Жиров Андрей Сергеевич

Отступление

Жиров Андрей Сергеевич

Неподдающиеся

Книга 1 - Отступление.

Часть 1 - Падение.

Глава 1

Косолапов, Ильин. 22.34, 6 ноября 2046 г.

- Чёрт знает что...!! - исполненный праведного гнева возглас наотмашь грянул о металл переборок. Раскатистой волной эхо разнеслось, кажется, по всему кораблю, вплоть до самого глухого угла. А сержанту военно-космического флота СССР Ивану Косолапову, только и осталось, что вытянувшись в струнку, вжать голову в плечи. И искренне проникаться наставлениями мичмана Нечипоренко.

Выходит плохо - тем более, что смысловая насыщенность полностью и безвозвратно утеряна на фоне эстетического великолепия матерных конструкций. Столь бесцеремонное пользование языка, где смысловой диссонанс прочно прикипел к авангардному словотворчеству, наверняка бы заставило прослезиться не одного филолога. Разве что редкий ценитель фольклора проникся - очень уж живописно выходило. Увлекаясь, местами мичман и сам забывал, к чему вообще устроил разнос: может слова подбирал, а может и гордился в душе удачному экспромту. Что, однако, ничуть не мешало пламенно продолжать. На автомате, так сказать, и с огоньком.

- ... Понабирали на флот сухопутных крабов клешнеруких! Каракатиц брюхоногих!... - хотя здесь мичман определенно взял лишнего. Если Иван кто и есть, то уж точно не презренное ракообразное, чудом просочившееся на флот. Высокий, поджарый десантник за первые два месяца поучил сержантские лычки. И по праву, честно говоря. С интеллектом и руками тоже всё в порядке - иначе не видать бойцу маневров как своих ушей. Тем более не простых - и даже не золотых - а что ни на есть первых в человеческой истории совместных маневров космических флотов трех крупнейших держав. Потому и требования для армии не то чтобы невероятные, но весьма к тому близкие: помимо высшего образования отличная физическая подготовка, помноженная на ясную голову. Несколько крутовато - в министерстве даже остереглись сразу оглашать. Однако недобора не случилось. Наоборот, потенциальные герои будто только того и ждали: конкурс в тысячу претендентов на место говорят сами за себя. Получилось даже круче, чем первый набор в космонавты [1] , если учесть масштаб.

В военкоматах тихо дурели от натуральных волн призывников, что буквально брали здания на приступ. Осада продолжалась от темна и до темна, а местами и без взяток на рабочие и выходные дни. Обычно грозных военкомов зашугивали чуть не до икоты: хватали за пуговицы, трясли немилосердно, орали, кричали, угрожали. Те только и могли, что вяло отбрыкиваться. И как манны небесной ждать окончания набора. Впрочем праздник продолжался недолго - срок после окончания по многочисленным заявкам продлили ещё на несколько недель. В обществе подобный нездоровый ажиотаж на контрасте с ещё недавним отношением к армии вызывал частые приступы гомерического хохота, а успевшие попришивать пуговицы военкомы нервно потянулись за корвалолом. Ну а в мире, где такого славного помешательства не сыскалось днем с огнем только и могли вздыхать: кто с пренебрежением, а кто и с завистью.

Так что уже сам факт пребывания Ивана на 'Неподдающемся' - серьезная аттестация и свидетельство в защиту. Впрочем, на классический образ сурового бойца-ветерана Косолапов никак не тянет. Тут природа подвела. Открытое, добродушное лицо скрадывает и оформившуюся мускулатуру, и весьма смертоносные знания. Улыбка чуть виноватая, наивная, часто удивленное выражение тронутых синевой глаз, вздернутые густые брови домиком и непослушная короткая причёска постоянно норовит предательски вздыбиться рогом локона. В итоге - полная противоположность лихому гусару-сорвиголове. Такой типаж милее всего восторженным скромницам или дамам в возрасте. Как метко выразилась одна из таких: 'Ну прямо хватай и беги!' А вот на начальство производит обманчивое впечатление домашнего мальчика, привыкшего к 'Розе-мимозе' и прочим розообразностям. С понятными последствиями. И время от времени приключающиеся приступы неловкости ой как не к месту...

- Косолапов, твою мать!! Трам-тарарам! - продолжал с неиссякаемым задором Нечипоренко. - Это не фамилия! Это чьё-то провидческое предсказание всей недолгой твоей жизни, трам-тарарам-тарарам! Ты же натуральный террорист! Вредитель! Са-бо-та-жник! Такому раздолбаю не то, что оружие доверять страшно - надо руки к заднице пришить и в тыл к врагам забрасывать! Как бомбу неограниченной силы действия! Хотя даже по отношению к противнику так поступать нельзя - мы же не звери какие! Трам-тарарам-тарарам!...

Иван, старательно игнорируя отчаянные попытки разума уследить за нитью монолога, уставился в пол. Картина известная - разве что смущенного расшаркивания ножкой не достает. А между тем на обычно бесхитростно оформленном антиподе потолка таки есть что посмотреть - сам же и расстарался. Да так, что успевшие прочно войти в моду среди прослойки узкой интеллигенции очередные абстрактные модернисты (или модерновые абстракционисты?) позавидовали немилосердно. Ведро ядовито-красной, особо стойкой краски (предназначенной, на секунду, для применения в условиях безвоздушного пространства) классическим кровавым пятном растеклось уже на половину ширины коридора. И продолжает бесстыдно пожирать чистое пространство: а что поделаешь - гравитация, так её... Знаменательно, что смелая инсталляция разворачивается прямо под пожарным щитом. Для обновления покраски которого упомянутое ведро дефицитной японской 'Scarlett Star (Soviet)' и было неведомо откуда раздобыто лично самим Нечипоренко. Мичман гордился трофеем и черная зависть остальных хозяйственников только тому способствовала. По слухам он умудрился неучтенный (фактически - контрабандный) то ли молоток, то ли фомку загнать бартером имперцам. Те от созерцания 'big space russian hummer[2]' впали в состояние близкое к помешательству - видно что-то первобытное шевельнулось в душах, привыкших к роботам, автоматизации и прочая. Ну а Нечипоренко, просчитав четко момент, стребовал взамен краску (и что удивительно - японцы, не сморгнув, согласились, хотя о строгих порядках их флота наслышан был каждый). Да не так просто - а с нарушением инструкций. Скрытно, то есть - тайно. А теперь правда вышла наружу и за нецелевое использование подотчетных фондов кому-то придется отвечать. И если на японцев Нечипоренко по большому счету плевать - невероятные союзники как-никак, - то своя рубаха дорога. А то, что за шашни с этими самыми имперцами не погладят - даже сомнений нет. И эта немаловажная деталь, отчетливо осознаваемая мичманом, лишь добавляла пикантности происходящему разносу. В общем - сцена для пьесы 'смерть в космосе!' готова - дело за актерами. Или реквизитом - уж как повезет...

Нечипоренко, уже как десять минут распекавший новичка, устал стоять на месте. С менторским пафосом расхаживать взад-вперед тоже вполне удобно, не прерывая очередной виток пламенного монолога. Но суета суетой, а искусство вечно. До неприличия открыто выражая индифирентную позицию к происходящему, пронзительно дребезжит катающееся из стороны в сторону ведро. Каждый вираж лишь сильнее разгоняет 'кровавую' лужу. А завершает живописный натюрморт изысканно воткнувшаяся в пол, да так и застывшая наподобие пизанской башни, малярная кисть.

За бортом - всего в нескольких метрах! - тишина и покой. Черный невидимый океан плещется, набегает волнами. Вечный, умиротворяющий... Мысли шаг за шагом как-то незаметно соскочили с мичмана и краски на материи отвлеченные и гораздо более приятные. Косолапов, вовсе перестав воспринимать разнос, не заметил, как успел банально задремать. Вроде бы всё понимаешь, чувствуешь. Но глаза открывать - ни в какую! Веки закрылись: сразу стало тепло, уютно и тихо. Вспомнился далекий дом. Отсюда - с орбиты, - лишь маленькая точка на теле Земли. Но сейчас такой близкий: руку протяни! Кажется, Иван даже улыбнулся.

И как раз где-то между приятными грезами проник вкрадчивый, мягкий голос:

- Спишь, дорогой?

- Угу - довольно пробурчал бездумно Иван, уж окончательно разомлев.

Осознание происходящего вернулось внезапно, подобно удару молнии. Сухожилия нервно дернулись, будто пружины, заставляя десантника неестественно быстро и неловко распрямиться. По телу пробежал липкой волной леденящий озноб. Косолапов испуганно распахнул глаза. И еще сильнее вжал голову в плечи. Есть от чего! Вместо неистовавшего мичмана перед сержантом вдруг возникло живое воплощение подлинного казацкого гнева. Так люто, наверное, выглядел Тарас Бульба, убивая Андрея: грозно шевелящиеся усы, нависшие по-над пылающими глазами брови, по-боевому зло выдвинутая вперед челюсть.

А хуже всего, что Нечипоренко молчал. Давит исподтишка на психику, подобно горному утесу, и молчал. Самое страшное! За недолгий срок службы, Иван узнал: мичман может кричать, заводясь с пол-оборота, материться - вполне нормально. Но если слова кончились - гнев дошел до поистине заоблачных высот. 'Так и убить ведь может...' - проносится в мыслях Косолапова. Единственная осмысленная фраза на общем паническом фоне. И ведь действительно - запросто! Подмога пришла откуда не ждали. А именно, как вскоре выяснилось, - от младшего лейтенанта Лиды Соболевской.

Под самый конец третьей вахты юная помощница пилота сумела разглядеть в черноте космоса слабую аномалию. Физиометрический экран дал слабый сигнал искажения гравитационного поля на маршруте. Проще говоря: по курсу неведомый хлам. А шутить с подобным хоть и можно, но мало и очень недолго. Ибо сигналит что ни попадя: от запущенной на орбиту немчурой смеха ради консервной банки, до метеорита немалых размеров. А на отнюдь не детских скоростях эсминца такая рисковая лотерея в долгосрочной перспективе полностью исключает возможность сохранения жизнедеятельности корабля и экипажа... Аттракцион для самоубийц.

Лида непорядок обнаружила и тут же - в полном соответствии с инструкцией - доложила штурману. Неизвестный объект при ближайшем рассмотрении оказался дрейфующим металлоломом - останками архаичного спутника времен космической зари. В общем-то ничего серьезного, а тем более - опасного. Но капитан 'Неподдающегося' вице-адмирал Кузнецов знал цену благодарности: как высказанной вовремя, так и нет. И предпочитал не экономить. А повод действительно есть - Лида проявила зоркость явно выше нормативов. И, что еще важней, - в который раз похвастала удачей. Нет нужды объяснять: для флотского человека, суеверного уже в силу профессии, фортуна имеет порой гораздо большее значение, чем иные преимущества.

Кузнецов лично по громкой связи объявил младшему лейтенанту Соболевской благодарность за отличное исполнение служебных и отдал приказ экипажу занять места по варианту 'Уклонение-1'. Что, по-сути, означает: закрепить могущее разбиться, пролиться или опрокинуться, прекратить все работы и держаться за что-нибудь.

Произносился приказ тихо, чтобы не беспокоить спящих: ибо команда отбой на орбите означает как само собой разумеющееся пристегнуться к койке. Потому во время маневров солдат спит, служба идет, а корабль - летит. А кто не пристегнулся - с синяками на роже на гауптическую вахту или в наряд за разгильдяйство. Иначе никак: пока человечество не дошло до практического применения робототехники атомарного уровня, ни о какой телепортации или прочих изысках нечего мечтать! Космос по-прежнему, увы, остается океаном, невидимые волны которого вспенивают антрацитово-черные громады титановых судов. А новые технологии - лишь напрасные слёзы да далекие грёзы...

Возможно, не погибни в середине прошлого века передовая техническая база исследователей США - всё сложилось бы иначе.[3] Что говорить, если обнаружившиеся среди беженцев участники 'Манхэттенского проекта' ещё в конце 1943-го утверждали имевшейся возможности США через три-четыре года завершить работы по созданию атомной бомбы. А, когда была потеряна и база, и документация, и большая часть исследователей - СССР сумел самостоятельно завершить атомный проект к середине пятидесятых. С ЭВМ вышло и того хуже: долгое время технология вообще не принималась всерьез. Теперь же с опозданием приходится наверстывать потерянное. Правда, ученые обнадеживают: мощность и работоспособность вычислительной техники возрастает уверенно, в геометрической прогрессии. Да и отечественные 'Эльбрусы' на восьмизначной логике безоговорочные лидеры в мире. Так что скоро, скоро мечта станет явью!

Но космос, между тем, истребовал своё: законов физики не отменить. Косолапов сквозь оковы ужаса расслышал-таки голос капитана. Тут уже сработали вымуштрованные до автоматизма рефлексы. Иван сгруппировался, продолжая стоять по стойке 'почти-смирно', но внутренне готовый к любому маневру. И неспроста. Опыт показывает, что в условиях космоса любое 'Уклонение-1' может превратиться в сущую карусель вплоть двойного штопора. Витийствующий же отборными руладами мичман оказался слишком поглощен сдерживанием бушующего в душе праведного гнева. За что и поплатился.

Резкая перемена обстановки для Нечипоренко стала откровением. Когда пол плавно пошел в бок и вниз, глаза мичмана из безумно гневных сделались шарообразными - будто рачьи, - навыкате. Ещё бы! Любой нормальный человек вздрогнет, если мир вокруг вот так вдруг начнет сходить с ума. Грузный и коренастый, по инерции мичман стал заваливаться назад, тщетно пытаясь нащупать равновесие. Как назло не к месту разлитая краска хлынула прямо под ноги. В итоге честной борьбы не получилось: сила притяжения с помощью маленькой хитрости окончательно и разгромно победила. Неловко размахивая руками, мичман, наконец, упал.

Хотя, с точки зрения Косолапова, Нечипоренко не просто падал: рушился с торжественной обреченностью вавилонской башни. Время словно замедлилось: Иван увидел, как безуспешно скользят по красной жиже подошвы магнитных сапог, как открывался для очередной изысканно матерной конструкции рот. Понимая, что вместе с падением мичмана в краску вся карьера - хотя что уж о ней? - вся жизнь может закончиться трагично, сержант немедля совершил отважный поступок. До рук начальства уже не дотянуться, Косолапов схватил первое, что попалось - таки ремень. И поскольку совсем даже не хлюпик, поднатужившись, удержал ношу. Нечипоренко застыл на расстоянии пары ладоней от палубы, продолжая по инерции размахивать руками. И попутно удивляясь, почему все-таки не грохнулся.

Потом оторвавшись от созерцания пола, мичман перевел удивленный взгляд на Косолапова. Лицо десантника как раз в этот момент активно приобретало явно нездоровый, яркий румянее. Что ни говори, а под перегрузкой держать почти центнер живого веса - не фунт изюма. Ещё пару секунд Нечипоренко предавался созерцанию, ворочая головой по сторонам, а Иван вел отчаянное противоборство с силами природы. Впрочем, борьба долгой не случилась: фортуна проявила редкое снисхождение и напряжение спало. Не стало слышно мерного гула двигателей, отдававшегося легкой дрожью в переборках, и палуба постепенно вернулась в нормальное состояние. Ну а злополучная краска, подобно волне ударилась о стену и по инерции отхлынула обратно. Косолапов, убедившись, что маневр завершен, решительно подтянул мичмана и поставил на ноги. Посреди бесповоротно загубленного коридора...

- Ты это... - Нечипоренко невольно столкнулся с диалектическим противоречием. Ругать рядового или хвалить? С одной стороны разгром усилился вместо лужи радикально-красного цвета образовалось миниатюрное море. Теперь здесь ремонт уставать хорошо если только обычными полировщиками. Но это вряд ли - вероятнее всего придется оперативно менять обшивку. И это накануне учений, кода начальство на голом энтузиазме носится как больно ужаленное, а по любому поводу и вовсе готово к беспощадной расправе. С другой - мичман не избежал бы участи лично искупаться в незарегистрированном водоеме не случись Косолапова. И вот тогда менять обшивку пришлось бы уже на себе...

Нечипоренко молчал, сосредоточенно шевеля губами. Однако компромисса между столь контрастными позициями не находилось. Иван же со всем возможным простодушием почтительно заглядывал в глаза начальству. Ибо интуицией явно чуял, что наступил момент развязки.

В конце концов, после минуты напряженной тишины, Нечипоренко изрек:

- Жалко краску... Хорошая была, дефицитная... Японская... И хрен теперь её сотрешь - только вместе с полом... А где я на орбите новые листы возьму? - продолжая бурчать под нос, мичман только махнул рукой. Затем раздосадовано бросил Косолапову: 'Чёрт с тобой... Вредитель...' - и загромыхал прочь по коридору. Но без эффектной шпильки не обошлось. Обернувшись на повороте, Нечипоренко еще раз картинно зыркнул на расслабившегося было бойца. И с неистребимым ехидством грянул:

- Сержант Косолапов! Три наряда! Не слышу радости?!

- Есть три наряда, товарищ мичман! Спасибо, товарищ мичман! - на автомате парировал Иван. Не заметив как рефлекторно успел за краткий миг вновь втянуть живот, расправить плечи. Даже с не пойми откуда кавалергардским фарсом прищелкнул каблуками.

- Вот так... И это... Щит докрась! - Нечипоренко еще раз усмехнулся, неопределенно мотнув головой, и скрылся за поворотом.

Наконец Иван смог спокойно перевести дух. Закончилась экзекуция! Хотя три наряда - это еще по-божески. Запихнули бы в карцер на пять или десять суток - вот уж радость! Да ещё и накануне маневров... Ой-ё! Тут бы точно от срама не отмыться... Проще сразу членовредительством заняться - и под списание. А так нормально - живем, земеля!

Осознание нагрянувшей степени везения резко подняло настроение. Уже с неким родственным чувством обозрев разверзшийся в коридоре беспорядок, Косолапов аккуратно выудил из лужи стойкую кисть. Едва успел - инструмент ремесла и музы был готов после самоотверженного сопротивления окончательно завалиться навзничь. Вооружившись и задорно насвистывая 'Яблочко', Иван принялся докрашивать богатый инвентарь внушительного противопожарного щита.

Из-за угла в противоположном конце коридора тем временем осторожно высунулись две головы. Головы, ровно как руки, ноги и прочая, принадлежали товарищам злополучного авангардиста-мариниста. Рыжая с непослушно торчащими эдаким ежом волосами - на удивление непоседливому и шебутному финну Симо Сами: вот где нежданно проглянули горячие скандинавские корни. Чуть вытянутая, с гармонично сочетающимися, но крупными, резкими чертами на суховатом лице - долговязому поляку Яну Островскому. Этот, в отличие от финна, на удивление взвешен и трезв - можно сказать хладнокровен. Во всяком случае для своей славной лихими удальцами-сорвиголовами родины.

Первого из друзей за поверхностную, но созвучность имени и фамилии, а так же относительную близость по цветовому спектру, товарищи прозвали 'японцем', второго же - не иначе как 'шляхтич'. На что оба смертельно обижаются, а взрывоопасный финн, нимало не стесняясь малым ростом, еще и в драку норовит влезть. Клички и прозвища появляются неизбежно у каждого. Не стал исключением и Косолапов, хотя с ним судовым зубоскалам пришлось поломать голову. Фамилия хуже любого ярлыка, да еще и карикатурно отражает неуклюжесть носителя. В таком случае грозно звучащее 'медведь' стало бы похвалой, авансом, более подходящим ветерану. Для зеленого новичка жирновато!

Думали долго, пока наконец сама судьба не указала верный путь. И случилось-то вдруг, на ровном месте: во время обычной пробежки в столовую. Тогда по неопытности (или по зову преследующего рока) Косолапов налетел на высокую перегородку. Налетел, да так по инерции махнул с ускорением через перила. Иначе говоря бомбочкой сверзился с крутой межпалубной лестницы. Не мелочась - сразу на пролёт.

Лететь было метра три и товарищи по оружию, успев проводить глазами плавно исчезнувшее за горизонтом тело, резко забеспокоились: не зашибется ли? Ибо вполне мог. Подбежав к парапету, мореманы застыли в немом восторге: Иван сидел на пятой точке, подняв руки вверх и чуть одурело оглядывался по сторонам. Ещё не успев толком придти в себя, он с огромным облегчением опустил таки руки и громко выдохнул: 'Ух...!'

Наблюдавшие эпохальное действо сотоварищи восхищенно взвыли, заливаясь восторженным смехом, переходящим местами в неразборчивое хрюканье и клокотание. Иван оказался был обречен стать тезкой знаменитого плюшевого героя В. Миля, любителя меда, а также свистелок и сопелок. Иногда...

Вычислив, что экзекуция завершена и театр у микрофона больше не выступает, Симо безбоязненно показался из-за угла целиком. На плоском, веснушчатом лице моментально проявилась ехидная улыбка.

- Крась тщательней, Винни, не халтурь! - подначил финн, вразвалочку прохаживаясь на относительно безопасном расстоянии. - И так уже сколько добра перевел!

Косолапов заговорщицки пробурчал под нос что-то в роде: 'Отольются тебе, ох отольются...' - продолжая невозмутимо докрашивать щит. Фактически, что обидно, оставалось то всего ничего: пол-ведра и топор. 'И угораздило же опять все испортить! -сокрушенно фыркнул Иван - Это же надо было! С чего вдруг приспичило? Оценил, называется, работу! Только шаг назад - ведро кувырком... '

Горестно вздыхая, Косолапов продолжал плавно водить кисточкой, закрашивая последние сантиметры. Единственное радовало, что краски ещё оставалось, пусть и буквально на донышке.

Как всегда серьезный, Ян опустил Симо ладонь на плечо, заставляя остановиться. С привычной аристократической небрежностью заметил в голосе:

- Иван, если ты закончил, нам пора поспешить. Через две минуты занятия.

За пару секунд осмыслив услышанное, Косолапов резко ускорил темп. Замполит мужик незлобный и вполне вменяемый, однако к дисциплине относился строго. За прогул мог устроить качественную вздрючку с последствиями. Причем не только провинившемуся, но всему взводу. Да и обижать ветерана не хотелось - так сердечно и ревностно воспринимает дядя работу, искренне стараясь учить молодых.

Прихватив подмышку ведро, Косолапов нанес последние штрихи уже практически на бегу. Краска на полу уже благополучно засохла, намертво въевшись в металл - как верно сказал мичман, теперь только на свалку.

Ведро и кисть были немилосердно закинуты в кладовку неподалеку. Ну а дружная троица ринулась к аудитории, шумною толпой громыхая по палубе - не иначе как подражая героям Пушкина. И таки успели! Забегавший последним, Косолапов краем глаза успел заметить выходивших из-за угла Нечипоренко и замполита - полковника Ильина. Нутром чуя недоброе, Иван тяжело опустился за парту.

- Ну скажи, - с мукой в глазах, обратился он к Яну. - За каким рожном в космосе вообще нужен пожарный щит?! Есть же система автоматического пожаротушения... Вот показывали же нам японские корабли: чисто, гладко и роботы всякие бегают. И никакого тебе излишества...

На это Ян только пожал плечами, философски заметив: 'Знает кошка...'

Тут в двери, тихо фыркнув гидравлическими запорами, скользнули в стороны, пропуская геройского замполита. Полковник легко перешагнул порог и привычно небрежной походкой прошел к кафедре. Полсотни мореманов дружно вскочили с мест, замерев по стойке 'смирно'. Подполковник только рукой махнул, бросив 'Вольно, садитесь...'. Невысокий, с простым славянским лицом, открытым, располагающим и добродушным. Совсем не атлет - совершенно обычного строения. Хотя к своим годам сохранить такую форму - дорогого стоит. Получить же разрешение на работу в космосе вовсе чудо. Ведь от должности здесь не многое зависит: перегрузки каждый член экипажа испытывает без скидок на возраст и чины.

Даже без аварийного скафандра, весом в пятнадцать кило, постоянного обмундирования вполне довольно, чтобы с непривычки измотать любого выносливого новичка. Иван накрепко запомнил, как после ещё земных тренировок зверски уставал. А полковник ничего - даже не кажет вида. Сколько точно замполиту лет десантники так и не узнали: от пятидесяти пяти до шестидесяти. А точнее - разве что старшим офицерам известно. Главное: за исключением щедрой россыпи морщин и потерянных волос время полковника затронуло не сильно.

Ничто не выдавало в уже пожилом и седом как лунь ветеране геройского прошлого, кроме по-прежнему острого, внимательного взгляда и золотой звезды. Остальной богатый иконостас планок Ильин предпочитал не надевать, хотя там есть на что посмотреть и чем гордиться. В ответ на систематические настойчивые просьбы старших офицеров, к которым часто присоединялся капитан, замполит только молча улыбался и молчал. Переупрямить - дело гиблое. Во всяком случае за два года службы в 137-й гвардейской от принципов Ильин ни разу не отступил. Справедливые исключения делал только в день Советской Армии, День Победы и торжественных построений по случаю очередной годовщины ввода в строй корабля. Хотя десантники и без орденов азартно обсуждали геройское прошлого замполита. Однако пересуды с успехом заменяют отсутствие достоверной информации, пусть правды в них часто и вдвое - втрое меньше, чем откровенной отсебятины. Ивану довелось краем уха услышать, что полковник вовсе даже не полковник, а бывший генерал, угодивший в опалу за какие-то своевольные действия. Или что полковник - опять таки никакой не полковник, а целый глава какого-то хитрого партийного комитета по контролю за состоянием дел в армии... И эти бесчисленные версии сержант вполне искренне считал как минимум не лишенными права на жизнь.

Замполит меж тем успел легким одобрительным кивком разрешить бойцам сесть, разложить бумаги из затертой бума папки красного картона с затертыми от времени тесемками. Откашлявшись, Ильин лукаво глянул на Косолапова, с намеренно наигранным пафосом произнес:

- Товарищи, сегодня, в канун годовщины великой победы, темой лекции будет 'Итоги Великой Отечественной войны в свете послевоенного и сегодняшнего геополитического положения. Возможности и тенденции'. Но прежде всего хочу отметить рвение сержанта Косолапова в деле выражения классовой солидарности великому подвигу советского народа! Товарищ Косолапов... - Иван вскочил, заливаясь краской под пристальными и заинтересованными взглядами окружающих.

- Так вот, товарищи, товарищ Косолапов сегодня, проводя работы по покраске противопожарного инвентаря, не смог удержаться и, в порядке личной инициативы, решил украсить борт нашего славного эсминца репродукцией государственного флага. Не правда ли?

Ильин уже откровенно улыбался, хотя и продолжая сохранять серьезную интонацию. Улыбка, впрочем, явно беззлобная, ясная. По аудитории меж тем вначале пробежали тихие одиночные смешки - будто на пробу. А затем, почувствовав слабинку, и вовсе в открытую грянул смех. Иван, еще больше покраснев, неразборчиво буркнул что-то под нос.

Полковник меж тем продолжил:

- И не беда товарищи, что действия нашего друга носили несколько поспешный и опрометчивый характер. Стоило наносить изображение не на палубу, а, хотя бы на стену. Но это не главное. Главное - вы подаете пример истинного комсомольского душевного порыва, патриотизма. Так что, товарищ Косолапов, совет вам на будущее: совершенствуйте политическую грамотность и не теряйте энтузиазма, - замполит наконец позволил себе открыто хохотнуть. - А теперь садитесь, приступим к лекции...

Иван облегченно опустился на стул, поспешив спрятаться от общего внимания. Вжав голову в плечи, старался смотреть только перед собой и не замечать смешинок в глазах окружающих.

- Внимание товарищи! Сосредоточьтесь, отставить смех! - твердо приказал Ильин уже серьезным, деловым тоном. И смех мгновенно стих - как отрубило. Взяв в руки указку, полковник уверенно подошел к пленочной карте на стене. На послушно вспыхнувшем экране появилось четкое изображение западного и восточного полушарий Земли.

- Год 1946, ноябрь, политическая карта Европы и Дальнего востока, - четко произнес Ильин. В ответ на команду экран мигнул, и через пару секунд выдал контуры запрошенных регионов.

- Итак, как все вы знаете, в результате падения на территорию Центральной Америки, а точнее - юго-восток Мексики, в декабре 1943 года метеорита Вашакидзе, США де-факто вышли из войны. Когда большая часть обоих континентов пережила резкий пик вулканической активности и серию иных катастроф, жизнь там сделалась невозможной, за исключением крайнего севера Аляски и Канады, а так же наиболее южных регионов Аргентины и Чили. Каковой и остается до сих пор. Прекратившая существование в качестве единого целого континентальная плита теперь лишь более полутора сотен относительно крупных осколков и бесчисленное количество мелких. Дрейф продолжается по настоящее время, а следовательно - на всем пространстве континентов постоянно происходят извержения, землетрясение, радикальное преображение ландшафта. Достаточно сказать, что в течение более чем полувека только разница в длине береговой линии составила более пятнадцати процентов.

Советский Союз тогда принял свыше сорока миллионов беженцев, предоставив лишенным страны людям возможность обрести новый дом. Справедливо учитывая напряженность ситуации на Дальнем востоке и всей протяженности южной границы, ЦК всячески способствовало организации добровольческих дивизий. Впоследствии большая часть переселенцев получила советское гражданство и успешно ассимилировалась, укрепив восточные рубежи государства...

Иван не без гордости за державу отметил, что в СССР удалось-таки достичь истинного единства наций (во всяком случае таких, кто был к тому готов - сепаратистов даже на своей территории, увы, хватало и локальные, 'семейные' конфликты тлели достаточно долго). Советские люди всегда отличались дружелюбием и открытостью. Как же было остаться равнодушными к трагедии миллионов? В отличии от той же Японской Империи и большинства сохранивших независимость стран Тихоокеанского региона и Африки, бывшие американцы здесь не потерпели сокращения в правах, не превратились в угнетаемых беженцев. Чего даже сами вторичные переселенцы не ожидали. Союз сделал всё, чтобы стать для них второй Родиной. И не зря теперь даже в армии бывшие выходцы из латинской и северной Америки вовсе не редкость. Совершенно обычное дело - даже проще, чем встретить поляка, венгра, финна или иных представителей новых союзных республик.

