согласиться, тем более что канонисса всегда имела право отказаться от своего религиозного сана, если речь шла о замужестве. Но потом она вспомнила весь тот ужас и всю боль, которые испытала в постели во время их последней встречи с Фридрихом Августом, и ответила решительным отказом. К тому же о письме каким-то образом узнал курфюрст и, считая Аврору своей собственностью, довольно сурово попросил ее остаться в аббатстве. Странное дело: она не обиделась, не расстроилась, не попыталась противиться его воле. В отвратительном самолюбии Фридриха ей виделась мягкая привязанность, какую испытывал к ней князь; привязанность, которую уже ничто не могло разорвать. Так что она послушно вернулась в свой монастырь и осталась там под присмотром своего извечного ангела-хранителя Клауса Асфельда.

А в это время маленький Мориц подрастал...

Часть вторая

Время страстей

1709 год

Глава IV

Первые мгновения первой любви...

Пиршество было обставлено в лучших традициях: веселое, поначалу, возможно, слегка напыщенное, но эта чопорность с лихвой была возмещена терпким приятным вином. Принц Евгений Савойский[31], великий маршал империи и военачальник имперской гвардии, умел принимать гостей. В тот вечер в приемном зале Лилльской цитадели — жемчужины среди творений маршала де Вобана[32] — собрались все офицеры из числа тех, кто выжил после кровопролитной битвы при Мальплаке. Это случилось 11 сентября 1709 года. Силы были неравными: 60 000 французов под командованием маршала де Виллара[33] против 110 000 союзных войск Великобритании, Австрии и Пруссии! Армиями союзников командовали Евгений Савойский и английский герцог Мальборо. В этом сражении не было победителя как такового. Несмотря на то что союзники смогли захватить Монс и разбить французскую армию, потери обеих сторон были колоссальны. Говорят, что истинной причиной поражения французов стало ранение маршала де Виллара. Пуля угодила ему в колено, и армия, временно лишившись своего главнокомандующего, была вынуждена отступить. Тем не менее солдатам Людовика XIV удалось перегруппироваться под Валансьеном и Ле Кенуа и ценой собственной крови сдержать почти вдвое превосходящие силы противника.

Осада Лилля длилась полгода и завершилась безоговорочной победой принца Евгения, так что повод для празднества был достаточно веский. В числе присутствовавших были и саксонские офицеры (предоставленные Евгению бывшим королем Польши Фридрихом Августом) со своим командиром, генералом фон Шуленбургом, а также его ученик, молодой Мориц, которому совсем недавно исполнилось тринадцать, но который был так высок и статен, что его вполне можно было принять за семнадцатилетнего...

Всего лишь восемь месяцев подросток находился на службе у ветерана битвы при Фрауштадте, когда Саксония чуть было не оказалась захвачена войсками Карла XII. Годом ранее Аврора фон Кенигсмарк всерьез озаботилась будущим своего сына. Время шло, а Фридрих Август все никак не хотел признать Морица своим законным отпрыском. Когда же Аврора поставила вопрос прямо, он попросил привезти мальчика к нему. Сам Мориц тогда был в Вирене вместе со своим молодым учителем Жаном д'Алансоном, французским гугенотом-иммигрантом. Наскоро собравшись, Мориц отправился к отцу в Дрезден.

Там, в Резиденцшлоссе, где как раз кипели восстановительные работы (в ходе наступления шведы учинили настоящий погром и подожгли здание), он был представлен своей бабушке. Вдовствующая княгиня была приятно удивлена видеть перед собой столь молодого, но уже высокого и сильного юношу. Его пронзительно-синие глаза смотрели гордо и рассудительно — словом, он был куда приятнее другого ее внука, юного наследника Саксонии! Мориц сразу же стал ее любимцем, и они много времени проводили вместе. Он и сам был в восторге от этой пожилой дамы, гордой и величественной с виду, но теплой и веселой в общении. По правде сказать, мальчику очень не хватало женской ласки. Его блистательная мать все чаще бывала в Кведлинбурге, и, за исключением тетушки Амалии, которая изредка навещала его, все окружение молодого человека составляли мужчины: слуги, гувернеры, учителя... Единственной отдушиной для него была старая Ульрика, хотя со временем ее поведение не стало менее эксцентричным. Бывшая кормилица души не чаяла в Морице, но в силу своего непростого характера скрывала преданную любовь к мальчику под слоем вздорных проповедей... Что же касается отца, то его Мориц не видел с пресловутого визита в Варшаве, случившегося ни много ни мало двенадцатью годами ранее!

Как-то утром в комнату к молодому человеку заглянул старший офицер в сопровождении ординарца, нагруженного тюками с одеждой:

«В мою спальню вошел господин фон Шуленбург, — писал позднее Мориц, — и именем короля призвал меня к военной службе. Он просил, чтобы я поблагодарил Его Величество и был готов отправляться на следующий же день. Он сообщил, что все мои вещи уже собраны и мне разрешается взять с собой одного только слугу. Я был несказанно рад, в особенности тому, что мне не придется более сидеть с гувернером. Господин фон Шуленбург приказал сшить для меня военную форму, которую я надел вместе с широкой портупеей, ножнами и саксонскими гетрами, после чего я сел в карету и поехал к королю, чтобы проститься...»

Четверть часа спустя все было готово, и Мориц улучил минутку, чтобы собраться с мыслями и переварить последние события. Внезапное знакомство с Фридрихом Августом произвело на юношу неизгладимое впечатление: от его сурового взгляда у Морица душа уходила в пятки, а низкий, басовитый голос родителя заставлял желудок мальчика неприятно сжиматься. Вскоре после этого отец позвал его ужинать. Трапеза была отменной и разнообразной; Фридрих Август даже позволил ему выпить пива и вина, хотя до этого юношу в выпивке, разумеется, ограничивали. После этого десерт был уже явно лишним, и Мориц начал клевать носом. Впрочем, когда король заговорил с фон Шуленбургом, сон как рукой сняло. Мальчик встрепенулся и прислушался:

— Я желаю, чтобы вы как следует расшевелили этого малыша, и без нежностей, пожалуйста! Знаю, ему придется туго. Пускай сначала пешком пройдет до Фландрии, а там посмотрим!

Тут Мориц не удержался и возразил:

— Выходит, я должен стать пехотинцем? Но кавалерия-то куда приятнее!

Жесткий, гневный взгляд тотчас обрушился на него, точно молот на наковальню:

— Кто дал вам право вмешиваться в разговор? Будьте уверены, нам абсолютно не интересно ваше мнение!

И, повернувшись к Шуленбургу, Фридрих Август продолжил:

— И пусть вас не заботит, что мальчишка тащит на себе все оружие: у него достаточно широкие плечи, чтобы с этим справиться. Но особенно следите за тем, чтобы его никто, слышите, никто не подменял. Пусть он все делает сам. Отдых позволителен лишь в случае тяжелой... очень тяжелой болезни.

Мориц слушал короля в изумлении. Ощущение было такое, будто его оглушили дубиной по голове: «Я сидел, разинув рот, и недоумевал, отчего король говорит обо мне, как о злейшем враге. Дрезден я покинул с большим удовольствием!»

* * *

Простившись со вдовствующей княгиней, Мориц выехал на рассвете. К его несказанному удивлению, фон Шуленбург предоставил ему место в своей карете, очевидно, полагая, что варварское предложение Фридриха Августа отправить тринадцатилетнего ребенка пешком в другую страну будет встречено графиней фон Кенигсмарк в штыки. Сборный пункт саксонских войск находился под Люценом. Впервые в жизни подросток наблюдал армейскую жизнь во всех подробностях. С неподдельным восторгом он следил за построением войск, за тем, как ровные шеренги солдат друг за другом маршировали близ кургана, где покоился прославленный Густав-Адольф[34]. Именно там Мориц принял военную присягу. Фон Шуленбург поцеловал его и сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы это место стало для вас счастливым предзнаменованием. Да снизойдет на вас дух великого человека, что покоится в этой земле! Да направит его добрая воля и справедливость в нужное русло все ваши поступки и начинания! Будьте учтивы с вашими наставниками и строги с вашими учениками: никогда не показывайте слабости, ни в дружбе, ни в работе, пусть даже слабость эта вам покажется незначительной и мимолетной. Будьте безупречны духом, и вам покорится весь мир!

Эти слова так взволновали Морица, что он твердо принял решение следовать советам своего отца.

— Я должен делать то, чего от меня ждут, но спасибо вам за вашу доброту!

Сказав это, юноша подобрал свой походный рюкзак, ружье и присоединился к колонне солдат, державших путь во Фландрию.

Стояла суровая, необыкновенно холодная зима. Трескучий мороз превратил дорожные рытвины в опасные скользкие ловушки, покрытые колким льдом. Храбрость и хладнокровие Морица были достойны всяческих похвал: юноша стоически выносил все тяготы долгого перехода. Однако в Ганновере, когда войска остановились на привал, выяснилось, что ноги у него стерты в кровь, а плечи покрыты жуткими синяками от переносимых тяжестей.

— Довольно, мой мальчик, — обратился к нему фон Шуленбург, — отвагу и пыл вы уже продемонстрировали. А теперь забирайтесь в карету!

Мориц уже хотел было с радостью согласиться, как вдруг увидел на лицах солдат насмешливые улыбки:

— Вы очень добры ко мне, господин, но приказ есть приказ! С вашего позволения, я пойду до конца!

И, стиснув зубы и поудобнее перехватив ружье и ранец, которые, казалось, весили целую тонну, он двинулся дальше под одобрительное перешептывание своих соратников. Этот кошмар продолжался вплоть до Брюсселя, где Мориц, наконец, вышел из состава пехоты и пополнил ряды знаменосцев. Господин фон Шуленбург познакомил юношу со многими влиятельными личностями, в том числе с графиней д'Эгмонт, наследным принцем Гессенским, парой-тройкой генералов и другими важными людьми. Но самым важным знакомством стала встреча с принцем Евгением.

Этот выдающийся во всех отношениях человек стал одной из главных «ошибок» Людовика XIV. Евгений родился и вырос в роскошном Суассонском дворце в Париже. Будучи пятым сыном Эжена-Мориса де Савой-Кариньяна, графа Суассонского, он приходился родственником самому Людовику XIV. Его матерью была Олимпия Манчини, племянница знаменитого кардинала Мазарини, по слухам бывшая любовница самого короля. Мальчик родился некрасивым, слабым и до крайности болезненным, так что родители прочили ему судьбу религиозную, а сам Король-солнце, будучи проездом в Суассонском дворце, даже посмеивался над «маленьким монашком». Вскоре после этого Олимпия оказалась замешана в нашумевшем деле с ядами и была вынуждена бежать в Брюссель. Бабушка выгнала юного Евгения из родного дома, и тот должен был скрываться, не имея средств к существованию. Проникнутый страстью к военному ремеслу и оружию, он вознамерился променять монашескую сутану на армейский сюртук. К слову, Евгений не был так уж одинок: его связывали теплые, дружеские отношения с принцем де Конти. Желая помочь бедному другу, принц обратился к королю с просьбой предоставить Евгению высокий пост в армии, в память о заслугах его славного отца, который всю свою жизнь посвятил служению Франции. Однако король не только никак не отреагировал на эту просьбу, но даже не пожелал встретиться с молодым человеком. Тогда, 26 июля 1683 года, Евгений уехал из страны и нашел укрытие при дворе императора Леопольда, который позволил молодому благородному дворянину служить в армии на добровольных началах. И это было лишь начало его головокружительной карьеры. Людовик XIV презирал и ненавидел молодого выскочку, который, наряду с такой выдающейся личностью, как Тюренн[35], стал одним из величайших полководцев своего времени. За свою самоуверенность он заплатил сполна. Евгений служил Габсбургам так же преданно, как некогда его отец служил Бурбонам. Он буквально возродил увядающую империю, вновь обрел большое состояние, восстановил поруганную честь, а его неоценимый вклад в развитие приютившей его страны нашел свое отражение, например, в таком великолепном образце архитектурного искусства, как Бельведерский дворец в Вене...

По прибытии в Брюссель господин фон Шуленбург по достоинству оценил решительность и храбрость своего молодого протеже, однако он все чаще сомневался: уж не слишком ли молод Мориц для суровых военных экзерсисов? И чем больше он думал об этом, тем яснее представлялся ему план дальнейших действий. К тому же, думал он, хоть частица культурного образования еще никому не мешала. Так ему в голову пришла идея записать юношу в иезуитскую школу, однако прежде он решил письменно выспросить дозволения у его матери. Разумеется, Аврора ответила решительным и... довольно эмоциональным отказом. Будучи честной лютеранкой, она боялась, как бы ее сын не пошел по стопам своего отца и не стал католиком:

«Вынуждена отклонить ваше предложение не столько потому, что этой мой сын, сколько из здравого смысла, — писала она генералу. — Не сочтите за бестактность, но не изволите ли вы подыскать Морицу иное обучение? Король до сих пор не высказался насчет религиозной принадлежности своего сына. Думаю, прежде всего он хочет посмотреть, как и в какой стране тот сможет прижиться. Но он страдал, ожидая, что я буду воспитывать его как лютеранина».

Фон Шуленбург возражать не стал и скрепя сердце предоставил Морицу нового учителя, господина фон Штотеррогена, дотошного строгого немца, занятия с которым были ничуть не легче недавнего пешего перехода. Однако генерал фон Шуленбург юношу не покинул, он даже взял его с собой и позволил ему присутствовать на битве при Мальплаке. Несмотря на то что ему было дозволено быть всего лишь простым зрителем, Мориц не удержался и ввязался в бой. Его боевой запал и умение сражаться не ускользнули от бдительного взгляда принца Евгения. Вот почему юноша сидел на пиру в Лилльском дворце и даже удостоился краткой беседы с самим принцем:

— Молодой человек, не стоит путать безрассудство с доблестью!

Но даже это суровое замечание можно было расценивать как похвалу, так что Мориц продолжил веселиться и поглощать еду, вкуснее которой, по его собственному признанию, он не ел никогда в своей жизни. Однако его ждал еще один сюрприз.

Будучи хозяином щедрым и на редкость радушным, принц Евгений любил развлекать своих гостей, а потому приглашал всевозможных артистов, певцов, танцоров и комедиантов. Увы, в истощенном многодневными осадами городе таковых больше не осталось. Тогда он решил продемонстрировать приглашенным изысканные изделия лилльских кружевниц. Сразу же после десерта в залу вошла процессия нарядно одетых девушек. Каждая несла в руке плетеную корзинку, где были красиво уложены разноцветные ажурные ткани. Сначала кружево поднесли принцу, затем его приближенным генералам, а потом — и всем остальным... Все девушки были чрезвычайно хороши собой, но вот одна из них заставила сердце Морица забиться особенно сильно.

У этой восхитительной, хрупкой с виду девушки были темные волосы и большие светлые глаза. На круглых детских щечках играл нежный румянец. Вообще она походила скорее на ребенка, и немудрено — ведь ей было всего двенадцать лет. Однако тело ее уже вполне оформилось, так что стройная волнующая фигурка вызывала ассоциации с только что раскрывшимся цветком. Звали ее Розетта Дюбозан. Она была родом из Турне, где они жили вместе с отцом, братом и двумя сестрами. Ее мать умерла годом ранее, но перед смертью успела закончить великолепный кружевной убор (который стоил ничуть не меньше двух тысяч экю!), который-то как раз и несла в своей корзинке Розетта. Когда девушка завершила свой круг и направилась к выходу, Мориц не удержался и поспешил за ней. Он нагнал ее в галерее, которая показалась ему несколько сумрачной после ярких огней обеденной залы.

— Мадемуазель, мадемуазель! На одно слово, пожалуйста!

Она обернулась в некотором замешательстве и смущенно улыбнулась этому высокому красивому юноше, который, казалось, был взволнован до крайности:

— Вы хотите купить кружева, месье? Эти я приберегла для Его светлости принца Савойского, но у моей тетушки есть еще.

— Вы живете у тети?

— Да, у нее я учусь плести кружева. Моя мать умерла год назад... Но тетушка — лучшая кружевница во всем Лилле, уж можете мне поверить. Если пожелаете, я могу дать вам ее адрес...

Боже, как же она была прекрасна! Совершенно позабыв о том, что Жан д'Алансон и господин фон Шуленбург рассказывали ему об общении с женщинами, Мориц неожиданно выпалил:

— Я желаю вас! Потому что вы самая красивая девушка, какую я когда-либо встречал. Позвольте мне один только поцелуй!

И прежде чем она успела ответить, он обнял ее за плечи, но ему помешала корзинка, висевшая у Розетты на атласной ленте на шее. Тогда он нетерпеливым жестом сдернул досадную помеху и отшвырнул ее прочь, а затем снова набросился на девушку с горячностью, какой позавидовал бы даже сам его отец Фридрих Август.

До той минуты юный Мориц ни разу за всю свою жизнь не имел контактов с женщинами, так что, ввиду отсутствия достаточного опыта, он решил импровизировать. Но, очевидно, нужные навыки и обаяние были у него в крови, поскольку неумелая попытка обернулась поцелуем, достойным истинного соблазнителя: Розетта обмякла в его объятиях и тихонько застонала. Она тоже до этого никогда не была с мужчиной. А поскольку никто в тот момент не додумался заглянуть в полутемную галерею, мы можем только гадать, чем закончилась эта пылкая встреча. Как бы то ни было, Розетта убежала, не забыв при этом прокричать адрес своей тетушки, а одурманенный ловелас вернулся к себе домой с легкостью в голове и неожиданно приятной тяжестью в теле.

На следующий же день он отыскал нужный дом, который находился неподалеку от цитадели, и взлетел по ступенькам его крыльца. Его приняла служанка и сообщила, что хозяйки дома нет, но Розетта еще никуда не уходила. Пока служанка была рядом, они мирно играли или рассматривали кружева (причем делали это, пожалуй, слишком придирчиво и увлеченно), но стоило ей удалиться, Мориц потребовал продолжения того, что произошло накануне. Увы — служанка постоянно была где-то поблизости, то ходила из кухни в прихожую и обратно, то подолгу стояла в гостиной... Розетта позволила себя поцеловать, да и только. Все дальнейшие попытки Морица предпринять что-либо серьезное были решительным образом отвергнуты. Это было не похоже на Розетту, и Мориц, в полнейшем недоумении, ушел ни с чем. Но тем горше было его разочарование, когда он узнал, что девушка возвращается в свой отчий дом... в Турне!

Но что такое жалкие пять лье для влюбленного солдата, который держится в седле столь же непринужденно, как скачет кентавр? Первый его визит был скорее официальным, однако это позволило ему осмотреть «поле битвы» и выработать стратегический план действий. Дом был достаточно большой, с садом и хозяйственными постройками. Мориц излазил участок вдоль и поперек, словно какой-нибудь фермерский мальчишка, но, наконец, его старания увенчались успехом: он обнаружил за одним из домов тихий уголок, сокрытый от посторонних глаз. И вот в один прекрасный день ему удалось заманить туда свою юную пассию.

«Случилось так, — писал позднее Жан д'Алансон, бывший учитель Морица, а после — его близкий друг и историограф, — что они оба пали жертвой своей невинности...»

Три месяца! Три месяца, полных безграничного, всепоглощающего, безоблачного счастья. Молодые любили друг друга так, как могут любить только дети: нежно, безумно, пылко и немного наивно — и в их возрасте это было вполне естественно. Вот только естество все же взяло свое. Поначалу Розетте периодически становилось дурно, потом у нее стали проявляться неожиданные припадки хандры и даже паники. Скрывать это было уже невозможно. Мориц утешал ее, как только мог, и клялся, что всегда будет заботиться о ней. И начал он с того, что увез ее из Турне.

Заручившись поддержкой фон Шуленбурга, которому Мориц все рассказал (в приватной беседе он ясно дал понять своему наставнику, что Розетта для него дороже, чем сама жизнь), юноше удалось перевезти любимую в Брюссель и там отдать ее на попечение знакомой вдове суконщика. Та пообещала, что будет заботиться о бедняжке, как о своей родной дочери. После этого Мориц вернулся на военную службу, правда, на этот раз он уже не был простым наблюдателем. Война была еще в разгаре, и молодой солдат сражался яростно и достойно...

Не имея ни малейшей возможности навещать несчастную Розетту, Мориц писал ей письма, полные любви и обожания:

«Моя дорогая Розетта, я получил ваше милое, очаровательное письмо, что вы так любезно мне написали; невозможно передать словами, какое волнение испытывал я, когда читал ваши строки, переполненные любовью и лаской. Не сомневайтесь в моих чувствах, прошу вас. Я люблю вас и буду любить всегда! Доверяйте моему слову и своей красоте! Как бы мне хотелось быть сейчас рядом с вами, утешить вас, смахнуть слезы скорби с ваших прекрасных глаз. Я знаю наверняка, что вы скорбите: я почувствовал это в вашем письме, так что я считаю себя не вправе омрачать вашу жизнь своими переживаниями. Но одно я знаю точно: вы не созданы для скорби...»

Увы, орфография письма оставляла желать лучшего — куда ей было до витиеватых мыслей молодого солдата! Сказать по правде, она была просто ужасной, так что, читая эти милые строки, Розетта то и дело широко улыбалась (девушка умела писать гораздо лучше Морица)! Но кто будет обращать внимание на правописание, когда письма эти были для Розетты настоящей отдушиной; равно как и те два раза, когда Мориц все же смог выкроить время и навестить беременную девушку в Брюсселе...

К сожалению, ему так и не довелось присутствовать на самих родах: Фридрих Август срочно вызвал сына в Дрезден. Юный Мориц выехал без промедлений, в сопровождении господина Штотеррогена. Он и подумать не мог, что именно его ожидает...

* * *

В действительности же дело обстояло так: зная о любовной истории Морица, господин фон Шуленбург не предполагал, что она зайдет так далеко. Поначалу он считал, что это была всего-навсего детская влюбленность, не более, но теперь, когда события грозили завершиться неминуемой женитьбой, следовало действовать обстоятельно и наверняка. Поэтому-то он и написал письмо Авроре фон Кенигсмарк.

Прочитав его, графиня едва могла скрыть охватившее ее волнение. Рассказ о первой любви родного сына тронул ее до глубины души. С другой стороны, она как никто другой знала, насколько упрямым в своих решениях мог быть Мориц. Как же это все глупо! Она всю жизнь мечтала о светлом, славном будущем своего сына, но теперь этот мезальянс мог все испортить!

Не колеблясь ни минуты, она отправилась в Дрезден, чтобы предупредить о случившемся Фридриха Августа. Встретившись с ним, Аврора заговорила прямо, без обиняков:

— В сложившейся ситуации только вы можете помешать ему совершить непоправимое.

— Почему не вы? — парировал Август II (незадолго до этого ему удалось на время отбить польский трон у Станислава Лещинского, вынудив того бежать за границу). — Ведь он вас любит, восхищается вами. Вне всяких сомнений, он согласится с любым вашим решением.

— Вовсе нет. И все потому, что он очень похож на вас. Для нас же, для Кенигсмарков, любовь всегда имела первостепенное значение. А я полагаю, он действительно любит эту девушку!

— Будучи четырнадцатилетним юнцом? Вы что, смеетесь?

— О нет, я абсолютно серьезна. Повторюсь, вы единственный, кто сможет помешать этому нелепому союзу.

— И каким же образом, интересно знать? — с деланным любопытством спросил король, но прозвучало это настолько фальшиво, что Аврора мигом вспылила:

— Не считайте меня дурой, Ваше Величество! Я думала, вы куда проницательнее. Тогда скажу вам так: нет ничего зазорного в том, чтобы обыкновенный бастард, у которого нет ровным счетом ничего, кроме родового имени матери, женится на мещанке! И уж совсем в порядке вещей будет, если после этого ему придется влачить весьма посредственное существование вместе со своей благоверной. Однако когда пресловутый бастард...

— Довольно! Вы опять за свое? Хотите, чтобы я его признал?

— Да, потому что вы мне обязаны! Или память Вашего Величества оставляет желать лучшего?

Это был намек на многочисленные тайные «услуги», которые она оказывала различным иноземным князьям. Нельзя было с уверенностью сказать, была ли это заслуга Авроры (молодая дама старалась не афишировать свои успехи), однако всегда в таких случаях политическая ситуация выправлялась в пользу Фридриха Августа. Теперь она неотрывно следила за реакцией короля.

— И еще хочу добавить, — продолжила она, — что под Бетюном мой сын продемонстрировал такую храбрость и выдержку, что сам принц Евгений поцеловал его и сказал, что был бы счастлив иметь такого отпрыска, как Мориц! Но вы, похоже, совсем иного мнения. Что ж, я ничуть не удивлена!

Она резко встала и, не попрощавшись, быстро направилась к выходу. Король бросился за ней, нелепо перетаптываясь с ноги на ногу, чтобы ненароком не наступить на роскошный синий шлейф ее платья:

— Постой, не уходи! — взмолился он с тем особым придыханием, в котором Аврора услышала легкий намек на былую страсть. — Ты же знаешь, что даже если наши отношения уже не те, что были раньше, ты всегда будешь занимать особое место в моем сердце, и я не переживу нашего расставания... даже несмотря на твой ужасный характер! Что касается нашего сына, я прикажу ему приехать сюда и поговорю с ним. Ты будешь мною довольна!

Слезы ярости, до той поры стоявшие в глазах Авроры, мигом куда-то исчезли, оставив в глубоком светлом взгляде посверкивающие веселые искорки. Она даже позволила королю поцеловать ей руку.

— Спасибо! — это было все, что она сказала.

В мае 1711 года все разрешилось, и Аврора в конце концов смогла написать фон Шуленбургу:

«Король наконец-то признал графа Саксонского с письменным заверением со своей стороны и со стороны высокопоставленных представителей Дрездена. Регентство и Тайный совет также подписали нужный документ и вручили его вместе с земельной бумагой на графство, доход с которого составляет ежегодно около десяти тысяч экю. Судите сами, насколько удачной была моя поездка в Дрезден!..»

Сам же молодой человек, снедаемый противоречивыми чувствами (радостью, что стал, наконец, именоваться Морицем Саксонским, и горем от того, что не сможет жениться на Розетте), сел на коня и помчался во весь опор к своей любимой. Время поджимало, поэтому он только и успел, что обнять девушку, поцеловать ее уже огромный, круглый живот и почти сразу же вернуться к господину фон Шуленбургу, чьи войска как раз осаждали Турне, где засел герцог Мальборо. В этом городе родилась и выросла Розетта, в нем жили родные его возлюбленной — право же, юноша готов был отдать все на свете, лишь бы война разгорелась где-нибудь в другом месте. Саксонцы взяли Турне спустя три недели. Город опустел, его жители спасались бегством. Мориц подумал о господине Дюбозане, но разыскать отца Розетты ему так и не довелось: гонец из Брюсселя доложил молодому человеку, что у того родилась дочь.

За победой под Турне последовала небольшая передышка, и фон Шуленбург разрешил Морицу наведаться в Брюссель. Малышку, которую юный граф признал, не задумываясь, назвали Жюли. Отдав необходимые распоряжения, касающиеся дальнейшего финансового обеспечения новорожденной и ее матери, Мориц вернулся в Турне, клятвенно пообещав Розетте встретиться с ней, как только сможет:

— Может, меня и лишили права жениться на вас, однако никто не запретит мне любить вас, любить до конца моих дней!

Он говорил искренне, с присущей молодости горячностью, но в следующий раз, когда он приехал в Брюссель, ни Розетты, ни дочери там он не нашел. Они исчезли. Мориц и господин Дюбозан начали поиски, но узнали лишь, что их перевезли в какой-то монастырь. Но в какой? В одной только Фландрии их было великое множество. Напрасно несчастный влюбленный наводил справки, расспрашивал знакомых и ездил по стране — все безрезультатно! Вскоре исчез и господин Дюбозан. Ну, а потом... Потом война снова обрушилась на молодого человека, и он ринулся в ее объятия, как мужчина бросается в постель к любовнице... Только она одна могла облегчить его страдания!

* * *

Когда же война во Фландрии несколько утихла, юный граф Саксонский заехал на несколько дней к своей матери в Кведлинбург. Ему было невдомек, какую роль сыграла она в таинственном исчезновении Розетты. Кроме того, Аврора обладала исключительным умением манипулировать сыном, преклонявшимся перед ее красотой и изяществом. Возможно, поглощенная церковными обязанностями, с одной стороны, и «деловыми отношениями» с Августом Сильным — с другой, она была не слишком хорошей матерью в традиционном смысле этого слова. Но в те редкие моменты, когда они с Морицем оказывались наедине друг с другом, молодой бастард чувствовал себя просто превосходно, и мучительные годы одиночества, скрашиваемые время от времени присутствием тетушки Амалии, стирались из его памяти, пусть и ненадолго...

Со своей стороны, Аврора тоже упивалась этим ощущением безграничного счастья, которое давало ей общение с сыном. К счастью этому, однако, примешивалось и другое чувство — легкая, едва уловимая грусть, поскольку графиня знала, что долго это не продлится. Она с удивлением отмечала, как быстро дни бегут за днями и как быстро скоротечное время вступает в свои права, дабы отобрать у нее самое дорогое. Ее переписка с Шарлоттой Беркхоф, с которой она встречалась пару раз, служила своего рода календарем, в котором отмеченных дней становилось все больше и больше. Последний раз она ездила в Целле в 1705 году, сразу же после смерти Георга-Вильгельма[36], когда его супруга, герцогиня Элеонора, оказалась в весьма затруднительном положении. Ее отвратительный зять поспешил наложить руку на герцогство, которое должно было перейти к Георгу-Августу[37], сыну Софии Доротеи, несмотря на то, что сам герцог сделал единственной наследницей свою дочь. Более того, мать выгнали из ее же дворца! Впрочем, та покинула его с исключительным достоинством, спокойно и без эмоций. Оттуда она переехала в свой родной особняк в Винхаузене, куда она заранее перевезла мебель и ценные вещи, принадлежавшие ее покойному мужу. Дорогие украшения она предусмотрительно отправила дочери, так что все было более или менее в порядке. А спустя некоторое время она узнала радостную новость: Людовик XIV неожиданно решил подарить ей поместье в Ольбрезе, доселе пустовавшее и не имевшее законного владельца. Также Элеонора приняла необходимые меры предосторожности и отправила в Голландию крупную сумму в сто тысяч талеров, сделав своим поручителем Аврору фон Кенигсмарк, когда они вместе с Шарлоттой навещали несчастную женщину.

Втроем они даже съездили в Альден. О, как страдала бедная Элеонора, которой запретили приближаться к своей дочери! Им пришлось долгое время стоять возле дороги в ожидании появления Софии Доротеи (девушке в заключении разрешали совершать ежедневные прогулки в сопровождении слуг). Не имея возможности подойти к дочери и поговорить с ней, герцогиня Элеонора мучилась, и Аврора с Шарлоттой наблюдали за ней, не скрывая слез. Вскоре мимо них в кольце вооруженных всадников проехал крытый экипаж. Внутри женщины увидели хрупкую фигурку Софии Доротеи в темном платье и с высоким фонтанжем[38]. На ее изящные плечи был наброшен черный кружевной шарф, усыпанный бриллиантами. Девушка была бледна и, казалось, смотрела перед собой невидящим взглядом, точно в полусне!

От одного падкого на золотые монеты лакея герцогиня узнала, что девушка гуляет всегда исключительно в черном, а уже в Альденском замке переодевается в белое накрахмаленное платье, а ужинает всегда в одиночестве.

Также этот лакей сообщил, что София Доротея практически ни с кем не разговаривает и подолгу сидит, глядя перед собой в одну точку, будто изваяние. Ее «двор» увеличился с того момента, как она стала наследницей: одна придворная дама подносила ей салфетки, другая протирала посуду, а на исполнение различных мелких поручений ей отводились несколько лакеев. Она никогда ни с кем не заговаривала, но при этом иногда улыбалась, а ее губы едва различимо шевелились, как если бы она обращалась к некоему невидимому собеседнику, сидящему за столом напротив нее. Похоже, она, как никогда, была близка к помешательству. И все же она не сошла с ума. Просто нервы ее были натянуты до предела, а дух сломлен. Так, когда в замке случился пожар и огонь охватил почти все помещения, она недвижимо сидела на стуле в своей спальне, водрузив на колени шкатулку с драгоценностями, и не реагировала на сигналы тревоги до тех пор, пока не получила официальный приказ наместника...

Дети заключенной также не имели права приближаться к своей матери. За попытку встретиться с нею ее сын был даже временно заключен под стражу. Увидеться с родной матерью не удалось и ее дочери (ее тоже звали София Доротея). Даже будучи супругой Фридриха-Вильгельма, а следовательно — королевой Пруссии[39], она так и не смогла добиться хоть какого-то положительного результата, так что им с братом не оставалось ничего другого, как тихо ненавидеть своего отца, Георга I, который был виновником этой драмы... Действительно, смерть в 1706 году курфюрста Эрнста Августа[40], их деда, позволила Георгу I в полной мере насладиться своей жуткой местью неверной жене.

Аврора не могла не думать о своей близкой подруге и о трагической судьбе ее покровительницы. Она часто затрагивала эту тему в беседах с сыном и верным, отзывчивым Клаусом. Юный граф сразу же полюбил Асфельда и втайне ценил его поддержку и ту теплую, пускай и безответную, любовь, что тот питал к его матери. И тем не менее в Кведлинбурге ему было невыносимо скучно. Все эти церковные службы, бесконечные псалмы и нудные проповеди ввергали юношу в жуткое уныние. К тому же ему было невыносимо видеть мать в черной робе настоятельницы — наряде, который он считал про себя излишне мрачным и претенциозным.

* * *

Шли дни, а юный Мориц буквально не находил себе места от скуки. Те редкие часы, когда они вместе с Клаусом охотились, были для молодого человека настоящим праздником. Поэтому новость о том, что Фридрих Август вызывает его в Дрезден, он воспринял с несказанной радостью. Бесконечная Северная война обернулась катастрофой для многих стран и грозила принести еще более плачевные последствия: русский царь Петр тайно готовил наступление на Польшу. Мориц же чувствовал себя на поле сражения как рыба в воде. При осаде Штральзунда он приятно удивил отца, когда под пушечным огнем вплавь перебрался через реку, зажав пистолет в зубах, — и это при том, что юноше было всего-навсего пятнадцать лет! Затем последовал героический бой под Пенемюнде... Август Смелый постепенно проникся симпатией к своему сыну и в конечном счете предоставил в его полное распоряжение целый кавалерийский полк. Ну наконец-то лошади! Да и звание полковника в придачу! О таком можно было только мечтать.

Вне себя от радости, первые месяцы 1712 года Мориц посвятил набору рекрутов и офицеров, а также тщательной выборке лошадей. Он был так увлечен этим занятием, что Даже забыл о празднике Большого Карнавала в Дрездене (который по своему размаху мог сравниться даже со знаменитым карнавалом в Венеции), к огромному разочарованию нескольких симпатичных женщин, которые уже давно вздыхали по широким плечам и сильным рукам молодого полковника.

Тем временем вторая столица Августа II переживала начало своего славного возрождения. Многие дворцы были перестроены либо отреставрированы; строительство замка Морицбург также было завершено. Приблизительно в то же время был создан план знаменитого дворцового ансамбля Цвингер. Кроме того, изобретение особого твердого фарфора, сделанное неким алхимиком по имени Бётгер, которого Август держал у себя фактически как заключенного, а также открытие мануфактуры в Альбрехтбурге сделали Дрезден центром всеобщего внимания. И там же справили свадьбу царевича Алексея (сына Петра Великого) и Шарлотты-Кристины Брауншвейг-Вольфенбиттельской, которая, кстати, была племянницей небезызвестной Кристины Эберхардины... Но все эти новости Морица ничуть не заботили.

Наконец, наступил тот день, которого он так долго ждал: саксонская армия выдвинулась на Север. «Союзники приняли решение отвоевать у шведского короля Бремен — его последний оплот на немецких территориях», столицей которого был маленький городок Штаде, построенный некогда маршалом Иоганном Кристофом фон Кенигсмарком[41], где впоследствии был возведен знаменитый дворец Агатенбург — вотчина Авроры и Амалии. Впрочем, с тех пор как в Бремене обосновался Карл XII, Агатенбург им уже не принадлежал...

Невозможно передать ту бурю эмоций, которую испытал юный Мориц, когда въехал на своем коне в ворота разграбленного захватчиками дворца. Внутри осталась нетронутой лишь небольшая часовня, очевидно, слишком строгая и аскетичная, чтобы привлечь внимание шведских солдат. Впрочем, крыша ее, словно диковинное решето, была испещрена зияющими дырами от пушечных ядер. Могилы его предков на местном кладбище оказались целы и невредимы, и молодой человек провел там долгие часы. То была его молчаливая благодарность, его почтение по отношению к величайшим представителям рода, что навеки выжгли имя Кенигсмарков на европейской земле. В особенности Мориц восхищался великим маршалом Иоганном Кристофом, чья бурная жизнь вызывала в молодом человеке смутное чувство зависти, смешанной с восторгом. Здесь, думал он, преклонив колено возле могилы, я нахожусь по праву; здесь — мои корни! Тем же вечером он написал матери письмо с просьбой, чтобы Август II пожаловал им те вещи, что еще не успели забрать шведы, а также передал в их личное пользование маленькую часовню, которая стала ему так дорога. Прочитав письмо, Аврора даже заплакала от радости и очень скоро составила прошение о передаче имущества, храбро отвоеванного ее сыном...

Увы, последнее веское слово оставалось за Карлом XII. Он перегруппировал войска и поставил во главе обновленной армии выдающегося военачальника графа Стенбока[42]. На исходе года, в битве под Гадебуше[43], он наголову разгромил саксонцев. Большая часть войск Морица бесславно дезертировала. Лишь один юный граф держался в течение целых трех часов, и это был сущий ад: вокруг свистели пули, две лошади пали под ним, сраженные свинцом, и ему приходилось подыскивать себе нового скакуна; на его глазах саксонские офицеры гибли один за другим... Наконец, Мориц отдал приказ об отступлении и провел его столь изящно и хитроумно, что даже бывалые, искушенные в битвах вояки смотрели на него с уважением. Вскоре отец вызвал его в Дрезден, куда по приглашению должна была прибыть на зиму и Аврора.

* * *

Узнав о скорой встрече с сыном, графиня, вне себя от счастья, собрала вещи и тотчас же оставила Кведлинбург. О, как она гордилась своим храбрым Морицем! Увидев его, она улыбнулась и протянула к нему руки, однако радость ее быстро угасла: Мориц жутко страдал после потери под Гадебушем своего саксонского полка, который он с таким тщанием собирал и готовил к сражениям. Восстановить боевое подразделение в силу колоссальных финансовых трудностей было практически невозможно. Причина этого постыдного безденежья была до смешного проста: денежное довольствие, обещанное Августом II, приходило к Морицу крайне нерегулярно, если не сказать, что порой его не было вовсе.

Аврора решила навести кое-какие справки. Она достаточно хорошо знала своего бывшего любовника, чтобы понимать: будучи щедрым и даже расточительным в том, что касалось всяческих удовольствий, праздников и гуляний, Фридрих Август вполне мог проявлять столь же неуемное скупердяйство во всем остальном! В то же время факты говорили сами за себя: с вышеупомянутого довольствия ежемесячно взимался налог, который поступал (тут ей помог ее старый друг Бехлинг, уже весьма пожилой, но по-прежнему хваткий и проницательный) к... Флемингу! Очевидно, он решил выместить свою злобу по отношению к Авроре на ее сыне! И к этой злобе примешивалось острое чувство страха, которое внушал ему Мориц. А все потому, что молодой Фридрих Август, сын Кристины Эберхардины, был всего лишь бледной тенью блистательного бастарда. Братья были одного возраста[44], да и во внешности их прослеживались общие черты, вот только на этом их сходство и заканчивалось. Рыхлый, хилый Фридрих Август, чье тело уже стало заплывать жирком, не шел ни в какое сравнение с широкоплечим и статным Морицем. В умственном плане юный князь был тоже личностью довольно заурядной. Во всяком случае, у него не было склонности ни к политике, ни к военному делу. Короче говоря, бастард обходил законного отпрыска Августа II по всем статьям. Поэтому Флеминг его терпеть не мог и теперь пытался повлиять на денежную сторону вопроса, регулярно изымая добрую половину довольствия Морица. Флеминг надеялся, что в один прекрасный день безрассудная храбрость молодого полковника попросту погубит его где-нибудь на поле брани. Впрочем, пока что все надежды первого министра были напрасны... Забыв об элементарной осторожности, Аврора пришла к королю и все ему рассказала, начиная с того момента, как Флеминг пытался похитить новорожденного Морица и заканчивая денежными махинациями с королевским довольствием. Графиня также предположила, что когда-нибудь первый министр вполне может пойти и на убийство, поскольку головокружительная слава ее сына застит ему глаза!

К сожалению, она пришла не вовремя. Его Величество король Польши был как раз занят очередной любовной интрижкой, а потому все тяготы правления были временно возложены на пресловутого первого министра.

— В самом деле, сударыня, вы зря тратите время! Я не для того вас пригласил сюда, чтобы вы поносили моего дорогого Флеминга.

— Ваш дорогой Флеминг — просто вор, да к тому же еще и потенциальный убийца! Я ведь уже давно за ним наблюдаю, и эта ненависть к моему сыну проявляется постоянно! Не говоря уже о...

Фридрих Август ударил кулаком по столу с такой силой, что дубовая столешница протестующее скрипнула, а стоявший на ней подсвечник подскочил и свалился на пол:

— Довольно, я больше не желаю это выслушивать! И советую вам придержать вашу клевету при себе, если хотите, чтобы мы остались друзьями. А теперь я прошу вас уйти и ждать моего решения, которое я вынесу, основываясь на вашем дурном поведении...

— Несложно догадаться, — выдавила Аврора с легким смешком, — что мне не остается ничего другого, как вернуться в Кведлинбург?

— Разумеется, нет! Ступайте к себе в ожидании дальнейших распоряжений!

Возражать было бессмысленно. Пытаясь хоть как-то подавить в себе кипучую ярость, Аврора отправилась к своей сестре. Та приняла ее с некоторым недоумением, а когда узнала подробности последних событий, вообще не нашлась, что сказать. Неужели, Аврора потеряла рассудок? Она ведь знала, что Фридрих Август целиком и полностью зависел от Флеминга. Только с его помощью король мог кутить и веселиться, не думая лишний раз о судьбе своего государства!

— Да я знаю! — пожаловалась Аврора. — Но мне невыносимо видеть, как страдает мой сын. Будучи не в состоянии восстановить свой полк, он утешает горе, бегая за очередной юбкой...

Амалия рассмеялась:

— Он? Бегает? Скорее наоборот. Половина местных женщин сходит по нему с ума. А он — знай себе выбирает!

На Аврору вдруг снизошла материнская гордость. Смягчившись, она признала:

— Да, он и впрямь очень красив! Даже красивее, чем его отец! Высок, могуч, но в меру, ладно сложен, держится изумительно, да и силы ему не занимать. А какие у него чудесные глаза!..

— А какой гордый профиль, как гармонично очерчена линия рта... правда, не слишком ли чувственные у него губы? — продолжила госпожа фон Левенгаупт, передразнивая свою сестру. — Блестящий воин с блестящим же умом! Какая элегантность! Слушай, мы ничего не забыли?

— Не думаю, — расхохоталась Аврора, — однако, помимо женщин, у него есть еще одна страсть — выпивка...

— О, все солдаты пьют, уверяю тебя! — отрезала Амалия, явно выгораживая любимого племянника.

— А его отец пьет больше, чем кто бы то ни было! Кто там сказал: «Когда Август пьет, вся Польша потом ходит пьяная»? И все бы ничего, если бы Мориц не тратил на спиртное почти все деньги, которые он получает от отца! Ах, не будь Флеминга, Фридрих Август уже давно дал бы мальчику нужную сумму на восстановление полка! Это же ясно как божий день: Флеминг хочет, чтобы мой сын спился, стал дебоширом и изгоем общества еще до совершеннолетия.

— Быть может, мы могли бы...

Амалия не успела закончить: в комнату вошел слуга с письмом для госпожи фон Кенигсмарк. Это было письмо от короля!

И какое! Выражаясь языком кратким и подчеркнуто сухим (который не имел ничего общего с пылкими, витиеватыми речами давно ушедших дней), Август II потребовал от «госпожи настоятельницы капитула Кведлинбурга» скорейших извинений перед первым министром. В противном случае, писал он, немилость со стороны суверена ей обеспечена!

Поутихшая было ярость с новой силой захлестнула Аврору. Дрожащей рукой она скомкала ненавистное ей письмо и швырнула его в камин:

— Я? Я должна извиниться перед этим ничтожеством, перед этим дьявольским отродьем, перед этим... Никогда! Я лучше тотчас же вернусь в монастырь!..

— И бросишь Морица на произвол судьбы? — быстро спросила Амалия. Ей не требовалось выхватывать из огня стремительно чернеющую бумагу: она прекрасно понимала, о чем в нем говорилось. — В данной ситуации король предстает не менее ничтожным, чем Флеминг, раз позволяет себе так унижать мать своего сына, но ты... У тебя достаточно такта и выдержки, чтобы с этим справиться...

— Унижать? Ничтожный? О чем вы?

В комнату вошел Мориц, принеся с собой холод вечерних улиц и запах городских туманов. С его приходом гостиная, казалось, уменьшилась вдвое. Молодой человек подошел к Авроре и Амалии и поочередно обнял их обеих. Тетя Морица не понаслышке знала, каким вспыльчивым может быть ее племянник, а потому сказала с деланной небрежностью:

— Ну, мальчик мой, всем известно, что я сначала говорю, а потом уже думаю! И ты, должно быть, знаешь, что отношения между родителями бывают далеко не так просты, как кажутся. Да и мать у тебя скора на расправу: она обвинила Флеминга перед королем, но... но сделала это немного эмоционально. А еще...

— Ей придется просить прощения у этого скряги? Из-за меня, не так ли? — добавил Мориц с горечью в голосе, которая заставила сердце Авроры болезненно сжаться.

Она крепко обняла его:

— Нет. Что ты себе напридумывал? Разумеется, мне не нравится, что Флеминг мешает тебе восстановить разбитый под Гадебушем полк! Да что там — тебе не платят даже твоих личных денег. Это невыносимо!

— А мне невыносимо видеть, как моя гордая мать раз за разом идет на уступки и исполняет чьи-то там поручения лишь потому, что проклятый Флеминг постоянно вставляет вам палки в колеса! Но вам больше не придется это терпеть: я ухожу!

— Но куда? — хором воскликнули сестры.

— К принцу Евгению. Он меня знает и ценит, в этом я не сомневаюсь. Вместе с ним я смогу быть уверенным в своем славном будущем. К тому же он очень щедр.

— Ты будешь биться с турками? — вопросительно пробормотала Аврора.

— А какая мне разница? Они такие же враги, как и остальные, не более и не менее, — рассмеялся Мориц. — Ну же, маменька, не терзайтесь! Я верю в мою путеводную звезду, а рядом с принцем Евгением она воссияет, как никогда, вот увидите!

— И ты уезжаешь один? — спросила Амалия.

— Коня и слуги для меня будет более чем достаточно! А Флеминга прикажите выбросить в окно, если только он сюда сунется!

Мориц расхохотался, повернулся на каблуках и вышел так же внезапно, как и появился, оставив после себя морозный свежий воздух, словно после бури... Удивляться тут было нечему: он предпочитал перемещаться именно так, быстро и уверенно.

— Господь милосердный, — простонала Амалия, — пусть он вернется целым и невредимым! Он ведь еще совсем ребенок!

— И сумасброд! Однако же он прав! Уж лучше быть рядом с принцем Евгением, чем помирать со скуки в женском болоте при дворе короля, от которого только и получаешь, что упреки да колкости!

Амалия, присевшая было на маленькую подушечку, вдруг резко вскочила на ноги:

— Когда он вернется, знаешь, что тебе нужно будет сделать? Женить его! И желательно на ком-то побогаче. Так он ни в чем не будет нуждаться!

— Я уже думала об этом, но вряд ли мой малыш согласится променять свою свободу на богатую женщину. К тому же не забывай о Флеминге...

Она замолчала и, погрузившись в глубокое мягкое кресло с высокой спинкой, надолго задумалась. В конце концов, она решила, что ей не удастся выгодно женить Морица, если только она не помирится с королем. И плевать, что ради этого придется извиняться перед первым министром. Когда на кону стояла судьба родного сына, графиня была готова на все. К тому же усмирить гордыню оказалось не так уж трудно.

* * *

На следующий день вместо своих обычных нарядов, блистающих красотой и роскошью, госпожа фон Кенигсмарк облачилась в черное одеяние настоятельницы и приехала во дворец. Флеминга в гостиной не было: похоже, он не ожидал ее так скоро. Аврору провели в рабочий кабинет первого министра, где тот, сидя за столом, увлеченно что-то писал. Женщина испытала смутное удовлетворение, когда при виде ее Флеминг вздрогнул и чуть не выронил перо. Еще раз внимательно оглядев графиню с головы до ног, первый министр торопливо поднялся и произнес:

— Прошу принять мои глубочайшие извинения: сами понимаете, неотложные дела...

Она удостоила его сухим кивком и села в кресло возле стола, прежде чем Флеминг успел предложить ей место. На лице Авроры сквозила тень хитрой усмешки:

— Не стоит путать роли, господин министр. Знаете ли вы, что привело меня сюда?

— Н... нет, не знаю. Хотя, вероятно, это все беспорядочная жизнь вашего сына. Какая жалость!.. Что он опять натворил?

Пренебрежительный, почти презрительный тон, с каким были сказаны эти слова, буквально взбесил Аврору, но она нашла в себе силы сдержаться:

— Вовсе нет. Его Величество требуют, чтобы я извинилась перед вами. Вот почему я пришла сюда. Прошу вас забыть все сказанные мной грубости, — объявила она непринужденно, отчего лицо Флеминга заметно побагровело.

— Король говорил об извинении... публичном.

— Ну, если вам это так важно, позовите всех ваших слуг, и я повторю это снова.

— Вы что, издеваетесь? «Публично» означает — перед всем двором, и король должен быть свидетелем!

Сказав это, Флеминг воинственно раздул ноздри и поджал губы, так что они слились в едва различимую бледную черту. Аврора вдруг заметила, как из красного лицо министра становится желтоватым, как если бы вся желчь (коей в этом склочнике было в достатке!) разом прилила к его коже. Графиню это так рассмешило, что она уже даже не пыталась сдерживать улыбку:

— Под «всем двором» вы подразумеваете Кристину Эберхардину, Ее светлость вдовствующую княгиню, которая, к слову, души во мне не чает, и эту Эстерле? Вы ведь ее ненавидите, Флеминг!

— А почему бы и нет?! Весь двор — это весь двор!

— Забудьте об этом! Княгини вряд ли оценят подобное обращение с настоятельницей Кведлинбурга, к коей вы, кстати, должны бы проявить хоть каплю уважения! Да и у меня, признаться, нет ни малейшего желания участвовать в этом фарсе. Я принесла вам свои извинения, вам они не нужны, что ж, тем лучше! В таком случае я незамедлительно вернусь в свой монастырь... в Пруссии! Кстати, я уже говорила вам, что мы с королем Фридрихом-Вильгельмом друзья? Мы переписываемся.

— О, я просто счастлив! Теперь-то уж ваш сын точно сможет беспрепятственно развратничать, тем самым приближая себя к неминуемой гибели. Если что, ему в этом помогут, уж будьте уверены!

Аврора уже почти дошла до двери, когда последние слова Флеминга заставили ее резко обернуться, отчего горностаевый шлейф изящной змеей свернулся у ее ног:

— Юному графу Саксонскому больше нечего бояться желчного управленца вроде вас, — бросила она холодно, постаравшись вложить в эту фразу как можно больше яда. — Сейчас он уже, должно быть, у принца Евгения, в Вене.

— Один?

— Со слугой.

— Но король не дал своего разрешения! — глухо проскрипел Флеминг.

— Евгений Савойский, будучи французским принцем, также не просил разрешения у Людовика XIV.

И что же? Теперь он один из самых могущественных людей Священной Римской империи. Храбрость моего сына его восхищает, и, не извольте сомневаться, он поможет Морицу добиться достойного будущего!

— Евгений не был сыном Людовика! И Савойя не принадлежит Франции! — пронзительный голос Флеминга едва ли не ввинчивался в потолок. — Не сравнивайте Евгения с вашим малолетним бунтарем!

Личный кабинет министра был на самом деле библиотекой, по верху которой шла узкая галерея, обрамленная резными перилами. Там стоял, опершись кулаками о балюстраду, Август II, собственной персоной. Глаза его под пышной седеющей шевелюрой гневно сверкали. Сейчас он больше всего напоминал древнеримского бога Юпитера. Для полного сходства не хватало только пучка искрящихся молний в руке. Аврора сделала глубокий реверанс и широко улыбнулась:

— Я и не знала, что Его Величество все слышали, но если так, то я очень рада!

— Не понимаю, чему здесь радоваться?

— А тому, что раз Его Величество присутствуют здесь уже долгое время, они, очевидно, слышали, как я извинилась перед министром, а следовательно, требования, оговоренные в письме, выполнены наилучшим образом.

— Я, конечно, не так себе это представлял, но... Флеминг, выйдите ненадолго: мне нужно переговорить с госпожой настоятельницей...

Не дожидаясь ответа, он направился к маленькой винтовой лестнице в углу, объединявшей библиотечные галереи с нижним этажом кабинета. Искоса наблюдая за королем и ожидая, пока Флеминг покинет комнату, Аврора заметила, что Фридрих Август заметно располнел, так что ступеньки надрывно поскрипывали под его немалым весом. В чертах, движениях и походке этого сорокалетнего мужчины уже безошибочно угадывалась неотвратимая печать старости. Причиной тому были неправильное питание, выпивка и разгульный образ жизни (наличие официальной любовницы нисколько не мешало ему спать как с благородными дамами, так и с уличными девками). В этот момент Аврора возблагодарила небеса за то, что Мориц нашел в себе силы бросить все и присоединиться к своему новому покровителю. Через несколько секунд они стояли лицом к лицу, отец и мать. Потом Август II рухнул в ближайшее кресло и жестом приказал Авроре подойти ближе, очевидно, чтобы их не мог слышать никто из посторонних. Графиня догадалась, что речь пойдет об их сыне. Некоторое время король молчал. Наконец, он откашлялся и заговорил. По его мнению, голос должен был звучать уверенно, однако графиня безошибочно определила в нем легкую дрожь:

— Почему он уехал вот так, не сказав мне ни слова?

— Потому что для него сама жизнь здесь потеряла всякий смысл. Бездействие и праздность длились слишком долго, и Мориц потерял всякую надежду найти себя, устроить свое будущее, которое бы соответствовало его статусу и амбициям, а не погрязло бы в нищете и пороке. Он любит армию, солдатское братство, сражения, риск... Он жаждет богатства и славы.

— Ну, а что будет, когда война закончится? — проворчал Август II. — Сможет ли он жить в мирное время с такими амбициями?

—Думаю, сможет. В противном случае он развяжет новую войну... А чего вы еще ожидали? В нем течет кровь Кенигсмарков, чьи военные подвиги навсегда останутся в европейской истории. А пока его отъезд представляется мне совершенно естественным, ведь он нашел свое место рядом с выдающимся военачальником, которым он искренне восхищается!

— Чего не скажешь обо мне, не так ли?.. Что мне нужно сделать, чтобы он вернулся?

Аврора сделала вид, что раздумывает над ответом, и, как бы невзначай, заметила:

— Почему бы не женить его на симпатичной девушке с большим приданым? Тогда он смог бы восстановить свой любимый полк...

Она говорила и чувствовала себя победительницей. Ей не только удалось привлечь внимание короля, но и, вероятно, порядком извести проклятого Флеминга! Она живо представила себе, как первый министр бегает взад-вперед за дверью, вслушиваясь в каждое ее слово, и грызет от ужаса ногти. Хотя, пожалуй, это было не в его стиле: скорее Флеминг уединился где-нибудь в укромном уголке неподалеку и подслушивал их через слуховое окно! Но госпожу фон Кенигсмарк это нисколько не волновало: главное — ее слова выслушали и приняли к сведению. Вернувшись домой, графиня с удовольствием отметила, что так спокойно и безмятежно она себя не чувствовала уже давно...

* * *

Тем не менее Аврора решила повременить с возвращением в аббатство. У нее был еще один способ обогатить сына, не прибегая при этом к свадьбе (для которой и время-то, пожалуй, было не совсем подходящее) или деньгам из королевской казны, которая, по словам Флеминга, находилась в состоянии агонии. Способ был следующий: несколькими месяцами ранее Август II засадил в тюрьму некоего графа Рамсдорфа за то, что тот осмелился написать про него весьма смелый памфлет. Назывался он «Портрет польского двора» и изобличал в самых густых красках все перипетии сексуальных похождений короля. Разумеется, дерзкого автора моментально лишили титула и принадлежавшего ему имущества. К тому же, как по волшебству, Рамсдорф недавно благополучно скончался в тюремных застенках. Произошло это очень своевременно, так что слухи о не в меру похотливом короле были пресечены в зародыше.

Проклиная себя за то, что не додумалась заговорить о Рамсдорфе при Фридрихе Августе, она быстро схватила перо, чернильницу и написала послание, полное хитроумных намеков и восхитительного обаяния. Она действительно умела писать подобного рода письма и втайне гордилась этим своим талантом. Ответил ей Флеминг, и тон его письма был весьма несдержан: все средства, изъятые у графа Рамсдорфа, пойдут на содержание королевской армии, а не в дырявые карманы полубезумного юнца-бастарда!

— Да я его просто убью! — вскричала рассерженная мать. — Пока жив этот человек, Мориц не дождется от своего отца ничего, кроме безразличия!

Амалии и Клаусу даже пришлось удерживать безутешную Аврору, которая все порывалась отправиться во дворец со злым умыслом в голове и заряженным пистолетом в кармане. И это были далеко не пустые слова: Аврора твердо решила покончить с человеком, который со столь завидным постоянством отравлял жизнь ей и ее сыну...

— Ты что, хочешь, чтобы тебя казнили на месте? — ворчала Амалия. — А тебя казнят, можешь не сомневаться... А с Морицем что будет, ты подумала? Ведь ему тогда точно не видать родной Саксонии.

— Да к черту Саксонию! Теперь он служит Австрии и награды свои получать будет там же!

— Вовсе нет, если его мать вдруг станет убийцей короля! Зря я позволила тебе написать то письмо, — добавила Амалия, дипломатично переводя всю вину на себя. — Нам стоило прежде всего поговорить с княгиней-матерью! Этим мы и займемся — по-другому устроить выгодный брак не получится.

— Об этом даже не думай! Я уже истратила свой месячный запас красноречия и не смогу объяснить Августу, почему Мориц должен жениться на той принцессе, а не на другой!

— С принцессами у вас ничего не выйдет! — заметил Клаус. — Короли стараются выгодно пристроить своих наследниц, так что ни одна королевская семья не согласится породниться с графом Саксонским. Просто потому, что он... он...

— Бастард! — пробурчала Аврора. — Нечего ходить вокруг да около! Называйте вещи своими именами, Клаус!

Амалия вовсе не желала, чтобы ее сестра поссорилась со своим верным рыцарем, а потому резко выпалила:

— Все верно! Никаких принцесс! Да и у них-то приданого обычно — кот наплакал... А как насчет самой богатой партии во всей стране?

— О ком это ты?

— Иоганна-Виктория фон Леобен![45] При всем при том у нее отменная родословная: ее отец — маршал фон Леобен, а мать — маркиза де Монбрюн.

— Даже не мечтай! У нее есть жених!

— Ну да, есть. Но дело-то не в этом...

Действительно, будучи единственным ребенком в семье, девушка обладала поистине колоссальным приданым, чем неустанно привлекала к своей персоне самых видных женихов. Ей было всего девять лет, когда некий граф фон Фризен (который, к слову, был сказочно богат и известен) просил ее руки для своего уже великовозрастного сына. Однако — нашла коса на камень. Графу пришлось иметь дело с отцом Иоганны, который был настроен не менее решительно: счастье дочери — на первом месте! В результате маршал фон Леобен поставил перед гостем поистине драконовское условие: молодой фон Фризен становился законным женихом девушки, но не мог даже прикасаться к ней, пока та не достигнет своего официального совершеннолетия...

К сожалению, сразу же по заключении пресловутого договора маршал внезапно умер... к вящему удовольствию вдовы, которая сразу же после окончания срока траура сбежала вместе со старшим офицером Фридриха Августа — полковником фон Герсдорффом.

Тот, разумеется, ни на секунду не забывал о баснословном богатстве семейства фон Леобен, а потому взял со своей жены письменное соглашение, по которому все родовое состояние должно было оставаться в пределах семьи. После чего быстренько сосватал маленькой Иоганне своего племянника, которого тоже звали Герсдорфф. Потом, когда это соглашение признали недействительным, Герсдорфф подговорил племянника выкрасть невесту (ей не исполнилось и десяти!) и тайно отвезти ее в Нейендорф, что в Силезии, где нечистый на руку священник наспех поженил Иоганну и Герсдорффа. И, наконец, Иоганну отвели обратно к матери.

Причем с семейством фон Фризен не только не договорились — их даже не поставили в известность — просто украли невесту, насильно выдали ее замуж за другого человека и прикарманили чужое состояние! Разумеется, Фризены были в ярости. Они немедленно отправились к Августу II с просьбой аннулировать фальшивую свадьбу в церковном суде. Несложно догадаться, с каким интересом король подошел к рассмотрению этой жалобы. Начал он с того, что назначил воспитателем девочки одного из своих камергеров, некоего господина фон Циглера, который должен был следить, чтобы Иоганна «до своего совершеннолетия не вступала в поспешный брак с недостойными ее состояния и титула партиями». Затем новым королевским указом в Дрезден были перевезены госпожа фон Герсдорфф с дочерью, после чего их сразу же разлучили. Присматривать за Иоганной-Викторией доверили придворной даме, графине фон Трютцшлер, а мать девочки выслали обратно домой и строго-настрого запретили видеться с дочерью. В то же время Папская консистория[46] отменила все тайные браки, когда-либо заключавшиеся на территории Силезии. Но это было еще не все!

Король вызвал молодого Герсдорффа к себе и задал ему такую трепку, что врагу не позавидуешь. За этим последовал скорейший письменный отказ мошенника от каких-либо притязаний на руку юной госпожи фон Леобен, и Герсдорффа с позором прогнали восвояси.

Как следует все обсудив, сестры решили действовать сообща. Прежде всего Аврора заручилась поддержкой вдовствующей княгини. Та охотно согласилась помочь: идея о выгодной женитьбе своего внука привела пожилую даму в восторг. Наконец-то Мориц сможет ни в чем себе не отказывать! Анна София даже любезно согласилась сопровождать Аврору на аудиенцию к Августу II, однако в конечном счете решено было послать вместо нее Амалию (графиня фон Кенигсмарк все еще злилась на короля, а потому боялась наговорить лишнего). Все прошло как нельзя лучше: Амалии и Анне Софии не составило большого труда добиться для Морица руки Иоганны-Виктории фон Леобен.

Оставались еще две нерешенные проблемы: во-первых, жалоба молодого фон Фризена, все еще официального жениха девушки, который настаивал на осуществлении того необычного условия, что ставил некогда умерший отец девочки, — условие о совершеннолетии. В ответ Август II сумел уладить разногласия, предложив молодому человеку одну из своих дочерей, незаконнорожденную, но признанную отцом, и тот был вынужден согласиться. Что же касается второй проблемы... то ею оставался сам Мориц.

Вскоре принцу Евгению доставили королевское письмо, к которому прилагался указ, согласно которому Мориц должен был вернуться в Дрезден.

О, как он был зол!

После той славы и величия, что он ощутил рядом с Евгением, после венского особняка, где он жил несколько недель, после торжественной строгости местных дворцов — возвращение в Дрезден казалось Морицу вовсе не таким соблазнительным, как раньше. Тем более когда он узнал причину возвращения: его собираются женить! И на ком? На пятнадцатилетней девчонке — самому ему было в тот момент семнадцать — разумеется, жутко богатой, но вот красивой ли?

— Женщина солдату нужна не просто как предмет обстановки! — объявил он своей матери. — Он должен любить ее, — негромко добавил он, пытаясь справиться с нахлынувшими воспоминаниями о Розетте и ее маленькой дочери. Ему так и не удалось их разыскать.

Рана, оставленная этой детской любовью, была еще свежа, и Мориц ненавидел саму мысль о том, что ему придется жениться на ком-то, кого выбрали за него.

— Тебе всего-навсего нужно закрыть глаза и представить, что это одна из твоих милых воздыхательниц, — сообщил Морицу как-то раз его поверенный, молодой князь фон Рейсс. — В какой-то степени все женщины одинаковы...

— А я так не считаю и надеюсь, что эта девушка не согласится на свадьбу.

Но Иоганна-Виктория согласилась, и с величайшим энтузиазмом, если верить тому, что она написала:

«Я вас уверяю, что, со своей стороны, буду бесконечно к Вам привязана. Даже если Вы подолгу не будете со мной разговаривать, я все равно никогда не покину Вас. Об одном лишь прошу: соблаговолите проявить ко мне хоть каплю приязни. С сим вверяю себя Вашей воле, господин граф.

Ваша верная Иоганна-Виктория фон Леобен».

Молодой человек бегло прочел письмо, затем еще раз, но уже внимательнее, и, наконец, сунул его в карман:

— Ее зовут Виктория? Что ж, женимся на победе!

Ни одно имя на свете не могло привлечь Морица так, как это, и когда на торжественном вечере он все же увидел ее, юноше показалось, что участь его, на самом деле, не так уж и горька... Невеста была еще подростком, а потому ее фигура пока не достигла того зрелого, полного совершенства, которое встречается у взрослых дам, хотя в будущем Иоганна должна была стать довольно хорошенькой. У нее были зеленые глаза и каштановые волосы с рыжеватым отливом. Ее зубы были слегка желтоваты, однако широкая, живая улыбка могла по праву считаться образчиком доброты и изящества. Это случилось 10 марта 1714 года. Молодые люди безоговорочно поклялись любить друг друга, как муж и жена, страстно и честно, до конца своих дней... а на следующий день им пришлось повторять приблизительно то же самое, но уже перед лютеранским священником.

* * *

В Морицбурге Фридрих Август решил с помпой отметить столь знаменательное событие в жизни своего сына. Аврора с удовольствием согласилась приехать. Приятные воспоминания захлестнули ее, и были они отнюдь не церковного толка. Она вспоминала великолепный бал, Фридриха Августа в костюме восточного султана, лодки на пруду...

Слезы навернулись у нее на глаза, когда она провожала молодую невесту до кровати, где ей предстояло расстаться со своей девственностью в окружении дорогих гобеленов и ковров, изображавших любовную историю Тифона, готового ссохнуться и исчезнуть ради своей богини[47].

Вместе с госпожой фон Герсдорфф и другими дамами они нарядили невесту в атласные одежды, усеянные цветами, а когда на пороге комнаты появился Мориц в красном бархатном халате, Аврора незаметно приблизилась к нему и шепнула на ухо:

— Будьте нежны с нею, сын мой! Не забывайте, что она еще ребенок!

В ответ он поцеловал ее, а потом лукаво улыбнулся:

— Вы в этом так уверены? — прошептал он с хищной улыбкой. — Если честно, я и сам не берусь сказать наверняка...

Ночь после свадьбы оказалась далеко не так скучна, как он ее себе представлял. Разумеется, Иоганна была девственницей, однако в постели она была не только покорна, но также весьма активна, так что Мориц с удовольствием подогревал ее пыл, ее подростковую чувственность. К тому же у нее было восхитительное тело, и ему доставляло истинное наслаждение овладевать им снова и снова.

Что ж, в браке тоже есть своя приятная сторона!..

Глава V

В Париж!