Взять хотя бы майора Ирвина - адъютанта вице-адмирала Кузнецова. Почти стопроцентно чистокровный потомок жителей США стал советским офицером. Чем плохо? Всё лучше, чем глупые конфликты довоенного периода! Теперь даже и вспоминать смешно, что САСШ долгое время конфликтовали с СССР на политической почве. Ну да теперь беда показала кто есть кто: видя, что во всем мире только здесь достойное отношение - как с равными - американцы скоро и самостоятельно избавились от предрассудков. И теперь (вот парадокс) более верных товарищей ещё поискать!

Ильин продолжал вещать научно-популярный экскурс о политической истории:

- Тем временем Империалистическая Япония мгновенно воспользовалась ситуацией и совершила коренной перелом в Океанской кампании. Лишенные баз снабжения, руководства и пополнений, силы ВМФ США были почти полностью деморализованы и поспешно отступили к берегам Австралии. Полностью восстановив господство в регионе, Япония перегруппировала силы и предприняла новую атаку на Национальный Китай Численность военного контингента на материке была доведена до трех миллионов. Радикальная часть японского генералитета даже заявляла о необходимости нанесения удара по СССР.

Тем не менее, благодаря личному вмешательству императора, здравый смысл возобладал над крайне популярными в то время антикоммунистическими настроениям. Здраво оценивая мощь нашего государства, Япония отказалась от борьбы. Что представляется верным, так как с точки зрения технической оснащенности, обеспеченности промышленной базой и факторами производства Советский Союз превосходил и все более сейчас превосходит Японию. Это не говоря уже о профессиональном уровне и опыте войск! Наши к тому времени успели перемолоть на Курской дуге 'Цитадель' вместе с отборными панцерваффе и освободить большую часть Украины, Россию, восточную Прибалтику и часть Белоруссии.

В итоге японской армии удалось значительно продвинуться и полностью овладеть центральным и западным Китаем. Дальнейшее продвижение было затруднительно в силу нехватки резервов для наступления. Отсутствие в первую очередь современной военной техники и тяжелого вооружения, а так же каналов поставки сырья, вынудило Японию остановиться. На линии Гуанси-Гуйчжоу-Чунцин-Шэньси началось затяжное противостояние. Позиции, с которых обе стороны так и не сдвинулись более.

А в декабре 1944 года был подписан сепаратный мирный договор в Харбине, по которому провели раздел сфер влияния в Азии. Советский Союз вернул Сахалин, а так же заявил о протекторате над свободной территорией Китая и Тибета.

Так же благодаря Японскому вмешательству было сброшено проамериканское правительство Филиппин, спровоцированы массовые волнения в Индонезии, в конечном итоге уже через полгода приведшие к свержению колониального ига Нидерландов и провозглашению независимость. Вклад в нарастание нестабильности так же внесли Пакистан и Индия. Вдохновленные успешным опытом борьбы с колонизаторами, эти страны подняли оружие против Британии. Рассредоточенные силы оккупантов не могли сдержать одновременно и фронт с Японией, и разрываемую мятежами страну. В конечном итоге уцелевшие остатки английских дивизий разделились: первые сосредоточились на границе Ирана от Персидского залива до Каспия, остальные оказались зажаты в Индокитае вместе с войсками Франции...

'Да уж... - отвлеченно подумал Иван. - Пожали то, что заслужили... Союзнички!' Ещё со школьной скамьи каждый советский человек запоминает цену слов главного партнера по коалиции - Великобритании: предательство бельгийцев и французов в самом начале войны с последующим бегством на острова, удар по Мерсу, бесчисленное множество сожженных городов. Это даже без учета интервенции, постоянных антирусских интриг, вылившихся в проигранные Турецкие войны и позор Крымской.

А после выхода из войны США, островитяне и вовсе отказались от любых обязательств, при учете что золото оплатой вперед уже взяли. Кроме того не побрезговали и перехватить по-пиратски чудом уцелевшие конвои. Так что Косолапов, как и большинство бойцов не без мрачной удовлетворенности отметил коллапс надломленной Британской Империи. Слишком гордо несли лайми бремя белых - не желая замечать растоптанных в марше народов. И неудивительно, что от Каира до Мадагаскара, от Багдада до Сингапура полыхнуло! Посеявшие ветер пожали ураган...

- ... В итоге союзники утратили силы к сопротивлению и ограничились исключительно обороной, практически перестав оказывать помощь СССР по обоюдному договору, - многозначительно усмехаясь, продолжил Ильин - В этих условиях на открытие Второго Фронта рассчитывать определенно не приходилось. Выигрывать войну с фашизмом предстояло СССР в одиночестве.

Однако силы Нацистской Германии к этому времени оказались значительно подорваны и поражение было лишь вопросом времени. С блеском осуществив летом 1944 года операцию по освобождению Белоруссии и Западной Украины, советские войска вышли к рубежам старой границы.

В ходе успешных компаний сорок пятого - сорок шестого годов советским войскам удалось сломить ожесточенное сопротивление врага. К концу июля были освобождены Австрия, Румыния, Югославия, Чехия, Словакия, Дания, Нидерланды, Бельгия, Люксембург, Польша и Германия. Так же силами французского сопротивления и норвежской компартии были сброшены правительства Квислинга и 'Виши' маршала Петена - произошла реставрация независимой Норвегии и Французской республики.

Однако окончательно сопротивление подавили только через месяц - остатки германо-итальянских войск, отступив на территорию Италии, около месяца удерживали оборону на альпийских перевалах. Когда пал последний рубеж обороны, с правительство Германии и Италии в сопровождении элитных частей эвакуировалось в Триполи.

Там же было суждено окончательно пасть Фашистскому режиму, разложившись изнутри. Крупные корпорации и магнаты, лишившиеся капиталов, перестали оказывать фюреру и дуче поддержку и уже начале октября заговорщики из высшего генералитета вышли на контакт с Москвой. Политические требования и высокие рассуждения о величии Германской империи были давно забыты - вопрос стоял уже о банальном выживании. И Советский Союз гарантировал жизнь в обмен на выдачу высшего руководства НСДРП, спецслужб. Представителям генералитета, офицерам и солдатам, не замаранных преступлениями против мирного населения, была обещана полная реабилитация и свобода...

Иван в очередной раз испытал двойственное чувство: с одной стороны конец войне - безусловная радость. Победы и подвиги всегда хорошо, красиво даже, только за любой радостью стоят десятки, сотни, тысячи жизней. И невольно спрашиваешь себя: 'А стоило ли оно того? Стоит ли поле, завод, река или остров не родившихся гениев? Может, будь человечество чуть мудрей - давно исчезли бы болезни, голод, разруха?...' В школе подобными вопросами ребята не терзались - разве что девочки были умней - и откровенно негодовали, что Красная Армия не добила поверженного врага. Кому тогда хотелось думать, как будут наступать армии через истекающую зноем мертвую пустыню? А ведь за спиной оставалась своя земля, истощенная, разграбленная войной. Оставались жены, дети, матери и отцы. А с запада уже с шакалье подлостью жадно сверкали глаза 'великих' и 'могучих' европейских держав, только и жаждавших момента вцепиться бывшему союзнику в горло.

Только с годами к Ивану пришло если не согласие, то понимание правильности сделанного советским руководством выбора. Жаль, что не удалось полной, триумфальной победы. Но совершенное советским народом и без того навсегда осталось в истории как самый выдающийся подвиг...

- Так, вследствие военного переворота, фашизм обрел бесславный конец... - подытожил Ильин. - Седьмого ноября тысяча девятьсот сорок шестого года в Берлине представителями СССР, союзников, Германии и Италии был подписан мирный договор. Великая отечественная война закончилась. После заключения мира часть демобилизованных солдат германской армии беспрепятственно вернулась на родину, оставшиеся перебрались в Южноафриканскую республику...

Ильин откашлялся, и повернулся к аудитории, - А теперь, товарищи бойцы, как бы в прокомментировали геополитическую обстановку на момент окончаний войны? А так же насколько она повлияла на сегодняшнее положение в мире? Прошу, кто смелый?...

...После полуторачасовой экзекуции в голове уже мутится от стран, городов и всяческой архаичной зауми. Вроде полковник говорит с шутками-прибаутками, стараясь сделать процесс учебы ненавязчивым, но в итоге дать максимум знаний. Так, чтобы каждый боец - все равно: рядовой или офицер - без запинки разбирались не только в картографии, но и геополитическом устройстве мира. Замполит, усмехаясь, часто повторял, что: 'Советский человек - в первую очередь думающий человек. А советский боец - обязан стремиться стать образцом для советского человека. Как только потеряем волю и станем вместо выпестовывания гениев штамповать маленьких человечков Ницше - тут и конец Советскому Союзу'. И, кажется, - говорил верно. Только ведь от тоски зеленой не продохнуть! Тот же Александр Сергеевич не зря ввернул про древних мудрецов, брошенных под стол! Потому слова Ильина 'Пожалуй, на сегодня довольно', бойцы встретили дружным вздохом облегчения. Дождавшись, пока замполит покинет аудиторию, все поспешно повыскакивали с мест. Уже через считанные секунды гомонящая волна молодых парней хлынула наружу.

В космосе оказалось, что процесс перемещения по кораблю вообще дело непростое: дефицит пространства накладывает отпечаток - магнитные ботинки, узкие коридоры, постоянные перегородки и непременные поручни вдоль стен - на случай неполадок с искусственной гравитацией... Плюс к тому прикрепленные на время учений к борту десантники заполнили почти всё место - даже сменная система едва помогает. Так что идти приходится плотным потоком, оставляя пространство для встречных. Не без дружеских толчков, шуток и работы локтями.

Вот и сейчас в общем потоке за место под солнцем сражается колоритная троица. Дальний, но оттого не менее яростный потомок скандинавов как всегда на острие, благодаря небольшому росту и комплекции проходит сквозь толпу как сквозь масло. Иван следом активно работает плечами, закрепляя достигнутый результат. Завершая процессию, в мертвой зоне за спиной Косолапова невозмутимо шествует высоченный Ян. Возвышаясь над остальными на голову-полторы, гордый 'шляхтич' вполне успешно заменил боевой штандарт. Или, вернее, вымпел - раз уж космический, но флот.

А ажиотаж объяснить просто. Можно сказать - элементарно: по бортовому расписанию приближалось время приема пищи. Вахт на корабле четыре и каждый раз в столовой собираются три не спящие. Если для персонала кухни это головная боль и вечная необходимость готовить одновременно завтрак-обед-ужин, то для бойцов - вечное соревнование. Чем раньше успеешь, тем дольше можно спокойно наслаждаться едой. Где-где, а уж в армии быстро учат ценить минуты свободного времени. Но главное все-таки в другом.

По славной традиции, берущей начало еще от морского флота, командный состав в столовой на советских судах на равных с рядовым. Конечно, у офицеров свой стол, но часто они не пренебрегают возможностью запросто сесть с бойцами. И если успеть занять нужный столик, можно полюбоваться на спускающихся с командного мостика красоток навигаторов и пилотов. По странной прихоти природы девушки лучше переносят перегрузки, ускорения в сочетании с необходимостью скоростной обработки громадных объемов данных, кропотливостью и монотонность. А именно это первейшие качества для отличного летного офицера. Так что, если десантники поголовно мужчины, за редким исключением в лице медиков, то в случае с офицерами прекрасный пол с самого возникновения Космических Сил держит уверенный паритет.

И, хотя бойцам в голову не придет позволить лишнего, каждый раз спускаясь с верхней палубы девушки часто мило краснеют, смущаясь под восхищенными взглядами десятков молодых ребят. Старшие же офицеры - как мужчины, так и женщины - предпочли отнестись к импровизированному подиуму с пониманием, терпимо. В конце концов маневры не навсегда, а пару недель можно и потерпеть. Да и как бы странно не звучало, у людей укрепилась вера в себя и окружающих: в отличие от иных западных стран, по какой-то прихоти вздумавших именовать себя 'просвещенными и демократическими', именно в СССР человека не сравнивают с животным, только и ждущими возможности сорваться с повода, а потому непременно должного быть закабаленными сотней пут закона. Считать народ за быдло и скот - любимая практика капитализма. В Союзе человеку верят, что бы не кричали диссиденты и злопыхатели из темных углов. Не зря при разрешенном владении оружием уровень преступности самый низкий в мире. Ну а лучшее образование параллельно с наконец-таки выправившейся идеологической политикой формируют гармонично развитых личностей, граждан, за спиной которых вовсе не обязательно держать надсмотрщиков с бичом. Внутренняя свобода и вера идеалам, избранному пути - лучшая гарантия от ошибки или преступления.

И как раз сегодня Иван очень хотел успеть в число счастливчиков. Уже четвертый день судьба словно нарочно разводила его разные стороны с объектом тайного обожания. Разные вахты, более успешные товарищи и куча всяческих неизбежных и в космическом океане случайностей не позволила и секунды для долгого взгляда короткой встречи. Но сегодня сержант искренне верил в проведение - не зря же именно Лида послужила вестником спасения. И пусть лишь косвенно: что значат подобные мелочи для судьбы?

Товарищи восторгов по поводу выбора не испытывали, но всегда были готовы помочь - а большего Ивану и не требуется. Хотя не раз с присущим молодости пламенным максимализмом, он невольно возмущался, как окружающие могут не замечать такой красоты? Память всякий раз услужливо подсказывала любимые черты: открытое лицо, высокий лоб без морщинки, аккуратный носик, трогательные приподнятые дуги бровей, умилительно робкая улыбка и невозможно яркие васильковые глаза... Невольно вспомнились строки по-детски трогательного стиха Смелякова. В далекие сороковые прошлого века поэт, конечно не мог знать грядущего. Но как точно, как метко теперь звучат ныне последние строки о созвездии Лиды... Пусть Иван не тот романтический мальчишка и не обжигал пальцы об усыпанный мириадами огней небесный свод, но настроение до дрожи созвучно!

Глядя на товарища, Ян и Симо не могли сдержать смешков: уж больно разительно преображался Иван в редкие мгновения счастья: на лице глупая улыбка, в глубине широко распахнутых глаз - незамутненное, почти открытое восхищение. Что бы ни делал - застывал, бросая все при виде девушки. И возвращался в себя только когда миниатюрная точеная фигурка русоволосой красавицы скрывалась из виду.

Так что сегодня Косолапов во что бы то ни стало решил преуспеть. И потому чуть ли не на руках нес Симо, орудуя притихшим от неожиданности финном словно тараном. Прекрасно понимая чувства товарища, Ян как всегда невозмутимо поспешал следом, подсказывая с высоты наиболее удачный маршрут.

Протиснувшись-таки в числе первых и чуть не снеся на последнем вираже перегородку, Иван опрометью бросился к вожделенному пункту наблюдения. На вопрос друзей: 'Взять чего?' - лишь безразлично отмахнулся. Потирая ушибленное плечо, ворчащий Симо в компании невозмутимого поляка двинул к хвосту очереди. Ну а Косолапов вовсе перестал что-либо примечать вокруг, оказавшись так близок к незамутненному счастью.

Время как назло тянулось мучительно медленно. Столовая постепенно наполнялась людьми, а значит - веселыми, непринужденными разговорами, аппетитными ароматами всяческой снеди. Ян и Симо, успев затариться на троих, привычно заняли фланги - маскируя запредельно романтизирующего товарища. Да и, в конце концов, сами были не против лишний раз поглядеть на симпатичных девчонок...

Глава 2

Кузнецов, Ирвин. 00.02, 7 ноября 2046 г.

... На мостике закончилась пересмена. Вице-адмирал[4] Кузнецов, откинувшись в кресле, устало прикрыл глаза и окликнул адъютанта:

- Дик! Что у союзничков? Ничего нового?

- Нет, товарищ адмирал, всё тихо... - майор Ричард Ирвин, по совместительству старший аналитик, продолжил как ни в чем не бывало методично просматривать документы, снимки, графики, - Вся наблюдаемая активность в пределах обычного маневрирования.

- Сам понимаешь... - капитан отнял руки от лица и скрестил на груди, - Первые за всю историю совместные маневры в космосе. Если что случиться - нас сожрут с потрохами и не подавятся. И это не самое страшное...

- Согласен, товарищ адмирал. Только новой войны нам и не хватало, - понимающе заметил Ирвин, рассеяно кивая.

Два дня назад на орбитальной крепости[5] 'Восход' состоялись заседание генштаба, где адмиралы и каперанги открыто обозначили позиции по поводу предстоящих учений. Но в большей степени - о потенциальных опасностях и предотвращении провокаций со стороны противника. Совещание было очередным, одним из многих. Только разница чувствовалась явно: минувшие проходили в рабочей обстановке на Земле. Там, в строгости штабов, все казалось понятным, простым и одновременно - далеким. Учения, ровно как и обсуждение опасностей оставались некой игрой ума, теоретической задачей. Даже какой-то ожившей фантастикой. При всем богатом опыте пограничных конфликтов, на орбите военных столкновений не случалось. Единичные инциденты имели место лишь на самой заре космического флота, когда секретность была превыше всего, а адреналин в крови командующих просто зашкаливал. Но постепенно всё подутихло. И теперь теория космического боя есть исключительно и только теория, абстракция, настолько же ассоциирующаяся в сознании даже адмиралов с реальной войной, как игра в шахматы.

А вот на орбите неожиданно всё стало по-другому. Кажется ничего не изменилось принципиально, но проблема рывком обрела глубину и резкость. Ещё вчерашняя фантастика оказалась самой настоящей явью: многотонные громады кораблей, оснащенные по последнему слову техники и готовые отчаянно крушить друг друга, застыв, ждут лишь команды. И этот шаг - в несколько слов - стал ощутим для всех физически, на кончиках пальцев. Да и настроение под стать: когда за толщами перегородок готовый в любую секунду вскипеть черный пустой океан, где противник может притаиться запросто, потенциальное столкновение быстро переходит из разряда абстракций в что ни на есть конкретику. Нельзя забывать и про бытовые особенности как то дефицит пространства - четыре десятка человек не то чтобы друг у друга на плечах, но явно не в просторном холе. Воздух тяжелый, спертый - несмотря на многократную фильтрацию - приобретший непередаваемый пластиковый жесткий привкус...

По традиции первым высказался младший как по званию, так и по возрасту командир дивизиона штурмовых катеров[6] каперанг Максименко.

- Товарищи, я прекрасно понимаю, что в условиях сложившейся натянутости в отношениях между СССР, Японской и Германской Империями совместные учения могут с легкостью быть использованы для провокации. Однако, памятуя про трагический опыт Второй Мировой и Великой Отечественно, считаю невозможным уклоняться от возможных вызовов. В глазах общества такое поведение немедленно будет истолковано как слабость. Это особенно опасно в условиях неуклонного роста сепаратистских настроений на периферии СССР. Не менее важно учитывать все более открыто звучащие в последние время требования о возвращении Сахалина и территорий довоенной Германии! - полковник все более распалялся и под конец стал грозно размахивать руками, - Предлагаю действовать аккуратно, но жестко, заранее продумав тактику поведения и более не сомневаясь в ней...

- Товарищ Максименко, не горячитесь... - негромко перебил вице-адмирал Захаров - фигура на флоте легендарная, командующий флотом десантных транспортов[7] 'Ультиматум', с видимым усилием вставший из кресла.

- Меня, надеюсь, в трусости обвинять не станут? - добавил он, ехидно улыбаясь и с откровенной иронией постукивая костяшками по протезу правой ноги. Переждав паузу, продолжил - Отлично! Так вот: я считаю, что предлагаемый товарищем Максименко путь - неверный в корне. Во-первых, что восемьдесят лет назад, что сейчас наша выжидательная позиция направлена в первую очередь на предотвращение эскалации конфликта. Нам не нужен открытый геноцид человечества, вероятность которого неизбежно возрастает в случае объявления войны ядерными державами. В частности партия и ЦК, утверждая перспективы развития, практически прямо говорят: СССР должен максимально сосредоточится на подготовке к обороне и всеми возможными способами избегать образа агрессора. Только таким образом мы сможем склонить на свою сторону государства, занимающие на данный момент нейтральную позицию...

- Простите, товарищ Захаров, - выпалил, не сдержавшись, Максименко. Каперанг вновь рывком вскочил со стула и вытянулся в струнку. - Только не слишком ли дорогая цена за такое решение? Я - и не только я один - хорошо помню, чем в прошлый раз...!

- Успокойтесь, товарищ Максименко, - тяжело припечатал адмирал флота Гамов. Лицо командующего по мере обсуждения становилось все более хмурым, наливалось непритворной тоской и, отчасти, - злостью, а задумчивый взгляд оставался устремлен в пространство. - Здесь никто не хочет ошибиться, а уж тем более - допустить разгром. Продолжайте пожалуйста, товарищ Захаров.

- Спасибо, товарищ маршал, я, собственно, почти закончил... - заметил вице-адмирал, благодарно кивая. - Добавлю лишь, что в силу отсутствия возможности проведения открытых мероприятий по обороне полагаю необходимым определенный комплекс мер. Во-первых, через замполитов в очередной раз довести до бойцов информацию о сложившейся обстановке и настроить боевой дух нужным образом. Во-вторых, нести вахты по боевому, усиленному расписанию, поддерживая постоянную готовность к нападению. В-третьих, аналитическому отделу разработать тактику поведения для максимально возможного количества сценариев развития учений, спустить командные коды навигаторам и капитанам вместе с подробной документацией. И, наконец, в-четвертых... - взгляд вице-адмирала стал жестким, лицо превратилось в окаменевшую маску. Окончание фразы отчеканил твердо и безапелляционно, - считаю необходимым немедленно отстранять от командования офицеров, проявляющих непонимание момента.

По залу волной прошел говорок. Полковник Максименко, стоя по стойке смирно, сдержался, не проронив ни слова. Только задрожали отчаянно сжатые кулаки и бледное от немого гнева лицо на секунду исказила презрительная гримаса.

Контр-адмирал Левицкий, капитан дредноута-космоносца[8] 'Олимп' и командующий эскадрой космоносцев, подняв бровь, скрестил руки на груди и откинулся в кресле. Демонстративно не вставая, заметил:

- Товарищ Захаров, правильно ли я понял, - вы предлагаете снимать офицеров, оставляя без командования корабли практически на кануне возможной агрессии?

- Да, - не дрогнув ни единым мускулом, ответил Захаров - Оставить вымпел на второго офицера считаю безопасней, чем спровоцировать конфликт. В текущих условиях Советский Союз как наиболее технически развитая держава, обладающая сильнейшим космическим флотом - ровно как и иными военными силами, - опасно уязвима для провокаций. В случае должной подготовительной работы риск от потенциального нападения сведен к минимуму.

- Собираетесь сами воевать? - с нарочитым сомнением произнес Левицкий, - А дальше что? Добираясь до нордически спокойных поставим к штурвалу лейтенантов с мичманами? Или, может, курсантов? Отдаете себе отчет, что неопытный человек накомандует? А если война? Торжественно вернете капитана с пересменой под канонадой или позволим старпомам почетно гибнуть?

- Незаменимых нет, а старпомы у нас ничем не хуже капитана справляются, - упрямо гнул своё вице-адмирал. - Кроме того, ни один офицер не будет снят, если сохранит трезвость ума и здравый смысл.

- Это вы удачно цитату вспомнили, - согласился Левицкий, мелко кивая. - А как вам такая: 'Кадры решают всё'. Слышали, наверное? И не надо подгонять к своей выгоде высказывание. Оно верно в долгосрочной перспективе, к которой и применялось. А на войне вы офицера из рядового не вымуштруете - ни за час, ни за месяц. Не говоря уже о том, что функция капитана не только в руководстве кораблем или соединением. Это уж вы прекрасно понимаете. Пусть старпом может отменно выполнить управление одним кораблем, а кто будет осуществлять взаимодействие с подчинёнными? Кто определит тактику и стратегию? Это не шахматы, где одна рука двигает всеми, а фигуры знай себе стоят забот не зная. Это, товарищ Захаров, современный высокотехнологичный бой в трех степенях свободы. Здесь каждый капитан по-хорошему должен быть себе и генштабом и аналитическим центром, на месте принимая решения о тактических выкладках с учетом общей линии сражения. А вы по старинке: первая колонна, вторая колонна...

- Если командование сочтет меня недостойным занимаемой должности - готов освободить, - вскинув подбородок, невозмутимо бросил Захаров. - Могу командовать эскадрой, полком, дивизионом, ротой, взводом...

На эту браваду Левицкий лишь раздосадовано махнул рукой и промолчал.

- И вы не горячитесь, товарищ Захаров, - вновь тяжело изрек Гамов. - Никто в вас не сомневается. Товарищ контр-адмирал справедливо и толково говорит, что поспешность решений может быть губительна. Я признаю справедливость решительной позиции - по-хорошему если капитан принимает решение под давлением эмоций и внутренней несдержанности, то ставит под удар и себя, и флот. Только сейчас новых офицеров взять неоткуда. Здесь ведь не простые капитаны - лучшие... Но если поспешим, станем снимать направо и налево - оставим суда без командования. Ведь одними капитанами дело не ограничится: непременно будут горячие головы среди офицеров, а уж тем более - младшего комсостава и рядовых. Что с боевым расписанием станет представляете? Потому и придется терпеть до последней крайности, когда очевидно: иного выхода нет. А до тех пор - ждать и подмечать ошибки, присматривая на будущее замену. Верно я вас понял, Лазарь Евгеньевич? - маршал вопросительно глянул на Левицкого. Тот согласно кивнул.

- Разрешите мне, Олег Юрьевич? - поднял руку генерал-майор НКГБ[9] Георгий Геверциони, в силу профессии обычно предпочитающий на людях молчать, высказывая соображения лично командующему флотом или непосредственному начальству.

- Да, пожалуйста, Георгий Георгиевич, - разрешил Гамов. Берущая со времен НКВД разница в званиях со служащими остальных родов войск уже почти век служила источником головной боли для начальников всех уровней. Так и сейчас де-юре генерал майор НКГБ Геверциони в переводе на флотское звание становится полным адмиралом[10] . Но такое обращение к 'безопаснику' воспринималось крайне болезненно: по-справедливости, равные по выслуге и возрасту вице-адмиралы внезапно становились значительно ниже в звании. Тем более неприятно по отношению к молодому сорокавосьмилетнему генералу. Да и не секрет, что работники НКГБ пользуются часто дурной славой. Особенно среди мореманов, склонных по природе к прямоте и открытости.

Так что лишний раз раздражать людей Гамов не видел необходимости. Однако и генерал-майора - человека честного и объективного - обижать не хочется. Потому и обращение вышло по-возможности нейтральным

- Благодарю, товарищ маршал, - любезно ответил с неистребимой желчной иронией Геверциони. Хитрый генерал-майор прекрасно понимал терзания Гамова (благо знали друг друга они уже не один год) и не преминул отпустить по этому счету незаметную другим подковырку в переделах устава. Порывисто поднявшись, встал по стойке смирно - даже прищелкнул каблуками. Сухое, скуластое лица на секунду даже озарила неподдельная сардоническая усмешка, тут же впрочем, сгинувшая за непробиваемой броней спокойствия и сосредоточенности. А уж вид генерала ничуть не соответствует штампам штабного. Всё вроде обычно: высокий лоб, схваченный тремя обручами глубоких морщин, ещё более заметный из-за ранних залысин; черные жесткие волосы стрижены коротко, бесстыдно обнажают чуть оттопыренные уши; мощные надбровные дуги увенчаны сросшейся линией густых бровей, зато нос не по-кавказски правильный: ровный, тонкий - без горбинок; будто нить тонкие губы почти всегда плотно сжаты в пару к неизменному прищуру тёмно-карих глаз. И от образа геройского лишь чуть выдающийся мощный подбородок с ямочкой.

Однако как вычислить, что превращает скромного на вид человека в того, с кем не решит шутить даже лихой бузотер? Где мера невидимого внутреннего стержня? В сидящей будто влитая форме, явно обношенной и привычной? В отточенных, выверенных движениях? В пронзительности усталых мудрых глаз, в глубине которых таится твердость и сила? Может быть так, а может - и нет вовсе. Но Геверциони именно таков.

Георгий вообще привык балансировать на грани противоположных образов: дотошного брюзгливого профи и гуляки праздного без царя в голове. При этом на деле ни одному по правде не соответствуя. По собственному признанию (а истину он часто выставлял на показ, успешно пряча ценное там, где виднее всего) - Геверциони с помощью резких контрастов по возможности разгонял косность и невероятную тоску армейской жизни. Получалось вполне успешно: Георгию во всяком случае нравится, а остальные... Остальные никогда не знают, чего ждать от несносного генерала - уже немалое преимущество в работе...

Откашлявшись, Геверциони окинул взглядом зал и произнес:

- Товарищи, все мы прекрасно знаем, что я и мои коллеги по ГБ часто пользуемся славой интриганов и кровавых палачей, а потому заранее прошу простить, что дух моих высказываний будет противоречить сему романтическому, в высшей степени неоднозначному образу...

Выдал тираду ни дрогнув, сохраняя уставное дружелюбно-открытое выражение лица. По рядам сидящих пронеслись короткие, тихие смешки - будто дрожь мишуры. Максименко и еще пара молодых каперангов радостно заулыбались, а Захаров раздраженно сел, слёту припечатав: 'Фигляр!'.

Гамов всем видом показал, что понимает: сейчас неугомонный опять устроит форменный балаган - но бессилен что-либо сделать, так как балаган будет по всем правилам устава. В итоге только остается махнуть рукой да скосить взгляд в потолок. Уж кому как не командующему знать истинную цену мастерства Геверциони на форменные издевательства, особенно в условиях игры на поле официального мероприятия.

Словно обозначая кивком шутовской поклон, Геверциони продолжил:

- Еще раз хочу подчеркнуть: я во многом разделяю позицию контр-адмирала Левицкого и полагаю, что в нашей ситуации один ретивый специалист может быть полезней десятка верных посредственностей...

- Да ты что себе позволяешь!? - громыхнув кулаком по столу, вскочил на ноги адмирал Николай Степанович Глыба, капитан дредноута-крепости 'Оплот' (по-сути - дублера 'Восхода'), командующий дивизионом тяжелых крейсеров и, помимо прочего, - первый заместитель командующего. Невероятно высокий и сильный, не смотря на почтенные лета - удивительно, как удалось адмиралу вовсе пробиться в космос, где бои разворачиваются за каждый килограмм. Вместе с тем обличен вспыльчивым, суровым нравом и за словом в карман не лезет. От гнева же начальства Глыбу спасают быстрый, цепкий ум и отменный профессионализм - такими офицерами разбрасываться не принято. А ещё - давняя дружба с Гамовым.

Уверенность в собственной правоте всегда - и сейчас - придаёт адмиралу, что все старания направлены исключительно на благо общего дела. Иначе Глыба давно бы ушел от дел и мирно доживал век 'на берегу'. Понимая без лишнего манерства собственный профессионализм и широту полномочий, адмирал не мог не применить власть, раз считал нужными. Боятся же и сомневаться считал совершенно излишним, раз уверен в правоте. Всё это знали и офицеры, работающие с Николаем Степановичем не первый год. Глыба меж тем продолжил монолог, с каждым словом лишь сильнее раззадориваясь. А потом вовсе перешёл на крик. Под конец дискуссия соскочила на личности и приобрела все черты банальной перепалки:

- Ты, крыса кабинетная! Ещё смеешь заикаться про поведение таланты боевых офицеров?! Было бы кому говорить! Сам что ли под огонь сунешься?! Нет конечно!! Такие сначала подставят под удар, а потом ещё и выживших расстреляют! Всё вы, штабные, на один манер! Только и горазды умные речи толкать, да на чужой смерти ордена отхватывать! Ну нет! Да я тебя сам! Лично! Прямо здесь...!

Адмирал в итоге вновь громыхнул по столешнице кулаком, от чего та жалобно задрожала. Подпрыгнули папки с документами, бутылки и стаканы с водой. Даже офицеры невольно вздрогнули от столь откровенного выпада. Глыба же, пользуясь замешательством, попытался на ощупь расстегнуть кобуру. Но замешкался и уже через секунду на плечах его повисли двое караульных. Солдаты отнеслись к угрозе со всей серьезностью, потому не рассчитали усилий: от нежданно свалившейся ноши и мощного точка в спину Глыба качнулся и грузно повалился лицом на стол. В гробовой тишине отчетливо прозвучал жалобный хруст - многострадальная столешница ощутимо прогнулась, благо выдержала. На совесть выполнили для космофлота заказ! Затем наступила немая сцена - не решаясь брать слова, офицеры внимательно следили, как разрешится ситуация..

Гамов какое-то время тоже сидел неподвижно, постепенно мрачнея. Но маска ледяного спокойствия не вечна: было заметно, как раздражение напором сламывает, подминает её. Все, за исключением Геверциони, лениво зевавшего в потолок словно от скуки, и Глыбы, безуспешно пытавшегося вывернуться из цепкой хватки охранников, почти не мигая и не дыша ждали реакции командующего. Наконец Гамов не выдержал и, громко чертыхнувшись, грянул.

- Вы что здесь устроили?! Вам здесь цирк шапито или заседание генштаба ВКФ?! Один клоун казематный комедии ломает, другой олух царя небесного за кобуру хватается! Стрелок, так-растак, Ворошиловский! Ты что, Николай Степанович, под трибунал захотел?! Звезды на погонах тяжелые?! - буйствовал маршал, придерживая ладонью судорожно дергающееся веко, - А вы что делаете?! Охранники...! Оружие при входе сдается в сейф - кой черт вы адмирала трамбуете? Отпустить! Спасибо за службу...

На этом маршал выдохся, замолчал на некоторое время, устало прикрыв глаза. Затем, как ни в чем не бывало лихо тряхнул головой. Грозно нависнув над столом, опираясь на крепкие, жилистые кулаки, приказал:

- Так, товарищи офицеры... Вста-ать! Смир-рно!

И тут же загремели в едином порыве отодвигаемые стулья, генералы и каперанги поспешно повскакивали. Разве что Геверциони выделился в очередной раз - поднявшись последним и с показной неспешностью, даже ленцой.

- Так вот... - продолжил Гамов, переходя на спокойный тон. - С этого момента и впредь отставить бардак. Дисциплину подтянуть, совсем распустились: не флот, а просто какая-то разбойничья шайка. Нельзя нам, товарищи, сейчас счеты сводить и сопли жевать! Кто забыл, так я напомню: чего нам расхлябанность армии стоила в начале прошлой войны? Тридцать миллионов солдат и мирных жителей! Только тогда флот оказался самым боеспособным, самым профессиональным родом войск - с первых дней действовал грамотно, почти без потерь. А что сейчас? Собачитесь словно удельные князья: 'Мне! Моя! Моё!' Противно слушать! С такими настроениями чем воевать - лучше сразу в полном составе в плен сдаться: суда на металлолом или под чужие вымпела, а нас - вниз, пинком. Этого хотите? НЕ СЛЫШУ?!

- Никак нет, товарищ маршал! - после секундной паузы грянули офицеры в ответ.

- Отлично! Можете, когда захотите! Значит, с этой минуты забудьте, что есть у вас амбиции, претензии и прочая. Теперь одна мера: польза для общего дела. И никаких гвоздей. В этом авторитетов и стыда быть не должно. И не будет! К голосу каждого прислушиваться, все мнения учесть - без чинов. Сейчас сначала, без эмоций анализируем ситуацию и прорабатываем расклад действий на все случаи. Не согласны - предлагайте свои решения, не можете - делай как приказано. Я так считаю...

Гамов замолчал, выпрямился и обвел взглядом зал: все стоят недвижно, будто статуи. Тяжело вздохнув, командующий добавил:

-Вольно, займите места, товарищи вредители...

И, подавая пример, первым опустился в кресло...

...Вице-адмирал Кузнецов сбросил нахлынувшие воспоминания, сосредотачиваясь на насущных проблемах.

- Ирвин, - твердо произнес капитан, - Время сменить вторую вахту...

Глава 3

Геверциони, Фурманов, Чемезов, Камерун. 00.07, 7 ноября 2046 г.

...- Товарищ генерал... Георгий Георгиевич... - капитан Алиса Камерун осторожно дотронулась до плеча Геверциони. Тот в начале вовсе никак не отреагировал, хотя обычно застать врасплох не удавалось. Что говорить - начальник за последнее время вымотался до крайности, успевая быть везде: от совещаний до специальных мероприятий службы. Георгий метался по всему флоту, с корабля на корабль, питаясь водой и стимуляторами, забыв про отдых напрочь - слишком многое предстояло успеть. А ведь ещё работа с документами - и здесь невероятным образом умудряется успевать. Однако даже у сильных есть предел: промотавшись четверо суток без сна, Геверциони отключился, стоило выпасть первой свободной минуте. Лишь только присев за рабочий стол.

Маленькая слабость, впрочем вполне, заслуженна - и лично одобрена. Генерал по-праву был доволен и командой, и проделанной работой: санкционированное командующим представление, разыгранное дуэтом с Глыбой, позволило нейтрализовать на время интриги вместе со внутренними склокам флота. Безусловно не навсегда - Геверциони никогда не был наивным оптимистом, потому прекрасно понимал, что суть проблемы никуда не делась. Только этого и не требовалось. Предполагая худшее и твердо помня заповедь древних мудрецов, Георгий готовился к войне. И потому предпочитал подстраховаться хотя бы накануне возможной грозы. В чем его интересы полностью совпали с мнением маршала Гамова. Хотя, конечно, ситуация на предвоенную сейчас откровенно не тянет. Слишком всё сложно.

С точки зрения анализа ситуации, логично предположить - агрессия никому не выгодна. Шаткий, хрупкий, но, все-таки, мир предпочтительней доброй войны. Японская Империя борется с кризисом перенаселения, неизбежными диспропорциями между большим количеством бедняков и концентрацией власти в руках горсти сверхбогачей, промышленных магнатов и глав корпораций. На границах и в дальних провинциях помимо своих неимущих постоянно появлялись мигранты из еще более бедных регионов в поисках лучшей доли. Это порождало преступность, болезни, еще большую бедность и, как следствие, - нагнетание недовольства в обществе. Да и сателлиты уже не проявляют былого обожания: память памятью, но спасение от колониального гнета было давно, а каждому дню довлеет собственная злоба. А одергивать тех же китайцев или корейцев силой не лучший метод - не то уже время. Тем более, что все внимательней жители новых территорий империи приглядываются к покровительству СССР. Вот и приходится крутится.

Африкано-Германская Империя так долго - буквально по крохотным шажкам - добивавшаяся признания на геополитической арене в качестве третьего центра силы лишь недавно смогла разрешить критические проблемы развития промышленности, создав собственную производственную базу и обеспечив рынок внутренним сырьем. Куда ей в войну? Чистое самоубийство.

Европейская Уния, разрозненная и слабая, лишенная армии и финансовых резервов, а самое главное - политического веса, фактически не представляет реальной силы. Горстка амбициозных, но бесполезных западноевропейских государств больше занята перетягиванием одеяла и жадным сбором крох с общего стола, чем политической экспансией. Но эти не побрезгуют урвать кусок. Чем даже более опасны: действия крупных держав хотя бы прогнозировать можно. А тут - паноптикум суверенитетов...

СССР, осознавая ответственность за доверившиеся республики, союзные государства, сконцентрировался на внутреннем развитии - выравнивании баланса, исправлении перегибов и поддержании завоеваний социализма. Гонка вооружений более не истощала резервы страны - ошибочная политика пропорционального наращивания сил была свернута вместе с ликвидацией партийного раскола и подавлением милитаристской группировки Хрущева. Пять лет их реформ доказали тупиковость, несостоятельность. Новое-старое руководство кардинально изменило подход, сосредоточившись на внедрении контр технологий, гораздо более дешевых и надежных, чем восточные аналоги. Кроме того, Советский Союз уже не первый десяток лет планомерно упрочивает позиции на мировой арене, переманивая сторонников Японской и Африканской империй, а также сохраняющих нейтралитет. Что важно: без конфликтов или применения силы.

С точки зрения политика, безусловно, каждый из глобальных игроков для других - потенциальный противник. Только и открытое противостояние в силу общего благоприятствования невыгодно: перспективы сомнительны, поскольку военные конфликты давно уступили место глобальным информационно-социальным схваткам, а вот потери при существующем уровне вооружений никому малыми не покажутся. Считая такую позицию ЦК и родного ведомства в целом верной, Геверциони всерьез межгосударственного конфликта не опасался. Силы генерал направил на разработку более реального сценария: одиночного террора. Вот уж кому и правда сейчас раздолье!

Всегда и везде есть шанс для самого неприятного, самого слабо прогнозируемого человеческого фактора. Фанатик, псих, непонятый гений или благородный мститель -один человек способен нанести удар, вслед за которым обрушится лавина. Охоту именно за такими одиночками - затаившимися, незаметными - и развернуло НКГБ.

Результаты, как ни жаль, не радуют... Общий-то уровень угрозы довольно высок: солдаты всех флотов проявляют часто если не ненависть, то открытую неприязнь друг к другу. А реальных подвижек на столь благодатной почве ни одной - осведомители разводят руками, от агентов чужих флотов также ничего, от проверенных томов документации и Гигаоктетов видеозаписей у контрразведчиков перед глазами сплошной туман. Вот и сейчас Геверциони вернулся после очередной бесплодной инспекции, чтобы проверить новые шифровки. Да так и заснул, даже не притронувшись к сейфу...

Алиса вынуждена оказалась разрываться между долгом и чувствами. На хрупкие плечи сильной девушки в очередной раз выпала тяжелая ноша. Будить жестоко - кто знает когда ещё будет шанс на сон. Но с другой стороны обстоятельства требуют личного участия генерала. Собравшись с силами, капитан повторила - теперь уже значительно громче:

- Георгий Георгиевич...

- Что?... - поинтересовался генерал, с явной неохотой открыв правый глаз. Геверциони даже демонстративно сполз ниже по спинке кресла, скрестил руки на груди и нахохлился. Точь-в-точь сыч в гнезде. Впрочем, ничего ужасного в пробуждении не было, скорее наоборот: Алису не без оснований в ГБ считают бриллиантом: умная, красивая и, что ещё важней, - талантливая. И как раз в самом расцвете сил. Ум и талант, увы, с ходу не разглядеть, но очарование - вполне. Внешность у капитана и вправду вовсе неподходящая для армии - уж скорее для актрисы или модели: аккуратные, ровные черты лица, будто взятые у античных красавиц, идеально дополняют друг друга. Будто и невозможно иначе! Чуть тронутые волнами темно-каштановые локоны даже по-уставному будучи собраны в пучок оттеняют изысканность скул, высоту лба без единой морщины, нежно-алую краску чувственных губ. Брови аккуратные, лишь слегка изломленные на концах, а уж глаза! И не найти, кто из поэтов и писателей наших не воспел бы красоту родственных им славянских очей! Цвет дрожит: то ли небесной лазурью, то ли бирюзой морской волны, окаймленный смолянисто-чёрными ресницами что одним лишь взмахом порой способны свести с ума. Геверциони хотя и не претендовал на руку с сердцем прекрасной подчиненной, но чисто по мужски не упускал возможности эстетического любования.

От внимательного взора Геверциони ни ускользали ни красота, ни трогательная робость - даже сочувствие девушки к почти-почти старому начальству. До старости, конечно, далеко, но тенденция печальна... И все-таки Георгий воздержался от привычного желания ответить шпилькой, сменив колкость благодарностью:

- Что случилось, прекрасная? Мне снился такой замечательный сон...

- Опять всякие пошлости? - иронично понтересовалась Алиса.

- Мне снилось славное боевое прошлое, девочка! Когда я под пулями в Японии ползал, ты еще под стол пешком ходила.

- Не под стол, а класс в седьмой школы. А, кроме того, знаю я это ваше прошлое! Можно подумать с губернаторами Сиама и Формозы вы по борделям скитались ради агентурной работы? Среди проституток малолетних сторонников вербовали?

- Эх... Что ты понимаешь, женщина!... - без тени смущения ответил Геверциони. Избрав для большей патетики покровительственную интонацию, присущую разве что законченным опереточным гордецам. - Это был тяжелый, опасный труд...

- Точно. Вас тогда, кажется, ещё полиция местная за дебош, пьянку и погром чуть не замела. Вот был бы конфуз! - Алиса хохотнула в кулачок.

- Между прочим, можно и повежливей с ветераном... У меня уже как второй десяток лет рядом с сердцем пуля сидит... - с наигранной обидой проворчал Георгий, эксплуатируя усталый вид. - Да, были времена... Молодость, молодость... Так, между прочим, тебя это не извиняет. Подлизываться к престарелому начальству твоя повседневная обязанность, так что я жду убедительного оправдания... Ладно... Дай угадаю - что-то важное все-таки стряслось.

Во время шутливой перепалки Геверциони окончательно проснулся, открыл второй глаз. Хотя и продолжал сидеть по-прежнему - словно в гнезде развалившись. Тем временем Алиса, переборов смех, вновь вернула лицу серьезное выражение и доложила:

- Георгий Георгиевич, новости действительно важные...

Раскрыв тонкую кожаную папку, капитан протянула Геверциони схваченные скобками распечатки. По диагонали пробегая строки Георгий коротко уточнил:

- Наш или их?

- Наш. Есть подозрения по поводу благонадежности одного человека из экипажа 'Неподдающегося'... Первым обратил внимание на ситуацию аналитик в штабе. Оперативно подняв справки, мы обнаружили данные, косвенно подтверждающие наличие у подозреваемого мотивов...

- Да твою же мать!... - зло выкрикнул Геверциони, шарахнув кулаком по столу, заставив Алису обеспокоено умолкнуть. Затем, взяв себя в руки, как ни в чём не бывало ухмыльнулся, лихо тряхнул головой и решительно поднялся. - Ну почему не могло все пройти спокойно?! Ведь так надеялся!...

Любитель театральных эффектов, Георгий на секунду даже застыл в сакраментальной позе, молитвенно подняв руки и печальный взор к потолку. Постояв так пару секунд, сардонически усмехнулся и проворчал:

- Почему я не удивлен? Опять все на мои плечи... Ну да делать нечего... Так... Я правильно помню, Алиса: 'Неподдающийся' - это тяжелый эсминец[11] ударного дивизиона вице адмирала Кузнецова четвертой флотилии?

- Да, 'Неподдающийся' лидер группы, на нем расположен штаб Кузнецова. Основные функции дивизиона - разведка, поддержка тяжелых судов и фланговые маневренные атаки...

- Угу... А вот ещё напомни-ка... Этот эсминец случаем не 'тип Н-27' штурмовой модификации?

- Сейчас... Секунду... - пробормотала Камерун, смутилась от того, что не обратила внимание на серию корабля, хотя и успела предварительно проглядеть основную документацию. - Простите, Георгий Георгиевич... Да, все верно - 'тип Н-27', штурмовой, вы правы...

- Так чего же мы стоим?! - Геверциони нахлобучил фуражку и, по-молодецки перемахнув через стол, опрометью ринулся к выходу. По пути аки коршун прихватив Алису за руку. Времени оставалось до зубного скрежета мало, а четкого плана в мыслях нет: ворочаются после сна как вареные. Геверциони мысленно покрыл себя по матушке, нагнетая злость и насильно вгоняясь в рабочее состояние. Окончательно собравшись, щелкнув закрепленной на ухе гарнитурой, генерал на бегу принялся раздавать приказы - уже совершенно серьезным тоном.

- Роберт, Юрий! Здесь Георгий! Немедленно все бросили и бегом - вы мне нужны!

Юрий коротко ответил 'Есть', а Роберт, охнув, заковыристо ругнулся и пробормотал:

- Вот прямо всё бросить?! А может я в засаде сижу или следственный эксперимент какой здесь?

- Расстреляю... Как дезертира... - припечатал Геверциони безжалостно. - К чертовой матери.

- Тиран... - обиженно протянул Роберт - Подчиняюсь палаческому произволу...

- Постой, жертва репрессий...

- Чего, командир?

- До начала учений сколько осталось?

- Три часа до церемонии, три пятнадцать до маневров. А что?

- А ничего... Я уже сказал, что нужно быть на месте быстро?

- Да. А когда?

- А, наверное, уже почти вчера... - с поистине гамлетовской тоской заметил Георгий.

- Да... - задумчиво произнес Роберт, - по ходу действительно горим... Ладно, командир, лечу!

Не понимая, что так обеспокоило генерала, Алиса вынужденно бежала следом, то и дело спотыкаясь, едва вписываясь в повороты.

- Георгий Георгиевич! Отчего такая спешка - ничего же не случилось! - осторожно обратилась Камерун к Геверциони. Тот в ответ лишь коротко бросил:

- 'Неподдающийся' не просто эсминец.

- То есть как?

- А вот так. Ты вообще документацию читала?

- Да там ничего особенного... Стандартный эсминец, корабль группы поддержки.

- А что значит приписка 'штурмовая модификация' смотрела?

- Нет... Там этого не было...

- То-то и оно, что не было... - беззлобно передразнил Геверциони, продолжая сосредоточенно вколачивать в палубу метал магнитных подошв. - Такой информации в открытых источниках нет. Надо было наш архив запрашивать. На штурмовой модификации с эсминца снята большая боезапаса: ракеты, мины. Для самообороны оставлены только бортовые установки залпового огня да самый минимум боеприпасов. Оружейная палуба полностью переделана под ведение огня тяжелыми ракетами Р-42Ш с ядерным боезапасом. С расстояния в несколько миль удар окажется успешным в пятидесяти процентах случаев. Если же подобраться ближе - отразить практически невозможно. При том, что внешне штурмовой эсминец ничем не отличается от обычных, которые для тяжелых кораблей класса 'Крепость-носитель'[12] опасности особой не представляют.

Как минимум дебют 'Неподдающегося' для противника окажется бо-ольшим сюрпризом. И второго случая, скорее всего, просто не потребуется. По заводской классификации эта модель проходит как 'убийца крепостей'. Такой малыш может в одиночку изменить ход целого сражения просто подкравшись и разнеся в щепки вражеский штаб.

- Но ведь использование ядерного оружия запрещено Гаагской конвенцией!... - с оттенком негодования заметила Алиса.

- Боже ж ты мой! - охнул Георгий. Кажется, вполне искренне - даже споткнулся и чуть не впечатался с разбега физиономией в перегородку. - Чтобы я таких глупостей больше не слышал от тебя - иначе выгоню! Нафиг! Капитан Камерун, вы, в конце концов, офицер госбезопасности или погулять вышли? Учите матчасть: и у японцев, и у немцев такие же игрушки по орбитам кружатся. А еще - на складах в полной готовности боевые яды и вирусы, только свисни. То, что об этом не пишут в газетах и не трубят на митингах, не значит, что этого нет.

- Значит, вы опасаетесь, что диверсант способен...

- Именно. Комбинация складывается до безобразия примитивная и надежная: перехватить управление или просто момента дождаться и влепить залп по противнику. Это мало того, что будет агрессия, так еще и натуральное политическое самоубийство! Нам, во всяком случае, гораздо проще будет просто застрелиться... Или, за неимением оружия, выброситься в космос. Да, какая быстрая, легкая смерть... - мечтательно произнес Геверциони, смакуя фразу.

- П-простите? - Алиса, отдавая дань уважения неиссякаемой иронии начальства по поводу и без, явно поняла, что дело действительно серьезное. Так, что даже холодом пробрало.

- А не понятно? Во-первых, предательское нападение на союзника; во-вторых, нападение глупое и бессмысленное - никакой пользы в случае провала выжать нереально; в-третьих, нас назовут убийцами и лжецами - и будут, черт возьми, правы. А уж если заряд выпустят по мирным жителям - тогда и вовсе тушите свет...

- Но ведь война никому не выгодна, даже холодная и экономическая...

- А здесь, готов спорить, и не будет заинтересованных лиц кроме нашего потенциального камикадзе.

- По нашим данным... - Камерун попыталась на ходу заглянуть в предусмотрительно прихваченную папку - и чуть не повторила подвиг генерала. Благо Геверциони оказался наготове: умело удержал девушку от незапланированного рандеву с очередной переборкой.

- Да я и так догадываюсь. Наверняка комсомолец, кандидат, из благополучной семьи, образованный, разве что чрезмерно патриотичный - в каких-нибудь акциях националистических засветился, потом звонки-письма и тому подобное. В целом, ничего страшного, даже за недостаток не посчитаешь - ну что плохого, что парень Родину любит и сил по молодости не знает куда приложить? Так?

- Почти... почти один в один... Свежий красный МАТИ по специальности авионика и промышленные вычислительные системы... Только...

- Вот такая нам радость привалила, Алиса. Сейчас, например, этот отличник вполне вероятно с чувством убежденности в собственной правоте аккуратно так последний контакт припаяет и через пару часов без колебаний нажмет на кнопочку. И сделает это, чтобы подтолкнуть консервативное отечество к торжеству дела Ленина-Сталина и Октябрьской революции... Одно беспокоит: случайно ли он на 'Неподдающийся' попал или нет... Ибо, если нет, то все очень-очень плохо... Просто бросай и беги!...

Наконец пробежка по лабиринту коридоров подошла к концу: за последним спуском открылись широкие пневматические ворота ангара и широкая стартовая площадка. У десантного катера уже ждали полковник Юрий Фурманов и майор Роберт Чемезов.

Офицеры в команде Геверциони вообще казались - и кажутся до сих пор! - окружающим подобранными совершенно хаотично. Так сказать исключительно ради типажа, а не по заслугам. Что, конечно, заблуждение. Но Георгий совершенно не против снисходительно-легкомысленного отношения: да пожалуйста, в конце концов! Опять же проще работать, когда не воспринимают всерьез. Прятать важное на виду придумали ещё очень древние, но вовсе не недалекие древние - и придумали не зря.

Однако, как любая хорошая легенда, эта не лишена достоверной сути. Если Камерун - вопреки фамилии - идеально соответствует образу южнорусской красавицы, то Чемезов - идеальный кандидат в аристократы с внешностью и повадками актера-сердцееда: высокий, атлетичный и чертовски обаятельный. Говоря суконным языком документов - располагает к доверию. И, что для амплуа гораздо важнее - совсем молодой: тридцати четырех лет. Густые темно-карие волосы, со всевозможным тщанием взятые на пробор, да так ровно, что того и гляди порежешься; лицо слегка смугловатое, выбритое до безукоризненной чистоты - можно сказать холеное. Если не знать, что Роберт вопреки всему никакими особыми методами ухода не пользуется; брови - широкие будто два густых, небрежных штриха кисти - часто доверительно приподняты, чуть суженые стальные глаза то и дело сверкают ироничной, загадочной ухмылкой: от прищура по уголкам уже пролегла уверенная сеть морщин.

Фурманову досталось амплуа нелюдимого ветерана, эдакого мизантропа-интроверта, поневоле вынужденного работать с людьми. И не особенного таким соседством довольного. Здесь, впрочем, образ в значительной мере в руку. Безусловно, Юрий не обременен грузом опасных комплексов и патологий - иначе никогда бы не попал в ГБ. Но прошлое выковало характер офицера жестко, и до сих пор оставшиеся шрамы не дают былой свободы. Ну а поскольку внутренний мир отражается во внешности, то и здесь полная достоверность. Пусть с ростом Фурманову не повезло как Чемезову, но достаточные для хорошего тона метр восемьдесят имеются, да и форму несмотря на оставленный за спиной сорокапятилетний рубеж удалось сохранить. Впрочем, сорока пяти-то и не дашь: увы, гораздо больше. Шрамы и ожоги злыми оспинами пестрят на лице, кожа в противовес Чемезову выдубленная на солнце, обветренная и сухая, будто у моряка минувших славных веков парусников и неизведанных континентов. По-армейски короткая стрижка - почти под ноль маскирует ранние залысины, не столько бремя лет, сколько груз тех же шрамов. Идеально завершают образ глубоко запавшие глаза, скипевшиеся с выражением мрачной отчужденности.

И вот эти по виду полные антагонисты как ни в чём не бывало, о чем-то тихо переговариваясь, жадно смолят крепкие папиросы. Что есть откровенно злостное нарушение устава. Не разговоры, конечно, а подражание окончательно превратившимся в миф индейским традициям. И еще более грубое - негласного кодекса летчиков, настрого запрещающего курение перед вылетом. Тем более - рядом с машиной. И уж в особенности - во время особого (читай - военного) положения. Пусть традиция пришла из далекого прошлого, относятся к ней серьезно: неосторожному новичка могут припомнить и устроить темную для умственного просветления. И тут такое откровенное фрондерство! Вот только как ни крути, не с руки даже космическим ассам связываться с ГБ. Потому стоящий рядом пилот, натурально белея от негодования, из последних сдерживал праведный гнев. Который все явственней пробивался сквозь броню молчания тяжелым дыханием.

Заслышав приближающийся глухой лязг, Юрий и Роберт синхронно повернулись лицом по направлению угрозы. Увидев Геверциони, Фурманов промолчал, лишь слегка приподняв брови, продолжая стоять как ни в чем не бывало. Зато неугомонный Чемезов сделал начальнику ручкой и подмигнул Алисе.

Георгий вообще не любил бардачного отношения к жизни и к работе - при всем своем противоречивом и внешне совершенно неординарном, мягко говоря, поведении. Уж если приходится что-то ломать через колено, высмеивать или откровенно провоцировать на конфликт - так для дела. А если из куража или ещё хуже - по глупости, тут Геверциони аж зубы сводило от раздражения. И особенно паршиво, что именно его подопечные оболтусы по незнанию попирают чужие традиции. Так что непорядок пересечен был решительно и беспощадно.

- Опять бардак?! - с ходу 'включил' возмущение генерал, - Вы себе что позволяете? Отставить курить! Еще раз увижу - заставлю лично в санитарных отсеках инспекцию проводить!

- Това-арищ генерал... - привычно заныл Роберт.

- Каждый день по канализации будешь ползать! - Геверциони остался непреклонен, - И без респиратора - для расширения возможностей наблюдения и анализа ароматического спектра. Не вижу радости, боец?!

Чемезов икнул и со свистом втянул окурок в рот и через секунду, даже не скривившись, проглотил. Юрий без лишних театральных эффектов потушил сигарету о подошву и убрал в пачку.

- Извини, лейтенант - эти раздолбаи больше не будут, - удовлетворенный экзекуцией, Геверциони обратился к пилоту. - Так что? Можем отчаливать?

- Так точно, товарищ генерал! - пилот лихо прищелкнул каблуками, вытянувшись по стойке 'смирно' и взял под козырек. - Машина к полету готова!

- Отлично, тогда командуйте - вы капитан, мы пассажиры - Геверциони козырнул в ответ и дружелюбно усмехнулся...

Глава 4

Кузнецов, Геверциони. 00.11, 7 ноября 2046 г.

... - Александр Игоревич... - позвал Ирвин, прервав и без того затянувшиеся размышления Кузнецова. Адмирал волевым усилием покинул идеальный мир, с трудом фокусируясь на происходящем. Которое ну никак не радовало: вид помощника уж больно серьезный - вон как усердно гарнитуру терзает, вслушиваясь в эфир.