Первые дни после свадьбы никак нельзя было назвать скучными. Молодожены должны были провести медовый месяц в Шёнбруннском дворце, в Лаузице, который принадлежал новоиспеченной графине Саксонской. Владения фон Леобенов, без всякого сомнения, были самыми крупными во всем герцогстве, а графиня Иоганна-Виктория — единственный ребенок в семье — их неоспоримой наследницей. Состояние семейства супруги могло позволить им жить не просто на широкую ногу, но по-настоящему роскошно, более того, Мориц снова смог возглавить свой полк. И именно эта деталь наполняла его душу огромной радостью. К тому же Иоганна-Виктория была в него влюблена так сильно, что на протяжении нескольких недель Морица не покидало чувство, что удача, наконец, повернулась к нему лицом.

Однако уже через несколько недель молодой графине пришлось столкнуться со всеми трудностями и недомоганиями, которые предвещали скорое материнство — и ее влюбленность приняла для Морица не самый приятный оборот. Теперь она требовала его постоянного присутствия рядом с собой и, стоило ему отправиться на прогулку в город, где, кстати, было смертельно скучно, тут же начинался плач. Они вернулись в Дрезден, где Мориц, считавший, что долг его выполнен, с облегчением вернулся к своим друзьям, в том числе к Генриху фон Рейссу, и к привычному для него времяпрепровождению: азартным играм и женщинам. Дома он старался появляться как можно реже.

И вот, 21 января 1715 года, в то время как Иоганна-Виктория испытывала все муки родов, Мориц и Рейсс предавались незатейливым радостям езды на санях по замерзшей Эльбе, несмотря на многочисленные предупреждения. На улице немного потеплело, и кое-где лед истончился и стал попросту опасным для подобного вида развлечений. Но их это не заботило! Взбалмошные юноши под любопытными взглядами праздных прохожих, заполнивших набережную, во весь дух понеслись по заледеневшей реке! И не без ожидаемых последствий — лед, слишком тонкий в некоторых местах, провалился, и холодная вода поглотила сани!

За считанные секунды Мориц поднялся на поверхность и быстро подплыл к кромке льда. Однако, позвав Рейсса, он с ужасом понял, что Генрих не откликается на его зов. Не колеблясь ни минуты, он вновь нырнул и вытащил из-под воды своего друга. Тот был без сознания. Лошади же, которые везли сани, выбрались самостоятельно... Само собой, потерпевших тут же обступила толпа, им дали теплые покрывала и горячий грог, чтобы хоть немного согреть их. После этого Мориц отправился домой, чтобы переодеться. А жена его тем временем уже родила сына. Мориц обнял ее и поблагодарил, поздравил с рождением младенца, а потом, несмотря на недовольство Ульрики, помогавшей наследнику появиться на свет, забыв про свой ревматизм, отправился в кабак праздновать радостное событие со своими друзьями. К несчастью, ребенок, на состоянии здоровья которого плохо сказались постоянные слезы и нервные срывы матери, прожил лишь несколько дней.

В этом печальном событии Мориц увидел знак судьбы. Он ведь знал, что брак не для него, а семейная жизнь — тем более. Сам он никогда не понимал, что такое настоящая семья — он жил вдали от матери, постоянно перемещался из города в город, служил разным правителям. Он любил битвы, сражения с саблей наголо, военные лагеря — это было ему знакомо и понятно. А тем временем в этой нескончаемой войне со Швецией, которая должна была возобновиться к весне, начался особенно острый этап: теперь даже Польша находилась под угрозой. И Морицу не стоило никакого труда получить от отца разрешение присоединиться к своему полку, направлявшемуся в Померанию.

Никогда еще отъезд из дома не приносил ему столько радости! Юный полковник находился буквально на седьмом небе от счастья: он снова окажется в гуще сражения и вдалеке от семейной жизни! И вот, с пятью офицерами и двенадцатью солдатами, он отбыл в Сандомир, место сбора саксонских и прусских войск.

* * *

Вечером, когда небольшой отряд достиг городка под названием Крашнитц, их встретила новость о том, что стороны подписали мирное соглашение. Справившись с постигшим его чувством глубокого разочарования, молодой граф Саксонский решил остановиться на постоялом дворе, единственном в этом городе, и ждать дальнейших распоряжений. Они поужинали и отправились спать, чтобы восстановить силы после долгой дороги. Тихая ночь опустилась на маленький городок. И вдруг тишину нарушил стук копыт — к Крашнитцу приближался крупный конный отряд. Один из офицеров бросился к окну — отряд шведской конной кавалерии окружил здание, в котором они заночевали. У Морица было лишь восемнадцать человек, тогда как снаружи их были сотни, и намерения их были вполне ясны. А как же перемирие? Мир оказался лишь ложным слухом. Граф Саксонский рассмеялся. Восемнадцать человек против восьми сотен? Великолепное соотношение сил! Прекрасный шанс показать свою выдержку, хладнокровие и твердость духа.

Нескольких солдат он разместил на первом этаже, остальных — на втором, у окон, откуда они могли открыть огонь по противнику, оставаясь при этом в полной безопасности. В полу проделали несколько отверстий, чтобы обстреливать тех, кому удастся пройти внутрь здания. Как потом выяснилось, это безумное сражение продолжалось пять часов. Как только враги взяли первый этаж, Мориц приказал своим солдатам подняться наверх, и они продолжили обороняться с помощью штыков. И уставшие враги вынуждены были отступить, оставив часовых у постоялого двора — они надеялись, что днем осажденные выйдут из своего укрытия и сдадутся.

Но именно этого Мориц не мог допустить. Его самого ранили в бедро, но отряд не понес ни одной смертельной потери. Все солдаты были живы, хотя некоторых и ранило, к счастью, несерьезно. И у них оставался лишь один способ спастись — с боем проложить себе путь сквозь отряд противника и добраться до спасительного леса, находящегося неподалеку. А для этого нужно было продержаться до ночи, и тогда у них мог появиться серьезный козырь — внезапность.

И вот, когда наступила ночь, маленький отряд графа Саксонского под прикрытием темноты вышел с постоялого двора. Шведские солдаты спешились, оставив своих коней. Мориц и его спутники прокрались в дремлющий лагерь врага, прихватили ружья и несколько лошадей, а остальных отпустили, а потом во весь опор поскакали к Сандомиру. Там их встретили овациями.

* * *

1 августа Мориц во главе своего полка атаковал Узедом, а затем принимал активное участие в осаде Штральзунда, который защищал сам Карл XII. Вот уже второй раз Мориц оказался у стен этого города, мечтая увидеть легендарного короля-полководца. Он принимал участие во всех атаках, когда противник пытался выйти из города, и во всех штурмах. И однажды, во время одного из нападений, молодой граф увидел его, самого Карла XII, окруженного гренадерами, благодаря которым королю и удалось скрыться. Однако при этом он успел весьма учтиво ответить на низкий поклон молодого человека, который никогда уже не забудет этой встречи...

На следующий день Штральзунд капитулировал. Мориц, сумевший завоевать себе хорошую репутацию во время этой кампании и которого все просто обожали, вернулся в Дрезден. Там он не находил себе места от безделья — пришел черед действовать дипломатам, а ему снова было нечем заняться. Разве что только развлекаться. Если можно так сказать...

И тут судьба вновь вмешалась в его жизнь и отняла ту, которая с самого детства поддерживала его и защищала. Анна София, вдовствующая княгиня Саксонская[48], скончалась в первых числах января, и для юноши это было горькой утратой: он любил эту уже немолодую женщину, которая в детстве называла его «маленьким чудом». Ее кончина оставила Морица беспомощным перед лицом его извечного врага — Флеминга!

Для Флеминга же смерть Анны Софии оказалась настоящей удачей: теперь, во время войны, бастард оказался в его руках вместе со своей женой, совершенно безоружный. Уж этой ситуацией он сумеет воспользоваться, и не без помощи политических интриг!

В данный момент Дания и Пруссия производили раздел Померании, и Флеминг, этот вездесущий кабинетный министр, склонил Августа к решению уклониться от конфликта. Власть в Польше, пусть и шаткая, вполне удовлетворяла его амбиции. И, по его мнению, на данный момент не было никакого смысла в том, чтобы содержать большую армию — слишком дорого она обходилась. Расформирование некоторых полков оказалось вынужденной мерой, и, само собой, первый же удар пришелся по графу Саксонскому. И вот Мориц оказался без полка... и вне себя от ярости!

Не было никакого смысла просить мать вмешаться. Старый друг Морица, генерал фон Шуленбург, тоже ничем не мог помочь — он прочно обосновался в Вене, а состояние его здоровья оставляло желать лучшего. Мориц с трудом сдерживал свой гнев и был близок к тому, чтобы лично встретиться с министром и пустить в ход кулаки, но здравый смысл подсказывал ему, что такое развитие событий ситуацию явно не улучшит. Оставался единственный шанс — поговорить с королем!

После принятого, согласно правилам этикета, приветствия разговор принял куда более живой тон. Мориц без обиняков заявил, что если ему не вернут его полк, он сделает это сам: он, в конце концов, даже женился, чтобы иметь такую возможность!

— И вы осмелитесь сделать это против моей воли? Знайте, что я лично подписал указ о расформировании и менять свое мнение не собираюсь.

— Но это же несправедливо! Вы просто выполняете требования этого подлого Флеминга! Кто, в конце концов, король, он или вы?

— Граф Саксонский, вы забываете, с кем говорите. Я — ваш король!

— А мне казалось, что вы еще и мой отец! Но теперь-то я изменил свое мнение! Отец не позволил бы грабить меня первому встречному.

— Господин Флеминг вовсе не первый встречный. И уж кому, как не вам, должно быть это известно — именно вражда с Флемингом привела вашу мать к тому, что она оказалась в Кведлинбурге!

— Моя мать — всего лишь женщина, и она слишком слаба, чтобы одолеть отвратительнейшего из своих врагов. И, насколько я знаю, пока еще не существует аббатств, куда можно упрятать полковника кавалерии!

— Не существует, верно. Зато есть одно очень хорошее местечко — крепость Кёнигштейн, где содержат государственных преступников!

— Чтобы меня туда отправить, вам придется сначала взять меня! Но не забывайте, что я быстро бегаю!

* * *

И Мориц тут же пулей выскочил из кабинета короля, оседлал своего коня и во весь опор понесся, домой. Там он быстро собрал вещи и вместе со слугой спешно покинул Дрезден. Он направился в Белград, туда, где турки угрожающе сжимали в кольцо всю Европу — и особенно принца Евгения Савойского. Оттоманские дивизии, насчитывавшие двести тысяч человек, заняли город по приказу Великого визиря. Что ж, для графа Саксонского это приключение было прекрасной возможностью продемонстрировать свою храбрость. И он принял участие во всех схватках, во всех штурмах, даже самых смертельно опасных. Несколько раз он чуть было не попал в плен, но удача спасла графа от верной смерти, ведь турки, как известно, не берут пленных. Все, кто попадает к ним в руки, тут же отправляются к палачу, и цена каждой головы — один золотой.

И когда, наконец, город пал, турки отплыли по морю, принц Евгений смог вернуться в Вену, но на этот раз его юный адъютант за ним не последовал.

— У меня нет права лишать Саксонию такого ценного военнослужащего, как вы, — сказал Морицу принц. — Король должен отдавать себе в этом отчет. И я обязательно лично напишу ему о том, скольким я вам обязан и какое глубочайшее уважение к вам испытываю.

— Я премного благодарен вам, Ваше Высочество, но у короля имеется одна прескверная привычка — передавать все дела в руки господину Флемингу. А он, видите ли, перенес на меня всю ненависть, какую испытывал к моей матери. Так что лично я предпочел бы продолжать служить под вашими знаменами.

— Эта служба вам не много даст, поверьте, — улыбнулся принц. — Турецкая война уже близка к завершению, а я вскоре вернусь в Бельведерский дворец и продолжу заниматься своими коллекциями, своими садами... своим здоровьем. Оно, знаете ли, не из лучших!

И Мориц впервые обратил внимание на то, что перед ним — худой невысокий человек с узким лицом. Самым примечательным в этом лице был взгляд, сияющий невероятной молодостью и силой. Да и вообще, каждый дюйм его маленького тела буквально излучал энергию. Не будучи высокородным по рождению, Евгений Савойский достиг нынешних высот, добился всего, что имел, исключительно благодаря воле, отваге и своему военному гению. По сравнению с Морицем у него было лишь одно преимущество — ему повезло родиться законным сыном. Однако же его мать, Олимпия Манчини, сильно скомпрометировавшая себя в деле о ядах[49], вынуждена была покинуть Францию. А это тоже не лучшим образом влияло на его положение.

— Кого вы хотите заставить в это поверить, Ваше Высочество? Себя или меня? Гений, живущий в вас, делает вас самым здоровым человеком на земле! Не вы ли в каком-то смысле являетесь властителем всей Европы?

После этого принц Евгений расхохотался и положил свою худенькую ручку на плечо молодого человека.

— Возможно, я теперь найду себя в политике. Это занятие опьяняет и будоражит не меньше, чем военное дело! А что до вас, дорогой друг, если моего письма будет недостаточно, чтобы открыть королю глаза на ваши таланты, если вас не ждет ничего, громе ужасного бездействия, тогда делайте, как я! Уезжайте! Ищите славы, которую заслуживаете, в другом месте!

— Славы, которую я надеялся найти, служа вам... Куда мне еще идти — я не знаю.

— Во Францию! Возможно, вас удивит, что этот совет исходит от меня, человека, покинувшего эту страну, повернувшегося к ней спиной и даже воевавшего с ней, но это не меняет главного — там всегда есть место для роста, там вы сможете найти применение своему таланту полководца. Людовик XIV недавно умер, и сейчас мой кузен Филипп Орлеанский[50] исполняет обязанности регента. Он умен, образован, политически грамотен. Единственное, чего ему не хватает для настоящего величия, — это чуть больше скромности и чуть меньше излишеств. Но, думаю, вы прекрасно поладите, — добавил принц с насмешливой искоркой во взгляде.

Совет, данный таким человеком, как Евгений Савойский, не мог быть плохим, и Мориц решил поразмышлять над ним по возвращении в Дрезден. Дома его ждала жена, но их встреча графа совершенно не обрадовала. Практически сразу же после медового месяца между супругами начались нешуточные разногласия. Виной тому по большей части был он, а вовсе не Иоганна-Виктория: ведь это именно Мориц продолжал вести беспутный образ жизни, заводил любовниц и играл в азартные игры. Единственное, что он по-настоящему ценил в своей жене, было ее состояние, позволяющее ему жить так, как нравится. Можно даже сказать, что граф злоупотреблял деньгами своей жены, спуская их направо и налево, да так, что к концу 1718 года Иоганна вынуждена была отправиться за помощью к своей свекрови. Аврора приняла ее радушно и даже написала Августу II:

«Госпожа графиня Саксонская вот уже почти четыре месяца скрывается у меня в аббатстве. Все ее средства уходят на выплаты кредиторам. А я слишком дорожу ее дружбой, чтобы не разделить с нею то немногое, что имею...»

Эти строки она написала совершенно искренне, сочувствуя молодой графине, в которой видела лишь влюбленную девочку, чьими чувствами пренебрегает ветреный и безразличный к ней муж. Она даже прислала Морицу несколько гневных и осуждающих писем, но ответил он лишь на одно из них:

«Поживите с ней подольше, и потом, только потом, сможете сказать наверняка, что она собой представляет. И я очень удивлюсь, если по прошествии времени ваше мнение не изменится...»

Аврора сначала хотела было потребовать от сына более четких и понятных объяснений, но со временем действительно поняла, что тот имел в виду. Настроение Иоганны отличалось редкой переменчивостью и перепадами от хорошего до совершенно скверного. Более того, настоятельница аббатства однажды с ужасом открыла для себя, что ее невестка, проводя время вдалеке от законного мужа, удовлетворяет свои потребности с мужчинами более низкого статуса... чаще всего — с конюхами.

Подобное поведение выглядело роковым в обществе, где с самой смерти аббатисы, которую позже заменила Мария-Сибилла Саксен-Вейссенфельская, у Авроры больше не было близких. Позже, когда умерла и Мария-Сибилла, проделки невестки вновь помешали Авроре быть избранной аббатисой, и ею стала Иоганна-Елизавета Гольштейн-Готторпская. И тогда графиня фон Кенигсмарк, наконец, решилась — она попросила Иоганну поискать развлечений где-нибудь в другом месте. Это был полный и безоговорочный разрыв отношений.

Та, испугавшись и осознав, наконец, какую опасную игру затеяла, пожаловалась свекру:

«С Морицем мы соединены священными узами брака, и я до сих пор горячо желаю мирной и спокойной жизни для нас обоих, был бы он только чуточку любезнее со мной! Я буду крайне счастлива, если он проявит немного уважения в отношении меня и перестанет грубить всякий раз, как я с кем-то заговариваю. Что касается остального, я готова принести Вашему Величеству клятву, что мое поведение отныне и впредь будет таким, что не вызовет ни единого нарекания».

Августу II ничего не оставалось, кроме как приказать своему сыну вернуться к этой маленькой бедняжке. И вот через два дня после того, как пришло письмо, он вернулся к ней и, забыв о всякой любезности, мрачно заявил:

— Сударыня, мне прекрасно известно, что вы клевещете и жалуетесь на меня каждому встречному. Если вы считаете, что нам лучше расстаться, я не буду против, но если вы хотите остаться со мной, должен предупредить, что вам в таком случае придется вести себя так, как я того требую. Ваше нынешнее поведение я совершенно не одобряю и хочу, чтобы вы впредь изменили его. Даю вам время для принятия решения до завтрашнего дня.

— Несложно догадаться, сударь, откуда взялось в вас это предвзятое отношение ко мне. Ваша мать никогда меня по-настоящему не любила, и если и принимала у себя, то только ради того, чтобы посадить меня на цепь и подчинить своим желаниям. Такова, видимо, моя судьба, как и многих женщин, которые имеют право лишь слепо подчиняться своему мужу. Но знаете что? Я лучше буду сидеть на хлебе и воде, чем приму ее. Вот вам ответ. А что до развода — я против!

— Хотел бы я знать, почему! Совершенно очевидно, что мы с вами не созданы друг для друга. Мы никогда не достигнем взаимопонимания. И о любви и речи быть не может — я вас не люблю.

— Но я-то вас люблю! Вот в чем разница!

И тут Мориц разразился приступом такого дикого хохота, что его отношение к высказыванию супруги стало очевидным:

— Кого вы пытаетесь заставить поверить в это? Похоже, что не меня... А если не так, то расскажите-ка о любовной истории с моим бывшим поручиком Яго[51], с которым вас видели все и повсюду? Разве не с ним вы потом отправились к себе Шёнбрунн, и не его ли, спавшего в моей постели, принимали там как важного гостя?

— А вы придаете значение всем слухам?! Если бы я полюбила кого-то другого, я бы первая же попросила развод. А я, наоборот, этого не желаю!

— Будьте разумны, Иоганна! Я прекрасно осознаю, что не создан для супружеской жизни, а наш с вами неудачный опыт лишь еще больше утвердил меня в этой уверенности. Давайте разведемся! Вы сможете начать свою жизнь с чистого листа, построить отношения с другим человеком...

— Право же, нет! Мне нравится быть графиней Саксонской... Хоть наша жизнь и далека от той роскоши, на которую я надеялась.

И вновь Мориц рассмеялся:

— Жизнь в роскоши? Откуда у вас такие надежды? Вам надо было бы выйти замуж за моего сводного брата, а не за меня. Королем станет он!

— Короли женятся только на принцессах. А я, увы, таковой не являюсь. Но титул графини Саксонской вполне компенсирует этот недостаток, к тому же благодаря вам он уже окутан ореолом славы и величия, и я не собираюсь это терять. Возможно, однажды вы достигнете того же, чего достиг принц Евгений, и я не упущу шанс оказаться в этот момент рядом с вами.

— Печально, если именно это вы и называете любовью. Но хочу напомнить — я могу погибнуть в первом же бою, в котором окажусь, и вы останетесь ни с чем!

— Значит, я стану вашей вдовой! Очень воодушевляющая перспектива. А как я буду вас оплакивать...

— Даже не надейтесь! Я приложу все усилия, чтобы не доставить вам такого удовольствия! Более того, я сделаю все возможное, чтобы помочь вам избавиться от этого титула, которым вы так дорожите!

— Этого я вам не позволю! Я останусь графиней Саксонской, будете ли вы жив или мертв!

Устав от этой бесполезной дискуссии, Мориц выпрямился, расправил плечи и решил направиться к своей нынешней любовнице Матильде, танцовщице придворного театра, чтобы немного развеяться. Она сходила по графу с ума, и этот роман ему практически ничего не стоил. У Матильды, юной девушки с темными волосами и гибким телом, были ясные, сияющие глаза, и она напоминала ему о Розетте. Она всегда относилась к нему со вниманием и была весела, и рядом с ней можно было легко забыть об этом ужасном, неудавшемся браке, разрушить который будет очень непросто. Мориц знал, что его женушка завела привычку делиться всеми подробностями их жизни с Флемингом, то есть фактически и с самим королем.

Морицу и в голову не пришло, что идея о вдовстве, которую он так неосторожно озвучил в споре с Иоганной, надежно укрепится в мстительном сознании Флеминга. Пока что он вновь размышлял о предложении принца Евгения, имя которого в разговоре упомянула его жена, напомнив о достижениях принца: отправиться во Францию, начать другую жизнь, стать кем-то для самого себя, кем-то большим, чем королевский бастард, не лишенный воинских талантов. Похоже, что на этот раз Саксония будет пребывать в состоянии мира довольно долго. А это означает, что здесь в нем не будет никакой нужды... Обдумав все еще раз, он написал матери о своем решении.

Решение сына обеспокоило Аврору. Франция находилась далеко, и с его стороны было слишком неосторожным предоставлять Иоганне столько дополнительных возможностей не только выставить его на посмешище, но и не без помощи Флеминга опорочить в глазах короля. Но она знала своего сына достаточно хорошо, чтобы понимать, что, если он что-то решил, то решил твердо. Поэтому единственное, что ей оставалось — попытаться выиграть немного времени.

* * *

Несколькими месяцами ранее Юта покинула Кведлинбург — ей предстояло выйти замуж. Она отправилась в Гослар, а ее место заняла Цецилия Розенакер.

Она была хороша и очаровательна, и Аврора смутно надеялась, что Мориц увлечется ею настолько, что передумает уезжать во Францию. Способ, который она придумала, чтобы удержать сына, изысканностью не отличался, но накопленный жизненный опыт подсказывал ей, что для достижения поставленной цели все средства хороши, и не стоит зацикливаться на подобных мелочах. Но на этот раз она получила результат, диаметрально противоположный желаемому: Мориц удостоил девушку лишь рассеянным незаинтересованным взглядом... С Иоганной же Цецилия познакомилась чуть раньше, когда графиня гостила в монастыре, и, похоже, они хорошо поладили. Они были одного возраста, и Цецилия быстро привязалась к Иоганне, которую так жестоко отверг этот привлекательнейший из мужчин.

В Дрездене их отношения стали более близкими, и в какой-то момент графиня Саксонская добилась того, чтобы Цецилия уже осталась у них, заменив собой ее горничную. Аврора надеялась, что ее протеже будет проводить больше времени в покоях Морица, а не графини.

Чтобы еще больше подружиться с Цецилией, Иоганна частенько рисовала перед ней радужные перспективы:

— А знаете ли вы, — спрашивала она, — что один значительный господин обратил на вас внимание?

— Значительный господин? Обратил внимание на меня? Мадам, да такого быть не может! Вы верно, надо мной смеетесь.

— Да что вы! Ни в коем случае! У меня и мыслей таких не было. А вы вполне можете попытать удачи с ним, вас ждет прекрасное будущее. Ведь это сам король!

— Боже милостивый! Сам король?! И он обратил на меня внимание?

— Об этом я вам и толкую! Нужно подготовить вас к встрече с ним!

Довольная и взволнованная одновременно, Цецилия Розенакер спешно отправилась к мадам фон Кенигсмарк — ее она считала своей наставницей и предпочитала полагаться на ее мнение больше, чем на свое собственное. Аврора, если и удивилась новости, то не слишком сильно: ее подопечная и в самом деле была очень хорошенькой, и, зная своего бывшего любовника, графиня не находила ничего странного в том, что девушка ему понравилась.

— В таком случае, — сказала она, — интерес короля следует удовлетворить. Вы же и сами прекрасно понимаете, что он может дать вам много больше, чем я, настоятельница монастыря. Он может быть очень щедрым... но, прошу вас! Как только состоится ваша встреча, возвращайтесь сюда и поведайте мне все подробности! Кому, как не мне, руководить вашими действиями, ведь короля я знаю куда лучше, чем госпожа графиня Саксонская...

Цецилия заверила ее, что обязательно именно так и поступит. Она стала готовиться к тому, что ей предсказали, но не без некоторой тревоги. Иоганна, которая с помощью подруги надеялась упрочнить свои отношения с Августом, сообщила ему, что хочет представить ему одну свою знакомую. Встреча была назначена. И вот тот день настал... однако король на встречу так и не пришел. Не явился он и на следующий день. Он просто-напросто уехал в Варшаву, где его присутствия потребовал Флеминг, но Иоганна, не знавшая об этом, принялась срывать гнев из-за неудачи на Цецилии, ведь та сообщила о намечающейся встрече Авроре:

— Это все она! Я готова поклясться, что она нарочно все подстроила, чтобы у нас ничего не получилось! Она злая женщина и никак не может смириться с тем, что давно перестала быть фавориткой Августа! Ко всему прочему, я почти уверена, что она вне себя от ярости из-за того, что мы с вами подружились! Вы ведь теперь мне стали как сестра...

И тут она разревелась, жалуясь Цецилии на все свои страдания, неудачи и унижения, неустанно преследующие ее с того момента, как злой рок скрепил узами брака ее и графа Саксонского. Подруга попыталась утешить ее, но не удержалась и спросила, почему, если она так несчастна, не согласиться на развод.

— Я бы с радостью развелась с ним, — заявила графиня. — После всего, что было, после того как он вытер об меня ноги... Но ведь это он, он отказывается развестись! Мориц — самое настоящее чудовище. Без моих денег он был бы настоящим нищим, вот почему он не хочет развода! Он тратит мое состояние на своих любовниц, расточает его в азартных играх, предается разврату и порочит честное имя своего несчастного отца... И мое тоже! Он продает мои земли, ворует мои драгоценности, чтобы передарить их своей танцовщице. Он не даст мне развод, пока окончательно не доведет меня до нищеты! Как же я его ненавижу! Как же я ненавижу его мать! Это ужасная женщина, гнусная. Я знаю, что она хочет моей смерти! И вашей теперь тоже!

Это событие послужило началом долгого периода страданий графини. Изо дня в день она все глубже и глубже погружалась в пучину переживаний и тоски, рассказывая Цецилии обо всем зле, которое ей причинили Мориц и его мать. Та, как могла, сочувствовала ей и пыталась всеми силами утешить, но на самом деле не замечала ничего из того, о чем говорила Иоганна, в поведении графа. С того момента, как она поселилась у супружеской пары, Мориц стал чаще бывать дома, и, хоть дом и был разделен на две части, он довольно охотно обедал вместе с Цецилией. Когда появлялась его супруга, граф становился менее приветливым и более угрюмым, и тогда Иоганна часами напролет плакалась Цецилии, которой из раза в раз все сложнее становилось найти для нее утешительные слова. Ведь у Морица такие красивые голубые глаза и такая очаровательная улыбка!

Одним утром, когда он еще не вернулся после ночи, проведенной с любовницей, Иоганна, убежденная в полной преданности Цецилии, пригласила ее в небольшой кабинет, где вела переписку. Когда та явилась, графиня встретила ее с самым печальным видом:

— Больше я так не могу! — призналась она. — Эти чудовища сведут меня в могилу, если сейчас же не предпринять никаких действий. К счастью, у меня все еще остались верные друзья. И один из них привез мне из Венеции вот это.

«Это» оказалось небольшой китайской лаковой шкатулкой, в которой обнаружились две фарфоровые коробочки. В каждой из них был насыпан мелкий белый порошок.

— Что это такое? — спросила Цецилия.

— Это — единственный способ вернуть мне свою свободу и спасти мою жизнь! И чтобы им воспользоваться, мне понадобится ваша помощь.

И, так как Цецилия все еще ничего не поняла, Иоганна, пустив слезу, снова расплакалась:

— Я заметила, что мой муж, возвращаясь домой, с огромным удовольствием пьет кофе, который вы ему подаете. Чтобы вернуть мне свободу, достаточно высыпать содержимое одной из этих коробочек на дно его чашки, прежде чем налить туда напиток. Вкус кофе от этого не изменится, и, как мне сказали, сразу же после того как Мориц его выпьет, ничего не произойдет. Но уже через три или четыре месяца его поразит смертельное заболевание. И если он не передумает отправиться во Францию, к тому моменту, как порошок подействует, мой муж будет уже слишком далеко отсюда, чтобы нас могли обвинить в его смерти...

— А для чего же тогда содержимое второй коробочки?

— Ее мы сохраним до того момента, пока моя свекровь не узнает о смерти сына... Тогда все посчитают, что ее в прямом смысле слова убило горе. Понимаете? Я могу изменить свою жизнь! Вам не о чем беспокоиться — королю вы понравились, и, в случае чего, он защитит вас. Прошу вас, сделайте это ради меня! Я буду вам обязана всю свою жизнь...

Цецилия испуганно округлила глаза и воскликнула:

— Вы хотите, чтобы я... чтобы я отравила господина графа? А потом — отравила его мать?

— Если вы и в самом деле любите меня так, как говорите, то это не будет слишком трудно для вас, тем более что вы ничем не рискуете.

— Я люблю вас! Очень сильно! Но это! Нет, нет! Даже не просите. Я на такое никогда не пойду. Это грех!

— Да нет же, нет в этом ничего плохого! Совсем наоборот. Я даю вам возможность восстановить справедливость! Возвращайтесь к себе в комнату и хорошенько подумайте над моим предложением. И не забывайте о том, что как только этих двоих не станет, никто больше не помешает вам найти свое счастье с королем!

На дрожащих ногах Цецилия вернулась к себе в комнату... и быстро обнаружила, что ее там заперли! Она не на шутку испугалась. А ночью она внезапно услышала из-за двери голос графини:

— Советую вам думать быстрее и выполнить мою просьбу. Иначе этот прекрасный белый порошок может оказаться в вашей еде. Даю вам на размышления три дня!

И снова в доме воцарилась ночная тишина.

Потеряв голову от страха, Цецилия поняла, что попала в западню, из которой ей не выбраться. Она не видела перед собой ни единого выхода из этой ловушки: дверь комнаты была сделана из прочного дерева, и открывается она только дважды в день, для того, чтобы слуга с насмешливым видом поставил перед ней поднос с едой. Сама комната находится на четвертом этаже, а потолки в доме высокие — не может быть и речи о том, чтобы попытаться выбраться через окно. А ведь у нее всего три дня!

Первые два Цецилия провела, без остановки плача в подушку. Ей было настолько страшно, что она даже и не пыталась что-нибудь придумать. На самом деле, она не отличалась особым умом, что, конечно же, заметила Иоганна и использовала для достижения своей цели. И вот пленница пришла к выводу, что ей стоит поберечь силы, и что до того, как она даст Иоганне ответ, ей ничто не угрожает. Поэтому она решила поесть, впервые обратив свой взгляд на поднос, который приносил ей слуга. Он ни разу за все время не произнес ни слова, зато улыбался так, что бедняжке хотелось расцарапать его лицо.

Явившись на третий, судьбоносный день, слуга неожиданно достал из кармана клочок бумаги и протянул его Цецилии. На нем было написано: «Откройте окно в одиннадцать часов!» И больше ни слова! Как только она прочитала эту записку, слуга забрал у нее послание и снова убрал в свой карман, подождал, пока она возьмет еду, и ушел.

Дрожа от смутной тени надежды, Цецилия дождалась одиннадцати часов. Как только прогремел последний удар колокола в церкви неподалеку, она распахнула окно и уставилась вниз, пытаясь разглядеть темную улицу. Когда ее глаза привыкли к темноте, она смогла различить темный силуэт, который карабкался вверх по стене дома. Через несколько минут ее спаситель оказался на подоконнике, поднял веревочную лестницу и крепко ее привязал. Цецилия следила за его действиями с любопытством и страхом. Но когда этот человек спрыгнул с подоконника и прикрыл ставни, она совершенно перестала понимать, что происходит. Она открыла было рот, чтобы потребовать объяснений, но мужчина приложил палец к губам, давая ей знак молчать, и она послушалась. И вдруг поняла, что «спаситель» уже заключил ее в объятия:

— Знаете, я очень рискую ради вас, — прошептал он. — Думаю, я заслужил вашу благодарность?

— Но я...

— Тише, тише! Такая красивая девушка не может не быть щедрой. Так что я хочу вашей щедрости и для себя!

Он был намного сильнее Цецилии, и из его рук она могла бы вырваться, только закричав и перебудив весь дом... Дом, где ее не ждало ничего хорошего. И она отдалась тому, кто был с ней намного более нежным, чем она ожидала, с удивлением обнаружив, что это было не так уж и неприятно — ей даже немного понравилось.

Через несколько минут, поцеловав ее в последний раз, мужчина помог ей привести себя в порядок и прошептал:

— Я спущусь первым, чтобы придерживать лестницу, когда вы будете спускаться. Сегодня, к сожалению, немного ветрено. Как вы думаете, справитесь?

Снова испугавшись, Цецилия кивнула головой. Спаситель начал спускаться, и она с восторгом наблюдала, с какой ловкостью он это делает. Потом она почувствовала, как веревки натянулись — это означало, что пришло время испытать свою храбрость. Как и ее избавитель, Цецилия перелезла через подоконник и коснулась ногами первой перекладины лестницы. Вверив свою душу Богу, она начала спуск. Он оказался более легким, чем она думала, но она так боялась, что готова была лишиться чувств, и, как только ее ступни коснулись твердой земли, Цецилии пришлось уцепиться за этого странного храбреца.

— Вы знаете, как добраться до госпожи фон Кенигсмарк? — спросил он.

— Да, но вы? Что вы теперь будете делать?

— Я? Я поднимусь наверх, отвяжу лестницу, оставлю окно вашей комнаты открытым и преспокойно лягу спать!

Он проводил ее до угла улицы и стремительно исчез, посоветовав ей поступить таким же образом, хотя совет не имел особого смысла: Цецилия была до того напугана, что буквально понеслась к госпоже фон Кенигсмарк. По пути ей никто не встретился, благо Дрезден — город немаленький. Самым сложным оказалось попасть в такой поздний час в дом. Но в конечном счете ей это удалось, и все ее злоключения закончились в объятиях Авроры, встретившей ее в домашнем платье. Цецилия тут же разревелась. Понимая, что произошло нечто ужасное, Аврора усадила ее в кресло и терпеливо стала ждать, когда пройдет истерика, ласково поглаживая свою протеже по голове. Она распорядилась, чтобы гостье принесли горячего шоколада — казалось, что она дрожит от холода, и потом мягко спросила: что же такое ужасное произошло, что повергло Цецилию в шоковое состояние?

Отогревшись и успокоившись, та выложила всю правду, включая и обстоятельства побега. Закончила она свое повествование просьбой — никогда больше не посылать ее к таким опасным женщинам.

Аврора заверила ее, что подобного больше не произойдет, и пообещала отправить ее завтра же в Кведлинбург. Произошедшее вызывало у нее сильную тревогу и опасения — раз Иоганна-Виктория решила устранить их обоих, ее и Морица, она просто обязана предпринять какие-то ответные действия. И не ради самой себя (хоть и самой умирать таким глупым образом ей не хотелось), но прежде всего ради сына. Теперь, раз уж он так хочет уехать во Францию, она не будет эгоистично удерживать его, а наоборот, всеми силами ускорит его отъезд. Однако ночные происшествия — еще не конец сюрпризам, подготовленным ее снохой...

Утром графиня Саксонская вихрем вторглась к Авроре, пылая от ярости, и посоветовала госпоже фон Кенигсмарк как можно скорее избавиться от Цецилии, этой гадюки, этой интриганки, которая заботится только о собственном благосостоянии, разрушая при этом жизни других людей. Она сама вы-

ставила ее вон ночью и настоятельно рекомендует своей свекрови поступить точно так же.

— Эта женщина — самая настоящая чума, и она не сможет найти приют ни в одном уважающем себя доме! Отправьте ее обратно в ту дыру, из которой она явилась!

— Уже отправила, — холодно отозвалась Аврора. — С той только разницей, что Цецилия Розенакер из уважаемой семьи. И я буду вам крайне признательна, если об этом никто не узнает. Распространение этой информации не пойдет на пользу никому... Особенно вам.

— Интересно, почему же?

— Подумайте, дорогая, подумайте немного. Лично я никак не могу взять в толк, с чего бы Цецилия, эта бесхитростная девочка, вдруг захотела убить вашего мужа, который едва ли ее замечал, а потом и меня, хоть я ничего плохого ей не сделала. Зато вот вы...

— Ну, знаете, это уж слишком! Вы обвиняете меня, тогда как...

— Я вас не обвиняю, нет. Я лишь обрисовала вам в общих чертах то, что могут подумать, если вы будете слишком много болтать. Знаете, люди — такие злые существа...

На этом Иоганна покинула дом. Как только она вышла за дверь, Аврора отправила Готтлиба за Морицем, приняла меры, чтобы Цецилию доставили в монастырь, а сама села за свой рабочий стол и написала королю:

«Последние события, едва не стоившие мне жизни, о которых я расскажу Вашему Величеству позднее, вынудили меня изменить свой взгляд на желание графа Саксонского отправиться во Францию, и я беру на себя смелость молить вас отпустить его...»

* * *

Едва письмо было доставлено в замок-резиденцию, как на пороге дома появились Готтлиб и Мориц. В нескольких словах Аврора изложила ему суть произошедшего ночью и утром и заявила, что требует его незамедлительного отъезда в Париж. Само собой, сын тут же начал сопротивляться:

— Вы хотите, чтобы я бежал от этой ненормальной, которая желает меня отравить? Чтобы после этого все вокруг надо мной смеялись? Даже не думайте об этом! Я лучше разберусь с этой мегерой сам, и так, как она того заслуживает! Я заставлю ее подписать письменное признание и благодаря ему смогу получить у Церковного совета развод!

— Она никогда ни в чем не признается. А если вы еще и будете на нее давить и грубо с ней обращаться, сделаете только хуже.

— У нас же есть мадемуазель Розенакер! Она свидетель.

— Она напугана до смерти! И когда придет время говорить перед лицом Совета, она не сможет выдавить из себя ни единого слова! К тому же я уже отправила ее обратно в Кведлинбург. И — попросила у Его Величества отпустить вас.

— И он согласится?

— Я полностью в этом уверена. Флеминг не может ухватиться за этот шанс — отправить вас на другой конец Европы, надеясь, что вы не вернетесь. К тому же, — добавила она с ноткой грусти в голосе, — ваш отец прекрасно знает, что я изначально была против этой затеи, поскольку боялась, что вам слишком понравится жизнь во Франции.

— Но не настолько, чтобы я никогда не вернулся к вам, — смущенно ответил Мориц, обнимая мать. — Вы же знаете, как сильно я вас люблю! И я никогда бы не оставил вас одну с этой гадюкой, на которой меня заставили жениться!

— Как только вы уедете, не будет никакого повода волноваться о ней. К тому же ее поведение только сыграет нам на руку и позволит добиться развода. Поверьте мне. Стоит нам только предоставить ей немного свободы, как она сама опорочит себя так, что вовеки не отмоется. И будьте уверены, я за этим прослежу. А теперь — идите, вам надо собраться в путь.

— А мы не слишком торопим события? Ведь король может и отказаться...

— Не откажется, обещаю, — заверила она, улыбаясь.

И Аврора не ошиблась. Флеминг по велению Августа вскоре прислал краткий ответ:

«Во Франции граф Саксонский сможет продолжить обучение военному ремеслу, тогда как в Саксонии, где на данный момент не ведется никаких боевых действий и где они не желаемы, ему учиться больше нечему».

И дверь к пьянящей свободе распахнулась перед Морицем! К тому же Флеминг прекрасно представлял себе политическую ситуацию в мире и в своих предположениях был прав. Летом 1718 года был создан «Четверной союз», в который вошли Франция, Священная Римская империя, Англия (где на тот момент правил Георг I Ганноверский, супруг несчастной Софии Доротеи Целльской, до сих пор удерживаемой в Альдене) и Голландия. В начале 1720 года к нему присоединилась и Испания. Наконец, загадочная смерть[52] шведского короля Карла XII во время осады крепости Фредрикстен положила конец нескончаемой Северной войне, в которой так сильно пострадала Польша, а заключение Пожаревацкого мира заставило турок убраться восвояси.

В сущности, Франция в период правления регента Филиппа Орлеанского тоже находилась в состоянии мира, и едва ли граф Саксонский мог чему-то научиться с военной точки зрения. Однако французский двор все еще продолжал считаться самым роскошным в Европе, даже после смерти Людовика XIV, умершего пять лет назад. А посему считалось полезным для любого европейского дворянина отправиться в Париж и впитать в себя эту несравненную атмосферу праздника и красоты, которая позже выльется в философию Эпохи Просвещения.

После холодного официального прощания с венценосным отцом, душевного — с матерью и тетей Амалией, которая приехала несколькими днями ранее, и краткого — с супругой, которая надеялась никогда больше его не увидеть, но не хотела расставаться с титулом графини Саксонской, Мориц, наконец, отправился в Париж Была середина апреля.

Он еще не знал того, что повторит судьбу человека, которым всегда восхищался, то есть принца Евгения, но с точностью до наоборот. Тот покинул Францию по необходимости, зная, что никогда уже не сможет туда вернуться. Сын же Авроры фон Кенигсмарк покидал Саксонию окончательно, но ему еще придется не раз побывать там по семейным делам. Но пока он не знал, что на службе у короля Франции ему суждено вписать свое имя в военную историю Европы.

Глава VI

Прекрасная дама...

Когда в мае 1720 года Мориц Саксонский прибыл в столицу Франции Париж, перед ним открылись «девятьсот пятьдесят улиц, на которых было расположено двадцать две тысячи домов, озаренных светом пяти тысяч пятисот тридцати двух фонарей... сорок четыре коллежа, двадцать шесть госпиталей, одиннадцать семинарий, восемь замков, больше ста внушительного размера особняков, пятьдесят источников, восемь триумфальных арок, двенадцать мостов, двенадцать рынков, двадцать шесть пристаней, пятьдесят две мясные лавки, пятьдесят рыбных, четыре открытых ярмарки, двадцать пять водопоев для лошадей, сорок пять сточных канав, восемьдесят две мусорные ямы, восемь общественных парков, шесть королевских академий, четыре общественные библиотеки и тридцать зданий административного суда»[53].

Таким Мориц Саксонский впервые увидел Париж, и именно таким он его запомнил и полюбил — несмотря на повсеместную грязь и на раскисшие от дождей после суровой зимы дороги. Ему нравилась шумная жизнь города, толкотня на широких улицах, толпы красиво одетых людей, бесконечные баржи на реке... К тому же он не был просто иностранцем, не знающим, куда себя деть и где остановиться в совершенно незнакомом городе. О его приезде знали, его ждали. Август II попросил графа фон Хойма, посла Саксонии во Франции, присмотреть за своим отпрыском, но прежде всего проследить за ним. Шарль де Бурбон-Конде, граф де Шароле, и его кузен Луи-Огюст, принц Домбский, оба внуки Людовика XIV и маркизы де Монтеспан, с которыми Мориц познакомился еще при осаде Белграда, которой командовал принц Евгений, тоже ждали его приезда. Мориц был лишь немного старше братьев, и из этой троицы сама собой сложилась прекрасная компания молодых весельчаков. Бурбоны открыли перед графом Саксонским путь ко двору... точнее, к обоим дворам, существовавшим в то время во Франции: к шумному двору регента и к куда более тихому и спокойному — короля Людовика XV, которому тогда было всего десять лет.

Регентом был Филипп II Орлеанский, сын Филиппа I Орлеанского, покойного брата Людовика XIII, и его второй жены Елизаветы Пфальцской. После смерти короля, за пять лет до прибытия Морица во Францию, герцог Филипп взял на свои плечи ношу регентства при пятилетнем осиротевшем ребенке, воспитанию которого он себя и посвятил. Первым предпринятым им шагом было перемещение принца из Версаля, который находился слишком далеко от Пале-Рояля, резиденции герцога, ставшей теперь местом пребывания правительства. Старый Лувр был не пригоден для этой роли, поэтому принца и его окружение разместили во дворце Тюильри, то есть буквально в двух шагах от Филиппа. Окружение же, воспылавшее лютой ненавистью к Филиппу, проводило большую часть своего времени в поисках удачного повода, чтобы выплеснуть свой яд на человека, мать которого презирала маркизу де Ментенон, морганатическую жену Людовика XIV. Воодушевляясь ханжески искаженными представлениями о христианских ценностях, они называли его воплощенным Антихристом, иначе говоря, самим Дьяволом.

На самом же деле, если верить Сен-Симону[54], герцог был «мягким, приветливым, открытым, легким и приятным в общении, а звук его прекрасного голоса — настоящий дар красноречия... У него была исключительная память: он помнил все — и события, и людей, и даты. Умел дать быстрый, обоснованный и красноречивый ответ в любом споре. При этом он никогда не выглядел самодовольным, не показывал своего умственного превосходства, а говорил как равный с равным, удивляя этим даже самых искусных ораторов...»

Образованный, умный, интересующийся науками и искусствами, герцог Филипп ненавидел Версальский двор. Храбрый и жадный до битв воин, если только ему позволяли принимать в них участие, что случалось крайне редко, он обладал всеми качествами, необходимыми великому государю, но было и одно «но». Регент слишком любил женщин — всех, кроме той единственной, с которой состоял в браке (она казалась ему смертельно скучной), а также дружеские оргии. У него была целая коллекция любовниц, которых он собирал так же придирчиво, как другие собирают драгоценности или предметы искусства, и, проведя шесть часов за рабочим столом, герцог предпочитал отдаваться наслаждениям плоти в компании своих приятелей и юных дам. Об этих «интимных ужинах» давно было известно общественности, что бесчестило его в глазах благородных людей, во многом благодаря стараниям и ненависти некоторых высокопоставленных личностей, таких как герцог де Бурбон — он так и не простил Филиппу Орлеанскому того, что именно его Людовик XIV на смертном одре выбрал регентом. И этому человеку Морицу предстояло быть представленным в самом скором времени — друзья уверяли его, что если он произведет на регента должное впечатление, его тут же примут в узкий круг близких друзей, хоть и порочный, но от этого не менее желанный.

Остановившись в особняке Шатонеф, на Набережной четырех наций, Мориц едва успел прийти в себя после долгой дороги. Уже утром к нему нагрянул граф де Шароле, трепещущий от радости принести хорошую новость:

— Его Высочество регент примет вас сегодня после полудня! Он лично мне сказал, что ждет не дождется знакомства с таким человеком, как вы. Так что подготовьтесь хорошенько! Вас должны представить всей семье!

И вот после полудня Мориц, одетый с иголочки, вместе со своим другом забрались в экипаж, который должен был доставить их к Пале-Роялю. Много времени дорога не заняла — надо было всего-то пересечь Сену. Но, как только экипаж оказался на другой стороне реки, атмосфера города резко изменилась. Если правый берег Сены был относительно спокойным, то под стенами прекрасной резиденции регента царила самая настоящая суматоха. Этот роскошный дворец был построен еще кардиналом де Ришелье, потом, в детские годы Людовика XIV, в нем жила королевская семья, и только после этого он стал достоянием рода герцогов Орлеанских. Он представлял собой огромный четырехугольник, внутри которого были заключены шикарные сады и апартаменты, богатству которых мог бы позавидовать сам Версаль.

Ворота были закрыты и тщательно охранялись. Возможно, причиной тому была странного вида группа людей, собравшаяся у ограды и о чем-то перешептывающаяся. Время от времени кто-нибудь выкрикивал несколько непонятных фраз, и Мориц улавливал в них только одно имя иностранного происхождения: Лоу. Похоже было, что люди желали этому самому Лоу чего-то плохого.

— Кто этот человек? — поинтересовался Мориц.

— Лоу? Это наш министр финансов, просто волшебник[55]. Он появился пять лет назад и занялся всем, что производится на нашей земле и на заморских территориях. Заменил золото банкнотами и помог заработать состояние очень и очень многим. Вы спросите, как? Лучше не спрашивайте. Я в этом ничего не понимаю и никогда не понимал. Что я знаю точно, так это то, что ситуация ухудшилась в начале этого года, и народ все больше и больше этим недоволен. Но нам с вами не стоит и об этом и думать — в Париже волнения происходят постоянно! О! Мы подъезжаем!

И точно, экипаж, приветствуемый стражей, которой кучер доложил о приезде гостей, как раз въезжал во двор. Несколькими минутами позже они уже шагали по крытой галерее, и, одно за другим, их взорам открывались чудеса: античные мраморные статуи, вычурные гобелены, полотна знаменитых мастеров. Впереди их ждал кабинет регента, окна которого выходили в сад, благоухающий цветочными ароматами и наполненный пением птиц. Как раз у окна они и застали регента, держащего в руке, как показалось, частичку солнца. На самом же деле это был неоправленный бриллиант исключительного размера. Герцог Орлеанский с явным восторгом вертел его в пальцах, забавляясь игрой радужных бликов на стенах.

— А, Шароле, вот и вы! Заходите же скорее, мой дорогой кузен, полюбуйтесь этим сокровищем, которое мне только что доставили. Сто сорок карат! Абсолютная чистота! Вы только посмотрите на этот нежный, едва заметный розоватый оттенок... А, господин граф Саксонский, вы тоже здесь, — добавил он, немного развернувшись и приметив, наконец, Морица. — Счастлив вас видеть! Я уже наслышан о ваших подвигах. А то, что вы появились у нас одновременно с моим прекрасным бриллиантом, может быть не чем иным, как знаком свыше!

— Такой прием со стороны Вашей светлости переполняет мою душу радостью, — удивленно воскликнул Мориц. — Я не осмеливался надеяться...

— Вы были не правы! Ваш визит — огромное удовольствие для меня! Любите ли вы драгоценные камни? Кажется, ваш отец умеет их ценить...

— Ваша светлость, я полностью разделяю это пристрастие. Но, к великому сожалению, я еще не имел радость начать собирать свою собственную коллекцию.

— Конечно-конечно, вы ведь еще так молоды. У вас обязательно появится такая возможность в будущем. Что ж, присаживайтесь, давайте немного поболтаем!

— Ваша светлость! Но почтение к вам...

— Оно ничуть не помешает нам получить удовольствие от приятной беседы...

И все трое уселись вокруг небольшого лакированного столика из красного дерева, служившего подставкой для подушки из черного бархата, на которую герцог бережно водрузил бриллиант. Несколько минут они хранили молчание, с трепетом созерцая фантастический камень.

— Где вы его нашли, мой кузен? — поинтересовался граф де Шароле.

— Представьте себе, в Лондоне! Он был добыт в индийских шахтах, английским губернатором Питтом, а потом отправлен в Лондон для обработки... Я об этом узнал кое от кого, кто живет там, и решил, что не позволю этому паршивцу Георгу забрать камень себе, не потратив ни единого гроша! Тогда я сделал особый подарок этому Питту, и он не смог отказаться... И вот, бриллиант здесь. Пока что он все еще носит имя Питт, но мне кажется, что эта красота заслуживает большего...

— Почему бы не дать ему имя «Регент», Ваша светлость? — прошептал Мориц, который до сих находился под действием чар прекрасного камня. Герцог в ответ широко улыбнулся гостю. — Мне кажется, это название ему подойдет.

— Не скрою, мне бы этого хотелось. Но это чудо будет принадлежать молодому королю. Я хочу, чтобы он дополнил корону Франции в день коронации принца...

И герцог вновь погрузился в свои мысли, разглядывая бриллиант. Де Шароле и Мориц тоже замолчали. Возникшая пауза позволила графу Саксонскому внимательнее рассмотреть регента.

В свои сорок шесть лет Филипп Орлеанский все еще отличался той красотой, которая во время правления Людовика XIV позволяла ему считаться самым обольстительным герцогом при дворе. Однако груз ответственности за страну и юного короля, ненависть и зависть бесчисленных врагов — ему ничего не забыли, даже бесчестных обвинений в отравлении герцогини и герцога Бургундских, родителей Людовика XV, распутные ночи в узком кругу друзей и красавиц, далеких от неприступной добродетели, оставили следы на его благородном лице. Он немного обрюзг, но все еще сохранял по-детски открытый взгляд и улыбку. Было и еще кое-что, что-то, чему юный граф Саксонский пока не мог дать определения, какая-то едва уловимая тень, словно полупрозрачный покров, закрывший лицо и прорезавший глубокие страдальческие морщины в уголках его красиво очерченного рта...

Вскоре Филипп отвлекся от созерцания своего драгоценного камня и вновь улыбнулся гостю:

— Давайте же теперь поговорим о вас, дорогой друг! Де Шароле сообщил мне, что вы желаете служить Франции. Я нахожу эту идею восхитительной, так как наслышан о ваших талантах, но, признаюсь, она меня немного удивляет: разве не служите вы под знаменами принца Евгения? Чего можно желать еще?

— Принцу Евгению не с кем больше сражаться... разве что только с приближающейся старостью. Добавлю только, что он оказал мне великую честь, дав совет предоставить мою шпагу вам, Ваша светлость, и Его Величеству...

— Удивительно, что мой дядя, независимый властитель, так просто позволил такому одаренному воину, как вы, выскользнуть из его рук и направиться во Францию! Похоже, что его совет был чем-то вроде ностальгического завещания... Ведь он вас нам в каком-то роде передал по наследству. А правда ли, что по матери вы один из Кенигсмарков? О, эта фамилия в свое время оставила яркий след в нашей памяти...

Какое-то время они говорили о предке Морица, и регент искусно задавал вопросы о военном деле. Сам он тоже служил — и служил отлично — во время войны за Испанское наследство под началом маршала Франсуа-Анри де Монморанси-Бутвиля, герцога Люксембургского, прозванного в народе «драпировщиком собора Парижской Богоматери»[56], и это позволило ему по достоинству оценить воинские качества гостя. Его храбрость и мужество не нуждались в каких-либо доказательствах. К тому же Мориц Саксонский много знал о том, как правильно вести сражение, чтобы избежать большого количества людских потерь, и о том, как усовершенствовать боевые орудия.

— Завтра я представлю вас королю, но сейчас вас отведут к моей матери. Она сгорает от нетерпения познакомиться с вами... мечтает поговорить по-немецки! А мы с вами увидимся этим вечером. Граф де Шароле приведет вас ко мне на ужин в маленькой дружеской компании...

Покинув своего друга, предпочитавшего ожидать Морица в экипаже, чем пребывать в обществе дамы, чей острый язык подарил ей прозвище «мадам Этикет», из-за недоверия к ней, свойственного всем внебрачным детям Людовика XIV, граф Саксонский последовал за камергером в апартаменты Елизаветы-Шарлотты Пфальцской[57].

Они были сравнительно небольшими и располагались в восточном крыле дворца в непосредственной близости от здания Оперы. Это необычное соседство ничуть не смущало Мадам — она обожала музыку и даже играла на гитаре. Если не считать шума, доносившегося из вышеупомянутой Оперы по ночам, ее покои можно было считать тихим уголком в регентском дворце.

Морица не заставили долго ждать. Уже через несколько секунд, за которые он только и успел, что краем глаза рассмотреть роскошные гобелены дворца, один из десяти слуг княгини открыл перед ним двери огромной комнаты, больше походившей на логово ученого, чем на кабинет знатной дамы. Прежде чем низко склониться перед ней, Мориц успел заметить книжные шкафы, полки, открытые ящики письменного стола орехового дерева с выгнутыми ножками, письменный прибор из зеленой шагреневой кожи, украшенной серебром. За столом с пером в руке восседала крупная женщина. И тут же она прогремела своим сильным низким голосом с заметным немецким акцентом:

— А вот и сын этого ловеласа Августа Сильного! Право же, молодой человек, вы очень на него похожи! По крайней мере, шириной плеч, ведь в остальном вы гораздо красивее своего отца!

— Мадам, вы слишком добры ко мне!

— Нет. Ничуть. У мадам хорошие глаза! И она никогда не делает бессмысленных комплиментов. Полагаю, красота у вас от матери? Говорили, что она была божественно хороша...

— И она хороша по-прежнему! Даже в этом ужасном монашеском одеянии Кведлинбурга!

— Она выбрала лучший способ служить Господу Богу нашему, и мне не в чем ее упрекнуть. А сейчас — садитесь. Я закончу письмо, и мы поговорим.

Мориц, довольный сложившейся ситуацией, уселся. Теперь у него было время рассмотреть эту необычную княгиню и ее кабинет. Без всякого сомнения, Елизавету-Шарлотту Пфальцскую, или Лизелотту, как ее называли, никто не посчитал бы красивой — скорее наоборот. Она была полной, с огромным носом и маленькими, но живыми глазками, с красноватой крестьянской кожей. Но даже платье из фиолетовой тафты, отделанное белым кружевом, в которое эта шестидесятивосьмилетняя дама была даже не одета, а упакована, и чепчик, водруженный на жидкие седые волосы, не могли скрыть ее острого ума. Ее волосы были тщательно уложены в прическу, потому что Лизелотта не терпела небрежности и считала, что должна выглядеть так, как полагается настоящей высокородной даме, даже если она находится в собственном кабинете и не принимает гостей. Зато на ней не было никаких украшений, хотя она и располагала огромной коллекцией. И это несмотря на то, что ее пухлые пальцы, державшие перо, были словно специально созданы для драгоценностей.

Рассмотрев хозяйку, Мориц перевел взгляд на стол, где лежали аккуратные стопки голландской бумаги с позолоченными краями, новые гусиные перья, золотой порошок, сургуч и гербовые печати, а также стоял серебряный подсвечник, освещающий стол, и колокольчик, чтобы позвать слугу и отправить письма — их она писала огромное множество, заполняя бумагу своим разборчивым почерком. Зеленое сукно, покрывающее стол, было усеяно пятнами от воска...

Не считая легкого скрипа пера по бумаге, в комнате стояла полная тишина, так несвойственная дворцу, находящемуся в самом центре Парижа. Княгиня, исписав один лист, взяла следующий, и Мориц продолжил изучать комнату. Помимо внушительной библиотеки и коллекции обработанных камней и медалей, в комнате было множество портретов. Эти — очевидно, немцы. Скорее всего, ее родители. А вон там — ее покойный муж, единственный брат короля, обвешанный драгоценными камнями... Все знали, что он предпочитает мужчин и, должно быть, с Лизелоттой они составляли очень и очень странную пару...

Громкий вздох, от которого картины едва не попадали со стен, оторвал Морица от размышлений. Мадам, закончив письмо, бегло перечитала его и обратилась к гостю уже на родном языке:

— Это письмо для королевы Пруссии, для Софии Доротеи, моей кузины, которую ваша мать, должно быть, знала в детстве, когда вместе с братом жила при Ганноверском дворе. Я сильно ее люблю, не только потому, что она внучка моей дорогой тетушки Софии Ганноверской, но и потому, что всю свою жизнь она несчастна. Она никогда толком не знала своей матери, этой глупышки Софии Доротеи Брауншвейг-Целльской, которая пренебрегла своим долгом материнства ради вашего негодного дяди, Филиппа фон Кенигсмарка, за что и прозябает до сих пор в Альденском замке. И, как я считаю, она того целиком и полностью заслужила!

— Вы слишком суровы, Ваше Королевское Высочество, — ответил Мориц, который, конечно же, прекрасно знал свою семейную историю. — Это была великая любовь...

Лизелотта громко расхохоталась:

— Вздор! Каждая мать обязана без остатка посвятить себя детям! И София Доротея получила по заслугам. Как и ее любовник... Он заслужил такую жалкую судьбу, недостойную его великих предков!

— Мадам в курсе того, что с ним случилось? Я думал, что об этом известно лишь моей матери и покойному курфюрсту Эрнсту Августу...

— И его супруге Софии, которой он сам же все и рассказал. А она уже поведала мне о случившемся. И даже о том, что было потом с фон Платенами^1. Думаю, вашей матери об этом не известно?

— Вы совершенно правы. После того как они покинули Ганноверский двор, она так ничего и не узнала об их судьбе. И не потому, что не пыталась.

— Они нашли убежище неподалеку от Вены, в маленьком имении, которое даровал им император по доброте душевной. Муж Клары был слеп и прожил еще пять лет. Сама она умерла в 1706 году после тяжелой, медленно убивавшей ее болезни, не пережив невыносимых болей. Ночами она страдала от галлюцинаций, в которых являлись ее жертвы и наводили на нее ужас. Но она так и не раскаялась. Весь остаток жизни она продолжала любить погубленного ею же мужчину. Умерла она в муках... Вы расскажете об этом матери? Возможно, она найдет в себе силы помолиться за эту женщину. Хоть я и не думаю, что молитва может теперь ей чем-то помочь!

— Госпожа фон Кенигсмарк ненавидит ее до глубины души! Она поклялась собственноручно убить ее, если найдет!

1 Графиня Клара-Елизавета фон Платен — бывшая любовница Георга-Людвига (мужа Софии Доротеи). Через нее при дворе стало известно о любовной связи между Софией Доротеей и графом Филиппом фон Кенигсмарком. И сделала она это из ревности, ибо в свое время любила графа Филиппа.

— Стоило доверить это дело Господу! Он знает толк в таких вещах!

— Ваше Королевское Высочество позволит мне задать вам один вопрос?

— Почему нет? Пожалуйста, спрашивайте что угодно.

— Как супруга Эрнста Августа узнала о судьбе фон Платенов?

— Связующим звеном в этом деле оказалась мадемуазель фон Кнезебек. Она тоже бежала в Вену, где вышла замуж. Судьбе было угодно распорядиться так, что поместье ее мужа находилось неподалеку от имения фон Платенов. Как только она узнала о свадьбе Софии Доротеи и прусского короля, тут же вступила с нею в переписку и все той поведала. А молодая королева доверилась мне. В свое время вся эта ситуация с фон Кенигсмарком вызвала в Версале нешуточный интерес. Но я, хоть и была прекрасно осведомлена, предпочла оставить все в тайне. И молчу до сих пор.

— Я благодарю вас, мадам, за оказанное мне доверие... Но все-таки Ваше Королевское Высочество сказали мне, что королева Пруссии несчастна. Почему же?

— Как можно быть счастливой во дворце, который твой муж превратил в казарму? Как можно быть счастливой, когда всех твоих родственников муштруют, как самых настоящих новобранцев? Фридрих-Вильгельм больше солдат, чем король и муж! Он не любит никого, кроме своих высоченных гренадеров!

Чтобы дать Морицу возможность прийти в себя после сделанных им открытий, княгиня немного поболтала с ним на отвлеченные темы. Она испытывала настоящее наслаждение, разговаривая на родном языке. И когда, наконец, решила отпустить Морица восвояси, она позволила ему поцеловать свою руку, запачканную чернилами, и взяла с юного графа обещание обязательно зайти еще.

— Я всегда буду рада вас видеть, мой дорогой мальчик, — ласково сказал она. — Мы с вами выпьем по кружке хорошего пива, и я дам вам несколько советов... А кстати, я правильно понимаю, что сегодня вечером вы будете ужинать с регентом?

— Да, похоже, мне и впрямь окажут эту честь... это удовольствие!

— Не слишком рассчитывайте на удовольствия, милый мальчик. Да, я прекрасно знаю, какие слухи ходят об этих ужинах моего сына и его друзей, которых называют «развратниками». И слухи, к моему сожалению, правдивые. Однако прошлым летом моя внучка, герцогиня де Берри, скончалась. Ей было всего двадцать четыре года... и она была постоянной участницей этих дебошей своего отца... Они были очень похожи, одинаково стремились попробовать все, даже то, что и пробовать-то не следует. Ее смерть глубоко ранила герцога. Если бы он верил в Бога, подумал бы, что это — его наказание, но он не верит. Так что теперь он иначе относится к удовольствиям. Поэтому не рассчитывайте на слишком многое.

— Единственное, на что я надеюсь, — понравиться королю и получить командование!

— Что же, тогда, как мне кажется, вы избрали верный путь.

И в этот момент в комнату вошел слуга с тремя собачонками на поводке — они явно вернулись с прогулки. И они тут же с тявканьем кинулись к хозяйке.

— Вот они, мои любимые малыши! — воскликнула она, снова переходя на французский. — Вы любите животных, господин граф Саксонский?

— Очень люблю, сударыня! Но предпочтение отдаю все-таки лошадям.

— Что ж, вы храбрый человек, граф. Я в вас не ошиблась.

* * *

Также она не ошиблась и относительно ужина с регентом. За регентским столом Мориц увидел некоторых из тех «развратников», о которых кричал весь Париж Там были герцоги де Канийяк, де Бранка, де Ноай, де Брольи и де Ришелье, все пятеро — веселые, вежливые и воспитанные люди. Был еще и бывший аббат Гийом Дюбуа[58], недавно ставший епископом Камбре, с хорошо подвешенным языком — до того, как стать министром иностранных дел, он был наставником Филиппа и его тайным агентом. Как и его наставник, кардинал Мазарини, Дюбуа был самым настоящим трудягой, но не забывал и про придворных красавиц и хорошую еду. Мориц с удивлением обнаружил, что для каждого гостя здесь было свое особое блюдо: вышеупомянутый епископ, например, предпочитал омлет с трюфелями, а де Бранка — острую испанскую еду. Но больше всего графа Саксонского удивило то, что за весь ужин к ним не присоединилась ни одна женщина. Вечером в опере должен был состояться бал, и регент распрощался с гостями, сославшись на срочные дела. Шарль де Шароле и Мориц Саксонский поступили мудро и вернулись домой: завтра Морицу предстояло быть представленным самому королю.

* * *

Отправляясь во дворец Тюильри, Мориц не придавал особого значения этому предстоящему знакомству. Он знал, что увидит десятилетнего мальчишку, без сомнения, переполненного самодовольством, даже несмотря на то, что он — всего лишь марионетка, послушно исполняющая то, чему его научил мудрый наставник. В общем и целом Мориц не ждал ничего от этой встречи и надеялся, что продлится она недолго.

Пройдя через парадный вход и зал Ста швейцарцев, Мориц попал во дворец, построенный еще Екатериной Медичи (правда, она в нем никогда не жила) и восстановленный позже Людовиком XIV. Регент, Мориц и де Шароле пересекли первую галерею, затем павильон де Бюллан, потом еще одну галерею, выходящую к павильону де Флор, где и располагались королевские апартаменты. Без сомнения, это была самая лучшая часть замка, ведь из нее открывался вид на сады и набережную Сены. Здесь находилось сердце королевской власти, тщательно охраняемое швейцарцами в красных мундирах и личной гвардией — в синих. Атмосфера во дворце Тюильри была куда более торжественной, чем в Пале-Рояле, что являлось отражением большей близости регента к народу.

Регент выбрал для знакомства с королем час, когда тот возвращался с мессы. В маленькой галерее столпилось несколько человек с прошениями — они хотели увидеть короля и поприветствовать его. Регент и его спутники обошли это небольшое столпотворение и направились в библиотеку, служившую, судя по многочисленным картам, учебной комнатой. Регент сел, а его спутники остались стоять. Они немного подождали, и вот за дверью раздался шум голосов, возвестивший о том, что король прибыл. Лакей в парадной ливрее отворил двустворчатую дверь, и Мориц, наконец, увидел короля в сопровождении двоих человек из свиты и воспитателя маршала де Виллеруа. Это был мужчина уже не первой молодости, высокий, с красивой походкой, но граф Саксонский недолго рассматривал маршала. Всем его вниманием завладел десятилетний мальчик, на голове которого покоилась огромная и тяжелая корона, которую он гордо нес, преисполненный подлинным величием. Мальчик был просто прекрасен — нежная кожа, большие черные глаза, обрамленные длинными ресницами, прямой нос с уже намечающейся горбинкой. А как очаровательно он улыбнулся, бросившись в протянутые к нему руки Филиппа Орлеанского, не потеряв при этом своего королевского величия!

— Господин регент Франции! — воскликнул он, а в его глазах зажглись хитрые искорки. — Я всегда очень рад вас видеть! А кто это с вами? Добрый день, господин граф де Шароле... А вы, месье..?

— С вашего позволения, Ваше Высочество, я рад представить вам графа Морица Саксонского, сына Его Величества короля Польши. Граф восхищен вашей страной и жаждет доблестно служить вам своей шпагой.

— Какая замечательная мысль! Так значит, вы солдат, месье?

— Да, сир. С тринадцати лет.

— И под чьими знаменами вы уже воевали?

— Под началом генерала фон Шуленбурга, который был моим наставником, а затем — под знаменами принца Евгения Савойского.

— Самого серьезного нашего врага...

— Предателя и изменника, Ваше Величество! — настойчиво поправил де Виллеруа.

— Если я правильно помню ваши же уроки, господин маршал, то ему попросту не оставили выбора, и это огромная ошибка! Но если ученик достоин своего учителя, королевству крупно повезло!

— Если вы позволите мне сказать, Ваше Величество, — хрипло пробормотал Мориц, взволнованный до глубины души, — именно принц Евгений дал мне совет отправиться во Францию и служить вам.

— Не видите ли вы, Ваше Величество, тени сожаления о прошлом в совете принца? — прошептал герцог Орлеанский.

— Все может быть! Господин регент, не будете ли вы так добры исполнить просьбу графа Саксонского... Я с огромной радостью приму его на службу.

— Только в том случае, если король Август II даст на это согласие, — сухо отрезал воспитатель короля. Очевидно, что он не любил быть на вторых ролях.

— Это само собой разумеется, — быстро ответил регент, который, судя по всему, недолюбливал Виллеруа. Он ставил ему в вину то, что в воспитании короля слишком много времени уделяется восхвалению Людовика XIV, который остался в памяти маршала блистательным кумиром, находящимся где-то посередине между небесными избранными и несчастными жителями этого бренного мира.

Аудиенция на этом завершилась. Регент покинул своих спутников у выхода из королевского кабинета — ему самому предстояло дать еще несколько аудиенций. Шарль де Шароле воспользовался случаем, чтобы представить Морица нескольким знакомым во дворце. Впрочем, тот отвечал на их приветствия машинально, даже не слыша имен. Его внимание было приковано к странного вида паре, которая как раз появилась в галерее. Мужчине было около двадцати пяти лет, он был некрасив, сгорблен и непропорционально сложен... но интересовал графа вовсе не он. Женщина, находившаяся рядом с ним, была хороша, словно на погибель ангелам, изысканна и бесконечно грациозна, с ослепительно белой кожей, золотыми глазами и темными волосами, в которых переливался свет. Она насмешливо улыбалась и не обращала ни малейшего внимания на своего мужа.

Мориц дернул де Шароле за рукав:

— Кто они? — спросил он, не отводя глаз от неземного создания.

— Принц и принцесса де Конти! Он злой, как черт, и любит только золото, что не мешает ему быть очень ревнивым... Он входит в Регентский совет, а также занимается спекуляциями вместе с Лоу.

— А она? Я еще никогда не видел такой ослепительной женщины.

— А у вас хороший вкус, мой дорогой друг! — с улыбкой воскликнул де Шароле. — И я не стану с вами спорить. Эта женщина — моя сестра! Пойдемте, я вас представлю.

Сказать, что мужчины-родственники просто недолюбливали друг друга — это ничего не сказать. По правде говоря, они друг друга просто терпеть не могли, однако Мориц быстро понял, что правда не была коньком принца де Конти. Достаточно было видеть, с каким недовольством принц закатил глаза во время приветствия. Происходило оно так: сухое «добрый день» с обеих сторон, и вот «очаровательный» принц уже поворачивается спиной, не обращая никакого внимания на гостя, которого ему представляют. Униженный и оскорбленный, Мориц машинально опускает руку и пытается нащупать на поясе эфес шпаги, которой, конечно, нет и быть не может — оружие не дозволено в королевском дворце. Взрыв звонкого смеха возвращает графа к реальности — это хохочет принцесса де Конти.

— Вы иностранец, месье, и это сразу заметно! Иначе вы бы знали, как знает здесь каждый, что мой муж — самый настоящий грубиян! — объясняла она высоким и чистым голосом, пока Мориц склонился, чтобы поцеловать ее руку, украшенную бриллиантами. — А еще он подлец, — добавила она, сбавив тон. — Он использует свое родство с королевской семьей, чтобы оскорблять людей, зная, что они из-за этого даже не смогут вызвать его на дуэль! Да-да, граф Саксонский, не удивляйтесь, я уже о вас наслышана — мой брат говорит о вас без умолку. Надеюсь, вы у нас задержитесь надолго?

Боже, как она была прекрасна! Как обворожительна! Мориц догадывался, что под роскошным платьем кроется красивое тело, созданное для любви, и сгорал от нетерпения скорее узнать его. Разве мог он не заметить ее хитрый взгляд и едва мелькнувшую легкую улыбку алых губ?

— Если бы это зависело только от меня, мадам, я бы упал к вашим ногам и больше никогда не двинулся бы с места...

Он чувствовал, что нравится ей. Это было похоже на искру, вспыхнувшую между ними, и, может быть, Мориц, забывший о том, где находится и с кем, позволил бы чувствам, бушевавшим внутри него, вырваться наружу, но де Шароле легонько дернул его за рукав.

— Я обещаю вам, дорогая сестра, что вы вновь увидитесь с графом, как только вернетесь. Не забывайте, что сегодня вы уезжаете в Шантийи.

— Вы готовы поклясться?

— Нет, — ответил он, галантно приобняв свою сестру, — это обещание, а не клятва. А сейчас, моя дорогая Елизавета, вам нужно догнать вашего мужа, иначе он отправится к королю без вас.

Изящно махнув на прощание рукой, она развернулась, шурша шелковым платьем, и ушла, оставив за собой легкий аромат духов. Морицу показалось, что у него только что отняли что-то очень важное. Он был уверен, что без этой яркой звезды в его жизни будет не хватать света.

— Вы обязательно увидитесь вновь, — прошептал де Шароле. — Вы понравились ей с первого взгляда, уж я-то вижу. Но хочу вас предупредить — у нее уже есть любовник.

— Я его убью!

Смех графа еще долго раздавался под потолками галереи...

— И сразу убийство? Сейчас не лучшее время, чтобы так подставлять себя. Ее любовник — наш кузен граф де Клермон, он тоже королевских кровей! Так что, дорогой друг, имейте терпение!

В следующие несколько дней граф Саксонский стал завсегдатаем Пале-Рояля, приближенным к регенту, самым желанным гостем в парижских салонах, за игорными столами, где за партией в ландскнехт, фараон или реверси из рук в руки переходили целые состояния, а также частым посетителем балов в Опере... и танцовщиц. Принцесса де Конти так и не вернулась из Шантийи, и он нашел утешение в теплых объятиях милых девушек. Он вел ту самую господскую и шикарную жизнь, которую так любил, и быстро стал всеобщим любимчиком. Даже герцогиня Орлеанская, чахнущая супруга регента, которая большую часть своего времени проводила лежа в постели, привязалась к юному графу. За три года до этого ветряная оспа несколько изменила ее внешний вид, стерев раз и навсегда красоту законной дочери Короля-солнца и прекрасной мадам де Монтеспан. Постоянно «утомленная», она целыми днями возлежала на диване, где трижды в неделю обязательно напивалась посреди самой утонченной роскоши. Ее затеи дорого обходились королевству. Когда система Лоу дала первые сбои, в Париже поднялся бешеный ажиотаж, заставивший весь квартал Пале-Рояль бурлить, словно адский котел. Мориц без остановки слал отцу письма, требуя еще денег, и даже не на шутку обеспокоил графа фон Ватсдорфа, саксонского посла в Париже, который решился написать об неуемных аппетитах Морица королю. Тот, втайне восхищаясь тем, что сын оказался приближенным к регенту, ограничился лишь не слишком суровым выговором.

И вот, наконец, Мориц получил королевский пергамент с печатью. Текст был следующим:

«Сего дня седьмого числа августа месяца 1720 года, король, находясь в Париже, изъявляет желание принять графа Саксонского на службу Его Величества в ранге, соответствующем его происхождению, засвидетельствовать от лица господина герцога Орлеанского, регента, глубочайшее почтение его отцу, Его Величеству, и возвести графа в ранг бригадного генерала[59] своей армии, отныне и впредь, и дать ему право исполнять свои обязанности и пожинать их плоды, пользуясь правами, какими пользуются те, кто находится на аналогичных должностях и исполняет схожие обязанности, а также выделить графу жалование, назначенное правительством Его Величества, и, в знак доброй воли Его Величества, выслать ему данное свидетельство, подписанное им самим, а также мной, его государственным советником и интендантом по финансовым делам». Подписано «ЛЮДОВИК» и ниже «Ле Блан». Жалование составляло десять тысяч ливров.

Не бог весь какие деньги, конечно, но Мориц все равно галопом поскакал к регенту, чтобы отблагодарить его за оказанную честь. Он был переполнен радостью, но, когда они с регентом распили бутылку шампанского за славное будущее нового генерала, герцог напомнил ему, что, прежде чем его окончательно утвердят в этой должности, он должен получить разрешение от отца.

— Я отправляюсь в Дрезден завтра же. Мне еще нужно уладить там кое-какие дела, которые я слишком долго откладывал...

Дела заключались в аннулировании брака, ставшего для графа тяжелым бременем, доселе никому неизвестного в парижских кругах. По этой причине встречи с ним добивались некоторые матери, желающие выдать дочерей замуж, а также молодые вдовы, поддавшиеся обаянию иностранного юноши, который, как и его отец, голыми руками мог гнуть подковы...

— Не торопитесь возвращаться, — вдруг мрачно добавил герцог.

— Из-за волнений в Париже? Признаться, читая сочинение господина Лоу, я мало что понял, но могу точно сказать, что добром все это не закончится. И если будет поднят мятеж, я предпочел бы отложить свой отъезд, чтобы сослужить вам службу, месье!

— Я не ставлю под сомнение вашу дружбу и тем более — вашу храбрость, но над королевством нависла куда более серьезная угроза, чем мятеж. В прошлом июле прибывшее в Марсель из Восточного Средиземноморья судно под названием «Святой Антоний» привезло на своем борту чуму. Болезнь распространяется все больше и больше. Последствия становятся все более ужасающими. Город превратился в огромный лазарет, где никто не уверен, что доживет до следующего утра...

— Но ведь Марсель далеко от Парижа, — заметил Мориц, неплохо разбирающийся в географии.

— Но это самая серьезная эпидемия за всю историю. Согласно отчетам, она уже пришла на север города. И если болезнь попадет в долину Роны, половина королевства окажется под угрозой заражения. А вам, так или иначе, понадобится провести в Саксонии несколько месяцев...

Без сомнения, это был мудрый совет. Мориц обещал ждать новостей. Он направился в Сен-Клу, чтобы попрощаться с княгиней Лизелоттой — каждое лето она проводила в этом замке, чтобы подышать свежим деревенским воздухом. Она поздравила его с назначением, но предостерегла:

— Служа Франции, мой мальчик, не забывайте о нашей старушке Германии!

— Можно ли забыть свою родину? Мне, конечно же, будет ее не хватать... Но если сударыня захочет продолжить нашу дружбу, я буду заезжать к вам, чтобы поговорить о нашей родной стране.

— Что же, не задерживайтесь слишком долго, мой мальчик. Я старею с каждым днем и не думаю, что в моем распоряжении осталось много времени. Я очень устала...

— Я слишком сильно хочу вновь увидеть вас, сударыня, и не думаю, что Господь откажет мне в этой просьбе.

В ее глазах зажглась озорная искорка:

— Что же... полагаю, все свое время вы проводите в молитвах?

— Признаюсь, нет. Но нет такой преграды, которую я не преодолел бы ради любви!

— Идите, я вас обниму, — засмеялась княгиня. — А по возвращении не забудьте привезти мне колбасок!

* * *

На следующий день Мориц Саксонский покидал Париж с сожалением: он так и не увиделся с прекрасной принцессой де Конти, воспоминания о которой не давали ему покоя, даже несмотря на удачу, сопутствующую ему в других делах. Она задержалась в Шантийи, владении своих предков, и должна была вернуться лишь осенью.

Невзирая на предостережение Филиппа Орлеанского, Морицу не терпелось вернуться во Францию. Но, прежде всего, ему надо покончить с этим дурацким браком! Он хотел быть свободным, свободным!..

Приехав в Кведлинбург, он с огромной радостью обнаружил там свою тетю Амалию. Овдовев много лет назад, мадам фон Левенгаупт оставила в наследство сыновьям земли, а сама жила в семейном доме в Гамбурге, но чувствовала себя там слишком одинокой, поэтому часто проводила время с сестрой.

Новость о назначении Морица наполнил его мать и тетю гордостью, но в то же время и грустью:

— Значит, ты все-таки сделал выбор в пользу Франции, сын мой? — уточнила Аврора. — И теперь мы больше не увидимся?

— Не увидеться с вами? Никогда я на такое не соглашусь, мои дорогие! Вы — моя семья, все, что у меня есть.

— А как насчет твоего отца? — спросила Амалия.

— Он лишь хозяин моей жизни, и без его дозволения я не смогу служить королю Людовику... Но с того момента, как я родился, он не слишком охотно демонстрировал свои отцовские чувства. Я могу восхищаться им, но не уверен, что люблю...

— А как же твоя дражайшая супруга, — едва заметно улыбаясь, произнесла Аврора. — Ты ведь еще не забыл ее?

— Вы правы. Я слишком хорошо ее помню, и больше всего на свете хочу развода. А вы, кстати, обещали мне проследить за тем, чтобы он не заставил себя ждать. Так где сейчас моя жена?

— У себя, в Шёнбрунне, откуда, кстати, прекрасный Яго так и не уехал. Она уверена, что ты никогда не вернешься, так что поступает, как ей вздумается...

— Будет вести себя, как вздумается, как только перестанет быть графиней Саксонской. А король? Он в Варшаве?

— Нет, он сейчас в Дрездене! Король слишком любит этот город, который хорошеет день ото дня! Недавно закончилось строительство Цвингера, его новой резиденции. Теперь он проявляет интерес к мейсенскому фарфору. Сам Бётгер, открывший его состав, умер в прошлом году, всего-то в тридцать семь лет! Его здоровье пошатнулось после тринадцати лет заточения — по-другому это и не назовешь! — в своей подземной лаборатории...

Но Морица ничуть не волновала судьба этого гениального человека, раскрывшего секрет китайцев ради своего неблагодарного хозяина. То, что Август сейчас находился в Дрездене, было самой настоящей удачей — Дрезден гораздо ближе Варшавы!

Через несколько дней состоялась встреча отца и сына. К удивлению последнего, король внезапно выразил свою гордость, но его почему-то беспокоило желание графа уехать так далеко от него, матери и супруги. К тому же его нынешний статус предполагал образ жизни, который будет обходиться больше, чем в десять тысяч ливров.

Приятно удивленный этой внезапной отцовской заботой, Мориц убедил короля, что сведет свои затраты к минимуму. Он не будет просить средств у отца, за исключением самых крайних случаев. Что касается Авроры, она достаточно сильная женщина, чтобы не противиться той судьбе, которую избрал ее сын. И наконец, относительно жены — он хочет как можно скорее от нее избавиться, не желая больше, чтобы она позорила своим распутством его честное имя. Поэтому он написал Иоганне-Виктории длинное письмо, в котором подробно расписал свои претензии, но пообещал, что не будет обвинять ее ни в чем и даже возьмет всю вину на себя, если только она по доброй воле согласится на развод. Он считал это письмо лишь необходимой формальностью... Но, к своему удивлению, в скором времени он получил от нее ответ, полный раскаяния. Она признавала все свои ошибки, но в конце добавила, что «любой имеет право на ошибку, как и на раскаяние и еще один шанс». И заявила, что возвращается в Дрезден.

Едва увидев лицо жены, Мориц понял, что оставаться спокойным ему будет трудно. Она заявилась улыбающаяся, нарядная, кокетливая и уже тянула руки, чтобы обнять его...

— Зачем вы оставили меня так надолго, дорогой супруг? Разве вы не знаете, как нужны мне?

— Да неужели! — процедил Мориц, складывая руки на груди, чтобы избежать прикосновения, которого не хотел. — Знаете, в это как-то сложно поверить. Осмелюсь вам напомнить, что все это время вы позорили меня, так сказать, на глазах у всех, с этим вашим Яго.

— Не будьте так жестоки и постарайтесь меня понять. Одинокая, покинутая всеми, без семьи — я так нуждалась в дружеском плече, в чьей-то поддержке, в родной душе, которой смогу излить свое горе...

И тут она внезапно расплакалась.

— И, что бы там ни говорили злые языки, Яго был для меня прежде всего другом и братом, который помог мне чувствовать себя менее одинокой...

— Одинокой? У вас полдюжины служанок, с которыми можно поболтать!

— Не говорите глупостей! Они никогда не смогут заменить любовь мужчины!

— И для этого у вас был Яго.

Она умоляюще посмотрела на Морица:

— Я этого и не отрицаю. Он любит меня, возможно, даже сильнее, чем ему кажется... И я признаю, что однажды, лишь однажды поддалась этой любви. Но я быстро опомнилась!

— И вы пытаетесь заставить меня поверить в эту чушь? Ни я, ни те, кто видел вас вдвоем в Лейпциге, у вас и в других местах, никогда этому не поверят!

Она опустила глаза, хлюпнула носом, изобразила несчастное лицо и продолжила хныкать:

— Но это чистая правда! Я люблю вас по-прежнему, так же сильно, как и в день нашей свадьбы! Мои чувства ничуть не изменились, даже несмотря на все то, что произошло! И я готова отдать все, что имею, лишь бы вновь завоевать вашу любовь!

— О, вам придется хорошенько постараться. Учитывая, что я вас никогда и не любил.

— Как вы жестоки! Но даже так — я буду вашей верной и молчаливой спутницей, никогда и ни в чем вас не упрекну, и я уверена, что однажды вы ответите на мои чувства. Я вернулась, чтобы остаться с вами, чтобы мы продолжили жить вместе как супруги. Скоро Рождество, и мы возродим нашу семью, благословленную Сыном Божьим. Все уладится, вот увидите, и когда для вас настанет время возвращаться во Францию, я последую за вами, не споря, не высказав и слова сожаления о том, что вынуждена покинуть свою родину... Ради вас я готова на все.

Мориц был изумлен настолько, что на несколько секунд даже лишился дара речи. Этой дьяволице не откажешь в наглости! Но теперь он понял, какую игру она ведет: хочет уехать с ним во Францию, где жизнь была приятнее и роскошнее, чем где-либо еще в Европе. Он не сдержал гнева:

— Никогда, слышите вы, никогда! Не бывать этому! Я скорее откажусь от назначения во Франции, чем поеду туда с вами!

Он выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью, и направился в королевский дворец, в очередной раз сожалея о смерти Анны Софии, которая всегда помогала ему мудрым советом. Но ее больше не было рядом... Зато отец тут же его принял и даже (в кои-то веки!) признал его правоту.

Август Сильный, сам отличавшийся слабостью к противоположному полу, прекрасно знал из личного опыта, как иногда сложно отделаться от надоедливой женщины, с которой все давно кончено. И он с пониманием выслушал сына.

— Я даже был готов, — говорил Мориц, — взять всю вину за развод на себя, хотя она, между прочим, так и не прекратила отношения со своим Яго! Но тут вдруг она якобы стала осознавать, что обожает меня, и клянется стать образцовой женой! Но я-то знаю, чего она хочет! В Париж, вот чего! И я не знаю, как ей помешать, пока она все еще остается моей женой. Если я не смогу от нее избавиться, мне придется не возвращаться во Францию!

Король не успел ответить — фон Флеминг, который имел доступ в кабинет короля днем и ночью, не пропустил ни слова из этого разговора и заявил:

— Есть один способ, господин граф. Вы должны подстроить так, чтобы она поймала вас на супружеской измене. И при свидетелях. И если она не хочет стать всеобщим посмешищем, ей придется подать жалобу королю и потребовать развода у Церковного совета...

— Секундочку, фон- Флеминг! — прервал его Август. — А вы не забыли случайно, что законы Польши предписывают смертную казнь супругу, виновному в разводе? Я вообще-то не хочу потерять сына из-за какой-то женщины, которая, будем честными, не так уж и чиста и не имеет права жаловаться!

— Так вот откуда такая забота о моей скромной персоне! — ухмыльнулся Мориц. — Господин граф фон Флеминг спит и видит, как бы окончательно от меня избавиться! Моя мать его не переносила, и теперь он решил отомстить всем Кенигсмаркам!

Во взгляде министра полыхнул недобрый огонек, что не укрылось от короля:

— Я тут король, — прорычал он. — И у меня есть право помилования! И я не прочь посмотреть, как кто-то помешает графу Саксонскому прославиться во Франции!

И они перешли к исполнению королевского плана. Морицу ничего не стоило «соблазнить», с ее согласия, конечно же, самую хорошенькую горничную своей жены. И ночью одна из горничных, которой доверяла Иоганна, отвела хозяйку в комнату той самой красавицы, где графиня обнаружила ее в постели с собственным мужем. Сообщница Морица тут же громко расплакалась, перебудив весь дом. Скандал был прилюдным, и обманутой жене ничего не оставалось, кроме как подать жалобу. В бешенстве она бросила мужу:

— Вы поплатитесь за это жизнью, сударь, что доставит мне огромную радость!

— Селина достаточно хороша, чтобы умереть ради нее, — невозмутимо ответил Мориц. — Будьте теперь так любезны, скройтесь с глаз долой. Мне еще есть что ей сказать, и это, надеюсь, облегчит мою скорую смерть.

И, выставив всех за дверь, он вернулся к тому, чем был занят до внезапного вторжения своей супруги. И следующим же вечером, ужиная у отца, он увидел бумагу о помиловании. Его сообщница перешла в услужение к одной знакомой Морица и даже получила кругленькую сумму за свои услуги.

Потерпев поражение на всех фронтах, 21 марта 1721 года Иоганна-Виктория направила в Церковный совет прошение о разводе. 26 марта состоялась традиционная попытка примирения супругов. Иоганна выступала первой и заявила, что ни о каком сближении и примирении не может быть и речи и перечислила все свои претензии. Потом пришел черед Морица выступать, и, когда председатель Совета спросил, может ли он что-то сказать в свою защиту, граф ответил:

— Мне нечего сказать! Заявляю, что наши взаимные чувства давно умерли и что все факты, перечисленные графиней, полностью правдивы.

Совету оставалось лишь объявить брак Морица Саксонского и Иоганны-Виктории фон Леобен официально расторгнутым в пользу пострадавшей — то есть, оставить ей право выйти замуж еще раз. Они попрощались, поклонившись друг другу, как и полагается благородным людям. После этого графиня, теперь уже бывшая, отправилась к себе в Лаузиц.

Обезумевший от радости Мориц едва вернулся домой, как тут же отправил отцу длинное письмо, заканчивающееся словами: «После того как председатель объявил решение Совета, которое обычно ничего радостного в себе не содержит, сюринтендант хотел было угостить меня своей проповедью, но я прервал его занудную речь еще до того, как она началась. Я сказал: «Сударь, я знаю, что вы собираетесь сказать. Мы все грешники, и это правда. А доказательства вы видели только что». На этом я покинул Церковный совет, оставив их всех размышлять об истине, которую изрек».

Довольный, как школьник на каникулах, Мориц нежно попрощался с матерью, тетей и старой Ульрикой, которая доживала свои последние дни в Кведлинбурге, приказал подготовить его багаж и во всю прыть помчался в Париж. Ему предстояло завоевать самую прекрасную принцессу, и каждая минута была на счету.

Глава VII

Кажется, я ждал вас всю жизнь...

30 июля Мориц Саксонский наконец вновь увидел принцессу де Конти. Тем вечером регент устроил пышное празднество в честь своей новой любовницы, юной и очаровательной Софии Авернской, проходивший в бывшем владении курфюрста Баварии неподалеку от моста Сен-Клу. Она была дочерью советника Парламента и супругой лейтенанта французской гвардии, припадочного, который до этого момента изменял ей с внуком маршала де Виллеруа. Ее нельзя было назвать порядочной женщиной, но Филипп Орлеанский, который к тому моменту уже был болен и устал от всего, неожиданно воспылал к ней чувствами. После страшных потрясений, положивших конец системе Лоу, этой бури, обрушившейся на Францию, молодость Софии словно придавала сил и ему самому. И это было его возрождением, которое он праздновал вместе с придворными.

Теплая летняя ночь была незабываемой. Как и само зрелище. Во главе стола восседали любовники, она — в платье, стоившем сотню тысяч ливров, и гости, в украшенных золотом и серебром фраках, которые сверкали и переливались в свете четырнадцати тысяч фонарей, рассеянных по парку. И вдруг небо озарили первые фейерверки, которые будут видны во всех окрестностях вплоть до Булони.

Когда все встали из-за стола, Мориц увидел, как принцесса спускается к реке под руку со своей подругой. Он не был уверен, что следует пойти вслед за ними, и вовсе не из-за мужа принцессы, который, к счастью, отсутствовал, а потому, что попросту не знал, как она его примет, — за ужином она едва смотрела в его сторону.

— Ты почему еще здесь? — накинулся на него де Шароле, уже немного навеселе. — Иди! Иди же за ней скорее! Разве ты не видишь, что она тебя ждет?

— Ты бредишь! Или просто слишком много выпил! Она меня вообще едва ли заметила, и к тому же она не одна.

Де Шароле пьяно рассмеялся, подавил икоту, но продолжил:

— Госпожа де Сент-Обен прекрасно знает свою роль! Она... вовремя исчезнет! Не думай о ней!

— Ты уверен?

— Черт возьми! А ты, похоже, просто испугался... Ну и черт с тобой. Поступай как знаешь... А я пойду еще выпью!

И, повернувшись на каблуках, де Шароле нетвердым шагом направился к столам, где некоторые его приятели только заканчивали ужин. Мориц взял себя в руки и направился вслед за серебристым платьем, которое словно лунный свет могло вот-вот исчезнуть за тучами. Принцесса стояла в одиночестве, опираясь на каменный парапет, и разглядывала сверкающую Сену.

— Мадам, — пробормотал он, а в ушах отдавались гулкие удары сердца.

Она обернулась, и Мориц заметил, что она дрожит.

— Вы заставили себя ждать, — произнесла она тихо и взволнованно. — Почему? Вы вернулись в Париж два месяца назад, так почему же вы не приехали ко мне?

— На что мне было надеяться? Мне сказали, что ваше сердце уже занято другим...

— Мое сердце было занято другим, но с момента нашей встречи я не думала больше ни о ком, кроме вас.

Блеск звезд отражался в ее волосах, создавая мистический образ. Она была прекрасна, как сон... Мориц сделал всего шаг ей навстречу, и тут же она оказалась в его крепких объятиях, он нашел губами ее губы, стал целовать шею. Скользя губами по ее коже до самой груди, он чувствовал, какая она нежная и горячая, даже под холодной тканью платья и драгоценностями. Ощутив, как принцесса дрожит от его прикосновений, Мориц вдруг понял, что она тоже долгое время желала его. Он вернулся к ее губам, ища глазами укромное местечко, где они могли бы спрятаться ото всех. Она тихонько засмеялась.

— Идем, — прошептала она.

Она взяла его за руку, чтобы указать путь, не желая расставаться ни на минуту. Он обнял ее за талию. Вместе они спустились к берегу реки по небольшой лестнице. На воде стояла баржа с небольшой деревянной беседкой, в которой в мягком свете лампы-указателя они обнаружили широкий диван и кожаные подушки. То самое укромное местечко, о котором мечтал Мориц! Единственный недостаток — там было жарко, как в печи. Едва войдя внутрь, граф почувствовал, что начинает потеть, но принцесса снова засмеялась и, отойдя от него на несколько шагов, предложила:

— Пойдемте, искупаемся для начала!

С невероятным проворством она сняла с себя платье, на долю секунды открыв свое молочно-белое тело, украшенное драгоценностями, и тут же скрылась в темной воде. Через мгновение он уже тоже был в Сене, где снова заключил ее в объятия. Вода была удивительно прохладной, но не настолько, чтобы погасить сжигающую их обоих страсть. В воде они и занялись любовью впервые, чтобы потом выбраться на сушу и восстановить дыхание. Очень скоро они снова слились в объятиях, сгорая от желания, которое носили в себе долгие месяцы. Ближе к утру похолодало, и Мориц на руках отнес Луизу-Елизавету в беседку, где их ждала постель. Постель и свет — в течение долгих минут граф любовался ее прекрасным телом, которое так нежно отдавалось ему. Драгоценности по-прежнему были на принцессе, и она казалась ему идолом, которому он мог поклоняться только самым языческим способом...

— Когда мы снова увидимся? — прошептал он, почувствовав, как сжалось сердце, едва она выскользнула из его рук, чтобы одеться.

— Сегодня же вечером, у меня дома! О! Ради бога, помогите мне одеться! Сама я никогда не застегну это платье... Хотя его так просто было снять!

Это было новое развлечение, прерываемое поцелуями, ласками и смехом. Мориц, неожиданно оказавшийся в роли горничной, с нескрываемой радостью закончил, наконец, одевать ее. Луиза-Елизавета привела себя в порядок, и, хоть ее прическа и была помятой, после праздника регента не осталось никого, кто мог бы это заметить и удивиться. Мориц наблюдал, как она поднимается к замку и исчезает за деревьями. Сейчас он чувствовал себя как никогда лучше... и очень хотел спать. Так как он все еще оставался голым, он вновь вошел в Сену, размышляя, почему бы ему не остаться тут на весь день. Солнце, показавшееся над горизонтом, было окутано дымкой, что предвещало знойный день на раскаленных парижских улицах.

Тем не менее он подозревал, что принцесса еще пришлет ему записку, чтобы уточнить время свидания, поэтому вышел из воды, обсох, оделся и отправился на поиски своего экипажа.

Он вернулся в особняк Шатонеф, чтобы поспать в ожидании вечера. Но около пяти часов слуга разбудил его — он принес записку: свидание нужно отложить. Муж неожиданно вернулся в Париж по очень серьезной причине. Юный король серьезно захворал...

Новость обеспокоила Морица. Он знал, чем может обернуться смерть маленького Людовика XV — это будет конец регентства и начало травли Филиппа Орлеанского его нескончаемыми врагами... и даже близкими.

Мориц устремился в Пале-Рояль. Неизбежность катастрофы читалась на лице каждого встречного, и нетрудно было догадаться, что произошло. Утром, во время мессы в церкви Сен-Жермен-л'Осеруа, мальчик вдруг упал в обморок. Сначала решили, что причина тому — жара и духота, но уже во дворце Тюильри врачи обнаружили у него высокую температуру. Опасаться можно было чего угодно. Даже самого худшего.

— Послушал бы ты, что говорят в Тюильри! — заметил де Канийяк, капитан мушкетеров, ставший другом графа. — Чего там только не услышишь!

— Что, например?

— Например, что монсеньор Филипп отравил короля! Об этом кричит эта сумасшедшая герцогиня де ла Ферте, и при этом ей даже никто не возражает!

А Виллеруа так вообще заявил, что если бы не его заботы о короле, трагедия случилась бы гораздо раньше!

— Но это же полный бред!

— Конечно, бред! Но если король и правда умрет, нас, тех, кто верен герцогу, не хватит, чтобы остановить бойню. Даже если придется повесить или колесовать нескольких недотеп, не имеющих к делу никакого отношения!

На два дня весь Париж затаил дыхание. Состояние короля не улучшалось. В церквях начались молебны, а кардинал де Ноай возносил молитвы Святой Женевьеве, покровительнице Парижа, прося ее образумить народ, близкий к тому, чтобы потерять голову. Герцог де Ришелье, де Канийяк, де Шароле, Мориц и некоторые другие преданные друзья Филиппа Орлеанского постоянно оставались в Пале-Рояле, готовые положить свою жизнь ради регента.

А потом, ранним утром, когда над городом прогремела гроза и ливень превратил его в болото, все неожиданным образом уладилось. Юный придворный врач, Жан-Клод Гельвеций[60], взял на себя заботу о здоровье мальчика и дал ему сильное рвотное средство, вызвавшее очищение организма, которое как по волшебству поставило короля на ноги. Уже на следующий день он махал восхищенной толпе с балкона, и вскоре весь город был охвачен праздничными мероприятиями. Единственным, кто оставался в стороне от празднеств, был несчастный Филипп Орлеанский. Общественность, которая и раньше ставила ему в вину отравление родителей короля, герцога и герцогиню Бургундских, так и не сняла с него этих обвинений.

Во время торжеств, всеобщего веселья и благодарственных молебнов Мориц и Луиза-Елизавета скрывались два дня в замке Шуази, которой принадлежал покойной принцессе де Конти. Но период счастья, проходивший в атмосфере всеобщей радости, не продлился долго. Ее муж, отправившийся в Англию, чтобы припрятать миллионы, которые, вкупе с состоянием его тестя герцога Бурбонского, дестабилизировали систему Лоу, вернулся, и его ревность вынудила любовников быть более осторожными. Так что в замке Шуази они стали появляться все реже, но от этого их тайные встречи стали еще более желанными и бесценными.

Графу Саксонскому пришла пора набрать полк, обязательный для чина генерала — командир без полка никому не был нужен. И в данный момент нашелся как раз один, от которого хотел избавиться его нынешний владелец, — Спаррский пехотный полк, состоящий из немцев и шведов. Подобных было много во Франции, а этот хорошо показал себя в битвах при Мальплаке и Денене. Это было прекрасное подразделение, но только вот стоило оно недешево, и Морицу пришлось ненадолго вернуться в Дрезден, чтобы убедить отца оказать ему финансовую поддержку. Но тот, верный своему принципу экономить, когда речь шла не о нем самом, пусть даже и о любимом сыне, предложил Морицу продать принадлежащие ему земли.

Немного разочарованный, но жаждущий поскорее возглавить свой прекрасный полк, превратить его в элитную боевую единицу и вновь встретиться со своей принцессой, Мориц, ненадолго остановившись у матери, возвратился в Париж 27 ноября. И он тут же обнаружил, что половина города собралась на Гревской площади, где должна была состояться казнь Картуша, известного преступника. Казнь продолжалась почти всю ночь: поднявшись на эшафот в надежде избежать ее, преступник с ужасом понял, что никто из его банды и пальцем не шевельнул ради него и теперь его ждет колесование. Его доставили в ратушу, где он собирался выдать своих сообщников. А их было немало.

Мориц Саксонский вернулся домой, но нашел особняк пустым — все отправились смотреть казнь. Тогда он направился в особняк де Конти, надеясь, что даже если злодей-муж окажется там, ему все равно представится шанс поцеловать руку принцессы. Но в особняке он тоже не нашел никого, за исключением опечаленного привратника — все ушли на Гревскую площадь, включая и госпожу принцессу, сопровождаемую друзьями.

Раздосадованный Мориц повернулся спиной к привратнику, который, казалось, ждал от него ответной реплики, и решил все-таки отправиться домой — так у него хоть будет возможность отыграться на слугах, когда они вернутся. Он не понимал, какое удовольствие может получать красивая и утонченная женщина, глядя на это страшное представление. Сам он никогда не был неженкой, но и жестокостью тоже не отличался — он так никогда и не привык к ужасам войны. А Картуша в какой-то мере он даже жалел. Да, он был бандитом и преступником, но ведь и храбрецом тоже!

Было холодно, и Мориц плотно закутался в плащ, натянул треуголку на голову, выскочил из особняка и вдруг — оказался в грязи. Откуда-то сверху раздалось испуганное ржание лошади, брань кучера и крик женщины: его чуть не раздавила карета, несущаяся по набережной.

Оглушенный, он пытался собраться с мыслями и прийти в себя, когда до его ушей донеслось:

— Боже мой, месье, примите мои извинения! Вы ранены? Давайте, Мартен, помогите ему!

Когда он услышал этот голос, мягкий и пылкий одновременно, с плавными интонациями, ему показалось, что где-то запели ангелы. Не обращая внимания на ругань кучера — он проклинал на чем свет стоит всех этих дворян, которые не смотрят себе под ноги! — Мориц улыбнулся очаровательному личику в широком капюшоне, отделанном горностаевым мехом, которое взволнованно склонилось над ним. Он тут же обратил внимание на необычные глаза красавицы, переполненные беспокойством, и ее четко очерченный красивые рот:

— Если бы мне было на что жаловаться, мадам, я бы сказал, что я скорее испуган, чем пострадал, — сказал он, непринужденно улыбнувшись.

— Вы иностранец?

— Свидетельством тому — мой акцент... Но ради бога, отойдите чуть-чуть! Я боюсь запачкать вас грязью, когда буду вставать. Эй, дружище, помогите мне. Здесь чертовски скользко!

Кучер и сам был немаленьким, но «пострадавший» оказался до того тяжеленным, что если бы женщина не помогла ему, он бы, наверное, и сам рухнул в эту грязь.

— Боже, какой вы высокий, — заметила дама, когда граф, наконец, оказался на ногах. — Садитесь теперь в мой экипаж, я отвезу вас домой.

— Покорнейше благодарю, но это совершенно ни к чему. Я живу в двух шагах отсюда. Разрешите представиться, граф Мориц Саксонский, к вашим услугам.

— А, так это вы?

— Боже, неужели я имею честь быть известным вам?

— Как и доброй половине Парижа! А разве можно находиться в окружении регента и не быть известным?

— О, то есть, вы хотите сказать, что у меня не лучшая репутация?

Она засмеялась, а ее глаза заблестели еще ярче.

— Не мне судить о таких вещах! Что же, желаю вам доброго вечера!

С этими словами девушка поднялась обратно в экипаж. Он хотел задержать ее, но не осмеливался прикоснуться — боялся, что испачкает и ее тоже.

— Скажите хотя бы, кому я обязан...

— Грязевой ванной и несколькими ушибами? По-моему, это не так уж и важно!

Хлопнула дверца, и экипаж вновь помчался по набережной, пока не исчез на углу улицы Четырех наций и Коллежской улицы. Грязный, мокрый, но все же довольный, Мориц направился домой, куда уже потихоньку возвращались слуги, с ужасом понимавшие, что они как-то немного подзабыли про своего хозяина и вернулись домой позже него! Однако к полному их удивлению, он не только не стал браниться, но даже успокоил своего секретаря:

— Завтра поговорим! А сейчас мне нужна ванна и хороший ужин!

Всю ночь у него из головы не выходила таинственная незнакомка, особенно запомнился ее ни с чем не сравнимый голос. Думая о ней, Мориц чувствовал, как по его спине бегут мурашки, но уже на следующий день он забыл о незнакомке: Луиза-Елизавета прислала ему весточку — муж уехал в свой замок л'Иль-Адам минимум на два дня, а она ждет его к ужину, чтобы провести с ним время с глазу на глаз. И он вновь оказался ослеплен страстью к принцессе...

На следующий день, после краткого визита к регенту и его матери, Мориц устремился на встречу с графом де Спарре, владельцем полка, который он собирался купить. Они быстро уладили все дела, и вот генерал уже едет в Фонтенбло, чтобы принять командование. Теперь в его распоряжении находилось восемь рот, из которых и состоит полк, называемый теперь Саксонским пехотным. В нем практически не было французов: в основном — немцы из всех возможных провинций, но также венгры, поляки, богемцы, голландцы, фламандцы и швейцарцы. Самый настоящий иноземный легион, большая часть солдат которого, в довершение ко всему, были еще и протестантами — лютеранами или кальвинистами, как и их командир. Отмена Нантского эдикта[61], хоть и затронула немалую часть населения Франции, не касалась тех, кто служил в армии. В Саксонском пехотном все говорили по-немецки, и приказы тоже отдавались на этом языке.

Счастливый, как мальчишка, получивший в подарок игрушку своей мечты, Мориц самозабвенно занялся переустройством своего полка, и поэтому у него оставалось гораздо меньше времени на любовные приключения...

Приближались новогодние праздники.

В канун Рождества между супругами де Конти разразился очередной скандал. В спорах Луиза-Елизавета привыкла отвечать на крики мужа пренебрежительным молчанием. Но все же хозяином был он, и когда он запретил ей выходить из дома, даже на ночную службу, ей оставалось только пожать плечами.

— Праздничный ужин вы проведете только с женщинами! Ни один мужчина к вам не приблизится!

Сам он отправился пировать в один из особняков в Марэ, где частенько развлекался. Едва он ушел, Луиза-Елизавета уже не смогла сдержать улыбки. Она знала, что может рассчитывать на своих горничных, ведь каждый предпочитал служить более приятной и щедрой хозяйке, чем этому желчному, раздражительному и жестокому человеку. В любом случае она и не собиралась сегодня выходить из дома, зная, что ничто и никто не помешает мужу всю ночь развлекаться и праздновать — в церковь его нога не ступала, кроме как по случаям официальных церемоний. И пока она ждала своего любовника в доме, Луизон, ее самая близкая наперсница, должна была поджидать его к одиннадцати часам у маленькой дверки, выходящей на улицу Генего[62], а потом провести к хозяйке, где все уже было готово к превосходной ночи...

Но «превосходная» ночь быстро завершилась. Было около двух часов после полуночи, когда тишину сонного особняка нарушил стук колес экипажа по мостовой, и Луизон тут же побежала в спальню хозяйки, где, при свете одного лишь ночника, Луиза-Елизавета и Мориц пили шампанское, прервав поцелуй.

— Мадам принцесса, скорее! Господин принц вернулся! И не один!

Луиза-Елизавета гневно воскликнула:

— Боже мой! Так он подстроил нам ловушку! Кто-то нас выдал!

Но одновременно с этими словами она уже выпрыгнула из постели и попыталась прикрыть свою наготу, кутаясь в белое шелковое дезабилье, отделанное кружевом. Мориц тоже вскочил на ноги и принялся собирать свои вещи, раскиданные по ковру.

— Что за проклятие эти мужья, что являются без предупреждения! — со смехом воскликнул Мориц. — Нам придется сразиться прямо здесь, в вашей спальне, моя дорогая.

— Он пришел не для того, чтобы драться с вами, а чтобы вас убить! Слышите, сколько народу он привел! Вы же знаете, какой он подлый и трусливый!

Не переставая говорить, она поправляла кровать, а Луизон прятала в ящик приборы и бокал, которыми пользовался Мориц.

— Но как граф выйдет наружу? — в ужасе спросила Луизон. — Господин принц наверняка выставил людей у выхода и в саду! О! Помилуйте! Он уже поднимается по лестнице!

— Но я могу выйти со стороны набережной! Слава богу, там есть окна! — спокойно ответил Мориц.

— Даже не думайте об этом! — возразила принцесса. — Окна находятся слишком высоко, и вы сломаете себе шею!

— За ваш поцелуй, моя дорогая, я бы отдал и сто жизней! Жаль, что у меня есть только одна... Но не бойтесь! Бог благоволит влюбленным, а я от вас просто без ума!

Одетый лишь наполовину (часть одежды он нес в руках), со шпагой наготове на случай неожиданной встречи, Мориц последовал за Луизон, которая, вооруженная лишь свечой, отвела его к галерее, окна которой выходили на реку. Одно из них она открыла. Справа виднелись огни Нового моста, на котором, несмотря на холод, продолжалось народное гулянье. Высота, с которой графу нужно было спрыгнуть, напугала служанку:

— Никто вас не увидит, но тут же очень высоко! Вы рискуете погибнуть, месье!

— Ничуть. Я, как кошки, — хорошо вижу ночью и всегда приземляюсь на лапы. Бросьте мои вещи вниз после того как я прыгну, потушите свечу и закройте окно! Время не ждет!

И правда, особняк уже наполнился шумом. Мориц перекрестился, повернулся спиной к реке, перелез через подоконник, уцепившись за него руками... а потом прыгнул.

Услышав снизу стон, девушка пересилила свой страх и выглянула наружу. Она увидела неподвижное тело и решила, что граф погиб. Служанка потушила свечу, и ее глаза быстро привыкли к темноте. Несколько мгновений она металась, не зная, как оказать помощь, что делать. А потом граф зашевелился. Он оделся, закутался в плащ и зашагал вдоль Сены, правда, заметно прихрамывая. Успокоившись, Луизон закрыла окно и отправилась в спальню хозяйки.

Тем временем Луизе-Елизавете удалось взять себя в руки, и когда принц де Конти ворвался в комнату со шпагой наголо, он лишь увидел, как его супруга преспокойно ужинает в одиночестве, с пирожным в одной руке и с бокалом шампанского в другой. Не дожидаясь, пока муж заговорит, Луиза-Елизавета воскликнула:

— Что за грубые манеры, месье! Что на вас нашло, что вы врываетесь ко мне в такое время с этой штукой в руках, которой вы никогда не умели пользоваться?!

Принц с разгневанным лицом принялся обыскивать комнату, он открывал шкафы, выдвигал ящики, заглядывал под кровать, но это не принесло никаких результатов. Тогда он отправился в соседнюю комнату, которая служила гардеробной принцессы.

— Можно мне узнать, что вы ищете? — раздраженно спросила она. — Вы что-то потеряли? Даже не знаю, что это может быть... может, голову?

Насмешливый тон супруги заставил принца остановиться и ответить:

— Я знаю, что где-то здесь прячется мужчина!

— Да неужели! Если бы вы подумали, что тут действительно прячется настоящий мужчина, вы бы никогда сюда не пришли!

Супруги смерили друг друга взглядами, она — насмешливым, он — разъяренным. В его глазах явственно читалось плохо скрываемое желание убить свою жену. Но они были дальними родственниками, и, если бы он дал себе волю, весь род де Конде обрушился бы на его голову. Поэтому он медленно убрал шпагу в ножны и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться.

— Вы не сможете вечно выигрывать эту игру, мадам. Однажды вы зайдете слишком далеко, и тогда-то уж я точно отыграюсь.

Картинно, но при этом очень изящно отвернув голову, она зевнула:

— Зачем вы говорите загадками? Как вам удается быть таким умным посреди ночи? В любом случае, если бы я вам изменяла, я бы всегда оказывалась победительницей — ведь есть семь способов, чтобы выставить вас дураком.

И, придав себе важный вид, она неспешно перечислила первые шесть.

— А вот о седьмом я вам ничего не скажу. Видите ли, именно им я и пользуюсь!

Эта едкая ирония выходила за рамки дозволенного, и Луиза-Елизавета прекрасно осознавала это, но она так боялась за Морица, что несла полную околесицу, лишь бы отвлечь внимание супруга. Принц уже не раз слышал от нее подобное, и сказанное этим вечером стало последней каплей. Слава богу, принц уже убрал шпагу, иначе наверняка бы проткнул ею супругу. Но, схватив со стола серебряный подсвечник, он со всей силы ударил изменницу. Луиза-Елизавета упала, лишившись чувств. Огонь одной из свечей попал на ковер. Это ничуть не смутило и не успокоило принца — он наклонился над бездвижным телом супруги, лоб который кровоточил после удара, и злобно выдохнул:

— Черт возьми! Мне надо было сделать это намного раньше!

Он вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь, быстро спустился и, отправив восвояси солдат, которые стерегли выходы из особняка, отправился в Марэ продолжать свой поздний ужин. Как только он ушел, Луизон, во время ссоры прятавшаяся за сундуком в галерее, подбежала к своей хозяйке и потушила разгоревшийся огонь. Он был слабым, но, сжигая ковер, дымил и распространял ужасный запах. Услышав, как экипаж отъезжает от дома, служанка позвала на помощь. Принцессу уложили на кровать. Рана на лбу продолжала кровоточить и даже посинела, но принцесса была жива и довольно быстро пришла в сознание.

Уже через час, опираясь на руку Луизон, она покинула особняк и направилась к своей бабушке, принцессе де Конде.

* * *

Слухи разносятся по Парижу быстро, как будто даже у стен есть уши. Уже утром все обсуждали якобы состоявшуюся ночью дуэль графа Саксонского и принца де Конти, и что первый был на ней ранен. Об этом говорили и на приеме у регента, но там гости немного разошлись во взглядах — многие считали, что де Конти никогда бы не стал сражаться сам.

— Он, должно быть, подослал к графу своих наемников. Но это значит, что господин Мориц в данный момент находится при смерти! — говорила прекрасная мадемуазель де Парабер, нынешняя любовница герцога, симпатизировавшая Морицу.

Но не успела она закончить эту фразу, как доложили о прибытии графа Саксонского, и в помещении воцарилось выжидательное молчание. Он появился, бледный, но улыбающийся, в костюме из бархата и атласа, чей черный цвет подчеркивал белизну манжет и воротника, за которым скрывалась тугая повязка, поддерживающая шею графа. Он заметно прихрамывал и опирался на трость. Но в его облике не было и намека на ранение, полученное на дуэли.

Филипп Орлеанский со свойственной ему доброжелательностью тут же кинулся к гостю и взял его под руку.

— Ну что, мой бедный граф Саксонский, что с тобой произошло? Ты ранен?

— О нет, мой господин, все куда более прозаично! Дело в том, что ступеньки во дворце Тюильри слишком хорошо отполированы. Вчера я поскользнулся и упал с лестницы. И вот печальный итог: я повредил шею и вывихнул лодыжку. Сами видите, Ваше Высочество, не так уж все и страшно. Единственное, чего мне нельзя теперь делать — это танцевать. Но так как я никогда не проявлял пристрастия к танцам, то невелика потеря!

Регент подвел Морица сначала к жене, которая протянула ему свою слабую руку, потом к матери. Та, увидев графа, тут же нахмурилась и указала ему на стул напротив ее кресла:

— Садитесь и давайте поговорим. А вы, сын мой, можете нас оставить. Уж я ему объясню, как надо спускаться с лестницы!

И, быстро махнув веером, она тут же продолжила уже на немецком:

— А теперь, мой мальчик, расскажите мне все! Несколько мгновений он с улыбкой смотрел на княгиню, увешанную украшениями из искусственного жемчуга, слабо поблескивающего в дневном свете:

— С вашего позволения, сударыня, но что значит «все»?

— Я хочу знать правду! Эти россказни про дуэль — только слухи. Я бы, может, и поверила, но только если бы этот дурак знал, с какого конца взяться за шпагу. Зато организовать на вас нападение, заплатив каким-нибудь бродягам — это вполне в его духе.

— Такое, конечно, возможно, но дело в том, что я не виделся с принцем много недель.

— Но вы виделись с его женой? Не так ли? Только не надо мне врать!

— Я слишком уважаю и люблю вас, чтобы врать! Да, да, я виделся с принцессой, но не так долго, как мне хотелось бы. И не было никакой дуэли... и лестницы тоже. Между нами — я выпрыгнул из окна, выходящего на набережную. И оказалось, что оно выше, чем я предполагал.

— Вы и эта сумасшедшая играете с огнем, так и знайте! До этого момента удача сопутствовала вам, но нет никакой гарантии, что теперь она не повернется к вам спиной. Де Конти зол и коварен. И ваша подружка, между прочим, это поняла — она ночью бежала к своей бабушке. И я очень, очень настоятельно советую вам перестать видеться, или ваше следующее свидание может оказаться для обоих воротами в ад!

— Но почему в ад? — смущенно спросил он. — Почему не в рай?

— А разве изменники попадают в рай? «Не возжелай жены ближнего своего», сказал Господь. И...

— Но я люблю ее, — прошептал Мориц, впившись взглядом в свою собеседницу.

— Ну так и любите себе, только издалека! Если, конечно, хотите, чтобы вы оба остались в живых. Как и любому храброму человеку, вам сложно поверить, что трус может оказаться опасным. Де Конти становится тем опаснее и хитрее, чем меньше любит его жена. Я даже не знаю, как им удалось произвести на свет сына. Если вы заупрямитесь, то придется остерегаться всех и вся: переулков, темных улиц, острых блюд, лошади, которая неожиданно сбросит вас, врача, который пустит кровь, неожиданной пули...

— Другими словами, мне предстоит вести затворническую жизнь, ни с кем не видеться и никогда не пробовать блюда первым? Какая глупость!

— Так оставьте же ее! Подумайте только о том, что она не в меньшей опасности, чем вы, и что ее презрение к мужу не сможет вечно служить щитом! От удара оно не защитит!

— Я не могу оставить ее!

— Ну хотя бы сделайте вид, что вам все равно! Заведите другой роман! Вам же это не сложно? Женщины ведь сами вешаются вам на шею!

Посмотрев на выражение лица Морица, Лизелотта догадалась, о чем он думает:

— Вы не хотите иметь любовницу при дворе, потому что в таком случае принцесса обо всем узнает?

— Да! Именно так!

— Тогда попытайте счастья в «Гранд-опера», в «Комеди Франсэз», да где угодно. Неужели вам не нравятся актрисы и танцовщицы?

— Я часто бываю в опере, люблю слушать музыку и смотреть танцы — сам я в этом плане ужасно неуклюж... Но «Комеди Франсэз» меня утомляет, как и вообще вся эта лирика и длинные тирады...

— А вы уже видели... и слышали мадемуазель Лекуврёр? Она играет и в комедиях, и в трагедиях — и делает это превосходно! Советую вам посмотреть «Федру», там ее лучшая роль! К тому же она очень хороша собой, стройна, прекрасно образована и воспитана, и ее принимают в высшем обществе. Она — украшение салона маркизы де Ламбер.

— Ее принимают в свете? Актрису?

— Вот именно! Не все благородные дамы глупы, а мадам де Ламбер особенно! Никто и не удивится, если вы вдруг влюбитесь в эту актрису. По крайней мере сделаете вид, что влюбились. У нее столько поклонников! Очень может быть, что она вас и не сразу заметит, — заключила княгиня, дав знак слуге принести поднос с бокалами.

Она прекрасно понимала, что делает. За свою долгую жизнь она слишком хорошо изучила мужчин, чтобы не разгадать намерения и душевное состояние сидевшего перед ней Морица. Граф Саксонский не опускался до бахвальства, но тем не менее был доволен своими многочисленными победами в любовных сражениях и не старался их скрыть. Возможно, он полагал, что его высокий рост не может позволить женщинам не заметить его среди других мужчин.

— Как, вы сказали, зовут эту актрису, Ваше Высочество?

— Адриенна Лекуврёр. Весь Париж только о ней и говорит! Нужно просто быть глухим, чтобы не слышать этого!

На самом деле ее фамилия была Куврёр, родилась она в Дамери, что рядом с Эперне, в семье шляпника и прачки, которые решили перебраться в Париж, чтобы найти больше клиентов и предоставить своим детям как можно больше возможностей. Адриенна даже посещала христианскую школу для девочек на улице дю Жендр, где она и полюбила литературу, в особенности произведения Расина, Корнеля и других великих писателей, и стала мечтать о театре. Судьбе было угодно, чтобы она познакомилась с труппой молодых актеров-любителей, повстречав их у бакалейщика, к которому часто наведывалась. Он сдавал им под жилье свой подвал. И там, среди мешков с фасолью, горохом, сахаром, орехами, между бочками с уксусом, в запахе шафрана и мускатного ореха, перца и корицы, они начали репетиции «Полиевкта» Расина. В 1705 году Адриенна присоединилась к труппе, и — о, счастье! Им удалось добиться разрешения сыграть спектакль в одном из прекрасных особняков на улице Гарансьер[63]. Другие участники труппы так ценили Адриенну, что ей досталась роль Полины.

Совершенно очевидно, что эта маленькая труппа держалась в основном за счет своего желания играть, а не за счет талантов, но — не благодаря ли ее прекрасному голосу? — все очень быстро пришли к выводу, что у Адриенны явный талант. Спектакль имел успех. Примечательным в этот день было присутствие на спектакле администратора «Комеди Франсэз» Поля Леграна, который явился в театр, чтобы сорвать представление, ведь только его труппа должна была ставить эту пьесу. Но очень быстро он превратился в простого зрителя — и очень внимательного, которому юная Адриенна понравилась настолько, что Легран предложил ей учиться у него.

Он оказался знающим учителем, хоть сам никогда не был на первых ролях. И вот через три года Адриенна, взявшая теперь фамилию Лекуврёр, дебютировала в Лилле с труппой, созданной Элизабет Клавель, но состоящей из бывших актеров «Комеди Франсэз». Премьера проходила в главном театре осажденного императорскими войсками города, среди которых был некий солдат по имени Мориц Саксонский. И как раз в то время, когда он познавал все прелести любви в объятьях Розетты Дюбозан, Адриенна делала те же открытия с братом управляющей труппы Луи Клавелем, скромным актером.

Отношения с Клавелем закончились быстро: он был скромен в своих потребностях и желаниях, а вот Адриенна хотела получить от жизни все, на что может надеяться молодая хорошенькая женщина. Она отправилась в Люневиль, где, как ей самой показалось, она встретила свою любовь — Филиппа Леруа, офицера герцога Лотарингского. Но и это любовное приключение долго не продлилось — едва родив ребенка, девочку, которую назвали Елизавета, Адриенна уже воспылала чувствами к новому поклоннику. Им стал барон де Данн, он нравился ей больше всех предыдущих, и она уже подумывала о том, чтобы забросить театр и отправиться с ним туда, куда он ее позовет. Эти чувства могли бы перерасти в любовь, если бы не трагический случай: де Данн погиб в битве при Рамийи. Адриенна думала, что умрет от боли. Она отправилась Страсбург, где Легран, следивший за ее судьбой так, как следил бы за судьбой собственного ребенка, тут же подыскал ей работу. И вновь она имела оглушительный успех, и вновь нашла утешение в объятиях очередного любовника: графа Кинглинга, которому подарила дочь, названную Франсуазой. Он был влюблен в актрису, но семья тщательно следила за своими отпрысками — Кинглинг женился на богатой невесте и вынужден был расстаться с любовницей[64].

И вновь отчаянье поселилось в душе Адриенны. Она писала своей подруге Элизабет Клавель: «Я на личном опыте убедилась, что никто не может умереть от боли. Это глубочайшее заблуждение, в котором я долго пребывала. Но огромное количество неудачных попыток устроить свое счастье доказали мне, что я не подхожу для любви и должна расстаться с этой иллюзией как можно скорее, ведь я на самом деле не хочу ни умирать, ни сходить с ума...»

Незаменимый Легран объяснил ей, что только театр и дочери, которых она оставила у бабушки, могут заполнить любовью сердце гениальной актрисы, которой она постепенно становилась. Адриенна распрощалась со Страсбургом и отправилась в Париж, где Легран ожидал ее, пытаясь устроить в «Комеди Франсэз».

27 марта 1717 года ставили пьесу Мольера «Жорж Данден», где Адриенна должна была играть Анжелику. Планировалось, что в зале будут присутствовать регент и русский царь Петр! Ее ждал триумф. Каждый из зрителей понял, слушая ее, что на сцене происходит нечто очень значительное для всего театра: Адриенна Лекуврёр перестала произносить текст напыщенным тоном, как это делала в прошлом, и начала говорить со сцены с большей естественностью и правдоподобностью, творя настоящие чудеса своим необыкновенным голосом.

Она привлекла внимание всего цвета мирового литературного братства. Среди них оказался и некий Франсуа Аруэ, который посвятил актрисе свою первую комедию «Нескромный». Во время ее первой постановки автор так радовался, так шумно и так пылко аплодировал, что один из зрителей, раздраженный его поведением (а это был шевалье де Роган), окинул писателя придирчивым взглядом и поинтересовался, кто же этот шумный маленький человечек.

— Я, — ответил будущий Вольтер, — человек, который не имеет громкого имени, но знает цену тому, которое носит!

И он выхватил шпагу, но де Роган не собирался драться с тем, кого считал простым бродяжкой. Он поднял свою трость, а через два дня приказал своим слугам побить этого сумасшедшего. После чего Франсуа Аруэ был вынужден лечить свои синяки и ушибы в Бастилии. Вот в такой несправедливости и родился великий Вольтер. В Адриенне же он нашел самую нежную и самую верную подругу. Но она, не желающая более страдать, не готова была отдать свое сердце никому более. И все же...

* * *

Несмотря на всю свою браваду, в Рождество, на приеме у регента, Мориц захандрил. Он чувствовал себя разбитым, что вводило его в тоску, и ко всему прочему он все еще не хотел расставаться с принцессой и кидаться в ножки к какой-то там актрисе, какой бы знаменитой она ни была. Он не имел ни малейшего желания изображать чувства, которых на самом деле не испытывал. Это было бы нечестно по отношению к женщине, которую он заочно уважал. К тому же он не видел самого себя в роли ложного влюбленного. Даже если красивая актриса сумеет вызвать у него какие-либо желания, чему он не удивился бы, зная свои собственные слабости, его сердце будет принадлежать принцессе...

Так он тешил свою грусть, рассматривая миниатюрный портрет Луизы-Елизаветы, который получил самым романтическим образом. Де Шароле принес ему записку, где Морица умоляли быть вечером между одиннадцатью часами и полночью на пересечении дорог в лесу Монморанси. Эту записку передала де Шароле камеристка принцессы. По приказу де Конти она должна была покинуть особняк де Конде и отправиться с ним в его замок л'Иль-Адам.

Де Шароле, ненавидя своего зятя, согласился отправиться на встречу вместе с Морицем, чтобы избежать неприятных сюрпризов. Они прождали какое-то время, прежде чем мимо проехала закрытая карета, и, когда, поравнявшись с ними, она чуть замедлила ход, чья-то рука бросила небольшой сверток. В нем Мориц обнаружил золотой медальон, украшенный небольшими жемчужинами, в котором находился миниатюрный портрет принцессы. В свертке было и письмо:

«Я не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь, но должна сказать, что люблю вас так, как никогда никого не любила...»

Мориц, получив эту записку, расплакался, и с тех самых пор медальон, который он повесил себе на шею, не покидал его груди. Чтобы отвлечься и забыться, он с головой ушел в работу...

С самого своего возвращения во Францию Мориц самозабвенно отдавался изучению искусства фортификации, в котором некогда достиг невероятных высот маркиз де Вобан. Прежде всего его интересовал математический аспект этой науки, к которой он явно имел предрасположенность, но которой ранее никогда не занимался. Имея в своем распоряжении полк, Мориц создал для него более мягкие правила обучения, чем обычно, и разработал особую методику занятий, которая привлекла внимание шевалье де Фолара[65], настоящего мэтра военных искусств.

Так между Морицем и пятидесятилетним прославленным провансальцем, которого записки Цезаря когда-то вдохновили пойти на военную службу и который служил при герцоге Вандомском и при герцоге Орлеанском был серьезно ранен в битве при Мальплаке и отправлен отставку, что и позволило ему заняться изучением фортификации, завязалась дружба. Вобан успел еще послужить в Мальтийском ордене и при Карле XII, после смерти которого окончательно вернулся во Францию, где был назначен полковником, что и стало наивысшей честью, оказанной ему. Однако именно записки, составленные впоследствии им самим, сделали его тем, кем он являлся. Как-то он предложил графу Саксонскому, с которым они давно вели переписку, встретиться лично. Он был очень худым, среднего роста, с открытым, улыбчивым лицом и живыми карими глазами. Ранение, полученное при Мальплаке, до сих пор давало о себе знать — он ходил с тросточкой. За свою долгую и непростую жизнь он научился любить хорошую литературу и обожал театр. И вот именно он и уговорил Морица все-таки посетить «Комеди Франсэз».

— Этим вечером мадемуазель Лекуврёр исполняет роль Федры. Она великолепна... А вам сейчас, похоже, именно великолепия-то и не хватает.

— Мне не хочется никуда идти. Я все еще хромаю! — необдуманно бросил Мориц и тут же осознал свою ошибку. — Прошу прощения, месье, я не хотел...

— Почему нет? Лично я уже привык прихрамывать. Главное — оставаться в хорошем настроении и почаще посещать такие места, как, например, театр! А так как вы везде, куда бы ни отправились, производите настоящий фурор, я бы хотел погреться в лучах вашей славы!

И вот ровно в пять друзья вышли из экипажа, остановившегося на улице Фоссе-Сен-Жермен напротив красивого здания, построенного в конце прошлого века архитектором Франсуа д'Орбэ, треугольный фронтон которого украшала томящаяся Минерва. Над ней развевалось знамя Франции и сияла выведенная золотыми буквами надпись: «Придворный королевский театр Его Величества». Внутреннее убранство, оформленное в серых и голубых тонах, выглядело изящным и современным. Амфитеатр находился на некотором возвышении по сравнению с партером и ложами[66], а тысячи свечей в огромных люстрах освещали зал.

Шевалье де Фолар, истинный ценитель театра, был невысокого мнения о манерах некоторых зрителей — последнее время стало модным, особенно среди богатой и знатной молодежи, приходить на спектакль с опозданием, иногда даже после первого акта, шумно усаживаться на места, мешая игре актеров и публике. Поэтому они с Морицем пришли точно ко времени начала представления и с третьим звонком вошли в зал, уже заполненный почти до отказа. Шевалье довольно улыбнулся:

— Так всегда бывает, когда на сцене несравненная Адриенна! Она ненавидит, когда ей мешают. Ей даже случалось уходить со сцены...

— Актрисе? И она осмелилась?...

— Да, причем это произошло в присутствии регента, и он ни в чем ее не обвинил. Понимаете, дорогой друг, она совершенно особенная... Впрочем, увидите сами! Хотите сесть поближе к сцене?

Вокруг нее и так располагалось три ряда сидений, занятых в основном так называемой придворной «золотой молодежью»[67].

Мориц отрицательно покачал головой. Его немалый рост и так привлекал внимание, и ему не хотелось быть уж слишком на виду. К тому же его и так узнавали и замечали. Например, его друг Луи-Огюст де Домб, заметив графа, приветственно помахал ему, не производя при этом шума. Тем временем на сцене появились Ипполит и Терамен, его наставник:

Решенье принято, мой добрый Терамен:

Покинуть должен я столь милый мне Трезен.

Могу ли примирить души моей тревогу

С постыдной праздностью? О нет, пора в дорогу.

Мориц внимательно выслушал причины, по которым этот приятного вида юноша собирался покинуть свою родину, но так и не нашел в них рационального зерна. Однако стихи были написаны отменно и красиво продекламированы. Он сам предпочел бы этим показным страданиям, снедающим античных героев, какую-нибудь комедию, но раз уж они пришли посмотреть на мадемуазель Лекуврёр, приходилось ждать ее появления. И вот, после слов Эноны, объявившей о тяжелой болезни героини, появилась и сама Федра, одетая в темное пурпурное платье с золотом, в драгоценности и с трудом стоящая на ногах. Зал взорвался аплодисментами, которые она остановила, чуть приподняв руку:

Я здесь остановлюсь, Энона, на пороге,

Я обессилела. Меня не держат ноги.

О, этот голос! Этот незабываемый голос, который Мориц так желал услышать вновь и который взволновал его до глубины души! И эти синие глаза, в которых блестели слезы! Эти движения, полные изящества, несмотря на страдания героини! Это была она, она, та женщина, в горностаевом капюшоне, чья карета чуть не раздавила его той ночью! Боже, какой изысканной и волнующей она была! Как зачарованный, Мориц поднялся, чтобы лучше ее рассмотреть... вызвав протесты сидящих позади него. Он снова сел и стал неотрывно следить за ее губами, ослепленный ее красотой, убаюканный музыкальным благородством александрийского стиха, переживая момент полного и глубочайшего восхищения.

После первого акта он собрался было отправиться за кулисы, но де Фолар ухватил его за рукав и вынудил оставаться на месте.

— Чтобы попасть к актрисам, придется дождаться окончания пьесы, — строго проговорил он.

На самом деле, даже те, кто сидел у сцены, оставались на своих местах. Вскоре начался второй акт.