- Что случилось? - Кузнецов рывком подался вперед, облокачиваясь о навигационную панель. Только что завершилась пересмена, и капитан хотел воспользоваться оставшимся до начала учений временем, чтобы перекусить на скорую руку. Да ещё пару часов поспать, если повезет. Но не судьба. Интуиция верно твердит: опоздал. Теперь об отдыхе можно забыть. Закон притяжения максимальных неприятностей в наиболее ответственный момент в армии действует ровно как и везде. А уж тем более на орбите, где металлические громады несутся в пустоте на сверхзвуковых скоростях - и жизни сотен, тысяч людей зависят от жалкой микросхемы или мелкого винтика... Вот уж где простор для невезения! Слова Ирвина - лишнее тому подтверждение.

- Здесь Геверциони из ГБ... - не прекращая вслушиваться в эфир, доложил майор, а затем, оторвавшись посмотрел адмиралу в глаза и сокрушенно добавил - Через пять минут его группа подойдет на стыковку. Просит вас на связь... Похоже, у нас крупные неприятности...

Неприятности! Мало сказать! Армейская контрразведка - не шутки. Кузнецов никогда не поддавался на обманчивость первого впечатления: и потому с самого начала учений разглядел в прикомандированных к флоту 'чекистах' настоящих профи. После разыгранного на совещании ставки спектакля - а в том, что это спектакль капитан 'Неподдающегося' почти не сомневался - впечатление лишь утвердилось. Такие не станут открыто заявляться без причины, иначе по флоту бы уже судачили о 'зверствах' и 'репрессиях'. А ведь ни одного слуха во всей эскадре, хотя копают разведчики всерьез - уж это наверняка. 'Значит действительно - дело 'табак'... - подытожил адмирал, по-быстрому прокачивая ситуацию. - Но что именно? Ничего подозрительного у нас не было и нет. Разве что из-за оружия... Нет. Ладно! Сами скажут'.

- Только этого нам для полного счастья и не хватало... - едва слышно пробормотал Кузнецов, обреченно проводя ладонью по лицу. Но тут же собрался. Легкое касание к гарнитуре - и динамики ожили. - Здесь вице-адмирал Кузнецов, капитан 'Неподдающегося'. Что имеете сказать?

- Добрый день, Александр Игоревич, это Геверциони.

- Добрый... Мне доложили про незапланированный визит. Что дружеский, простите, - не верю. Какая проблема возникла?

- Да уж! Дружеский - это перебор! - Геверциони не преминул усмехнутся немудреной шутке. И продолжил уже серьезно. - Есть основания полагать, что возникла. Подробности сообщу на месте - благо будем у вас через пару минут. Пока же прошу дать разрешение на посадку. Соответствующий документ о моем статусе и полномочиях должен был к вам поступить из командного центра.

- Посадку разрешаю. Ирвин, свяжись с пилотом, запроси коды и перенаправь к механикам... - четко отдал приказы Кузнецов. Затем вновь обратился к Геверциони: - Ещё что-нибудь?

- Благодарю, - вежливо ответил Георгий. - Всё отлично, товарищ адмирал. У меня все.

- Тогда я жду вас в ангаре. Отбой...

Раздраженно отбросив гарнитуру, Кузнецов пару секунд сосредоточенно размышлял, откинувшись в кресле. На лицо легла мрачная пелена: неприятности потенциальные уверенно превращаются в самые настоящие. И только надеяться остается, чтобы не мутировали в нечто вовсе печальное... Никак глава контрразведчиков не походит на штабного прихлебателя, что получил приказ искать - и рад стараться. Кузнецов привык верить эмпатии, развившейся за годы командования. Пусть с генералом довелось пересечься лишь пару раз - даже этого довольно. А значит, действительно что-то серьезное. Уж Кузнецов, в отличие от Алисы, про секрет 'Неподдающегося' ни на миг не забыл. И от этих воспоминаний с каждой секундой лишь сильнее ноют зубы...

Кузнецов, волевым усилием стряхнув невеселые мысли, произнес:

- Ричард! Предупреди старпома и старших: через пятнадцать минут на мостик! Про ГБ молчи - обойдемся без лишней суеты. Нормальное внеочередное совещание перед началом учений... Пока всё...

Затем адмирал решительно поднялся и скорым шагом направился к выходу, бросив через плечо:

- Как закончишь - за мной: встречать гостей...

... - Отлично... Спасибо, лейтенант... - поблагодарил Геверциони, возвращая пилоту гарнитуру. Дождавшись вежливого 'Пожалуйста' и по поручню вернулся в десантный отсек. При каждом шаге ощущая дрожь - что совершенно нормально. Вокруг всё же космос, а не бетонированное шоссе. Бот на ходу мелко рыскает, шурша двигателями. В условиях большого скопления кораблей, тем более накануне учений, идти приходится медленно, постоянно корректируя курс, по десятку раз согласовывая действия. Пилоту не позавидуешь!

Невольно Георгий вспомнил, как быстро человечество рвануло в космос! Вчерашняя мечта вдруг осуществилась: сквозь тернии - к звездам. И вот теперь приходится ловить шпионов не в привычных штабных лабиринтах. Зеленое сукно, теплый свет ламп, кабинетную пыль пришлось сменять на невесомость, вечную тревогу - и невероятно глубокую пустоту вокруг. Которую даже не столько видишь, сколько чувствуешь: каждый миг, каждый вздох. Земная колыбель позади - чёрный океан обнимает со всех сторон: ни скрыться, ни убежать...

Но дела не ждут! Сожалеть о беззаботном детстве можно, но важнее - идти вперед. И, отбросив рефлексию до лучших времен, Геверциони решительно сделал новый шаг, громыхая по полу металлом подошв.

Открывшаяся в десантном отсеке идиллическая картина оправдала спешку. Роберт по-свойски рядом с Алисой, рассказывает что-то смешное, даже скабрезное: от внимательного взгляда не скрыть жар румянца на щеках девушки, что не мешает ей то и дело искренне смеяться, неумело пытаясь заслониться ладошкой. Юрий, то и дело бросая на товарища неодобрительные взгляды, с каменным выражением выстукивает по клавишам переносного ЭВМ - здесь, увы, ничего неожиданного.

Налюбовавшись вдоволь, Геверциони решительно нарушил идиллию:

- Значит так, товарищи бойцы! Слушай диспозицию, - скомандовал Георгий решительно вышагивая из тени проема к центру отсека. - Капитан не паникует, не дергается, так что нормально. Да и вообще офицер толковый - ещё по совещанию помню. Нас не любит - что тоже нормально, - чего не скрывает - что ненормально, но в принципе здорово. Добро на работу получено. Еще раз повторим порядок действий и приступаем, благо через пару минут прибытие. Итак, ты, Роберт, аккуратно изымаешь нашего подозреваемого без шума и пыли. Чтобы никакой паники, драк и тому подобного. Без лишнего ажиотажа, ясно? Желательно - добровольно и в сознании доставляешь к нам с Кузнецовым. Затем - поможешь Юрию опрашивать друзей, знакомых...

- ... родственников... - усмехнувшись, брякнул Роберт.

- По прикидкам высоколобых умников все люди друг другу родственники в четырнадцатом поколении. Или тринадцатом?... - задумчиво пробормотал Геверциони. - Не важно! Главное - суть. И, если будешь проявлять похвальное рвение, отправлю опрашивать флот.

- Весь? - пробормотал Чемезов с выражением неподдельного ужаса на лице.

- Весь, - безжалостно припечатал Геверциони. - Так, дальше по пунктам. Предварительный список тебе Юрий сейчас передаст - там список отделения и частых товарищей по вахте. Это, конечно, крайне маловероятно, но нужно. На месте постарайся разобраться в личных контактах и работай по ним...

Теперь ты, Юрий. По стандартной схеме наденешь спецовку механика и под руководством надежного человека с борта проверишь, что сможешь - не мне тебя учить. В отсек к нему непременно загляни с Алисой. Проверишь: как живет, чем дышит, что мог придумать хитрого... - Фурманов спокойно кивнул. С Геверциони полковник работает в команде больше десяти лет - и друг друга офицеры научились понимать с полуслова.

Георгий же доверяет Юрию почти как себе, предпочитая давать товарищу полную свободу действий. Фурманов - электронщик от бога, с феноменальными способностями к анализу, абсолютной памятью и гениальным мозгом. И, что не менее важно, - полковник вопреки мрачному образу удачу чует, притягивает к себе. Не зря за глаза флегматичного полковника прозвали 'Паленым счастливчиком'.

Еще на заре карьеры, проходя подготовку ракетном крейсере, Юрий проявил завидную огнеупорность. Во время рейда воль границы сателлита[13] Японской империи, борт угодил в западню. Простую до крайности и рассчитанную как раз на советских - ибо в несовершенном и меркантильном мире больше никто на такой примитивный трюк не ловится. Всем, проще говоря, наплевать.

На престарелой, больше похожей на плавучий металлолом барже 'Ронин-47' организовали пожар. Эфир тут же утонул в истеричном вопле: 'Мэйдэй!' Пикантность ситуации была в том, что бутафорское судно терпело катастрофу в территориальных водах, на какие-то десяток-другой метров. Капитан по неопытности этому то ли не придал значения, то ли вообще не заметил - без оглядки бросился на помощь. Естественно, что кроме нашего человека такое бессеребренническое лихачество просто бы в голову не пришло.

Ждавший в засаде противник о таком счастье и не мечтал. А раз удача идет в руки сама, её не принято выпускать. Затаившиеся на небольшой глубине к советскому судну подплыли диверсанты, установили взрывчатку у винтов и были таковы. Через несколько секунд, когда наши приблизились к горящему судну и поняли, что это обман, последовали два мощных взрыва. Моторы взвыли и захлебнулись - стало невыносимо тихо - только морская вода ожесточенно заколотила по перегородкам. Плавучесть борта, на удачу, не пострадала - затоплены оказались несколько нижних отсеков. Однако главная цель провокации достигнута: ход был полностью потерян и, очевидно, ремонт на месте абсолютно исключен. Пользуясь общим замешательством, использовавшие баржу как прикрытие, появились легкие катера, с которых сразу же ударил плотный огонь по палубе. Удачно выпущенные заряды из ПТРК разворотили половину капитанского мостика и вызвали серьезный пожар. А меж тем от берега уже спешили местные корабли, оглашая эфир обвинениями 'обнаглевших русских' чуть ли не в военной агрессии, и угрожая неотвратимой карой в своем лице.

Положение сложилось аховое: большая часть командного состава либо ранены, либо убиты, уйти нет ни малейшей возможности, пожар - солярка масляным пятном растекается вокруг корабля. Чудо, что ещё не рванули топливные баки. И тут положение спас Юрий.

Мало того, что зеленому лейтенанту повезло уцелеть после попадания ракет на мостик. Так вместо того, чтобы вместе со всеми бежать из помещения, мгновенно объятого пожаром, Фурманов невозмутимо натянул противогаз, наскоро обмотал кисти рук первыми попавшими под обрывками чьей-то окровавленной формы и стал отчаянно колотить по клавишам - пара командных терминалов наудачу продолжала работать. Первым делом по спутнику доложив ситуацию и запросив поддержку, Юрий активизировал пусковые установки, открыв огонь из всего, что можно. А поскольку судно советское, то из чего было - и немало. Не мирный трактор, но все-таки...

К удивлению противника, только что казавшийся поверженным катер ожил. 'Самураи' собирались взять советских моряков на абордаж - красиво, без крови. Продемонстрировать силу и унизить Союз зрелищем сдавшегося в плен боевого корабля. Секундное промедление, однако, стало роковым. Не ожидавшие отпора, первыми от огня зенитных орудий вспыхнули легкие катера, а затем ракетный удар накрыл спешившие от береговых баз десантные корабли.

Конечно, не все так просто: управляющие терминалы перегорали, отключаясь один за другим, а было их и так немного. Черный, пробивающийся сквозь фильтры чад застилал все вокруг, въедаясь в кожу и жег глаза, сдавливал тисками горло. Последние минуты Фурманов вел огонь практически вслепую, по памяти набивая команды и смутно угадывая очертания целей на мониторе. Подсознательно предчувствуя неизбежность трагичной развязки, но упрямо не желая сдаваться.

Противник же был отнюдь не дурак - сразу после неожиданного отпора уцелевшие суда отошли, вызвав поддержку штурмовиков. Это и стало решающим моментом инцидента. Если бы вместо авиаудара запросили береговую артиллерию, уже через десяток секунд от советского корабля не осталось бы ничего, кроме маленьких, обгоревших обломков и маслянисто-мазутного пятна на волнах.

А так, выиграв лишние пару минут, наши сумели перегруппироваться, занять оборону и дождались подхода подкрепления почти одновременно с вражеской эскадрильей. Силы нового расклады оказались явно неравны - на помощь изувеченному катеру подоспела пара собратьев и три звена истребителей. На рожон 'самураи' не полезли, ограничившись навязшими обвинениями в 'предательском нападении', нарушении границ. И в сторонке стали смирно дожидаться подхода подкрепления.

Наши на провокацию не поддались - споро взяли терпящий бедствие борт на буксир и вытянули в нейтральные воды. Подвиг мичмана Фурманова мог так и остаться последним, если бы кто-то из товарищей не сообразил озаботиться судьбой неизвестного, который вел такой успешный огонь с горящего мостика. Пробившись сквозь бушующее пламя, мореманы на руках вытащили из пекла бесчувственного обгоревшего героя. Ко всеобщему удивлению повреждения были по большей части легкими и через пару часов Юрий пришел в себя. Конечно, остались ожоги, подпаленные жаром легкие и отравление угарным газом, но с учетом произошедшего это уже пустяки.

Через месяц, после выписки из госпиталя, Фурманов получил погоны с одним просветом и двумя звездами, а третью - красную - на грудь. После Юрий не раз с завидным постоянством падал в подобные передряги: горел на суше, воде и даже в космосе. И всегда выходил относительно невредимым - ну или в крайнем случае практически целым...

- Так... Теперь ты, Алиса, - продолжал Геверциони, - Для начала будешь вместе со мной. Проведешь допрос клиента. Времени мало, потому захвати вместо обычного спецкомплект[14] - не до сантиментов. Сразу как закончишь - бегом марш к Роберту.

Заметив лукавый огонек в глазах Чемезова, генерал устало вздохнул и, делая вид будто потягивается, проворно схватил майора за ухо.

- Ай-ай! Караул! - завопил, щурясь от боли, Роберт, - Спасите помогите!

- Кот ты помойный... - ласково произнес Геверциони, не переставая тянуть плененное ухо вверх, - Еще раз увижу - или услышу, - что хвост распускаешь вместо того, чтобы о деле думать, кастрирую по всей строгости законов военного времени.

- Ай! Отпустите, шеф! - Чемезов уже приплясывал но носках, вытянувшись в струнку и тщетно пытаясь освободится из цепких рук начальства, - Ей богу бес попутал!

- Попутал его... - Геверциони вновь вздохнул и милостиво выпустил жертву. Потирая пострадавшую часть тела, Роберт изобразил обиженное лицо, надулся - даже сделал вид, будто прячется за Юрием. Но представление эффекта не возымело - пришлось усесться на место. Однако возможности побороться за последнее слово Чемезов не упустил:

- Вы деспот, товарищ генерал! Это же нарушение прав человека! А если я в свободное время? Имею я, в конце концов, право на личную жизнь? Может у меня серьезные намерения!

- Это у кого там опять голос прорезался? - с наигранной заинтересованностью бросил Геверциони, вновь намечая намерение грозно нависнуть над не в меру ретивым подчиненным. Чемезов картинно пискнул и сделал вид, что пытается испуганно вжаться в дальний угол, - Ты мне про права человека даже не заикайся, а то взяли моду... А личного времени у тебя нет - все служебное. Помнишь, как в песне: 'Наша служба и опасна, и трудна...'

Поняв, что ловить нечего, Чемезов разочарованно вздохнул и украдкой бросил тоскливый взгляд в сторону Алисы. Та же с начала экзекуции ничуть не смутилась и даже наоборот - залилась счастливым румянцем, тихо похихихикивая. Разве что в ладоши от избытка чувств хлопать не стала. И на том спасибо...

- А что намерения серьезные, это я понимаю - сам молодым был, - Геверциони, подводя итог разъяснительной работе, наставительно поднял вверх указательный палец. - Потому и запрещаю, что очень даже догадываюсь, какие именно у тебя намерения.

- Мне эти ваши беспочвенные намеки очень даже обидны... - с чувством оскорбленного достоинства возмутился Роберт. Даже картинно отвернулся, скрестив на груди руки. Алиса покраснела еще больше и, сдерживая рвущийся на свободу хохот, прикрыла ладошкой рот.

- Все, цирк окончен, что вы как дети, ей богу... - резюмировал Геверциони и сам усмехнулся.

- Да, распустилась молодежь... - прервал молчание Юрий. Сказал будто и с осуждением, но холодной маской очевидно проглядывает желчная ирония. - То ли дело в наше время... Вывели бы в чисто поле, поставили лицом к стенке и расстреляли бы квадратно-гнездовым способом к чертовой бабушке... Хорошо было...

Тут офицеры перестали сдерживаться: по стенкам отсека ударил искренний дружный хохот. Отсмеявшись, Георгий решительно пресек веселье всемогущей начальственной волей:

- Так! Собрались и закончили. Сейчас будет торжественная встреча целым вице-адмиралом. Может быть даже с оркестром и цветами. А что он увидит вместо безжалостных чекистов-палачей? Филиал шапито на выезде? Отвели душу и хватит...

Геверциони решительно поднялся. Вновь громыхая магнитными подошвами, направился в рубку пилота, предоставив подчиненных самим себе.

- Что там? Скоро будем?

- Уже заходим на посадку, товарищ генерал! - бодро отрапортовал лейтенант, - Система автоматической стыковки взяла управление на себя. Еще секунд пятнадцать до контакта, выровняем давление и все.

- Отлично, спасибо что быстро довез, лейтенант! - Георгий хлопнул пилота по плечу. А затем вернулся к команде, сел обратно в кресло и пристегнулся.

Глава 5

Кузнецов, Геверциони. 00.27, 7 ноября 2046 г.

Вице-адмирал Кузнецов в это время размеренно прохаживался вдоль перегородки карантинного шлюза. Неторопливо, - но вместе с тем не без тревоги, которую сложно сдержать. Майор Ирвин, разделяя отчасти чувства командира, стал в стороне. Внутренне готовый выполнить любой приказ. В общем, все на нервах. Экстренное прибытие особой группы контрразведки - явление из ряда вон. Это даже и в рядовой обстановке не праздник, а уж сейчас и подавно. То, что могут устроить промывку мозгов и начать снимать звезды Кузнецова не особо волновало - бояться не привык и не считал нужным учиться. А вот то, что могут отнюдь не фигурально полететь головы - это действительно серьезно: ценнее жизней подчиненных для вице-адмирала нет ничего, а контрразведка на атомном торпедоносце в этой связи как раз лучше любых намеков.

При этом самой ГБ Кузнецов вовсе не опасался. Несмотря на то, что запущенные в оборот оппортунистом Хрущевым басни давно разбиты в пух и прах, угли, как говорится, тлеют... Да и репутация у НКГБ внушительная: в начале восьмидесятых, после реформы идеологической доктрины партии, направленной на слом косности мышления и развитие подлинной гласности дела о коррупции в высших эшелонах грянули по всему союзу. Долгое время ставя во главу угла сырьевую модель экономики, власть обнаружила, что СССР начинает терять лидерство высокотехнологичных отраслях производства: своячество, интриги, подковерная борьба, откровенная незаинтересованность руководителей в конечной эффективности работы и крайняя косность стратегов.

Ситуацию с горем пополам исправил новый генеральный. Где увольнениями, где запугиванием, а где и тюремными сроками или расстрелами, - но в итоге промышленность спасли. Советский Союз показал миру, что по-прежнему прочен.

Но без платы за мотовство долгих лет не обошлось. И платой этой стало жестокое затягивание гаек помноженное на частые перегибы. НКГБ, вынужденное в который раз стать на острие очищения страны, вновь обрело зловещий образ палачей-душителей свобод. Иные говорили о новой опричнине. Неизбежно проведя чистку замкнувшей власть на себя старой аристократии, новый генсек провел реформы, расширив состав ЦК и омолодив партию.

Удалось вскрыть и антиправительственный заговор: опираясь на поддержку проворовавшегося генералитета центрального военного округа, сообразительные дети партийных бонз планировали сбросить режим, чтобы 'вернуть Россию на путь капитализма, спасая из рук доказавшей несостоятельность социалистической доктрины'. Очевидно, лозунги являлись ширмой, призванной скрыть их простое, жгучее желание. А оно было действительно примитивным, будто инстинкт бактерии: видя что японские или, например, германские олигархи ничем не ограничены в желаниях, созревшие молодчики с завистью глядели на широкие просторы и богатства родной страны, по-сути, никому не принадлежащие. Новые 'аристократы' уже привыкли считать себя элитой, но, в отличие от заграничных, не могли удовлетворится правами простых людей. Так, ничтоже смявшись, ориентируясь на имперские капиталы, отечественные 'наполеончики' приступили к осуществлению грязного плана.

Ну а так как в верхушку заговора входили прилюдно клявшиеся в любви и преданности идеалам Ленина и коммунизма - да еще и обладатели невероятно широких связей, - без политической воли раскрыть планы оказалось невозможно.

Большая удача, что успели приступить к чистке, застав ещё подготовительный этап. Когда вскрылся смертельно опасный нарыв, власть содрогнулась осознанием масштабов потенциальной катастрофы. А затем без всякой жалости приступила к возмездию.

Вой среди сочувствующих и несогласных поднялся страшный Однако люди, нахлебавшиеся застоя и прекрасно понимавшие кто есть кто среди 'безвинных жертв', лишь посмеивались. Процессы транслировали по телевидению, - словно во времена судов над нацистскими преступниками. Несколько сотен человек приговорили к расстрелу, около двух тысяч получили немалые строки и путевки на лесосеку в солнечный Магадан. Количество же опустевших начальственных кресел и вовсе осталось тайной НКГБ.

Тогда СССР как никогда оказался близок к падению. Страшно даже представить, какой рассадник мерзости мог созреть на почве радикально-либеральных идей, приватизированных беззастенчивыми зарвавшимися недочеловечками. Зная природу диктатуры временщиков, можно не сомневаться: им ничего не стоило бы превратить страну в сырьевую колонию мира, закабалив и продав судьбу народов за щедрые заграничные подачки. Несмотря на власть, такие навсегда остаются с жалкой рабской психологией - а то и деградируют до уровня живущего инстинктами дикарей. Разве что с более дорогими бусами и набедренными повязками. Всё их поведение продиктовано осознанием собственной ущербности: с одной стороны неограниченное преклонение перед заграницей, доходящее до ненависти над всем советским, а с другой - вымещение злобы на слабых и незащищенных. При этом внешне пыжась изо всех сил по павлиньи раззолотить ближайшее окружение, тешась блеском бутафорской, кичливой роскоши. Наплевав и на народ, и на грядущую кару за пьяный угар.

Осознание того, что такая дрянь и вправду могла победить, распродав за горсть серебряников многолетний труд миллионов, советские люди ужаснулись. Никому даже в голову не пришло разделить призывы о помиловании 'невинных жертв'.

Люди, протрезвев, с утроенным усердием принялись за работу. Понимание, что альтернативой может обернуться беспросветная кабала лучше всяких увещеваний. В итоге через пару трудных лет дефицита, производство наладилось: вышло к прежним рубежам и уверенно их превысило. Полки магазинов стали заполняться товарами потребления, продававшимися не из-под полы или по блату; исчезло понятие 'дефицита'; зарплата стала достойной и соразмерной труду: научные работники теперь получали не столько же, сколько слесарь или дворник - вернулся успешный опыт сталинских времен. Развивая досуг, власть обновила и идеологию, приступив к тщательной работе над новой элитой интеллигенции: стране вновь требовались ученые, инженеры, художники, писатели - творцы будущего.

И люди поверили, убедившись в реальном воплощении слов партии. Так Советский Союз, совершив остановку и очистившись, обновленный с былым энтузиазмом вновь рванул вперед - к идеалам социализма. Но никто так и не смог забыть, выбросить из памяти кровавую цену, которую заплатили за этот рывок. Себя, увы, мы никак не желаем винить - слишком уж непривычно и дико. Даже если по правде так оно и есть. Ох как не зря говорилось про бревно и соломинку. Потому всегда требуется кто-то крайний. И главной мишенью неприязни стал НКГБ... Потому не стоит удивляться, что визит госбезопасности у каждого первого начальника вызывает острый приступ нервозности...

Между тем транспортный бот завершил ползучие маневры и ювелирно пристыковался брюхом к широкой трубке посадочного контроллёра. Жадно хрустнув, сработали пневматические запоры, выплюнув в черноту космоса белесые струи кислорода, тут же рассеявшиеся. Затем транспорт будто малого щенка на поводке, эсминец втянул малый транспортный бот во внешний ангар. Широкий зев ворот распахнулся с плавной, привычной для космоса неторопливостью, а после столь же неспешно сомкнулся, вновь выбросив наружу нагнетаемый воздух. Когда давление в карантинном шлюзе выровнялось, гидравлические запоры тихо вздохнули и створки ворот плавно разошлись в стороны.

Взорам заждавшегося 'комитета по встрече' открылся десантный бот, опущенный автопогрузчиком на низкую платформу. Как только створки полностью исчезли за перегородками, платформа дернулась, постепенно набирая ход, и заскользила по полозьям вглубь ангара. За несколько метров от адмирала постепенно замедлила движение, наконец вовсе остановилась. Боковой шлюз бота с шипением открылся. Первым из образовавшегося проема на металлический пол спрыгнул, лихо лязгнув магнитными набойками, пилот.

- Здравия желаю, товарищ вице-адмирал! Мастер-пилот, лейтенант Раевский, вторая эскадрилья первой гвардейской десантной бригады, десантный корабль 'Принцип', группа 'Ультиматум'! - заковыристо отрекомендовавшись, офицер чуть резко отдал честь. Сделав знаковую паузу, добавил ощутимо более мрачно:

- По приказу главнокомандующего флота маршала Гамова доставил в ваше расположение генерал-майора НКГБ Георгия Георгиевича Геверциони с рабочей группой.

- Благодарю за службу, боец, - Кузнецов козырнул в ответ. Времени мало и затянувшееся официальное приветствие явно неуместно. Но обижать исполнительного, честного парня, не имеющего представления о ситуации и просто старающегося показать себя добросовестным солдатом адмирал себе не позволил. Как ни в чём не бывало привычным размеренным и спокойным тоном поинтересовался, - У вас есть указания о дальнейших действиях?

- Никак нет, товарищ вице-адмирал. Вице-адмирал Захаров лично приказал мне поступить в распоряжение генерал-майора Геверциони на необходимое время и вывел из состава учений.

- Тогда обратитесь к заместителю начальника снабжения или же к заведующему ремонтной службой. Вас поставят на довольствие, проведут профилактику. Если проверка задержится надолго - разместят на ночлег в офицерском отсеке. Проблемы возникнут - сообщайте лично мне, товарищу Геверциони или майору Ирвину. В конце концов можете прийти на капитанский мостик. Какие-либо просьбы или замечания, товарищ лейтенант?

- Никак нет! - пилот - совсем ещё мальчишка, лет двадцати пяти, широколицый, курносый, с мощными выдающимися скулами и по-татарски темно-карими глазами - и представить себе не мог такого внимания от целого вице-адмирала. Ещё бы! Иной начальник на судьбу невольно прикомандированных может банально наплевать. Побрезговать снизойти до уровня и перепоручить гостей заботам заместителей. Которые и сами редко более ответственны. А сейчас адмирал на деле показал, что беспокоится об офицере. И такое понимание ситуации говорит в пользу командующего больше тысяч часов самых проникновенных речей или казенных лозунгов. Потому пилот, расцветившись от радости, вновь козырнул, гаркнув:

- Разрешите идти?

- Идите... - ответил, вновь благосклонно кивнув, Кузнецов. Раевский порывисто опустил ладонь и скорым шагом порысил к окружившим уже борт техникам.

- Добрый день, товарищ Кузнецов, - заметил Геверциони, наблюдавший за сценой прислонясь плечом к косяку шлюза. Затем наконец спрыгнул на палубу. Взаимно козырнув, обменялись крепким скупым рукопожатием. В продолжении политеса генерал-контрразведчик с небрежной ухмылкой произнес:

- Лично мы незнакомы, потому представлюсь полным, так сказать, титулом: Георгий Геверциони, заместитель начальника армейской контрразведки ВКФ. Моя команда: Полковник Юрий Фурманов, специалист по технике, ЭВМ и аналитик; майор Роберт Чемезов, оперативник и капитан Алиса Камерун, психолог, эксперт криминалист.

- Что ж, не стану оставаться в долгу и отвечу подобающе - спокойно парировал вице-адмирал. - Александр Игоревич Кузнецов, начальник ударного дивизиона эсминцев, капитан 'Неподдающегося'. Мой адъютант, майор Ричард Ирвин. Остальные офицеры ждут на мостике.

Сказал так, что и не понять: всерьез или иронично, в ответ на выпад контрразведчика. Но на том и покончили. Геверциони кивнул, всем видом показывая, что с лишними любезностями покончено. Первым повернул нить разговора, подавая пример:

- Прошу прощения, Александр Игоревич, что в такой ответственный момент вынужден отвлекать - повод, увы, имеется и достаточно серьезный. Если не против, я основное вам по пути расскажу, а подробней - уже на мостике.

- Хорошо, - ответил Кузнецов, отрывисто кивая. Широким жестом указал вглубь коридора. - Тогда прошу, идемте.

- Только вначале просьба - прошу предоставить моим людям свободу действий в соответствии с полученными инструкциями. Действовать нужно немедленно.