Первые четыре сцены оставили Морица совершенно равнодушным. Он даже не пытался вникнуть в суть происходящего, он ждал только появления Федры. И вот она снова появилась в черной траурной вуали, и снова началось волшебство. На этот раз она подошла к самому краю сцены, повернулась спиной к Ипполиту, которому должна была признаться в своей постыдной любви, ее глаза нашли в толпе глаза Морица, и она страстно проговорила:

Ты прав! Я, страстью пламенея,

Томясь тоской, стремлюсь в объятия Тесея.

Но Федрою любим не нынешний Тесей,

Усталый ветреник, раб собственных страстей,

Спустившийся в Аид, чтоб осквернить там ложе

Подземного царя! Нет, мой Тесей моложе!

Немного нелюдим, он полон чистоты,

Он горд, прекрасен, смел... как юный бог!.. Как ты!

Удивленный шепот поднялся в зале. Принц де Домб недоуменно воскликнул:

— Черт возьми! Готов поспорить на что угодно, что не об Ипполите она говорит! Она тебя любит?

Едва сдерживая свои эмоции, Мориц едва слышно прошептал, не отводя глаз от актрисы, которая снова обращалась к Ипполиту:

— Я никогда бы не осмелился на это надеяться, но, кажется, что и я ее люблю...

Де Фолар, без сомнения, более тактичный, чем де Домб, не проронил ни слова. Со свойственной ему проницательностью он догадался, что произошло что-то, чего юный граф никак не ожидал, — похоже, что он открыл для себя правду, о которой не подозревал, заходя в зал «Комеди Франсэз».

Но даже он не сумел скрыть удивление, когда после окончания спектакля, сопровождаемого шквалом оваций, выкриками и букетами цветов, граф не присоединился к толпе воздыхателей, направившихся за кулисы.

— Вы не пойдете ее поздравлять?

— Нет. Она не ждет меня там. Скажите мне лучше, где она живет...

— Улица Марэ-Сен-Жермен, совсем недалеко отсюда. Я вас отвезу...

* * *

Улица был узкой и темной, даже несмотря на многочисленные фонари. На ней едва разъехались бы две кареты. Экипаж де Фолара остановился перед воротами, напоминавшими вход в темную пещеру. Перед ними была дубовая дверь с бронзовой окантовкой.

— Какая дыра, — заметил Мориц.

— Зато как символично! Подумайте только! Сам Расин умер здесь, и прямо напротив стоит особнячок мадемуазель Лекуврёр! Так что, дорогой друг, мне вас оставить, или вы боитесь темноты? — с иронией спросил шевалье. — Могу еще отвезти вас домой. Это недалеко...

— От особняка де Конти, в двух шагах, да, я знаю! Оставьте меня здесь, дорогой Фолар! Оставьте меня здесь, дорогой друг. Это ожидание в темноте придаст мне романтический образ!

И, быстро попрощавшись, Мориц выпрыгнул из экипажа, закутавшись в свой черный плащ. Прислонившись к двери, он как будто испарился, скрывшись в ночи. Де Фолар помахал ему рукой и приказал кучеру ехать дальше. Молодой граф остался один. Он подумал о том, что похож сейчас на разбойника, поджидавшего в засаде свою жертву. Эта мысль его немного развеселила.

Он ждал жертву совсем иного рода — она была так нежна и так горда одновременно! Ему даже не нужно было закрывать глаза, чтобы воскресить в памяти ее образ в тот момент, когда она подошла к краю сцены и призналась ему в любви на глазах у всего Парижа. Утром только об этом и будут судачить, но разве имеет это какое-то значение? Эта ночь принадлежит им...

Становилось все холоднее. Мориц начал прохаживаться туда-сюда, чтобы не замерзнуть окончательно. Время шло медленно, и с каждой минутой хорошее настроение улетучивалось. Какой же он идиот! Эта женщина знаменита, в каком-то смысле ее можно назвать королевой Парижа! После спектакля вокруг нее собралась целая толпа! Конечно же, она сейчас празднует успех где-нибудь с друзьями и, должно быть, вернется только на рассвете, а он будет стоять здесь, пока не превратится в ледышку! Если бы на нем были хотя бы сапоги! Но этикет требовал, чтобы он пошел в театр, да куда угодно, в шелковых чулках и туфлях на красном каблуке, в которых ноги моментально окоченели! Он начинал терять самообладание. О каких любовных похождениях может идти речь, когда ты продрог до костей? Мориц уже вышел из портика, намереваясь вернуться домой, как вдруг на улицу въехала карета с зажженными фонарями. Он узнал ее с первого взгляда.

Когда карета остановилась, чтобы кучер мог открыть ворота, Мориц опустил ворот плаща, который натянул чуть ли не до ушей, и подошел ближе. Дверца тут же открылась и из экипажа выглянула актриса:

— Вы были здесь? — расстроенно спросила она. — Вы были здесь, а я ничего не знала!

— Вы покинули бы гулянье раньше, если бы вам было известно об этом?

— Какие гулянья? Одна из моих приятельниц упала в обморок, и мне пришлось отвезти ее домой и ненадолго остаться с ней! Ладно, это неважно! Поднимайтесь! Карета уже может заехать во двор.

Она протянула ему руку, еще хранившую тепло соболиной муфты, и он вдруг оказался сидящим рядом с ней на бархатных подушках в тепле кареты. В нос ударил сладкий аромат ее духов. Даже в темноте он видел, как обворожительно блестят глаза красавицы:

— Вы меня ждали? — прошептала Адриенна сдавленным, дрожащим от волнения голосом.

— Мне кажется, я ждал вас всю жизнь, — ответил Мориц, бережно обнимая ее.

Это не было просто любезной фразой, которые так часто произносят мужчины, нет. Он действительно понял, что Адриенна была той, которую он искал во всех других женщинах. Сейчас он почувствовал, что это его первая настоящая любовь. И, прижав ее к груди, как величайшее из сокровищ, он увидел красивый особнячок, в котором и жила актриса. На руках он отнес ее в комнату, где огонь весело играл в мраморном камине...

Глава VIII

Адриенна или страсть

Когда на следующее утро Мориц проснулся в спальне Адриенны, у него возникло ощущение, что он находится где-то на другой планете. Прежде всего, это была комната, совершенно не походившая на другие. Все комнаты, которые ему довелось видеть прежде, кроме его собственной, конечно же, были похожи на футляры с пышными оборками, на устланные шелком и пропитанные ароматами помещения, полностью отвечавшие понятию «женственность». А эта была совсем другой...

Во-первых, она занимала почти весь второй этаж здания — вместе с небольшой туалетной комнаткой. Она была большой и светлой, с высокими окнами, выходившими на террасу, увитую в летнее время цветами. Под ней располагались конюшни. За исключением кровати, обитой светлым шелком, комната представляла собой салон, где были развешены красивые гобелены, окружающие дорогой деревянный клавесин, разрисованный в китайском стиле, а также стояли два зеленых диванчика и небольшие кресла белого и красного цвета. Рядом с камином, увенчанным зеркалом-трюмо, на раме которого были изображены резвящиеся амурчики, стояли два удобных кресла, обитых позолоченным и посеребренным шелком с зелеными полосами, а также шезлонг, прикрытый ширмой с китайскими рисунками. Инкрустированные напольные часы, стоящие рядом с окном, дополняли эту необычную меблировку, а на письменном столе из белого мрамора и позолоченного дерева были расставлены две китайские вазы и большой серебряный канделябр. На самом деле, такая изысканная женщина, какой была Адриенна, полностью воспроизвела «салон» прошлого века, где люди собирались, чтобы обсудить новости дня, поблистать умом и поговорить о литературе. Молодая женщина любила встречать здесь своих многочисленных друзей: Вольтера, Фонтенеля, Дюмарсе, маркиза де Рошмора, графа де Кейлюс, Шарля д'Аржанталя, которого она особенно почитала и который обожал ее, а также многих других. Это был мир, столь отличный от того, к чему привык солдат, проводивший обычно свою жизнь на биваках. Но он отличался и от великолепия дворцов и прочих мест разврата. Этот факт соблазнял Морица больше, чем он мог бы себе представить. Может быть, потому, что этим достопамятным утром он вдруг обнаружил, что страстно влюблен в эту самую женщину, отдавшуюся ему телом и душой.

В течение нескольких дней, которые они и не считали, они жили, словно в заточении, отдаваясь друг другу в полном восхищении.

— Мне кажется, что я только сейчас повстречал любовь! До вас я и не знал, что это такое... И это замечательно!

— А я поняла это раньше вас. Знаете ли вы, что я люблю вас уже целый год?

— Целый год? Но это невозможно!

— О, да! Это случилось до того, как вы отправились в Дрезден. Вы пришли к маркизе де Ламбер, и она нас представила... Но вы меня даже не заметили!

— Неужели?.. Вы что-то путаете! Как я мог вас не заметить?

— Это потому, что ваши мысли пребывали где-то в другом месте. Возможно, вы представляли себя вместе с той прекрасной дамой, перед дверью которой моя карета опрокинула вас в грязь?

— В грязь, которая открыла мне глаза, словно та, что использовал Христос, чтобы исцелить слепого! Я был одновременно и в ярости, и унижен, и ослеплен... Как и сейчас — добавил он, обнимая свою возлюбленную. — О, сердце мое, как так получилось, что звезда с небес снизошла ко мне?

Вслед за этим последовало полное вздохов молчание, а потом еще и многие другие вздохи в течение долгих дней и ночей прекрасной весны, распускающейся, словно цветок любви. Первые моменты их близости были сотканы из радости и счастья. Она позабыла о театре, обо всех своих амбициях. Оба культивировали тайны, закрытые двери, теплое сообщничество камина, когда Адриенна не играла. В «Комеди Франсэз» ей было необходимо появляться, но едва спектакль заканчивался, как она торопилась обратно, не позволяя никому переступать порог своего дома. Что касается Морица, то он в отсутствии Адриенны много читал в библиотеке на третьем этаже, где был поставлен письменный стол, чтобы он мог работать над книгой о стратегии, полную новых идей, касающихся состояния полков. А его полк стоял лагерем в Фонтенбло, куда Мориц иногда отлучался на короткое время. Часто он ездил туда вместе с шевалье де Фоларом, единственному, кому было позволено работать вместе с ним. Европа в этот период пребывала в мире, а генералы имели возможность отдохнуть. Двое влюбленных посвящали себя любви практически весь 1722 год.

Однако жизнь вокруг них изменилась. В марте в Париже с большой помпой прошла встреча инфанты Марии-Виктории[68], выглядевшей еще совсем ребенком, но которой предстояло выйти замуж за молодого Людовика XV. Ее разместили в Лувре, где вдоль Сены для нее был разбит прекрасный сад, окруженный стеной. Между Тюильри и старым дворцом расстояние было небольшим. Но оно увеличилось в июне, когда король и его двор перебрались в Версаль... Приближалась коронация, и монархии требовались основания для передачи власти, которая должна была состояться в начале следующего года, после совершеннолетия Людовика XV. Столица осталась осиротевшей, отдаленной от больших дел, сохранив лишь регента, герцога Филиппа Орлеанского.

Но последнего это не огорчало. Премьер-министром теперь был его старый друг кардинал Дюбуа, развратный человек, но тонкий политик, а сам он чувствовал себя уставшим. Чтобы уйти красиво, он подарил юному монарху после его возвращения с коронации в Реймсе великолепный праздник в своем замке в Виллер-Котре. Это произошло 3 ноября, и, к несчастью, погода была более чем прохладной. Княгиня Пфальцская[69], его мать, смертельно замерзла...

Пошли слухи, что она умирает, но двое влюбленных, пожалуй, не узнали бы об этом, будучи заняты исключительно друг другом, если бы старая княгиня сама не позвала к себе графа Саксонского.

Он побежал во дворец Сен-Клу, думая найти ее там в постели. Но нет. Она приняла его, сидя в большом кресле в своем кабинете. Она улыбнулась, когда он склонился к ее истощенной руке.

— Я хотела попрощаться с вами перед уходом, — сказала она тихим голосом, немного хрипловатым, что свидетельствовало о ее болезни. — Вы будете сожалеть обо мне, ведь я всегда была вашим другом...

— Я это всегда чувствовал, мадам, и с какой благодарностью!..

— Вас что-то не видно последнее время, но, говорят, вы счастливы?

— Бесконечно, и я всегда буду благодарен Вашему Королевскому Высочеству за совет, данный мне однажды вечером.

— И больше никакой де Конти?

— Никакой де Конти[70]. Счастье зовется Адриенной...

— Тогда нужно его сохранить. Вы читаете Библию?.. Нет, наверное!

— Не часто, признаю это. Но у меня есть один экземпляр.

— Хорошо! Прочитайте третью главу Екклесиаста. Там все сказано, и это последний совет, который я могу вам дать... Прощайте, мое дорогое дитя... Прощайте!

Ее голос стал еще более тихим. Став на одно колено, Мориц нежно и с уважением поцеловал Лизелотте руку, а потом покинул дворец.

Вернувшись домой, он нашел Святую Книгу, один экземпляр которой был с ним постоянно, как и у любого другого немца. Он пролистал ее до указанной страницы и присел на край стола:

«Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное. Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить. Время плакать, и время смеяться; время любить, и время ненавидеть... Я видел под солнцем: место Суда, а там беззаконие; место правды, а там неправда. И сказал я в сердце своем: праведного и нечестивого будет судить Бог; потому что время для всякой вещи и суд над всяким делом там...»

Но он так и не понял сообщения в форме предупреждения, сделанного княгиней Пфальцской перед смертью.

— Удивительно! — подумал он вслух. — От этой мудрости исходит какое-то странное безразличие к людям...

И он вернулся к Адриенне, чтобы очиститься в радостях любви от той боли, что он испытывал, предчувствуя кончину своего старого друга.

Это блаженство продолжалось около трех лет. Это были три года прекрасной жизни, наполненных театром Адриенны и обучением, которым Мориц занимался параллельно, но она периодически прерывалась обязательными поездками в Саксонию. Приходили друзья, которых Мориц особенно оценил: Вольтер с его разумом, настолько ярким, что порой было трудно следовать за ходом его мысли, Фонтенель[71] и некоторые другие...

Большая история происходила где-то рядом с двумя влюбленными, но они вовсе не выглядели обеспокоенными этим. Тем не менее мир, который они так хорошо знали, все же изменялся, и сигналом к этому стал звон колоколов в день смерти княгини Пфальцской. Два месяца спустя, 16 февраля, был отмечен конец Регентства и одновременно с этим — невероятного премьер-министра кардинала Дюбуа. Людовик XV попросил Филиппа II Орлеанского заменить его, и тот с яростью принялся за дела, твердой рукой приняв штурвал управления государством. За один год Дюбуа все привел в весьма красивый, но беспорядок. За пределами своих границ Франция оставалась, конечно, великой державой, гарантированной от любых злоключений своим двойным и достаточно парадоксальным союзом с Испанией и Англией, но вот внутри дела выглядели почти катастрофой: крах системы Лоу, эпидемия чумы, разбойники и падение морали... Герцог взялся за стоявшую перед ним задачу с той энергией, которую позволял его возраст — сорок девять лет! — но при этом он начал искать отдохновение в своих знаменитых обедах «в кругу друзей», которые в действительности лишь истощали его. Однако Ширак, его врач, предупредил:

— Если вы не измените свои привычки, монсеньор, вы умрете в тот самый момент, когда меньше всего будете ожидать этого...

— Не имеет значения: это именно то, чего мне хотелось бы.

Красивый ответ, но он отражает истины. К сожалению, доктор оказался прав: утром 2 декабря, попив горячий шоколад вместе со своей женой, Филипп Орлеанский упал, и Ширак не смог вернуть его к жизни. В семь часов все было кончено...

Немногие его оплакивали. А ведь он пожертвовал своей популярностью и личными интересами ради объединения французов, остановил преследования протестантов, открыл библиотеки, став покровителем искусств и наук, не говоря уже об имидже королевства, который он сформировал для иностранного окружения.

Мориц Саксонский искренне сожалел о друге, которым тот, несомненно, был для него, и это стало для него концом того самого периода спокойствия, когда надо всем доминировала одна любовь. Он оказался командиром, без всякого сомнения, прекрасного полка, но без реальной работы. Те же, кто окружал в Версале молодого короля, не были его друзьями. Некоторые даже обвиняли его в отношениях с регентом. И ему снова нужно было как-то выстраивать свое будущее. Он поехал за советом к отцу в Дрезден. И тот неожиданно предложил ему брак с княгиней Гольштейн-Зондербург.

— Сир, при всем уважении к вам, у меня нет ни малейшего желания повторно проводить эксперименты в области совместной жизни. Последний опыт оставил мне слишком плохие воспоминания, и я не вижу, как новый брак сможет послужить мне.

— Стать князем... И очень богатым!

— Во мне и так течет королевская кровь. Для меня этого достаточно. Что же касается богатства, то я знаю, как его добиться самостоятельно!

После истории с Иоганной-Викторией Аврора была согласна со своим сыном, но теперь ей было очень жаль, что он отвергает такой шанс вернуться домой, то есть к ней. Мать чувствовала, что постарела, и этот неизбежный процесс происходил так далеко от Франции!

— Но там так приятно жить! Вы должны туда поехать, и вы поймете...

— Ты так думаешь? Или это все из-за той актрисы, в которую, как говорят, ты влюблен?

— Правильно говорят, потому что это правда! Она прекрасна, и рядом с ней чувствуешь себя совершенно другим... С тех пор как она вошла в мою жизнь, она сделала из меня цивилизованного человека, которым раньше я никогда не был. Благодаря ей я полюбил театр, чтение, искусство, общение с умными людьми.

— Открой глаза! Твой отец превращает Дрезден в столицу искусств! У нас достаточно талантливых актеров и умных людей.

— Вы не понимаете, мама! Признаюсь, это трудно объяснить. Это что-то, что витает в воздухе, которым мы дышим...

— Тем не менее этот брак позволил бы...

— Ради бога, не настаивайте! Во всяком случае, если я и не сказал «нет», надеюсь, кто-нибудь сделает это за меня.

И точно. Флеминг, на самом деле, уже нашептывал своему господину, что подобный брак может поставить графа Саксонского на ту же высоту, что и его двоюродного брата, наследника, а это могло быть опасно... Чтобы утешить молодого человека, Август II поручил ему несколько миссий, в том числе одну в Англию, к королю Георгу I, отвратительному мужу Софии Доротеи Целльской. Там он был прекрасно принят этим самым монархом, ненавидевшим свое королевство, равно как и всех своих подданных, и проводившим время в сожалениях о своем любимом Ганновере[72], напиваясь в обществе двух тевтонских любовниц, крепкой фон Шуленбург, прозванной Слонихой, и Кильманнсег, ее полной противоположности... И если посланник Польши был должным образом принят, несмотря на то что он был племянником убитого Кенигсмарка, то исключительно потому, что он был немцем! Что же касается миссии, которая ему была поручена, то она так и осталась тайной. Даже для Морица, так как речь шла о передаче лично в руки письма и об ответе на несколько вопросов.

Не соблазненный англичанами, молодой граф провел дело с барабанным боем и поспешил вернуться обратно в Дрезден. Воздух, которым приходилось дышать в Лондоне, казался ему нездоровым, особенно рядом с королем, панически боявшимся узнать о смерти Альденской пленницы: некая Дебора, французская провидица, приехавшая в Ганновер, предсказала, что если его жена умрет, он последует за ней в ближайшие двенадцать месяцев[73].

А чем в это время занималась Адриенна, лишенная общества своего любимого? Она писала ему почти ежедневно, сидя за маленьким столиком из белого мрамора в своей красивой и теплой комнате, казавшейся теперь такой пустой...

«Если бы вы знали, какую радость доставляют мне ваши письма, вы бы чаще писали мне... Мое сердце переполнено сотнями разных вещей, и я никогда не смогу все это выразить... Я еще напишу вам завтра, и я всю жизнь готова буду рассказывать вам, если вы этого захотите, как я люблю вас всем своим сердцем...»

Ее дорогой граф отвечал нерегулярно и лишь короткими записками: хорошо говоря по-французски, писал он ужасно, и ему не хотелось, чтобы Адриенна смеялась над ним, но то, что он излагал в своих немногословных посланиях, выражало глубокую нежность. Потому что он все еще ее любил, хотя и позволял себе, следуя потребностям своего мощного тела, некоторые «причуды». Ему так не хватало Адриенны, что он стал готовить возвращение во Францию без всяких для того поводов, и тут, самым чудесным образом, Август II поручил ему представлять его на бракосочетании Людовика XV и Марии Лещинской. И вот Мориц стал послом!

Он был так счастлив, что даже не заметил, что это был подарок с неприятным сюрпризом: будущая королева Франции приходилась дочерью Станиславу Лещинскому, ставшему королем Польши после того, как Сейм избавился от Августа И, хотя позднее Август все-таки изгнал его и восстановил себя на троне. Какая разница! Мориц рассчитывал на свое личное обаяние и надеялся, что княгиня не затаит злобу. А главное, он снова сможет увидеть Адриенну!

Едва приехав в Париж, он лишь на минуту забежал к себе, оставил там вещи, вскочил в седло и, не теряя времени на переодевание, бросился на улицу Марэ-Сен-Жермен, подгоняемый желанием обнять свою любимую, такую теплую, такую нежную, и наполниться ароматом свежей розы, который принадлежал одной только ей.

Погода в эти первые дни сентября была похожа на ноябрьскую. Шел сильный дождь, и хотя расстояние было небольшое, скачки хватило для того, чтобы покрыть всадника грязью с головы до ног... Прибыв во двор, он бросил поводья выбежавшему слуге, спрыгнул прямо в лужу и помчался к лестнице, привлекаемый звуками божественного голоса и сопровождавшего его клавесина. Его появление было похоже на торнадо: внезапно наступила тишина, и головы присутствующих повернулись в его сторону. А там было с десяток человек, и все сидели в креслах, слушая молодую женщину, певшую в сопровождении д'Аржанталя... А он, разочарованный и полный ярости, резко повернулся на каблуках, готовый бежать, но песня оборвалась, и ее заменил крик:

— Вы! Наконец-то!...

И Адриенна бросилась к нему, чтобы прижаться к нему в объятиях, не обращая внимания на гостей, не боясь запачкать свое платье цвета умирающей розы. Но гости были настоящими друзьями: увидев обнимающихся влюбленных, они один за другим на цыпочках удалились. Последним ушел Шарль д'Аржанталь. Он тихо закрыл крышку клавесина, а потом со вздохом и слезами на глазах покинул комнату, оставляя себе лишь хрупкую надежду, что продолжительное отсутствие — а оно длилось почти год! — вернет ему ту, кого он не переставал любить... В комнате, полной цветов, где горел первый огонь ранней осени, Адриенна и Мориц, казалось, не видели никого и ничего вокруг себя.

* * *

Две ночи и один день, тридцать шесть часов, ушло на доказательство их взаимной страсти, а потом Мориц помчался в Фонтенбло, где должна была состояться королевская свадьба, чтобы успеть занять место в череде послов. На своих губах, в глазах и в сердце он нес Адриенну, проклиная «рутину», что оторвала его от нее. Тем не менее он не мог не быть очарован великолепием королевского бракосочетания и той атмосферой счастья, в которой все происходило. Может быть, потому что это было своего рода сказкой о Золушке...

Инфанта, на которой должен был жениться молодой король, была отправлена в Мадрид из-за болезни ее жениха, которая даже дала повод опасаться за его жизнь. Герцогу Бурбонскому, назначенному регентом, а также первому министру кардиналу де Флёри[74] было ясно, что если Людовик XV не сможет произвести на свет потомство, то корона перейдет к герцогу Орлеанскому. Но принцесса не достигла даже половой зрелости. Таким образом, нужно было вернуть ее в семью (не слишком довольную этим, конечно же!) и как можно скорее заключить союз с женщиной, способной иметь детей.

Таковых обнаружилось восемьдесят две. После вторичного отбора их осталось пять, включая Елизавету, дочь Петра Великого, но она родилась от отца-пьяницы, почти варвара, считавшегося человеком крайне неуравновешенным. Будущий жених поставил вопрос ребром: он пожелал увидеть портреты претенденток, поскольку, несмотря на свои пятнадцать лет, у него был утонченный вкус, и ему не хотелось стать обладателем «кота в мешке». И вот среди них нашлась молодая девушка, привлекшая внимание Людовика до такой степени, что он поставил ее портрет в своей комнате. Это была Мария Лещинская.

В подобной партии не просматривалось ничего блестящего. Лишенный трона король Станислав вел более чем скромную жизнь в малопривлекательном Виссембурге. Его имущество было конфисковано, помощи из Варшавы не приходило, а все бриллианты его жены, Екатерины Опалинской, были заложены ростовщику из Франкфурта.

Девушка, кстати, не отличалась потрясающей красотой, но у нее была хорошая фигура, выразительные глаза, очаровательная улыбка и ослепительный цвет кожи. А также она была полна грации, словно подогреваемой изнутри сердцем щедрым, благородным, добрым и полным естественной веселости, позволявшей противостоять превратностям судьбы. А так как, кроме этих качеств, она обладала и истинно королевской походкой и умением петь, танцевать и играть на клавесине, можно было сказать, у нее было все необходимое для хорошей жены и хорошей королевы. Людовик XV увлекся ею с того момента, когда впервые увидел ее портрет, — это будет она и никакая другая! В результате, 4 сентября, одетая в платье из пурпурного бархата с горностаевой отделкой, усеянной золотыми лилиями, Мария Лещинская стала королевой, составляя партию человеку в золотой парче и в шляпе с белыми перьями, украшенной огромным алмазом — знаменитым «Регентом»! Это был день радости, увенчавшийся ночью, после которой пара появилась на людях сияющей...

Глядя на эту яркость, на эту молодость, Мориц, наблюдавший на следующий день за Адриенной Лекуврёр и другими актерами, игравшими перед молодоженами Мольера, подумал, что это очень здорово — быть королем! Будучи незаконнорожденным, он не имел права на трон, но чувствовал, что создан для этой роли и способен сыграть ее очень хорошо. До этого ему ничего не оставалось, как бороться с ощущением своей значимости и представлять себе судьбу, достойную своих предков, — он мечтал вести людей в бой, умело управлять ими и стать великим стратегом. Теперь же он увидел, что туман, заволакивавший его будущее, стал чуть более прозрачным и показал ему намеки на будущий светлый путь...

Он принялся мечтать об этом на следующий день, рано утром, около пруда, заполненного карпами, и вдруг Адриенна присоединилась к нему — актеры размещались в дворцовых пристройках. Не желая беспокоить его в задумчивости, она подошла незаметно, но аромат выдал ее еще до того, как она успела сказать хоть слово, и Мориц обнял ее за талию, не отрывая глаз от воды. А потом он резко повернулся, и они слились в долгом поцелуе. Потом Адриенна отстранилась, внимательно посмотрела на своего возлюбленного и промолвила:

— Вы страдаете... Мне кажется, я догадываюсь, отчего.

Он попытался улыбнуться.

— Простая мигрень. Слишком много возлияний было вчера вечером, и они помешали мне присоединиться к вам...

— Не пытайтесь меня обмануть! Я знаю вас слишком хорошо, и я вас слишком люблю! Яркость этой красивой свадьбы, ее великолепие, вероятно, начали раздражать вас, но главное — это ваша королевская кровь, это она причиняет вам боль. Вы — принц без титула, но вы созданы для трона...

— Как же хорошо ты меня знаешь! — пробормотал он, погрузив губы в ее волосы и еще крепче прижав прелестницу к себе. — К сожалению, на мои вопросы нет ответов.

— Кто знает, не появятся ли они завтра? Бог свидетель, я эгоистка, и я боюсь славных приключений, которые могут отодвинуть вас от меня, но если это произойдет, я не стану что-либо предпринимать, чтобы отворотить вас. Нет, я готова помогать вам изо всех сил, потому что пусть лучше мое сердце разорвется, чем вы будете несчастным!

— Пока вы со мной, этого не случится никогда! Поедемте в Даммартен![75] Будем любить друг друга вдали от этого двора, где у меня нет других занятий, кроме как смотреть, салютовать, говорить глупости и снова смотреть!

— Это невозможно. Я уезжаю в Париж, где завтра должна играть в театре...

— Тогда я буду там вместе с вами, чтобы аплодировать... А потом украсть вас!

Но на следующий вечер его в театре не оказалось, и, вернувшись домой, где Мориц должен был ждать ее, Адриенна сразу поняла, что что-то случилось. Никаких следов прежней тоски! Мориц просто сиял. Даже не дав ей времени задать вопрос, он начал покрывать ее поцелуями, раздел в один миг и подарил ей любовь с таким пылом, с таким энтузиазмом, что это почти испугало молодую женщину. И лишь после того как она встала, чтобы принести прямо в постель поднос с едой, он заявил:

— Мне кажется, что будущее не имеет секретов от вас, моя милая, а ваши глаза могут прорвать любую завесу. Славные приключения, о которых вы говорили вчера, я уверен, вот-вот начнутся: придя домой, я обнаружил письмо от графа фон Фризена, моего родственника.

Генрих-Фридрих фон Фризен, великий камергер и главный сокольничий короля Августа II, не был неизвестен Морицу, скорее, напротив, но он познакомился с ним лишь во время своего последнего пребывания в Дрездене. Это был тот самый Фризен, который считался женихом Иоганны-Виктории, но их договоренность о женитьбе была отменена ради того, чтобы незаконно выдать ее за молодого Герсдорфа, после чего этот брак был разорван в пользу графа Саксонского. Оставшийся за бортом выказал тогда кое-какое неудовольствие. Когда же Генрих-Фридрих женился на Августе фон Коссель[76], дочери графини с тем же именем, и Августа II, отношения их стали более чем теплыми. Оба мужчины проявляли уважение друг к другу и в равной мере любили жизнь и ценили хорошее настроение.

И что же говорилось в письме Генриха-Фридриха? А говорилось в нем о том, что на горизонте показалась корона суверенного князя и появился шанс ее заполучить. Речь шла о короне Курляндии. Но что собой представляла эта Курляндия?

В Северной Европе, на берегу Балтийского моря, тесно зажатое между Пруссией, Ливонией и Литвой, это было небольшое, совершенно плоское государство, высшая точка которого не превышала двухсот метров, малоплодородное, но очень влажное из-за бесчисленных рек и трехсот озер, затянутых туманами три четверти года. Там проживало полмиллиона людей, кормились они животноводством и немного рыболовством. Столицей государства была Митава — небольшой город, основанный в XII веке тевтонскими рыцарями. К государству примыкало еще и герцогство Земгале, еще менее значительное.

Как бы то ни было, последний гроссмейстер рыцарей Черного креста, Готард фон Кетлер, желая спасти страну от хаоса, сейчас был озабочен вопросом наследника...

В начале XVIII века владелец титула, Фридрих-Вильгельм фон Кетлер, благородный старик, женился на племяннице царя Петра Великого — Анне Иоанновне, от которой, конечно же, у него не было детей[77]. В данный момент она являла собой молодую вдову, которой нужен был муж, так как она не имела права править в одиночку, а герцогский титул был временно передан брату умершего — Фердинанду фон Кетлеру, человеку болезненному и недалекому.

Для полноты картины добавим, что государство в качестве сюзерена имело Польшу, и там после смерти герцога стали появляться мысли о его полной аннексии. Но маленькая отважная Курляндия решила защищать свою свободу: быть вассалом — может быть, но ни в коем случае не провинцией!.. Кроме того, хотя вдова и была русской, но она не хотела брать в супруги кандидата из Санкт-Петербурга. Если говорить точнее, «князя» Меншикова, бывшего продавца пирогов[78] и любовника ее тетки, императрицы Екатерины, которая и сама была бывшей горничной. Следовал вполне определенный вывод: надо было убедить русских и поляков оставаться у себя, но при этом никого не обижать. И ответ появился незамедлительно: граф Саксонский, выдающийся воин, княжеской крови и имеющий репутацию бабника, что могло быть вполне нормально, если влюбиться в него. Для этого герцогиня тайно обратилась к польскому послу, в Санкт-Петербурге — Лефорту, чтобы тот прозондировал почву. В восторге от предлагаемого решения, этот самый Лефорт тут же договорился с графом фон Фризеном. В итоге и было составлено письмо, доставленное в Париж.

Его содержание наполнило Морица радостью. Корона! Наконец-то ему предлагали корону! И что с того, что она была всего лишь герцогской, но она была суверенной и могла сделать его племянником самого Петра Великого! Он будет иметь свою собственную страну, с землями и подданными! Это было так неожиданно, что он едва мог во все это поверить!

— Я уезжаю! — закричал он во весь голос, подхватив Адриенну и закружившись вместе с ней. — Завтра я уже должен быть в пути! О, сердце мое, вы — мой шанс, моя счастливая звезда! Вы верили в мою судьбу больше, чем я сам! Я вас обожаю!

Он кричал о своей любви, сходя с ума от радости, словно ребенок, получивший прекрасный подарок, о котором он так долго мечтал. Он танцевал по комнате, а в это время сердце Адриенны сжималось от боли. Это правда, она пыталась сделать так, чтобы Мориц забыл в ее объятиях о своем незаконном происхождении. Но также верно и то, что она боялась произошедшего. Теперь он собирался уезжать, чтобы никогда больше не вернуться. И это было так ужасно, так неправильно... Ведь она очень любила его, но при этом не могла позволить ему увидеть, до какой степени она страдает. И актриса сыграла свою лучшую роль: когда Мориц наконец поставил ее на землю, она улыбалась, но из глаз ее лились слезы. Он заметил это:

— Вы плачете в то время, как я так счастлив!

— Конечно. Разве вы не знаете, что можно плакать от радости! Вы будете правителем, мой друг. Пусть сбудутся все ваши самые заветные мечты! Я вас люблю, и я разделю с вами это великое счастье!

Внезапно став серьезным, Мориц взял любимую за плечи, чтобы всмотреться в это милое и такое чувствительное лицо:

— А я слишком люблю вас, и не откажусь от вас! Когда я стану герцогом Курляндским, вы приедете ко мне. Вы будете королевой театра, который я создам специально для вас! У вас будет свой дворец, лошади...

— А у вас будет жена! И это может не понравиться ей...

— Скажите мне, в какой стране вы видели монарха, который беспокоился бы о своей жене? Верьте мне, Адриенна! У нас впереди еще столько прекрасных дней!.. И столько ночей! — добавил он, уткнувшись лицом в шею молодой женщины. — Я люблю тебя, ты знаешь...

И он прямо на том же самом месте доказал свои чувства к прекрасной Адриенне, которая позволила увлечь себя волной взаимного желания.

Когда Мориц ушел, она была почти счастлива. Разве не пообещал он писать, рассказывать обо всем, разве они не построили вместе свое блестящее будущее, в котором она так мечтала поучаствовать? Они будут разделены, конечно, на какое-то время, но вот потом... Этот мужчина имел талант убеждения...

На следующий день посол Саксонии на свадьбе Его Христианнейшего Величества уже был в пути в Варшаву вместе со своим секретарем Сен-Лораном и слугой Бове; первый был в восторге от открывающихся перспектив разбогатеть, а второй выглядел гораздо менее счастливым. Надо было очень сильно любить своего хозяина, чтобы следовать за ним в страну снегов. А он был человеком, боявшимся холода, а ведь приближалась зима...

* * *

В Варшаве Генрих-Фридрих фон Фризен с нетерпением ждал Морица. Дела шли по верному пути. Герцогиня Курляндская послала делегацию, составленную из местных аристократов, немного грубоватых, но зато полных добрых намерений и счастливых от мысли иметь столь молодого хозяина, такого энергичного, неутомимого и знаменитого воина. Они привезли с собой письмо от Анны Иоанновны, в котором содержалось приглашение графу Саксонскому посетить Митаву.

— Если ты ей понравишься, — объяснил Фризен своему родственнику, — у тебя будет корона. Конечно, в Курляндии есть Сейм, ответственный за выборы, но если герцогиня поставит его перед свершившимся фактом, ему останется лишь утвердить ее решение.

— А... отец? Перед тем как ехать туда, я хотел бы узнать его мнение.

— Ты увидишь его, если подождешь. Он уехал в Дрезден, но скоро вернется...

Мориц решил подождать. Он воспользовался этим, чтобы познакомиться с бароном фон Бракеном, послом Курляндии в Варшаве, который поблагодарил его за то, что он принял приглашение посетить Митаву, но при этом посоветовал не слишком затягивать с делами.

— Все может измениться за самое короткое время! Достаточно посмотреть на все алчные пожелания, связанные с нашим герцогством! Я знаю, что многие гранды направляются к границе, чтобы приветствовать вас и проводить, как положено, до Митавы, где герцогиня ждет вас с нетерпением...

— Во всяком случае, — вмешался Фризен, — Его Величество не может не согласиться...

Курляндская делегация тоже выразила мнение, что надо спешить, и Мориц наметил отъезд на следующий день. Однако в то самое время, когда он уже был в дорожной одежде, в сапогах, со шляпой на голове и с кнутом в руке, вдруг в его комнату влетел некий запыхавшийся человек, оттолкнув при этом слугу Бове.

— Ах, господин граф, вы еще здесь! Слава богу, я прибыл вовремя!

Брови Морица нахмурились, ибо от подобного появления не стоило ждать ничего хорошего, и он с подозрением посмотрел на прибывшего, который оказался графом фон Мантейфелем, министром его отца.

— Вовремя для чего, месье?

— Чтобы предостеречь вас от совершения большой ошибки: Его Величество хочет... Нет, буду говорить его собственными словами: Его Величество запрещает вам ехать в Курляндию. Вам нечего там делать.

— Это приказ?

— Безусловно, с того самого момента, как король сказал о своем запрете.

— Тогда послушайте меня: я не хотел бы ослушаться короля, но если я не поеду теперь, все для меня будет потеряно. Пропустите меня!

— Вы не можете так поступить! Учтите, что, отказываясь повиноваться, вы превращаетесь в мятежника со всеми вытекающими из этого последствиями...

— Что вы имеете в виду? Тюрьму?

А потом Мориц вдруг расхохотался:

— Надо быть очень хорошим бегуном, чтобы поймать меня!

И, оттолкнув Мантейфеля, он бросился к лестнице, вскочил в седло и крикнул:

— В седло, господа! Дама ждет!

Дикий вопль стал ему ответом, и он помчался галопом «со своей бандой неистовых»...

Он даже не попытался спросить Мантейфеля о причине подобного решения отца, но в действительности это было даже хорошо, ибо ему все равно ничего бы не сказали. А причина заключалась в следующем: твердо решив наложить руку на двойное герцогство через своего фаворита Меншикова, русская царица предложила сыну Августа II руку своей дочери Елизаветы[79]. А так как Август был обязан своим польским троном России и Петру Великому, то не могло быть и речи о том, чтобы причинить хоть какие-то неприятности, пусть даже самые небольшие, столь могущественному соседу. Вот почему появился этот запрет.

Но все это не волновало Морица: его ждал триумфальный прием в лице народа Курляндии. А это были сильные люди, как мужчины, так и женщины, большие любители пива и тяжелой работы в стране, где сама природа требовала, чтобы от нее не ждали милостей, а брали их. Его «пронесли» буквально до Митавы. Это был город, находившийся почти в месте слияния рек Аа[80] и Мусы, которые в этом месте впадали в Рижский залив. В городе находился средневековый замок из красного кирпича, унаследованный от тевтонских рыцарей. Там когда-то жил герцог-фантом, но вдовствующей герцогини там не оказалось. Она жила неподалеку, в более приятном жилище, называвшемся Анненхоф, и туда-то и направился претендент, ни на минуту не сомневаясь, что ему удастся без труда завоевать хозяйку. Женщины уже достаточно испортили его, и он был уверен, что непременно добьется успеха.

Что он сам может быть завоеван, об этом Мориц и не думал, но когда он предстал перед ней, у него лишь вырвался тяжелый вздох. Хотя она и была всего лишь племянницей Петра Великого, ей передались его размеры: внушительный рост, большой живот, роскошная грудь и обветренное лицо, уже заплывшее жиром, а все это венчалось обильной копной каштановых волос. После положенного обмена любезностями дама принялась рассматривать его с головы до ног, как если бы речь шла о лошади. Удивительно даже, что она не попросила его повернуться спиной и показать зубы.

«Господи! — подумал Мориц, немного остыв, — спать с этой женщиной будет не очень-то весело!»

А ведь этого вполне следовало ожидать, ибо осмотр, похоже, оказался успешным — он даме явно понравился.

— Мой дорогой граф, — сказала она по-немецки (она едва говорила по-французски, который в те времена был языком не только дипломатическим, но и элегантным, и на котором говорили все приличные люди Европы), — я уверена, что мы отлично будем понимать друг друга! Мне нравится, когда мужчина похож на мужчину. Сразу видно, что вы настоящий. А теперь пройдемте к столу!

Мориц и сам не смог бы придумать ничего лучше: длительные переезды в седле всегда вызывали в нем волчий аппетит, но тут он вынужден был признать, что хозяйка дома в этом плане превосходит даже его. Она любила поесть, и поесть обильно. Ей нравилось пить, и выпивала она немало. Кроме того, она обожала смеяться, и обед, в меню которого входили и рыба, и свинина, и почти все виды птицы, и кондитерские изделия, и кремы с джемами, оказался обильно приправлен «добрыми шутками», многие из которых были бы более уместны у солдат в казарме. В конце обеда веки Ее Высочества вдруг задрожали. Она громко зевнула, смачно потянулась и сказала, вставая из-за стола не без помощи двух самых крепких своих слуг:

— Уже поздно, граф, и я чувствую себя уставшей. На сегодня мы ограничимся этим! А все серьезные вещи — завтра!..

Целуя ей руку и желая спокойной ночи, он почувствовал странный запах, напоминающий ароматы конюшни. Одна из двух девушек, точнее, молодых женщин (а ему так никого и не представили), окружавших герцогиню, понимающе сверкнула глазами и тихо прошептала:

— Ее Высочество пользуется только растопленным сливочным маслом, ее кожа слишком чувствительна для мыла!

Мориц не смог сдержать смеха, который, впрочем, Анна Иоанновна не услышала. Мало того, что он вынужден был жениться на крупной женщине, больше похожей на солдата-наемника, что было весьма далеко от его идеала женщины. Жутко себе представить, что теперь его ночи должны были быть приправлены прогорклым маслом. Он был человеком, привычным к военным лагерям и полям сражений, где часто душок еще тот, он не был неженкой, но при этом имел привычку держать свое тело в чистоте и умел ценить ароматы некоторых женщин. Например, аромат роз и апельсинов, исходящий от Адриенны, был восхитителен. А запах Луизы-Елизаветы де Конти, который он хорошо помнил, — он слегка отдавал мятой, смешанной с ирисом и с еще каким-то неизвестным ему запахом. Эти ароматы его возбуждали. И что теперь было делать с запахом этого куска масла? Возможно, такова была дорогая плата, которая требовалась от него за корону?

Тем временем девушка-прислужница задержалась, пристально взглянула на Морица и, кажется, угадала его мысли. Решительно, она была очаровательна со своей короной из длинных волос и маленьким, чуть курносым носиком. Несмотря на довольно скромное платье из коричневого бархата, открывавшее лишь целомудренное декольте, отделанное белым кружевом, она знала способы выглядеть гораздо более элегантно, чем ее хозяйка в ее красно-желтых пышных оборках, давно вышедших из моды. Мориц подумал, что она сможет послужить неплохим дополнением к неприятному исполнению супружеского долга.

— Как вас зовут, милое дитя? — спросил он.

— Доротея, мой господин. Доротея Беллинг. Мой брат входил в состав эскорта, который сопровождал Ваше превосходительство из Варшавы, но мы не из этой страны.

— Нет? А из какой же?

— Из Голландии. Приехав сюда на заработки, наш отец тут и остался. Мы оба будем очень рады, если вы станете мужем Ее Высочества!

— Больше, чем я сам, по всей видимости... Если бы мы были друзьями, я, вероятно, нашел бы в этом больше очарования. Как вы думаете?

Она засмеялась, а потом, поднявшись на цыпочки, одарила Морица легким поцелуем в губы и быстро убежала. А он подумал, что она ему очень даже нравится...

В последующие дни он обнаружил, что его «невеста» обладает странными вкусами: у всех окон ее жилища стояли заряженные ружья, и время от времени Анна Иоанновна открывала одно из них, брала оружие и стреляла по летающим птицам или по животным, отважившимся показаться около замка. Иногда она даже требовала, чтобы стрелял кто-то из ее служанок. Некоторые делали это, не дрогнув, но остальные, в том числе и малютка Беллинг, прикладывали все усилия, чтобы избежать этого. Герцогиня обожала голландские волчки, которые приводились в действие ударами хлыста, и показывала себя в этом деле большим мастером, что было весьма странно для женщины. Помимо этого, она часами лежала в кровати, поедая всевозможную выпечку, слушая старинные легенды, повествующие о стране, или выставляла свои вышивки в соседней комнате, приказывая придворным дамам петь. И горе было той, которая ее не слушалась: в Ее Высочестве просыпалась ярость, и она давала пощечину непокорной, после чего на щеке девушки оставался яркий красный след.

Однако, несмотря на то, чего так опасался ее жених, Анна Иоанновна пока не приглашала его к себе в спальню. Он был очень рад этому обстоятельству, хотя он и упрекал себя, — если хочешь стать герцогом Курляндским, рано или поздно надо это пережить. А пока же Мориц осмелился заигрывать с юной Доротеей, которая день ото дня показывала себя все более и более чувствительной к знакам его внимания. Логическое завершение этих игр должно было последовать очень скоро.

За короткое время Мориц снискал уважение как у простолюдинов, так и у дворян. Последние признали в нем себе подобного, способного их возглавить как в военных действиях, так и в выпивках, которые были у них основным развлечением, если не считать охоты. Со своей стороны, герцогиня показывала себя все более и более любезной — она даже написала в Санкт-Петербург, чтобы поделиться своим решением выйти замуж, а Сейм Курляндии торжественно избрал Морица Саксонского герцогом Курляндским и Земгале. Вскоре забили свадебные колокола. И Анна Иоанновна вдруг показала себя такой довольной и такой «ласковой», что Мориц собрал всю свою отвагу: это должно было произойти сегодня ночью!

Но нет! Высокий альков не открылся ему, вопреки тому, о чем красноречиво намекали ему глаза герцогини во время ужина. Он рассказал об этом Доротее, а та в ответ разразилась звонким смехом:

— О, у вас ничего не будет до брака! Это не значит, что она не хочет. Вы же ей так нравитесь! Но он всегда настороже.

— Он? Кого вы имеете в виду?

— Бирон[81], ее главный конюший, который никогда не отходит от госпожи более чем на три шага. А вы что, разве его не заметили?

— Это такая зловещая голова с телом медведя, что всегда смотрит на меня с такой яростью?

— Точно, это он. И добавлю, он еще и ее любовник, и он крепко держит ее в узде. Он не отпускал ее до решения вступить в брак, против заключения которого он, кстати сказать, прилагал все усилия!

Мориц невольно передернул плечами:

— Теперь он вынужден будет смириться с неизбежностью! Итак, у Анны Иоанновны есть любовник?.. Кстати, а когда я стану вашим? — пробормотал Мориц, привлекая девушку к себе: она нравилась ему все больше и больше.

— О! Мой господин!

После некоторого молчания, когда Мориц осыпал ее поцелуями, девушка объяснила, что готова была бы уступить, но трудность заключается в невозможности встретиться. Она жила на первом этаже дворца, откуда невозможно было выйти на улицу ночью, поскольку все двери охранялись. Будущий же герцог жил в доме в центре парка.

— Вы живете с кем-то вдвоем?

— Да, и хотя София — моя подруга, вы не можете прийти к нам!

— Тогда вы должны прийти ко мне. Сегодня вечером будьте у окна в одиннадцать часов, я приду за вами и доставлю вас обратно еще до восхода солнца. Таким образом, никто ничего не узнает, за исключением вашей подруги. Мы же можем на нее рассчитывать?

— Полностью!

Следующей ночью все было сделано так, как и договаривались, и в течение нескольких часов Мориц имел возможность почувствовать, что Доротея еще более очаровательна, чем он это себе представлял. Она не только безоговорочно отдалась ему, но, как выяснилось, у нее оказался тот же подход к любви, что и у него: все должно происходить радостно. Короче говоря, даже не выступая в роли инициатора, он получил бесконечное удовольствие от этого приключения, которое показалось ему очень даже прелестным. Вернув Доротею домой, он обнаружил, что немного влюблен...

* * *

Эйфория выборов долго не продлилась, и Доротея, подарив Морицу отдых и забвение в своих нежных объятиях, оказалась более полезной, чем он мог подумать. Трудности, по сути, начались, когда Мориц объявил о своем избрании отцу. Сделал он это с известной долей скромности: «Курляндия проголосовала за меня, потому что она подумала, что сделает приятное королю, что это вызовет наименьшие выпады по отношению к Польше и ее соседям...» К этому он добавил рассказ о плане правительства, вполне новаторский для той эпохи, в котором предлагалось строить школы, развивать торговлю и промышленность, а также осуществлять режим экономии в жизни правителя. «Я намерен жить очень скромно... Я никогда не впаду в излишнюю пышность, ибо я всегда ненавидел маленькие дворы, которые выглядят очень смешно, кичась своей мнимой значительностью, что вызывает насмешки более слабых и презрение более сильных...»Август II ответил не сразу. Зато Россия не замедлила напомнить о себе. Она не собиралась допускать, чтобы Анна Иоанновна вышла замуж за графа Саксонского, поскольку ей был уготовлен русский князь (возможно, тот самый, — бывший торговец пирогами). Однако для того, чтобы не оскорбить короля Польши, его внебрачному сыну предлагалась княгиня Елизавета. Анна Иоанновна сухо ответила, что она достаточно взрослая, чтобы самой принимать решения, а хочет она себе в мужья именно графа Саксонского. Вслед за этим Екатерина направила в Курляндию Меншикова с небольшой армией. В то же самое время Август II, вечно подстрекаемый Флемингом, отправил Морицу письмо со строгим приказом отказаться от Курляндии и немедленно возвращаться домой. В противном случае ему грозили силой оружия... Другими словами, готова была разгореться война на два фронта. Даже на три, если принимать во внимание курляндцев и их изменчивый дух. Решить этот вопрос могли бы деньги, но их у Морица не оказалось.

Он призвал на помощь свою мать и друзей... Даже Адриенну. И последняя совершила удивительный поступок. Пока Аврора шарила по своим выдвижным ящикам в Кведлинбурге, актриса продала все свои драгоценности и послала ему сорок тысяч ливров, то есть просто баснословную сумму. Мориц написал ей письмо, полное благодарностей и обещаний обязательно вернуть долг.

«Дело не горит, — ответила она. — Думайте сначала о себе и о тех, кто вас любит. Помните, что никто не сможет делать это лучше, чем я...»

В последнем он был уверен, потому что Адриенна писала ему регулярно, и ее письма были полны страсти. Он отвечал ей в том же духе, поскольку, несмотря на флирт с Доротеей, не переставал любить ее, и все эти листы бумаги, исписанные рукой Адриенны и шедшие от ее сердца, являлись для него наилучшей поддержкой, реальным источником душевного комфорта. А в этом он очень нуждался.

Меншиков действительно прибыл в Митаву с тысячей восемьюстами вооруженными людьми, готовый все перевернуть вверх дном. Мориц набрался смелости и пришел к нему, чтобы поинтересоваться его намерениями. Тот ответил:

— Намерения Ее Императорского Величества состоят в том, что в этой стране должны пройти новые выборы. Выбор Сейма может пасть только на меня, на князя Меншикова, и я прибыл в Митаву, чтобы покончить с этим делом!

Холодный, как лед, и с дерзкой улыбкой на губах, Мориц ответил:

— Ваш замысел кажется мне невозможным для осуществления, если вы будете следовать законам права, и в этой связи я хотел бы отметить, что Сейм дал мне официальные заверения в поддержке моих привилегий, и он не может, не допуская беззакония, сделать другой выбор...

Ко всему прочему, Анна Иоанновна, превозмогла свою лень и заявила, что не желает иной защиты, чем от короля Польши, что Курляндия имела полное право избрать своего суверена, и что она не может подчиниться кому бы то ни было, пришедшему к ней с оружием в руках. Вывод был очевиден: она не имеет ни малейшего желания принимать Меншикова, а посему желает ему скорейшего возвращения обратно.

Полный ярости, посланник царицы ушел, но при этом сообщил Курляндским депутатам, что дает им десять дней, чтобы они подумали и приняли решение в его пользу. Уходя, он оставил нескольких своих людей с тайными приказами... И граф Саксонский после этого дважды чудом избежал покушений. Особенно опасным было второе, когда русские залезли на крышу его дома и подожгли ее. Это могло бы закончиться очень плохо, если бы не хладнокровие Морица. Прежде всего он позаботился о Доротее, которую он поручил Бове, и тот вывел ее из дома, переодетую в мальчика. А сам он выбрался на крышу, уже охваченную огнем, и убил там трех врагов, а потом спрыгнул вниз со стороны, еще не затронутой пламенем. Ему повезло, и он попал на свежевскопанную землю, которая смягчила падение, что позволило ему благополучно бежать.

На этот раз герцогиня рассердилась не на шутку и предложила своему «жениху» убежище в своем дворце, а также бросила в тюрьму поджигателей из числа тех, кто не успел бежать, а потом направила русской царице решительный протест:

«Заберите вашего Меншикова, моя дорогая кузина! Мне он не нужен ни за какие блага на свете. Что же касается графа Саксонского, то знайте, что я сегодня же отдам приказания активно готовиться к свадьбе!»

И почему так получилось, что вместо того, чтобы закончить свои свидания с Доротеей, Мориц продолжил видеться с ней, и порой даже в доме своей будущей жены? Такая глупость заслуживала наказания, и вот наступил момент, когда удача, на которую он продолжал полагаться, отвернулась от него.

В ночь на 21 января 1727 года всю страну завалило снегом, да так неожиданно, что двое влюбленных заметили это лишь в тот момент, когда девушку нужно было отправлять домой. Было шесть часов утра, но солнце зимой восходит поздно, так что за окном стояла глубокая тьма. Все было тихо и спокойно. Никто особо не волновался, но, чтобы его любовница не сбилась с пути и не промокла, Мориц посадил ее себе на плечи.

— Так ваши красивые ножки останутся сухими, и вы не замерзнете, — смеясь, заметил он.

И вот они уже направились в сторону окна Доротеи, более раззадоренные происходящим, чем обеспокоенные. Вдруг из леса вышла старуха с фонарем, которая, увидев их очертания, показавшиеся ей чем-то фантастическим, подумала, что это чудище, и принялась кричать, подняв свою масляную лампу, чтобы лучше разглядеть увиденное. Мориц попытался ударить ее ногой, но при этом потерял равновесие и упал вместе с Доротеей на старую женщину, которая от этого закричала еще громче. Часовые, охранявшие ворота резиденции, тут же прибежали, и дело было раскрыто. В то время как Доротея вся в слезах была отнесена домой, графа Саксонского, которого знали в Митаве все, привели к себе. С почестями, соответствовавшими его рангу, но не позаботившись о том, чтобы избежать излишней шумихи. В мгновение ока слух об этой истории пробежал по дворцу и по городу. И Мориц упустил свой шанс жениться на герцогине, а он, к сожалению, оказался последним...

Он не отдавал себе в этом отчета, но только сильная воля Анны Иоанновны защищала его от врагов. Предупрежденный о произошедшем, Август II надавил на Сейм, и тот отменил выборы его сына, потребовав даже возвращения документа, подтверждающего титул герцога Курляндского. Вернулся Меншиков с еще большим количеством войск, а все курляндцы, за редким исключением, отвернулись от Морица. Испытав на себе всю ярость своей «невесты», он вынужден был бежать, и вовремя, ибо за его голову объявили вознаграждение!

Чтобы скрыться от разъяренной толпы, он нашел себе укрытие на небольшом острове, посреди лагуны Балтийского моря. Морица сопровождали всего триста человек, хранивших ему верность, и ситуация выглядела критической. Тем не менее он написал своей любимой Адриенне: «Я здесь, на моем острове, как Санчо Панса (он легко спутал его с Дон Кихотом, хотя прочтение книги в свое время доставило ему удовольствие). Богу было угодно, чтобы мое пребывание у власти длилось чуть дольше, чем у него!.. Сегодня утром, совершая военные приготовления, я обратил взор на небольшой соседний остров, и он показался мне таким очаровательным! Я подумал о вас и составил проект замечательного жилища, льстя себе, что когда-нибудь вы смогли бы в нем жить. Если у меня ничего не получится, я увижу вас раньше и буду счастлив. Происходящее — ничто, а вы для меня — все».

Вскоре он был осажден на своем острове, который Меншиков обложил с десятью тысячами человек, не считая подкреплений, которые должны были вот-вот подойти... Но Мориц не знал, что императрица Екатерина только что умерла, и на данный момент Меншиков оказался единственным хозяином русской империи, пока не был объявлен наследник престола, имя которого пока оставалось неопределенным. А в распоряжении Морица было всего триста человек. Он написал Адриенне: «Времени больше нет. Русские находятся на расстоянии пушечного выстрела. А я — без оружия, и мне нужно как-то выйти из игры. Завтра я совершу вылазку и сделаю все возможное для того, чтобы пробиться сквозь ряды тех, кто окажется на моем пути. Я даже обойду их, если мне это удастся. Прощайте! Любите меня! Если я погибну, вы потеряете человека, который искренне вас обожал...»

Мориц был реалистом и не мог не понимать, что все потеряно, и, несмотря на то, что он написал Адриенне, он принял решение сохранить тех, кто остался верен ему и согласился умереть за него. Конечно, щегольская картина искушала его: он атакует во главе своего отряда, и его убивают первым. Красивый образ! Красивый конец романа, который являла его жизнь!..

Тем не менее к дикому насилию войны в то время нередко примешивались странные любезности, которые трудно понять в наше время. Генерал Ласси[82], командовавший русскими войсками, попросил «герцога Курляндского» дать ему время для беседы перед началом штурма. И он сказал, что если Мориц откажется сдаться, атака начнется сразу же после его возвращения на землю Курляндии.

— Надо подумать. Скажем... десять дней!

— Но это невозможно! Знайте, что за нами находится польская армия, посланная королем, вашим отцом. Я могу дать вам лишь сорок восемь часов.

— И это хорошо, благодарю вас. И еще — что станет с моими людьми?

— Ничего плохого. Они будут считаться не повстанцами, а военнопленными. Позже, после восшествия на престол нового царя, их всех отправят домой.

— А кто будет править Россией?

— Не знаю. Есть несколько кандидатов. Итак? Ваше решение?

— Я согласен на срок, который вы даете!

В тот же вечер он собрал своих офицеров, чтобы попрощаться с ними, а потом заперся вместе со своим слугой Бове, которому передал самое ценное, что у него оставалось, помимо шпаги: это было постановление Сейма Курляндии, сделавшее его герцогом.

— Если меня схватят, он будет уничтожен. Сохрани его. Тебя не станут обыскивать!

— При всем уважении, господин, я хотел бы лучше пойти с вами.

—Я тоже, но эта бумажка слишком опасна. Позаботься о себе! Мы встретимся с тобой в Мемеле[83]. Удачи!

Одетый во все черное, чтобы быть незаметным в ночи, Мориц направился к своей лошади, оседлал ее, не забыв про сумки со своим скудным имуществом, а потом, держа лошадь под уздцы, отправился к берегу и бесшумно спустился в воду. Иногда он плыл, иногда, когда уровень воды был низким, шел по дну, и, в конце концов, он добрался до Виндавы[84]. Он был совершенно измучен, но зато избежал всех опасностей.

Несколько дней спустя курьеры помчались по всей Европе, чтобы возвестить о восшествии на престол, оставленный Петром Великим, герцогини Курляндской Анны Иоанновны! Эта новость потрясла Морица. Он вдруг понял, что из-за банального любовного приключения упустил невиданный шанс, который мог сделать его не только хозяином в герцогстве, но царем всероссийским...

К сожалению, все предвидеть невозможно!

Глава IX

Время сожалений

— Почему он так поступил со мной? Почему покинул меня, осудил?

Паркет, хоть и был покрыт ковром, скрипел под подошвами сапог Морица, который, не переставая, ходил взад-вперед. Час назад он прибыл в Дрезден вместе с Бове, с которым встретился, как и намечалось, в Мемеле, и неожиданно заявился к своему другу, Генриху-Фридриху фон Фризену, прямо во время завтрака, устроив самый настоящий переполох. Впрочем, хозяйку дома, Констанцию, дочь короля Августа II и его фаворитки графини фон Кессель, его неожиданное появление ничуть не смутило — слишком она привыкла к этому типу крайне важных мужчин, чтобы удивляться подобному. Она лишь приказала прислуге принести большую порцию горячего шоколада, а затем, проследив, чтобы ее сын, маленький Генрих, поцеловал графа (который отнюдь не благоухал), она направилась распорядиться, чтобы гостю приготовили комнату... и горячую ванну.

— Впечатление такое, что вы только что из тюрьмы, мой дорогой граф, — с улыбкой заметила она.

— Вы почти угадали. Но на самом деле я всего лишь пропах сельдью и коровьим навозом. По правде говоря, в таких условиях мы с Бове еще не путешествовали.

Из Мемеля они отплыли на рыболовном судне в Данциг, где взяли лошадей и поспешили покинуть Польшу: Мориц сомневался насчет того, что он желательная персона в этой стране. Действительно, кем он был — сыном короля или мятежником, за чью голову назначена награда?

Сейчас Мориц, чистый, побритый, в кафтане, найденном в дорожной сумке, и безукоризненно начищенных сапогах, обосновался в кабинете Генриха-Фридриха, пытаясь прийти в себя. С тех пор как он бежал с острова, у него на сердце лежал тяжелый груз гнева и разочарований, которым он теперь мог поделиться со своим родственником, известным своей мудростью и надежностью[85].

Фризен сидел за столом, с невозмутимым видом сложив руки на внушительных размеров животе, и молча слушал, ожидая, когда его собеседник успокоится. Когда Мориц, закончив изливать желчь, закурил свою глиняную трубку, он понял, что пришел его черед говорить:

— Ты и политика — плохая пара. Но ты и король — очень похожи.

— Ты хочешь сказать, что мой отец тоже ничего не смыслит в политических делах? — уточнил Мориц, сплевывая щепотку табака.

— Дело не в этом. Просто все, что не касается его личных амбиций, которые, как я считаю, вполне удовлетворены, он перекладывает на Флеминга. Зато, благодаря этому, он и может позволить себе быть покровителем искусств, великим меценатом. Похоже, что он собирается превратить Дрезден в жемчужину всей Центральной Европы.

— Я мог бы заниматься тем же, если бы имел на это средства, но я беден, как церковная мышь...

— Давай разбираться с вопросами по очереди, раз тебе так хочется. Остановимся на твоем отце. Ты прекрасно знаешь, что сохранить польский престол он сможет лишь с помощью России. В этой части мира именно она всем заправляет. И не забывай, что он запретил тебе занимать Курляндию, но ты его ослушался...

— Но тогда ты не был против.

— Не спорю. Но разве я мог вообразить, что ты испортишь дело с Анной Иоанновной? Она была готова выйти за тебя, вопреки воле Санкт-Петербурга, и ясно дала тебе это понять. А что сделал ты?

Ничего не ответив, Мориц вытряхнул пепел в зольник фаянсовой печи, занимавшей угол комнаты, и принялся чистить трубку, бормоча что-то нечленораздельное.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Ты уже видел герцогиню Курляндскую?

— Нет. А что?

— Ты бы меня лучше понял! Ни один нормальный мужчина не сможет быть с такой женщиной без того, чтобы... немного не освежать чувства на стороне. Хотя бы время от времени.

— Есть грань между тем, чтобы освежить чувства и завести любовную связь. Ты мог бы и подождать до свадьбы. Кстати, у вас... ничего не было?

— Она не выразила к этому ни малейшего интереса. И, должен сказать, у нее есть любовник! Эдакий конюх, здоровенный, как дом, и противный, как стригущий лишай. Впрочем, ее можно понять — она ведь шестнадцать лет вдовствовала.

Генрих-Фридрих рассмеялся:

— И правда, должно быть, ей захотелось чего-то новенького. И не говори мне, что ты ей не понравился. Ты мне писал совсем противоположное. И что?

Отвечай, черт побери! Слова из тебя не вытянешь. Ты ведь за ней немного приударил?

— Я берег себя для первой брачной ночи, — прорычал Мориц. — Знаешь, тут нужна была долгая психологическая подготовка: эта женщина жирна, как свинья, и воняет, как прогорклое масло.

— Корона того стоит! Кстати говоря, ты еще мог бы жениться на дочери Петра Великого. Елизавета Петровна довольно красива, как уверяют.

— А еще говорят, что она довольно странноватая. К тому же, что даст мне этот брак? Она далеко не первая в списке престолонаследия.

— Тем не менее она заинтересована в тебе. Ведь тебя даже пригласили познакомиться с ней. Лефорт написал мне об этом.

— Неужели? Покажи-ка мне его письмо!

— Ты что, больше мне не доверяешь? — улыбнулся Фризен.

— Доверяю, но хочу знать, что ему нужно на самом деле. Я тут узнал, что письма можно читать по-разному. В частности, можно читать между строк. Так что дай мне это письмо. Я кое-что подозреваю, тем более что ты не хочешь, чтобы я его прочитал...

— Мориц, да это же смешно! Поверь мне. Изысканным стиль Лефорта не назовешь, но он говорит...

— Он говорит так, как есть! Дай мне письмо, или я уйду, и ты никогда меня больше не увидишь!

— Что ж, чему быть, того не миновать, — вздохнул Фризен, выдвигая ящик стола и доставая оттуда то самое письмо.

Оно было довольно кратким. Посол Саксонии писал, что «княгиня Елизавета не намерена иметь никаких дел с посредниками прежде, чем увидит того, кому суждено ею обладать. Она хочет увидеть «товар»...»

Мориц расхохотался и вернул письмо своему родственнику.

— Эти русские так самоуверены! Заметь, было бы забавно проучить ее, но я решительно отвечаю «нет»! И слышать больше ничего не хочу о женитьбе! Во Франции меня ждет молодая, красивая, щедрая и любящая женщина, которая продала свои драгоценности ради того, чтобы мне помочь. Вот ее я и хочу увидеть вновь. И никого другого, и уж точно не эту дикарку.

Это было чистой правдой. С тех пор как, покинув свой остров, расположенный на другом конце мира, он с таким трудом возвращался назад, к цивилизации, и лишь мысли об Адриенне поддерживали его. Закрывая глаза, он возвращался в эту ароматную, обволакивающую тишиной комнату, где за невесомыми покровами широкой кровати ждала его удивительнейшая женщина, пленившая его разум и сердце. О да, увидеть ее снова, и видеть как можно чаще, утешить ее, убедить, повторять ей еще и еще, что он любит лишь ее одну! Письма Адриенны, обернутые в клеенчатую материю, были единственным сокровищем, которое он взял с собой, оправляясь в путь по холодному Балтийскому морю. Куда меньше ему хотелось увидеть отца, который едва ли его любил и для которого он был лишь пешкой на шахматной доске жизни, то и дело сотрясаемой разнообразными неурядицами, вызванными им самим и ненавистью Флеминга.

Для него все было решено. Во Франции его ждала не только Адриенна, но и полк. Отныне и впредь он будет служить юному королю Франции, и только ему. В конце концов, разве король не женат на полячке? К тому же по пути можно будет нанести визит матери, от которой давно не было новостей.

Погода стояла отвратительная — постоянные снежные бури, злые ветры и скользкие дороги. Морицу на какое-то время пришлось остановиться в Дрездене, у этого теплого очага, где все старались задержать его и убедить попытаться сблизиться с Августом II. Король пока еще находился в Варшаве, но должен был вернуться в Дрезден по случаю карнавала, его любимого праздника... Поэтому Мориц пребывал в хорошем настроении, а так как он был привязан к Констанции и любил теплую семейную атмосферу, которую она умела создать вокруг себя, примирение должно было непременно состояться.