При этих словах Кузнецов насупился, посерьезнел:

- Вначале прошу объяснить суть этих ... 'действий'.

Последнее слово адмирал выделил настолько явно, что Геверциони не смог сдержать одобрительной ухмылки. Уж очень 'кровавому чекисту' по душе приходились люди прямые, предпочитавшие не лезть в карман за словом и прямо в глаза говорить правду. Потому, вопреки всем ожиданиям, Георгий ничуть не возмутился независимостью ершистого вице-адмирала (который, на секундочку, получил прямое указание с самого раззвездного верха о полном содействии) и продолжил совершенно спокойно, даже дружески.

- Есть основания подозревать в подготовке диверсии члена экипажа. Нельзя исключать, что действует организованная группа. Необходимо прямо сейчас начать обследование корабля и лиц, контактировавших с подозреваемым: времени до начала учений почти не осталось, а подготовка диверсии, вероятно, уже завершена.

- Насколько я понял из формулировки, фактов и доказательств у вас нет? - вице-адмирал, приподняв бровь, вопросительно глянул на Геверциони.

- Верно - доказательств нет. Только агентурные данные и предположения. Но не стоит забывать также и специфику 'Неподдающегося'. Не стану распространяться о том, что вы и без меня прекрасно знаете.

- Тогда в качестве категорического условия требую: никакого лишнего насилия в отношении подозреваемого. И тем более - остальных членов экипажа. За исключением чрезвычайных случаев. Я, товарищ генерал-майор, своих людей не дам на заклание. В остальном действуйте в пределах компетенции. Можете так же рассчитывать на всестороннюю поддержку экипажа.

- Благодарю за понимание. Большего и не требовалось.

- Тогда прошу, следуйте за мной, Георгий Георгиевич. Ирвин, останьтесь и помогите специалистам товарища Геверциони начать работу...

Глава 6

Косолапов, Ильин. 00.35, 7 ноября 2046 г.

Косолапов сотоварищи тем временем ни о какой напасти, надвинувшейся мрачной тучей на корабль, не подозревал. Десантники бодро уплетали обед, продолжал вести наблюдение. Увы, пока безрезультатно. Обычно являвшие собой воплощение пунктуальности, сегодня офицеры на удивление задерживаются.

- Черт...! Что так долго? - шикнул Иван сквозь зубы.

От нетерпения пальцы всё сильнее отбивали по полированной глади столешницы въевшиеся в подкорку бравые маршевые ритмы.

- Учения... - многозначительно изрек Островский с откровенно отрешенным видом помешивая ложкой остатки трапезы. Словно Гамлет в раздумьях.

- Да что ты нашёл в этой...?! - начал было Симо, искренне пытаясь столь сомнительным образом поддержать приятеля. Но, наткнувшись на осуждающий взгляд Яна, умолк. Однако открытое неодобрение осталось, продолжая кипеть в негодующем сознании потомка грозных скандинавов. Терпения хватило ненадолго. И новая тирада не замедлила выплеснуться уже через пару секунд:

- Не понимаю я...! - тихо пробурчал финн под нос. - Была бы какая красавица, так нет - ни кожи, ни рожи... И чего ты сохнешь?! Не пятнадцать лет чай...!

- Не обращай внимания, - Ян похлопал пригорюнившегося Ивана по плечу. И с издевательской ухмылкой, источающей превосходство, добавил. - Чего с убого чухонца взять? У них там вся радость выпить да в обнимку с оленем у костра песни горланить. Что такая деревенщина может понять в сердечных делах?

- Ну ты, панский выкормыш!! - зло выкрикнул Симо, преисполнившись праведного гнева. Горячий финн мгновенно взвился, со все мочи громыхнув кулаками по столешнице. - Не добили вас ляхов, пся крев!!

- Что сказал?! - рыкнул Ян, тут же вскакивая товарищу навстречу. Парочка застыла, бодаясь лбами и обмениваясь испепеляющими взглядами. Неминуемого кровопролития удалось избежать благодаря наконец появившимся в столовой офицерам. И пусть пришедших оказалось несколько меньше, чем обычно, фурор вполне удался. Десятки глаз жадно устремились к ним, выхватывая каждый жест юных пилотов и штурманов - словно спустившихся из дивной страны фей.

Иван мгновенно различил в толпе увидел даму сердца и неотрывно следил только за ней. Глаза десантника вспыхнули неподдельным детским восторгом. И казалось ничто уже не сможет заставить его вернуться из мира сладостных грез.

Тем временем офицеры как ни в чем не бывало расселись по местам и приступили к трапезе. Какое-то время все шло привычно: Ян и Симо мгновенно успокоились - никакого кровопролития, конечно, не намечалось. Подобные перепалки были для них в порядке вещей и давно перестали восприниматься как серьезные оскорбления. Скорее как возможность разнообразить рутину армейских будней, которые в космосе превратились в нечто уж вовсе занудное. Долгожданная романтика обернулась тесными коридорами, строгим расписанием и усталостью от ежедневных тренировок и акклиматизации. И здесь уже каждый развлекается во что горазд. Так что пара товарищей с упоением грызлась, пока Косолапов продолжал любоваться Лидой Соболевской. В общем: нормальный отдых...

Внезапно возникшего дебютанта Иван заметил первым: какой-то хлыщ в рабочей спецовке без знаков отличия спустился с офицерского мостика и застыл неподалеку от входа. Так уверенно и непринужденно, что ни у кого мысли - даже тени сомнения - против не возникло. Тем временем незнакомец оглянулся по сторонам и решительно двинул к одному из столиков.

Когда наглец преспокойно плюхнулся на свободный стул рядом с Лидой, Ивана словно ударило током, рывком выбросив из грез. Незнакомец же продолжил вести себя вызывающе: вначале что-то сказал сидящим за столом офицерам. А затем наклонился вплотную к девушке. Соболевская такому панибратству удивилась, но смолчала. Но странный посетитель не успокоился и даже приобнял девушку за плечо. Тут уже ни Лида, ни сидевшие поблизости офицеры не выдержали. Однако всё напрасно: в ответ на замечание пилотов незнакомец лишь невозмутимо выудил из-за пазухи какую-то бумажку - и возмущение мгновенно погасло, слово каблуком растоптали. Что уж вовсе странно, ведь в воздушном флоте узы товарищества как нигде крепки. Незнакомец между тем вновь стал что-то говорить, почти касаясь губами уха девушки. Лида сначала вспыхнула как маков цвет, а потом вся побелела и как-то обмякла. Да и остальные офицеры за столом сидят как вареные: ни мычат, ни телятся.

Иван понял, что постепенно закипает: вместо непонимания внутри разгорелась ярость. Заметив перемену в лице товарища, друзья прекратили перебранку. А неизвестный наглец времени не терял - вот уже решительно поднялся из-за стола, непринужденно взяв Лиду под руку, потянул выходу. Та шла ни жива не мертва, словно на привязи, имея вид совершенно потерянный.

- Да что он себе позволяет?! - громыхнул, не выдержал наконец Иван. И, тоже вскочил с места. Стараясь не медлить, но и не привлекать к себе внимания, протиснулся сквозь плотные ряды десантников, выбежал в коридор. Следом подоспели Ян и Симо.

Иван на секунду замешкался, шаря злым взглядом в пространстве.

- К офицерской палубе направо до конца коридора, снова направо до лестницы, - уточнил понимающий Ян. Косолапов только благодарно кивнул в ответ и сорвался с места бегом. Товарищи в очередной раз переглянулись и, горестно вздохнув, ринулись вдогонку.

Мудрено было заплутать, да и незнакомец, как оказалось, не торопился. Потому встреча вышла скорой: нарушитель спокойствия к собственному удивлению встретил откуда ни возьмись преграду. Троица друзей классической живой цепью блокировала выход к центральной лестнице. Однако неизвестному было все нипочем - словно увидел перед собой не троих крепких, явно недружелюбного вида десантников, а в лучшем случае несуразных ребятишек. Превосходство во взгляде читалось на раз. Это злило, но одновременно и настораживало.

- Чего надо, бойцы? - небрежно бросил незнакомец, продолжая держать Лиду под локоть. Та по-прежнему смотрела испуганно и непонимающе - словно беззащитный зверёк.

- Отпусти... её... - отрывисто прошипел Иван. Слова вырвались резкие, хрипящие, Симо и Ян застыли чуть позади, решительно набычившись и демонстративно - до хруста - разминая ладони.

- Вот оно как... - задумчиво протянул наглец, сделав для себя какой-то вывод. Затем небрежная ухмылка проступила на губах. - Защитники... Ну-ну! Попробуйте, подходите.

Сказал с такой внутренней уверенностью, с такой силой, что Иван сотоварищи невольно поежились. Душу будто обдало леденящим, промозглым ветром. Словно это они при всем численном преимуществе в меньшинстве.

Но десантники не дрогнули - врешь, не того десятка! Закалка дает знать. Да и попасть на первые учения стоило дорогого: здесь каждый первый и духом, и телом силен. Потому каким бы профи ни был нахальный незнакомец - а что профи, видно за версту, - десант своих не бросит. Обменявшись беглыми взглядами, товарищи вмиг без лишних слов поняли друг друга.

Наглец между тем отвел Лиду в сторону, прислонив к перегородке. Лишившись поддержки, девушка не удержалась на ногах и сползла вниз. При этом выражение лица осталось по-детски ошарашенным и каким-то отрешенным. В глубине глаз затаилась, застыла печать стеклянного ужаса. И когда Иван на долю секунды поймал этот невидящий взгляд, терпение переполнилось. До того с горем пополам удерживая себя в руках, десантник сорвался.

- Мр-ра-азь... - гортанно прорычал Косолапов, с незамутненной ненавистью глядя на обидчика. Сухо скрипнули подошвы, воздух волной стегнул по лицу, а время привычно замедлилось. Десантник скользнул вперед, ощущая как с каждым движением все сильнее бьет сердце в висках, все злее жжет адреналин.

Несмотря на неуклюжесть и малый срок службы, сейчас Иван вполне мог на равных выступить против средней руки мастера по большинству распространенных единоборств. Даже какое-то время сопротивляться обладателю первого дана и выше - учат в десантных войсках на совесть. А уж втроем товарищи и вовсе представляли серьезную силу. Но здесь силы оказались не просто неравны - несопоставимы. Играючи незнакомец ушел с линии атаки. Практически - исчез. Ещё миг назад продолжал стоять в нарочито расслабленной позе. В следующий - молнией рванул в сторону. Черты его размазались, превратились выцветшие контрастные полосы. Легко увернувшись от скоростной серии ударов, мастер поймал Ивана на противоходе: щедро, от души встречным в прыжке. Но все-таки не в полную силу, как поняли десантники позднее - иначе и первой атаки не пережили.

От удара Ивана отбросило к стенке, приложило с грохотом. Косолапов тем не менее сознания не потерял, хотя оно честно пыталось саботировать происходящее, наплевав на важность момента. В последний момент удалось пригнуть голову к груди несмотря на враз онемевшие мышцы, отказывавшиеся подчиняться. Через пару секунду, отплевывая кровь, даже удалось кое-как встать на ноги. Ощущение было такое, будто приложили хорошенько кувалдой. А в голове, не переставая, переливами ходил монотонный звон. Противник с интересом поглядывал на нокаутированного десантника, благородно давая время прийти в себя.

Все ещё пошатываясь, Иван наконец выпрямился, кривясь от растекающейся по всему телу жгучей, тянущей боли. И без малейшего сомнения вновь двинулся на противника. Ошарашенные отпором мастера, Ян и Симо в этот раз уже решили вмешаться. Теперь уже не до фамильярности: тут и трое на одного вполне себе неравный для друзей расклад. Расходясь полукругом, десантники стали заходить на опасного противника с флангов.

- Вам мало или понравилось? - незнакомец как ни в чем не бывало блеснул белозубой улыбкой, отрывисто хохотнув собственной остроте. Не постеснялся даже сделать приглашающий жест руками. Лида тем временем успела чуть прийти в себя и с ужасом наблюдала за схваткой.

Вторая атака оказалась не удачливей первой - троицу за пару секунд смяли, отбросив к разным концам коридора. Но товарищи вновь собрались, в третий раз двинулись на противника.

- Однако, упорные... - с удивлением заметил незнакомец. Впрочем, было в нем и некоторое одобрение. Плодов, впрочем, упорство не принесло: разметав троицу более жестко, чтобы не мешались больше, мастер подошел к корчившемуся у стены Ивану, поднял за воротник и пристально вгляделся в лицо. Неуклюжую попытку удара с левой отмел походя, словно отмахнувшись от назойливого насекомого.

- Эй, молодчик... - внезапный оклик заставил незнакомца обернуться. В десятке шагов невозмутимо скрестив руки на груди, стоял полковник Ильин, - А как со мной? Попробуешь?

- Я стариков не бью, - задорно усмехнулся наглец, - Не мешайте, пожалуйста...

Но не успел договорить, как 'старик' внезапно сорвался с места. Движения подполковника оказались настолько стремительны, что не уступали мастеру. Не ожидавший внезапного отпора, незнакомец замешкался на долю секунды. За что тут же поплатился, получив хлесткий удар в челюсть, заставивший опрокинутся навзничь, и еще один скользящий - в голень. Сгруппировавшись, сумел выйти из падения кувырком назад и, включив темп, решительно нырнул в схватку. Пару секунд противники кружили в узком пространстве коридора, обмениваясь ложными взмахами, изучая друг друга. Затем резко сблизились, проведя умопомрачительную по скорости серию ударов и контратак. И все внезапно кончилось. Уже незнакомец оказался повержен в чистую. Он лежал скорчившись на металлическом полу, прижимая колени к груди и давясь неудержимым кашлем. Краем глаза следивший за происходящим Иван был, мягко говоря, ошарашен. Древний полковник играючи вырубил матерого профи. Будто подобными развлечениями занимается ежедневно, исключительно со скуки. Да-а... Теперь сержант сполна убедился, что множество слухов и прочее 'ж-ж-ж...' вокруг фигуры политрука и вправду неспроста.

Ильин тем временем, достав из кобуры 'гюрзу', привычно-небрежным движением снял её с предохранителя. Уверенно контролируя присмиревшего излишне прыткого незнакомца, наскоро осмотрел троицу друзей и Лиду. Впрочем, переживать было не из-за чего: десантники ребята крепкие, им пинки и зуботычины не впервой - выдержали, ну а девушка просто в глубоком шоке. Пройдет. Убедившись, что все в целом в порядке, Ильин облегченно вздохнул. Успел вовремя. После уже не спеша, активировав гарнитуру, спокойно произнес:

- Александр Игоревич? Приветствую. Ильин. Тут одна большая проблема... Ну как сказать? Килограмм на сто... Что? Да нет, уже спокойно все... Да, не двигается - лежит себе, ждет... Чего ему сделается? Погоди! Ещё одно. Ты мне пришли эскулапа какого - тут малость наших помяли. Не сильно, нет. Нормально. Да... И для дорогого гостя охрану посолидней. Человек троих в самый раз хватит. И безопасникам передай, мол, задержан подозрительный...

Услышав в гарнитуре смех, Ильин натурально удивился и даже озадаченно умолк. Как-то подобная реакция Кузнецова не коррелировала с общим содержанием беседы. Лишь когда командир успокоился, продолжил:

- Ты себя нормально чувствуешь, Александр Игоревич? Может нервное? ... А-а-а... Вот оно что... - полковник задумчиво повернулся в сторону поверженного незнакомца и пристально оглядел с ног до головы, - Да, в спецовке служебной... Да... Да... Сходится... Погоди секунду...

- Ты говорить можешь, сердешный? - ласково спросил Ильин лежащего. Тот что-то неразборчиво промычал в ответ.

- Нет, не может пока. Но, по всему, он... Так надо же заранее предупреждать, товарищ вице-адмирал. - с чувством пристыдил политрук Кузнецова.

- Да... Перестарался - ещё мягко сказано! А то иду и вижу: какой-то шустрый нашу красавицу под белы ручки ведёт, слов добрых не понимает - вон ребят хороших помял по пути... А у него удостоверения на лице не написано. И знаков различия тоже нет...

Лицо полковника вмиг посуровело от услышанного, продолжил Ильин уже совершенно непререкаемым, официозным тоном:

- А я не дам. Все правильно они сделали: накануне учений неизвестный на корабле, ведет себя нахально, неадекватно. Приняли меры к задержанию... А я сказал - не дам. Увидишь, еще наградную напишу и инструктора поблагодарю - отлично ребят натаскал: молодые, а с волкодавом тягались... Ты меня знаешь. Не сомневайся... Веришь - до ЦК пойду? Правильно делаешь. Ну все тогда, засылай сюда этого грузина - пусть своего орленка забирает... Добро... Да, всё, добро... Отбой.

Ильин еще раз щелкнул гарнитурой, убрал пистолет. Теперь, когда вся подоплека выяснилась, можно неожиданностей не опасаться. В ожидании гостей, полковник присел рядом с Соболевской. Шок уже почти прошел и сменился совершенно естественной реакцией. От избытка эмоций, девушка вздрогнула, заплакала навзрыд, спрятав лицо на груди у политрука. Тот же, словно дочку, принялся ласково гладить по голове, успокаивать, шепча на ухо всякие благоглупости. Иван, Симо и Ян очухались достаточно, чтобы сползтись в кучу неподалеку от Ильина и, наконец, расслабиться. В таком положении их и застала прибывшая делегация во главе с Кузнецовым и Геверциони...

Глава 7

Кузнецов, Геверциони. 00.39, 7 ноября 2046 г.

...Сначала Георгий не поверил - думал: ошибка, недоразумение. Но когда вице-адмирал не выдержал и рассмеялся, всё стало очевидным. Роберт, несмотря на приказ, наломал дров. Раздолбай! Только бы ничего непоправимого! Напряженно вслушиваясь в разговор, Геверциони пытался и сам выйти на связь с подчиненным. Тщетно - Чемезов упорно молчал как воды набравший. Мысли в голове генерала мрачнели с каждой секундой.

В отличие от Кузнецова, Георгий радоваться не спешил: мало ли какой сценарий мог разыграть клиент? Прикинуться невинной жертвой и уйти от удара, прячась за спины экипажа? Да запросто! Сколько таких довелось повидать - без счета. Благоглупостями всякими романтическими страдать может обычный человек. Ровно как и безоглядно верить в честность, добро и справедливость. А у Геверциони такого права нет и все. Обязанность к работе подходить с трезвой головой не просто прихоть - умение искусно манипулировать чувствами у врагов развито отлично. Паршиво, конечно, подозревать в людях худшее по умолчанию - так недолго и озвереть. Но как по-другому? Пока нового мира и нового человека не придумали - приходится работать, постоянно проверяя себя. И там, где ошибется простой человек, контрразведчик должен справиться. Всегда. Иначе грош ему цена. И не профессионал он, а фуфло полное.

Оттого Георгий не разделил жизнерадостных эмоций адмирала, а только утвердился в опасениях. Всё, всё в пользу худшей версии! Попробуй-ка пошути сидя, фигурально выражаясь, атомной бочке. Да ещё готовой в любой момент рвануть - да так, что всему миру аукнется. Может, пока они здесь беззаботно препираются, где-то уже запущен пусковой механизм. Когда разговор был кончен, Геверциони буквально вцепился в Кузнецова, требуя ответа. Пару раз хохотнув. Адмирал в общих чертах передал суть разговора.

- Тогда поторопимся! - Георгий поспешно покинул мостик, не размениваясь на парирование откровенных колкостей и буквально силком вытянув Алису следом. Капитан чудом успела прихватить чемодан с инструментами. Продолжая радостно улыбаться, Кузнецов поспешил вслед за контрразведчиками, на ходу поручив Ирвину передать офицерам извинения за опоздание - совещание переносится на пару минут...

...Обнаружив живописную картину побоища, подоспевший даже первее медиков Геверциони застыл на месте. Увиденное несколько выбивало из колеи. Утешавший плачущую девушку Ильин лишь бросил на генерала полный мрачного неодобрения взгляд. Ну а Роберт присутствовал лишь номинально - всё больше в качестве предмета интерьера: беспомощно свернувшись калачиком посреди коридора. Чуть позади, прислонившись друг к другу словно воробьи на морозе, с кровоподтеками и рассечениями на лицах композицию завершала троица помятых десантников. Ну и толпа потихоньку начала собираться. 'Неподдающийся' даром что военный корабль - зевак везде хватает, особенно если есть на что посмотреть.

Геверциони уже хотел было взять инициативу, но адмирал не подкачал. Уже на ходу Кузнецов проинструктировал подоспевших караульных - и те аккуратно, но настойчиво очистили коридор. Добро, лишние взгляды сейчас не к месту. Хотели было выдворить и пострадавшую троицу, но тут уже Ильин не позволил. Полковник решительно заявил, что они, во-первых, видели достаточно, а во-вторых, проще держать при себе, чтобы толков избежать. А Геверциони полковник без тени опаски врезал прямо в глаза:

- Слабоват твой протеже, Георгий. Раньше покрепче были... - подумав пару секунд, со значением добавил. - И, пожалуй, потолковей.

- Да... Не ожидал, честно говоря... - ответил Георгий, ничуть не покривив душой. Судьбой ушедшего из ГБ наставника интересоваться пытался, да не вышло. Со временем безуспешные попытки прекратились. Геверциони искренне полагал, что старый мастер давно на отдыхе - и немудрено со столь прямым, неуживчивым характером. Однако же жизнь преподнесла очередной сюрприз. В который раз уже за сегодня? - Не ожидал... Здесь - и в такой должности...

- Всяко не хуже мрачных казематов, - ответил усмешкой Ильин, но выражение глаз сохраняло холодную серьезность.

- Это, конечно, может быть, товарищ генерал... Товарищ Ильин, - Геверциони на миг запнулся. Однако тут же отбросил воспоминания - время давно взяло свое: и Ильин, и Георгий уже не те, что прежде. Ученик сам успел стать мастером. И никакого трепета перед наставником больше нет. Геверциони тряхнул головой, привычно отбрасывая суетное, ненужное. И вновь стал как прежде спокойным, рассудительным, слегка ироничным. Цепкий ум вновь сосредоточился на главной задаче:

- Мы здесь по делу государственной важности...

- Да уж конечно. У вас других и не бывает, - ехидно вставил Ильин.

- ...А точнее - из-за подозрения лейтенанта Соболевской в саботаже, вредительстве и подготовке диверсии.

Из уст генерала ГБ это прозвучало как приговор. Лида испуганно пискнула и плотнее вжалась в объятия Ильина. Полковник же вновь одарил Геверциони пристальным взглядом, продолжая успокаивать девушку. Со стороны поверженных десантников донесся судорожный вздох - настолько слаженный, будто товарищи давно и успешно репетировали. Только сейчас ребята поняли, в насколько серьезную передрягу угодили: уже не дисциплинарное взыскание - на горизонте встал вполне реальный срок. Обвинение в диверсии - это не шутка, тут высшей мерой за версту пахнет. А в качестве кандидатов в пособники представить себя очень легко - благо ситуация располагает. И как там ГБ будет разбираться в условиях цейтнота ещё большой вопрос.

Даже Кузнецов поневоле посуровел: как поведет себя комитетчик неизвестно, тем более после досадного инцидента, а защищать подчиненных - святая обязанность командира. А вот теперь получится ли? И это все прямо перед учениями! На секретном корабле, которого не должно быть в принципе! От переживаний у адмирала вновь заныли зубы и заломило в висках.

- Я тебя, Георгий, не узнаю... - веско уронил Ильин нарушив короткое молчание. Полковник вообще казался самым спокойным и безмятежным среди присутствующих. Словно бы ничего особого не происходит. - То ли звезды на погонах испортили, то ли чутье потерял. Посмотри - какой она диверсант?

Улыбнувшись, Ильин вытер с лица Лиды слезинки, будто давая понять, что худшее позади. Задорно поддев пальцем кончик курносого веснушчатого носа, полковник беззаботно взъерошил волнистые кудри. Сейчас, впрочем, и Геверциони понял, что девушка скорее всего ни к чему не причастна, а след - ложный. Не понадобилось ни сведений Фурманова, ни умения Камерун. Одно заступничество Ильина перевешивает многое: не такой человек полковник, чтобы уступать личному в ущерб делу. Да и в умении видеть окружающих насквозь не откажешь. Но поной гарантии нет, а ставки слишком высоки.

- Вы прекрасно знаете, Иван Федорович, что нужно не доверять а проверять, - вздохнув, произнес Геверциони. Будто пытаясь оправдаться. Впрочем голос генерала остался тверд, а взгляд по-прежнему уверенно, непреклонно следил за глазами полковника. - Вы сами так нас учили.

- Учил, это верно... - признал Ильин, мелко кивнув и опустив взгляд. - Да видно - плохо учил. Не тому и не так. Потому я сейчас на своем месте, а ты... Ты на своем...

Ильин хотел что-то добавить, но не успел: корабль дернулся, резко затормозив, затем ещё пару раз сильно качнулся из стороны в сторону. Следом, мигнув, погасло электричество. Всё погрузилось во тьму, вызвав на борту если не панику, то серьезный испуг и потрясение. Резервные автономные дизели сработали успешно - почти сразу, - расцветив сумрак тусклым мерцанием аварийных красных ламп.

За несколько кратких мгновений Геверциони успел лихорадочно прокрутить в голове множество вариантов. И невольно утвердился в обоснованности подозрений. Да, это было метание из крайности в крайность и хватание за ближайший шанс за соломинку. Но в сложившейся обстановке нет сомнений: происходящее тенденция, а не случайность. Значит нельзя медлить! Дальше события понеслись галопом, вскачь.

Сорвавшись с места и со скоростью профессионального стрелка времен Дикого Запада выхватив из кобуры АПС, Геверциони в три невероятных прыжка достиг Соболевской, с намерением притянуть к себе. Но вновь Ильин оказался быстрей. Несмотря на возраст, политрук успел взвиться на ноги и заслонить девушку. После, не уступая Георгию в скорости, пружинисто рванул наперерез. В итоге подполковник и генерал жестко столкнулись. За считанные доли секунды офицеры успели обменятся хлесткими ударами, а затем - так же мгновенно разошлись, отпрыгнув назад. Застыв, исполненные решимости вновь сойтись в схватке, оба соперника инстинктивно взяли друг друга на прицел.

- Хватит! - скривившись, раздражено бросил Геверциони. Сдерживаясь из последних сил, генерал сжимал рукоять пистолета, так, что побелели костяшки. Сдерживался, проклиная себя, потому что должен был пройти напрямик сразу, не смотря ни на что. Но не мог - не мог перешагнуть через Ильина. И через себя. - Все очевидно! Нет времени играть в романтику - я должен узнать правду!

По-прежнему спокойный Ильин мягко возразил:

- Ты не прав, Георгий...

- Я все равно пройду! Не вынуждай меня! - теряя спокойствие, рявкнул Геверциони.

- Что ж, попробуй... Возможно, ты окажешься удачливей подопечного. Покажи, чему научился... - ни единая черточка на лице полковника не дрогнула.

- Даю три секунды, потом стреляю... Ап...! - Не успел Геверциони договорить, как корабль вновь передернуло, будто взболтнуло волей неведомого великана. Внезапный вызов по внутренней связи прозвучал как гром среди ясного неба. Продолжая держать Ильина на прицеле, Георгий принял звонок:

- Здесь Георгий, слушаю...

- Это Юрий! Георгий! - голос Фурманова звучал растерянно и даже в определенной мере - испуганно, - Тревога! Ситуация 'Один-прима'[15] , красный код! Как понял меня? Повторяю, красный код!

- Что?! Повтори! Слышишь, Юрий! Я понял правильно?! 'Один-прима'?! - услышанное поразило Геверциони до глубины души. Названный Фурмановым код означал в текущей ситуации открытое нападение противника всеми силами. Причем, скорее всего, нападение с тяжелыми потерями для советского флота - и уверенной тенденцией к ухудшению.

- Повторяю, первый! Красный, 'Один-прима'! - уверенно гнул свое Юрий. - Никакого саботажа нет - это либо недоразумение, либо отвлекающий маневр! На всем протяжении наши порядки атакованы превосходящими силами противника! Атака начата без предупреждения! Порядки нашего флота смяты по всей боковой полусфере , противник вклинился во многих местах в походный ордер на глубину более километра!

- ...

- Кроме того наши корабли парализованы - почти не оказывают сопротивления! Это не война - избиение! Повторяю, первый! Большая часть техники неизвестным образом выведена из строя! Я ничего не могу выяснить - данных о подобном оружии просто нет! Наши корабли обездвижены! ... Связи нет! Связь пропадает!! Черт, все ЭВМ системы падают! Георг-фрк-хр!.... - внезапно передача прервалась, эфир наполнился шипением, треском. Затем раздался короткий щелчок и все стихло.

Ошарашенный, Геверциони опустил оружие. А после оперся на стену, чувствуя себя совершенно потерянным. От осознания ужаса происходящего даже ноги чуть предательски не подкосились. А на плечи внезапно навалилась невыносимая тяжесть.

Но уже через несколько секунд генерал волевым решением встряхнулся. Для слабости времени нет! Георгий мысленно выругал себя, под конец прикрикнув: 'Ну-ка! Не распускай сопли! Держаться, генерал. Держаться!' Расстегнув левой рукой воротник, Геверциони решительно тряхнул головой. На лице вновь проступила привычная уверенная ухмылка. Как будто спрашивая о чём-то рутинном, генерал обратился к Кузнецову:

- Что делать будем, Александр Игоревич?

Глава 8

Кузнецов, Геверциони. 00.45, 7 ноября 2046 г.

Вице-адмирал, следует отдать должное, оказался на высоте. Испытав невероятный шок от услышанного, нашел силы вести себя как подобает боевому офицеру. То есть не бросился в пространные размышления и душевные метания, а сосредоточился на решении актуальных проблем. Коих уже сейчас вырисовывается целый сонм. Первым делом - проверил наличие связи, отправив вызов Ирвину и на мостик. Увы, безуспешно. И, похоже, помимо связи случился отказ остальных систем корабля. Каким-то образом инфраструктура, завязанная на центральный и резервные ЭВМ сети - а значит почти вся - оказалась выведена вражеским ударом из строя. Корабль де-факто впал в кому. Ситуация откровенно патовая. Паршивая до невозможности: вся громадина корабля, пусть и затянутая в маскировочную идеально-чёрную окраску, теперь просто мишень. Противник может идти и брать, что захочет - сопротивления не предвидится. Попытаться, конечно, можно... Но об исходе не приходится сомневаться. Да и как? Тут даже на таран не пойдешь. Как быстро... Как же быстро - и как стыдно!...

Преодолев панические позывы, Кузнецов встряхнул головой. А затем уже без нервов постарался оценить ситуацию трезвым взглядом. И, если по началу всё показалось действительно безнадежным, то теперь определенные перспективы удалось нащупать. Обладая резервными форсированными дизельными движками, борт почти на месяц обеспечен электричеством, плюс даже при вышедших из строя вычислителях должны работать солнечные батареи. Что ещё? Гидропоническая система обеспечивает бесперебойное очищение воздуха, да и водоочистной контур способен работать автономно. Так же неожиданно пригодилась архаичная система проводной связи на основе локальной АТС, опоясавшей корабль под сталью обшивки километрами проводов. Можно воевать? В принципе - да. Плохонько, даже хреновенько. Но можно. Обладая пусть и минимальной, но подвижностью эсминец с атомными торпедами способен преподнести противнику неприятный до крайности сюрприз.

Основными неудобствами ближайших дней виделись введение строгих норм потребления воды и продуктов, в приказном сокращение до минимума передвижений в свободное время для экономии кислорода, необходимость мириться с жарой и невесомостью. Если первая являлась следствием экономии энергии (все резервы должны направляться на охлаждение обшивки), то вторая - вынужденной остановкой вращения центрального ствола и внутренних контуров. Несмотря на близкие к идеальным меры по избеганию трения - вплоть до герметизации технической полости с созданием вакуума - постепенное уменьшение гравитации ощущалось уже сейчас.

При моделировании эсминца многие выступали против дублирования новейших систем морально устаревшими и неудобными в использовании - для чего в космос тащить примитивное радио, проводной телефон и тому подобное? Помимо принципа здесь остро вставал вопрос экономии: каждый лишний грамм - это не только дополнительные рубли (и рубли немалые), но и тяжелый труд инженеров, конструкторов, космонавтов.

Однако главный конструктор настоял на своем, заявив, что экономия на общем тоннаже будет мизерной, а польза в случае чрезвычайной ситуации - неоценимой. И вот как все обернулось... Кто бы знал раньше! Сейчас Кузнецов всем сердцем воспылал благодарность к той группе конструкторов, что не сломалась под напором превосходящих сил критиков. Ведь именно эти люди и дали 'Неподдающемуся' - и, кто знает, может даже всему советскому флоту - шанс на спасение.

А следом пришло неизбежное понимание пришедшей войны. Ударило как обухом из-за угла. Представив лишь мельком масштабы катастрофы, Кузнецов внутренне содрогнулся - и вновь отбросил абстрактные переживания. О глобальном беспокоиться сейчас бессмысленно - только всё и всех скопом погубишь. Тем боле, что только в первые секунды кризиса поневоле остро встал вопрос выживания. А сейчас, раз корабль жив, отчаянию места нет, значит, можно сражаться. И во что бы то ни стало - спасать людей. Немногих, но тех, кого способен - нужно спасти наверняка.

Успокоившись и даже немного приободрившись, Кузнецов наскоро наметил себе план действий. Во-первых, связаться с мостиком по экстренной линии связи и объявить о переходе 'Неподдающегося' на военное положение. Также стоит попытаться установить связь с ЦУПом и штабом. На что, увы, рассчитывать не приходится - при всем оптимизме Кузнецов счёл наивным надеяться, что враг не глушит эфир. Далее, чтобы предотвратить панику, людям следует объяснить происходящее хотя бы в общих чертах. И, что гораздо важнее: срочно найти каждому занятие. А значит что? А значит срочно требуется выступить с обращением. И вот ко всему бы ещё знать самим, что происходит!

Кузнецов со смешанным чувством оценил текущую обстановку. Вот уж поистине ирония судьбы. Из-за подозрений НКГБ, ставших причиной появления на 'Неподдающемся' Геверциони с командой, корабль по личному приказу маршала Гамова временно отстранен от участия в учениях и отведен в далекий арьергард. Теперь возможность передышки, время прийти в себя перед атакой противника - неоценимый дар на войне. А с другой стороны - ценой передышке гибнущие сейчас товарищи, за спинами которых 'Неподдающийся' отыскал приют.

Всё это Кузнецов одновременно прокрутил в сознании за считанные секунды, всё обдумал, взвесил и оценил. И, пару мгновений крайнего напряжения нервов, вице-адмирал смог уверенно ответить на вопрос Геверциони:

- Что делать? Собирайте своих людей и следуйте за мной, Георгий Георгиевич. Так как всё выяснилось, не вижу причины больше заниматься расследованием. А на мостике ваша помощь пригодится. Вы, Иван Федорович, проведите разъяснительную работу с личным составом: успокойте людей, а после так же подходите на мостик...

Вокруг постепенно скапливалось все больше растерянных людей, не имевших приказа и не знавших, что происходит. Время, время! Чтобы предотвратить панику нужно действовать решительно - каждая минута на щиту. Потому Кузнецов, отыскав неприметную дверцу с надписью 'АВС', направился к ней. Открыв замок, адмирал снял с аппарата трубку, движимый единственным желанием: 'Лишь бы эта древность работала!'. Через секунду промедления, отбросив нервы, Кузнецов решительно поднес динамик к уху. И облегченно вздохнул. Привычный протяжный гудок показался самой лучшей мелодией.

Какое-то время терпение адмирала испытывалось на прочность необходимостью напряженно вслушиваться в череду протяжных сигналов: в творящейся неразберихе вахтенные не сразу вспомнили, что на корабле вообще есть проводной телефон, а уж тем более - где он находится. Вскоре гудки оборвались, в динамике затрещало, хрустнуло Наконец, послышался голос Ирвина:

- На связи мостик, майор Ричард Ирвин. Назовите себя, - голос адъютанта как всегда несмотря ни на что был спокоен и рассудителен, словно и не творится вокруг невероятный бардака с прочими сомнительными радостями.

- Здесь Кузнецов. Как слышишь меня? Повторяю: на связи Кузнецов, - с облегчением выкрикнул адмирал в трубку, невольно прикрываясь ладонью. Искренний расчёт на старпома и помощника в трудную оправдался - все на месте, готовы к работе.

- Слышу вас, Александр Игоревич, - в голосе Ирвина тоже скользнуло некоторое облегчение. - На мостике собрались старшие офицеры. Ждем вашего прибытия.

- Понял тебя. Буду через несколько минут...

- И еще... Здесь полковник Фурманов из группы генерала Геверциони... Он спрашивает, поступила ли до конца информация о происходящем?

- Поступила. Все, Ричард... Отставим сантименты - прежде всего дело, - решительно сбросив с себя попытавшуюся взять реванш апатию, Кузнецов продолжил - Переключи на общее вещание. Нет времени ждать, пока до мостика доберусь.

- Секунду, товарищ вице-адмирал... - судя по шумам, Ирвин отложил трубку и направился к коммутатору. Какое-то время слышались треск, скрипение, обрывки чьих-то реплик. Затем, когда адмирал уже было решил, что ничего не получится и не стоит зря терять время, внезапно на общем фоне прорезался раздраженный голос Юрия Фурманова. Нещадно разогнав техников, полковник потребовал пропустить к оборудованию. И через пару секунд в трубке наконец раздался мягкий щелчок, динамик зафонил, ударив по ушам резким визгом. Затем все стихло.

Кузнецов мысленно повторил речь, собрался с силами и решительно начал:

- Товарищи...

По всему кораблю эхом прокатилась волна: ожили встроенные в потоки и стены динамики, репродукторы, коммуникаторы. Звук неожиданно четкий, живой.

- Товарищи бойцы, к вам обращается вице-адмирал Кузнецов. В первых же словах хочу поблагодарить вас, соратники, за безупречную службу, верность Родине и народу. Искренне надеюсь, что в час испытаний вы будете столь же ревностны и несгибаемы в своей честности, как в мирное время. Призываю соблюдать спокойствие.

К сожалению, это не учебная тревога и не техническая неисправность. В результате злонамеренных действий неизвестной внешней силы, нанесенного противником подлого, внезапного удара, часть инфраструктуры выведена из строя.

Но 'Неподдающийся', несмотря на неисправности, по-прежнему готов выполнять боевую задачу. Поэтому я приказываю: до выяснения всех обстоятельств корабль переходит на военное положение. Детальные инструкции получите от непосредственного начальства, после окончания рабочего совещания, а сейчас расчеты занимают позиции в соответствие с дежурным расписанием.

Товарищи! Настало время испытаний наших храбрости и силы воли - момент истины. Сейчас мы должны сплотиться перед лицом врага, кем бы он ни был. Сейчас мы - передовой рубеж обороны и главный щит Родины. На нас с надеждой и верой смотрит многомиллионный трудовой советский народ. На нас обращены взгляды будущих поколений, судьбу которых мы изо дня в день, из года в год защищаем, сохраняя и преумножая завоевания Великого Октября. На нас обращены взгляды наших отцов и дедов, победивших в неравной борьбе с мировым империализмом, давших нам право на жизнь. И значит, мы не имеем права на сомнения и ошибки, слабость и колебания. Только один путь есть для нас - выстоять и победить.

У меня ни разу не было повода усомниться в каждом из вас, упрекнуть, обмануться. Убежден, что не ошибусь считая, что и впредь даже в самый тяжелый миг вы не дадите мне такого повода. А я обещаю - не дать его для вас...

Тут Кузнецов поневоле умолк. Все кажется сказано: иссякли и слова, и мысли. Только смутное ощущение не дает покоя - будто не дотянул, не закончил как положено. Действительно - окончание вышло рваным, будто на полуслове. Поразмыслив, адмирал внезапно на интуиции продолжил:

- Товарищи... Наше дело правое, враг будет разбит - победа будет за нами!

Вот теперь всё! Кузнецов замолк, чувствуя внутреннее опустошение, слабость, но в месте с тем - мощный душевный подъем, решимость и гордость. Как бы пафосно не смотрелись со стороны чеканные формулировки, выверенные слова, адмирал сказал то, как действительно думал - просто и честно.

В динамике вновь что-то щелкнуло, пошли частые гудки. Опустив трубку на рычаг, Кузнецов закрыл дверцу на ключ, обернулся. Обнаружив, что Геверциони, Ильин, трое десантников, девушка пилот и замершие неподалеку случайные наблюдатели, замерев, смотрят ему в глаза. Смотрят с каким-то незнакомым, новым чувством. Внезапно с разных концов корабля послышался гул. Вначале он казался неразличимым и неясным, но, по мере приближения зазвучал громко, отчетливо. А потом его, не стесняясь подхватили и стоявшие рядом. И вот уже по всему кораблю гремит, переливаясь и многократно отражаясь от стен, многоголосое, злое, решительное 'Ура!'...

Глава 9

Кузнецов, Геверциони. 01.42, 7 ноября 2046 г.

И вот, словно в насмешку над недавними мыслями, Кузнецов вновь очутился на совещании - только теперь уже в главной роли. Старшие офицеры расселись вдоль стола, старательно возводя индивидуальные баррикады из папок и бумаг. Что, впрочем, выходило плохо. Среди громадного сонма разнокалиберных проблем, приключившихся за последний час с 'Неподдающимся', едва ли опасной, но одной из самых неприятных стала невесомость. Вместе с центральной электронной и вычислительной сетью отключилась и система контроля вращения центрального ствола. Да и черт бы с системой контроля - но плюс ко всему после гибели автоматики был по аварийной схеме заглушен и изолирован реактор. А без его энергии, на резервных дизелях, ни о какой искусственной гравитации нельзя и мечтать. Хорошо ещё, что поддерживать основные жизненно важные узлы пока удается.

Так что пришлось в срочном порядке и десантникам, и космофлотцам привыкать к резкой смене обстановки. Что, естественно, только добавило градуса в общую неразбериху. Хотя, грех жаловаться по-правде. Неразбериха неразберихой, но на корабле нет ни паники, ни даже каких-либо проявлений недовольства. Настроение, кончено, не праздничное, но выдержка просто выше любых похвал.

Адмирал, оставив измышления на абстрактные темы, вновь сосредоточился на совещании. Громыхая магнитными подошвами и передвигаясь с заметно медвежьей грацией, офицеры рассаживались по местам. Бумаги, карандаши и прочая мелочевка от любого неосторожного движения готовы были отправиться в свободное плавание, заставляя владельцев периодически отлавливать своевольное имущество. Да уж... На лицах присутствующих отчетливо заметен отпечаток глубоких терзаний. Тяжелая, гнетущая атмосфера напряженности, несмотря на напускную браваду, довлеет над судном. И конечно ни из-за бытовых неурядиц - советские люди не таковы, чтобы позволить подобной мелочи выбить себя из колеи. Всё это просто сопутствующий фактор.

Кузнецов прекрасно чувствовал: люди, не знавшие жестокой правды сражений, избалованные роскошью мирных лет, подавлены. Надежды, мировоззрение, прошлая жизнь - безжалостно отрезала, отбросив прочь, война. Все в прошлом: смято и отброшено, словно беззащитный бумажный самолет порывом грозового ветра. Как и век назад, теперь навсегда будет мир 'до' и 'после'.

Каким сильным, преданным и отважным не будь человек - не под силу ему избежать потрясения. Скорее наоборот: кто в ответе за многое, честный и справедливый - лишь крепче ощутит роковой удар, разделяя общую боль. И взвалит без жалости на хребет общую ношу.

Да, Кузнецов понимал это. И потому в первых же словах к бойцам без колебаний заявил о готовности судна продолжать бой. А вот о сложившейся на фронте обстановке умолчал. Крайне сомнительный, конечно, поступок. Но с точки зрения долга и здравого смысла верно: эсминец действительно способен выполнять ограниченный набор функций, в основном сводившихся к неподвижной обороне позиции и стратегической атаке атомным оружием. Для себя адмирал решил, что в крайнем случае постарается добиться сближения к вражеской крепости или линкору любыми средствами. Чтобы хоть напоследок нанести могучий, неотразимый удар отомстив за вероломное нападение. Одна радость - впавший в анабиоз эсминец будто плащом-невидимкой укрылся от противника. Во всяком случае большей маскировки достичь вряд ли возможно: реактор изолирован и заглушен, электроника вырубилась безвозвратно - так что в любом спектре 'Неподдающийся' выглядит как большое черное пятно на черном же фоне. Да и, покидая состав учений, Кузнецов увел корабль достаточно далеко. И координаты нахождения передать не успел. Теперь противник, даже сумей он взломать базу советского ВКФ (а после удара неизвестным оружием по системам жизнеобеспечения в столь огромном, невероятном диапазоне приходится полагать худшее), ничего не обнаружит. И это очень большой плюс в довесок к почти отчаянной ситуации.

Что до начала войны, то тут информация остается крайне скудной. По-сути, в распоряжении имеются лишь данные, предоставленные полковником Фурмановым через Геверциони. Безоговорочно доверять им без предварительной проверки не следует, а нового ничего пока нет.

Только вот по-правде Кузнецов понимал, что лишь отсрочивает неизбежное. Глупо рассчитывать, что лишенный возможности маневра, корабль способен вести хоть сколь-нибудь серьезный продолжительный бой. Да и видеть в словах Юрия дезинформацию или неверную трактовку ситуации просто глупо. Дурные вести чаще всего грозят обернуться правдой. Да что говорить! Чего-то подобного подспудно опасался и сам Кузнецов, и весь генералитет задолго до маневров...

Но пока нет определенности, чувствуешь себя как за ноги повешенным. Или слепым на краю обрыва. Неопределенность давит на психику сильнее паники. И ни какой возможности нет полную изоляцию прорвать: связь безнадежно умерла вместе с вычислителями. Молчит даже Земля - причем вся; по всем волнам эфира только отчаянный треск. Прямо сиди и жди, как фикус в горшке: польют или выбросят?

За неимением лучшего по предложению Геверциони направили группу наблюдателей с оптическими ручными наблюдательными приборами к обзорным площадкам и иллюминаторам. Какова ирония! Выбравшись в космос, человек вновь вынужден вернуться к средствам, не изменившимся со времен античности. Да и высматривать придется антрацитово-черные корабли, которые созданы были с расчетом максимальной скрытности от передовых систем наблюдения! Идея использовать оптику с точки зрения современной техники абсолютно бредовая, но, увы, единственно доступная. Да и терять нечего. Остается лишь надеяться на репутацию контрразведчиков: Геверциони и команда несмотря на зловещую славу ГБ во всем флоте пользуются репутацией профессионалов по нестандартным решениям, которые часто удачны и своевременны. Или даже единственно верны.

Потому, скрепя сердце, старшие офицеры поспорили малость - и благословили группу в дозор. А что ещё делать-то? Де-факто, окончательное решение зависело не от них, а от адмирала. Но не хотел Кузнецов с первых же минут затевать очередную смуту среди своих на почве ведомственной принадлежности, потому и приложил максимум усилий, чтобы задавить вражду в зародыше. Вестей от посланных в дозор, впрочем, тоже нет до сих пор...

- Товарищи офицеры, - решительно нарушил молчание Кузнецов. - Вам известна имеющаяся информация как о происходящем в целом, так и о ситуации на 'Неподдающемся'. За неимением большего, предлагаю выработать решение по имеющимся данным. Кто хочет высказаться?

Кузнецов обвел присутствующих взглядом, стараясь угадать - решиться кто-нибудь стать первым или придется по традиции брать слово младшему по званию.

- Разрешите, Александр Игоревич? - спросил, подняв руку, майор Березин - начальник бортовой залповой артиллерии. Кузнецов кивнул, разрешая офицеру продолжать: - Товарищи. Как говориться, своя рубашка ближе, а потому начну с положения подопечных. На настоящий момент реакторы заглушены и большая часть энергии тратится на охлаждение их и обшивки. Батареи для систем залпового огня заряжены полностью. Однако их при средней интенсивности огня хватит на минут пять, а дальнейшая подзарядка от дизелей невозможна. Если экономить - можно увеличить срок почти вдвое - только для боя это все равно копейки. Кроме того, из-за остановки центрального ствола компенсировать инерцию огня нечем: придется жертвовать точностью либо темпом.

Подытоживая, хочу сказать: считаю, что в сложившихся условиях продолжать выполнять боевую задачу 'Неподдающийся' не может. Если в течение одного-двух дней не будет налажена связь с ЦУПом или флагманом, полагаю единственно возможным экстренно приземлять корабль. У меня всё... - Березин смело выдержал взгляд адмирала, остальных офицеров, затем решительно опустился на стул.

- Благодарю... - протянул Кузнецов, растягивая гласные и продолжая мысленно прикидывать варианты. - Кто следующий?

- Александр Игоревич, товарищи офицеры, - взял слово майор Арновский. - Первым делом хочу возразить поспешности майора Березина. Прежде чем говорить о технических возможностях корабля, следует уточнить позицию техников. Если ремонт возможен и будет осуществлен в ближайшее время, о каком приземлении может идти речь? Да и в любом ином случае, разве это не откровенное дезертирство?...

Арновского прервал возразивший с места начпотех подполковник Ларионов, имевший вид издерганный и раздраженный:

- Хотите? Пожалуйста, вот вам мнение техников! По предварительным данным, ремонт вычислительной инфраструктуры невозможен. В принципе невозможен. Ну вот хоть на пупе извертись! Причем я имею в виду технику полного спектра: от центральной вычислительной системы корабля до мобильных переговорных устройств. Все, что имеет в составе процессор, электронику - перегорело и не подлежит замене. Потому, что заменять не на что. Во-первых, опытным путем мы проверили - те запчасти, что остались исправны, мгновенно выходят из строя после установки. А во-вторых, центральная сеть настолько подверглась износу, что даже в идеальных условиях подлежит замене более чем на семьдесят процентов - и это ещё по оптимистическому прогнозу.

А что до дезертирства, полагаю вы заблуждаетесь. Иначе следует назвать дезертиром любого спасающегося с терпящего бедствие корабля или подбитого самолета.

- Благодарю, хотя и не могу сказать, что рад данным ваших техников, Владимир Александрович, - майор Березин не изменился в лице и не выглядел сколь-нибудь обескураженным внезапным отпором. - Что до технической стороны, мне остаётся только надеяться на лучшее. А в вопросе дезертирства я остаюсь непреклонным. В конце концов мы сейчас не барахтаемся каракатицей на орбите. Нет, мы говорим, что можем с относительно низкой, но эффективностью вести огонь - и это ещё без ремонта или хотя бы некоторой оптимизации. Да и вывести корабль в космос вторично, будучи однажды приземленным, не представляется возможным, поскольку финальная сборка осуществлялась на орбите, как и у большинства. Итого, если отступим - флот навсегда лишится нашей боевой мощи. Сравнение же с терпящим бедствие кораблем или самолетом считаю неприемлемым. При всех потерях мы по-прежнему боеспособны и обладаем скрытым резервом в виде основного калибра, то есть способны нанести противнику мощный удар. Если же ситуация позволит, корабль может дождаться прибытия подмоги.

- А если не будет подмоги? Вы видели своими глазами: Земля молчит - все молчат! - возразил Ларионов.

- А если не будет, то бежать до самого крайнего предела у нас тем более нет морального права. Так как, вероятно, мы остаемся одним из немногих, если не единственным вымпелом ВКФ СССР. Если я не ошибаюсь, при ручном контроле двигателей, 'Неподдающийся' способен на некоторую свободу маневра?

- Теоретически это возможно... - Ларионов замялся, старательно подбирая слова, - Теоретически возможно управлять подачей топлива, то есть и двигателями напрямую...

- Вот видите...

- Только при этом возникает большая куча проблем! На вентиль подачи кислородно-водородной смеси придется посадить по человеку. Двигателей у нас шестнадцать, следовательно нужно столько же контроллеров. Плюс - необходимо наладить координацию в условиях отсутствия связи и беспроводной ЭВМ сети. И, даже если решить этот сущий пустяк, проведя к каждому линию или спаяв на менее примитивное радио, по которому лучше всего будут слышны помехи, то остается самая большая проблема. Архипроблема.

- Что вы тянете? Не вижу проблем пока - то, что прозвучало, кажется вполне решаемым...

- А остается самая малость: организовать взаимодействие всех контролеров! Увы, но люди не муравьи, не дрессированные обезьяны и, тем более, не марионетки. Навигатору придется каждому - я подчёркиваю: КАЖДОМУ - отдельно говорить не только 'включить-выключить' подачу, но и том объяснять насколько сильно. В современном космическом бою маневры задействуют одновременно от одного до десяти двигателей, меняя последовательность произвольно в течение долей секунды. А теперь представьте, как скоро из нас сделают решето при озвученном мной темпе передачи приказа?

- Да черт с ним - с маневренным боем! - не выдержал Березин, со всей силы громыхнув кулаком по столу. - Главное, мы можем передвигаться в пространстве, вести разведку, атаковать!...

- ...Это скорее нас будут атаковать! - резонно возразил Арновский. - Сейчас мы на фоне космоса большое черное пятно. А стоит нам демаскироваться, как стая вражеских охотников набежит и загрызет!

- А знаете, подполковник... - внезапно заговорщицким тоном протянул Геверциони, задумчиво держась за подбородок. - Вы таки подали замечательную идею!

Ларионов, Березин и Арновский и остальные офицеры так удивились внезапному обострению активности контрразведчика, что сбились и невольно смолкли. Все присутствующие моментально устремили испытующие взгляды на Геверциони, закономерно ожидая продолжения.

- Идеальной синхронности мы, конечно, не добьёмся, но избавиться от потери времени на осмысление и передачу команды можно... - Геверциони замолчал, выдерживая кульминационную паузу. Лукавая улыбка будто предлагала офицерам самим догадаться, раскрыть гениальную идею.

- Не тяните, генерал, - посоветовал, усмехнувшись, Кузнецов, - Здесь не МХАТ, а вы - не Гамлет. Не тяните, что у вас за привычка? Дождетесь когда-нибудь, что не выдержат и растерзают на месте. И будет весьма печально чтить память гениального изобретателя, так и не узнав о великом последнем открытии.

- Предпочитаю менее драматические и прямолинейные роли, - легко парировал Геверциони, ухмыляясь в пику адмиралу. А после с торжеством в голосе добавил: - Свет!

- В каком смысле - 'свет'? - в глазах Ларионова отразилось абсолютное непонимание. Ровно как и у всех присутствующих. Только Фурманов понял начальника с полуслова: пожевав губами, комично наморщив лоб, внезапно подался вперед.

- Да, Юрий. - Георгий благодарно кивнул застывшему с немым восторгом на лице помощнику. - Все просто как дважды два! Рядом с каждым контролером можно поставить примитивную плашку со светодиодами, а на пилотов вывести ключи от ламп - как от каждый двигатель в отдельности, так и от заданной секции. Выкручивая мощность, пилот обозначит необходимую силу, а контролер по количеству загоревшихся ламп определит степень открытия вентиля!...

Геверциони от избытка эмоций даже вскочил со стула (и, если бы не магниты, прямым ходом стартовал в потолок из-за невесомости). Помогая себе жестами, буквально на пальцах изобразил, что и как следует сделать. Получилось похоже на шаманство вошедшего в раж дирижера. Наконец, высказавшись, он застыл, улыбаясь и словно ожидая восторженной реакции зрителей. Кузнецов, уже начавший проникать (ну или хотя бы свыкаться) в характер невольно ставшего пассажиром контрразведчика, ощутил напускной характер радости. Впрочем, сейчас и такая не повредит, так что никаких претензий.

Офицеры же проявили завидную слаженность реакции - на повисшую тишину можно вешать топор. Лишь представив кустарность схемы Геверциони, должной обеспечить работу огромного космического боевого судна, все наконец осознали, какую невероятную авантюру хотят провернуть. Многотонный корабль с тремя реакторами, боезапасом в десять ракет с атомным зарядом управляется посредством веселого перемигивания цветных лампочек и примитивных ключей. Проводить разведку посредством визуального наблюдения ещё куда ни шло, но это...

Предложенное сейчас всё равно, что война танками, запряженными в качестве движущей силы десятком волов. Сумасшедший дом! Противоречие здравому смыслу настолько велико, что оторопь берет. Ожидаемо не встретив должного восторга, Геверциони, ничуть не унывая, сел на место. Спасибо ещё без поклона! Видя, что общество пока не горит энтузиазмом, мягко говоря, не теряя времени генерал принялся шепотом разъяснять Фурманову отдельные детали плана.

Первым отошел от эксцентрики впечатлений Кузнецов - не то, чтобы адмирала можно шокировать подобной безделицей... Однако бредовость предложения заставила обратить внимание на общую трагичность положения. Говоря прямо - детскую беспомощность 'Неподдающегося'. За прежними бравыми разговорами происходящее продолжало казаться чем-то вроде теоретической конструкции, игры воображения: '...первая колонна, вторая колонна...' И только сейчас пришло отрезвляющее нервным ознобом осознание, что вряд ли стоит браво размахивать шашкой: не кому-то, а именно им, не где-то, а здесь и сейчас придется воевать, стоять насмерть. В заведомо проигрышных условиях.

Но Кузнецов не был бы собой, если позволил бы панике возобладать, подчинить волю. Собравшись, адмирал решительно отбросил слабость - уже в который раз за последний час. Если потерять инициативу, позволить людям отчаяться, то все кончено. Риск ошибки велик, но бездействие - верный конец для всех..

По праву старшего взяв ответственность, адмирал решительно произнес:

- А что, товарищ Ларионов, товарищи офицеры? Предложение высказанное генералом Геверциони может сработать?

Чем откровенно внес смятение в умы офицеров. Если к словам контрразведчика они отнеслись как к, мягко говоря, пропозиции дилетанта, то игнорировать командира не могли. Да и не верится, что командир может поддерживать нечто зряшное. Так что невольно пришлось обдумать высказанное всерьез, не отметая походя.

- Теоретически может... - замявшись, растягивая слова ответил подполковник. Без чрезмерной уверенности, впрочем. - Только ведь даже до норматива самого зеленого новичка-пилота нам будет как до неба. Маневренность, безусловно, перестанет быть сродни черепашьей, но...

- 'Но...' в нашей ситуации уже не важно, Владимир Александрович. Выбирать не приходиться, - резюмировал Кузнецов. - Раз лучшего нет - направляйте техников исполнять приказ. Не будем откладывать - у нас и так цейтнот. А заодно и сами подумайте, как оптимизировать или, еще лучше - придумать более действенную схему.

- Есть... Разрешите выполнять? - нехотя пробормотал Ларионов, имея вид крайне раздосадованный. Получив подтверждение, подполковник поднялся из-за стола и, отрывисто козырнув, двинулся к выходу. Под прицелом взглядов, прогромыхав по полу тяжелыми магнитными подошвами и придерживаясь рукой за поручень, офицер прошел к телефонному аппарату. Но не успел поднять трубку, как сзади подоспел, отчаянно лязгая на бегу, Фурманов. Помощник Геверциони, несколько фамильярно приобняв Ларионова за плечи, стал азартно что-то нашептывать на ухо. Подполковник сперва ощетинился, попытавшись оттеснить бесцеремонного контрразведчика. Однако постепенно раздражение сменилось удивлением, смутным воодушевлением и, наконец, - азартом. Не прошло и минуты. В итоге, обнимаясь как закадычные приятели, офицеры утащили трубку в соседний отсек. Откуда уже через несколько секунд стали доноситься отрывистые, четкие приказы.