Однако Мориц быстро начал терять терпение. Хоть такая суровая зима и не способствовала быстрой доставке почты, но отсутствие новостей из Кведлинбурга тревожило его. И, как оказалось, не без причин: едва погода улучшилась, а снег немного спал, ему пришло сразу два письма от Амалии фон Левенгаупт: в первом сообщалось, что Аврора заболела, а во втором — что ей стало хуже, и, если он хочет застать мать живой, ему стоит поторопиться. Это последнее письмо было написано четыре дня назад. Почувствовав, как тоска сжимает его сердце, Мориц вдруг осознал, как сильно любит свою мать. Однако к этому горю примешивалось и некоторое недоверие — она всегда была красива, даже несмотря на несколько седых прядей, которые, кстати, ей очень шли, так изящна, так полна жизни... Разве она могла умереть? Амалия написала, что мать очень плоха... Но это же не значило, что она... Нет, невозможно было отнести этот ужас к Авроре фон Кенигсмарк/

Уже через час после получения злосчастного письма Мориц, а вслед за ним и Бове верхом мчались к Кведлинбургу. Экипаж сильно замедлил бы их передвижение, тогда как лошади могли проехать везде. Через двое суток этого изнуряющего путешествия, прерываемого лишь остановками на почтовых станциях, чтобы сменить лошадей и проглотить что-нибудь горячее, они, наконец, спешились у главного входа древнего аббатства, настоятельницей которого была его мать. Когда доложили об их приезде, навстречу им выбежала графиня Амалия фон Левенгаупт, облаченная в траур. Плача, она бросилась в объятия своего племянника и сжала его так сильно, что он мог слышать удары ее сердца. Его собственное сердце сжалось:

— Я приехал слишком поздно, не так ли?

— Она уже два дня в склепе. Я все расскажу, но сначала тебе надо согреться и поесть. Ты весь мокрый... Да и твой слуга выглядит не лучше.

Конюх взял лошадей и их немногочисленный багаж, а они направились к дому Авроры. Служанка отвела Бове на кухню, а Амалия пригласила Морица в красивую гостиную, где ему был знаком каждый пред-

мет, каждая мелочь. Огонь потрескивал в белой фаянсовой печи, в маленьких керамических чашах плавали распустившиеся синие гиацинты, источая приятный лесной аромат, который так любила Аврора. Все было именно так, как он помнил, и можно было даже поверить, что вот-вот войдет его мать, сядет у своего любимого вышивального станка и примется перебирать разноцветные шелка, которые словно только и ждали прикосновения ее нежных рук. На спинке кресла висел шарф из белой шерсти, в которой она куталась, когда становилось холодно. Мориц взял его, уткнулся в него лицом и упал в кресло, оплакивая мать, которую любил так сильно, но которой об этом ни разу не сказал.

— Как это случилось? — спросил он. — Ведь болезнь, от которой она страдала, не была серьезной? Ей же не было и шестидесяти!

— Ее болезнь оказалась серьезнее, чем все думали. Но она была слишком гордой, чтобы показывать это. Даже мне! Ульрика одна знала об этом и доверила мне этот секрет лишь в ее последний час. В конце она очень сильно страдала, несмотря на зерна опиума, которые монастырский аптекарь подмешивал ей в молоко. И еще в эти дни она так волновалась за вас! Это курляндское приключение было...

— Не говорите мне, что она не гордилась, когда меня избрали герцогом Курляндским!

— Конечно, она гордилась. Но при этом она очень волновалась, зная вашу склонность к красивым женщинам... И зная, как выглядит Анна Иоанновна. Эти русские невозможны, в самом деле! А сейчас ты хочешь отдохнуть или увидеть свою мать?

— Увидеть ее? Но не вы ли сказали мне, что уже слишком поздно?

— Чтобы поцеловать ее, да, но пойдем со мной, и ты поймешь...

Она привела его в церковь, пустую в тот час, а потом проводила вниз, в склеп, где находились гробницы канонисс. Мориц застыл перед потрясающим зрелищем, открывшимся перед ним: помещение было освещено несколькими свечами, и его мать лежала там, и ее было хорошо видно сквозь прозрачный гроб. Она была одета в роскошное платье из голубого дамаска, украшенного английскими воланами. В дрожащем пламени свечей сверкали бриллианты на ее шее, в ушах, на груди, запястьях и пальцах. Смерть, пройдясь по ней, стерла следы страдания, болезни и даже возраста: белые пряди волос выглядели словно украшение, и Аврора, казалось, просто спит, как принцесса из сказки Шарля Перро.

— Ни один принц не придет разбудить ее, — прошептал за спиной Морица голос человека, которого он не заметил, потому что тот находился в тени колонны, — но когда в судный день вострубит Ангел, она поднимется, самая красивая среди всех красивых, и пойдет прямо к трону Господа!..

Обернувшись, граф узнал барона Асфельда, этого необыкновенного человека, который всю свою жизнь посвятил Авроре, единственной женщине, которую он любил. Он был ее рыцарем в великой традиции чистой любви, и он не покинул ее, согласившись жить в доме рядом с монастырем, сопровождая ее в поездках и будучи счастлив лишь тем, что может видеть ее каждый день.

— Клаус! — мягко упрекнула его Амалия. — Вы не можете оставаться в этом склепе до конца своих дней!

— Почему бы и нет? Мое счастье — быть рядом с ней, и пока мои глаза могут ее видеть, я не мечтаю ни о чем другом, кроме как оставаться на посту, который я сам давно выбрал для себя! Она была и остается моим светом...

Пока Асфельд говорил, слезы медленно катились по его лицу, покрытому шрамами и искаженному болью... Очень взволнованный, Мориц взял его за плечи, чтобы обнять:

— Вы знали ее лучше, чем я, и я не смогу быть достаточно вам благодарен. Мой эгоизм будет удовлетворен, если я буду уверен, что вы рядом с ней, и благодаря вам у меня никогда не будет повода беспокоиться за ее могилу. С тетушкой Амалией и вами, я убежден, она находится под защитой...

— Более того! Я буду продолжать находиться при ней, пока у меня будут силы, и бог, может быть, окажет мне честь умереть у ее ног.

Мориц встал на колени и надолго задумался, погрузив лицо в ладони, а затем, вырвав себя из оцепенения, отдал честь Клаусу Асфельду и, не дожидаясь Амалии, поднялся наверх. Его тетя присоединилась к нему на полпути к дому, просунув свою руку ему под локоть:

— Какой удивительный человек, не так ли? И какое участие!.. Именно он потребовал, чтобы Аврора была забальзамирована с особой тщательностью. Он же захотел, чтобы ее одели в ее лучшее платье и осыпали драгоценными камнями, которые она так любила, чтобы все это напоминало ему те дни великолепия, когда любовь твоего отца сделала из нее почти королеву...

— Почти! — с горечью подчеркнул Мориц. — И в этом заключается большая разница. Таких королев, как она, перед ним прошло множество... И конца этому не видно! Я старший уже в целом семействе бастардов, как мальчиков, так и девочек.

— Но он никого не любил так, как Аврору! — заверила его Амалия, глаза которой вдруг наполнились слезами.

Морис тотчас же успокоился. Зачем было говорить о том, что другим Август II дал земли, а тем, кому их не хватило, — титулы. Что он построил Пильниц[86] для графини фон Коссель, в то время как у его матери отобрали красивый дом в Дрездене, и графиня Кенигсмарк, приезжая в город, вынуждена была соглашаться на арендное жилье или на постоялый двор! Он, правда, подарил ей бриллианты, жемчуга, но кому из своих любовниц он их не дарил? И самый лучший из всех, сказочный зеленый алмаз, сверкал своими огнями в светлых волосах графини Ожельской[87], его последней любовницы! По крайней мере, на данный момент! Ведь любовные приключения Августа II, часто такие шумные, были еще и слишком быстротечными.

— В общем, — пробормотал Мориц, продолжая свои мысли вслух, — человек, которого мы оставили за молитвами, дал ей бесконечно больше, чем мой отец, и он ничего не получил взамен...

— Глубокую нежность! — ответила Амалия. — А может быть, Аврора полюбила его? Духовно, конечно, потому что ни о чем другом не могло быть и речи!

— Как вы можете быть в этом уверены? И почему? Канонисса — это ведь не кармелитка: она не обязана давать обет целомудрия!

— В случае с твоей матерью — могу! Или, скорее, природа так решила за нее.

— Как это?

— Твое рождение нанесло непоправимый урон ее здоровью. Физическая любовь стала для нее страданием. О, она была слишком красивой, чтобы не оказалось претендентов на ее руку! Но Аврора вежливо отказала двум князьям и одному герцогу. К тому же твой отец, вечно подталкиваемый этим Флемингом, тоже выразил недовольство по этому поводу.

— Ах, этот Флеминг! Я хочу знать, что он имел против.

— Это худший из грехов для человека подобного склада: она отказала ему еще до того, как ты пришел в этот мир. С того самого момента он вас ненавидел — тебя и ее. Во всяком случае, — заключила мадам фон Левенгаупт, — если ей и суждено было «обуздать пламя» кого-либо, как говорили образованные люди, то им оказался барон Асфельд.

А потом, бок о бок, они некоторое время шли в молчании. Чувствовалось приближение весны. Снег был виден лишь в некоторых местах, оставляя все больше места тонким зеленым побегам травы. Воздух был таким сладким... Подходя к дому, Мориц спросил:

— Что же будет дальше? Вы останетесь жить здесь?

— Я могла бы это сделать, лишь став канониссой. Но это не привлекает меня. У меня есть выбор между Швецией и нашим старым домом в Гамбурге. Пусть это будет Гамбург: я его всегда любила, и там я всегда чувствовала себя дома. А ты?

— Я вернусь во Францию, где меня ждут! Нам с отцом нечего больше сказать друг другу. Что вы хотите, чтобы я сделал в таких обстоятельствах?

— Нет-нет, все нормально! — сказала она, отведя взгляд в сторону, чтобы скрыть свою грусть от мысли, что она, вероятно, никогда больше не увидит Морица, но он все понял и положил ладонь на ее руку:

— Франция не так далеко, а лошади мои быстры, как ветер. Я еще приеду. А потом... Почему бы вам не совершить путешествие во Францию, по крайней мере хоть однажды? У меня есть дом, чтобы принять вас... Версаль заслуживает того, чтобы приехать им полюбоваться... Вы бы увидели короля и нашу молодую королеву!

Они долго говорили об этом перед сном. Мориц рассказывал образно, ярко. Амалия даже сама удивилась тому удовольствию, которое получила от рассказа племянника, который, кстати говоря, вовсе не был лишен здравого смысла! Для того чтобы оправиться от горя, нет лучшего средства, чем путешествие. Тем более что, дожив до шестидесяти пяти лет, Амалия продолжала поражать отменным здоровьем и даже не знала, что такое ревматизм...

В ожидании она предприняла необходимые шаги для перевозки в Гамбург мебели и тех вещей, что принадлежали ее сестре, а не монастырю. Мориц отправился к игуменье, чтобы получить денежные средства своей матери, то есть пятьдесят два экю! И ни талером больше. Что после такого ответить тем, кто говорит, что жизнь Морица прошла под тенью огромного состояния Кенигсмарков! Даже знаменитый рубин «Наксос», похоже, был лишь отдаленным отзвуком этой легенды! И поскольку молодой человек не увидел его в прозрачном гробу, он хотел даже поговорить об этом с Амалией, но в это время короткое сообщение от Фризена заставило его броситься к конюшне и приказать Бове спешно готовить багаж:

«Возвращайся! Флеминг умирает, и король вернулся!»

Эта новость ошеломила Амалию даже больше, чем ее племянника. Перед высшим Судом предстал человек, который не прекращал преследовать Аврору и ее сына, и делал он это только потому, что молодая женщина в расцвете своей красоты отказалась поделиться с ним «милостями», предназначенными исключительно его хозяину. Он так никогда и не захотел понять, что Аврора отдалась Фридриху по любви и в этой страсти лично для него места уже не было.

— Мы должны были бы помолиться за наших врагов, — вздохнула она, — но я что-то не склонна этого делать. Боюсь, что мои молитвы помогут ему избежать заслуженного ада!

Но не только последняя представительница Кенигсмарков думала так. Прием, оказанный Морицу Фризеном, оказался просто восторженным:

— Причина твоих несчастий наконец исчезла: я убежден, что теперь король будет относиться к тебе совсем иначе... Вы с ним увидитесь, и это положит конец недоразумениям, источником которых был Флеминг. Он как мог старался разъединить вас...

— Не торопитесь! Я не собираюсь появляться во дворце, чтобы опять получить отказ!

— Теперь вы его никогда не получите! — торжествующе заявил Генрих-Фридрих, доставая из кармана письмо. — Как только мое сообщение отправилось в Кведлинбург, я сам отправился к королю, чтобы объявить ему о твоем возвращении... А также о смерти графини Авроры. Он принял меня на скорую руку, но я успел заметить, как он побледнел, когда я произнес имя твоей матери. Конечно, он ничего не сказал, но прошлым вечером мне передали следующие строки: «Скажите графу фон Кенигсмарку, что я его приму на следующий день после его приезда. Вы же должны его сопровождать...»

Эта последняя фраза укрепляла уверенность в том, что аудиенция состоится, но Мориц предпочел бы, чтобы она проходила один на один, хотя его дружба с Фризеном и была искренней и абсолютно доверительной. Просто его присутствие придало бы налет официальности разговору, который Морицу хотелось бы провести без свидетелей.

Генрих-Фридрих был слишком умен, чтобы не догадаться о мыслях своего родственника. А посему он добавил:

— Я думаю, что, вызывая меня вместе с тобой, Его Величество просто хочет, чтобы при вашем разговоре присутствовало третье лицо. Он прекрасно знает и тебя, и себя.

— И что?

— Могут прозвучать какие-то нежелательные слова, — вздохнул он. — Кроме того, здесь находится еще и прусский король. И будет лучше, если при иностранце семейные дела не будут упоминаться...

— Успокойся, — улыбнулся Мориц, — я умею себя вести.

Встреча произошла в рабочем кабинете старого дворца, где Аврора так отважно сопротивлялась первым любовным натискам того, кто в то время был курфюрстом Фридрихом Августом Саксонским. Одетый с иголочки, но с колотящимся сердцем, Мориц поклонился, как того требовал этикет, перед своим отцом. Тот стоял возле окна, заложив руки за спину.

— Рад вас видеть, Фризен! — сказал он. — Как вы думаете, у меня с этим типом есть что сказать друг другу?

Подобное начало оказалось неожиданным для того, к кому были обращены эти слова.

— Но, сир...

— Не беспокойся! — перебил его Мориц, ставший вдруг пунцовым. — Его Величество только что продемонстрировал свою обиду на меня! Мне же остается лишь ждать оскорблений, неприемлемых для человека чести, и тем более для герцога Курляндского и к тому же старшего офицера короля Людовика XV Французского! А так как у меня нет ни малейшего желания слушать подобное дальше...

Он резко поклонился и повернулся, чтобы направиться к двери.

— Стоять! Это приказ! Даже если предположить, что вы по-прежнему имеете право на этот титул, герцог Курляндский является вассалом короля Польши! Что же касается чина генерала французской армии, то он не умаляет его принадлежности к саксонцам. По крайней мере пока!

— Это долго не продлится! Я буду просить французское гражданство.

— Вы забываете про Нантский эдикт! В этом случае вам надлежит отказаться от своей религии!

— А не это же самое сделали и вы, чтобы получить корону Польши?

— Вы жестоко оскорбляете свою мать!

Позолоченный потолок отразил раскаты хохота Морица:

— Из ваших уст это звучит потрясающе! Вы же сами никогда не переставали оскорблять ее. За исключением, возможно, одного-единственного года...

В ответ на эти слова послышался настоящий рев. Разъяренный Август бросился на своего сына, готовый задушить его. Кровь прилила к его лицу, и оно приобрело странный фиолетовый оттенок. Положа руку на эфес своей шпаги, Мориц сделал шаг назад, готовый выхватить ее из ножен, но Фридрих фон Фризен с криком бросился вперед, раскинув руки, чтобы удержать отца и сына на расстоянии друг от друга:

— Ради всего святого!.. Мориц!

Он был слабее этих двух мужчин, обладавших равной титанической силой, и рисковал быть опрокинутым в ходе противостояния. Мориц отдавал себе в этом отчет и быстро отошел, в то время как его отец продолжал двигаться вперед, к креслу, которое рухнуло под тяжестью его веса... Мориц проявил достаточно самообладания, чтобы сдержать смех и отвернуться, пока Фризен помогал королю подняться. Но тот в ответ оттолкнул его и свалил на ковер.

— Оставьте меня в покое, Фризен! Вот уже много лет я горю желанием преподать этому мальчишке урок, которого он заслуживает!

— И не боитесь нарваться на более сильного, чем вы? — спокойно парировал Мориц, заложив руки за спину...

— А вот это мы сейчас увидим! — Август принял ответные меры, начиная расстегивать свой камзол.

— Вы же не будете драться? — простонал Фризен. — Отец против сына?

— Почему бы и нет? — отреагировал Мориц. — Это довольно забавно!

Но ни тот, ни другой не успели изготовиться к бою. Какой-то человек, со съехавшим на бок париком, весь в слезах, запыхавшийся, бросился к ним:

— Господа! Это ужасно! Я никогда не видел ничего подобного у цивилизованных людей... Это ужасная женщина!

— Эй, Мантейфель! — остановил его Август. — Давайте-ка, отдышитесь... Ну!.. Сейчас же скажите, кто эта ужасная женщина?

— Это... графиня фон Флеминг![88] Я был у нее дома для отправления последних формальностей и... О, это ужасно!

В нарушение всех правил приличия новый премьер-министр упал в кресло.

— Мантейфель! — взревел король. — Вы же не хотите упасть в обморок, словно какая-нибудь баба?!

И Август отвесил ему пару пощечин, способных убить медведя, которые, впрочем, тот принял, не дрогнув, потому что, не достигая размеров своего монарха, он все же был крупным человеком. Мантейфель покраснел, как омар, брошенный в кипящую воду, а потом с благодарностью принял стакан шнапса, который Мориц, полный сострадания, протянул ему. Скрестив руки на груди, Август II наблюдал за ходом лечения:

— Ну? — снова заговорил он, когда его министр едва пришел в себя. — Вы объясните нам?.. Но сидя!

И Мантейфель рассказал, как пришел укладывать в гроб своего предшественника и стал свидетелем кошмарной сцены: гроб, предназначавшийся для останков Флеминга, оказался слишком коротким.

— Я думал, что графиня прикажет изготовить другой. Вместо этого она потребовала, чтобы сломали ноги ее несчастного мужа и уложили их в гроб рядом с его телом! О, сир, это было ужасно, и у меня еще долго будет стоять в голове этот звук ломающихся костей...

К всеобщему удивлению, Мориц рассмеялся:

— Эта женщина отдала должное своему умершему мужу! Это как раз то, что Его Величество должен был сделать при жизни Флеминга: она его укоротила!

— Граф Саксонский! — прорычал король. — Нельзя отыгрываться на памяти своего врага!

— Ваше Величество, следовательно, допускает, что он был моим врагом?

— Ваша беспутная жизнь дала ему для этого массу поводов.

— Моя беспутная жизнь? Этот человек ненавидел меня, когда я был еще младенцем. Что же касается моей матери, то он ненавидел ее, потому что она отказала ему в его притязаниях. А так как он наверняка был просто несносным мужем, то я считаю, что его жена поступила очень даже хорошо!

— В самом деле? В таком случае я счастлив, что вы отлично понимаете друг друга. И мне пришла в голову идея поженить вас!

— Что? Женить меня на ней? На такой мегере!

— Не будьте идиотом! Это же идеальный вариант. Кроме того, она молода, ведь она лет на тридцать моложе покойного. Он женился на ней после развода с графиней Сапега, и она княгиня из рода Радзивиллов. Наконец, она довольно привлекательна и очень богата. Для вас — человека, всегда нуждающегося в деньгах, — это будет отличным решением: вы станете миллионером!

— Никогда! Иоганна фон Леобен была сумасшедшей, но эта — просто опасна. Союз с ней — это постыдно!

Король кулаком грохнул по столу:

— О, вы так думаете? Тем не менее я советую вам подумать еще раз, потому что вы ей нравитесь! За это, возможно, я проявлю к вам свою благожелательность!

На этот раз гнев, прозвучавший в голосе короля Польши, не нашел отклика в его сыне. Он понял, что что-то в нем оборвалось и что этот человек никогда не любил его и теперь уже точно не полюбит. Он любил только его мать, как, впрочем, она того и заслуживала: но было ли это влечением сердца или всего лишь ненасытным сексуальным аппетитом? И вообще, способен ли был его отец испытывать те чувства, которые он сам испытывал по отношению к Розетте Дюбосан, Луизе-Елизавете де Конти и особенно к Адриенне Лекуврёр? Конечно же, нет!

Это открытие было жестоким, но оно стало всего лишь еще одним дополнением в череде прежних разочарований. С другой стороны, ему сейчас, как никогда, необходим был образ актрисы. Из ее писем Мориц знал, что она не прекращала звать его в Париж. Она верила в него и в его звезду: «Возвращайтесь, возвращайтесь, мой дорогой граф, к той, которая полностью принадлежит вам, а также к великой славе, что ждет вас во Франции...» И, пожалуй, действительно настало время повернуться спиной к своей родной земле, чтобы направиться навстречу иной судьбе...

— Ваше Величество, — сказал он, глядя прямо в глаза Августа, — я не могу купить то, что мне никогда не принадлежало, особенно по такой цене. С разрешения Вашего Величества я беру окончательный отпуск. Я желаю королю долгого и славного царствования, но свою личную славу я пойду искать в другом месте! Она меня ждет во Франции!

В полной тишине Мориц по-военному отдал честь своему отцу, повернулся и вышел из кабинета. Все остальные хранили молчание.

Он уже вскочил на коня и ускакал, когда Фридрих фон Фризен выбежал во двор...

* * *

Осенним утром Адриенна, одетая по-домашнему, сидела за своим рабочим столиком и писала своему другу д'Аржанталю:

«Некий человек, которого давно ждали, наконец, приезжает сегодня вечером, находясь в добром здравии. Курьер опередил его, так как его карета сломалась в тридцати лье отсюда. Рессору заменили, и он будет здесь уже сегодня...»

Молодая женщина лучилась счастьем, а вся ее прислуга была занята подготовкой к возвращению Морица. Сама она чувствовала себя прекрасно. Кончились дни тревог и ночи одиночества, когда она не в силах была заснуть, когда ей приходилось ловить любые звуки, доносившиеся снаружи, надеясь, вопреки логике, что вдруг заскрипят ворота, послышится грохот подъехавшей кареты и топот лошадей, а потом человек, которого она так ждала, обнимет ее! Если бы не было театра, где она продолжала с успехом выступать, Адриенна, возможно, уже умерла бы от боли и страха никогда не увидеть его снова. Итак, она надела пеньюар и бросилась к столу писать, писать и писать письма, переполненные любовью:

«Я люблю вас, я люблю вас больше, чем когда-либо. Я люблю вас любить, и я была бы счастлива, если бы эта нежность всегда была такой же полной и всеохватывающей, как сейчас...»

Только как сейчас? А разве все эти три бесконечных года не были наполнены биением ее сердца, предназначенным исключительно ее любовнику? Она знала, что он встречался с другими женщинами. И можно ли было требовать от этого зверя долгого воздержания? Кроме того, разве не уехал он для того, чтобы жениться? Адриенна почувствовала облегчение, когда он описал ей Анну Иоанновну. Она тогда даже засмеялась. И когда речь шла о Елизавете Российской, про которую говорили, что она совершенно сумасшедшая, но достаточно молодая и красивая, она не волновалась: в глубине души она знала, что Мориц любил ее — так, как он умел любить. Достаточно было перечитать его письма, не такие многочисленные, как ее (как же они были нужны ей!), где он открывал свое сердце.

С тех пор как Адриенна узнала, что Мориц, наконец, снова вернется, она не переставала смотреться в зеркало, боясь увидеть там следы его долгого отсутствия. Аиссе[89], ее подруга, прекрасная черкешенка, которая в четыре года попала на турецкий невольничий рынок, успокоила ее:

— В ваших чертах я вижу лишь еще больше выразительности. Страсть может украсить лицо или уничтожить его навсегда! Вы достигли первой стадии, берегитесь второй!

— Но я же старше его!

— Никто в этом и не сомневается, и он должен не обращать на это внимания! Помните, что театр сделал вас королевой, так и оставайтесь на вашем троне! Утешайте его, любите его, но не становитесь его рабыней!

— Я так его люблю!

— Замечательно!.. Но постарайтесь, чтобы он не был в этом слишком уверен!

Адриенна улыбнулась, пообещала постараться и вернулась к своему зеркалу. А потом пришел в гости д'Аржанталь, как обычно по утрам. Для него возвращение воина было худшей из новостей, так как долгие дни, месяцы и годы он вынашивал надежду, что корона удержит Морица Саксонского в туманах Севера, а он сам сможет продолжать играть роль утешителя. Он ведь так надеялся найти однажды молодую женщину в слезах, и ему было бы так сладко занять место любовника, с которого этот саксонский варвар так бесцеремонно вытеснил его!

А в тот день он нашел Адриенну сияющей и осматривающей свой гардероб, чтобы выбрать такое платье, которое лучше всего подходило бы для воссоединения со счастьем ее жизни. Она предпочла платье от Фаншона, а горничная приложила его к ней, стоящей перед зеркалом, но Адриенна вдруг решительно его отвергла:

— Мне совершенно нечего надеть! — произнесла она полным драматизма голосом. — Я не понравлюсь ему!

— Как такая женщина, как вы, может говорить подобную ерунду! И что вам беспокоиться о каких-то платьях? Просто украсьте волосы розой... и этого будет достаточно! Он преклонится перед вашей красотой, как это сделал бы я, если бы имел невероятное счастье восстановить наши отношения!

Смягчившись, Адриенна взяла его лицо в ладони и приложила к нему губы в легком поцелуе:

— Вы мне дороже, чем когда-либо, Шарль! Даже когда мы были любовниками, я вас не любила так сильно. Разве вам этого не достаточно?

— Мне приходится с этим мириться, ибо я умру, если не смогу вас видеть! Что же касается этого счастливчика, то порекомендуйте ему не заставлять вас больше плакать, ведь это случалось слишком часто! Пусть его возвращение подарит вам счастье, которого вы заслуживаете...

Когда грязная почтовая карета, в которой ехал Мориц, пронесла его сквозь ворота и доставила во двор, дом не только не был освещен, как того ожидал путешественник, но он был почти полностью погружен во тьму... Только один подсвечник на столе в вестибюле освещал лестницу. Ставни комнат были затворены, но дверь широко открыта. За исключением портье, не было видно никого из слуг.

— Мадемуазель нет дома? — спросил Мориц.

— Не думаю, господин граф. Мадемуазель у себя!

Но, уже бросившись вверх по лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки, он подбежал к двери комнаты, которую он так хорошо знал... он оказался в раю!

Аромат Адриенны — вот что в первую очередь вскружило его голову. Целые букеты длинных свечей стояли в определенных местах, оставляя зоны золотистой тени. Один из них освещал украшенный цветами стол, где был накрыт холодный ужин. Два других ласкали огромную кровать, покрытую белым атласом, где Адриенна полулежала, опираясь на локоть. Ее единственной одеждой были прекрасные распущенные волосы, украшенные розой. Нежный свет бросал отражение на ее тело, ставшее еще более красивым, чем раньше. Свободной рукой она протянула Морицу фужер, наполненный пузырящимся шампанским...

Окаменев поначалу от этого зрелища, Мориц встал посреди комнаты, сбросил шляпу и плащ, а потом, не отрывая глаз от соблазнительницы, начал срывать с себя одежду. Кончилось все это тем, что он бросился на колени у самой кровати, взял фужер, осушил его и повалился на молодую женщину: — Ты... Ты, наконец-то!

* * *

О, как замечательны были эти первые мгновения любви! Между поцелуями и объятиями влюбленные, хохоча, рассказывали друг другу о том, что с ними происходило во время их долгой разлуки. Они не покидали постели, кроме как для того, чтобы умыться в маленькой соседней комнате или поесть с подноса, который приносил слуга. При этом Мориц разжигал в камине огонь, в который Адриенна брызгала несколько капель своих духов. А потом игра продолжалась уже на ковре в жаре пламени, которое еще больше распаляло их взаимное желание. Мориц одевал свою любовницу, словно она была его куклой, и все для того, чтобы потом получить удовольствие, раздевая ее. Двери особняка оставались закрытыми для всех проявлений внешней жизни, и все записки из «Комеди Франсэз» оставались без ответа. Раздраженная постоянными напоминаниями из театра, Адриенна предлагала вообще уехать в Даммартен, но Мориц возражал. Даммартен был совсем непривлекателен в ноябре, когда небо, казалось, сливается с землей, когда царит влажная, холодная погода. Разве можно было его сравнить с теплым раем на улице Марэ-Сен-Жермен? В самом деле, надо было быть сумасшедшим, чтобы отправиться туда!

Это блаженство длилось восемь дней и восемь ночей, пока Бове однажды утром не отправился в дом своего хозяина и не прибежал оттуда со срочным письмом от герцога де Ришелье: король, узнав о возвращении графа Саксонского, выразил желание увидеть его в Версале. Мориц был вынужден уехать домой, пообещав Адриенне вернуться в тот же вечер. Но тогда же директор «Комеди Франсэз» бросился к ногам звезды театра и стал умолять ее вернуться на сцену, ибо без нее театр практически пришел в упадок. Наверное, его стремление вернуть на сцену Адриенну совсем не отвечало чаяниям некоторых актрис, надеявшихся, вопреки всему, что Лекуврёр, поглощенная любовью со своим саксонцем, вообще никогда не вернется.

Короче говоря, каждый из них пошел туда, куда его звал долг... И все изменилось. Сам того не осознавая, Мориц Саксонский стал совсем другим после приключений в Курляндии. Точно так же невольно изменилась и Адриенна. Он вернулся на землю с высоты своих мечтаний о суверенной короне, и теперь, во Франции, должен был вновь думать о своем будущем. Что же касается актрисы, то их долгая переписка приучила ее к роли, отличной от роли обыкновенной любовницы. Следя за его действиями, помогая ему и даже давая советы, Адриенна незаметно почувствовала себя как будто законной супругой Морица. Конечно же, она прекрасно понимала, что в действительности этого произойти не может. Но, спустившись все-таки на землю со своих облаков, они уже не могли избавиться от своих новых ощущений...

Мориц вернулся к механическим исследованиям в духе Леонардо да Винчи: он рисовал проект судна без парусов и весел, реализация которого стоила бы целого состояния. Но поскольку он не был человеком, способным по двадцать четыре часа в сутки корпеть над чертежами, то вскоре оказался в кругу своих бывших друзей и позволил себе без особого, впрочем, сопротивления окунуться в удовольствия, которые предлагал Париж: игры, ужины, женщины. Конечно, он все еще любил Адриенну (на самом деле он никогда не перестанет ее любить), но всепоглощающая страсть первых дней незаметно отошла на второй план. Что же касается Адриенны, то она страдала от его «причуд», но не показывала своих обид, разве что чуть-чуть. С другой стороны, она удвоила усилия, стала заботиться о его здоровье, тревожиться при малейшем кашле, советуя ему одеваться потеплее, когда было холодно, стараясь вылечить малейшую его царапину. То есть она начала делать то, что категорически нельзя совершать, находясь рядом с подобным человеком. Ее собственное здоровье также было не на высоте, но она старалась скрывать это, зная, что больная женщина еще более невыносима, чем женщина, которая окружает ненужной заботой мужчину, подобного Морицу. Но Адриенна так пугалась каждый раз, когда видела его, покидающим ее дом!

Первое предупреждение прозвучало от некоей Марии Картон, свеженькой восемнадцатилетней балерины, которая танцевала в опере, где часто видели графа Саксонского. Адриенна, конечно же, очень скоро узнала о своем несчастье. Она сильно страдала, но молча: Адриенна Лекуврёр не может показывать ревность в отношении какой-то там Марии Картон. И она была права, потому что это увлечение продлилось недолго, и вскоре Мориц вернулся к своей очаровательной любовнице. Все вроде бы оказалось на своих местах, и Адриенна поспешила обо всем забыть. Однако на горизонте уже замаячила новая, гораздо более серьезная опасность.

Луиза-Франсуаза-Генриетта д'Аркур-Лоррен, герцогиня Буйонская, была одновременно и очень высокопоставленной дамой, и очень красивой женщиной. Стройная, темноволосая, с черными глазами и ярко-красными губами, с провоцирующей «мушкой» в уголке губ, она притягивала к себе взоры мужчин (по разным причинам совершенно разных!), а так как она обладала еще и тем, что принято называть «темпераментом», то успела украсить голову своего мужа целым лесом рогов. При этом она была капризной, страстной, запредельно ревнивой и сверх всякой меры высокомерной. Сама Судьба сделала эту женщину соперницей изысканной Адриенны, и в этой борьбе, в которой никогда не принято было брать пленных, несравненной актрисе суждено было погибнуть.

Тем не менее в начале все было более-менее пристойно. Безумно влюбленная в графа Саксонского, герцогиня, чтобы покрепче привязать его к себе, начала любезничать с актрисой, которую любил весь Париж. Она даже пригласила ее к себе. Это было настоящим коварством: Мориц совсем недавно был ее любовником, и герцогиня хотела, чтобы он сравнил их. Что Мориц и сделал. Адриенна вскоре уже не сомневалась в своем несчастье... Он отдалился от нее, и когда они случайно встречались, показывал минимум любезности. Она тихо пожаловалась:

— Ради бога, не отталкивайте меня! Конечно, есть люди, которые могут улучшить мне настроение, но на этот раз вы повергаете меня в отчаяние...

Но разве мужчины любят упреки? Адриенна не получила ответа. Мориц перестал появляться у нее, и постепенно в сердце молодой женщины вместо гнева поселилась боль. Однажды вечером, когда давали «Федру», она увидела, как Мориц вошел в зал. Он опоздал, конечно же, и, не беспокоясь об этом, оживленно болтал со своим другом Шароле. В этот момент на сцене Федра говорила Ипполиту:

Что ж, если твоего удара я не стою,

И не согласен ты покончить сам со мною, —

Дай меч свой!

Молодой актер, игравший царевича, естественно, протянул ей меч, который у него просили. И тогда дочь критского царя, роль которой исполняла Адриенна, бросила его изо всех сил в того, кто так сильно обидел ее своим отношением. Затем она покинула сцену, не беспокоясь о шуме, спровоцированном ее действиями.

Шарль д'Аржанталь, присутствовавший на всех представлениях с участием Адриенны, быстро понял, что она остро нуждается в его плече, чтобы излить свое горе, и бросился вслед за ней. Он прибыл как раз вовремя, чтобы преградить путь Морицу, который заявился с требованием объяснений.

— Вы только и делаете, что причиняете ей боль! Оставьте ее в покое!

Тон Шарля был суровым. Мориц рефлекторно положил руку на эфес своей шпаги:

— По какому праву вы вмешиваетесь?

— По праву человека, который видит, что некий хам позволяет себе публично оскорблять самую очаровательную из женщин! Идите лучше к своей герцогине! С этой потаскухой вы хорошо смотритесь вместе!

— За такие слова я вас убью!

— Если хотите... но только завтра утром! А сейчас мне есть чем заняться.

И Шарль захлопнул дверь гримерной прямо перед носом Морица Саксонского.

Но дуэль все же не состоялась. Мориц был достаточно честен, чтобы признать, что Шарль был прав. Кроме того, он понял, что все еще любит Адриенну и не может убить ее верного друга, ведь для него исход поединка не представлял никакого сомнения. Таким образом, Мориц передал своему противнику следующие слова: «Забудем обо всем! Вы были правы!»

После этого он думал лишь о том, как вновь занять место (а он считал его уже потерянным) в сердце молодой женщины. Как оказалось, это можно было сделать без особых проблем: Адриенна только и ждала, чтобы Мориц открыл ей свои объятия. А посему он отказался от мадам де Буйон. А та, конечно же, восприняла это очень ревностно. И ее ревность могла достичь непостижимых глубин и спровоцировать самые неожиданные реакции...

В воскресенье, 24 июля 1729 года, Адриенна возвращалась с мессы в церкви Сен-Сюльпис — она регулярно ходила туда, хотя актриса и не имела права на церковные таинства! Дома она нашла анонимную записку:«Вы будете удивлены, что кто-то, кого вы не знаете, обращается к вам, чтобы просить вас прийти завтра, в понедельник, в 17.30, на большую террасу Люксембургского дворца. Там вы найдете человека, который все вам объяснит. Вы узнаете его по следующему признаку: аббат обратится к вам, три раза коснувшись своей шляпы...»

На следующий день, в назначенное время, актриса уже была на месте, сопровождаемая подругой, мадемуазель де Ля Мотт, и своей горничной. Через некоторое время Адриенна увидела маленького горбатого священника, молодого, но совсем непривлекательного, который после знака признательности сказал, что «с ней хотят сыграть игру, которая для нее невыгодна». И так как она ответила, что не знает другого врага, кроме герцогини Буйонской, аббат в ужасе посмотрел на нее и попросил назначить ему другую встречу в менее оживленном месте.

— В таком случае, приходите ко мне домой! Вы не найдете более укромного места.

К ее удивлению, ибо она не очень верила в происходящее, он согласился: сказал, что придет завтра в семь часов вечера...

Едва вернувшись, Адриенна послала к графу Саксонскому слугу с коротким письмом, и тот примчался вместе с ним, заметно взволнованный:

— Вы не будете принимать его одна. Я хочу быть там, и будет лучше, если вы спрячете меня, чтобы я мог все видеть и слышать.

В назначенное время аббат Муре — так его звали — прибыл и представился художником.

— В настоящее время я работаю над портретом герцогини Буйонской, которая знает меня в течение долгого времени. Тем не менее на нашем последнем сеансе позирования она приказала мне проникнуть к вам якобы по рекомендации вашей подруги, чтобы сделать и ваше изображение. Она добавила, что мне будет легко подсунуть вам зелье, лишенное вкуса и предназначенное для того, чтобы отвлечь ваши сердце и разум от любви, которая так больно ранит герцогиню...

— Зелье? Мне? И вы согласились? Вы же священник?

— О, разумеется, я отказался. Тогда мадам вызвала к себе двух мужчин с ужасными физиономиями, и они припугнули меня страшной смертью, если я этого не сделаю. Естественно, я вынужден был согласиться... Я не очень смелый, и у меня нет особого призвания к мученичеству. Мне теперь нужно идти на террасу Фейанов, чтобы получить от них какие-то пилюли, но они клянутся, что это не яд...

— Все это кажется мне слишком сложным. Почему они не дали их вам?

— Признаюсь, я тоже этого не понимаю, но сейчас я здесь! И я очень боюсь!

— Это легко понять. Я думаю, что будет лучше, если вы пойдете на встречу...

— И принесете эту гадость сюда! — сказал Мориц, неожиданно выходя из своего укрытия. При виде его аббат Муре вскрикнул от испуга:

— Господин граф Саксонский! Боже мой, я пропал!

— Так и произойдет, если вы не сделаете того, что вам сказали. Но вы уверены, что эти пилюли точно предназначены для мадемуазель Лекуврёр?

— Да... Да.

— Ну, это же здорово! Вы меня не видели, вот и все! Мадам де Буйон предусмотрела для вас... стратегическое отступление, как только вы «уговорите» мадемуазель Лекуврёр проглотить эти пилюли?

— Да... Меня должна подхватить почтовая карета и увезти к границе. С деньгами, конечно!

— Так не будем менять программу! Идите получать лекарство, а завтра приходите сюда в течение дня для сеанса позирования, а потом зовите вашу карету и убирайтесь! Остальное касается только меня!

— Вы так думаете?

— Совершенно верно. И не смейте отклоняться от линии, что я вам начертал, так как в противном случае вы будете иметь дело со мной, и где бы вы ни находились, я непременно найду вас!

На следующий день священник принес с собой небольшой флакон с десятком пилюль, а затем исчез без малейшей мысли о возвращении. Мориц тут же посадил Адриенну в карету и отвез ее к генерал-лейтенанту полиции, которым тогда был господин Эро де Фонтен. Тот принял пару очень вежливо, взял флакон и заявил, что отдаст его аптекарю Жоффруа, который всегда сотрудничал с полицией в случаях, связанных с ядами.

Специалист вынес половинчатый вердикт: некоторые пилюли показались ему сомнительными, но, по сути, он ничего не мог утверждать наверняка. На самом деле Эро и его аптекарь не имели ни малейшего желания начинать дело против могущественного клана герцога Буйонского. К сожалению, времена господина де Ля Рейни, шефа парижской полиции времен Людовика XIV, который не боялся заходить так далеко, как требовалось, уже прошли. Тем не менее... собака, проглотившая зелье, предназначенное Адриенне, умерла. А это совершенно определенно подтверждало то, что в отношении Адриенны была предпринята «атака» и что герцогиня, несомненно, желает ее смерти. С этого момента Мориц разорвал с ней все отношения. И это было сделано вовсе не для того, чтобы утихомирить ревность мадам де Буйон. А еще меньше способствовал этому инцидент, произошедший 10 ноября в «Комеди Франсэз».

В тот вечер мадемуазель Лекуврёр, которой немного нездоровилось, вновь исполняла любимую роль Федры. Зал был переполнен. В полнейшей тишине все слушали прекрасные стихи Расина. Никогда еще актриса не выглядела так завораживающе. Даже Мориц Саксонский, знавший пьесу почти наизусть, попал под ее чары. Это был момент настоящей и чистой красоты...

Вдруг у себя в ложе с шумом появилась герцогиня Буйонская, окруженная друзьями. И появилась она в самый неподходящий момент — как для публики, так и для себя самой. Расин преподал ей урок, который она заслуживала: Федра подошла к краю сцены, протянула руку в сторону своей соперницы и крикнула:

Мое предательство. Нет, я не так бесчестна,

Как те искусницы, что, ловко скрыв свой грех,

Глядят с невинностью бестрепетной на всех.

Скандал был невероятный, но зрители аплодировали, как безумные. Герцогиня же замерла. Ее лицо стало бледным, что было заметно даже сквозь обильные румяна, а представление закончилось с триумфом. Но через несколько дней герцогиня подослала своих слуг освистать Адриенну в «Андронике», а герцог потребовал извинений от управляющего театром. Это была самая настоящая война, которую Адриенна не в силах была продолжать более. В самом деле, ее здоровье, пошатнувшееся в течение последнего времени, ухудшалось день ото дня... Она страдала от какой-то болезни, против которой врачи оказались бессильны, а это, в свою очередь, породило темные слухи. Люди тайно заговорили об отравленном букете цветов... Сильно обеспокоенный, Мориц старался не оставлять Адриенну одну, оказывая ей всяческую помощь, на какую он только был способен. Верный д'Аржанталь тоже был рядом, но он не решался бросить в лицо Морица обвинение в ответственности за состояние Адриенны. Только совместная формальная защита молодой женщины предотвращала их дуэль.

15 марта 1730 года, несмотря на слабость, актриса захотела выйти на сцену и сыграть Иокасту в «Эдипе» Вольтера. Но она чувствовала себя так плохо, что ей пришлось раз двадцать уходить со сцены, чтобы прийти в себя. Однако усилием воли Адриенна до конца доиграла эту трудную роль, и сделала это, как всегда, блестяще, но после представления ей едва удалось добраться до своей постели... и больше Адриенна с нее не поднялась.

Четыре дня спустя, когда актрисе, казалось, стало немного лучше, она вдруг умерла прямо на руках у Морица. Рядом находились хирург Фаже, Вольтер и д'Аржанталь, и все были потрясены случившимся. Ее подруга Аиссе через несколько дней написала маркизе де Ламбер:

«...Бедняга умерла, когда все уже было подумали, что она поправилась. У нее были судороги, чего никогда не наблюдается при дизентерии. У нее обнаружили гангренозное воспаление кишечника. Предполагается, что она была отравлена...»

Вольтер убедил Фаже сделать вскрытие, о результатах которого мы знаем. Это было совершено против воли Морица, который не мог вынести и мысли, что будет совершено подобное святотатство с этим очаровательным телом, которому он был обязан столькими прекрасными мгновениями. Он бежал, чтобы, по крайней мере, не присутствовать при этом кошмаре.

Но он вскоре продолжился, но уже в другой форме. Несмотря на то, что Адриенна всю жизнь была примерной христианкой, священник церкви Сен-Сюльпис заявил, что ее не будут отпевать в церкви, потому что перед смертью актриса не исповедовалась и не отреклась от своей считавшейся бесчестной профессии. Нужно было смириться с гражданской панихидой, если бы не вмешалось правительство. А потом канцлер Морепа заявил, что свяжется с приходским священником из Сен-Сюльпис.

Но на следующее утро друзья Адриенны, собравшиеся перед ее домом, чтобы присутствовать на похоронах, с удивлением и возмущением узнали, что ночью тело, гроб для которого еще не был доставлен, было завернуто в ткань и увезено в неизвестном направлении, вероятно, на некий пустырь, чтобы быть там закопанным в негашеной извести. Ночной дозор под предводительством некоего Лобиньера выполнил всю эту грязную работу...

Разъяренный Вольтер написал тогда оду, которую быстро запретили, но она успела стать знаменитой:

Лишь только умерла — безбожницей вдруг стала?

Весь мир был у ее ног — растоптана теперь...

Его попросили вести себя потише. Эпоха Просвещения еще только начиналась! Однако аббат Муре был схвачен и доставлен в Бастилию. Он год провел в тюрьме. И его отпустили лишь после того как было получено признание в том, что он придумал всю эту историю с пилюлями, чтобы познакомиться с актрисой, в которую был влюблен. Уму непостижимо!

Объект же всеобщего внимания, герцогиня Буйонская, удалилась в имение своего старого мужа, который вскоре после этого оставил ее вдовой. Но она не смогла воспользоваться своей свободой: через семь лет она последовала вслед за Адриенной. Исповедуясь, она много в чем призналась, но полностью отрицала свою причастность к отравлению великой актрисы... Вполне возможно, что ее семья захотела уничтожить любое воспоминание об этом ужасном деле...

Мориц Саксонский закрылся у себя дома, полный горечи и сожаления о потерянном. Только граф д'Аржанталь хранил память об Адриенне. В течение многих лет с упорством ищейки он искал место захоронения той, кого он так любил. Заплатив немало денег, он в конечном счете узнал, что Адриенна Лекуврёр была похоронена под строящимся особняком Соммери, расположенном на углу улиц де Бургонь и Гренель. Конечно, и речи не могло идти о том, чтобы снести этот дом, но ему удалось установить на нем мраморную плиту со следующей надписью:

Дань уважения здесь отдают актрисе,

Духом безупречной и сердцем прекрасной.

Талант ее возвышенный и чистый

К бессмертию ее привел, и не напрасно.

Но даже дружбе искренней и вечной

Непросто обратить сей уголок земли

В достойную дань склонности сердечной,

Возвысить это место, что знать мы не могли...

Мориц не знал об итогах поисков графа. Страдая (чему он, кстати, был очень удивлен), он с головой окунулся в работу и написал после долгих размышлений великолепный трактат под названием «Мои мечтания», в котором были собраны все его знания о войне, столь важные для истории стратегии и даже заложившие основы ведения современных войн. Даже сам Наполеон накануне Аустерлица с большим вниманием читал этот трактат... Шевалье де Фолар, единственный, кто разделял тогда уединение своего молодого друга, не мог скрыть своего восхищения — особенно тем, какое внимание граф Саксонский уделял повседневному быту солдат и как он заботился о спасении их жизней. «Лучше отложить на несколько дней сражение, чем напрасно потерять гренадера, на подготовку которого нужно двадцать лет...»

Устав писать, он отбросил перо, открыл шкатулку, в которой хранились письма Адриенны, и перечитал некоторые из них. Он это сделал поздно ночью, когда все вокруг спали, и ничто не могло помешать воскрешению призрака любимой женщины. Он не мог смириться с мыслью, что кто-то увидит его плачущим...

Эмоциональная пустота, ставшая итогом этой любви, дважды приводила его в Дрезден. В первый раз — чтобы выяснить, есть ли еще надежда вернуть себе корону Курляндии, ведь Анна Иоанновна теперь стала царицей. Он полюбил этот народ и думал, что сможет найти там немного счастья. Но Морица ждало разочарование, однако, по крайней мере, он получил возможность, не без помощи Фризена, помириться с отцом. Во второй раз он был вызван Августом, который прочитал его «Мечтания» и захотел поручить ему реорганизацию своей армии. Но они так и не увиделись. Когда Мориц приехал в Дрезден, король вынужден был отбыть в Варшаву, чтобы присутствовать там на открытии польского Сейма — и это несмотря на плохое состояние его здоровья. Он очень плохо чувствовал себя во время поездки, но вместо того чтобы остановиться, как того требовал врач, приказал гнать лошадей. К сожалению, когда он прибыл в Варшаву и захотел выйти из кареты, то запутался в полах своего плаща и упал, сломав себе правую ногу о железную ступень. Травма оказалась более чем серьезной, и он потерял много крови. Началась гангрена, и в течение нескольких дней все было кончено. 2 февраля 1733 года, в пять часов утра, он умер в возрасте шестидесяти трех лет. Мориц мог лишь присутствовать на похоронах...

Единокровный брат Морица, Фридрих Август II, автоматически стал курфюрстом Саксонии, но что касается Польши, это была уже совсем другая история, ибо короля должен был избрать Сейм. Тем не менее неожиданная вакансия на этом выборном престоле вызвала европейский кризис, которого, возможно, и не случилось бы, если бы Станислав Лещинский, бывший избранник на польский престол, не был отцом королевы Франции. Проснулись его амбиции, и он отправился в Краков, переодевшись простым торговцем. Сейм приветствовал его, и он был провозглашен королем, в то время как Россия, полная решимости сохранить видимость опекунства, что имело место в случае с Августом II, перенесла эту роль и на его сына. Заключив союз с Австрией, она послала войска для того, чтобы вновь отправить бедного Станислава к себе домой. Так началась война за Польское наследство.

Зажатый между двух огней — братом, которого он совершенно не любил, и Францией, к которой он был привязан, — Мориц Саксонский выбрал, и на этот раз окончательно, Версаль.

Прибыв туда для получения указаний, он узнал еще об одной смерти, и это стало для него чувствительным ударом. Умерла очаровательная Аиссе, прекрасная черкешенка, спасенная из гарема турецкого султана графом де Ферриолем, чему в свое время аплодировал весь Париж, и отвергнувшая любовь самого регента ради любви к шевалье д'Эди[90]. Она была подругой Адриенны, и рядом с ней Мориц находил порой сладкие моменты утешения. Они были одного возраста, и Мориц любил ее...

По сути, эта война оказалась очень даже своевременной, ведь ему так необходимо было собраться с мыслями. Применяя к солдатам предписания своего трактата о военном деле «Мои мечтания», делая все, чтобы они жили лучше и чтобы их пореже убивали, быть может, он смог бы забыть, как много слез было пролито из-за любви...

Часть третья

Маршал Франции

1743 год

Глава X

Враг...

— Вы удивительны, друг мой, — рассмеялся герцог де Ришелье[91]. — Король делает вам честь — а это случается редко, поверьте мне! — вызывая вас к себе. Более того, помня о нашей старой дружбе, он послал за вами меня. И вы чем-то недовольны?

— Я очень рад вас видеть! Рад я и провести с вами это время, к тому же я бесконечно признателен вам за то, что вы взяли на себя эту заботу. Но, говоря откровенно, я всегда чувствовал себя в Версале немного чужим! Размеры дворца, этикет, слишком торжественная атмосфера... Все это явно не для меня.

— Кстати, все это не очень-то нравится и Его Величеству! Но не волнуйтесь, там уже многое изменилось...

Находясь в карете де Ришелье, двое мужчин пересекли Булонский лес в направлении Версаля. Дружба Морица и Ришелье завязалась в сумасшедшие ночи времен Регентства. Может быть, оттого, что они были одного возраста, имели одинаковые пристрастия в плане женщин, оружия и прочих радостей жизни. А возможно, их объединяла общая склонность к бунту и безрассудство.

Они давно не виделись: Ришелье был губернатором в Лангедоке, а Мориц — генерал-лейтенантом, возвратившимся с Востока и устроившим зимние квартиры для своих войск в Декендорфе.

Но один остался придворным, допущенным в коридоры власти и способным вести несколько интриг одновременно, а другой, проходя путь от сражения к сражению, стал прежде всего солдатом, выковав себе репутацию отличного стратега и прекрасного воина. Сначала была война за Польское наследство, где Мориц отличился под Филипсбургом. Тогда принц Евгений Савойский, которого он вынудил сдаться (тот самый, что когда-то рекомендовал ему служить стране, от которой он сам отвернулся), заявил ему:

— Никогда бы не подумал, что сделаю Франции столь замечательный подарок!

Потом последовала война за Австрийское наследство, в которой Мориц Саксонский в полной мере проявил свои таланты. Сначала — в Рейнской армии, где под командованием маршала Бервика он действовал блестяще, проводя конкретные операции, которые подарили ему любовь солдат, пораженных как его заботой, так и той страстью, с которой он вел их за собой со шпагой в руке, крича, словно казак.

А потом он служил под командованием маршала де Белль-Иля и взял Прагу, идя по стопам своего знаменитого предка, маршала Иоганна-Кристофа Кенигсмарка. С той лишь разницей, что столетием раньше последний с радостью разграбил город золотых крыш, а Мориц, одержав победу, запретил мародерство и грабежи. И за это благодарные жители пришли в его лагерь, чтобы передать ему великолепный алмаз, носящий имя города... А потом, когда французские войска вынуждены были уйти, он обеспечил безупречное отступление, выводя своих людей из самых трудных ситуаций.

Перейдя под командование маршала де Брольи, заменившего заболевшего Белль-Иля, он командовал целой армией, когда Брольи был отозван и сослан, и обеспечил ей возвращение обратно во Францию.

Теперь он был готов к новым приказам и ждал нового назначения. Десять лет! Десять лет он воевал, не появляясь в Париже, кроме как на короткое время, но при этом почти каждый год он бывал на термальных источниках в Баларюке, в Лангедоке, где лечил последствия старого ранения, полученного под Крашнитцем, в результате которого ему порой приходилось пользоваться тростью. Морицу нравилось бывать в этой старой протестантской провинции, когда-то разоренной отменой Нантского эдикта, но в которой, несмотря ни на что, он нашел друзей, проводя политику умершего регента...

— Вы хотя бы представляете, что хочет от вас король? — вдруг спросил Ришелье, в обществе которого тишина никогда не затягивалась.

— Нет! Я много месяцев не видел его.

— А вы не думали о маршальском жезле? Ведь вы его заслужили! Да мы оба этого заслуживаем, если хорошенько подумать!

— Вы, конечно же, должны получить его первым, мой дорогой друг, — рассмеялся Мориц Саксонский. — А я на эдакую милость и не рассчитываю, если быть откровенным. Вы — герцог, человек родовитый, ведь вы носите славное имя де Ришелье; вас хорошо знают при дворе, и, что особенно важно, вы — католик, а я нет, вы — француз в отличие от меня...

— Ну, когда кардинал де Флёри находился у власти, это могло быть проблемой, но после того как он покинул нас, уйдя в лучший из миров, король не хочет больше слушать своего первого министра и стремится управлять по своему усмотрению, и это, кстати, вполне могло бы получиться. Что касается французского гражданства, то я хотел бы напомнить вам, что Бервик, принявший славную смерть при Филипсбурге, был англичанином и таким же незаконнорожденным сыном Якова II, как вы — Августа II. И раз уж вы упомянули о том, что Версаль для вас непривлекателен, я обещаю вам сюрприз...

— Хороший, я надеюсь?

— О, великолепный! Вы боялись напыщенной атмосферы? Так вот, ее больше нет: король безумно влюблен в женщину, самую веселую, самую духовную, какая только может быть на свете. Честолюбивая и умная, она долго держала его в ежовых рукавицах и, наконец, в последнее Рождество, позволила любить себя!

— Позволила? Что за слова!

— Это чистая правда. Мадам де Ля Турнелль не любит короля. Она любит власть, любит быть первой, лучше всех одетой, самой красивой, она любит, чтобы весь мир лежал у ее ног!

— Вы примете меня за простака — хотя, наверное, я таковым и являюсь! Но... Кто такая эта мадам де Ля Турнелль?

— Вы никогда не слышали о сестрах де Несль?

— В далеких Германии и Польше придворные дамы нечасто появляются на биваках...

— Чего не скажешь о Санкт-Петербурге, где, можете быть уверены, царевна Елизавета знает их всех, и не зря: она мечтает выйти замуж за нашего короля. Но вернемся к сестрам Несль, то есть к мадам де Майи, мадам де Флавакур, мадам де Вентимилль, мадам де Лораге и мадам де Ля Турнелль. Первая из них стала официальной фавориткой короля в 1735 году, когда королева, родив десять детей, заявила своему мужу, что хотела бы в дальнейшем поспать спокойно...

— Она отказала самому королю? Она, такая стеснительная и мягкая!

— Ее можно понять! Девяносто месяцев — семь с половиной лет! — она была практически непрерывно беременна! Едва оправившись от родов, она вновь и вновь принимала нашего короля в своей постели и каждый раз оказывалась беременной! Но это не мешало королеве обожать своего мужа, и, я думаю, она должна была дойти до крайней точки, чтобы найти в себе мужество отказать ему. К тому же она была еще и на семь лет старше его. И тогда появилась маркиза де Майи! Не такая красивая, но породистая, элегантная, с прекрасным телом и, самое главное, безумно влюбленная в Людовика. Будучи весьма благочестивой, она уступила ему не без слез покаяния и актов раскаяния. А так как она много плакала, то и король тоже часто составлял ей компанию, но все же они дошли до плотской любви. Луиза де Майи, хотя и сбрасывала платье, но никогда не забывала оставить все свои драгоценности!

Наблюдая за этими отношениями, ее сестры возгорели желанием присоединиться к ней. Маркиза де Майи имела неосторожность пригласить свою младшую сестру Полину, которая, в отличие от своей сестры, не любила плакать и не видела ничего предосудительного в том, чтобы поохотиться на землях своей предшественницы. Она добилась короля, но очень быстро забеременела, и тот поспешил выдать ее замуж за маркиза де Вентимилля, а потом снова вернулся к Луизе де Майи. Увы, вскоре он заскучал. Наш король чрезвычайно привлекателен, и ему достаточно было просто выбрать из множества претенденток, но ему хотелось чего-то новенького. И тогда появились еще три сестры де Несль: Гортензия де Флавакур, Диана де Лораге и, наконец, Анна-Мария де Ля Турнелль.

— Итого, получается, что их пять. И он имел дело с ними всеми? — похоже, Мориц начал приходить в веселое расположение духа.

— Нет. Мадам де Флавакур ускользнула от него. Все очень просто: она любила своего мужа, который к тому же был большим ревнивцем... Но мадам де Лораге — другое дело: это хорошая девушка, не очень красивая, но созданная для того, чтобы восхищать, и к тому же очень веселая, а, как мы помним, бедняжка де Майи любила поплакать. Она доставила королю наслаждение, и, как я думаю, она осталась с ним, несмотря на то, что он влюбился в мадам де Ля Турнелль. И сломал на этом зубы! Красивая, ослепительная, остроумная и амбициозная, она сумела стать желанной, даже продолжая крутить роман с герцогом д'Аженуа.

— И что же дальше?

— И тогда на сцену вышел я. Да, да, мой дорогой, ради удовольствия своего господина я стал сутенером, а это оказалось делом непростым. Мне необходимо было поддерживать страсть короля, журить прекрасную Анну-Марию и, выходя от нее, давать некоторое утешение бедной де Майи, которая не совсем хорошо разбиралась в сложившейся ситуации и плакала чаще, чем когда-либо. Кроме того, было необходимо удалить д'Аженуа, официального любовника мадам де Турнелль. Это, кстати, оказалось сравнительно просто. Будучи губернатором Лангедока, я легко получил для него должность, которая вернула его на свои земли, но при этом не напоминала изгнание, после чего я взялся за мадам де Ля Турнелль. Поскольку она не была влюблена, ей удалось навязать свои условия. Сначала она захотела быть «объявленной любовницей» и настаивала на том, чтобы ее венценосный любовник держал свой двор у нее. Кроме того, и это оказалось самым печальным, она потребовала удалить свою сестру Луизу де Майи. Все это она смогла заполучить и, в конце концов, сложила оружие. Таким образом, и вы в этом убедитесь сами, она стала царить в Версале, проклинаемая королевой, ненавидимая половиной двора и держа в страхе вторую его половину. Но король без ума от нее. Он не отказывает ей ни в чем... Кроме, пожалуй, того, над чем красавица не имеет власти: маленьких визитов, в которых он не может себе отказать, к Диане де Лораге, с которой, очевидно, он испытывает чувство, подобное тому, которое ощущаешь, когда надеваешь удобные тапочки после слишком тесных сапог. Король к ней привязан, как собака к своей любимой кости, и фаворитка это поняла, предпочтя не давить на Его Величество. Но в обмен на это она захотела стать герцогиней. И скоро она получит этот титул. Сейчас ей хотят отдать Шатору... Из всего этого следует, что двор, некогда полный тоски, превратился в нечто очень веселое, что забавляет мадам де Ля Турнелль, которая, в свою очередь, обожает помпезность, драгоценности и удовольствия.

— Так, вы говорите, при дворе весело?

— Боже мой, да! Может быть, не так, как в Париже, но весело. Кроме того, помимо христианских праздников, торжественных приемов, посещений официальных гостей, при дворе был установлен следующий распорядок: в понедельник — концерт, во вторник — «Комеди Франсэз», в среду — итальянская комедия, в четверг — трагедия (это не так смешно, но королева это обожает!), в пятницу — игры, в субботу — снова концерт, а в воскресенье — снова игры! Два раза в неделю устраиваются балы, примерно раз в два дня — охота: по примеру всех Бурбонов король — отличный охотник и всадник. Но... Мы, кажется, прибыли!

Карета действительно миновала решетчатые ворота, возле которых стояли солдаты французской гвардии, и направилась к Мраморному дворцу и главному входу. Как обычно, когда он тут оказывался, Мориц почувствовал магию этого дворца, его непревзойденного великолепия, такого гармоничного в своей чистоте линий, несмотря на немалые размеры. Версаль мог быть одновременно и грандиозным, и очень привлекательным, ибо он был плодом французского гения и величия королей...

Когда двое мужчин вышли из кареты, им сказали, что король охотится, но у королевы проходит концерт. Не желая скучать рядом с Ее Величеством, дамой очаровательной, но слишком набожной и напрочь лишенной веселости, Ришелье собрался было предложить своему спутнику прогулку в парке, чтобы дождаться возвращения короля, но тут голубой мальчик обратился к нему с глубоким поклоном и передал записку, которую герцог распечатал быстрым движением пальца. Его лицо сразу просветлело:

— О, мне это нравится! Король не предупредил меня, что будет охотиться сегодня, но получилось даже лучше, чем я мог подумать: король, мой дорогой друг, пригласил нас на ужин в своих Малых апартаментах, и это свидетельствует о том, в каком вы у него фаворе!

Достигнув совершеннолетия и обосновавшись в Версале, Людовик XV ничего не поменял в церемониале, установленном его предком, Королем-солнце. Зато он освободил часть своего времени от протокола, вынуждавшего его слишком страдать. Для этого он создал мир, более соответствовавший его вкусам. В данном случае это были апартаменты, располагавшиеся на окраине Мраморного дворца и Королевского двора. Они дублировали парадные Большие апартаменты, слишком громоздкие для отопления и полностью лишенные интимности. Там располагались спальня, столовая, ванная комната и рабочий кабинет. Образование, данное молодому государю герцогом де Виллеруа, было слишком строгим и целиком было направлено на то, чтобы соответствовать манерам Людовика XIV. Это совершенно не отвечало истинной натуре короля и лишь усилило его природную застенчивость и ужас от появления на людях в окружении всей этой пышности, которая так ценилась его великим предшественником.

Став хозяином, молодой человек, казалось бы, принял общепринятые правила этикета. Так, например, каждый вечер он терпел ритуал отхода ко сну в сказочной фиолетово-золотистой комнате своего прадеда, но при закрытых дверях. Потом он переходил в свои частные апартаменты, где спал в менее торжественной обстановке до раннего утра, а потом, надев халат, возвращался в огромную кровать, страшно неудобную, для церемонии пробуждения... И точно так же ежедневно король заставлял себя присутствовать на трапезах в общественных местах, обедать в одиночку или вместе с королевой. В обстановке его личных апартаментов, называемых Кабинетами, преобладали мягкие цвета, серый и зеленый, а вовсе не золото. С другой стороны, их украшали некоторые очень красивые полотна: «Франциск I» Тициана, один Рубенс и один Ван Дейк, один Веронезе, два Пуссена, «Святое Семейство» Рафаэля и «Эразм» Ганса Гольбейна. В столовой висели «Обед с устрицами» де Труа и «Обед с ветчиной» Николя Ланкре, и невозможно было подобрать что-либо лучше и изысканнее.

— Это здесь мы будем ужинать? — поинтересовался Мориц.

— Нет, не волнуйтесь! Мы приглашены в Малые апартаменты, зарезервированные только для самых близких людей. Это на втором этаже и в мансарде. Но там нет спальни. Зато есть библиотека и комната для игры в карты, а также столовая, прихожая, кабинет для кофе, мастерская...

— Мастерская? Для чего, бог ты мой?

— У короля очень умелые руки. Налажено также винокуренное производство, известна и кухня шеф-повара Лазюра, чьи службы и печи находятся на верхнем этаже рядом с кладовкой и мойкой для посуды. А наверху, под крышей, невидимые снаружи — сад с вольерами и курятник. Это завершает ансамбль! Вот! Но об этом знают лишь немногие — самые приближенные, которых наш государь приглашает к себе на ужин.

Слово «ужин» пробудило в Морице Саксонском воспоминания, которые здорово позабавили герцога:

— Бьюсь об заклад, вы подумали о «малых ужинах» умершего регента?

— А как избежать этого, если есть женщины...

— На ужинах нашего короля всегда присутствуют одна или две дамы. Но не женщины! — уточнил герцог. — И я вам уже сказал, что там нет спальни. В апартаменты государя без труда можно было бы пригласить даже воспитанницу монастыря. Поймите, ужины — это просто встречи друзей, во время которых говорят обо всем и ни о чем, расслабляясь в прекрасной обстановке, и король при этом предстает просто джентльменом среди других, подобных ему. Но фамильярность там не приветствуется. Вот так, но чем бы нам заняться в ожидании? Не хотите ли поприветствовать королеву?

— Я только испорчу ей все удовольствие. Вы же знаете, что она меня не любит. Дочь Станислава Лещинского не может простить мне того, что я — сын своего отца.

Ришелье разразился смехом:

— А меня она просто терпеть не может! Она видит во мне пособника Сатаны, приставленного, словно проклятие, к ее мужу... Поэтому подождем лучше возвращения охотников, а пока — пройдемся по саду... Они не должны задержаться: ужинать здесь принято в шесть часов!

* * *

Незадолго до указанного времени герцог де Ришелье и Мориц Саксонский, слегка взволнованные тем фактом, что их пригласили в узкий круг короля, вошли в небольшой салон, где уже находилось четверо мужчин. Это были Луи де Ноай герцог д'Айен, сын маршала де Ноайя и адъютант короля, герцог де Ля Валльер, капитан охотников, граф де Куаньи, губернатор Шуази, а также его родственник граф де Круасси, потомок самого Кольбера и генерал-лейтенант. Все они были военными, как и двое вошедших, но времени на обмен любезностями и комплиментами не оказалось, ибо появился король, сопровождая под руку двух дам. Все тут же вскочили и склонились в поклонах.