- Сумасшедший дом... - ухмыльнувшись, резюмировал Кузнецов, изумленно покачивая головой, выразив невольно общее мнение офицеров 'Неподдающегося'.

- Моя школа! - не преминул прихвастнуть Геверциони. В довершении образа беспечного олуха, генерал небрежно откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

- Товарищ адмирал! - внезапно вскочила с места капитан Ферапонтова, словно разом ужаленная добрым десятком диких пчел. - Есть!!

- Однако, не сумасшедший дом... - моментально ввернул Геверциони, заодно успев одобрительно подмигнуть смелой девушке - Скорее, кузница талантов.

- Сострил - водичкой запей... - безжалостно припечатал Кузнецов. Про себя невольно отметив, что общение с контрразведкой постепенно переходит из официального в откровенный междусобойчик. Причем в немалой степени именно стараниями Геверциони. Сейчас адмирал и сам с трудом вспомнил, что четверо гостей, ставшие невольными предвестниками катастрофы, появились на 'Неподдающемся' всего-то час назад. И уже так успешно влились в коллектив, что, кажется, этот филиал казематного цирка был здесь всегда. - Не смущайтесь, Таня, продолжайте.

Татьяна - девушка серьезная, да и пилот опытный - даже не думая смущаться, бодро и четко выложила идею. Оказавшуюся простой до безобразия. Странно, как более убеленным старшим офицерам сразу в голову не пришло? Любой в Союзе с первого курса училища зубрит 'морзянку'. Если к делу подходить с толком, чувством и усидчивостью - к выпуску пунктирный язык въедается в память намертво вроде второго родного. И даже без систематической практики каждый военный может при необходимости так общаться. И уж тем более - обмениваться короткими сообщениями.

Услышав предложение Геверциони, капитан сперва даже не поняла, отчего возникло неуловимое чувство, будто что-то упущено из виду. И лишь через минуту-другую напряженных раздумий, прикидывая сказанное так и эдак, просияла. Идея окончательно оформилась, когда перед глазами на миг встал эпизод из ставшей классической отечественной экранизации романов о Шерлоке Холмсе. Дворецкий Бэрримор, как ни в чем не бывало семафорящий сбежавшему шурину компактным канделябром - вот чей образ, словно Прометей, вдохнул жизнь в идею, став ключом к разгадке.

А предложила Ферапонтова следующее: во время прохождения над территорией Союза просигналить двигателями, раз не работает другая связь, включая радио.

- Отлично! Благодарю за службу, товарищ капитан! - совершенно искренне поблагодарил девушку Кузнецов. А когда Ферапонтова села, все-таки смутившись и покраснев от обилия комплиментов, посетовал адмирал старшим офицерам. - Что же мы, товарищи, совсем никуда не годимся? Вот как молодые обходят! Не пора ли на пенсию? - И сразу же, не давая шутке перерасти в нечто большее, резко сменил тему, со смешком продолжая. - Однако, того и гляди, еще час-второй посидим - и в одиночку сможем весь вражеский флот победить. Одним махом.

Кузнецов, отлично понимая, что люди не железные, не упустил даже столь безыскусного приема как дежурная шутка, лишь бы поднять настроение подчиненным. Офицеры с радостью воспользовались возможностью - постепенно в помещении поднялся тихий, но плотный гомон: кто-то перешучивался, другой что-то растолковывал третьим. Обстановка стала бодрой и непринужденной.

'Что ж... - рассудил про Кузнецов. - Это тоже победа, хоть и небольшая'. И, словно в подтверждение, Геверциони одобрительно посмотрел адмиралу в глаза и, усмехнувшись, показал большой палец.

Глава 10

Кузнецов, Геверциони. 03.38, 7 ноября 2046 г.

Давно известно, что в экстремальной ситуации человек мобилизует скрытые резервы, становится способным свершения, о которых и не мечтал раньше. Увы, порой только это и спасает - когда ситуация уже доведена до предела чередой прежних ошибок или бездействием. И тогда же, с непростительным опозданием, понимаешь ценность каждого мирного дня, каждой минуты. Тем дороже каждый миг затишья в бушующем мире.

Экипаж неподдающегося в едином порыве за какие-то пару часов перестроил работу корабля на новый - военный лад. Если вначале Кузнецов искренне беспокоился о возможных панике и беспорядках, то теперь чувствовал облегчение. Экипаж не подвел: распечатали конверты с предписанием, оперативно сверстали график дежурств, боевое расписание и программу дополнительных мероприятий. Параллельно ударным темпом провели ревизию имущества. Что даже обернулось неожиданными открытиями.

Так медики получили в распоряжение личные запасы лекарственных препаратов и остальное, что пригодно к применению в лечебных целях. Самым большой улов обеспечил принудительный отъем у местного население всяческих спиртосодержащих жидкостей. Поскольку ситуация не располагала, да и хозяев у алкоголя найти не получилось - никаких репрессий не последовало. А не получилось потому, как алкоголь на орбите под тотальным запретом и никаким способом, кроме контрабанды, провезти нельзя. И любитель горячительного в случае обнаружения получит не только несколько суток ареста, но и впечатляющий штраф за неучтенное поднятие груза на орбиту (за лишнее потраченное топливо) - что-то около пяти сотен рублей за кило[16] . Находчивые мореманы прятали запасы по таким хитроумным кладкам, что самые умелые белки могут позавидовать. И никогда ни в чем не признавались, связанные круговой порукой. Раньше смотрящее на неизбежный процесс сквозь пальцы, сейчас командование и вовсе откровенно закрыло глаза. Как говорится: все для фронта, все для победы...

Полным ходом идут работы по ремонту инфраструктуры корабля. Наскоро завершив прокладку кабеля, техники приступили к обустройству рабочих закутков контролеров. Тут дело невольно забуксовало: часто резервные вентили располагались практически в клубках труб и проводов, в глухих углах, где не всякий эквилибрист уместится. Впрочем, если поместиться можно, то для длительного пребывания места не самые располагающие: жара, теснота и духота. И небезопасность в случае маневра. Обычно при маневрировании каждый по сигналу обязан бросить все дела и бегом бежать к боевому посту, к койке или ближайшему креслу, где незамедлительно пристегнуться страховочными ремнями. А для новоизобретенной профессии 'крутителей-вентилей-руками' подобная роскошь виделась недостижимой мечтой.

Потому техники и изгалялись всячески, стараясь придумать, как не дать операторам болтаться подобно кильке в консервной банке. Где было можно - прямо на ходу впаивали паутину страховочных ремней, похожих со стороны на жуткое подобие гамака, скрещенного с авоськой; обматывали трубы и углы мягким уплотнителем.

В общем, все при деле, всем весело. Унылые прогнозы оправдались с лихвой: боевым судном в привычном понимании 'Неподдающийся' быть перестал, но хоть в откровенный летучий металлолом не превратился. Теперь корабль стал чем-то средним между этими двумя крайностями, фантасмагорическим творением безумного абстракциониста - под внешней оболочкой вовсю развернулся неповторимый бардак в бардаке. Тут и там тянутся лиану проводов: вдоль стен, по плинтусам и карнизам, свисающие подобно бельевым веревкам, заботливо обмотанные вокруг поручней и предательски брошенные вдоль порога. А еще провода приклеенные промышленным клеем, прижатые гвоздями, лихо взятые на лейкопластырь. Невероятное разгильдяйство, невозможное в обычное время, теперь воспринимается как нечто привычное.

Вторым неотъемлемым элементом упорядоченного хаоса стали техники. Техники, как выяснилось, бывают разные. Судя по наивным слухам, встречались даже добрые и радушные. Однако подобным сказкам никто не верил, потому что за считанные часы каждый прозрел великую истину: техник может быть только злой, а остальное - от лукавого. Едва заслышав приближающихся угрюмо ворчащих, устало громыхающих усиленными магнитными подошвами, всяк спешил разбежаться, спрятаться. Или хотя бы вжаться в ближайшую стену, активно изображая деталь интерьера.

Хмурые техники передвигались по кораблю небольшими стаями - по две-три особи. Часто - таща на закорках невероятных размеров ящик с запчастями, бобину с очередным проводом чуть поменьше либо ещё какой груз. Вид имели помятый, пыльный, а порой - и вовсе чумазый. Увы, подобные условия труда влияли на поведение отнюдь не благотворно. Лишь когда процессия скрывалась из вида, бойцы могли вздохнуть с облегчением и покинуть убежища. Но, поскольку ремонт требовался всему кораблю чуть меньше, чем полностью, суровые техники появлялись везде непредсказуемо и внезапно. С коварством, достойным иного стихийного бедствия. В особо удачных случаях, когда местное население не успевало с ужасом скрыться в закутках среды обитания, ремонтникам удавалось путем страшных угроз и подлого шантажа привлечь выловленных особей к общественно полезным работам. Лишь это позволяло техникам становиться хоть на время чуть менее суровыми. Однако, если им самим это казалось справедливым, то остальных применение подобной практики никак не одобряло.

Тем не менее, хотя непосвященному происходящее и могло показаться сущим кавардаком, на деле все по-прежнему осталось подчинено строгой дисциплине и, что еще более важно (и невероятно!), обеспечивало исполнение задач быстро и эффективно...

Пока экипаж проникался приспособлением к вынужденному минимализму и резкой смене ритма жизни, закончила доклад последняя группа наблюдателей, посланная для визуальной разведки. Для обсуждение ситуации и дальнейшей политики на мостике собрались старшие офицеры, не занятые напрямую в реорганизации 'Неподдающегося'. Большая часть офицеров-специалистов в своем кругу обсуждала насущные вопросы и достигнутые результаты, а основные проблемы решались внутри пестрой тройки: Кузнецов, Геверциони, Ильин.

- Итак, товарищи, что мы имеем? - Кузнецов задал вопрос явно риторический, потому сразу же продолжил, приступив к подробному разбору донесений. - Новости паршивые. Во-первых, как и предполагалось, в полусфере на 2 - 5 часов и 60-110 обнаружена большая часть всех трех сводных флотов. Во-вторых, все корабли мертвы - без исключения. Наконец, в-третьих, обнаружены следы, свидетельствующие о боевом столкновении между войсками Японии и Германской империи.

Вдобавок ко всему, уже третий час как Земля упорно молчит по всем диапазонам - даже авантюра со световым сигналом пока не дала результатов. В зоне ночи темно - отсутствует даже обычное свечение населенных пунктов. Однако, эфир при этом кто-то продолжает умело глушить.

- Это значит, что мы понимаем либо не все, либо не так, либо - и то, и другое одновременно, - задумчиво произнес Ильин. - По крайней мере, можно практически однозначно заключить: флот столкнулся не с провокацией и даже не с рецидивом мировой войны. Неизвестная сторона лишь имитировала подобный ход событий, находясь в безопасности, столкнув в итоге лбами космические флоты. Таким образом где-то есть новая непонятная нам сила, обладающая волей и широчайшими возможностями.

- Я бы поправил: это значит, что где-то есть враг, причем враг опасный, - решительно возразил Геверциони. - Мы не знаем, кто он, где он, насколько силен и что ему нужно. Можем с уверенностью судить только, что даже всех объединенных космических сил ему оказалось на один удар.

- Не делай поспешных выводов, - тут же поправил Ильин. - По случившемуся мы можем судить лишь о технической базе агрессора. То, что флоты были не уничтожены извне, а сошлись в истребительной схватке друг с другом, скорее свидетельствует не в пользу представителей неизвестной силы. Либо они так или иначе пацифисты и не могут лично принимать участия в войне, либо не обладают чистой военной силой для подобного удара - и вынуждены ограничиваться непрямым воздействием.

- Не слишком ли натянутая гипотеза? Проще предположить, что они просто не хотят марать руки.

- Как вариант - возможно, только это противоречит логике: если они не считают человечество хоть сколько-нибудь значимой величиной, для чего уничтожены флоты? Для чего выведена из строя техника? Будь они титанами - прошли бы, не обращая на нас внимания, и спокойно взяли, что нужно. Это ведь только в сказках злые, но технически превосходящие землян пришельцы затевают долгую, истребительную войну. Вот ты если бы хотел залезть в улей или муравейник, что непременно напалмом выжег все вокруг, ядами потравил? Конечно! Просто одел спецовку с маской, взял что нужно и пошел дальше, стряхнув возмущенных насекомышей небрежным движением руки.

По поведению можно как минимум судить о том, что людей они опасаются. А раз опасаются - значит и вправду можем бороться...

- Не слишком ли много допущений? - с раздражением бросил Кузнецов, останавливая разошедшихся офицеров. - Что за черт! Откуда вообще взялась эта ваша 'неизвестная сила'? В первую очередь необходимо руководствоваться логикой. То есть предполагать простое и объяснимое.

Чего проще? Кто-то из крупных игроков решил начать войну, спровоцировав открытый конфликт. Или, как минимум, - мировой кризис и обострение дипломатических отношений. Вероятно, авторство принадлежит Японской или Германской Империи. Кому именно выгодно, гадать без толку, а сам вариант не только возможен, но откровенно напрашивается. Как раз к акции могли приурочить первое полевое испытание того, что вырубило во всем флоте авионику и вычислители. Просто и понятно.

Дальше в процессе истребления нашего флота что-то пошло не так. Последовал разрыв с последующим сражением между бывшими союзниками. В итоге все у разбитого корыта, о чем и доносят наблюдатели. По-моему, это гораздо правдоподобней сомнительных теорий с пришельцами или непонятными силами...

Заметив, что при этих словах Геверциони и Ильин подозрительно переглянулись, Кузнецов не преминул поинтересоваться вкрадчиво:

- Сдается мне, темнит родная контрразведка. Нутром чую. Выкладывайте факты, товарищи.

Генерал снова обменялся взглядом с замполитом. А после, глубоко вздохнув, ответил:

- Вообще-то информация строго секретная... Только сейчас, боюсь, уже не до того...

Георгий вновь смолк. На лице отразились отголоски внутренней борьбы. Геверциони, впрочем, не столько держался за служебную тайну. Больше озаботившись, как половчее подобрать слова, не спугнуть раньше времени. Наконец, кивнув, генерал продолжил. - К сожалению, представители неизвестной силы - отнюдь не фантазия. Даже не допущение. На протяжении последних тридцати лет отмечались единичные свидетельства систематического присутствия НЛО. Как вы понимаете, Александр Игоревич, разговор не о газетной истерии, не о весеннем обострении психопатов. В архивах госбезопасности только проверенные данные, кропотливо собранные агентами по всему миру...

- Не вижу связки, Георгий Георгиевич, - заметил Кузнецов. Как Геверциони ни старался, не смог убедить: на лице адмирал всё отчетливей проступает раздражение, крепко замешанное на скепсис. - Где мы и где пришельцы? А может стоит вспомнить Шамбалу, привидений и снежного человека? Для полного комплекта.

- Выслушай вначале - после суди! - усмехнувшись, парировал Георгий. Кузнецов было собрался отпустить очередной уничижительный комментарий. Но остановился, заметив осуждающий взгляд Ильина. Полковник поддерживает заезжего контрразведчика, несмотря на явные трения, а уж мнению бригадного политрука верить можно. - Наиболее частым последствием появление пришельцев становился полный выход из строя электроники. Впрочем, иногда функционирование продолжалось, но при полной утере контроля с нашей стороны. Как и для чего это происходило - выяснить не удалось. Да и зачастую приходится довольствоваться вовсе крохами информации: фотоснимками или свидетельскими показаниями. До сегодняшнего дня случаи были единичными и не носили системный характер. А потому особого значения им не придавалось...

- Это как понимать?! - не выдержал наконец Кузнецов. На протяжении недолгого рассказа он все мрачнел, наполняясь суровым негодованием. А стоило Геверциони умолкнуть - тут же взорвался. - Вы, значит, не придавали! А теперь нас как слепых котят топят, за здорово живешь?!! Из-за вас флот, а может и вся армия...!! А ну отвечай, сволочь!

Адмирал воодушевился настолько, что готов был схватить контрразведчика за грудки и хорошенько встряхнуть. Уже даже руки потянулись.

- Успокойся, Александр Игоревич, - неожиданно вступился за Геверциони Ильин, - Я всего не знаю - давно из конторы ушел. Только остынь, не суди поспешно - не все так просто. Не сидели сложа руки - кое-что сделали. Георгий, расскажи...

- Да, спасибо. Действительно, кое-что сделали. Во-первых, Александр Игоревич, следует трезво оценить ситуацию: бороться с пришельцами мы не имеем ни малейшей возможности, поскольку находимся на принципиально разных ступенях цивилизационного развития. Кроме того, подавляющее большинство военной техники, ровно как и мирной, основаны на электронике, что автоматически сводит к минимуму шансы на сопротивление.

В итоге нужно было с одной стороны решать проблему развития существующих вооружений, чтобы не оказаться беззащитными перед реальным противником, а с другой - найти способ противостоять непонятной, абстрактной силе. Думаете, какое направление в министерстве сочли приоритетным?

Кузнецов в ответ промолчал, сохраняя крайне мрачное выражение лица. А Георгий продолжил как ни в чём не бывало:

- Тем не менее воевать с непонятно кем ни армия, ни ГБ не могут, если не создать то, чем воевать. В этих условиях единственным, что осталось - защита существующей техники. И с этой задачей мы справились.

- Даже так?! - вновь взвился с места адмирал - За час растерзанный в клочья флот - это 'справились' ?!! Может вам спасибо сказать?!

- Вообще-то... Если посмотреть на ситуацию трезво, со стороны - всё не столь однозначно... - невозмутимо заметил Геверциони. - Да, флот вышел был парализован одним ударом, а потому стал легкой добычей. Только тут мы бессильны - это уже форс-мажор...

Сформировав план мероприятий по предотвращению агрессии со стороны представителей неизвестной силы, НКГБ с максимально возможной скоростью стало притворять его в жизнь. Увы, слишком много времени потеряли на внутренние интриги и преодоление внешнего сопротивления. Как вы понимаете, наше руководство не горело энтузиазмом по поводу пришельцев: кто-то считал это бредом, кто-то закрывал глаза. Чтобы преодолеть сопротивление потребовалось несколько лет.

А те, к кому направили разработанные директивы, и вовсе не догадывались об истинной сути - не могли же мы открыто слать панические директивы под заголовком 'Внимание! Опасность нападения пришельцев!' Нет! Главы КБ, наркоматов и промышленных предприятий получили безликое предписание по внесению изменений в конструкцию техники.

С их стороны вмешательство непрофессионалов в святая святых выглядело наглостью и невежеством, чем в обычных условиях и было. Последовал ползучий саботаж. Ожидаемый, увы. А поскольку объяснять ничего мы не могли, то пришлось противодействовать исподтишка. Правдами и неправдами НКГБ пробивало необходимые нововведения. В итоге, потеряв еще пару лет, ситуацию удалось переломить. Увы, задействованы оказались не все рекомендации и в недостаточном объеме...

- Не вижу, чем ваши хваленые усилия нам помогли! - зло бросил Кузнецов в глаза собеседнику.

- Послушайте, адмирал! А как вы думаете, отчего 'Неподдающийся' все еще на ходу? Почему наши корабли застыли на месте вместо того, чтобы ринуться в схватку, как это случилось с немцами и японцами? Пасует лезвие Оккама? А я вам отвечу: потому, что их суда полностью автономны, автоматизированы, а наши - нет. Как адмирал, вы должны прекрасно помнить, что с недавних пор все узлы в на кораблях ВКФ требуют обязательного человеческого контроля. Пусть все операции просчитывает ЭВМ, пусть большинство процессов автоматизировано. Но даже если управление перехватят, применить во вред не получиться: только человек может отдать приказ на открытия огня, только человек приводит судно в движение. Если приказ родился в результате сбоя программы, взлома или агрессии - он не пойдет дальше мостика. Вот что мы успели сделать. И, если бы не учения, наш флот сейчас был бы цел и невредим, постепенно восстанавливаясь от шока. Вот ЧТО я называю форс-мажором!

Ответ вышел достойный и Кузнецов подавленно умолк под железобетонным катком аргументов. Геверциони между тем вновь будто по мановению преобразился - от раздражения и экспрессии не осталось следа - и продолжил совершенно спокойно:

- Однако, на судах Японии и Германии не были учтены подобные меры - и к чему пришли. Вначале уничтожили нас, как самых опасных, а затем спокойно перебили друг друга. Такова цена слепой веры в технику и хваленая роботизация.

Кузнецов попытался было возражать, но Геверциони упрямо продолжил, выставив перед собой открытую ладонь:

- Погодите! Еще не все. Вам не показалось странным, что на новом космическом корабле установлены дублирующие дизельные генераторы? Что есть архаичное радио и проводной телефон? Что корабль в конце концов, способен двигаться даже в условиях полного выхода из строя вычислительной инфраструктуры? Это и есть то немногое, что успели сделать. Мало? Конечно, мало! Но неправильно думать, будто это вовсе ничего! И тем более важно воспользоваться преимуществом в полном объеме - чтобы усилия не оказались напрасны...

- Тогда за каким ...! За каким было устраивать спектакль с контролерами двигателей?!! - негодующе возопил адмирал. - Если вы заранее все знали, отчего не предупредили?! Выбирали момент, чтобы преподать поэффектней - цену набить?!

- Товарищ адмирал, - устало возразил Ильин. - Кто поверит в атаку пришельцев? Вы бы первый нас - на всякий случай - не глядя и особо не разбираясь, упрятали в лазарет. А то и вовсе в расход - за паникерство... Да и непонятным оставалось до самого конца: вдруг действительно новая мировая началась? Пришлось ждать доклада наблюдателей.

Что до двигателей и иных приемов - тоже не все просто. Во-первых, подозрительно выглядит, если замполит или нарочный генерал ГБ разбираются в устройстве корабля лучше, чем главный механик. Эффекта же случайного озарения свел вопросы на 'нет'.

Во-вторых, не стоит нас считать всеведущими. Увы, полностью резервы корабля знают лишь конструктора. Могу допустить: есть так же достоверная схема на случай подобной агрессии - лежит где-нибудь вместе с остальными директивами. Но тут уж капитану лучше знать...

- Черт с вами! - в сердцах махнул рукой Кузнецов. - Что было, то было. Живы будем - разберемся, поговорим. А пока забудем. Только тогда вместе - до конца. Если согласны, сразу прямой вопрос: могу я вам доверять? Сейчас никаких тайн не может быть. Решайте! Или сразу рассказываете всю правду, дальше помогаете. Либо продолжаете тщательно оберегать секреты сидя взаперти. Выбор за каждым.

Ильин ответил сразу же, не задумываясь ни на секунду:

- Товарищ адмирал, все, что знал - доложил. Скрывать нечего.

А вот Геверциони молчал. На посеревшем от нервозности и недосыпания последних дней лице отразилась напряженная внутренняя борьба. Вполне оправданная, следует заметить.

С одной стороны, раскрывать информацию случайным людям не только запрещено, но и попросту глупо. Дело не только и не столько в обожествлении служебных инструкций, нет. И даже не в душевной черствости, отсутствии патриотизма, солидарности и сочувствия общему делу.

Это всё чувства, эмоции... Слишком большая вольность, которую Геверциони для себя запретил. Запретил, понимая величину ответственности. Это не промышленный шпионаж, где капиталисты азартно душат один другого за чертежи новой яйцеварки или рецепт диетического гусиного паштета из собачатины. То, что он знает, остается одним из немногих шансов на победу. Или, в крайнем случае - на поддержание 'статус кво'. Ответственность едва ли меньше, чем у обладателя знаний о панацее во время жуткой всемирной пандемии. Стоит лишь на краткий миг поддастся слабости, ослабить контроль доверит информацию, и она попадет в итоге к противнику? Стоит ли спасение экипажа призрачной судьбы может быть всего человечества?

С другой стороны, кто может знать, остается ли его тайна по-прежнему тайной или уже успела, увы, стать секретом полишинеля? Большой ли может быть вред, если раскрыть часть замысла? Эти - и десятки, десятки иных вопросов без жалости терзают, не дают покоя. И за непроницаемой броней, за ороговевшей маской лица идет настоящая война...

Кузнецов и Ильин предпочли наблюдать молча. В первую очередь потому, что прекрасно знают, цену просьбы. А кроме того: давить на такого, как Геверциони - практически бесполезно. Заговорит любой, но правду ли? И как скоро? Да и стоит ли того - большой вопрос.

Впрочем, Кузнецов тоже отягощен бременем. Ценным бременем в три с половиной тысячи человеческих жизней. Да, это далеко не всё человечество. Что говорить - капля в море! Только человечество человечеством, а конкретные люди - вот они! И выбрать первых ради вторых ой как нелегко...

Потому для себя адмирал не исключил и возможность силового решения. Раз Геверциони что-то знает - а знает точно, - информацию необходимо получить во что бы то ни стало. И если ценой спасения экипажа, спасения подчиненных станет подлость, капитан на эту подлость пойдет...

Молчание затянулось, очевидно нагнетя общую напряженность. А вокруг кипит жизнь: громыхают о металл в недрах корабля измотанные техники; охрипшие от бесконечных споров офицеры работают над планом спасения. Даже личный состав, несмотря вынужденное безделье, проникся идеями альтруизма. И лишь для троих старших офицеров всецело ответственных за будущее корабля - и не только! - время замедлилось.

От одного решения, от пары слов зависят тысячи человеческих жизней. Явственно ощущая груз на плечах, никто не желал совершить ошибку. Ценой которой может стать нечто важное, необходимое, единственное. Может быть, даже победа в войне и судьба если не человечества, то, по крайней мере, Родины... И трое офицеров молчат, продолжая глядеть друг другу в глаза, безжалостно выжигая сердца в отчаянном напряжении.

Наконец Геверциони решился:

- Товарищ адмирал, в сложившихся чрезвычайной обстановке... - голос подвел, вдруг сделавшись сиплым, жестким. Георгий отрывисто закашлялся, прикрываясь кулаком. Наверное и эти в эти краткие доли секунды он не перестал размышлять: правильно ли поступает. Но видимо решил твердо. Откашлявшись, продолжил:

- ... В сложившейся остановке считаю возможным открыть лично вам особо секретные данные. При условии гарантии сохранения их конфиденциальности как минимум до момента крайней необходимости. Готов поверить слову офицера.

Кузнецов внутренне возликовал. Хотя и не мог отрицать возможность, что контрразведчик лишь на словах раскроет карты - а на деле выдаст наскоро состряпанную 'липу'. Но даже в таком случае можно на основе сказанного попытаться нащупать зерна истины. Кроме того, подозревать Геверциони в неискренности совершенно не хочется. Во всяком случае - пока...

Выдержав пару секунд в напускном раздумье, адмирал медленно кивнул и четко произнес:

- Товарищ генерал-майор, я даю слово, что исполню требуемое.

- В таком случае прошу пройти со мной в отдельный кабинет... Простите, товарищ полковник, - Геверциони слегка пожал плечами, виновато дернув уголком губ, обращаясь к Ильину.

- Не стоит, Георгий... Александр Игоревич, разрешите идти? - полковник Ильин решительно поднялся на ноги, козырнул и, не дожидаясь ответа, спокойно покинул каюту. Дружно проводив ушедшего взглядом Кузнецов и Геверциони обернулись друг к другу.

- Ну так что вы хотели сказать?

- Подготовка НКГБ не ограничилась введением предварительных изменений в технику и иными доработками по мелочи, - генерал склонился к столу, упершись локтями о гладкую матовую столешницу. Облокотив подбородком на сложенные кисти рук, вкрадчивым шепотом продолжил. - В обстановке строжайшей секретности в Западной Сибири, неподалеку от Норильска была создана промышленная база на случай возможной агрессии. Известно о ней единицам - и задача их суметь вывести на объект после часа Ч как можно больше войск.

База содержит полный производственный цикл: склады, промышленные мощности - без малейшей электроники, но оборудованные по последнему слову техники, - есть даже шахты и запечатанные месторождения. Но сейчас самое главное - арсенал. Можно почти сразу укомплектовать до дивизии. Всего после развертывания комплекс рассчитан на три-пять. Вот, собственно, все вкратце. Теперь вы знаете, каким образом можно планировать стратегию после так или иначе неизбежной посадки.

- Генерал, - Кузнецов, стоически выслушав Геверциони, наконец дал волю чувствам. Отношение ярко читается хотя бы по удивленно вскинутым бровям или пренебрежительной ухмылке. - Вы это, простите, серьезно?

- Более чем. - невозмутимо ответил Георгий.

- А вам не кажется, что этот ваш 'секретный план' попахивает если не безумием, то чистым авантюризмом?

- Не забывайте - я сказал 'вкратце'. Не ждите, что за две минуты можно получить исчерпывающую информацию по сверхсекретному проекту.

- Не жду. Только и я ведь не юноша бледный и тем более - не барышня романтическая. За годы службы усвоил истину: 'Никогда не считай противника глупее себя, особенно - если он на самом деле не глуп'. А потому ну никак не верю в этот остров промышленного изобилия. Сейчас не средневековье: кругом спутники, сетевая связь ЭВМ. Не утаить шила в мешке - уж больно острое.

- В принципе, все действительно смотрится чересчур наигранно, неправдоподобно. Однако не торопитесь, Александр Игоревич. Фундамент и часть корпусов были заложены еще до той Войны, в тридцатые годы ХХ-го века. Современный этап строительства так же проходил отнюдь не 'на коленке': работы велись в обстановке строгой секретности более пятидесяти лет. Были развернуты независимые операции прикрытия. И спутники в результате одной из них были, скажем так, испорчены - незаметно и не сильно. Помните так называемый Пенджабский инцидент?

- Вроде бы... - Кузнецов на миг задумался, напрягая память, - Конец семидесятых... Террористическая группа 'Верные сыновья' подорвала на границе с Индией грязный атомный заряд?