— Рад видеть вас, господа, — произнес Людовик XV низким и хриплым голосом, не лишенным шарма. — Особенно вас, граф Саксонский. Вы служите мне так хорошо, что я вас очень редко вижу.

— Сир... — только и смог выдохнуть тот, кому адресовались эти слова, слишком ошеломленный такой неожиданностью, чтобы найти для ответа что-нибудь достойное.

На людях король обычно скрывал свою застенчивость под видом отстраненной учтивости, но в близком кругу он потрясающим образом притягивал к себе умы и взгляды окружающих его людей. Прежде всего, он был потрясающе красив. В тридцать три года Людовик XV был самым красивым мужчиной в своем королевстве, и в этом не было ничего удивительного, поскольку внешность его была весьма примечательна: высокий лоб, острый величественный нос, выступающие скулы, слегка вытянутый подбородок и твердая челюсть, полные и чувственные губы... Все это говорило о мужественности, но, что еще более важно, у короля были темные бархатные миндалевидные глаза, слегка приподнятые к вискам. Эти глаза с длинными ресницами выражали бесконечную мягкость... когда Людовик этого хотел. А его улыбка была так очаровательна!

Внешность короля оказалась так обаятельна, что Мориц не сразу обратил внимание на двух дам, пришедших вместе с Его Величеством. И напрасно. Первой была, конечно же, фаворитка, та самая мадам де Ля Турнелль, ослепительное великолепие которой пленило короля, но не она, а другая заставила сердце Морица усиленно забиться.

— Госпожа принцесса де Конти! — пробормотал он, приблизив ее руку к своим дрожащим губам.

— Следовало бы сказать — госпожа вдовствующая принцесса, мой дорогой граф! — усмехнувшись, ответила дама. — Теперь я стала старой!

Это была неправда. Прошедшие годы лишь смягчили красоту молодости принцессы, и Мориц, поддавшись очарованию прошлого, начал думать, что ее тело осталось таким же тонким и податливым, если судить об этом по яркости кожи, округлым плечам и смелому декольте ее платья из бархата цвета спелой сливы и корсажу из белого атласа, усеянного маленькими белыми бриллиантами. Драгоценные камни сверкали на ее запястьях, на пальцах и в волосах, едва тронутых сединой.

— Кого вы хотите заставить в это поверить, принцесса? — искренне пробормотал Мориц. — Не меня же, во всяком случае...

Он изо всех сил пытался оправиться от эмоций, пришедших издалека, — ведь прошло более двадцати лет! Мориц был очень удивлен, увидев ее точно такой же, как в ту первую летнюю ночь, когда в прохладных водах Сены они любили друг друга впервые. Его смятение было бы совершенно неуместно во время королевского ужина (а он и на самом деле не имел ничего общего с теми трапезами, которые происходили при покойном регенте), если бы не непринужденная обстановка, дружественная и свободная от всех условностей протокола. В Малых апартаментах каждый располагался, как ему это было удобно, составляя окружение короля и его двух дам. Все смеялись, шутили, и злые языки, вроде Ришелье, отдавались этому с большой радостью. Что же касается Морица, то он сидел молча, едва притронувшись к блюдам, одновременно простым и изысканным, он и пил мало, что явно противоречило его привычкам, и просто смотрел на Луизу-Елизавету, наслаждаясь неожиданной радостью этой встречи, тем более приятной, что она, казалось, разделяла его чувства. Когда их глаза встречались, она дарила ему легкую улыбку, а ее веки прикрывались... Ох, остаться бы с ней наедине хотя бы на мгновение!.. Сильный удар ноги Ришелье под столом вернул его к реальности. И Мориц опустился на землю как раз вовремя, ибо король обратился к нему:

— Вы кажетесь мне очень задумчивым, дорогой граф? — мягко упрекнул его Людовик XV. — Ваши фантазии осуществляются только в грохоте битвы?..

— Нет, сир... Но сегодня вечером я молчу, потому что глубоко чувствую особую милость, каковой король почтил меня. Когда избранные входят в рай, они должны испытывать подобное чувство.

— Тогда попытаемся вернуть вас к вашей славной повседневной жизни! Мне доложили, что во время последней кампании вам пришла идея создания совершенно необычного полка?

— Совершенно верно, Ваше Величество. Нужно собрать тысячу добровольцев, выбранных из тех, кого я назвал бы лучшими кавалеристами в Европе, кто наиболее надежен и кого я отлично знаю.

— Иностранцев или французов?

— Иностранцев, но необычных: во-первых, курляндцев, немцев, поляков, а также татарских улан, которые утверждают, что они знатного рода и используют маленьких и очень быстрых лошадей. Император обращается к ним уже достаточно давно, и они являются лучшими разведчиками в мире плюс ко всему они непревзойденные мастера быстрой атаки. Если король согласится, я выкую из них самое грозное орудие войны...

— Это очень серьезный вопрос для момента чистого удовольствия? — проговорила мадам де Ля Турнелль, не любившая терять нить разговора.

— Прошу извинения, мадам, но королевская служба и успех его армии я принимаю настолько близко к сердцу, что я не мог умолчать об этом...

— Не говоря о том, что прекрасно обученные войска — всегда красивое зрелище, и оно не может не порадовать короля, — добавил Людовик XV. — Но скажите мне, граф, ваши татары, польские или какие-то другие, они добрые католики?

— Нет, они исповедуют совсем другую религию. Они верят в пророка Мухаммеда, но руководствуются жестким кодексом чести. Императора это устраивает. И почему бы это же не устроило короля Франции? Под командованием принца Евгения они сражались против турок, и без малейших сомнений и колебаний!

После этих слов наступила пауза, во время которой король размышлял:

— Уже не впервые, — сказал он наконец, — сыновья ислама будут биться под нашими знаменами. Раньше тамплиеры привлекали тех, кого называли туркополами[92]. Конечно, ваша идея, граф Саксонский, мне нравится, и я дам соответствующее указание господину д'Аржансону, вашему министру... А пока, милые дамы, давайте пить кофе!

Среди гомона кофейной церемонии каждый гость высказал свое мнение о новом полке. Потом король проводил дам в небольшую соседнюю комнату, которая предназначалась для кофейных церемоний. Трое слуг расставили там чашки и все необходимое. Вскоре все расположились в этом помещении, как кому было удобно. И новый сюрприз для Морица: король сам разогрел свой кофе на горелке, налил его в чашку и предложил гостям сделать то же самое. Один лишь Мориц, не привыкший к подобного рода вещам, обжегся. Это заставило всех засмеяться. Потом какое-то время все болтали на разные темы, а затем Людовик XV попрощался и отправился в свои покои. Это не означало, что он собирался лечь в постель. На самом деле после кофейных церемоний он обычно переодевался, иногда даже надевал маску, брал карету и отправлялся танцевать в Париж, на бал в Опере. В этот вечер мадам де Ля Турнелль последовала за ним, а все остальные собрались расходиться по домам.

— Не согласитесь ли вы быть принятым в моем маленьком версальском домике, — предложил своему другу Ришелье, — или вы предпочтете, чтобы вас отвезли в Париж?

— Спасибо за ваше предложение, но я лучше отправлюсь домой. Меня там ждут...

Мадам де Конти, говорившая в это время с герцогом д'Айеном, повернулась к ним:

— Я еду к себе, — предложила она, помахивая веером. — Доверьте мне нашего друга. Я не видела его целую вечность, и у нас есть о чем поговорить!

— Мне бы тоже хотелось вам много чего рассказать, принцесса, — простонал герцог, изобразив подступающие слезы.

— Не расстраивайтесь! Как-нибудь в другой раз...

Пока они не проехали предместья Версаля, в карете царила тишина, оконные створки которой были затворены. Ночник освещал внутреннее пространство синим светом. От принцессы исходил тонкий аромат с нотками перца, наполнявший воздух. Фижмы ее платья, заполняя пространство, заставляли приглашенного тихо зажаться в своем углу... Бархатные подушки были настолько мягкими, и Мориц чувствовал себя настолько комфортно, что уже собирался было заснуть, когда вдруг услышал:

— Наверное, будет нескромно спросить: вас кто-то ждет?

Мориц улыбнулся, сидя в тени рядом с принцессой:

— Возможно...

— Так это женщина?

— Если предположить, что это так, разве это может иметь какое-то значение для вас, принцесса?

— Уже нет. Ни один мужчина не пользуется таким успехом у женщин, как вы. А вот во времена бедняжки Лекуврёр все было совсем иначе. Ее вы любили, не правда ли?

— Не считая себя на это способным, — пробормотал он, повернув голову к окну, чтобы скрыть свое волнение.

Воцарилось молчание, а потом принцесса спросила:

— У вас еще сохранился мой портрет?

— Естественно!

— Я не вижу в этом ничего естественного, потому что вы меня больше не любите. Верните его мне!

— Нет. Что бы вы ни думали, он для меня бесконечно дорог, он был со мной во всех моих кампаниях. Я держу его в шкатулке (он чуть не добавил «вместе с письмами Адриенны»), ключ от которой всегда ношу на цепочке на шее.

— Трофей, как захваченные у противника знамена, которые висят под сводами собора Парижской Богоматери?

Луиза-Елизавета усмехнулась, и в голосе ее послышалась горечь. Мориц был этим тронут и, наклонившись, стал искать руку принцессы в рукаве ее огромного соболиного манто. Она немного посопротивлялась, но потом сама поднесла руку к его губам.

— Не пытайтесь обмануть себя! — воскликнул он. — Я никогда не был оратором, вы это знаете, и я плохо могу выразить свои чувства. Как вам объяснить, чем вы были и чем остаетесь для меня? Сном, наверное, от которого я так и не отошел.

— Можно ли мечтать об одной женщине в объятиях другой?

— Это вопрос, на который вы могли бы ответить и сами. После смерти вашего мужа ваше имя было связано со многими другими, такими известными людьми...

— Это смешно! Вы находились на другом конце света. И как вы могли быть в курсе всех придворных сплетен?

Она попыталась вырвать свою руку, но Мориц крепко держал ее:

— Вы не можете себе представить, как быстро они распространялись даже в самых удаленных армиях. Это выглядит чудом, но это факт. Нужно ли назвать имена?

— Не будьте наглецом. Мне ли их не знать! И будете ли вы удовлетворены, если я признаюсь... Мне случалось вспоминать, как много значили мы друг для друга. Особенно в некоторые ночи...

Без всякой мягкости он прижал ее к себе и свободной рукой отбросил мех от лица принцессы:

— Они могут возродиться! Я сразу это почувствовал, как только увидел вас в обществе короля, такую же красивую, как в моих воспоминаниях, такую же...

Он не договорил. Она вдруг обмякла в его объятиях, и их губы соединились со странной естественностью. Было похоже, что они продолжают свой последний поцелуй в том же месте, где остановились в прошлый раз.

Потом она прижалась к Морицу, положив голову ему на плечо:

— Как такое возможно... После стольких лет? — вздохнула мадам де Конти.

— Я не знаю, но это прекрасно! Тем более что мы теперь стали намного ближе. Вы — вдова, и я — холостяк. Вы — принцесса, и я — королевской крови. Я даже чуть было не стал царем всея Руси, — засмеялся он, а потом добавил — Давайте поженимся!

Едва он успел произнести эти слова, как их очевидность показалась ему ослепительной. Разве не были они созданы друг для друга? К ее ногам он готов был бросить все лавры своей славы, которая, он это чувствовал, была уже совсем рядом! Рядом с ней ночи были бы столь же прекрасны, как и дни!

Тем не менее она отклонилась и вновь заняла свое место в другом углу кареты.

— Это невозможно! — печально прошептала она.

— Почему? Я достоин вас, а скоро моя слава еще более упрочится!

— Я не сомневаюсь в этом, но мой сын вас убьет!

Тишина, которая снова установилась в карете, была уже другого рода, чем та, что ей предшествовала. Слова, произнесенные Луизой-Елизаветой, были тяжелы, как надгробная плита. А потом Мориц тихо сказал:

— Чтобы желать смерти кого-либо, нужно ненавидеть, а чтобы ненавидеть, нужно много знать. В данном случае ничего подобного нет. Все, что мне известно, — это то, что он воевал в Баварии под командованием маршала де Белль-Иля, когда и я был там, но не более того!

— Он все это знает о вас, и даже более, чем вы можете себе представить. Прежде всего, вы — сын курфюрста Саксонии, который, как он считает, вытеснил его деда силой, в то время как он был избран в короли Польским Сеймом и еще находился в море, чтобы приплыть в Польшу и получить свой трон. Нет, не спрашивайте меня! — настояла она, положив руку на руку своего спутника. — Мы запутаемся в лабиринтах политики, а у меня нет ни склонности, ни желания переписывать историю. Дела обстоят так, вот и все! Кроме того, Луи-Франсуа знает, что было время, когда о нас с вами шли разговоры. Кто его проинформировал, я не знаю, но было бы удивительно, если бы он об этом не услышал. Только он не уверен, что мы были любовниками, потому что для этого не было никаких доказательств. И поэтому я предпочла бы, чтобы вы вернули мне мой портрет. Если он узнает, что он у вас...

— Ну и что он сделает? Вызовет меня на дуэль? Но в этой игре я буду посильнее его.

— Что вы об этом знаете? Он очень умный... И он моложе, следовательно, он более подвижен!

Последовал раздраженный ответ.

— Вы принимаете меня за старика? — зарычал Мориц. — Я до сих пор прекрасно владею оружием и...

—Я в этом уверена. Я просто пытаюсь заставить вас понять его доводы, пусть плохие, не говоря уж о третьем обстоятельстве, питающем обиду моего сына...

— А что это за обстоятельство?

— Он думает, что вы как-то замешаны в смерти его отца.

— Я? — воскликнул пораженный граф. — Но с чего он это взял? И, кстати, когда ваш муж присоединился к своим предкам?

— Прошло уже... шестнадцать лет. Это случилось в 1727 году...

В ответ на это Мориц засмеялся:

— В то время, моя дорогая, я воевал в глубине Европы за Курляндское герцогство, которое мне сначала дали и которое потом у меня отобрали, хотя я и был избран единогласно! Смотрите... Мне пришла простая идея: как мой отец выудил Польшу из-под носа у покойного принца де Конти, вашего отчима! Это должно оправдать меня перед лицом вашего сына! Кроме того, я находился тогда у черта на куличках, и у меня там имелись другие дела, поважнее, чем избавление от вашего неприятного мужа!...

— Не смейтесь! Луи-Франсуа далеко не глуп... И он утверждает, что вы той весной приезжали на несколько дней в Париж.

— Ерунда! Что я там делал бы, мой бог! Мне хватало того, что я и так увяз в политическом болоте, я в нем просто застрял... И, кстати, от чего умер его отец?

— Я не знаю. Он находился в своем замке л'Иль-Адам, где, как обычно, занимался тем, что терроризировал служанок, а потом мне вдруг доложили о его смерти... Накануне он слишком много ел и пил. Камердинер обнаружил его утром в постели безжизненным! После этого заговорили о яде. Слава богу, я была слишком далеко, иначе мне наверняка предъявили бы обвинение.

— Когда человек умирает от обжорства, я не вижу, почему нужно обвинять в этом кого-то другого, кроме него самого[93].

— Согласна. Однако будьте осторожны!

Сказав это, мадам укуталась в свои меха и закрыла глаза, словно уступая внезапному желанию уснуть. Мориц не сразу заметил это, он был занят тем, что пытался вспомнить молодого де Конти, которого он имел возможность наблюдать во время военного совета в палатке маршала де Белль-Иля. Он вспомнил свое удивление, когда маркиз де Блиньи представил ему молодого человека двадцати пяти лет, с красивым высокомерным лицом и наглым, слегка даже начальственным тоном. Он был прямой, как палка, и это было удивительно, ведь его отец, дед и двоюродный дед — все трое были горбунами со скрюченными и уродливыми телами.

— Странно, что у него такая фигура! Хотя, конечно, принцесса, его мать, достаточно красива и обладает великолепной статью, чтобы преодолеть даже самые страшные проклятия, наложенные на мужчин этого рода!

— Да нет тут никакого чуда, — прошептал тогда де Блиньи. — Вы знаете маркиза де Ля Фара?

— Слышал это имя, но при каких обстоятельствах, не могу вспомнить!

— Жаль, а то бы вы все сразу поняли! Это один из красивейших людей при дворе...

— Он его отец?

— Это можно было бы утверждать с определенной точностью, и я не думаю, что мальчик не был более или менее информирован по этому вопросу. Но он так яростно защищает память о своем официальном родителе! Что, впрочем, вполне понятно: Конти был чудовищем, но принцем крови! А это важно, когда имеешь такой характер... С этой точки зрения, он делает все возможное, чтобы на него походить, И его бедная жена кое-что об этом знала!

— То есть он женат?

— И даже уже успел стать вдовцом! Он женился на дочери регента, прекрасной Луизе-Диане Орлеанской, которой не было и пятнадцати. Она умерла через пять лет, произведя на свет мертворожденного ребенка, совершенно измученная целой серией выкидышей... А возможно, это случилось от плохого обращения.

Глядя на Луизу-Елизавету, которая в конце концов все-таки заснула, Мориц Саксонский испытал чувство жалости к этой женщине, все еще прекрасной, которой удалось спастись из семейного ада без видимых потерь, но ставшей матерью такого красивого молодого человека с холодными глазами. При его великолепных внешних данных он вел себя так, что был похож на отвратительного гнома!

Когда они миновали границу Парижа, карета остановилась, и лакей, сидевший рядом с кучером, спросил о дальнейших указаниях. Принцесса, взглянув на своего спутника, ответила, что нужно следовать к особняку Конти, и упряжка вновь двинулась в путь.

— Высадите меня у моего дома? — спросил Мориц.

— Вы так торопитесь вернуться? Но мы могли бы поужинать, как раньше... И без опасения, что нас неожиданно прервут.

Ее улыбка и блеск в глазах сделали все, чтобы Мориц не смог устоять: он протянул к Луизе-Елизавете руки и нежно обнял свою спутницу. Прижавшись к нему губами, она прошептала:

— Но... Вы не ожидали?

— Нет, — солгал он. — Но я надеялся...

К сожалению, продолжения не последовало. Когда они подъехали к особняку Конти, кучер остановил лошадей и сам склонился к окну кареты. Это был старый и верный слуга, который следовал за Луизой-Елизаветой с момента ее ранней юности в Шантийи.

— Ну, Пуатвен, что там такое?

— Карета монсеньора принца! — ответил тот, указывая кнутом на дорожную карету с зажженными фонарями, перед которой открылись ворота.

По встревоженному взгляду Луизы-Елизаветы Мориц понял, что путешествие в страну воспоминаний закончилось.

— Мой дом в двух шагах от вас, — сказал он, целуя ее руку. — Просто скажите, когда я вновь смогу увидеть вас.

— Боюсь, не в ближайшее время. Ля Турнелль завтра будет получать титул герцогини де Шатору, но я не хочу при этом присутствовать. Она ненавидит меня, и я возвращаю ей это же сторицей. А с весны я буду в своих владениях на Луаре...

— Это приглашение?

— Это... обещание хорошо принять вас, если вы туда доберетесь. Я так и не смогла вас забыть, друг мой...

Мориц спрыгнул на землю и, когда карета тронулась в сторону освещенных ворот особняка Конти, направился по набережной к особняку Шатонеф, в котором он остановился...

Вернувшись домой, он стал думать, что делать дальше. Когда он заявил Луизе-Елизавете, что ждал этого момента, это была правда лишь отчасти. До прихода де Ришелье он уже договорился со своей новой любовницей Марией-Анной Данжевилль из «Комеди Франсэз» (с ней он сошелся после смерти Адриенны) пойти на «Меропу», последнюю пьесу Вольтера, а потом они предполагали вместе поужинать и уж конечно провести ночь в объятиях друг друга. Вынужденный последовать за герцогом, он отправил молодой женщине записку, где было сказано, что он может задержаться, а в худшем случае — присоединится к ней уже после спектакля... Но, помимо того, что Мориц задержался намного дольше, чем предполагалось, он вдруг обнаружил, что у него нет ни малейшего желания встречаться, по крайней мере сегодня, с Марией-Анной. Запах губ Луизы-Елизаветы вернул очарование прошлых лет. И если бы не неожиданный приезд ее сына, он с удовольствием бы провел ночь в ее объятиях.

На мгновение он подумал: а что было бы, если бы они вернулись из Версаля двумя часами раньше? Если верить его матери, молодой де Конти ненавидел Морица даже больше, чем его отвратительный отец, но она любила его, и это было совершенно естественно. Тогда — одно из двух: либо пришлось бы скрестить шпаги, а ему было трудно представить, как он вонзил бы на два дюйма свой клинок в грудь этого мальчишки; либо он повторил бы свой рождественский подвиг, но будучи на двадцать лет старше, что, конечно же, представляло большую разницу!

Выждав день, в течение которого он привел в порядок свои дела и написал несколько писем, Мориц решил вернуться в армию, и пока его люди собирались, отправился к знакомому ювелиру, находившемуся рядом с Пале-Рояль. Там он выбрал браслет с сапфирами и бриллиантами, который затем был отправлен вместе с прощальной запиской к мадемуазель Данжевилль, на улицу Ришелье. Потом он вернулся к себе домой. Его экипажи уже были готовы. И Морицу оставалось лишь сесть в карету, когда часы на Коллеже четырех наций пробили одиннадцать. Проехав с запада на восток через большую часть города, Мориц выехал из ворот Сент-Антуан и направился по дороге, ведущей в Эльзас. Его сердце было переполнено радостным волнением: скоро он вновь будет заниматься тем, что он любил больше всего на свете, за исключением любовных побед, — создавать прекрасный кавалерийский полк, о котором он мечтал столько лет и который будет отправлен в бой уже в следующей кампании.

Общение с солдатами — а в полку Морица уже присутствовали татары, которых он так высоко ценил за их скорость, — вновь вернуло ему энтузиазм и активность. Зная, где проводить рекрутский набор, он быстро собрал тысячу людей, которых намеревался сделать лучшими солдатами в мире, и расквартировал их в Хагенау и Мирекуре...

Мориц быстро понял, что поступил правильно, покинув Париж раньше, чем планировалось.

В начале 1743 года международная обстановка значительно изменилась. Англия, под предлогом защиты своих земель в Ганновере, высадила крупный десант под командованием герцога Камберлендского. В то же самое время король Георг II связал себя союзами с Австрией, Голландией, Саксонией и Сардинией. Во Франции маршал де Ноай был назначен генералиссимусом, что дало ему преимущество перед другими командующими. Он двинул войска на герцога Камберлендского в надежде на успех, который должен был бы разрушить коалицию. К сожалению, 27 июня он был разбит в Деттингене, что между Ашаффенбургом и Франкфуртом, и поспешно отступил, оставив под угрозой французские границы.

Чуть ранее, 5 апреля, Мориц Саксонский, бывший вторым под командованием маршала де Брольи, присоединился к Рейнской армии в Бамберге. Там дела ему не нашлось, но он, осознавая всю серьезность угрозы, которую представлял герцог Камберлендский, бесился от своего бездействия. Его сделали командующим резерва, но это оказалось еще не самым худшим: эта должность, которую он считал для себя недостойной, была у него довольно быстро отобрана. И командование перешло... к молодому принцу де Конти.

Впервые сын и любовник Луизы-Елизаветы оказались лицом к лицу, и второй вынужден был передать свои войска этому высокомерному мальчишке, который не сказал при этом и трех слов, но торжествующий взгляд и презрительная улыбка которого выразили больше, чем могут передать слова. И Морицу потребовалось собрать все свои внутренние силы, чтобы не двинуть ему кулаком прямо по физиономии. Отвечая презрением на презрение, он лишь пожал плечами, вскочил на коня и помчался к своему полку добровольцев, который пока еще не заявил о себе.

Вскоре первое же столкновение де Конти с австрийцами завершилось его разгромом.

Такая страшная взбучка, казалось бы, должна была обеспечить отстранение этого наглого типа, но он пользовался доверием военного министра графа д'Аржансона, и его утвердили в командовании... и при этом отозвали его шефа, маршала де Брольи. Но молодой человек преуспел, однако, лишь в том, что потом назовут «войной в кружевах». Но Мориц Саксонский был уже далеко: маршал де Ноай, зная о его способностях, доверил ему оборону границы в том месте, где она оказалась под угрозой после поражения при Деттингене.

Это новое назначение сделало его не больше и не меньше как спасителем Франции. За три месяца он полностью закрыл границу, сосредоточив от Ландау до Бризаха пятьдесят восемь батальонов, включая патрули его добровольцев, которые буквально творили чудеса. Кроме того, он занял острова на Рейне. Все это заставило о многом задуматься короля Фридриха II Прусского — «Фридриха Великого», — который знал и высоко ценил Морица. Сдержанные предложения, шедшие от Версаля, привели... к отправке Вольтера в Потсдам под тем официальным предлогом, что ему нужно было избежать гонений со стороны церкви[94]. Все это закончилось Франкфуртским договором[95]. Но Морица Саксонского, которому определенно не сиделось на месте, уже не было в Германии. Ему доверили миссию, цель которой была практически недостижимой: свергнуть Ганноверскую династию и привести на трон молодого Карла-Эдуарда Стюарта[96] — самого романтичного из всех претендентов!

Это была безумная идея — повторить подвиг Вильгельма Завоевателя, но новоявленная герцогиня де Шатору, в настоящее время всемогущая, очень этого хотела: ей очень нравился претендент на трон! Морицу — тоже. Он встретил Карла-Эдуарда в Дюнкерке, где тот практически пал ему в руки, плача от счастья. Принц был очарователен, и Морицу было приятно доставить ему удовольствие. К тому же обобрать представителя династии Ганноверов — это идея всегда была привлекательна для того, в чьих жилах текла кровь Кенигсмарков! Но на этот раз в дело вмешалась сама природа. Конечно, в Дюнкерке находился флот с кораблями, наполненными прекрасными солдатами, но невозможно было выйти из гавани! А едва корабли вышли в открытое море, разбушевался страшный шторм, и он частично рассеял, а частично потопил корабли... Последовало возвращение в порт! Новая попытка — Мориц сам поднялся на палубу флагманского корабля — не стала более успешной.

— Конечно, — ворчал он, — ветры же не якобиты[97]!

Было решено ждать хорошей погоды, а пока попытаться восстановить поврежденные корабли и вылечить тех, кто пострадал от ударов о прибрежные скалы... Однако в Версале ветра оказались гораздо сильнее, чем на море, и письмо от министра графа д'Аржансона вызвало графа Саксонского в Париж. Было объявлено о войне между Францией и Англией. Короли обозначенных стран направили друг другу письма, полные претензий, и начались военные действия. Но в Версале Морица все же ждал приятный сюрприз: в пасхальный понедельник, 6 апреля 1744 года, он был назначен маршалом Франции.

Это был почти скандал: как, осмелились дать маршальский жезл отпрыску гугенотов? Немыслимо! Неприемлемо! Но Мориц был сыном своего отца. Тот был обращен в католичество, чтобы получить корону Польши, и Мориц тоже заявил, что готов «получить соответствующие инструкции». Но это не успокоило интригу, затеянную принцем де Конти, потрясенного тем, что его враг оказался на высоте почестей и авторитета и сам король называет его теперь «мой кузен»... И потребовался формальный приказ государя, чтобы Конти перестал требовать от Морица урегулировать их разногласия.

— Нравится вам это или нет, но он стал маршалом согласно нашей воле.

— Сир, опомнитесь! Нельзя было даровать жезл этому еретику, этому наемнику, этому бастарду, этому...

— Еще слово, принц де Конти, и вы окажетесь в Бастилии! Тот, кто оскорбляет маршала Морица Саксонского, оскорбляет короля!

— Сир! Но этот человек обесчестил мою мать, стал причиной смерти моего отца и...

— У вас есть доказательства?

— Н... нет. Нет!

— В таком случае соизвольте замолчать. И не смейте даже думать о дуэли! Это приказ!

Понимая, что проиграл, Конти ретировался... чтобы передать свою жалобу герцогине де Шатору. Фаворитка не любила Морица Саксонского. С другой стороны, она ценила его врага. Она пообещала помочь, но на этот раз ничего не добилась. Конечно, она была дорога Людовику XV, но, как и все робкие люди, он компенсировал это упрямой настойчивостью в некоторых областях. Мориц Саксонский как раз и стал той самой областью, потому что Людовик понимал, что часть Европы завидовала ему и хотела бы иметь такого человека на службе. Назначение состоялось. Кроме того, король принял у себя в армии еще одного иностранца, которого ему порекомендовал новый маршал, бывший его другом: это был граф Ульрих-Фридрих-Вольдемар фон Левендаль[98], чья карьера имела много общего с карьерой графа Саксонского. Родившись в Дании, он в тринадцать лет взялся за оружие, поступил на службу Саксонии, потом служил Анне Иоанновне в России, изгнав из Украины татар... Эти мужчины были примерно одного возраста и удачно дополняли друг друга!

В конце апреля Мориц был в Валансьене с Мозельской армией, которая находилась непосредственно под его командованием, а Левендаль маневрировал под началом де Ноайя, при идеальном согласии между двумя командирами... Граф Саксонский и его кавалерия вели войну на истощение и преследование, что он считал более эффективным средством, чем осада. 7 мая он взял Менин, а потом, прямо на глазах короля, присоединившегося к армии, Куртрэ, Ипр и Фюрн. И в этот момент пришла плохая новость: Карл Лотарингский форсировал Рейн и занял Лотербург. После этого, оставив маршала охранять Фландрию, король и де Ноай галопом помчались в Эльзас. 4 августа Людовик XV находился в Меце... где произошла катастрофа!

В ночь с 7 на 8 августа он так серьезно заболел, что эта новость, словно лесной пожар, облетела всю Францию, порождая повсюду ужас и страдание. Во всех церквях, где молитвы шли по сорок часов, толпились верующие. Люди молили Небо, чтобы сохранить жизнь молодому королю, заслужившему прозвище «Возлюбленный». А он в это время боролся со смертью. Мадам де Шатору и ее сестра де Лорагэ не оставляли его ни на минуту, но все же вынуждены были удалиться: королю предстояло «собороваться» и, прежде всего, признаться в своих грехах. Епископ Суассонский и герцог де Ларошфуко расположились в его комнате, долгое время охранявшейся двумя сестрами. И последние вынуждены были покинуть Мец, освистываемые горожанами, а королева, напротив, примчалась на полной скорости своих лошадей. Но этого оказалось недостаточно для епископа и его помощника: умирающий должен был сделать публичное признание в самых унизительных выражениях. За исключением совсем простых людей, город и двор должны были это услышать, как и приехавший дофин. Таким образом, благочестивые люди, собранные с давних пор исключительно при дворе Марии Лещинской, взяли реванш и наконец увидели ее сияющей. Но Людовик XV, который вскоре пришел в сознание, никогда не простит их!

Он выздоровел в один миг. Несмотря на плохие прогнозы, он буквально воскрес, и радость народа прокатилась по стране, как волна. Люди пели, танцевали прямо на улицах, а «Te Deum» звучал во всех церквях. Никогда более так не благодарили Господа... Король же провел несколько дней со своим тестем Станиславом Лещинским в замке Люневиль, а потом в Страсбурге, откуда он поехал к маршалу де Ноайю, осаждавшему Фрибург. Людовик XV сам взял эту крепость под проливным дождем при поддержке Левендаля, которого ранят во время последнего штурма. Но когда, спустя два месяца, король триумфально вернулся в Версаль из-за непогоды, приостановившей военные действия, он рассчитался по всем счетам: Ларошфуко и герцог Шатийонский, изображавшие «хозяев дворца» во время его болезни, были изгнаны на свои земли, а епископ Суассонский отправлен в свою епархию с запретом ее покидать. И с тех пор солнце Версаля уже не касалось этих троих. И, конечно же, герцогиня де Шатору и мадам де Лорагэ быстро заняли свои места.

Но ненадолго. В начале декабря в своем доме на улице дю Бак в Париже мадам де Шатору заболела и умерла так быстро, что распространился слух о действии яда. Горе короля не имело границ. Он скрылся в своем замке Ля Мюэтт и вернулся в Версаль только для открытия Большого Трианона... А вскоре в его жизни появилась очень красивая женщина, и она имела явное намерение быть любимой королем. Она была очень молода, элегантна, обаятельна и остроумна. Ее звали мадам Ле Норман д'Этиоль, и она была внучкой генерального откупщика[99] Ле Нормана де Турнема, про которого шептались, что он вполне мог быть ее настоящим отцом. А ошеломленный Версаль тем не менее обнаружил в ней задатки яркой звезды...

А что произошло за это время с маршалом Морицем Саксонским?

Получив приказ квартироваться во Фландрии, он с сорока тысячами солдат сдерживал превосходящие силы противника. Ввязываясь иногда в редкие стычки, он воспользовался возможностью, чтобы познакомить свои полки с новыми видами оружия: ружьями с железными шомполами, патронами с пулями, шведскими пушками, способными производить до десяти выстрелов в рекордное время. Все это дало возможность молодому маршалу усовершенствовать стратегические планы, уже разработанные в его трактате «Мои мечтания». Это были принципы, которые доказали свою эффективность уже в кампании следующего года. А позже, во времена революционных и наполеоновских войн, они стали непреложными правилами боя во французской армии. Мориц даже задержался во Фландрии на часть зимы по причине, не имевшей отношения к войне. Операция в окрестностях Куртрэ позволила ему перейти в наступление к Лиллю... и в конечном счете встретиться со своими воспоминаниями!..

Маршал Франции вдруг неожиданно уступил место молодому пятнадцатилетнему лейтенанту, которого обучал военной грамоте сам Шуленбург. Он вдруг снова стал мальчиком, очарованным грацией юной двенадцатилетней кружевницы. Мориц вспомнил обо всем. Увидев большой зал замка, он легко воскресил в памяти пир у принца Евгения, радость праздника, увенчавшегося появлением девушек с корзинами, наполненными кружевами. Он увидел прекрасную Розетту, ее блестящие глаза, цветущее личико, светлую улыбку! Ностальгия пробудила в его сердце безумное желание увидеть ее снова или, по крайней мере, узнать, что с ней произошло. В свое время он не имел никакой возможности вести поиски, но теперь такая возможность представилась. И Мориц принялся за дело. Он даже предложил вознаграждение тому, кто найдет ее. Но это была слишком старая история, и как бы ни были искусны его разведчики, пришлось осознать, что ни Розетта, ни ее маленькая Жюли не вышли живыми из монастыря, в который их заточил папаша Дюбосан. К сожалению, ему так и не смогли сказать, где находятся их могилы. И в ту ночь маршал Мориц Саксонский плакал, как в свое время плакал ребенок, когда узнал, что должен отказаться от своей любви.

Несмотря на это, он отправился в монастырь, чтобы расспросить настоятельницу, но та даже не пустила его на порог. Мало того, что он был врагом, его распутная репутация бежала впереди него. И Морица выпроводили без всяких церемоний. Покидая монастырь, он вдруг почувствовал себя таким уставшим, что не заметил, как шквал дождя обрушился на город. Он тяжелыми шагами уже подходил к своей карете и не заметил молодую женщину, которая, укутанная в платок и затаив дыхание, бежала по лужам, чтобы спастись от дождя. Она врезалась прямо в Морица, но не сбила его с ног, а вот сама она потеряла равновесие и инстинктивно прижалась к нему:

— Ой, простите! — извинилась она. — Я не видела вас, месье!

— Вам следовало бы носить очки, юная дама, потому что я высокий и тяжелый, и совсем не похож на святой дух...

С грустной улыбкой она хотела продолжить свой путь, но он продолжил:

— И далеко вы собрались?

— Да, достаточно... Но вот этот дождь...

— В таком случае, позвольте мне сопровождать вас. Моя карета здесь рядом, но, вероятно, дождь не позволил вам заметить ее?

— Нет... И я с радостью приму ваше предложение! Я вся промокла...

Мориц помог девушке подняться, а потом устроился рядом с ней, счастливый от этой любезной интермедии, что возникла в самый разгар его неприятных проблем. Девушка была совсем молодой, очаровательной... и даже немного походила на Розетту! А когда она рассказала, что работает кружевницей, он уже не сомневался в том, что ее послали ему с Небес, чтобы смягчить его горе! Ради нее он развернул весь свой арсенал методов обольщения, а когда Мориц хотел этого, он умел быть неотразимым. Впрочем, она долго и не сопротивлялась. Девушку звали Матильда, и ради нее Мориц продлил свое пребывание во Фландрии...

Глава XI

Гений победы

— Вам следовало бы поберечь себя, мой дорогой друг. Вы так не думаете?

Жан-Шарль де Фолар[100], специально приехавший из своего родного Авиньона на празднества в честь свадьбы дофина Франции Людовика-Фердинанда и испанской инфанты Марии-Рафаэллы, с немалой тревогой во взгляде наблюдал за походкой Морица. Маршал шагал с заметным трудом, опираясь на трость с золотым набалдашником, хоть и пытался изо всех сил сделать вид, что пользуется тростью из щегольства. Сейчас они прогуливались по парку недавно приобретенного Морицем замка Пипль, расположенного в местечке Буасси-Сен-Леже. Мориц проигнорировал вопрос, и они молча продолжали прогулку, прежде чем Фолар снова заговорил, но уже более мягким тоном:

— Сколько вам лет?

— Сорок девять! — буквально прорычал в ответ маршал. — И не надо сейчас читать мне нотации по поводу того, что вы-то, в свои семьдесят пять...

— Семьдесят шесть, прошу заметить!

— Пусть будет семьдесят шесть, неважно. Не надо говорить мне, что вы-то, в свои семьдесят шесть, легко порхаете, как самая настоящая балерина. Вы и сами прекрасно знаете, что всему виной мое давнее ранение, полученное под Крашнитцем. Оно до сих пор не дает мне покоя, иначе зачем бы я каждое лето прозябал на целебных водах в Баларюк-Ле-Бэн, в этой глуши? Вы и представить себе не можете, чего мне это стоит... Знаете, иногда затруднения при ходьбе — совершенно нормальное явление, тем более что в моем случае главную роль играют вовсе не ноги, а лошадь, которая меня несет.

— Но я заметил и некоторую одышку, — безжалостно продолжил Жан-Шарль.

— Да неужели! И что вы мне посоветуете, «доктор» Фолар? Отправиться в Сен-Медар на могилу этого несчастного дьякона Париса[101] и отплясывать на ней, ожидая чудесного исцеления, как в свое время это делали вы?

— Вам бы только хуже стало. А что до меня, то мне, наоборот, сильно полегчало. Поэтому вернемся к тому, с чего начался этот разговор: я знаю, что вы слишком много работаете и что, по слухам, у вас чересчур много любовниц.

Мориц расхохотался, и его плохое настроение словно испарилось.

— Слухи пускают только про богачей, дорогой мой. Но что правда, то правда: я люблю женщин. Скажу даже больше — они необходимы мне, как наркотик, и это, кстати, у меня семейное. Не забывайте о том, что я сын человека, у которого, как говорят, триста шестьдесят пять незаконнорожденных детей, то есть, как минимум, столько же любовниц!

— Наверное это так, но только вы, в отличие от короля Августа, совсем не щадите себя. Из Фландрии вы вернулись только в конце ноября, сейчас март, и бьюсь об заклад, что...

— Что в скором времени я снова уеду? Да, несомненно — через несколько дней.

— Вот именно. Но зачем тогда все это? — спросил Фолар, обводя руками парк, занимающий площадь в сто гектаров, и величественный замок, практически новый — едва минуло двадцать лет с тех пор, как он был построен для генерального откупщика Кантобра, который в скором времени вынужден был уступить его другому владельцу[102].

— Зачем все это? Да просто затем, что я почувствовал необходимость немного отдохнуть подальше от Парижа, в тишине и спокойствии...

— В тишине, говорите? И никаких гостей время от времени?

— Практически нет. Я ведь только-только приобрел замок, в нем ведутся работы, я все обустраиваю. Показываю его своим друзьям. Вчера вот приезжал Вольтер и, представьте себе, тоже беспокоился о моем здоровье.

— А он мудрее, чем я думал. Хоть по-прежнему продолжает знакомить вас с актрисами.

— Чтобы знакомиться с актрисами, Вольтер мне не нужен. «Комеди Франсэз» и «Гранд-опера» — как две корзины, полные прекрасных цветов, которые мне предстоит собрать...

— И кто сейчас ваша фаворитка?

— Ну-ну, Фолар, не вынуждайте меня разбалтывать тайны.

Впрочем, это проявление порядочности не имело ни малейшего смысла, ведь никакой тайны не было.

Любовные похождения Морица давно стали излюбленной темой светских сплетен в столице. Место Марии-Анны Данжевилль, на время одолженной у маркиза де Мирабо[103], сейчас делили между собой очаровательная мадемуазель Наварр, актриса из «Комеди Франсэз», и крошка Желен, которая «его постоянно подводит и которую ему пару раз даже хотелось утопить». Однако их обоюдное присутствие ничуть не мешало ему посещать сомнительный «салон» мадам де Ля Попелиньер, дочери Флорана Данкура[104], расставшейся с супругом-откупщиком из-за связи с герцогом де Ришелье. Мориц был завсегдатаем этого салона, который, впрочем, ни в какое сравнение не шел с литературными салонами мадам дю Деффан[105] или мадам д'Эпине[106]. Помимо всего перечисленного, к началу военной кампании Мориц нанял трех или четырех куртизанок. И местных красавиц тоже не оставлял без внимания. Он дошел до того состояния, что не мог обходиться без женщин, и именно во множественном числе — чем их было больше, тем сильнее росли его аппетиты. Будучи честным с самим собой, Мориц в глубине души признавал, что такая распущенность может иметь весьма скверные последствия для уже немолодого мужчины, который и без того занимался делом крайне изнурительным. Но он не желал об этом думать слишком долго.

Фолар уехал, а Мориц решил прилечь, чувствуя, что смертельно устал, пытаясь произвести на друга впечатление, будто он «на высоте». Ему настолько нездоровилось, что он даже пригласил Сенака, доктора, прикрепленного к нему по приказу короля, к которому он старался обращаться как можно реже — его предписания, за исключением кровопусканий, пилюль и клистиров, Морица не устраивали.

Сенак обнаружил приступ водянки, вызванный осложнением венерического заболевания, из-за которого пациент испытывал острую боль. Поэтому со всей строгостью, на которую он был способен, доктор заявил:

— Если хотите жить долго, господин маршал, вам придется быть благоразумным.

— Что вы имеете в виду?

— Прежде всего, что вам следует некоторое время оставаться в постели... одному.

— В постели? — недовольно воскликнул больной, пропустив мимо ушей вторую часть совета. — Но я должен вернуться на свой боевой пост во Фландрии уже на следующей неделе!

— Так пусть вас везут туда на носилках.

— Солдат на носилках? Вы издеваетесь надо мной, не так ли, господин Сенак?

— Человек либо болен, либо нет. Вот кардинал де Ришелье, например, не был таким привередливым, и дворянские грамоты вручал, находясь на носилках.

— Он был служителем церкви! А я — военный.

— А что, военному жить не хочется?

— Речь идет не о том, чтобы жить, а о том, чтобы вернуться на свое место! — проревел Мориц. — Сделайте же что-нибудь! Мне же плохо, черт возьми, вы должны облегчить эту боль!

— Это я и собираюсь сделать. В нижней части живота у вас скапливается жидкость. Я сделаю прокол... Но помогут вам только отдых и покой, — добавил врач, бросив выразительный взгляд на потолок, откуда доносился стук каблуков и отзвуки песни.

Мориц хрипло усмехнулся:

— Ну, так и быть — на сегодня. В любом случае мне слишком плохо.

— И на том спасибо.

Как и следовало ожидать, на следующей неделе Мориц отправился во Фландрию, где французская армия ждала своего главнокомандующего. Опасаясь, как бы улучшение самочувствия не сошло на нет, Мориц пришел к выводу, что все-таки стоит послушаться совета своего врача, поэтому весь путь он проделал на носилках. Размеренный шаг лошадей причинял ему меньше боли, чем тряска в карете. Таким образом они прибыли в Мобёж, где маршала разместили в приличном доме, который Сенак охранял чуть ли не с военной строгостью. От него не укрылось то, что в соседнем жилище расположились три или четыре хорошенькие женщины, которые только и ждали внимания со стороны маршала. Как оказалось, беспокоился он не напрасно: 18 марта случился новый приступ заболевания, да такой сильный, что врач всерьез начал опасаться за жизнь своего прославленного пациента. Сенак вновь сделал прокол, дал Морицу успокоительных средств, и боль отступила, оставив место для мыслей о военной стратегии. Шестидесятитысячная армия отправилась из Мобёжа в Варнетон. Левое крыло было направлено к Лиллю и Орши, в то время как центральная часть и правое крыло спускались вниз по обоим берегам реки Эско. В ночь с 30 апреля на 1 мая французы вновь осадили город Турне. Едва войска заняли позиции, разведка доложила, что герцог Камберлендский, тоже с шестидесятитысячной армией, состоящей из англичан и голландцев, сосредоточил свои войска в Суаньи, отрезав тем самым французам путь к Валансьену и Конде.

Мориц сразу понял опасность такой расстановки сил. Оставив двадцать тысяч воинов под Турне, он с сорока тысячами направится к Лезу, где 8 июня к нему должны были присоединиться король и дофин. Битва была неизбежна. Потом она получит название битвы при Фонтенуа, в честь деревни, у которой занимали позиции французские войска.

«Маршал приказал возвести три редута перед линией фронта, а также вырыть широкий ров, чтобы защищать подступы к деревне Фонтенуа. Издалека эта ловушка не видна. Высокие деревья заграждают дорогу. Деревенская колокольня возвышается над равниной. Войска клином расставлены вдоль дороги: на первой линии расположена пехота, состоящая из французских и швейцарских гвардейцев, далее — две линии кавалерии. За этой тройной линией стоят несколько крупных полков пехоты, затем эскадроны Королевского дома и личных телохранителей, жандармы, гренадеры, мушкетеры и, наконец, кирасиры и карабинеры...»

Граф фон Левендаль, находившийся в свите короля Людовика XV, не скрывал своего восхищения и предвкушал победу:

— Какой прекрасный день для короны, сир! Этим людям не уйти от маршала! — возбужденно кричал он, показывая в сторону английских войск, которые уже виднелись вдали.

Тем временем кто-то из королевской свиты расхохотался: Мориц, осматривающий поле предстоящей битвы, решил поприветствовать короля. Ночью у него снова случился приступ болезни, боль была нестерпимой, и передвигался он на небольшой повозке, сделанной из ивовых веток, в которую была впряжена четверка лошадей.

— Прекрасная вещь — вера, — усмехнулся принц де Конти. — В самом ли деле вы, Ваше Величество, верите, что эта старая развалина в состоянии выиграть хоть какую-нибудь битву? Или же самое время нестись во весь опор к границе, спасаясь бегством?

Вокруг него стали раздаваться одобрительные смешки его товарищей... Король нахмурил брови. Он подъехал к повозке, в которой передвигался Мориц. Дофин следовал за королем.

— Господин маршал, — холодно сказал король, — вверяя вам командование моей армией, я ждал, что вам будут подчиняться. Я и сам буду это делать, чтобы показать другим пример.

И, обнажив шпагу, он последовал за повозкой.

— Примите мою благодарность, сир, — прошептал Мориц. Оскорбление, нанесенное де Конти, заставило его побледнеть, но теперь на его глаза навернулись слезы признательности.

Он поклялся себе, что за проявленное доверие одержит победу для своего короля. Или умрет.

* * *

— Господа французские гвардейцы, стреляйте!

Прямой, как лезвие шпаги, граф д'Антеррош встал перед французскими гвардейцами, одетыми в сине-белую форму, медленно снял свою украшенную перьями треуголку, приветствуя лорда Хэя, который стоял напротив него перед английским войском.

— Мы никогда не стреляем первыми. После вас, господа англичане!

Фраза-то, конечно, была красивой, но Мориц, наблюдавший за начинающейся битвой с холма, в сердцах чертыхнулся. Из-за этого слабоумного слегла вся первая шеренга французских гвардейцев. Но времени размышлять об этом у него не оставалось — сражение развернулось во всем своем неистовстве. Из-за красивых, но неуместных слов д'Антерроша в строю французов образовалась брешь, в которую устремились англичане. В скором времени угроза в перевесе сил стала чрезвычайно опасной. Тогда Мориц вскочил в своей повозке и крикнул:

— Приведите моего коня!

Приказ этот послужил лишь прикрытием для крика боли, который чуть не вырвался у него из груди, но маршал пересилил себя, не без помощи слуг взобрался на могучего коня и потребовал, чтобы ему дали свинцовую пулю. Ее Мориц положил себе в рот и сильно сжал зубами, чтобы не прикусить от страданий язык. Он обнажил шпагу и устремился в бой, ведя за собой саксонских волонтеров и резервный кавалерийский полк.

Шесть, шесть часов ожесточенной битвы! Противник Морица, герцог Камберлендский, сын английского короля, воплощал в себе грубость, неотесанность и глубочайшее безразличие к человеческим жизням[107].

Англичане прорвались через слабое место в обороне французов раньше, чем предполагалось. Однако орудия маршала, вступившего в бой с новыми силами, наконец пришли в действие, и теперь уже огромная брешь образовалась в рядах противника. После этой славной победы вымотанный Мориц, вернувшийся в свою палатку, говорил офицерам, собравшимся вокруг него:

— Господа, сейчас вы видите меня в подавленном состоянии, причин которого я не в состоянии объяснить. Но сегодняшний день принес нам не только победу, но, как я надеюсь, и доброе здравие!

И самое удивительное, что он не ошибся, — уже через три дня он уже мог передвигаться без посторонней помощи и даже без трости. После сражения,

в котором Мориц рисковал своей собственной жизнью, чтобы одержать победу, король зашел к нему и обнял со словами:

— Господин маршал, похоже, что от этой войны вы выиграете больше, чем мы все — до сражения вы выглядели болезненным и опухшим, зато сейчас, похоже, вы прекрасно себя чувствуете.

— На самом деле, — добавил Адриен-Морис де Ноай, — господин маршал — это единственный известный мне человек, который от славы не раздулся, а наоборот!

В ночь после сражения король привел своего сына на поле битвы, которое в сумерках выглядело еще более печальным и трагическим, чем при свете дня. Указав на разбросанные повсюду трупы, он произнес:

— Смотрите, сын мой, вся эта пролитая кровь — цена, отданная за победу. И хоть это и наши враги, они, без сомнения, такие же люди, как и мы, и настоящая доблесть заключается в том, чтобы относиться к ним, в первую очередь, как к людям, а не как к врагам.

А между тем новость о победе разлетелась с быстротой молнии. Вольтер, узнавший о ней из письма герцога Рене-Луи д'Аржансона, ликовал:

«Вот уже три сотни лет французские короли не одерживали таких блистательных побед. Вы и представить себе не можете, как я рад. Да я буквально вне себя от радости! Да здравствует Его Величество!»

И он сразу же написал «Поэму о битве при Фонтенуа», посвятив ее своему другу Морицу Саксонскому.

Фридрих II, другой друг маршала, в своем письме написал:

«Ни одна битва еще не была настолько доблестной, как эта, и это несмотря на то, что полководец, руководивший ею, практически находился при смерти...»

Вся Франция буквально танцевала и пела от радости. Вернувшись, Людовик XV наградил героев сражения, и в соборе Парижской Богоматери зазвучали торжественные гимны. Мориц же теперь мог появляться в Лувре без каких-либо ограничений и восседать рядом с королевской четой и наследниками. Эти привилегии достались бы и его супруге, если бы он вздумал еще раз жениться, а также старшему из его детей, и передавались бы по наследству каждому старшему ребенку мужского пола, рожденному в законном браке. Ему выделили денежное пособие в размере сорока тысяч ливров, к которому добавились еще двадцать тысяч от правительства Эльзаса, обезглавленного со смертью маршала Брольи. Ну и наконец, ему достался замок Шамбор, прекраснейшая резиденция, воздвигнутая по заказу короля Франциска I в долине Луары, а также все прилегающие к нему земли.

И все же одна победа при Фонтенуа не положила конец всей войне. Мориц составил для себя план дальнейших действий, который, по его ожиданиям, должен был привести к полной победе. И уже через десять дней после битвы при Фонтенуа французы покорили город Турне, за осадой которого король наблюдал с вершины холма. Некоторое время спустя Левендаль штурмом взял Гент, как и сам Мориц когда-то взял Прагу. Именно в Генте и расположился штаб французской армии. Следующими пали Нинон и Алост, затем Брюгге, сдавшийся без боя, и Ауденарде, также покорившийся Левендалю. В Дендермонде блестящую победу одержал герцог д'Аркур. Через две недели Левендаль взял Остенде, а еще через две — вошел в Ньюпор. В результате целых три месяца Франции сопутствовала безоговорочная и постоянная удача, и за это время английские войска были выдворены из страны, которая уже фактически перестала быть Бельгией.

Первого сентября, покинув маршала в штабе в Генте, Людовик XV направился обратно в Париж, где его ждали празднества в честь победы и народная любовь. После этого он вернулся в Версаль, где его тоже ждала любовь, но несколько иного рода — это были нежные объятия Жанны-Антуанетты д'Этиоль, которую он, опьяненный победой при Фонтенуа, сделал маркизой де Помпадур, подарив ей титул просто потому, что считал ее имя забавным. Правда, сверх того ему пришлось подарить ей еще и замок, иначе красавица и не подумала бы ступить на эту землю.

* * *

Двор, это огромное болото, полное лягушек, который в данный момент находился в Версале, тут же узнал эту «приятную новость» и принялся ее обсуждать. Придворные живописцы и обивщики мебели приступили к работам по обновлению покоев покойной герцогини де Шатору[108]. Никто не сомневался, что маркиза в скором времени будет «представлена» королю, королеве, дофину и его сестрам, что означало, что поселится она именно здесь, в Версале. Собственно, вопрос заключался лишь в том, кто же ее «представит».

Для такого ответственного дела требовалась какая-нибудь крестная (в идеале — две крестных, но важнее была первая), знатная и имеющая достаточно высокий титул, чтобы представить королю новоявленную маркизу. Это должна была быть какая-нибудь герцогиня или княгиня, но среди подобных дам не нашлось ни одной, которая бы горела желанием взять на себя такую ответственность. Им казалось немыслимым представлять какую-то мещанку из семьи с сомнительной репутацией, пусть даже эта девушка и имела прекрасное воспитание, была не обделена талантами и вхожа в знаменитые парижские салоны, а также отличалась изяществом и прекрасно пела. И поэтому в кругах, приближенных к королеве, дофину и принцессам, появилась слабая надежда: если не найдется никого, кроме мадам д'Эстрад, кузины этой пустышки маркизы де Помпадур, кто согласится ее представить, король не сможет ничего поделать! Вот и все!

Церемония была назначена на 14 сентября. Но даже за несколько дней до этой даты при дворе никто ничего не знал о том, кто же будет представлять маркизу. Утром десятого сентября, когда придворные покидали часовню вслед за королем и королевой, постепенно возобновляя свои разговоры, несколько человек, собравшихся вокруг Луи-Франсуа де Конти и его матери, шумели гораздо сильнее, чем остальные. Кто-то из них предложил заключить пари — состоится ли представление маркизы де Помпадур? Аббат д'Эйди заметил, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Интересно посмотреть на ту, которая будет походить... на крестную подобной женщины.

Мать Луи-Франсуа де Конти хихикнула, легонько стукнув аббата по носу своим веером.

— Далеко ходить не надо, это буду я.

— Вы, мадам? Неужели?

— Вы разве не расслышали? Я же сказала, что это буду я.

Луи-Франсуа, побелевший от гнева, схватил ее за руку и сжал так сильно, что у бедняжки даже слезы выступили на глазах.

— Я надеюсь, что вы шутите? — зло прошипел он сквозь зубы. — В противном случае я вынужден предположить, что вы, вероятно, повредились умом.

— Я не сумасшедшая и никакими умственными недугами не страдаю! Король удостоил меня своей дружбой, и я крайне дорожу ею. Поэтому — не вижу никаких причин отказать ему в этой просьбе, тем более что никому она вреда не принесет... И отпустите меня, вы делаете мне больно!

— Никому, кроме меня! Вы позорите имя моего отца!

— Отпустите меня немедленно!

Вдруг резкая боль пронзила вторую руку Луи-Франсуа. Мориц Саксонский, появившийся буквально из ниоткуда, сжал запястье принца так сильно, будто всерьез намеревался сломать его. Он шумно дышал и выглядел так грозно, что Луи-Франсуа сдался и выпустил руку матери, сжавшейся от боли. Освободившись, она выпрямилась и тут же встала между сыном и маршалом — Луи-Франсуа, которому тоже удалось вырваться из железной хватки Морица, уже собирался дать нежданному гостю пощечину. Но бурю предотвратил король — его внимание привлек шум, и он подошел посмотреть, что происходит:

— Ну что, мой дорогой кузен? Что за шум вы тут наделали! Похоже, что вы не знаете меры, и, если вы не против, я хотел бы с вами это обсудить... О, господин маршал! А я и не знал, что вы вернулись.

— Я только-только приехал в Версаль и очень скоро снова его покину, сир, — с улыбкой ответил ему Мориц. — Я просто хотел лично доставить вам подарок из Гента, где сейчас расположен штаб нашей армии...

И с этими словами он шагнул в сторону, уступая место двум солдатам, которые несли огромных размеров корзину. В ней, завернутый в белоснежные салфетки, лежал кусок превосходного мяса. Увидев это, король засмеялся:

— Что же это такое? — удивленно спросил он.

— Жаркое из телятины! Традиционное гентское блюдо, подарок от местных эшевенов[109], и, могу вас заверить, Ваше Величество, что ничего подобного вы еще не пробовали.

Таким образом, инцидент был замят, и вся эта неприятная история завершилась на радостной ноте. Людовик распорядился, чтобы жаркое отнесли на кухню, и взял маршала под руку, чтобы выслушать его доклад о нынешнем положении французских войск. При этом он посмотрел на де Конти и сказал:

— Не отставайте от нас, мой дорогой кузен. Мы с вами поговорим, когда я закончу беседовать с маршалом.

Час спустя Мориц уже был на пути в Гент, а его соперник направлялся в штаб Рейнской армии, командовать которой ему только что поручили. В обмен на это король взял с него формальное обещание, что тот ни под каким предлогом не будет искать ссоры с графом Саксонским:

— Вся Франция нуждается в нем!

— Он опозорил мою мать! Убил моего отца!

— Еще раз повторяю: у вас нет никаких доказательств. А посему ведите себя спокойно. Никаких дуэлей! Ни в коем случае! Понятно?

Конти пришлось подчиниться.

Через четыре дня, ровно в шесть часов вечера, двери кабинета короля распахнулись перед Жанной-Антуанеттой Пуассон, маркизой де Помпадур, одетой в роскошное вечернее платье с длинным шлейфом. Ее сопровождали вдовствующая принцесса де Конти и графиня д'Эстрад.

Молодая женщина, сердце которой испуганно колотилось от мысли, что она допустит какую-нибудь, пусть даже малейшую, оплошность, сделала первый реверанс королю. Затем она шагнула вперед, поклонилась второй раз и, наконец, склонилась в третий раз перед самыми ногами правителя, который гостеприимно поприветствовал ее. Она покраснела и ответила ему очень тихо. Потом маркиза попятилась назад, снова кланяясь и стараясь не запутаться в шлейфе платья под пристальными взглядами госпожи де Лашо-Монтобан. Следующей, кому должна была поклониться «новенькая», была королева. Маркиза де Помпадур повторила процедуру, с той единственной разницей, что, склонившись перед Марией Лещинской, она сняла перчатку и голой рукой поднесла краешек платья королевы к губам, выражая таким образом свое глубочайшее уважение и желание понравиться. Дамы обменялись сухими дежурными фразами приветствия, и маркиза покинула зал — ей предстояла та же церемония, но теперь в апартаментах дофина. Там ее не ожидало ничего, кроме ледяного презрения, но и на этом испытание не закончилось. Далее в списке были Луиза-Елизавета, старшая дочь короля и супруга Филиппа I, герцога Пармского, вид которого не выражал ничего, кроме безразличия, а также две младшие королевские дочери — Генриетта и Аделаида, которые, похоже, вообще не заметили присутствия маркизы. И, несмотря на сотни хищных взглядов придворных, которые так и ждали ошибки, маркиза прошла через все мучения с огромным достоинством, не допустив ни малейшей оплошности. Даже самые придирчивые знатоки придворных церемоний не смогли найти ни единой погрешности. Тщательно подготовленная к этому испытанию аббатом де Берни, другом и наставником, она ни на секунду не потеряла ни грации, ни изящности, ни светской непринужденности, приобретенной в многочисленных парижских салонах, которые она регулярно посещала.

И в этот день на глазах у всего Версаля взошла новая звезда, которая будет ярко светить следующие пятнадцать лет.

* * *

Вернувшись в Гент, Мориц Саксонский решил, что вполне может позволить себе весело провести здесь зиму и к тому же создать у вражеских шпионов впечатление, что его заботят только собственные удовольствия. Увлекшись петушиными боями, он выписал себе лучших птиц из Англии. Но главным его развлечением был собственный театр, который повсюду путешествовал вместе с маршалом. Может быть, это было способом напомнить себе об Адриенне Лекуврёр? Иногда, в тишине комнаты, он начинал перечитывать ее письма. Уже почти год назад он собрал труппу в основном для того, чтобы развлекать солдат, офицеров и самого себя. Ко всему прочему, этот «военный театр» служил для него источником знакомств с разного рода актрисами, певицами, танцовщицами и просто хорошенькими женщинами, которым он с превеликим удовольствием покровительствовал. Однако Мориц, добрая душа, не видел никаких препятствий и для того, чтобы посылать свою труппу ставить представления и в лагере врага во время зимнего перемирия. Одним словом, войну вели люди воспитанные.

Так как Мария-Анна Наварр еще не приехала, неугомонный маршал отдавал свое предпочтение мадемуазель Боменар, которая раньше играла в «Гранд-опера», а затем и в «Комеди Франсез», но, даже несмотря на ее присутствие, маршал был не слишком доволен своей нынешней труппой, а посему решил, что театру нужна свежая кровь. Так, например, в конце этого 1745 года он отправил своего секретаря де Беркавилля с поручением в Париж, к некоему господину Шарлю Фавару, директору «Опера-комик» и ярмарочного театра в Сен-Жермене, представления которых пользовались огромной популярностью. Заключив договор на внушительную сумму, Фавар по просьбе маршала присоединился к его труппе во Фландрии, как только зимние морозы ослабли настолько, что это путешествие вообще стало возможным. Также Мориц настоял на присутствии в его театре мадемуазель Шантийи, пение которой имел удовольствие слышать в «Гранд-опера», и был ею полностью очарован.

В то время финансовое состояние Фавара оставляло желать лучшего, и предложение маршала было для него словно манна небесная, пролившаяся посреди пустыни. Желание Морица лицезреть мадемуазель Шантийи он воспринял с особым энтузиазмом по той простой причине, что 12 декабря 1745 года, незадолго до Рождества, женился на ней.

— Наконец, — сказал он, показывая жене письмо господина де Беркавилля и прилагавшиеся к нему деньги. — Наконец судьба улыбнулась нам — теперь на нашей стороне и деньги, и удача! Воистину, маршал — самый щедрый человек на всем белом свете!

— Важнее всего то, что там мы будем вместе, — отвечала его молодая жена. — Если бы ты не принял его предложение, сомневаюсь, что я бы согласилась быть в его труппе, ведь у маршала такая дурная репутация...

— Такая репутация у него сложилась только в самых «добродетельных» кругах, моя милая. А все остальные, напротив, его обожают. Да и к тому же мы ведь любим друг друга, и нам с тобой не на что жаловаться! — заключил Фавар, целуя свою жену.

И правда, эти двое были прекрасной парой, несмотря на значительную разницу в возрасте — целых семнадцать лет. Кондитер и сын кондитера, Шарль Фавар в один прекрасный день открыл в себе целых два таланта — к музыке и к поэзии, и он тут же загорелся идеей реализовать их в ярмарочных театрах в Сен-Жермене и в Сен-Лоране. Его комические произведения очень быстро стали пользоваться успехом. А Жюстина Дюронсере, больше известная как мадемуазель Шантийи, стала его любимой актрисой и исполнила главные роли во многих его пьесах.

Она родилась в Авиньоне, в семье музыканта и актрисы из бродячей труппы. Девушка жила любовью к театру и уже в семнадцать лет оказалась в ярмарочном театре в Сен-Лоране, где ее приметил Шарль Фавар и взял под свое крыло. И так как он был столь же очарователен и мил, как и его произведения, Жюстина, уже тогда выступавшая под именем мадемуазель Шантийи, сразу же влюбилась в него. Доподлинно неизвестно, кто же из них сдался на волю чувств первым, как и то, было ли это любовью с первого взгляда.

Невысокая, аккуратно сложенная, с каштановыми волосами, немного вздернутым носиком и необычайно темными и живыми глазами, Жюстина брала, что называется, не красотой, а молодостью, и несущественные недостатки ее внешности с лихвой компенсировались невероятной жизненной силой и живостью, остроумием и изяществом. В общем и целом она хоть и не была красавицей, но оставалась крайне привлекательной, а ведь это, возможно, самый опасный на свете тип женщин...

И счастливая пара с нетерпением ждала того дня, когда они присоединятся к человеку, которого оба считали своим личным «рогом изобилия».

* * *

Мориц с удовольствием принял бы их гораздо раньше, но его удерживала одна идея: под надежным прикрытием своей сдержанной и в то же время немного сумасшедшей повседневной жизни он вынашивал план, который зародился в его голове сразу после последней одержанной победы. План состоял в том, чтобы неожиданно напасть на Брюссель, жемчужину, которую австрийской короне в лице императрицы Марии Терезии[110] слишком долго удавалось сохранить нетронутой. Единственное, чего выжидал Мориц — это подходящего момента, и вот этот момент, как ему показалось, настал, в основном благодаря Карлу-Эдуарду Стюарту. Этому юному претенденту на престол из-за неспокойной обстановки за Ла-Маншем не удалось выбраться из Шотландии, где несколькими месяцами ранее он сумел объединить предводителей господствующих кланов, что, без сомнения, можно было считать немалым достижением.

После окончания роскошного бала, который он давал в Холирудском дворце, наследник двинулся завоевывать Англию. Еще до конца года ему покорились Манчестер и Дерби. Почувствовав, что ситуация приобретает опасный оборот, Георг II Ганноверский, действующий король Великобритании, выставил против Стюарта своего лучшего военачальника, герцога Камберлендского, которого пришлось отозвать из Фландрии. Именно такого «подходящего момента» и ждал Мориц Саксонский, чтобы нанести решающий удар по австро-английской коалиции. Этот план оставался тайной даже для высшего эшелона командования, ведь маршал прекрасно осознавал, что для приведения его в действие у него будет мало времени — юному Стюарту практически нечего было противопоставить герцогу Камберлендскому, и рано или поздно тот вернулся бы во Фландрию. То есть Морицу стоило поторопиться, но из-за проливных дождей болотистая местность между Гентом и Брюсселем стала совершенно непроходимой. Ему пришлось ждать первых морозов.

И они наступили 15 января 1746 года. В этот день Мориц, отправив гонца с письмом о намерении взять Брюссель в Версаль, отдал приказ о наступлении в атмосфере всеобщего изумленного молчания. Никто не знал о готовящемся нападении, даже сам Левендаль, друг и союзник, который как раз отбыл в Версаль, где король должен был наградить его голубой лентой[111].

Отступление французской армии быстро заметили австрийцы, которыми теперь командовал князь фон Кауниц, премьер-министр, имевший прекрасные дипломатические задатки, но не обладавший ни одним из качеств, необходимых для полководца. Он приказал городу готовиться к обороне и намеревался даже сжечь предместья, чтобы сделать эту оборону более надежной, как вдруг, к его глубочайшему удивлению, доставили следующее послание от маршала французской армии:

«В надежде, что Ваше превосходительство не сочтет за оскорбление мою вольность, продиктованную желанием сохранить прекрасные предместья, украшающие город Брюссель, я пишу вам это послание. Разрушение городов Ипр, Турне и Ат совершенно не осложнит мне взятие столицы, и ошибкой было бы считать, что здания за пределами защитной зоны могут дать какое-либо преимущество осаждающим; их уничтожение может принести пользу только в случае внезапного нападения, но есть и другие способы защитить себя от этого.

Ваше превосходительство, вы не должны видеть в этом письме уловку, стоит лишь вспомнить мои собственные шаги во время последней кампании в Лилле. Армия располагалась на Сизуенской равнине, и моей первой заботой было не позволить генералу, командовавшему в городе, сжечь предместья. Я, конечно же, не взял бы на себя смелость давать вам столь противоречащий здравому смыслу совет, если бы не мог доказать свою правоту».

Кауницу потребовалось несколько минут после прочтения этого необычного послания, чтобы прийти в себя, но он был достаточно умен, чтобы внять стратегическому совету своего врага: предместья не будут сожжены... Что даст Морицу прекрасную возможность без всякого шума захватить эти самые предместья.

Письмо датировалось 28 января. Немного поразмыслив, Кауниц предложил капитуляцию, но с условием почетных условий сдачи и освобождения гарнизона. Мориц ответил, что не уверен, что ему удастся помешать своим солдатам, этим «непослушным муравьям», разграбить город, если придется брать его штурмом. Вслед за этим Кауниц отправил к нему парламентеров, буквально излучавших высокомерие.

— Не надейтесь, что сдача города будет означать для нас полное поражение, — заявили они. — Мы ждем подкреплений!

— Ну и прекрасно! Я это полностью одобряю! Честные люди, ожидающие помощи, не должны сдаваться. Так вернитесь же в город и защищайтесь, господа! — улыбаясь, ответил им маршал.

В итоге Кауниц согласился на капитуляцию и пленение гарнизона, но с условием, что у него будет четыре дня на эвакуацию населения города. Так он попытался сжульничать и выиграть для себя время, в надежде, что враг не знает об армейском корпусе в Антверпене, находившемся под командованием князя Карла-Августа Вальдекского[112]. Но он сильно ошибался: Мориц уже давно разместил охранные посты на дороге из Антверпена. В результате Кауниц был разбит в пух и прах. А 20 февраля, после нескольких пушечных выстрелов, Мориц Саксонский, пройдя через нетронутые предместья, вошел в целый и невредимый Брюссель, понеся при этом минимальные человеческие потери. Гарнизон города был пленен, но обращались с ним достойно. А победитель сел писать своему королю письмо, в котором сообщал, что захватил для него вражеский город. Но маршал так и не смог усидеть в Брюсселе и лично отправился в Версаль, чтобы, помимо пятидесяти двух захваченных знамен, преподнести правителю исключительный подарок, обнаруженный во дворце наместника, — личный штандарт короля Франциска I, захваченный в 1525 году в Павии Карлом V.

На этот раз торжество было еще более значительным. По пути к Парижу маршала бурно приветствовали жители деревень и городов. Король расцеловал его в щеки, представил маркизе де Помпадур, которая изящно приветствовала маршала и тут же заявила, что они обязательно подружатся, предоставил ему привилегию входить в свиту короля, что являлось главной придворной наградой, поскольку это давало право находиться с королем в любом месте, где бы тот ни находился. И наконец, как символ того, что прославившийся маршал теперь навеки связан с Францией, король предоставил ему французское подданство. Теперь Мориц Саксонский стал французом!

Париж не отставал от Версаля. После того как город поприветствовал своего героя, «Гранд-опера» увековечила его триумф в присутствии Людовика и двора. 18 марта ставили «Армиду». В прологе появилась мадемуазель Мец, исполнявшая арию Славу, и она запела чистым сопрано:

Пусть мир навеки подчинится

Тому герою, что я так люблю...

При этих словах она приблизилась к ложе, где и сидел вышеупомянутый герой с несколькими друзьями, и протянула ему лавровый венок. Улыбнувшись и покраснев, Мориц отрицательно замотал головой. А зал взорвался криками:

— Возьмите его! Ну возьмите же!

Все встали. И, когда он снова покачал головой, герцог де Виллеруа принял венок из рук певицы и водрузил его на голову Морица под бурные аплодисменты зрителей.

Всеобщее обожание доходило практически до сумасшествия. Французская академия даже предложила ему почетное место в своем составе. Разве не его перу принадлежит замечательный трактат о войне и военном деле? Но от этого предложения Мориц отказался не просто с улыбкой, а уже со смехом:

«Это мне пойдет так же, как коту перстень, — написал он герцогу де Ноайю. — Я даже с орфографией не в ладах».

На самом деле написанный его рукой текст выглядел примерно так: «Эта мне пайдет как кату перстэн». Что ж, неграмотность маршала не оставляла никаких сомнений.

Само собой, это обожание было отнюдь не единодушным. Имелись и завистники, и ревнивцы, и просто недоброжелатели, которые упорно видели в Морице лишь грубоватого солдафона. Первым из них был, конечно же, принц де Конти, ненависть которого не позволяла ему увидеть в маршале черты настоящего военачальника. Обещание не ввязываться с маршалом в ссору, данное королю, лишь еще больше усиливало его неприязнь к Морицу, и, чтобы дать выход бушевавшему в нем гневу, принц нашел довольно низкий способ отомстить. Услышав однажды, как мадам де Помпадур поет дифирамбы Морицу, которого она теперь звала не иначе как «мой маршал», Луи-Франсуа решил отыграться на ней. Утром, когда маркиза еще нежилась в постели, он бесцеремонно вломился в ее покои, не соизволив даже поприветствовать, и, усевшись рядом, заявил:

— Какая шикарная кровать! Пожалуй, даже слишком шикарная для такой женщины, как вы!

И, поднявшись на ноги, принялся осматривать покои с таким видом, словно изучал музейные экспонаты, а затем, взглянув на маркизу, которая оцепенела от изумления, добавил:

— Впрочем, как и все в этой комнате!

И с этими словами он исчез так же, как появился несколько минут назад...

За эту бессовестную выходку принц получил строгий выговор от короля и должен был несколько месяцев безвыездно находиться в собственном замке, что, к сожалению, совершенно не умерило его пыл. Он продолжал злобствовать, но теперь уже в личной переписке, где пытался настроить военного министра д'Аржансона против своего врага. Тот, однако, в этом совершенно не нуждался, так как и без этого не любил маршала. И они вместе задались целью снять с Морица корону победителя, опорочить его. Они там и сям говорили, что он испорченный развратный тип, что успех вскружил ему голову и он потерял всякий стыд, что в бою он не думает ни о чем, кроме собственной шкуры, что он подцепил постыдное заболевание и даже что он впал в старческий маразм!

Но Мориц оставался безразличным к этим глупым сплетням. В конце марта он решил наведаться в свой замок Шамбор, где еще ни разу не был.

Он отправился туда 1 апреля. Компанию ему составили его друг Левендаль, адъютант маркиз де Вальфон и Ле Норман де Турнем, генеральный интендант Резиденций короля, который, по слухам, был не столько приемным отцом маркизы де Помпадур, сколько самым что ни на есть настоящим. Путешествие прошло замечательно: было прохладно, но солнечно, и в такую погоду Туреньские земли, покрытые цветущими фруктовыми деревьями, представали перед путешественниками во всем своем великолепии — не зря же эту область называли «садами Франции».

Кто-то сказал Морицу, что Шамбор был самым красивым замком Франции после Версаля, и он улыбнулся, в глубине души считая, что это лишь способ отдать должное королевскому подарку. Но потом, в конце широкой дороги, проложенной прямо посреди густого леса, словно мираж, появились сначала голубые плитки кровельного сланца на башенках, а затем и сам белоснежный замок — чудо из чудес, сверкающее в лучах весеннего солнца под пение птиц. Мориц был так восхищен и поражен увиденным, что даже приказал остановить карету и вышел из нее, чтобы получше разглядеть замок. Даже в самых смелых своих мечтах он не мог вообразить настолько великолепного подарка за свои заслуги.

Ле Норман де Турнем, который тоже покинул карету, кашлянул, привлекая внимания маршала:

— Должен вас предупредить, господин маршал, что Шамбор совершенно пуст. Станислав Лещинский, которому Его Величество одалживал замок до вас, по большей части стоял здесь лагерем, но не жил и...

— Ну, о чем вы вообще говорите? Замок пуст? Тем лучше! Там будет только то, что я сам захочу видеть!

— Там четыре сотни комнат и залов, не забудьте об этом.

— Скажите на милость! Я думал, больше. Хотя четырехсот комнат мне, пожалуй, хватит...

— С такого расстояния, наверное, сложно разглядеть, но и в самом замке, и в зданиях на его территории нужно сделать ремонт.

— Сделаем все, что нужно! Разве вы, господин де Турнем, здесь не для того, чтобы обговорить все, что нужно сделать, чтобы привести в порядок и соответствие внешний и внутренний вид замка? По правде говоря, я никогда не смогу полностью отблагодарить короля за такой невероятный подарок. Даже король Польши, мой брат, не владеет ничем подобным! Ну а сейчас, господин де Турнем, давайте подъедем поближе и получше рассмотрим мой прекрасный замок!

И все шесть дней, что маршал провел в Шамборе, де Турнем ходил за ним по пятам, с бумагой и карандашом в руке и неутомимо записывал, однако с каждым днем его вид становился все более обеспокоенным. Шамбор, мечта Франциска I, воплощенная в камне, всегда дорого обходился французской короне, как только та брала на себя заботы о его восстановлении. Но этот чертов тип явно собрался разорить ее полностью! Помимо работ по восстановлению внутреннего убранства и закупки мебели, новый хозяин замка потребовал, во-первых, «срочные строительные работы» на территории Шамбора: нужно было очистить рвы с водой, привести в порядок каналы, из которых в них поступала вода, чтобы застраховаться от разлива в зимнее время; проложить более двадцати троп во владении (которое, кстати, и без того было крупнейшим охотничьим угодьем в Европе) и не забывать содержать в должном состоянии уже существующие; привести в порядок охотничьи домики, но, прежде всего, обустроить места общественного пользования и конюшни. Маршал планировал попросить у короля разрешения разместить в своем только что приобретенном владении полк саксонских волонтеров. Еще следовало не оставлять без внимания и близлежащую деревню, которой зимой пришлось слишком туго, и так далее и тому подобное.

К исходу шестого дня де Турнем исписал весь свой журнал, успел начать новый и все чаще обращался мысленно ко всем святым, моля их дать ему сил не только выйти живым из этой истории, но и сохранить разум в сомнительной авантюре, которая на деле оказалась куда более разорительной, чем он мог себе представить.

Покидая замок, Мориц задержался у оконного стекла, на котором, согласно легенде, Франциск I вырезал своим кольцом надпись: «Женщина часто изменчива, и очень глуп тот, кто ей верит...» В этой фразе Мориц увидел доброе предзнаменование для будущих отношений с женщиной, которая сейчас занимала его мысли — с прекрасной мадемуазель Шантийи. Но когда он задумал сделать ей комплимент, с кокетливой улыбкой напомнила, что она замужем за господином Фаваром и собирается хранить ему верность.

По приезде в Париж маршал с некоторым удовольствием отметил, что времени, чтобы там задержаться, у него практически не осталось. Зимний сезон для армий, находящихся во Фландрии и на Рейне, и так уже подходил к концу, к тому же из-за одного непредвиденного обстоятельства надежда маршала на то, что после падения Брюсселя австрийская армия не будет предпринимать никаких ответных шагов, быстро угасала. Карл-Эдуард Стюарт, чьи победы в Шотландии и привели к отзыву герцога Камберлендского из Фландрии несколькими месяцами ранее, совершил непоправимую глупость: вместо того чтобы лучше защищать уже завоеванные территории, он ушел из горной местности и дал бой «красному герцогу» на открытой местности. Армии встретились в сражении при Каллодене, где Стюарт оказался совершенно беззащитным перед лицом врага, и эта битва положила конец всем его надеждам отвоевать трон. Единственный положительный момент ситуации заключался в том, что Стюарту все-таки удалось избежать бойни и спастись с несколькими товарищами — они вполне успешно ретировались в Бретань. И вот, 16 апреля, подписав смертный приговор Шотландии, Уильям-Август Камберлендский получил разрешение вернуться во Фландрию и прийти на помощь императрице Марии-Терезии.

Мориц Саксонский направился в Брюссель, куда в скором времени должен был прибыть и король. Сейчас он возглавлял 180-тысячное войско, которое могло легко справиться с любой вражеской армией и окончательно завоевать Австрийские Нидерланды.

И все было бы прекрасно, если бы одновременно с началом военных действий не стало известно об интригах, которые плелись всю зиму в Версале двумя основными «авторами» — графом де Клермоном и, конечно же, принцем де Конти. Эти два принца крови приобщили к своему замыслу и министра д'Аржансона.

Луи де Бурбон-Конде, граф де Клермон и брат мадемуазель де Шароле, недолюбливал Морица Саксонского за то, что тот вытеснил его из сердца и постели Луизы-Елизаветы, его кузины. Поэтому он без устали распространял грязные слухи о любовных приключениях маршала в Брюсселе. И так как эти сплетни дошли до ушей Морица, он, не имея никаких рычагов давления на графа, кроме одного-единственного, лишил его большей части полномочий и понизил до звания командира бригады. Это оскорбление не осталось без ответа. Клермон во всеуслышание заявил, что подает в отставку, потому что для него, принца крови, слишком унизительно подчиняться какому-то бастарду, да еще и иностранцу. И если бы не маркиз де Вальфон, новый адъютант Морица, не избежать бы им дуэли. Вальфон раньше служил Луи де Бурбону и до сих пор поддерживал с ним дружеские отношения, поэтому, поговорив с графом по душам, сумел убедить его, что тот допустил ошибку, и предложил написать маршалу послание с предложением личной встречи. Он сам принес письмо Морицу и составил план мирного решения проблемы: маршал, проводя смотр войск, должен был, как будто случайно, остановиться в части де Клермона именно тогда, когда он соберется ужинать. И замысел де Вальфона удался на славу! Мориц прикинулся расстроенным из-за того, что явился в такой неподходящий момент, сославшись на то, что он и не подозревал, что уже так поздно.

— Довольно, — мягко ответил граф де Клермон. — Вы ведь сегодня уже не успеете вернуться к себе до ужина, не так ли? Так окажите же мне честь, господин маршал, отужинайте со мной!

И все получилось как нельзя лучше — за едой оба они старательно избегали острых тем и расстались вполне по-дружески. На следующий день к де Клермону полностью вернулся весь его личный состав, а сверх того он получил в свою часть двадцать пушек. Проблема была решена.

Но с принцем де Конти такой удачный расклад не повторился.

Представляя военному министру план летней кампании в Брюсселе, Мориц предложил сократить численность Рейнской армии, которой командовал де Конти, присоединив ее часть к его собственным войскам, расположенным на востоке Фландрии, что было логичной и последовательной мерой при нынешней расстановке сил. Де Конти, которого это предложение только разозлило, просто-напросто сбежал как раз в тот момент, когда армия маршала осуществляла штурм Намюра, несмотря на то, что Мориц дал ему распоряжение захватить Монс и Шарлеруа, тем самым поставив армию в довольно сложное положение. Отговорка была следующей: мол, ему срочно пришлось отбыть в Версаль, где он должен был заявить свои права на польскую корону, которая, в связи со слабым здоровьем Августа III, единокровного брата Морица, могла в скором времени остаться без хозяина. Повод был явно надуманным, а уклонение от обязанностей очевидным: и теперь принц де Конти заслуживал военного трибунала. Но маршал лишь пожал плечами.

— Я слишком предан Франции, чтобы пытаться отомстить принцу той же монетой, — заявил он.

Дело было в июле. Людовик XV, еще в июне вернувшийся в Версаль, чтобы проводить в последний путь свою невестку Марию-Рафаэллу, лишил де Конти большей части полномочий, приказал ему присоединиться к армии Морица и служить отныне под его командованием. Естественно, это только усилило ненависть принца. Придя в ярость, он больше не мог думать ни о чем, кроме того, чтобы найти доказательства измены его матери с «бастардом» и, что важнее, подтверждение причастности Морица к смерти его отца...

* * *

Пока продолжалась осада Намюра, Мориц устроил свой главный штаб в Тонгресе, где вместе с ним, само собой, расположился и его военный театр, его любимое развлечение и привычный неиссякаемый источник хорошеньких женщин, с выбором которых он порой даже затруднялся. Этим летом его взгляд то и дело останавливался на одной-единственной — мадемуазель Шантийи, или Жюстин Фавар, которая, сначала согласившись приехать, позже отказалась, но теперь все-таки окончательно решилась покинуть Оперу и присоединиться к труппе своего супруга. Впрочем, не без колебаний.

Пока разворачивалась предыдущая кампания, Мориц крайне внимательно относился к руководителю театра, беспрекословно удовлетворяя нужды Шарля Фавара. Маршал готов был предложить Фавару все, что он только ни пожелает, чтобы сделать его повседневную жизнь более приятой и комфортной, и проявил всю щедрость, на которую был способен. Фавар писал своей жене: «Если каждый месяц я буду получать столько же, сколько получил в прошлом и начале этого, то по возвращении в Париж у меня будет пятьдесят тысяч франков чистой прибыли. К тому же в моем распоряжении все деньги господина маршала — он велел мне не стесняться и обращаться к нему каждый раз, как только мне это потребуется».

Фавару казалось, что он попал едва ли не в рай. Он не был глупым человеком, но великодушие маршала сбило его с толку: он и не думал о том, что все это имело лишь одну цель — соблазнить жену Фавара, Жюстин. В конце концов, разве его труппа, переезжавшая с места на место за армией, не имела оглушительный успех и разве не становились его песни гимнами, которые распевали красные мушкетеры[113], осаждая очередной город?

Когда Жюстин в июле присоединилась к труппе, жизнь стала еще прекраснее. Маршал прислал супругам походную кровать, покрытую атласной тканью, чтобы они не скучали без удобств, к которым привыкли в Париже. Также он подарил им лошадей для личного экипажа, несколько бутылок отменного вина и много чего еще. Все это не могло не тронуть мадемуазель Шантийи, с которой Мориц не позволял себе никаких ухаживаний. Ее образ не покидал мысли маршала, но вел он себя крайне сдержанно, что было ему совершенно несвойственно. Возможно, причиной тому было то, что он впервые за долгое время по-настоящему влюбился, хотя прекрасно отдавал себе отчет в том, что ему давно не двадцать лет. Однако благодаря непосредственности Жюстин, ее остроумию и звонкому смеху, кровь теперь быстрее текла по его венам, и ему порой казалось, что время обернулось вспять. Он мог бы «взять ее штурмом», несмотря на протесты, которые она высказывала, но на этот раз предпочел «длительную осаду» и выжидание, зная, что она еще любит своего супруга. Короче говоря, тигр спрятал когти и затаился.

Но на деле не одна лишь мадам Фавар занимала его мысли. Сейчас повсюду обсуждался второй брак дофина — его жена, испанская инфанта, скончалась при родах, и ребенка спасти не удалось. Так Морицу пришла в голову идея выдать за дофина свою племянницу, Марию-Жозефу, тем самым сделав ее будущей королевой Франции. Ей пока было всего пятнадцать лет, но она располагала всеми необходимыми для такого замужества качествами. Да к тому же она была очень хорошенькая — светловолосая, с прекрасными голубыми глазами, еще по-детски очаровательная, невинная и нежная. Разве это — не те самые добродетели, которые могут привлечь внимание принца, который, по слухам, после смерти супруги был совсем безутешен? Ко всему прочему (и на этом Мориц сделал особый акцент в беседе с графом фон Лоосом, министром Польши и Саксонии), подобный альянс мог бы положить конец навязчивому покровительству Австрии. Было о чем подумать!

Как только об этой идее прослышали под высокими сводами Версальского дворца, враги Морица Саксонского тут же пришли в ярость... и прежде всего — Луи-Франсуа де Конти. Он уже сходил с ума от безделья и поэтому, как только услышал новость, принялся действовать. Маркиза де Помпадур, похоже, одобряла этот брак. И Конти начал уговаривать свою мать повлиять на нее — ведь маркиза была ей обязана своим представлением при дворе. И пора бы ей об этом напомнить, пока над Версалем еще не начали развеваться саксонские знамена.

— Я не вынесу, если этот выродок, из-за которого меня выгнали из армии, будет тут важно расхаживать и прикладывать руку к работе над законами под предлогом того, что он дядя будущей королевы!

— Мой дорогой сын, вы же знаете, что маркиза — всего лишь фаворитка, и не ей принимать решения, связанные с делами королевской семьи, — отвечала его мать. — Впрочем, едва ли королева пожелает присутствия внучки короля Августа II во Франции...

— Король уже давно не слушает Марию Лещинскую, а делает все, что ему посоветует эта девица! А она вам кое-что задолжала! Я жду, что мне как минимум вернут командование, чтобы я мог, наконец, обставить этого ничтожного маршалишку!

Луиза-Елизавета про себя подумала, что ни разу не видела ничтожества такой закалки, но промолчала в ответ на выходку сына. Она слишком хорошо знала, насколько он вспыльчив и жесток, даже в отношениях с ней. Она приказала запрячь лошадей и направилась к маркизе. А уже через три дня Луи-Франсуа де Конти получил звание Верховного главнокомандующего королевской армией, дающее ему полную власть над всеми войсками... и даже маршалами.

Новость произвела настоящий фурор при дворе, но это было ничто по сравнению с бурей, разразившейся в штабе армии в Тонгресе. Мориц, пребывая вне себя от ярости, какой он еще в жизни не испытывал, гремел во весь голос, сыпал проклятиями, да с такой силой, что дрожали стены города.

— Никогда! Никогда я не стану подчиняться этому самодовольному молокососу, который мнит о себе невесть что только потому, что он, видите ли, принц крови! Я сию же секунду подам королю прошение об отставке! Раз он не видит разницы между опытным военным и мальчишкой, у которого еще молоко на губах не обсохло, что ж, пусть исход войны кое-чему его научит! А я лучше отдохну в своем замке и посмотрю, как там продвигаются работы.

Когда он накричался всласть и уселся за свой рабочий стол, свалив в кучу разложенные на нем карты, чтобы привести свои угрозы в исполнение, де Вальфон тихо кашлянул и изрек:

— На вашем месте, господин маршал, я бы не стал писать этого прошения.

— А не будете ли вы так добры пояснить, почему? Я не имею привычки откладывать принятые решения на потом.

— Да, да, конечно же. Но боюсь, что на этот раз вам придется это сделать. Не собираетесь же вы поступить так же, как когда-то поступил принц де Конти — то есть дезертировать перед лицом противника?

— Что? Я? Дезертировать? Да как вы смеете, Вальфон? Вы либо с ума сошли, либо хотите нанести мне оскорбление, а если так, то...

— Ни то, ни другое. Я лишь пытаюсь высказать вам свое мнение: Карл Лотарингский только что пересек реку Маас с пятидесятитысячной армией, вскоре он станет лагерем между нами и Льежем, и...

— Да что же вы сразу об этом не сказали! С этого и надо было начинать, а не болтать тут о решениях Версаля! Где там мои карты? Я еще покажу им, на что способен!

И, изучив свои записи о расположении войск в этом регионе, он объявил:

— Мы выйдем им навстречу и дадим бой! Прямо здесь, при Рокуре, — добавил он, указывая пальцем на точку на карте. — Проследите, чтобы войска были готовы к битве, но не сообщайте им никаких подробностей.

Вечером 10 октября он послал за Шарлем Фаваром.

— Завтра я дам важное сражение, о котором все уже догадываются, но наверняка об этом не знают. Я был бы вам благодарен, если бы вы сохранили эту маленькую тайну до сегодняшнего вечера. Когда спектакль закончится, я хочу, чтобы вы объявили: «Завтра нас ждет заслуженный отдых, ведь мы победим!» Переложите на стихи мои слова, и пусть ваша жена споет это на военный манер...

Фавар, хоть и был немного ошарашен, не стал долго рассуждать и, вернувшись к себе, принялся за работу. Вечером, после представления, Жюстин, невероятно прекрасная в своем голубом платье под цвет флага[114], вышла из-за занавеса и запела:

Свой долг мы все исполним с честью,

И будет нам за это передышка,

И нас никто за это не осудит,

Ведь всем понятно — это будет

Счастья вспышка!

Чтоб подвиг наш вошел в анналы

И чтобы говорили все о нем,

Нам нужно будет постараться,

А потом станем упиваться Победы днем!

Ее встречали бурными овациями и чуть ли не носили на руках. Все выпили за победу, объявленную с такой смелостью. И потом приступили к подготовке к битве, которую уже долго предвкушали. Наконец-то они встретят врага в открытом бою!

На следующий день, как только занялся рассвет, войско двинулось в путь. А к закату враг уже спасался бегством, и вся армия шумно чествовала маршала, преподнося ему захваченные знамена, пушки и пленников.

— Да здравствует король и маршал Саксонский!

Этим вечером в театре Фавар давал «Осажденную Цитеру»[115], и пьеса имела поистине невероятный успех.

Маркизу де Вальфону было поручено отправиться в Версаль с новостью о победе, а также доставить королю одиннадцать знамен, захваченных при Рокуре. Рассказ маркиза поразил весь двор, но больше всех была впечатлена мадам де Помпадур:

— Маршал, наверное, очень доволен, — сказала она, выслушав де Вальфона. — Должно быть, во главе армии на поле боя он был просто неотразим!

— Само собой, мадам. Он сделал практически невозможное, чтобы быть достойным вашей дружбы.

— Как это мило! Напишите ему, пожалуйста, что я его очень люблю...

* * *

14 ноября в Фонтенбло король устроил прием в честь героя и даровал ему право разместить шесть захваченных у противника пушек в Шамборе. Это был крайне ценный дар, учитывая, что подобной привилегии до этого момента удостоились лишь маршал де Вобан, одержавший победу в битве при Филипсбурге, и маршал де Виллар, прославившийся сражением при Денене.

А маркиза де Помпадур, раскаиваясь в том, какую услугу оказала принцессе де Конти, приложила все усилия, чтобы устроить свадьбу племянницы великого героя...

Глава XII

Король и его королевство

Начало 1747 года сложилось сказочно удачно для Морица Саксонского: 11 января Людовик XV удостоил его звания главного маршала Франции — этот престижный чин, эквивалентный коннетаблю Франции[116], до Морица имел один лишь Тюренн. И этот жест успокоил его гордость, уязвленную назначением врага — Луи-Франсуа де Конти — главнокомандующим. А чуть позже, 9 февраля, должна была состояться свадьба племянницы маршала и дофина.

В предвкушении этого события Версаль буквально кипел. Но больше всех беспокоился сам маршал — он носился туда-сюда, вмешиваясь во все приготовления. Марии-Жозефе Австрийской[117], матери невесты, он написал письмо, которого никак нельзя было ожидать от старого вояки:

«Ваше Величество, я разузнал все, что касается приданого невесты. Вы уже знаете, что — к великому моему, да, думаю, и к вашему, сожалению — большая его часть отходит в собственность камер-фрау. Камер-фрау вашей дочери является герцогиня де Лораге. Итак, эта достойная особа сразу после церемонии венчания заберет себе белье, платье и кружева, которые больше не понадобятся. В этом, несомненно, и состоит главное преимущество ее должности. Что же до драгоценностей, то госпожа супруга дофина получит их во множестве, но все они принадлежат короне и потому после свадьбы вернутся в казну. Слава богу, подарки остаются в собственности принцессы, и камер-фрау не сможет наложить на них руку.

Со стороны Вашего Величества было бы весьма предусмотрительно дать с собой принцессе несколько рулонов голландского полотна из атласа с золотым подбоем, в стиле индийских или персидских тканей, так как здесь таких нет. Я почти уверен, что таковое можно найти у армянских купцов на варшавской рыночной площади.

Здесь, во Франции, нет приличных мехов, поэтому стоит также сшить для принцессы подбитый мехом соболий палантин, какие носят в России, длинный и теплый, и обязательно с муфтой.

Я осмелюсь дать совет и относительно корсетов. Поверьте, нигде не умеют делать их так, как в Дрездене. Пускай же принцесса захватит с собой несколько штук, чтобы они могли послужить образцом для здешних мастеров.

И, наконец, последнее. Проследите, чтобы у платьев не оказалась слишком низкая талия. Я знаю, что ваши придворные портные часто шьют наряды именно с такой талией, и потому юбки кажутся короче, а само платье становится неудобным, что совершенно не во вкусе французского короля. У него другие вкусы, и мне хотелось бы, чтобы моя племянница смогла соответствовать им. Остаюсь в надежде, что не обидел Ваше Величество своей дотошностью».

Но самое странное, что, получив это письмо, королева Польши ничуть не удивилась. Она внимательно следила за громкими любовными приключениями своего родственника, как, впрочем, и вся Европа. Он пользовался большим успехом у красавиц, и умел не только раздеть женщину, но и одеть ее. И, конечно же, он делал все возможное, чтобы, оказавшись при дворе самого великолепного европейского государства, саксонская принцесса не прослыла провинциалкой.

Как бы там ни было, король и весь двор ожидали появления иностранной принцессы, которой суждено было стать дофиной, 6 февраля. Король и двор — по крайней мере его немалая часть, но никак не «счастливый» жених! Вместе со всеми Людовик выехал по направлению к Нанжи, куда должна была прибыть принцесса, но держался поодаль, не явился на встречу и показался на глаза принцессе только на следующий день в Бри-Конт-Робер. Мориц, сияющий от радости и одновременно немного смущенный, находился в первых рядах встречающих, прямо за Людовиком XV. Оба они совершенно не беспокоились по поводу будущего принцессы при дворе: судя по портретам, она была просто очаровательна, а воспитание, полученное ею в Варшаве, должно было быть отменным. А вот насчет того, как поведет себя с нею дофин, который все еще продолжал оплакивать свою инфанту, король и маршал немного переживали. Он даже попытался увильнуть от поездки в Нанжи, сославшись на то, что невесту все равно увидит очень и очень скоро. Такое поведение не слишком воодушевляло его отца и маршала Саксонского.

Что касается пятнадцатилетней Марии-Жозефы, то эта малышка, сидя в своей «берлине», буквально умирала от страха. Она знала, что ей предстоит обручиться с безутешным вдовцом. Если он действительно любил первую жену, то как он примет ее? Время от времени она опускала голову и обращала свой взгляд к миниатюрному портрету принца, который ей на границе вручила статс-дама герцогиня де Бранка.

Принцесса находила дофина очень милым, что, конечно же, не могло не радовать — тем более что герцог де Ришелье, который сопровождал ее, утверждал, что портрет достоверен.

И вот экипаж остановился. Дорогу ему преградила пестрая разодетая толпа, кареты, украшенные позолотой, и лошади, увенчанные султанами. Мадам де Бранка помогла принцессе выйти из кареты, указав ей на короля, перед которым нужно было преклонить колени. Девушка так боялась увидеть героя своего миниатюрного портрета со скучающим и недовольным лицом, что буквально бросилась к королю, рухнула перед ним на колени и взмолилась:

— Сир!.. Прошу, будьте моим другом!

Губы короля тронула теплая улыбка. Он помог этой маленькой белокурой принцессе, которую находил очаровательной, подняться, поцеловал ее в щеку и заверил, что теперь они друзья навеки. Он крайне рад, что она благополучно добралась до места назначения, и обещает, что в нем она найдет второго отца. Что же до дофина... с ним она увидится завтра. Накануне ему нездоровилось, но он написал принцессе письмо, которое ей скоро передадут.

Впоследствии оказалось, что письмо это предназначалось вовсе не Марии-Жозефе, а мадам де Бранка. Самое печальное, что выяснилось это недоразумение слишком поздно, когда принцесса неожиданно разрыдалась: в послании Людовик сообщал фрейлине, что ни одной женщине на белом свете не удастся заставить его забыть первую супругу.

Настоящая катастрофа! Король и придворные были возмущены, а дядя Мориц просто пришел в ярость! Поклонившись своей племяннице, которая уже стала дофиной, он крепко обнял и расцеловал ее, стараясь утешить. Ему, который мог согнуть гвоздь двумя пальцами, никакого труда не составило бы свернуть шею глупому мальчишке, отправившему письмо не по адресу, и он бы сделал это с превеликим удовольствием.

Однако вскоре все отбыли в Бри-Конт-Робер, ведь невозможно же вечно торчать на этой замерзшей дороге! На сей раз король держался поближе к будущей невестке. На следующий день состоялась ее первая встреча с будущим мужем — и она ничуть не улучшила ситуацию. Дофин с покрасневшими глазами вел себя вежливо, но слишком отстраненно. И вот, всю обратную дорогу до Версаля, король прикладывал всевозможные усилия, чтобы хоть немного развеселить принцессу. Он шутил, смеялся сам, показывал ей пейзажи и замки, которые могли бы ей понравиться. И за эту доброжелательность, помогавшую скрасить тягостное и упрямое молчание Людовика, который с большим интересом разглядывал народ, собравшийся на обочинах дорог, чтобы поприветствовать новую принцессу, чем свою невесту, Мария-Жозефа была ему очень благодарна.

Через два дня, 9 февраля, состоялась свадебная церемония. Дофину одели в расшитое золотом платье, которое весило шестьдесят фунтов[118]. Мориц, разглядывая хрупкую фигурку своей племянницы, прикинул на глаз вес платья и покачал головой:

— Да оно же весит столько же, как и настоящая кираса! — проворчал он.

А для отчаявшейся принцессы платье и было чем-то вроде панциря — оно помогало ей держаться прямо с высоко поднятой головой, украшенной бриллиантами, на протяжении всей нескончаемой церемонии, пира и бала, которые за ней последовали.

В этот вечер Версаль, сверкая огнями, напоминал сказочный дворец.

Дофин и дофина, как и полагалось, открыли бал, но после этого Людовик исчез в неизвестном направлении. Как оказалось, король задумал устроить не простой бал, а маскарад, чтобы развеселить свою невестку. По дворцу расхаживали придворные в пестрых костюмах всевозможных цветов, но очень скоро всеобщее внимание привлек один человек в желтом домино, который то и дело подходил к стойкам с закусками, расставленным в залах Апартаментов короля. Он буквально заглатывал еду, уходил, возвращался, снова начинал есть и пить, словно целый год у него ни крошки во рту не было. Это странное поведение заинтриговало короля, и за желтым домино стали наблюдать. Кем мог быть этот обжора? Тайна открылась под оглушительный хохот присутствующих: оказалось, что желтый костюм служил прикрытием для швейцарских гвардейцев из Дома короля, которые надевали его по очереди, чтобы поесть и выпить за здоровье молодоженов.

И только дофина этот номер не рассмешил. Приближался ужасный момент — скоро ему предстояло отправиться в опочивальню в сопровождении всей королевской семьи, маркизы де Помпадур и, вероятнее всего, маршала Саксонского, который едва сдерживал свой гнев и на следующее утро написал следующее письмо своему брату Августу III:

«Вы даже не представляете себе, Ваше Величество, с каким достоинством выдержала наша девочка это тяжелое испытание. В пятнадцать лет она уже мыслит и поступает, как взрослый человек. Я был несказанно удивлен ее поведением. Подумайте сами: разве это приятно — внезапно очутиться в центре внимания роскошно одетых мужчин и женщин, которые с любопытством смотрят на тебя и твоего юного супруга, облаченных лишь в ночные сорочки? Но вы же знаете эти странные обычаи французского двора...

Его Величество приказал мне встать рядом с госпожой дофиной и подбодрить ее, коли в том будет нужда, родственным словом. Но поддержка оказалась нужна вовсе не ей, а господину дофину. Правда, он ни о чем никого не просил, но, по-моему, только потому, что в его положении это было бы крайне затруднительно. Он, видите ли, с головой укрылся одеялом и не отвечал Марии-Жозефе, которой пришлось вести беседу — очень, кстати сказать, остроумную — самой.

Оставил я спальню только тогда, когда женщины задернули полог. Я ласково пожелал принцессе и ее супругу спокойной ночи и с тяжелым сердцем вышел вон. Как я потом узнал, грустно было не только одному мне. Многие находились в унынии, потому что вся эта церемония очень напоминала жертвоприношение, а госпожа дофина уже успела заслужить всеобщую любовь...»

Эти слова были исполнены невероятной нежности, которую этот грубоватый закаленный солдат испытывал по отношению к принцессе, так неудачно начавшей супружескую жизнь. Вернувшись к себе, Мориц дорого бы дал, чтобы узнать, что сейчас происходит за пологом кровати новобрачных.

Слава богу, разгневанному маршалу не дано было увидеть происходившее там. А происходило следующее: едва комната опустела, Людовик разрыдался, как ребенок, потерявшийся в темноте. Пораженная этим бурным проявлением горя, Мария-Жозефа сначала изумленно прислушивалась к всхлипываниям принца, а потом у нее самой на глазах выступили слезы, она стала плакать вместе со своим мужем. И вот оба молодых супруга, каждый уткнувшись в свою подушку, принялись реветь один громче другого.

И, то ли услышав, как она плачет вместе с ним, то ли почувствовав, как бедная девушка содрогается всем телом, принц, хлюпнув носом, с трудом произнес:

— Из... извините меня... мадам... Я не... не хотел, чтобы так получилось...

Боже милостивый! Он разговаривает! Слезы на глазах высохли как по волшебству. Мария-Жозефа промокнула лицо платком, а затем, обернувшись к плачущему мужу, очень мягко произнесла:

— Плачьте, месье, плачьте и не стесняйтесь своих слез! Только они дают мне надежду на то, что когда-нибудь — не скоро, конечно же, не скоро! — я заслужу ваше уважение. Лишь благородные сердца хранят верность воспоминаниям. И я понимаю, сколь трудно вам было, когда вы соглашались на наш брак.

Этот мягкий, сочувственный голос подействовал на дофина, как бальзам. Он немного успокоился и впервые за все время внимательно посмотрел на свою жену. Светлые волосы, добрые голубые глаза, полные сострадания, и покрасневший от слез нос — она, несомненно, была прехорошенькой. Дофин выдавил из себя некое подобие улыбки и прошептал:

— Спасибо, моя душенька...

В скором времени Мария-Жозефа станет «душенькой» для всей королевской семьи, завоевав их любовь своей добротой, терпимостью и доброжелательностью. На данный же момент молодожены уснули, каждый на своей половине кровати. Оба чувствовали себя смертельно уставшими, поскольку день выдался непростым.

Наутро, придя проверить простыни, фрейлины не обнаружили на них того, что искали, зато крайне удивились, увидев подушки обоих супругов мокрыми от слез.

Узнав об этом, король лишь нахмурил брови, а Мориц и вовсе предпочел оставить свои мысли при себе и не высказываться по этому поводу. Он считал, что лучше всего оставить все, как есть, и положиться на волю случая. Вскоре маршал заметил, что молодожены, по крайней мере, перестали отворачиваться друг от друга и начали почаще улыбаться. И немудрено — первая брачная ночь, несмотря на бесконечные потоки слез, стала началом их крепкой дружбы, которая со временем переросла в нечто большее. Довольно скоро принц понял, что у них с Марией-Жозефой немало общего — они оба любили чтение, были набожны, занимались музыкой, восхищались цветами, и их совместная жизнь тут же стала теплее и сердечнее. Покои принца и принцессы были чем-то вроде мирного островка в бушующем море дворцовых интриг и заговоров.

Сложно сказать, когда именно дофин перестал относиться к супруге как к младшей сестре. Точно одно — произошло это далеко не сразу после свадьбы, ведь их первенец появился на свет только в начале 1750 года. Это событие принесло немало радости всей стране, но больше всех было доволен Мориц, который до конца своих дней нежно любил свою племянницу, называя ее «моя маленькая дофина» или «дивная принцесса». И Мария-Жозефа всегда отвечала ему взаимностью.

* * *

В конце зимы возобновились военные действия, и Мориц вернулся в Брюссель. На данный момент была завоевана большая часть территории Бельгии, но для достижения долгосрочного мира на условиях Франции необходимо было подчинить себе и Голландию, в частности Маастрихт, что снова возвращало мысли Морица к сражению с армией герцога Камберлендского.

В марте маршал вновь погрузился в атмосферу веселья, которую так сильно любил. В Брюсселе жизнь его военного театра шла своим чередом — то и дело ставились новые представления, а количество любовных приключений росло с каждым днем. Мадемуазель Наварр и мадемуазель Боменар, которых можно было назвать давнишними любовницами маршала, были при нем и продолжали, как и раньше, блистать на сцене, но та единственная, которая заставляла его сердце биться сильнее, по-прежнему не покорилась ему. Кстати говоря, мадемуазель Шантийи, едва обнаружив чувства маршала к ней, приложила все усилия к тому, чтобы придать своему браку как можно больше гласности: теперь она именовала себя мадам Фавар. Надо заметить, что внимание Морица, вероятно, ей льстило, ведь по натуре своей она была слишком любознательна и умна, чтобы не понимать, что до нее этому человеку еще никто не мог сказать слово «нет». Актриса с радостью принимала ухаживания маршала и была мила ним, но выглядела при этом не более чем ловкой и хитрой бабочкой, которая, привлеченная светом, кружит вокруг факела, не подозревая, что может опалить свои крылья.

Мориц действительно полюбил ее... Его чувства к женщине, которую он называл «колдуньей», оставались прежними, но чем больше времени проходило, тем быстрее угасала страсть. Он знал наверняка, — и это не могло не злить его, — что имеет дело с женщиной, которая любит своего мужа и имеет прекрасную репутацию, и именно это не позволяло ему открыто признаться актрисе в своих чувствах. Ему хотелось, чтобы она сама пришла к нему или, на крайний случай, чтобы постепенно влюбилась в него, ответив на его долгие ухаживания. Мысль о том, что мадемуазель Шантийи рассмеется ему в лицо, услышав, что он надеется не на мимолетную интрижку, а на длительные отношения и взаимные чувства, была невыносимой.

К счастью, у него практически не было времени, чтобы еще больше усложнять отношения со своей пассией. Его злопыхатели, оставшиеся в Версале, вновь принялись за старое и сразу же после свадьбы Марии-Жозефы и Людовика начали плести интриги. Они утверждали, что маршал теряет время и нарочно бездействует, находя в этом удовольствие, ведь бездействие позволяло ему строить из себя важную шишку и набивать карманы. Они так усердно очерняли его, что даже король, который, хоть и уважал маршала по-прежнему, все же решил отправиться в Брюссель и лично убедиться в истинности слухов — несмотря на слезы и уговоры мадам де Помпадур, которая не хотела с ним расставаться даже ненадолго.

Присутствие Людовика XV, который требовал от Морица скорой и безоговорочной победы, чтобы утереть нос версальским сплетникам, немного остудило любовный пыл маршала. В его голове даже созрел некий план — он сообщит Жюстине, что больше не будет ей докучать своим вниманием. Он надеялся, что она слишком привыкла к его вниманию и не захочет этого лишаться. Он написал:

«Мадемуазель Шантийи, хочу проститься с вами; вы, без сомнения, обольстительница куда более опасная, чем сама Армида. Воплощаете ли вы образ Пьеро, или находитесь под маской Любви, или даже если играете простую пастушку — неважно, в любом образе вы настолько прекрасны, что очаровываете всех без исключения. Я вдруг поймал себя на том, что тоже поддаюсь вашему волшебству. Какая была бы блестящая победа, сумей вы подчинить меня себе окончательно! Но я благодарен вам за то, что вы не пустили в ход всего своего очарования. Вы, со своим пастушьим посохом, который есть не что иное, как волшебная палочка, могли бы сойти за молодую волшебницу, поразившую заклинанием беднягу — французского принца, которого, кажется, зовут Рено. Я уже почти представил себя, окруженного цветочками, что, конечно, смертельно для любого любимца Марса. Я содрогнулся от ужаса при этой мысли. Да и на самом деле, что сказал бы король Франции и Наварры, застань он меня не с пылающим факелом возмездия в руке, а с цветочной гирляндой? И, несмотря на опасность, которой вы меня подвергли, я все равно не могу винить вас за собственную слабость — вы прекрасны. Но лишь отойдя в сторону, я смогу избежать этой опасности.

Прощай, прекрасная богиня,

Любимая народом как святыня.

Желанья исполняй, твори добро.

И будет пусть любовь твоя длинна, как мирозданье,

Как дружба нежная от сердца моего.

Простите мне, моя госпожа, эти неумелые стихи—я написал их, вдохновленный вашим образом. Я до сих пор опьянен вами, и один бог знает, сколько еще это продлится...»

Когда Жермен, секретарь маршала, записывавший под диктовку его слова, чтобы избежать ужасных орфографических ошибок, закончил, Мориц перечитал письмо, в надежде, что Жюстина сумеет прочесть между строк голос настоящей любви, затаившейся под маской легкой небрежности. Дочитав до конца, он поставил свою подпись и приказал доставить письмо по адресу. Он долго ждал подходящего момента, чтобы написать это послание — по его замыслу, оно должно быть отправлено только тогда, когда приблизится время сражения, которого так желал король, — сражения, которое откроет дорогу к Маастрихту. Таким образом он не получит ответа до своего возвращения, если вообще вернется. Если же нет — все встанет на свои места! Он унесет на тот свет воспоминания о задорном смехе прелестницы, о розово-ирисовом запахе ее духов и о той милой ее манере с едва заметной улыбкой, поигрывая веером, наклонять голову немного вперед и вбок в те моменты, когда они смотрели друг на друга. В такие минуты он был почти уверен, что видит в ее прекрасных смеющихся глазах нечто, похожее на нежность.

На следующий день, 2 июля, несмотря на ужасные погодные условия, маршал в присутствии короля дал сражение у деревни Лауфельд, где укрепились войска герцога Камберлендского. Хоть и была почти самая середина лета, небо низвергало на землю непрекращающиеся потоки воды, которые тут же превращали любую дорогу в вязкую топь, а каждое поле—в самое настоящее болото. Продвигаться вперед было практически невозможно.

— Что ж, дорогой друг, каковы твои прогнозы? — спросил маршал у маркиза де Вальфона. — Мы дурно начали, а вот враг держится очень даже неплохо.

— Подумайте сами, господин маршал, — отвечал тот с улыбкой, находясь в хорошем расположении духа, — при Фонтенуа вы были едва ли не при смерти, но вы их победили. При Рокуре вам уже было намного лучше, и вы вновь одержали верх. А что сейчас? Сейчас вы в добром здравии, — как не нанести врагу сокрушающий удар!

— Пожалуй, мне стоит счесть ваши слова пророческими!

Понадобилось провести четыре атаки, чтобы захватить Лауфельд, но герцог Камберлендский не унимался и с неистовой яростью бросал в сражение все новые и новые войска. Забыв о своем чине, маршал вновь почувствовал себя молодым Морицем из прошлого и, выхватив шпагу, сам возглавил атаку своей кавалерии, подбадривая солдат криками:

— В бой, друзья мои!

Боевой порядок войск герцога Камберлендского был разрушен, и он отдал приказ об отступлении. Приказ, правда, больше походил на вопль «спасайся, кто может!» Победа была одержана, и Мориц, проскакав галопом перед войсками, посвятил ее Людовику XV. Этим же вечером король написал сыну: «Сын мой, сегодня мы одержали большую победу, и сегодня наш маршал был велик, как никогда ранее. Я отчаянно прошу вас не петь ему дифирамбов по этому поводу, лучше попросите госпожу дофину укорить его — слишком сильной опасности он себя подверг во время боя...»

Английская армия была разбита наголову и практически уничтожена, но вот австрийские войска хлынули в Маастрихт. Теперь у Морица не оставалось выбора, кроме как осадить город. И эта осада могла продлиться долго.

Через несколько дней после сражения при Лауфельде на юге страны маршал фон Левендаль осадил крепость Берген-оп-Зоом, морские ворота Голландии. К несчастью, он, в отличие от маршала Саксонского, позволил своим солдатам поживиться в этом богатом городе. Что, конечно же, не могло не вызвать недовольства. Больше всех, само собой, негодовал принц де Конти и его сторонники, которые, зная о дружеских отношениях Морица и графа фон Левендаля, беззастенчиво списывали грехи последнего на маршала Саксонского. Впрочем, это мало волновало Морица, которого король обещал после завершения кампании назначить генерал-губернатором Нидерландов.

Гораздо сильнее, почти до боли в груди, волновало его совсем другое — он боялся, что по возвращении из Лауфельда в Тонгрен не получит ответа от своей возлюбленной. И вот, вернувшись, он действительно ничего не обнаружил! Ни единого слова! Кроме того, в глаза сразу бросилось отсутствие ее имени в театральной афише. Он тут же потребовал объяснений у Шарля Фавара.

— Куда пропала мадемуазель Шантийи?

Тот, не забывая о том, что маршал практически полностью содержит его семью, тут же придал своему лицу расстроенный вид. Впрочем, ни беспокойства, ни волнения на нем не читалось:

— К моему глубочайшему сожалению, она покинула Тонгрен, господин маршал. Я как раз собирался сообщить вам об этом, когда вы меня позвали...

— Покинула? Но зачем? Почему?

— Позвольте мне ответить сначала на второй вопрос. Потому что ей нездоровилось. Без сомнения, подхватила простуду, бедняжка.

— Простуду? Где можно простудиться летом?

— Да какое уж тут лето, господин маршал. Льет, не переставая. А у Жюстины слабое горло. Сначала она все жаловалась на усталость, потом начался кашель, поднялась температура, и в какой-то момент я даже забеспокоился — а не серьезно ли это? А ведь здесь у нас только военные врачи... Ей просто необходима консультация хорошего доктора, вот я и отправил ее вместе с камеристкой в Брюссель, там есть один хороший врач. Он еще лечит герцогиню де Шеврёз. Эта госпожа всегда хорошо относилась к моей супруге, и я смею надеяться, что Жюстина скоро поправится...

— И она до сих пор в Брюсселе?

— Она... да, конечно, я полагаю. Где же ей еще быть?

— Да кто их знает, этих женщин! Что же, придется нам ждать новостей и надеяться, что они нас не опечалят, а наша звезда в скором времени вернется обратно. Мы одержали великую победу, и нам есть что отпраздновать. Солдаты будут счастливы вновь послушать ее прекрасное пение. Так что будьте так добры, держите меня в курсе происходящего.

Фавар вышел, облегченно вздохнув. Он был уверен, что ему удалось ловко обмануть маршала. Если тому вздумается отправить послание Жюстине, она сама разберется, какой линии поведения надо придерживаться в дальнейшем. Но что его действительно поразило, так это то, что Мориц сразу догадался, что в Брюсселе она была лишь проездом и задержалась в этом городе всего на пару дней, а потом уехала, не сообщив, в каком направлении. Другими словами, она сбежала.

Новость глубоко ранила Морица. Письмо, на которое он возлагал столько надежд, не принесло ровным счетом никаких результатов. Точнее, никаких положительных результатов. Он надеялся, что, прочитав это послание, актриса падет в его объятия, но этого не произошло, а она попросту улизнула. По-видимому, любовь, которую он к ней испытывал, не нашла никакого отклика в сердце мадемуазель Шантийи. Она попросту пренебрегла его чувствами, и для маршала это было непривычно — женщин вокруг него всегда было хоть отбавляй, и ему стоило лишь протянуть руку, чтобы заполучить любую из них. Еще никогда ему не приходилось получать отказа. Более того, никто и никогда не сбегал от него так, как это сделала Жюстина. К жестокому разочарованию, которое он испытывал, примешивалось еще и горечь от того, что, как ему казалось, над ним попросту решили посмеяться.

Фавар, казалось, совершенно не был обеспокоен исчезновением своей супруги. Он продолжал заниматься театром, как будто все шло наилучшим образом в этом лучшем из миров. Мориц полагал, что она вернулась в Париж, в их апартаменты на улице Ришелье, куда он уже посылал за ней, но безрезультатно. И когда он снова спросил Шарля Фавара, нет ли известий о Жюстине, тот ответил, что мадам Фавар всегда была склонна к подобным шалостям и тайным побегам и сейчас она наверняка отдыхает где-нибудь на лоне природы в тихом местечке, ведь она так устала от постоянного нервного напряжения на сцене военного театра.

— Как вы можете быть таким спокойным и заниматься делами, не зная, где находится ваша супруга?

— Господин маршал, — ответил Фавар со всем уважением, на которое был способен, — дело в том, что я целиком и полностью доверяю своей жене — она ни разу меня не обманывала. По правде говоря, она мне сообщила, что в Париже она чувствует себя еще более утомленной, поэтому собирается немного погостить у одной подруги в провинции...

— У какой подруги? И в какой провинции?

— Этого она не сказала, да и какая разница, ведь отдых только пойдет ей на пользу. Она пришлет о себе весточку позже, и, когда ей станет лучше, она ко мне вернется. Возможно, такому важному господину, как вы, наши отношения с Жюстиной могут показаться странными, но мы с женой простые люди, а вы наш благодетель...

— Сейчас я уже жалею об этом! Достаточно притворства! Говорите прямо: Жюстина и впрямь больна или я настолько ее пугаю, что она не хочет меня видеть?

— Как вы могли такое подумать! Она так дорожит вами, так ценит, и решила — может быть, с ее стороны это слишком дерзко, — что это взаимно и что вы, беспокоясь о ней, поймете, как ей необходимо сейчас немного передохнуть.

В ответ маршал лишь мрачно взглянул на Фавара.

— Передохнуть, значит, вот как? А что мне от ее отдыха? Ничего! Поэтому делайте, что хотите, но пусть она возвращается. Военный театр без нее совсем не тот.

— Господин маршал, это совершенно несправедливо! У нас прекрасная труппа, очаровательные актрисы! Их ценят и любят все... кажется, даже вы сами.

— Прекрасная труппа? Мадемуазель Боменар вернулась в Париж, мадемуазель Наварр вновь воспылала чувствами к своему маркизу де Мирабо и уехала за ним в надежде выйти замуж, глупышка! Между прочим, я скоро возвращаюсь в Брюссель, и театр тоже! Так что позаботьтесь о том, чтобы в труппе были приличные исполнители! И прежде всего мадемуазель Шантийи!

Вернувшись к себе в палатку, обставленную по-военному и в то же время с не меньшим изяществом, чем его особняк в Париже или замок Пипль, Мориц обнаружил в ней своего племянника, нервно расхаживающего из угла в угол. Генрих, сын его друзей Генриха-Фридриха фон Фризена и Констанции фон Фризен, приехал в Париж вместе с дофиной. Сейчас он стал приятным юношей, в голове у которого были лишь бои и сражения. Он с воодушевлением и восторгом относился к должности адъютанта у своего именитого дяди. И самое удивительное, что ему единственному удавалось почти постоянно поддерживать у маршала хорошее настроение и веселить его, если тот погружался в мрачные раздумья. Одной из любимых тем были его рассказы о Дрездене, о родителях и многочисленных общих знакомых.

— С чего вдруг ты так суетишься? — проворчал маршал. — Ничего не случилось, я надеюсь?

— Со мной-то нет, а вот с вами — да. Тут у нас две дамы, которые ждут не дождутся, чтобы я их представил вам.

— Дамы? Что еще за дамы?

— Должен заметить, одна из них совершенно обычная, ничего примечательного. А вторая... такая красавица, каких я еще не видывал! Первая утверждает, что вы знакомы и что ее муж занимается поставками для армии. А еще она постоянно говорит о какой-то Женевьеве, своей старшей дочери...

Мориц рассмеялся, что было поистине чудом, учитывая состояние, в котором он находился.

— Матушка Ринто! Господи, ну зачем все эти иносказания. Ей всего-то надо было назвать свое имя.

— Дело в том, что она... не осмеливалась поверить, что вы ее помните.

— Она же незабываема! Пригласите ее!

Через несколько минут Фризен привел в палатку обеих дам. Первая сияла улыбкой; она была уже в возрасте, и это было заметно даже несмотря на толстый слой грима. Вторая же была так молода, свежа и хороша, что ее очарование не портило даже ужасное одеяние, которое одобрила бы разве что только старая дуэнья.

— Мадам Ринто! — воскликнул Мориц с учтивостью, которая никогда не покидала его голос вне зависимости от того, кем была его собеседница. — Какая честь для меня!

Она сделала вид, что смутилась, и жеманно произнесла:

— Честь! О, монсеньор, вы слишком добры и...

— Я пока еще не епископ и не принц крови. Так что зовите меня просто: господин маршал. Итак, я надеюсь, вы пришли говорить не о вашем муже? До меня дошли кое-какие слухи о некоей сделке, которая...

— Нет-нет, что вы, господин маршал! Совсем не об этом. Всеми делами занимается месье Ринто, меня они не касаются. Меня волнует только моя семья. Помните ли вы еще, господин маршал, мою дочь Женевьеву?

— Еще бы я ее не помнил! Она слишком хороша, чтобы о ней забыть. Как она поживает?

— О, спасибо, у нее все хорошо. Отчасти из-за нее я и решила вас поддержать и предложить вам свою помощь. Ходят слухи, что мадемуазель Шантийи покинула театр из-за слабого здоровья, хотя больше похоже, что она попросту заупрямилась. В любом случае получается, что теперь ее роли некому исполнять, вот мы с месье Ринто и подумали, что наша вторая дочь, Мария, это, кстати, она, могла бы заменить мадемуазель Шантийи. Ей всего семнадцать, но она уже дебютировала в «Опера» этой весной.

— В качестве танцовщицы или певицы? — спросил Мориц, беззастенчиво разглядывая девушку, которая даже покраснела под его оценивающим взглядом.

— Мария восхитительно поет...

— Тогда почему она не осталась в «Опера»? Военный театр, знаете ли, не самое подходящее место для новичков.

Мадам Ринто картинно достала носовой платочек, смущенно высморкалась и даже немного покраснела, что, должно быть, было делом непростым, учитывая толстый слой пудры на ее лице.

— Конечно, конечно, я понимаю, но, ох, как же сложно об этом говорить! Видите ли, господин маршал, моя дочь хочет совсем иной публики, нежели та, на которую она может рассчитывать в «Опера». Как вы сами можете видеть, она еще очень робкая, к тому же Женевьева ей все уши про вас прожужжала. И вот теперь она хочет петь лишь для вас.

Мориц повернулся к девушке:

— Это правда? Вы хотите петь для меня?

— Да, господин маршал.

Теперь кожа девушки приобрела нежный розоватый оттенок. На этот раз она посмотрела на маршала своими аквамариновыми глазами с таким выражением, что у него по спине пробежали мурашки. Не отводя от нее глаз, он произнес:

— Мадам Ринто, не будете ли вы так любезны оставить нас наедине на пару минут? Я хочу, чтобы Мария ответила на пару вопросов мне лично.

— Да, конечно же, как пожелаете.

Как только она исчезла, Мориц приблизился к Марии:

— Ну, и насколько сильно ты хочешь мне понравиться?

— Настолько, насколько вы сами этого хотите. Я вас люблю!

— Какой бред! Я уже давно не молод; я ненавижу, когда меня обманывают; я бываю очень грубым!

Она сделала шаг к нему. Теперь они стояли совсем близко.

— Знали бы вы, как я завидовала Женевьеве, когда у вас был роман! Так завидовала, что даже ненавидела ее! И если я вам хоть немного нравлюсь, я буду принадлежать вам и только вам.

Когда он обнял Марию, ему показалось, что он держит в руках цветочный букет, запах которого одурманивает. Это было просто великолепно! Как будто они были Адамом и Евой в Эдемском саду. Мориц словно окунулся в озеро свежести, воды которого обмыли его уставшее сердце и исцелили раны, нанесенные Жюстиной.

Мориц не смог скрыть своей радости, видя, как мадам Ринто покидает лагерь. Марии удалось сделать то, чего не сумела Женевьева: она привязала к себе узами страсти самого знаменитого после короля человека во Франции. Тем же вечером Мария стала его любовницей.

Появление в опустевшем театре Марии Ринто, ставшей мадемуазель де Веррьер, привело Фавара в восторг. Девушка славно пела, но не более, играла посредственно, зато была так хороша, что это компенсировало все недостатки. Но, несмотря на это, надежды Фавара на то, что благодаря ей Мориц забудет Жюстину, не оправдались. С завидным постоянством маршал допытывался, не стало ли о ней что-нибудь известно, и с каждым разом его интонации становились все более и более угрожающими.

Мадемуазель Шантийи собирается возвращаться или нет? Она что, настолько больна, что не может прислать о себе весточку? Вот те вопросы, на которые он, изворачиваясь, вынужден был отвечать. Маршал оказался настолько упорным, что даже блестящее воображение Фавара оказалось практически бесполезным. В конце концов он заявил, краснея до ушей от того, что пришлось так грубо лгать, что между ним и Жюстиной не все гладко и что они поссорились. На что Мориц тут же ответил, что лично возьмет на себя труд их помирить — только пусть Фавар выдаст ему то место, где находится беглянка.

В Брюсселе Мориц расположился во дворце, откуда долгие годы Нидерландами правили сначала испанские, а затем и австрийские принцы. Мария де Веррьер заполнила этот дворец своей красотой и живостью. Она была счастлива, и не заметить это было невозможно. Многие завидовали тому, что маршалу повезло обладать такой красивой и молодой женщиной, но никто не мог не признать, что возраст совсем не портил бывалого воина[119]. С годами он становился представительнее, осанистее, обаятельнее, в нем росла жажда жизни. Но находились и такие, кто постоянно вспоминал о болезнях, которыми страдал Мориц и которые не могли не отразиться на его здоровье и внешности. Он был в том возрасте, когда любые излишества все больше и сильнее давали о себе знать.

Маршал все это прекрасно осознавал, поскольку не был настолько самодовольным, чтобы не заметить, что начал поправляться и уже не был таким гибким, как раньше, что ему уже трудно вскочить в седло и что морщины отчетливо проступили на его загорелом обветренном лице. Впрочем, он нечасто задумывался об этом — его успокаивала любовь юной Марии, которая, однако, так и не исцелила рану, нанесенную пренебрежением Жюстины. Мориц никак не мог выбросить актрису из головы, и ее озорное смеющееся лицо постоянно мерещилось ему то тут, то там. Раньше, когда шум сражения заставлял его сконцентрироваться на мысли об опасности, о том, что он вот-вот может расстаться с жизнью, ему было легче. Но теперь военная кампания подходила к концу, и стороны находились в состоянии мирных переговоров. Он сам встречался с герцогом Камберлендским и обсуждал с ним границы расположения войск. В Экс-ан-Шапеле состоялась встреча графа де Пюизо и лорда Сэндвича, целью которой было заключение договора, касающегося только одного пункта — Маастрихта.

Мир, как говорил Мориц, проходит через Маастрихт. И всю зиму, которую он провел в штаб-квартире правительства, он намечал план расположения войск, который позволил бы ему захватить ключ от Фландрии.

Кампания возобновится в марте, а в апреле Маастрихт будет осажден. Закончится эта осада только 7 мая. Но до того как успели начаться военные действия, Мориц сопроводил Марию в замок Пипль, и не без основания — она ждала от него ребенка. Маршал, узнав эту новость, был вне себя от радости:

— Вот каким образом я заново заселю королевство! — заявил он де Вальфону.

По правде говоря, Мария де Веррьер пробыла в театре совсем недолго и отыграла совсем немного: любовница маршала должна была постоянно находиться при нем, ведь показываться с ней на людях было самым настоящим удовольствием и гордостью. Новость о беременности актрисы так обрадовала Фавара, что тот даже посчитал, что, наконец, его мучения окончены. Он написал об этом Жюстине, место нахождения которой, он, конечно же, знал с самого начала: она попросту пряталась в Париже, ведь нигде нельзя скрыться лучше, чем в самом большом городе! В скором времени ему предстояло понять, что он допустил очередную ошибку...

18 октября, после восьми лет войны, в Экс-ан-Шапеле был подписан мирный договор. В этот же день Мария родила очаровательную девочку, которую крестили в церкви Сен-Жерве-Сен-Проте под именем Авроры. Она была записана дочерью Марии Ринто и парижанина Жана-Батиста де Ля Ривьера. Крестным девочки стал маркиз де Сурди, близкий друг Морица, а крестной — Женевьева Ринто, которая, не без помощи дофины, через шесть лет без труда получила гражданство, и девочка стала Марией-Авророй Саксонской[120].

Мирное соглашение обернулось настоящей катастрофой, несмотря на тот факт, что Франция находилась в наиболее благоприятных условиях для того, чтобы диктовать свои условия. Однако у графа де Сен-Северена, представлявшего Францию на переговорах, руки были связаны прихотью короля: Людовик XV заявил, что он король, а не рыночный торговец, и приказал графу не забыть об испанских союзниках, но главное — побыстрее закончить с переговорами. Результат получился совершенно неожиданным: Франция вынуждена была уступить все завоевания — Савойю, Ниццу и Нидерланды. Военный порт в Дюнкерке был потерян, и довоенный порядок владения землями был полностью восстановлен! Невероятно! А Мориц оказался в центре всего этого кошмара!

С этого договора начался спад народной любви к Людовику XV. Столько славных побед, столько пролитой крови, и все напрасно, если не считать того, что завоеванные знамена теперь украшали своды собора Парижской Богоматери. В народе, который сначала так обрадовался окончанию войны, даже сочинили «Сказку о четырех кошках»: королю, дескать, снится сон, в котором он видит четырех дерущихся кошек — тощую, жирную, одноглазую и слепую. И, когда король спрашивает, что это значит, ему отвечают: «Тощая кошка — это ваш народ, жирная — дворяне, одноглазая — ваш Совет, а слепая — вы сами!»

Мориц Саксонский разделял мнение французского народа. Он писал:

«Отрекшись от своих побед, Франция объявила войну самой себе...», а потом с горечью добавил: «Ну что ж! Смиримся с забвением! Мы похожи на старые плащи — о нас вспоминают лишь в дождливый день...»

И все же король снова наградил его: отныне Мориц был верховным властителем своих земель и имел право расположить в них свой полк! Саксонские волонтеры, расквартированные в Сен-Дени, теперь отправятся в Шамбор, где для них уже готовят казармы. Но до этого маршалу придется представить королю свой полк во время большого парада на Саблонской равнине.

И вот, 29 ноября 1748 года, в присутствии короля, королевы, маркизы де Помпадур, придворных и огромной толпы парижан, для которой Мориц был любимым героем, он взобрался на лошадь, одетый в униформу полковника уланов, и возглавил шествие. Погода стояла пасмурная, облачная и туманная, и это создало вокруг солдат какой-то легендарный и сказочный ореол — казалось, что они появлялись прямо из облака. Народ был восхищен.

Первым шел отряд под командованием исполинского роста турка Бабаша. Отряд целиком состоял из чернокожих людей, оседлавших белых коней. Каждый из них был облачен в турецкие штаны неприметного темно-зеленого цвета, в мундир, украшенный алыми фестонами, с широкими обшлагами до локтя, а все это великолепие венчала позолоченная каска с белым, развевающимся на ветру, плюмажем. За ними следовали другие отряды — татары, валахи, поляки и немцы, одетые в похожие униформы. Следом появились драгуны в красном, в традиционных касках, окантованных леопардовой шкурой. Они держали в руках длинные пики, украшенные белыми флажками. Под звуки барабанов отряды шествовали мимо ликующей толпы, в памяти которой они останутся навеки мимолетным, но весьма ярким образом чужих, но таких удивительных народов! Непобедимых народов!

Через несколько дней встретить этот невероятный полк предстояло уже крестьянам и лесничим Шамбора. И, надо сказать, сделали они это с восхищением: ведь легендарный замок принимал выдающегося воина, который, в отличие от старого доброго Станислава, отца королевы, жившего здесь некоторое время, уже стал легендой, войдя в анналы истории и покорив всю страну. Ну, а местные девушки не смогли остаться равнодушными к некоторым солдатам и офицерам из его полка...

Чтобы сделать пригодным для жилья эту волшебную декорацию из камня, было приложено немало усилий и потрачено огромное количество денег. Апартаменты были обставлены с роскошью, как и казармы, где размещались эскадроны; по утрам Мориц заставлял их делать строевые упражнения на широкой площади. В замке трудились многочисленные слуги, которые обязаны были угождать сразу сотне гостей — тем, кто заехал сюда ненадолго, просто проезжавшим мимо, а также друзьям маршала, оставшимся погостить на более продолжительное время. Им предлагалось попробовать несравненные блюда шеф-повара Ротиссе, создателя знаменитого «карпа по-шамборски». Однако самой впечатляющей достопримечательностью замка стали конюшни, в которых содержалось двадцать пять чистокровных жеребцов, сто девяносто две племенные кобылы, сто восемнадцать жеребят... и это не считая четырех сотен лошадей для упряжи. Жизнь Морица, проходящая под ритмичный грохот барабанов, военный колокольный звон и нежные звуки скрипок на балах, можно было назвать не просто господской, а королевской!

Гости съезжались отовсюду, чтобы испытать это царское гостеприимство, сравнимое, пожалуй, только с гостеприимством покойного Августа II. И, конечно же, среди них было немало дам. Некоторые из них, например графиня Ожельская, еще одна очаровательная племянница Морица, приезжали издалека. Но среди визитеров встречались и старые друзья маршала, в частности Левендаль, который располагался неподалеку, в замке ла Ферте Сент-Обен, и маршал де Ришелье. Замок посещали также и недавние, но уже верные друзья Морица, например барон фон Гримм, немецкий ученый, открытый новым идеям, наставник Генриха фон Фризена, с которым он и прибыл в поместье. Все эти люди превращали жилище маршала в центр развлечений, куда стекались уважаемые гости не только со всех окрестностей, но и из Версаля и даже из соседних европейских стран. Ко всему прочему, частыми посетительницами Шамбора были актрисы театра, танцовщицы, певицы, ведь именно для них маршал соорудил в одной из огромных башен замка собственный театр...

Театр! Было ли это воспоминанием о возвышенных чувствах к Адриенне, которую он никогда не забывал и не забудет, или надеждой однажды привлечь в замок «колдунью» Жюстину, которая часто посещала его во снах?

С Марией Ринто все было кончено. Во время недолгого визита Морица в Саксонию и Берлин, где его принимал Фридрих Великий, выразивший маршалу свое восхищение его подвигами, Мария пожелала брать уроки пения, чтобы лучше выступать в театре. Мориц нанял для нее юного и очаровательного Мармонтеля. И эти двое прекрасно ладили друг с другом в то время, когда маршал отсутствовал в замке... А тот, обнаружив измену, пришел в ярость и вычеркнул из собственной жизни Марию, своего ребенка и — прежде всего — ушлого Мармонтеля, который, между прочим, в недавнем прошлом послужил «утешением» для мадемуазель Наварр!

На самом деле Мария оказалась не больше чем просто красивой интерлюдией, завесой из ароматной дымки, которая смягчила мучительное оскорбление, нанесенное маршалу побегом мадам Фавар. В сущности, Жюстина так никогда и не выходила из его головы. И все же он не смирился с поражением. Теперь, когда Мориц мог мыслить ясно, он поклялся себе добиться встречи с ней, и для этого он последовал простой, но далекой от благородства логике: раз уж она так любит своего Фавара, стоит обвинить во всем именно его, чтобы заставить Жюстину выползти из той дыры, где она скрывалась уже больше года.

Что же касается Фавара, он до сих пор оставался в Брюсселе, и из-за отсутствия армии, покинувшей город, набирал подходящих актеров в свою труппу. Он снял зал у двух дам и благодаря щедрости маршала преспокойно мог оплачивать его. Он уже не задумывался о финансовых вопросах. Когда Фавару выставили счет за превышение арендного договора, он заплатил его часть и продолжал заниматься театром, не отдавая себе отчета в том, сколько денег у него осталось. Но стоило ему увидеть всю сумму полностью, как он понял, что уже не может расплатиться, и обвинил своих хозяек в жульничестве. А потом он оказался в суде, где от него потребовали выплатить оставшуюся сумму в кратчайшие сроки.

Будучи наивным как дитя, Фавар так и не понял, от кого получил этот удар, и обратился за помощью к своему благодетелю Морицу Саксонскому. В ответ он получил странное письмо, в котором маршал предлагал ему работу в Польше и приличную сумму денег, заверяя, что супруга Фавара не будет ни в чем нуждаться, если только ему станет известно ее точное местонахождение. И вот тогда-то Фавар, наконец, все понял. И так как он не хотел оказаться в тюрьме, ему оставалось только одно: бежать. И он бежал — в Страсбург, где был вынужден заниматься росписью вееров, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Там, по крайней мере, он находился вне досягаемости маршала.

Жюстина, до сих пор находившаяся в Париже и за все время ни разу не покидавшая город, после истории с Марией Ринто, наконец, успокоилась и осмелела. Она подписала контракт с «Театром итальянской комедии», где ее ждал оглушительный успех, а потом вдруг с ужасом осознала, что в Париже ее еще не забыли. И пока весь город рукоплескал ей, она заметила в первом ярусе маршала Саксонского, для лошадей которого сорок лье[121] — не преграда. К несчастью, простых аплодисментов ему было мало. Он пришел в ее ложу.

Они вновь вступили в молчаливое сражение, как и прежде, но Жюстина умела постоять за себя: она храбро противостояла хищнику, стараясь скрыть свое беспокойство, она знала, что показать свой страх — значит признать свое поражение. В письме Шарлю она написала:

«Он угрожает нам, но мне от этого становится только смешно. Если понадобится, я с удовольствием буду стоять с протянутой рукой, если мы с тобой будем вместе. Я — твоя жена и твой друг навеки...»

И тем не менее страх Жюстины усилился, когда в первых числах октября «Театр итальянской комедии» получил приглашение выступить перед королем и двором в стенах замка Фонтенбло. В Париже ей нечего было бояться — она не вела уединенную жизнь, и если бы кому-то вдруг вздумалось ее похитить, это тут же стало бы заметно. Но в Фонтенбло, где приглашенные актеры размещались во временном жилье, окруженном сплошным лесом, с ней могло произойти все, что угодно, хоть Жюстина пока и не могла четко сформулировать опасения, терзавшие ее.

Когда театр уже был на месте и начал репетиции, в замок прибыл маршал в сопровождении черных уланов, которые произвели на всю труппу неизгладимое впечатление. И тогда с Жюстиной случилась паника.

Убежденная, что на этот раз ей не удастся выйти сухой из воды, она повторила свой хитрый ход, к которому прибегла когда-то в Тангрене. То есть она притворилась больной, но не стала ложиться в постель. Закутавшись в непомерное количество шалей и одеял, Жюстина наняла экипаж и вернулась в Париж.

Но и там она не осталась надолго. Расстояние между Парижем и Фонтенбло — сущий пустяк для опытного наездника, который буквально следовал за ней по пятам. Даже не отдохнув с дороги, она торопливо и неразборчиво черкнула пару слов своему мужу, умоляя его бросить свои вееры и приехать в Люневиль в гостиницу «Шато», куда она скоро намеревалась отправиться. Ее служанка отнесла это письмо в почтовую службу на улице Кок-Эрон, а потом занялась багажом актрисы. На следующий же день, который по счастливой случайности оказался четвергом, то есть днем, когда отходит восточный дилижанс, она уже сидела в этой огромной карете, закрывая лицо вуалью, чтобы не быть узнанной.

Долгое и утомительное путешествие прошло без особых приключений и помех, и, прибыв в Люневиль, Жюстина наконец-то смогла обнять своего любимого мужа, которого не видела уже много месяцев. Гостинице «Шато» суждено было принять самую счастливую пару на земле.

— Мы теперь даже не во Франции, а в Лотарингии. Не думаю, что маршалу удастся найти нас здесь! — ликовала Жюстина.

Но благодаря охотничьим талантам Морица этот второй медовый месяц поневоле разлученных супругов продлился всего сутки, по истечении которых стук полицейских в дверь их гостиничной комнаты вдребезги разбил все надежды семейства Фавар. Нежданные гости имели при себе королевский указ доставить мадам Фавар в Фонтенбло, где она должна была сыграть роль в театральной постановке. Ей заявили, что она наносит ущерб всей труппе, на что Жюстина ответила, что уехала по причине болезни. Полицейские заметили, что для больной она прекрасно выглядит и проделала слишком длинный путь, а потом добавили, что если она откажется подчиниться и поехать добровольно, то им придется применить силу.

Чтобы поддержать супругу и хоть немного ее ободрить, Шарль Фавар высказал следующее предположение: насколько он знал, король никакого отношения к их несчастьям не имеет, и, возможно, по прибытии в Фонтенбло ей следует попросить у него аудиенции и объясниться, рассказав всю правду об этой нелепой истории.

Это была неплохая идея. Людовик XV и мадам де Помпадур покровительствовали артистам и относились к ним снисходительно. Не зная, надеяться ей на лучшее или трястись от страха, Жюстина приготовилась отвечать перед лицом верховного правителя.

Но вскоре, когда вместо того, чтобы направиться к Фонтенбло, ее сопровождающие двинулись на запад от Парижа, в Гранд-Андели, в урсулинский монастырь, она поняла, что стала жертвой еще одного хитроумного плана. Как оказалось, ее задержали по королевскому указу о заточении без суда и следствия по требованию собственного отца! Месье Кабаре, или Дюронсере, заявил, что брак с господином Фаваром был заключен без его согласия, а поэтому должен быть аннулирован!

Жюстина прекрасно понимала, что Мориц просто подкупил ее отца. И, насколько она могла себе представить, это обошлось маршалу недешево!

Раздосадованная, но настроенная весьма решительно, она отправила своему мужу записку, которая заканчивалась словами: «Даже самые страшные мучения не заставят меня поступиться своей честью». Без сомнения, это был прекрасный порыв, но ему суждено было стать еще одним подтверждением поговорки «не плюй в колодец — пригодится воды напиться». Мориц, хоть и продолжал настойчиво преследовать свою «колдунью», не имел ни малейшего желания оказывать ей какие-либо услуги. Об этом он ей написал в письме. Жюстина же, надеясь его смягчить, отправила ему послание, в котором умоляла пощадить своего супруга, не имеющего никакого отношения к их противостоянию с маршалом. В ответ она получила следующие строки:

«Я не имею ни малейшего желания обсуждать господина Фавара. Он должен быть счастлив, что ради него вам пришлось пожертвовать деньгами, удовольствиями, славой, всем, что делало вас счастливой. Теперь вам предстоит жить в нужде. Возможно, ему удастся хоть как-то возместить ваши потери. Вы не захотели сделать меня счастливым, что ж, зато вы сделали несчастными себя и своего мужа. Я вам этого не желаю, но, подозреваю, что так все и будет».

Отчаявшись, Жюстина ответила ему, что ничто не заставит ее передумать и что он только зря теряет время, мучая ее. С ее стороны это был храбрый поступок. И в то же время — глупый. Маршал не только не любил признавать свое поражение, но и не терпел, когда ему указывали на то, что он неправ. Теперь ее отправили в Ангр, в монастырь, где правила были еще более жесткими, чем в Гранд-Андели. Фавар же, преследуемый полицией, нашел убежище в подвале приходского священника в одной деревушке, откуда—о чудо! — неизвестно каким способом сумел написать ей еще более романтическое послание:

«Почти все мои друзья отвернулись от меня. Каким же низким человеком надо быть, чтобы толкнуть меня в эту пропасть! Но в ней я и останусь. Наши беды — это только наши беды».

Жюстина была достаточно умна, чтобы суметь прочитать между строк. Неужели Шарлю так плохо в этой «пропасти», что он готов намекнуть ей, что пора бы сдаться и положить конец их мучениям, что он хочет вернуться к своей работе директора театра и продолжать жить, как раньше? Каким бы добрым ни был священник, приютивший ее мужа, вряд ли его подвал очень уж удобный. Но, по правде говоря, и сама Жюстина тоже начала уставать от этой бессмысленной жизни, в которой она только и делала, что спасалась бегством, причем каждый раз неудачно... Все это затянулось слишком уж надолго.

В последний раз она написала своему мучителю письмо, в котором, должно быть, сильно чувствовалось, как она устала и в каком отчаянии находится. Ответ был таким:

«Вы говорите, что страдаете, и я вам верю. Вы говорите, что я держу вас в своих когтях, из которых вы не можете вырваться, и в это я тоже верю. Но прежде я всегда относился к вам с добротой и пытался, как мог, сделать вас счастливой, и я никогда бы не причинил вам боль, если бы вы сами не вынудили меня к этому...»

Чем же закончилась эта переписка? Был ли у нее счастливый конец? Вполне возможно и очень даже вероятно. Уже в феврале 1750 года, после трех лет ожесточенных «боев», Жюстина сдалась своему противнику на весьма почетных условиях и приехала в Шамбор.

Мориц не только не потащил ее в постель, но и принял как самую настоящую королеву. Он выделил ей покои недалеко от театра, в котором она теперь будет блистать. Он оставил за ней право свободного выбора: остаться или уехать, и она осталась добровольно. В конечном итоге она поняла, что под личиной хищника, которого она долгое время так сильно боялась, скрывается простой мужчина, отчаянно ищущий долгие годы чувства, которые когда-то испытывал к Адриенне Лекуврёр или, может быть, к принцессе де Конти, чей портрет исчез из замка, как только маршал в нем поселился. Мужчина, облеченный славой, но с незаживающими сердечными ранами. И однажды вечером Жюстина сама пришла к нему...

Глава XIII

На заре осеннего дня...

Королю пришлось перечитать послание в третий раз — он никак не мог поверить в то, что там написано. Его Величество уронил лист бумаги на стол и поднял глаза на своего министра графа д'Аржансона:

— Что это? Здесь говорится, что маршал Саксонский вчера скончался в замке Шамбор. Как же так? Как такое может быть? Как скончался?

— Сир, маршал уже несколько дней был очень болен. У него было воспаление легких. Он слег двадцать шестого ноября и больше не встал. Вот и все.

Рука короля, облаченная в кружевную манжету, бессильно опустилась на кожаную обивку кресла.

— Вот и все? Знаете ли, господин министр, это не укладывается у меня в голове. Величайший солдат моего королевства, одержавший столько побед, спаситель Франции и дядя госпожи дофины заболел и умер, а меня даже никто об этом не уведомил? Мне с трудом в это верится! Если вы знали о том, что он болен, вы просто обязаны были сообщить мне об этом! Я обязан был повидаться с ним перед смертью! Я не должен был позволить ему умереть, не засвидетельствовав ему в последний раз свои дружеские чувства. А из-за вас я допустил непоправимую ошибку! И никогда вам этого не прощу!

Король поднялся с кресла и начал недовольно расхаживать взад-вперед по рабочему кабинету в Фонтенбло, заложив руки за спину. Огромные окна отражали силуэт короля, глаза которого потемнели от гнева. Он редко злился, но в этот раз просто вышел из себя. Министр ощетинился:

— Сир, — прошептал он, — я и не думал, что если один из маршалов подхватил насморк, стоит об этом тут же докладывать самому королю!

— Насморк, который убивает за четыре дня? Да вы издеваетесь надо мной. Граф Саксонский мог бы дожить до ста лет. Он был выше меня на полголовы и голыми руками гнул гвозди!

— Но состояние его здоровья уже давно оставляло желать лучшего! Ваше Величество прекрасно знает, что он болел водянкой...

— А также то, что вы его ненавидели! Об этом знают все, и это невозможно скрыть! И запомните — маршал был мне другом, я его уважал и восхищался им! Так что я не оставлю без внимания ни одной детали это внезапной и странной болезни, от которой он так неожиданно скончался. В сентябре Мориц приезжал в Версаль, и я не заметил в нем перемен. Так кто находился в замке в момент этого несчастья?

— Мало кто, сир, но совершенно точно там были его племянник граф фон Фризен, а также барон фон Гримм... Наверное...

— Гримм? Отправьте за ним немедленно. Министра обеспокоило это требование, и он попытался возразить:

— Сир! Но барон общается с самыми свободомыслящими людьми королевства! Он знаком с Вольтером, Дидро, а его любовница — мадам д'Эпине!

— Довольно! Я хочу его видеть здесь немедленно. Не вынуждайте меня повторяться. Но сделайте так, чтобы об этом визите знало как можно меньше людей.

Смирившись, министр поклонился и вышел. Оставшись наедине с самим собой, Людовик XV сел за свой рабочий стол и беспомощно обхватил голову руками. Смерть этого странного, неуемного человека, его незаменимого соратника, которому удалось стать большим французом, чем кому-либо еще, оказалась для него более сильным потрясением, чем король мог себе представить. Мориц Саксонский был неоспоримым военным гением! И умереть он должен был совсем не так — король представлял себе его смерть на поле боя, в суматохе сражения, когда маршал в очередной раз рисковал жизнью, чтобы одержать победу во имя Франции. А он ушел тихо, в забвении, пал жертвой глупой болезни всего в пятьдесят четыре года! Слеза прокатилась по щеке Людовика... Ночь уже опускалась, сменяя серый осенний день, окутывая дворец и окружающий его лес холодной дымкой. Было 1 декабря 1750 года.

* * *

Через три дня, в то же время и в том же месте, перед королем предстал человек, которому было около тридцати лет, роста он был чудь выше среднего, полноватый, с удивительно высоким лбом и непропорционально большим носом. Он поклонился королю, который, хмуро разглядывая посетителя, стоял у одного из окон:

— Я хотел вас видеть, барон фон Гримм, чтобы расспросить вас о смерти моего несчастного маршала Саксонского. Как мне сказали, вы были в тот момент рядом с ним, не так ли?

— Да, был, сир.

Немецкий барон держался почтительно и в то же время сдержанно. Он ждал, что последует за этим вопросом.

— Я пригласил вас потому, что в этой болезни и в скоропостижной кончине маршала есть какая-то странность. Прежде всего, я должен спросить — правда ли, что болезнь маршала длилась всего четыре дня?

— Да, сир. Маршал простудился и вынужден был соблюдать постельный режим.

— Но как можно было так сильно простудиться, чтобы умереть от подобной болезни? Я не слишком верю в это воспаление легких. Мориц сражался в Богемии, во Фландрии, в Польше и бог знает где еще, ему были не страшны ни снег, ни лед, ни шквалистый ветер. А теперь вы хотите, чтобы я поверил, будто мягкая и совсем не суровая зима в Турене могла убить его? Я не верю! Не могу поверить. Тут что-то нет так. И я хочу знать, что за всем этим кроется!

— Сир, я могу сказать не больше, чем известно вам: тридцатого ноября маршал покинул этот мир. В Шамборе очень влажный воздух из-за обилия водоемов...

— Не пытайтесь меня обмануть, барон! Можете ли вы мне поклясться, что маршал умер совершенно естественной смертью?

Застигнутый врасплох, Гримм опустил голову, и король увидел, как его собеседник сжал кулаки.

— Сир, — наконец прошептал он после длительного и красноречивого молчания, — если и есть во всем этом какая-то тайна, прошу вас поверить, что эта тайна — не моя. Сам маршал попросил сохранить ее.

— Так значит, я был прав...

Людовик XV подошел к рабочему столу и указал гостю на табурет:

— Садитесь!

— Но, сир, желание умершего...

— Сейчас дело не в его желаниях! Я хочу выяснить, в чем причина его смерти, и именно поэтому я вас сюда и позвал! Садитесь же быстрее!

Пододвинув к себе кресло, Людовик XV вдруг заметил, что его гость явно чувствует себя неловко.

— Господин Гримм, — сказал он мягко, — я — тот король, которого маршал Саксонский выбрал сам и которому он служил верой и правдой. Я восхищался им и в какой-то степени даже любил. И поэтому я считаю, что имею право знать правду, в которой вы мне не можете отказать — ни как монарху, ни как другу покойного. Король милостью Божией, я могу освободить вас от клятвы, данной умершему, даже если вы и не мой подданный.

— И я всем сердцем повинуюсь, сир!

— Так говорите же, и будьте уверены, что за пределы это комнаты, в которой мы с вами одни, тайна маршала не выйдет! Любому другому я приказал бы говорить правду. Но вас я умоляю об этом.

Гримм опустил голову, словно пытался собраться с мыслями, а потом, посмотрев на Людовика, произнес:

— Король спрашивает меня! Я отвечу.

— Хорошо. В таком случае скажите, что стало причиной смерти Морица Саксонского?

— Он был ранен, Ваше Величество.

— Это было убийство? Или дуэль?

— Дуэль.

— С кем?

— Сир, — взмолился барон, — прошу вас, не забывайте, что сам маршал не хотел, чтобы об этом знали... Я поклялся...

— Я помню об этом и обещаю не мстить. Но я хочу знать, кто его убил.

— Принц де Конти.

— Черт возьми! Я должен был догадаться! Итак, принц нарушил слово...

Гримм поднял на правителя изумленный взгляд, но задать вопрос не осмелился. Людовик XV мягко улыбнулся гостю, и тот в очередной раз испытал на себе всю силу обаяния этого человека. Потом король вздохнул:

— Я потребовал, чтобы мой кузен де Конти поклялся мне, что не будет искать дуэли с маршалом. Если он, конечно, не найдет достоверных свидетельств виновности Морица. Он, видите ли, подозревал, что его мать была любовницей маршала, что их что-то связывает до сих пор, и еще — что маршал был замешан в подозрительной смерти Луи-Армана де Бурбон-Конти, его отца. Он считает, что Мориц его отравил! Гримм тут же ответил:

— Такого не может быть! Это просто невозможно! Мориц Саксонский никогда бы не прибегнул к столь гнусному способу! Если бы он убил отца принца, то сделал бы это со шпагой в руке и среди бела дня! И, скорее всего, — прямо в Версале на глазах у всего двора!

— Успокойтесь! Я и сам это прекрасно знаю, и уверен, что не может быть никаких доказательств причастности Морица к убийству. Ко всему прочему, принц Луи-Арман был далеко не ангелом, и многие его ненавидели. В том числе, кстати, и его супруга. Однако, насколько мне известно, маршала и принцессу де Конти действительно что-то связывало. Если верить слухам, конечно.

— И, к несчастью, принц действительно нашел то, что искал. Пока его мать была на похоронах принцессы де Ля Рош-сюр-Йон, своей тетушки, одна разжалованная служанка передала ему кое-какие письма. Они, конечно, старые, но очень недвусмысленные. И еще ему удалось раздобыть миниатюрный портрет матери, который хранился у маршала.

— Я всегда знал, что он ловок и не лишен воображения... Что ж, барон, расскажите мне все, что знаете. Но сначала хочу задать вам еще один вопрос: это смертельное воспаление легких... просто выдумка?

— Нет, сир, это тоже правда.

* * *

Вот уже два дня маршал, простудившийся во время прогулки, чувствовал постоянную усталость. Его мучили головные боли, а дышать почему-то было тяжело. Как только его начало знобить и лихорадить, Сенак, его врач, сделал ему кровопускание и потребовал соблюдать постельный режим. А это страшно раздражало маршала: что он действительно ненавидел, так это валяться в кровати под одеялами. К тому же он очень любил эти осенние дни, когда парк и лес вокруг замка преображались и представали перед ним во всем своем великолепии. Решив немного отдохнуть от постоянного шума в замке, он проводил тихие вечера в компании близких друзей — маршала фон Левендаля, своего племянника Генриха фон Фризена и барона фон Гримма, чьи ум и воспитание он очень высоко ценил. Казалось, что огромный замок уснул в тишине, нарушаемой только звуками смены караула.

26 ноября, ранним утром, в парке появилась почтовая карета без отличительных знаков в сопровождении курьера. Карета подъехала к воротам и остановилась. Из нее вышли двое и скрылись под тенью деревьев, а курьер направился в замок, чтобы доставить маршалу срочное послание. Ему ответили, что тот еще в постели, но курьер настаивал на своем — он утверждал, что письмо велено доставить незамедлительно. Муре, камердинер Морица, взялся отнести письмо больному. Тот сразу же заинтересовался:

— Кто принес это письмо?

— Его доставил курьер, господин маршал, но он не уточнил, кем был послан.

Мориц посмотрела сначала на старого слугу, потом на письмо, которое тот держал в руке. Распрямив плечи, он произнес:

— Давай.

Вскрыв конверт, маршал дважды прочитал письмо, а потом, отбросив одеяла, резко вскочил:

— Помоги мне одеться, а потом позови моего адъютанта!

Муре от удивления выпучил глаза и начал возражать:

— Вы больны, господин маршал! Доктор Сенак запретил вам вставать с постели. Вы кашляли всю ночь, и...

— Я отрежу тебе уши, если ты ему проболтаешься! Давай, быстро помоги мне одеться. Время не ждет.

Немного поворчав, старый слуга помог своему господину одеться и отправился за адъютантом. Когда тот вошел в комнату, больной как раз пытался пристегнуть шпагу к перевязи, но увидев Луи де Таффа, не дал ему и слова сказать:

— Вы мне нужны, мой мальчик. Дело чести!

Что на это можно было ответить? Луи де Таффа молча поклонился. Втроем, вместе с обеспокоенным Муре, они спустились по потайной лестнице, которая вела к водяным рвам за пределами замка. Солнце вставало как будто нехотя. Начинался очередной серый ноябрьский день. На небе застыли низкие серые тучи.

— Это же сумасшествие! — запротестовал Муре, не в силах сдержать чувств, когда заметил, что его господин дрожит от холода. — Вы еще сильнее заболеете!

— Замолчи! Вот уперся, как осел!

Под деревьями их ждали двое в черных плащах, спокойно прохаживаясь туда-сюда. Маршал и де Таффа направились к ним, а Муре остался на месте, наблюдая за происходящим со стороны. Он видел, как один из господ бросил на землю свою шляпу и снял плащ. Маршал и его соперник обнажили шпаги и сошлись в поединке. В свете раннего утра шпаги блестели тускло и зловеще. Разница в возрасте и состоянии здоровья соперников была очевидной, и Муре понял, что поединок долго не продлится. Пропустив несколько выпадов, маршал, которому было тяжело дышать из-за жара и который сражался очень вяло, в то время как его соперник буквально пылал от ярости, упал, раненный в грудь. Муре поспешил к нему на помощь и, приблизившись, услышал, как маршал слабым голосом произнес:

— Теперь вы довольны? Уезжайте. И побыстрее. Эту тайну я унесу с собой в могилу. Но прежде чем вы покинете замок, отдайте мне эти письма!

Отдав письма маршалу, соперник и его адъютант, не колеблясь, надели свои плащи и вернулись к карете, которая тут же отъехала и быстро скрылась из виду за черными силуэтами деревьев. Мориц проводил их взглядом. Потом он приказал:

— Помогите мне вернуться в замок. Я неважно себя чувствую.

Поддерживая маршала с двух сторон, Муре и де Таффа довели его до замка. Рана практически не кровоточила. По дороге они натолкнулись на Генриха фон Фризена, который в полной растерянности спросил:

— Дядя! Что все это значит?

— Тихо! Совершенно ничего! Запомни: ты ничего не видел.

Через несколько минут он уже снова был в кровати. Сенак, в срочном порядке вызванный к маршалу, констатировал, что ранение не было серьезным — лезвие лишь задело ребро, но переохлаждение плохо сказалось на здоровье Морица.

— Какой вздор! Выйти на улицу в такой холод, чтобы вас побили как мальчишку!

Маршал положил свою ладонь на руку врача:

— Нет, Сенак. Мне стало слишком жарко, и я захотел немного подышать свежим воздухом. Не было никакой дуэли, и никто меня не ранил. Никто из вас ничего не видел и ничего не слышал. Я требую! Вы все меня поняли? Я хочу, чтобы вы все дали мне слово, что сегодняшние события останутся в тайне. Это касается только меня одного.

И все поклялись молчать...

* * *

— А что было дальше, вы и так знаете, сир, — продолжил Гримм печальным голосом. — Тридцатого ноября маршал скончался. Он не мучился и ушел даже с некоторой безмятежностью. Последнее, что он сказал, было: «Жизнь, она — как сон. Мой сон был прекрасным, хоть и слишком коротким...»

Барон закончил свой рассказ, и в кабинете воцарилась тишина. Людовик XV, положив подбородок на руки, был где-то в своих мыслях. С изумлением Гримм заметил, как король быстро стер со щеки слезу, а посему отвел глаза, ожидая, что скажет Его Величество.

— Скажите мне еще одну вещь, барон. Каким был Шамбор при жизни маршала?

— Великолепным, сир! Думаю, не менее великолепным, чем при Франциске I. Все комнаты и залы обставили роскошной мебелью. На стенах висели гобелены из Фландрии и дорогие картины; было много венецианского стекла; на белых и золотых панелях красовались бархатные или парчовые драпировки. Под потолками висели медные и хрустальные люстры, и повсюду — канделябры. Знаете, он обожал свет. Приближаясь к замку, каждый чувствовал себя так, будто осаждает самую настоящую крепость. На вершине центральной башни развевалось знамя маршала, а на земляной насыпи у реки в ряд стояли шесть пушек, которые Ваше Величество ему подарили после победы при Рокуре. У Королевских ворот днем и ночью стоял караул из пяти уланов с пиками. Он так хотел. Повсюду в залах были развешаны ружья и штыки. Еще он не терпел камергеров. А как только маршал появлялся в замке, его приветствовали барабанным боем...

— Как правителя! Я знаю, что он всегда мечтал стать королем. Сначала была Курляндия, потом в какой-то момент он собрался стать правителем Мадагаскара, а еще позже — править на острове Тобаго. На другом конце света! Далеко за горизонтом... Как вы думаете, это его детская мечта?

— Без сомнения! В театре, который создал для него Сервандони[122], его место выделялось среди остальных — это было высокое кресло под балдахином из златотканого полотна.

— А, кстати, насчет театра. Чем закончилась история с мадам Фавар? Она осталась с ним?

— Нет, сир. Маршал вернул ее публике и мужу, который, наконец, смог выбраться из подвала своего священника. Они отправились в Париж, где их, как всегда, ждал ошеломляющий успех. Но Жюстина часто возвращалась в Шамбор, и я точно знаю, что маршал не просил ее об этом...

— То есть в конечном счете она его все-таки полюбила?

— Мне казалось, что да. В нем было что-то, чему нет названия, что-то более сильное, чем все черты, которые называются обаянием. Это похоже на некий таинственный внутренний свет, который сияет даже в кромешной тьме. Должно быть, это у него от матери...

— Сын Авроры![123] Мне нравится ход ваших мыслей, барон. Мориц оставит яркий след в истории, уж я об этом позабочусь!

— Позволит ли мне Ваше Величество поинтересоваться, что вы собираетесь в связи с этим предпринять?

Людовик XV поднялся, подошел к своему гостю и прямо посмотрел ему в глаза:

— В Фонтенуа, господин барон, я сделал так, как он просил. Сегодня я тоже исполню его просьбу. Никто не узнает о том, что произошло в парке замка Шамбор. Никто даже не узнает о нашей с вами встрече, о том, почему я вас попросил приехать сюда. Для всех маршал Саксонский умер от воспаления легких. Отчасти это необходимо сделать и ради принцессы де Конти. Я уверен, что она из тех, кто будет по нему плакать и горевать. Не стоит добавлять к этой боли и чувство вины, которое она неминуемо испытала бы, узнав, что их любовь закончилась из-за удара ее собственного сына. Что до принца де Конти, то публично я не покажу своих чувств к нему, как бы мне этого ни хотелось. Прежде всего, потому, что я обещал вам, и еще потому, что он — один из претендентов на польский престол. И тут я не могу ничего сделать, да и не должен. Но я хочу вас поблагодарить, барон фон Гримм! — закончил король, протянув руку, и его собеседник склонился к ней.

На следующий день Людовик XV написал Августу III: «Потеря маршала Саксонского пробудила во мне чувство горькой утраты. То, как маршал был привязан ко мне, лишь усиливает его. Он обладал лучшими человеческими качествами, и, вне всякого сомнения, был достойным представителем рода, из которого происходил. Я искренне разделяю с Вашим Величеством горе от этого ужасного события и заверяю вас, брат моего дорогого друга, в своих самых дружеских чувствах».

Двор, видя тоску короля и страдания дофины, облачился в траур. Даже королева, которая в итоге привязалась к маршалу, произнесла:

— Какая жалость, что мы не можем прочитать покаянную молитву человеку, которому посвятили столько хвалебных гимнов!

Маркиза де Помпадур, которая считалась другом маршала, неделикатно заметила:

— Бедный маршал умер в своей кровати, как простая старушка. Ни во что не веря, ни на что не надеясь...

Король сухо возразил ей:

— Судьба не всегда предоставляет герою шанс умереть так, как человек того заслуживает, мадам. А маршал был настолько велик, что уже и неважно, как именно он умер. В любом случае, скончался он с достоинством.

Внезапно возникло некоторое затруднение, связанное с местом проведения похорон, которые Людовик XV планировал сделать грандиозными. Дело в том, что Мориц так и не отрекся от протестантства прилюдно. Так где же следовало похоронить этого необычного человека? Во Франции или на протестантской земле? В итоге был выбран Эльзас, который находился на особом положении из-за близкого соседства с Германией и где к протестантизму относились достаточно спокойно.

Между тем в Шамборе солдаты несли почетный караул у покоев маршала, как будто он все еще был жив. Офицеры облачились в траур, и каждые полчаса над замком раздавался пушечный залп. Это длилось пять недель. В замке, как и везде в округе, маршала оплакивали все, от мала до велика.

Своей последней волей Мориц распорядился, чтобы его тело похоронили в негашеной извести, «чтобы все мои останки были уничтожены». Это сблизило бы Морица с его величайшей любовью, Адриенной Лекуврёр, которая была похоронена, словно больная чумой. А также с его дядей, графом Филиппом фон Кенигсмарком, похороненным пятьдесят шесть лет назад.

Однако воля Морица Саксонского не была исполнена. Забальзамированное тело поместили в тройной гроб — из дерева, свинца и меди, который водрузили на катафалк, установленный в Зале славы и тщательно охраняемый. Его сердце извлекли и положили в позолоченную урну. И здесь, в этом зале, каждый, кто, несмотря на леденящий холод, пришел в замок, чтобы принести Морицу последнюю дань уважения, мог проститься с ним.

Утром 8 января маршал покинул свой замок, где на центральной башне его знамя было приспущено. Всю дорогу сквозь занесенную снегом Францию его тело будут сопровождать сто драгун из его любимых саксонских волонтеров в траурном обмундировании под командованием графа де Шолле. И, помня об одержанных им победах, вся Восточная Франция на этот раз преклонит перед ним колени.

Путешествие продлится ровно месяц. 7 февраля покажется шпиль Страсбургского собора, и о прибытии героя к месту его последнего упокоения возвестит барабанный бой, звон колоколов лютеранских церквей и пушечные выстрелы. Процессия, вышагивающая впереди катафалка, войдет в город на Рейне и направится к дворцу губернатора. После чего гроб отнесут в Страсбургский собор, украшенный черным бархатом.

Для человека, который желал лишь горстки негашеной извести и памяти нескольких близких, такие похороны были бы полной неудачей. Мориц Саксонский всю свою жизнь мечтал быть королем и так никогда и не стал им, зато Людовик XV устроил ему поистине королевские похороны. Причем похороны правителя, которого искренне обожали его подданные, такие, каких у самого Людовика никогда не будет...

Но это еще не все.

Король заказал для своего маршала мраморное надгробие у Жана-Батиста Пигаля — такой роскоши Мориц и представить себе не мог.

Но и на этом история не заканчивается...

* * *

Через двадцать семь лет скульптор закончит свою работу.

На дворе август 1777 года. Людовик XV мертв, дофин умер от оспы, как и Мария-Жозефа Саксонская, оставившая после себя пятерых детей. Вот уже три года правит старший из ее сыновей — Людовик XVI. Он не застал своего легендарного дядю живым, родившись через четыре года после его смерти, но знает, что мать очень его любила. И именно ему предстоит исполнить обещание, данное его дедом.

17 августа барон де Трикорно, подполковник Шомбергских драгун, которые раньше были саксонскими волонтерами, а теперь расквартированы в Сарребурге, получил королевский указ. Выбор пал на него не случайно: он был племянником того самого графа де Шолле, который командовал эскортом из ста драгун, сопровождавшим тело Морица. Он рассказывает:

«Король повелел, чтобы тело маршала Саксонского было перемещено из Страсбургского собора в церковь Сен-Тома, где для него построено надгробие, заказанное Людовиком XV. Полк Шомбергских драгун был выбран не случайно, ведь это детище маршала Саксонского, и кому как не им предстояло исполнить свой последний долг перед своим создателем. Позже будет сформирован отряд из ста лучших драгун на ста лучших лошадях, и им будет предоставлено новое обмундирование. Я возглавил этот отряд, и мы отбыли в Страсбург. 20 августа, в день церемонии, я попросил, чтобы тело маршала, уложенное в тройной гроб, взвесили. Вес был равен примерно 1700 фунтам[124]. Тогда я выбрал из отряда двадцать четыре самых крепких солдата, которые должны были нести его, поочередно сменяя друг друга.

В восемь часов утра мы вышли из Страсбургского собора и выстроились у крытой галереи, у одного из входов, за которым располагалась ярко освещенная комната, украшенная черной тканью с погребальным орнаментом, в которой горели сотни восковых свечей. Отряд из двенадцати драгун с флагом двигался в начале процессии, четыре солдата остались на карауле, двое из них — впереди, с высоко поднятыми и прижатыми к бедрам штыками. В полдень отряд вышел из Страсбургского собора.

Шествие колонны возглавлял кавалерийский полк, за ним следовал полк Жарнакских драгун, за ними шли полки Сали-Гризонский, Королевский Шведский, Босский, артиллерийский Гренобльский, и, наконец, Эльзасский и Лионский. Все они двигались повзводно, и каждый держал ружье в левой руке. Высшие офицеры отдавали честь, знамена были приспущены.

За ними следовали представители лютеранской общины и священнослужители, распевающие гимны под похоронную музыку. Далее — закутанные в траурные плащи люди, а за ними — внучатые племянники маршала господа фон Левенгаупт. Граф де Горе нес урну с сердцем маршала. Герольды в траурных одеяниях несли герцогскую корону и жезл маршала Франции, а также шпагу. За ними следовал сам гроб, который несли на специальных носилках двенадцать драгун, они были в белых перчатках и с траурными повязками на левой руке. На наши каски были повязаны траурные ленты, ниспадающие до плеч. Четыре угла похоронного полотна держали в руках принц Ксавье Саксонский, племянник маршала, граф де Во, граф де Вальднер и барон де Вюрмсер. По обеим сторонам процессии маршировали офицеры полка, а сам полк двигался в две шеренги, с ружьями в левой руке, формируя эскорт.

Господин маршал де Контад, губернатор провинции, следовал прямо за гробом, а за ним — высшие офицеры и просто офицеры из соседних гарнизонов, служившие под началом маршала. Среди них я заметил барона Ле Фора, который раньше был подполковником, — он плакал, как мальчишка на похоронах отца. Также в колонне присутствовали многие иностранные офицеры из Англии и Германии, и все с траурными лентами на руках.

С самого утра каждые полчаса пушки давали залпы. Во время церемонии было дано три залпа из двенадцати орудий, а гарнизон дал три залпа из ружей. Количество иностранцев и зрителей было так велико, что это даже затрудняло ход процессии. Их было приблизительно около пятнадцати тысяч, и количество провожающих гроб маршала было бы гораздо большим, если бы в два часа пополудни не закрыли городские ворота. Около пяти часов процессия подошла к церкви Сен-Тома, у дверей которой располагался почетный караул драгун. Вся церковь была задрапирована черными полотнами, освещена, украшена как внутри, так и снаружи. Тело было помещено на помост, и я в окружении двенадцати драгун возложил знамя к его ногам. Было так жарко, что пятеро моих драгун почувствовали себя плохо, и их пришлось отпаивать в ризнице вином.

Все музыканты Страсбурга исполняли разные композиции на один или несколько голосов, а потом все переросло в гигантский хор. Господин Блессиг, юный лютеранский левит, произнес похоронную молитву, в которой не забыл упомянуть полк маршала. Ему долго, очень долго аплодировали все присутствующие, что было бы более уместно в театре, а не в церкви, пусть и лютеранской. После этого гроб с телом маршала спустили в склеп, находящийся под мавзолеем. Когда все закончилось, было уже семь часов вечера.

К девяти часам я вернулся во дворец принца Максимилиана Цвайбрюкена, полковника Эльзасского полка, который пригласил меня на ужин. Такого моря шампанского, как там, я еще никогда в жизни не видел!»

* * *

На этот раз все сказано. Все расставлено по своим местам и всего достаточно, даже шампанского, которое так любил Мориц.

А за закрытыми воротами церкви Сен-Тома, оставленный в тишине и в темноте, он лежит, словно живой, и по сей день. Его беломраморное изваяние с лавровым венком на голове, облаченное в доспехи, — сходство, кстати, просто поразительное! — как будто спускается по ступеням пирамиды. Прекрасный и гордый, маршал словно ждет, когда вновь заиграют на его лице первые лучи утренней зари.

Благодарности

Я хочу сказать огромное спасибо моему издателю, Ксавье де Бартийя и его ассистентке Жюдит Бекерио, которые взяли на себя труд заполнить «дыры» в моих источниках, вызванные пожаром в моей личной библиотеке.

Кроме того, я выражаю благодарность моему другу Венсану Мелану, который является неиссякаемым источником информации о королевских семьях прошлого и настоящего, а также о сокровищах всех корон мира.

Также хочу поблагодарить всех историков, чьи труды послужили источниками для моего романа:

герцога де Кастри за «Морица Саксонского»;

Жана-Пьера Буа за «Морица Саксонского»;

Жака Костельно за «Маршала Саксонского»;

Шарля-Армана Клейна за «Шамбор, ларец страстей маршала Саксонского»;

Андре Кастело за «Золотой век замков Луары»;

Поля Морана за «Здесь погребена София Доротея Целльская»;

Эвелин Левер за «Мадам де Помпадур»;

Жана-Кристиана Птифиса за «Регента»;

Филиппа Эрланже за «Регента»;

Анри Труайя за «Грозных цариц»;

Пьера Гаксотта за «Век Людовика XV»;

Альфреда Фьерро и Жана-Ива Сарразена за «Париж эпохи Просвещения».

Отдельное спасибо властям города Кведлинбурга, отправившим мне фотографии.

И, наконец, спасибо удивительному писателю, барону Адриену де Трикорно, подполковнику драгун, чьи «Мемуары», почти неизвестные, так как они были напечатаны всего в нескольких экземплярах для членов семьи, позволили мне передать читателям красочный «репортаж» о перемещении останков маршала Саксонского и превратили его автора в несомненного прародителя туристических путеводителей. Автор описал все настолько подробно, что даже указал временные отрезки между отдельными этапами движения процессии.

Примечания

1

Мориц Саксонский имел множество любовниц. Одна из них, Мария Рэнто де Веррьер (1730— 1775), родила на свет дочь, которая, в свою очередь, стала бабушкой писательницы Жорж Санд. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания переводчика.)

2

Анна-Доротея Саксен-Веймарская (1657—1704) — дочь герцога Иоанна-Эрнста II Саксен-Веймарского и Кристины-Елизаветы Голштейн-Зонденбургской.

3

Канонисса — название штатных монахинь женского католического монастыря, преимущественно тех, которые заведуют, под руководством и по поручению аббатисы, какой-нибудь частью монастырского хозяйства и управления, в особенности уходом за больными в больницах монастыря, обучением в монастырских школах, раздачей милостыни и т.п. Светская канонисса — это монахиня, не отказавшаяся от собственного «светского» капитала (точнее — самостоятельно управляющая им).

4

Фридрих Август Саксонский (1670—1733) — князь-курфюрст Саксонии, а с 1697 г. — король Польши.

5

Кристина Эберхардина фон Бранденбург-Байройтская (1671—1727) — дочь Кристиана II фон Бранденбург-Байройтского и Софии-Луизы Вюртембергской.

6

Граф Якоб-Генрих фон Флемминг (1667—1728) — фельдмаршал и премьер-министр курфюрста Саксонии Фридриха Августа.

7

Генрих I Птицелов (876—936) — герцог Саксонии с 912 г., с 919 г. — первый король Восточно-Франкского королевства (Германии) из Саксонской династии.

8

Амалия-Вилъгельмина фон Левенгаупт (урожденная Кенигсмарк) (1662—1728)— сестра Авроры фон Кенигсмарк. Была замужем за графом Фридрихом фон Левенгауптом.

9

Анна София Датская и Норвежская (1647—1717) — мать Фридриха Августа Саксонского по прозвищу «Сильный».

10

Лье — старинная французская единица измерения расстояния. Сухопутное лье было равно 4445 метрам, морское — 5557 метрам, а почтовое — 3898 метрам.

11

Ризница (сакристия) — отдельное помещение при христианском храме для хранения облачения священников и церковной утвари. В нем же совершаются не только облачение, но и некоторые другие обряды. Месса начинается с торжественного выхода священников из ризницы, а после окончания мессы священники вновь уходят туда.

12

Фахверк — тип строительной конструкции, при котором несущей основой служит пространственная секция из диагональных (под различным углом) балок из древесины хвойных пород.

13

Ян III Собеский (1629 — 1696) — с 1674 г. король Польский и великий князь Литовский. В период его правления Речь Посполитая в последний раз пережила взлет как европейская держава. Он был женат на француженке.

14

Эрнст Август Ганноверский (1629—1698), он же герцог Брауншвейг-Люнебургский, стал курфюрстом в 1692 г., а умер 23 января 1698 г. С 1658 г. он был женат на Софии Богемской (1630— 1714).

15

Георг I Ганноверский (1660—1727) — сын Эрнста Августа, курфюрст Ганновера, а с 1714 г. — король Англии. В 1682 г. он женился на Софии Доротее Брауншвейг-Целле (1666—1726).

16

Элеонора фон Кнезебек (1655—1697) — фрейлина Софии Доротеи.

17

София Доротея любила Филиппа-Кристофа фон Кенигсмарка (1665—1694), шведского офицера на ганноверской службе (брата Марии-Авроры фон Кенигсмарк). Выйдя замуж, она продолжала поддерживать с ним отношения. 1 июля 1694 г. любовник Софии Доротеи был убит, а будущий король Георг I заточил свою жену в крепости Альден, где она прожила более тридцати лет до самой своей смерти. Их развод был провозглашен 28 декабря 1694 г.

18

Резиденцшлосс — дворец-замок, одно из древнейших зданий Дрездена.

19

Мартин Лютер (1483—1546) — христианский богослов, инициатор Реформации, именем которого названо одно из направлений протестантизма. Он преподавал в университете Виттенберга.

20

Августу Сильному приписывали почти триста шестьдесят незаконнорожденных детей, почти столько, сколько дней в году. Но признал он только шестерых или семерых. (Прим. автора.).

21

Фридрих (1657—1713) — представитель династии Гогенцоллернов, курфюрст Бранденбурга под именем Фридрих III (с 1688 г.) и первый король Пруссии под именем Фридрих I (с 1701 г.).

22

Ягеллоны — королевская династия, основанная Владиславом Ягелло и правившая в государствах Центральной Европы в XIV — XVI вв.

23

Леопольд I (1640 — 1705) — император Священной Римской империи с 18 июля 1658 г., второй сын императора Фердинанда III и Марии-Анны Испанской.

24

Просвирняк (или алтея) — лекарственное растение, листья или отвар из которого использовали при воспалении полости рта.

25

Примас (лат. primas — первенствующий) — так в римско-католической церкви назывался почетный титул церковного иерарха, обладающего высшей юрисдикцией над прочими епископами страны.

26

«Te Deum laundanus» (лат.) («Тебя, Бога, хвалим») — христианский гимн. (Прим. ред.)

27

Многие вообще недолюбливали Марию Казимиру и считали ее интриганкой. Поначалу она хотела примкнуть к сторонникам князя Саксонского, однако ее попытки не увенчались успехом, и она была вынуждена бежать во Францию. Там ее довольно неохотно принял Людовик XIV, разместив в замке Блуа, что на Луаре, где она и скончалась в 1716 г. (Прим. автора.)

28

Эти слова произнес вождь гугенотов Генрих Наваррский (1553—1610), когда ему, чтобы получить французский престол, пришлось перейти из протестантства в католицизм.

29

В 1697 г. Карлу XII, только вступившему на трон после смерти отца, было всего 15 лет.

30

Граф Матиас-Иоганн Шуленбург (1661—1747) — фельдмаршал. Служил последовательно в армиях брауншвейгской, Савойской и саксонско-польской. Во время Северной войны в битве под Клиссовой он командовал центром; с большим искусством совершил отступление в Саксонию, отличившись особенно в бою при Пунице, но был разбит при Фрауштадте. После Альтранштедтского мира он поступил волонтером в нидерландские войска. В 1709 г. получил командование над пехотой принца Евгения во Фландрии, во главе которой сражался в битве при Мальплаке. Исключенный из саксонской службы своим врагом Флемингом и не получив определенного положения в имперской армии, он затем поступил на венецианскую службу.

31

Принц Евгений Савойский (1663—1736) — полководец, родившийся в Париже. Сын племянницы кардинала Мазарини. Некоторое время был главнокомандующим австрийскими войсками в войне за Польское наследство.

32

Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан (1633—1707) — наиболее выдающийся военный инженер своего времени, маршал Франции, писатель.

33

Маркиз, затем герцог Клод-Луи-Эктор де Виллар (1653— 1734) — наиболее успешный французский полководец времен Войны за испанское наследство. В 1733 г. он был удостоен высшего на тот момент военного звания — главный маршал Франции.

34

Густав II Адольф — король Швеции с 1611 г., был убит в битве при Люцене 16 ноября 1632 г.

35

Анри де Ла Тур д'Овернъ, виконт де Тюренн (1611—1675) — знаменитый французский полководец, маршал Франции (с 1б43 г.) и главный маршал Франции (с 1660 г.). Представитель славного рода Ла Тур д'Овернь.

36

София Доротея Брауншвейг-Люнебург-Целльская (1666 — 1726) была дочерью и наследницей герцога Георга-Вильгельма и Элеоноры де Ольбрёз. К ней сватались многие, но ее отдали замуж за старшего сына младшего брата ее отца (то есть за ее кузена) Георга-Людвига, будущего короля Великобритании Георга I.

37

У Георга-Людвига и Софии Доротеи родились сын Георг-Август (1683—1760), будущий король Георг II, и дочь — тоже София Доротея (1687—1757), которая потом стала женой короля Пруссии Фридриха-Вильгельма.

38

Фонтанж — головной убор из лент и искусственных буклей, укрепленных на каркасе.

39

Пруссия стала королевством в 1701 г. (Прим. автора.)

40

Эрнст Август, герцог Брауншвейгский и первый курфюрст Ганновера — отец Георга-Людвига, то есть короля Георга I, но он умер не в 1706 г., а 23 января 1698 г.

41

Иоганн Кристоф фон Кенигсмарк (1605—1663) — граф, маршал с 1655 г., герой Тридцатилетней войны и дед Авроры фон Кенигсмарк

42

Магнус Стенбок (1664—1717) — шведский фельдмаршал, один из наиболее талантливых полководцев Карла XII. В 1713 г. он попал в плен к датчанам, подорвал себе здоровье и умер.

43

Сражение при Гадебуше между датско-саксонскими и шведскими войсками состоялось 20 декабря 1712 г. В нем шведы потеряли 1600 человек убитыми и ранеными, а союзники — около 3500 человек убитыми и ранеными; 2600 человек попало в плен. За это сражение Стенбок был произведен в фельдмаршалы.

44

Фридрих Август, будущий Август III, родился 7 октября 1696 г., а Мориц Саксонский — 28 октября 1696 г.

45

Иоганне-Виктории фон Леобен (1699—1747) в тот момент было пятнадцать лет.

46

Консистория (consistorium) — собрание кардиналов, созываемое и возглавляемое Римским Папой.

47

Тифон — персонаж древнегреческой мифологии. Ему была дарована вечная жизнь, но не вечная молодость, и Тифон превратился в цикаду, сморщившись от старости.

48

Мать Фридриха Августа Саксонского по прозвищу «Сильный» и бабушка Морица Саксонского. На самом деле она скончалась 1 июля 1717 г.

49

Дело о ядах — кампания по охоте на ведьм и отравительниц, будоражившая двор французского короля Людовика XIV с 1675 по 1682 г. Ее подоплекой была закулисная борьба военного министра маркиза де Лувуа с первым министром Жаном-Батистом Кольбером. Нагнетание истерии вокруг дела версальских отравительниц больнее всего ударило по придворным, близким к Кольберу. Сам же Кольбер не выдержал этой борьбы и умер 6 сентября 1683 г.

50

Филипп Орлеанский (1674—1723) внук Людовика XIII и регент Французского королевства до совершеннолетия Людовика XV. Он был также герцогом де Валуа, герцогом Немурским и герцогом де Монпансье.

51

Как ни странно, этот Яго действительно существовал, но его роль была незначительной. (Прим. автора.)

52

После поражения под Полтавой Карл XII бежал в Османскую империю, но там султан приказал арестовать его. Карл вновь бежал и вернулся в контролируемый Швецией Штральзунд в Померании, а затем и в саму Швецию. 30 ноября 1718 г. во время своего последнего похода в Норвегию (она была тогда под властью Дании) при осаде крепости Фредрикстен он был убит шальной пулей. По другой версии, он стал жертвой заговора шведских правящих кругов, недовольных разорением страны бесконечными войнами, и был убит в результате покушения. Обстоятельства гибели короля до сих пор являются причиной ожесточенных споров историков.

53

Альфред Фьерро, Жан-Ив Сарразен. Париж эпохи Просвещения. (Прим. автора.)

54

Луи де Рувруа, герцог де Сен-Симон (1675 — 1755) — один из самых знаменитых мемуаристов, автор подробнейшей хроники событий и интриг Версальского двора при Людовике XIV.

55

Джон Лоу (1671—1729) — шотландский финансист, основатель Генерального банка и создатель так называемой «системы Лоу», основанной на выпуске бумажных денег.

56

Это прозвище он получил за огромное количество захваченных у врага штандартов, которые долгое время украшали собор Парижской Богоматери. (Прим. автора).

57

Княгиня Елизавета-Шарлотта фон дер Пфальц-Зиммерн (1652—1722) — вторая жена герцога Орлеанского, брата Людовика XIV, и мать регента Филиппа Орлеанского.

58

Кардинал Гийом Дюбуа (1656—1723) — сын врача, последний из трех кардиналов (после Ришелье и Мазарини), которые возглавляли французское правительство.

59

В оригинале — «marechal de camp» (фр., «маршал лагеря»), что приблизительно соответствует чину генерал-майора.

60

Отец Клода-Адриана Гельвеция (1715—1771), литератора и философа, идеолога французской буржуазии эпохи Просвещения.

61

Нантский эдикт — закон, даровавший французским протестантам (гугенотам) вероисповедные права. Издание эдикта завершило тридцатилетний период Религиозных войн во Франции и положило начало столетию относительного мира, известного как «великий век». Эдикт был составлен по приказанию французского короля Генриха IV и утвержден в Нанте 13 апреля 1598 г.

62

Особняк де Конти находился примерно там, где сейчас находится Монетный двор. (Прим. автора.)

63

В 1852 г. на этой улице было основано издательство «Плон» (Прим. автора.)

64

В 1735 г. Франсуаза выйдет замуж за некого Луи Доде и станет бабушкой писателя Альфонса Доде. (Прим. автора.)

65

Жан-Шарль де Фолар (1669—1752) — известный в свое время французский военный специалист и писатель.

66

Такое же расположение мест на сей день сохранилось только в Опере. (Прим. автора.)

67

Лишь в 1757 г. Анри-Луи Каин, известный как Лекен, отменит эту странную, а иногда просто глупую традицию. (Прим. автора.)

68

Марианна-Виктория Испанская (1718—1781) — дочь короля Испании Филиппа V и его второй жены Изабеллы Фарнезе. Она была обручена с молодым Людовиком XV, но брак не состоялся по причине ее слишком юного возраста. В 1729 г. она вышла замуж за Жозе, наследника португальского короля Жуана V.

69

Елизавета-Шарлотта Пфальцская (1652—1722) — княгиня из рода Виттельсбахов, жена Филиппа I Орлеанского, младшего брата короля Людовика XIV. С ее происхождением связаны трудности правильного написания ее титула. Варианты: пфальцграфиня Рейнская, принцесса палатина Рейнская, палатина Пфальцская и т.д. У автора книги — мадам Палатина. Ее сын, Филипп II Орлеанский, был в 1715—1723 гг. регентом при малолетнем Людовике XV.

70

Ее портрет теперь находился в потайном ящичке лаковой шкатулки. (Прим. автора.)

71

Бернар Ле Бовье де Фонтенель (1657—1757) — писатель и ученый, племянник Пьера Корнеля.

72

Король Великобритании Георг I (1660—1727) был первым представителем Ганноверской династии на троне этой страны.

73

Предсказание сбылось. 13 ноября 1726 г. София Доротея Брауншвейг-Люнебург-Целльская умерла от инсульта в Альденском замке после тридцати двух лет заточения, а 20 июня 1727 г. умер и Георг I, сраженный последним письмом пленницы, в котором она прокляла его и приговорила к суду Божьему. (Прим. автора.)

74

Андре-Эркюль де Флёри (1653—1743) — духовник жены Людовика XIV, с 1726 г. — кардинал и первый министр Франции.

75

Он купил небольшой дом в Даммартен-ан-Гоэле, чтобы укрыть там свою любовь еще надежнее, чем в Париже. (Прим. автора.)

76

Анна-Констанция, графиня Козельская, урожденная фон Брокдорф — фаворитка короля Августа II Сильного. У них было трое детей, в том числе Августа-Констанция, родившаяся в 1708 г.

77

Фридрих III Вильгельм фон Кетлер (1692—1711) — герцог Курляндский в 1698—1711 гг., супруг дочери Ивана V, ставшей впоследствии императрицей российской Анной Иоанновной. Бракосочетание это состоялось 31 октября 1710 г. в Санкт-Петербурге, во дворце князя АД. Меншикова. После него супруги проводили время в пирах в столице России. Едва выехав из Санкт-Петербурга, в начале 1711 г., Фридрих-Вильгельм скончался, как подозревали, из-за неумеренных излишеств на пирах.

78

Александр Данилович Меншиков (1673—1729) — сподвижник и фаворит Петра I, а после его смерти — фактический правитель России. Имел титулы светлейшего князя, герцога, члена Тайного совета, президента Военной коллегии, генерал-губернатора Санкт-Петербурга, сенатора, адмирала и генералиссимуса. По распространенной версии, в молодости продавал в столице пироги, но, скорее всего, это легенда.

79

Елизавета Петровна (1709—1761) — младшая дочь Петра I и Екатерины I, российская императрица с 25 ноября (6 декабря) 1741 г.

80

Ныне это река Лиелупе (в переводе с латышского — «Большая река»), а ее старинное немецкое название — Курляндская Аа.

81

Курляндский дворянин Эрнст-Иоганн Бюрен, позже присвоивший себе французскую герцогскую фамилию Бирон. Он никогда не был конюшим Анны Иоанновны, а служил управляющим одного из ее имений. В 1730 г. он стал обер-камергером, а потом и герцогом Курляндским.

82

Петр Петрович Ласси, урожденный Пирс-Эдмонд де Лэйси (1678—1751) — генерал-фельдмаршал российской службы, герой Полтавского сражения, родом ирландец.

83

Город в Пруссии. Ныне это Клайпеда, литовский порт на Балтийском море. (Прим. автора.)

84

Ныне это латвийский город Вентспилс.

85

Генрих-Фридрих фон Фризен (1681—1739) — был женат на Августе-Констанции фон Коссель, незаконнорожденной дочери короля Августа II Сильного. Соответственно, он был мужем единокровной сестры Морица Саксонского.

86

Пильниц — загородная увеселительная резиденция саксонских курфюрстов, расположенная неподалеку от Дрездена. Она была построена в 1720—1721 гг. по приказу Августа II Сильного придворным архитектором Маттиасом Пёппельманом, автором знаменитого дворцового комплекса Цвингер. В то время имела место мода на все восточное, и Пильниц был выполнен в китайском стиле, со слегка загнутыми кверху крышами, как у пагод.

87

Графиня Анна-Каролина Ожельская (1707—1769) — политическая авантюристка, внебрачная дочь Августа II Сильного, появившаяся на свет от дочери лионского виноторговца Генриетты Ренар-Дюваль. Считается, что Август II Сильный сделал ее своей фавориткой, но документальных подтверждений тому нет.

88

Жена графа фон Флемминга — княгиня Текла-Роза Радзивилл (1703—1747), польско-литовская дворянка. Они поженились в 1725 г. А умер граф фон Флемминг 30 апреля 1728 г.

89

Шарлотта Аиссе (1693—1733) — французская писательница, называвшая себя дочерью черкесского князя, чей дворец был разграблен турками, похитившими ее и продавшими в рабство. В 1698 г. она была выкуплена французским посланником в Османской империи графом де Ферриолем и отвезена во Францию. Там девочка получила великолепное воспитание. Ее имя Гайде при этом было изменено на более благозвучное — Аиссе, фактически ставшее ее фамилией. При крещении она получила имя Шарлотта.

90

Ходили слухи о расположении к Шарлотте Аиссе регента Филиппа Орлеанского. А известность получил ее роман с шевалье Блёзом-Мари д'Эди, от которого в 1721 г. у нее родилась дочь. Невозможность брака (обеты мальтийского рыцаря предписывали д'Эди целибат) наложила на их отношения трагический отпечаток. Умерла она 13 марта 1733 г. от чахотки.

91

Луи-Франсуа-Арман де Виньеро дю Плесси, герцог де Ришелье (1696—1788) — маршал Франции (с 11 октября 1748 г.), внучатый племянник знаменитого кардинала де Ришелье.

92

Туркополы («сыны турков») — так назывались конные лучники, которых нанимали христианские правители во время Крестовых походов. В основном это были дети от смешанных браков греческого и турецкого населения, и многие из них приняли ислам. Были среди них и христианизировавшиеся сельджуки, а также сирийские православные христиане. По сути, это была наемная легкая кавалерия в армии крестоносцев.

93

На самом деле Луи-Арман де Бурбон (он же принц де Конти) умер 4 мая 1727 г. в возрасте всего 31 года от воспаления легких, попросив перед смертью, чтобы жена простила его за то, как он с ней обращался.

94

Вольтер поссорился с маркизой де Помпадур и по приглашению короля Фридриха II поселился в Потсдаме. Через два года он переехал в Швейцарию.

95

Франкфуртский союзный договор между Пруссией, Францией и Священной Римской империей был заключен 22 мая 1744 г.

96

Карл-Эдуард Стюарт (1720—1788) — предпоследний представитель дома Стюартов (внук короля Якова II) и претендент на английский и шотландский престолы, предводитель восстания против дома Ганноверов.

97

Якобиты — приверженцы изгнанного в 1688 г. английского короля Якова II и его потомков, сторонники восстановления на английском престоле дома Стюартов.

98

Ульрих-Фридрих-Вольдемар фон Левендаль (1700—1755) на самом деле родился в Гамбурге. Он был генералом, служившим во многих армиях, но потом перешедшим под французские знамена. В 1747 г. он стал маршалом Франции.

99

Генеральный откупщик — чиновник, ведающий сбором налогов с населения. В 1755 г. во Франции было 60 откупщиков, и все они имели специальные грамоты короля.

100

Жан-Шарль де Фолар (1669—1752) — родился и умер в Авиньоне, где его именем названа улица.

101

Дьякон Парис (1690—1727) — парижский священник. В 1732 г. распространился слух, что на его могиле происходят чудесные исцеления, и десятки людей бросились туда: на его могиле они бились в конвульсиях, «пророчествовали» и т.п.

102

Позднее замок Пипль перешел к Буле де ля Мерту (1761 — 1840), французскому политическому деятелю. В настоящее время он является собственностью барона Хоттингера. (Прим. автора.)

103

Виктор де Рикетти, маркиз де Мирабо (1715—1789) — французский экономист-физиократ и философ. Известен как отец знаменитого революционного деятеля Оноре де Мирабо.

104

Флоран Картон Данкур (1661 —1725) — французский драматург (написал более 80 комедий) и актер.

105

Мари де Виши-Шамрон, маркиза дю Деффан (1697— 1780) — французская аристократка, приятельница Вольтера и Монтескье.

106

Луиза д'Эпине (1726—1783) — французская писательница, известная своими отношениями с Жан-Жаком Руссо, а также дружбой с Дени Дидро и Жаном д'Аламбером.

107

Через год он будет наводить ужас на всю Шотландию, победив Карла-Эдуарда Стюарта, претендента на британский престол, в сражении при Каллодене. Умрет он в Виндзоре, ненавидимый всеми, включая англичан. (Прим. автора.)

108

Герцогиня де Шатору (она же Анна-Мария де Ля Турнелль и одна из сестер де Несль) — предыдущая фаворитка Людовика XV, пользовавшаяся большим влиянием на короля. Она умерла 8 декабря 1744 г.

109

Эшевен — должностное лицо во Франции (преимущественно на севере), член городского совета, член графского суда, городской советник, старшина, член магистрата городской управы, выполняющий административные и судебные функции.

110

Мария-Терезия-Вальбурга-Амалия-Кристина (1717— 1780) — эрцгерцогиня Австрии, королева Венгрии (с 25 июня 1741 г.), королева Богемии (с 20 октября 1740 г.) и супруга, а затем вдова Франца I Стефана Лотарингского, избранного главой Священной Римской империи в 1745 г.

111

Голубую муаровую ленту имел орден Святого Духа, высший орден Франции, учрежденный Генрихом III в 1578 г.

112

Карл-Август-Фридрих Валъдек-Пирмонтский (1704 — 1763) — князь, полководец времен войны за Австрийское наследство; с 1746 г. — фельдмаршал Священной Римской империи.

113

В 1677 г. мушкетерам был присвоен красный мундир с золотыми или серебряными галунами. Ботфорты полагались из черной кожи, шляпа — черная с белыми перьями. Голубые плащи были заменены в 1688 г. на голубые же супервесты (безрукавки).

114

1794 г. флагом французских королей было синее, а потом белое полотнище, усеянное золотыми лилиями.

115

«Осажденная Цитера» — комическая опера, принадлежащая перу самого Фавара.

116

Коннетабль Франции — высшая военная государственная должность во Французском королевстве, первое лицо после короля и принцев крови. Эта должность была упразднена в 1627 г., после чего высшее командование перешло к главным маршалам.

117

Мария-Жозефа (1699—1757) — эрцгерцогиня Австрийская, после замужества курфюрстина-консорт Саксонии и королева-консорт Польши.

118

Более 29 кг.

119

В тот момент Морицу был 51 год.

120

Впоследствии она-то и станет бабушкой Жорж Санд. (Прим. автора.)

121

Примерно 222 км.

122

Джованни-Никколо Сервандони (1695—1766) — итальянский театральный архитектор, известный своими театральными декорациями, выполненными в стиле барокко, и эскизом в стиле раннего неоклассицизма, выполненным для фасада церкви Сен-Сюльпис в Париже.

123

Аврора в переводе с французского «утренняя заря» (фр. aurore).

124

Один французский фунт равен 0,4895 кг, то есть примерно 832 кг.

Content

Жюльетта Бенцони
Сын Авроры

Часть первая «Милый маленький Бастард...»

Глава I Дамы Кведлинбурга

Глава II Жить сначала...

Глава III По горам, по долам...

Часть вторая Время страстей

Глава IV Первые мгновения первой любви...

Глава V В Париж!

Глава VI Прекрасная дама...

Глава VII Кажется, я ждал вас всю жизнь...

Глава VIII Адриенна или страсть

Глава IX Время сожалений

Часть третья Маршал Франции

Глава X Враг...

Глава XI Гений победы

Глава XII Король и его королевство

Глава XIII На заре осеннего дня...

Благодарности

Примечания