- Верно, - подтвердил Геверциони. - И пока на несколько часов основные спутники перенацелились на точку конфликта, наши резиденты ввели в основную программу заранее подготовленные коды, создав в зоне ответственности 'слепое пятно'.

Кроме того, никто и не говорит, что база будет существовать долго - заложенный запас прочности рассчитан на то, чтобы подготовить несколько ударных дивизий, вооружив передовыми разработками в рамках возможного. Вероятно, через примитивную противоракетную защиту в конце концов прорвутся ядерные заряды и базу быстро подавят. Так что запас полезного времени - несколько дней в лучшем случае. Затем целью её станет лишь отвлечение внимания, пока основные силы уже на марше.

- Мне никогда не нравились методы работы вашего ведомства, - заметило адмирал, брезгливо дернув щекой. - Однако, теперь версия секретной базы выглядит убедительно - почерк узнаю.

- Не надо манерничать, адмирал, - заметил Геверциони, небрежно откинувшись на спинку кресла. - Вы тоже посылаете людей на смерть, тоже берете на себя право решать за других. Уверяю, стоит приглядеться получше и увидите: различий не так много. Просто мы честнее и не пытаемся обелиться. Да, руки в крови - иногда не только по локоть, но и выше плеч. Только всегда известно, что и зачем делаем, а ещё - мы весьма успешны и полезны. Нет государств без грязной работы, а значит - и людей, которым нужно её делать.

Кузнецов лишь сильнее нахмурился, готовясь ответить чем-то резким и уж вовсе не уставным. Однако Геверциони вновь опередил, проявив талант лицедея. Преобразившись за секунду, примирительно поднял ладони и продолжил:

- Прошу, не будем затевать спор! Сойдемся на том, что говорил не про вас лично, а про армию в целом. Вы же, адмирал, убежден, ничем не запятнали ни чести, ни славы своей и во всем являетесь образцом солдата и офицера. Если чем оскорбил - прошу простить.

- Нет, вы положительно фигляр, генерал, - Кузнецов тоже откинулся на спинку кресла и скрестил на груди руки. - Без подобных представлений можете обойтись? Хотя бы сейчас? Все-таки война.

- Война - еще не повод забывать про смех, адмирал. Чересчур серьезные уж слишком похожи на покойников - так можно и жить разучиться... Но продолжим. Как я уже сказал, теперь вы знаете о существовании базы... - вытащив из нагрудного кармана блокнот и карандаш, Геверциони наскоро набросал что-то в нем, оторвал лист и передал его Кузнецову. - Вот адмирал, держите - здесь координаты и основной пароль. Не мне указывать, как и куда лететь, но заранее прошу - выбрать точку посадки с максимальным тщанием, чтобы ничем не выдать нашу конечную цель...

От накипевшего негодования - последняя колкость вовсе оскорбительна - где видано, чтобы штабной учил навигатора летать?! - Геверциони спас кстати подоспевший майор Ирвин. С чуть слышным стоном створка скользнула в сторону, пропуская в каюту встревоженного адъютанта. Следом в качестве поддержки шагнул запыхавшийся Фурманов.

Глава 11

Кузнецов, Геверциони, Ильин. 03.42, 7 ноября 2046 г.

- Что случилось, майор? - спросил Кузнецов, стараясь, чтобы фраза звучала максимально невозмутимо.

- Товарищ адмирал!! - справившись с волнением и отдышкой, Ирвин повторил уже спокойней. - Товарищ адмирал! Акустики предупреждают о приближении вражеского флота. Судя по контрольным меркам - не меньше чем орбитальная крепость... Специалисты ГБ согласны с оценкой.

Фурманов молча кивнул, предельно сосредоточенным видом демонстрируя серьезность ситуации. Ибо 'не меньше, чем орбитальная крепость' уже звучало как дурная шутка.

- Да... - протянул невесело Геверциони. - Домигались... Вот тебе и Юрьев день...

Пропустив слова генерала мимо ушей, Кузнецов резко вскочил со стула и, громыхая магнитными подошвами, быстрым шагом направился к мостику. И посыпались приказы:

- Объявить красный уровень тревоги! Экипажу по боевому расписанию! Канониров и торпедистов по местам! Контролерам топлива приготовиться! Техникам завершить подготовку к пуску спасательной капсулы! Личному составу - занять места к экстренной эвакуации!

Ирвин, козырнув, убежал исполнять приказание, адмирал тем временем вышел на мостик. Следом подоспели Геверциони, Ильин и Фурманов.

- Товарищи офицеры, - окинув помещение тяжелым взглядом, громко и четко заявил Кузнецов. - Тревога по классу 'А'. Всем загерметизировать скафандры, занять места по распорядку. Опасность нападения противника...

'Неподдающийся' на мгновение замер, а затем весь вздрогнул, затрепетал - оживая. Уже через десяток секунд корабль наполнился боевым настроем: протяжно взвыли сирены, ожили под потолком аварийные фонари, зашлись треском динамики. Вдоль бесконечных переходов загремели сотни сапог. Спертый, тяжелый воздух наполнился многоголосым гомоном. Тяжело вздохнув, грозно зашлись ревом на полную мощность дизеля, с глухим дребезжащим лязгом заворочались цепи и шестерни.

На мостике воцарилась привычная суета: адмирал, Ирвин и первый помощник полковник Роман Николаевич Грач держали связь с десятками отделов и вахт, выкрикивая приказы или вслушиваясь в ответный треск динамиков. Пилоты и навигаторы тем временем без суеты - по наизусть заученному расписанию - бегут к техническому отсеку. Отбросив неуместную стыдливость, споро помогают друг другу втиснуться в форменные легкие скафандры - и тут же бегом обратно, по местам. И так один за одним, один за одним...

Когда через считанные минуты с хлопотами покончили, адмирал удовлетворенно окинул помещение взглядом. В очередной раз экипаж не подвел. Вначале так опасаясь паники, Кузнецов в очередной раз увидел лишь мрачную решимость, сосредоточенность на посеревших лицах.

Щелкнув регулятором на приборной панели, капитан связался с акустиками:

- Каково отклонение ядра[17] на данный момент?

- Три и восемь, верхняя полусфера, X2, Y1 - на два часа. Увеличивается с 0,87.

- Принял. Продолжайте наблюдение, - Кузнецов вновь щелкнул тумблером, чертыхнулся, продолжая сжимать в руке исходящую короткими гудками трубку.

Геверциони тем временем успел наскоро переговорить с членами команды: помятого Чемезова и Растерянную Алису притащил на мостику предусмотрительный Фурманов. Втолковав троице сложившийся расклад, генерал приказал следовать примеру флотских и надеть аварийные скафандры. Затем, получив разрешение от Кузнецова, направил Фурманова и Чемезова на подкрепление техникам, а Камерун - к медикам. Сам же остался на мостике. И, как только выдалась минута передышки, не преминул с иронией поинтересоваться:

- Насколько я понимаю, все очень плохо?

- А вы как думаете? - огрызнулся Кузнецов - Не первый день вместе ходим. Можно было бы в перерывах между расстрелами и доносами выучить основы космической тактики.

- Ну, положим, я понимаю, что, пока 'Неподдающийся' словно медуза на берегу весь радикально черный[18] лежит на пестром фоне Земли, на нас сейчас сверху торопится что-то большое и очень сильно-грозное.

- И этого мало? - искренне удивился адмирал. Обычно скупой на эмоции, сейчас Кузнецов мимикой не уступал таланту Геверциони. - В наших условиях даже бой с ракетным катером дело серьезное и опасное. А сейчас идет к тому, чтобы встретиться с орбитальной крепостью. Вы знаете, товарищ генерал, что такое орбитальная крепость? А ведь сами они не ходят - так что в гости будут с добрый десяток основных и вспомогательных судов.

Вдобавок, топливо на пределе - мы лишены свободы маневра, и не можем уйти 'в темноту'[19] . Как такой пассаж? А может у вас в рукаве пара лишних флотилий? Или сверх способности, чтобы голыми руками в бараний рог врага согнуть? Ну так как?

- Спокойствие, только спокойствие, адмирал, - Геверциони примирительно поднял руки и открыто улыбнулся. - Увы, обрадовать припасенными тузами не могу, хотя и не чужд романтичному образу шулера...

Кузнецов, в очередной раз презрительно фыркнув, отвернулся к пульту управления. Но номера набрать не успел. Генерал уверенно перехватил протянутую к диску ладонь и как ни в чем не бывало продолжил:

- Не торопитесь, Александр Игоревич. При всем уважении, у меня есть одна идея, которую, я полагаю, вы сочтете небезынтересной.

- Вы играете с огнем, испытывая мое терпение, генерал, - тихо и спокойно проговорил Кузнецов. Хотя внутри уже откровенно полыхал пожар раздражения.

- Да-да... - легкомысленно отмахнулся Геверциони. - Так вот, послушайте. Для начала стоит определить наши цели и приоритеты. Бежать на Землю мы не будем?

- Нет. Во всяком случае - пока осталась возможность сражаться.

- Этого я ожидал. Теперь следующий вопрос: против нас, вероятно, силы полнокровного флота, связанного сверх разумом и работающего словно одно целое. Мы хотим их всех победить?

- Нет, - твердо возразил Кузнецов, пропуская мимо ушей сомнительные гипотезы про сверх разум и прочая. - Приоритетная цель: уничтожить как можно больше противников, лишив агрессора хотя бы части флота - и отступить. Если принять за основу безумную идею о вторжении инопланетян, вероятно, уничтожение флотов на учениях решение поспешное, скоропалительное - под действием момента. Сейчас же противник должен стремиться сохранить оставшиеся силы под своим контролем как лишний козырь. Если удастся лишим его части силы - это облегчит дальнейшую борьбу. Если и не для нас лично, то для Земли...

- Справедливо. И этого ответа я ожидал.

- Ваша фамилия случайно не Кассандра? - Желчно съязвил Кузнецов. - Если есть, что предложить, генерал, - говорите. Довольно шарад и гаданий.

- Так вот, исходя из предложенных приоритетов, могу предложить способ вывести из игры основного игрока, некоторую часть кораблей поменьше. А заодно и расчистить небо над головой.

- Даже так?

- Да... Сейчас стоит подыграть противнику. Он, полагаю, считает, что мы примем его приближение лишь как логичное продолжение разыгранной войны. Так как нет оснований ожидать чрезмерной прозорливости. Для большей правдоподобности нам сейчас следует сперва запаниковать, заметаться - можно и даже нужно помолить о пощаде в эфире на японском и немецком. Затем, не дожидаясь ответа, лечь на касательную к Земле и бежать, огибая планету по параболе.

В погоню за нами бросятся мелкие и скоростные. Если повезет - то и часть равноценных судов. Если повезет крупно - не сразу станут окружать, предпочтя зайти по встречной траектории. Далее, когда орбитальная крепость скроется за горизонтом, мы чуть скорректируем курс и приготовимся к маневрированию.

В итоге, если уже в который раз повезет, обогнем Землю и на приличном ускорении выйдем вновь к противнику. Там нацелимся на крепость и, оставив корабль идти на прямое столкновение, покинем борт. Конечно, сбросить десантный бот можно в процессе маневра, однако в подобном случае он станет легкой целью преследователей. Потому предлагаю осуществить высадку как можно ближе к предельной черте...

Выслушав рассказ Геверциони Кузнецов только покачал головой, с ухмылкой заметив:

- Не считайте себя умнее других, генерал. Основы подобных маневров уже описаны в теории стратегии космического боя и приняты на вооружение. Надеюсь то, что именно так мы и планируем действовать, а навигаторы уже прорабатывают маршрут, не станет чересчур сильным ударом по вашему самолюбию?

- Нисколько, - Геверциони как ни в чем не бывало рассмеялся. - Рад, что вы сохранили трезвую голову и здравый рассудок, адмирал. В ответ же надеюсь то, что я высказал эту теорию движимый заботой о вашем душевном равновесии, не станет поводом к чересчур сильным проявлениям дружеских эмоций?

- Уверяю, - заверил Кузнецов, иронично приподнимая брови. - Меньше всего следует опасаться, что в преддверии схватки я расплачусь на вашей груди от переизбытка чувств.

- Отлично! Тогда я абсолютно спокоен. Какие будут распоряжения?

- Отойдите в сторону, пристегнитесь и постарайтесь что-нибудь не испортить...

Глава 12

Кузнецов, Геверциони, Ильин. 03.49, 7 ноября 2046 г.

Каждую секунду, каждую минуту, каждую секунду адмирал Кузнецов ждал, что все может пойти враздрай. Уж больно много допущений в плане. Грешно жаловаться сейчас, когда большая часть флота разбита, но по реалиям мирного времени выходит авантюра совершенная. Чтобы не сказать крепче. Фактически же план приняли почти в точности идентичный предложению Геверциони - за некоторыми незначительными дополнениями...

Когда расстояние до противника оставалось еще безопасным, но стало достаточным для его потенциального обнаружения, не выдавая общей осведомленности (как сострили акустики - тут что-то заподозрил бы и слепоглухонемой), эсминец нервно мигнул соплами двигателей и враскорячку пополз прочь, постепенно набирая скорость. За неимением лучшего, 'Неподдающийся' вынужденно воспользовался единственным маневром и бросился наутек, старательно падая за горизонт Земли.

И все вроде бы складывалось удачно: мелкие корабли бросились в погоню, рассыпавшись полусферой, не отставая ни на милю. А крепость, окруженная основными судами, застыла, ожидая неизбежной гибели одинокой жертвы. Со стороны, наверное, это было красиво и даже захватывающе: многотонные антрацитово-черные колоссы со смертоносной небрежностью начинали кружение схватки.

Как и предполагалось, в точке апогея витка, Кузнецов резко переложил курс, забирая на четыре часа вправо. Пройдя впритирку к поспешно совершавшим разворот 'все вдруг' катерам, 'Неподдающийся' на максимальном ускорении рванул обратно, намереваясь зайти противнику сверху в правый фланг. И опять повезло - ни одного заградителя, ни одной ловушки. Уже через считанные секунды из-за горизонта должен появится вражеский флот .

Кузнецов отлично понимал, что так просто не бывает никогда и быть не может. Понимал и от того нервничал с каждой долей секунды все больше. В конце концов, если рассматривать худший вариант, то у противника под контролем вся навигационная сеть Земли - и не видеть несущийся эсминец попросту нельзя. Значит - это хитрая игра, а впереди - ловушка. Возможно, не одна. Учитывая уровень противника, избежать их так или иначе не получится. А если играть в маневры с качественно превосходящим тебя по силам врагом, то можно вместо одной ловушки угодить сразу в добрый десяток. Нет, где нельзя рассчитывать на умение, остается только удача. Поставить все на один шанс, на один удар. Потому вместо опасного танца с волками, Кузнецов решил сделать вид, что не понимает игру в принципе и не ждет подвоха. Очень рискованный шанс - разгадать ловушку прямо на пути и успеть уклониться в последний момент, чтобы нанести решающий удар. Не дав возможности подготовить новую. Время - вот главный и единственный сильный козырь 'Неподдающегося'.

А это значит, нужно быть готовым овладеть ситуацией, прочувствовать мир кончиками пальцев. И адмирал пытался, пытался изо всех сил видеть, понимать, предугадывать. Именно благодаря локальному просветлению, когда обычные чувства обострились возможно даже выше пределов человека, Кузнецов успел...

Когда из-за горизонта брызнул яркий солнечный свет, капитан резким движением отправил корабль в винтовое вращение вокруг основной оси и вниз влево. Этим удалось увести 'Неподдающегося' в мертвую зону для вражеской засады почти мгновенно, а винтовое вращение смягчило повреждения от многочисленных осколков[20] .

При том, что даже после этого незначительного огневого соприкосновения корабль моментально лишился трех двигателей, оказавшись на пределе живучести из-за бесчисленных пробоин, мелких пожаров и взрывов. Кузнецов содрогнулся, представив, ЧЕМ все могло закончится, если бы контакт пришелся в полную силу.

Увидев своими глазами удар и его последствия, адмирал было решил, что 'Неподдающийся' погиб. Сперва раздался оглушительный треск: корабль швырнуло из стороны в сторону, а затем неистово затрясло мелкой дрожью, словно в припадке. Людей рвануло из кресел с такой силой, что на некоторых даже разорвались крепления страховочных ремней. Затем, набирая злость, треск скоро перерос в тонкий, протяжный визг - дикий, отчаянный! Редкий человек не содрогнулся от пронзившего сердце холодка.

Стонали от тяжести стены, надсадно скрипели перегородки, под потолком надрывались сирены, призывая оставшихся на корабле занять места в эвакуационном боте. На обшивке и в верхних защитных отсеках на краях пробоин алел расплавленный метал, словно жаркая, дымящаяся кровь на свежей ране.

Сокрушительный удар прошел большую часть защиты словно горячий нож сквозь масло, достигнув командной палубы. И, хотя для большинства все произошло внезапно - почти молниеносно, тренированный взгляд Геверциони и Кузнецова, да еще пары старших офицеров успел заметить, как вспенился, запузырился металл. Потолок пошёл нарывами, затем разверзся, не в силах более сдерживать напор рвущегося вперед хаоса, движимого целью разрушать, убивать. Небольшие 'лепестки' вольфрам-титановой шрапнели прошлись по палубе смертоносным дождем, собрав щедрую жатву.

Как и значительная часть помещений, капитанский мостик оказался разгерметизирован. Разрушения хотя и не критические, но порой оказывают серьезное давление на психику: развороченные и парящие вокруг обломки, запекшиеся багровые хлопья крови, исковерканные осколками тела тех, кому не посчастливилось оказаться на пути шрапнели. Учитывая, как с пугающей скоростью вытек кислород, любое нарушение герметичности скафандра теперь грозит мучительной смертью. А палуба вокруг в местах пробоев будто назло расцвела бритвенно-острыми лепестками исковерканного металла. И в нахлынувшей тишине только судорожное биение твоего сердца, только жар твоего дыхания... Сохранять спокойствие в такой обстановке способен не каждый.

Однако, 'Неподдающийся' жив. Жив и сохранил набранную при маневре инерционную скорость. И теперь, очнувшись от сокрушительного удара, корабль вновь поднимается. Поднимается, разрывая от натуги стальные и человеческие жилы в яростном стремлении во что бы то ни стало настичь врага, успеть, опередить!

Сжимая до боли, до скрежета зубы, скрепя истерзанные сердца, бойцы - гремучая, молодая кровь корабля - поднимались, сбрасывая оковы оцепенения. Повинуясь древним боевым традициям, тысячелетней истории гордого и несгибаемого русского воинства, они преодолевали страх и, не отворачиваясь, продолжали глядеть смерти прямо в глаза. Свистящими потоками остатки кислорода вперемешку с кровью, гарью и исковерканными металлическими осколками утянуло сквозь зияющие пробоины в космос. Из-за разгерметизации раненных немного - с пробоиной в скафандре рана почти всегда неминуемо означала смерть. Немногих успели вынести медики и свои же сослуживцы, да и тех лишь в первые секунды. Оставалось лишь надеяться, что за оставшиеся до выхода на атаку минуты столь же сокрушительного удара удастся избежать. Но идти вперед необходимо - уже не осталось времени для почестей - и живые оставили мертвецов, вернувшись по местам.

Вице-адмирал Кузнецов наконец с предельной четкость осознал: именно к этому шел всю жизнь, именно ради одного короткого мига и был на свете. Понял, что сейчас даст последнюю корректировку курса и отправит всех на эвакуационный бот. А сам - останется, чтобы в нужный момент замкнуть контакты на боеголовках, чтобы раз и навсегда покончить со своей войной.

Это понимание, отрезвило, очистило разум от ненужных переживаний и сомнений. Все ясно и понятно. Идти к собственной гибели непривычно, мучительно грустно, но и вместе с тем - на удивление спокойно. Словно облегчение - долгожданный отдых после тяжелого пути.

Кузнецов уверенно наклонился к микрофону, прислоняясь стеклом, отдал последний приказ об эвакуации и повернулся к Геверциони. Но не успел адмирал попросить Георгия уйти, как заметил: глаза генерала внезапно расширились от удивления, а взгляд устремился Кузнецову за спину. Адмирал попытался было обернуться. Не успел. Внезапно что-то тяжелое обрушилось на затылок, преодолевая защиту легкого шлема. И наступила темнота...

Глава 13

Геверциони, Ирвин. 03.52, 7 ноября 2046 г.

...Геверциони, безусловно, понял, что задумал Кузнецов. Понял еще раньше, чем сам адмирал. В некотором смысле это даже можно было понять: дань традициям, справедливое желание разделить участь корабля, взять ответственность за роковой приказ. Но с другой стороны Геверциони ни на миг не забыл: все это - возвышенная чепуха, как бы крамольно не звучало. Потакать собственной прихоти (или эгоизму) можно когда вокруг тихо, мирно и спокойно. А на войне такое поведение - сродни преступлению. Больше всего адмирал нужен живым и здоровым своим людям на Земле, когда потребуется лидер, вожак с твердой рукой. Никого равнозначного Кузнецову нет сейчас и вряд ли удастся отыскать в ближайшее время. А гибель грозит если не риском исчезновения 137-й гвардейской бригады ВДВ и экипажа 'Неподдающегося' как соединения, то как минимум резким падением боевого духа и инициативности. Что, в разгар бескомпромиссной катастрофы, по-сути одно и то же.

А значит - не ради себя, а ради многих людей, жизни которых Родина вручила адмиралу, - Геверциони не может позволить Кузнецову совершить геройское, но абсолютно ненужное самоубийство. Выбор приемов, собственно, небогат: Георгий рассчитывал незаметно оглушить адмирала - если повезет, то и по предварительному сговору с адъютантом. Первый помощник и комбриг, увы, погибли, так что Ирвин оказался на мостике старшим офицером. В крайнем же случае - открыто, на глазах у всех. Здесь основной риск во внезапности. После осуществления плана нужно ещё успеть объяснить экипажу. Пока под горячую руку не пристрелили. Или хотя бы быстро сбежать...

Однако, внезапно сама жизнь решила внести коррективы - вместо генерала роль 'спасителя' взял на себя адъютант. Пока Кузнецов пытался что-то втолковать Геверциони, Ирвин как ни в чем не бывало подошел к начальнику со спины. И внезапно, коротко замахнувшись, обрушил ему на затылок тяжелую рукоять пистолета.

На несколько секунд на мостике повисла немая сцена - даже Георгий, не ожидавший подобного от тихого, неприметного майора, застыл без движения. Но все же профессиональная выучка дала знать. После недолгой слабости: Геверциони взял себя в руки, встряхнулся. Пока все стояли в немом замешательстве, Ирвин не терял времени. Система автоматического восстановления кислородоподачи, естественно, не работала и в условиях полной разгерметизации адъютанту пришлось объясняться жестами. Прилагая максимум усилий, Ирвин настойчиво старался довести до оставшихся в живых уходить вахтенных офицеров приказ спуститься в десантный бот. После обратился напрямую к Геверциони:

- Уводите людей, генерал, - Георгию пришлось следить за движением губ, чтобы разобрать слова. Ирвин говорил спокойно, продолжая настойчиво указывать на выход. - Я остаюсь как старший по званию навигатор. Прошу, позаботьтесь об адмирале. Без него не станет и корабля, и команды. Нельзя допустить, чтобы жертвы оказались напрасны.

Геверциони отвел взгляд. Нервно дернув уголком рта, переступил с ноги на ногу, а затем, встряхнув головой, шагнул вперёд. Обняв за шею, соприкоснулся с забралами с Ирвином. Взгляды офицеров встретились - и Ричард увидел в самой глубине грустную, понимающую улыбку. В ответ майор неопределенно хмыкнул. И беззаботно шепнул: 'Будем жить...' Взгляд его просиял задорными, лукавыми огоньками.

Прищурившись, Георгий еще раз взглянул в открытое, молодое лицо. Сколько он успел? Нет! Сколько этот парень не успел? А остальные: сгоревшие в первой внезапной атаке, здесь ли - на 'Неподдающемся'? Сколько ещё будет? Глупость - что смерть забирает лучших, может ли вообще здесь быть сравнение? Но как жестоко, как дорого приходится платить за право узнать человека...! А тем более тяжело после его терять...

Сжав на последок плечо майора, Георгий решительно отвернулся, возвращаясь к неотложному. Легко взвалив на плечи Кузнецова, широким взмахом руки указал оставшимся членам экипажа на выход. Дождавшись, когда выйдут все, Геверциони и сам двинулся прочь. На пороге генерал не удержался и последний раз посмотрел на Ирвина - тот уже вовсю колдует над пультами, перебегая от одного к другому, пытаясь выжать из смертельно раненного корабля оставшуюся силу. Майор, внезапно ставший капитаном... Он уже не обращает внимания на уходящих - перед ним одна задача и выполнить её нужно успешно. В очередной раз горько усмехнувшись, Геверциони перешагнул порог, захлопнул перегородку и побежал прочь по коридору. Не прощаясь с прошлым, не прощаясь с оставшимися за спиной - но лишь отложив благодарность до следующей встречи...

В космосе, как и в море не бывает памятников, не бывает могил: с крестами, оружием или простыми табличками. Увы, даже волн не остается, что могут дать последний приют, приняв павших в свои неспешные объятья-крылья. Чёрная бесконечность навсегда вбирает в себя людей, не оставляя и следа. Никто и никогда не узнает, чем закончилась последняя атака 'Неподдающегося', как прожили последние минуты оставшиеся бойцы. Никто не узнает, что майор Березин, дав приказ канонирам покинуть корабль, остался на посту и продолжал вести огонь - почти на ощупь - прикрывая, расчищая путь рвущемуся сквозь мины и заградительный огонь умирающему кораблю. Никто не узнает, что начпотех, подполковник Ларионов до последней секунды держал связь с мостиком, в одиночку метясь между уцелевшими задними двигателями, заставляя 'Неподдающегося' изворачиваться, маневрировать. Никто не узнает, что нелюдимый, резкий в суждениях майор Арновский так и не согласится покинуть корабль. Дав возможность Ирвину остаться на мостике, он прорвался сквозь завалы и огонь в оружейные погреба, чтобы решительно замкнуть цепь на зарядах торпед.

Никто не узнает, что адъютант Ирвин будет улыбаться - счастливо и беззаботно, - отложив в сторону бортовой журнал с уже последней записью. Улыбнется, когда до орбитальной крепости останется жалкие пару сотен метров и станет ясно, что все наконец закончилось. Что в последние секунды он так и не успеет прочесть последние строки пришедшей на память стихов из старой, грустной песни(xxi) - и с последней строчкой навсегда уйдет в Вечность - вместе с такими же как он, оставшимися и неподдавшимися, пусть на краткий миг сумев зажечь над горизонтом ослепительно-яркое солнце...

Не печалься, мой друг, мы погибли. Быть может напрасно

Отказавшись мельчить и играть с Пустотой в "что-почём".

Но я помню вершину холма, Ветку вишни в руке,

И в лучах заходящего солнца - тень от хрупкой фигурки с мечом.

Мы погибли мой друг. Я клянусь, это было прекрасно!

Я свидетельством истинным, в Духе и в Сыне,

Предлагаю вам повесть мою.

Как подводная лодка в бескрайней пустыне

Погибала в воздушном бою.

Как трещала броня, и дела были плохи,

Небо в дыры хлестало как газ;

И глубинные бомбы бездарной эпохи

Разрывались все ближе от нас.

Но для тех, кто придет в мир, охваченный мглою,

Наша повесть послужит ключом.

Ибо древнее Солнце - Солнце героев,

Нас коснулось прощальным лучом.

Не печалься, мой друг, мы счастливцы с тобою:

В самом пекле бессмысленных лет.

Навсегда уходящее Солнце героев

Озарило наш поздний рассвет.

И свидетельством истинным, В Духе и в Сыне,

Мы оставили повесть о том,

Как подводная лодка в бескрайней пустыне

Отбивалась торпедным огнем.

И пылала обшивка, и плавились скрепы,

И в расщелины гибельных скал,

Раскаленным дождем из-под самого неба

С воем капал горящий металл...

...Тьма сотрет наши лица и память о нас

Поруганью предаст и разбою.

Не печалься, мы гибнем, кончается бой.

Навсегда уходящему Солнцу, Солнцу героев -

Помаши на прощанье рукой.

Помаши на прощанье... [21]

Часть 2 - Сосредоточие.

Глава 14

Геверциони, Ильин. 04.00, 7 ноября 2046 г.

Атмосфера на эвакуационном шлюпе 'Хранитель'[22] тяжелая. Не столько злым напряжением боя, сколько мучительным бездействием. Нервное напряжение буквально горчит, режет ноздри. Вплотную, словно сельдь в бочке, сидят бойцы. Три с половиной тысячи в маленькой стальной коробке. Накрепко пристегнуты к стальным каркасам кресел, со всех сторон попираемые ящиками, тюками, коробками и иным скарбом, которое техникам удалось спасти с гибнущего корабля. Обычный человек, вероятно, в такой обстановке долго не выдержит - и это не его вина. Но ни слова, ни звука не слышно от десантников: объятые мрачной решимостью, они лишь твердо сжимают в натруженных руках оружие, стараясь не вслушиваться в крики раненных или стоны умиравших.

Грозные, умелые бойцы. Добровольцы. Каждый прошёл суровую школу, успел набраться опыта. А теперь, вдоволь надышавшись чадной гарью гибнущего эсминца, получили первую настоящую закалку. Их учили смотреть страху в глаза, идти вперед сквозь смерть, боль, побеждать и выживать. Бойцы знают, что, когда спуск закончится и раскаленные докрасна борта капсул распахнутся, с шипением погружаясь в вязкую слякоть бездорожья, белизну снежного покрова, пестрый травяной ковер степи - всё равно куда. Ну а дальше ротный крикнет: 'Вперед!' - и всё. Они, именно они - не кто-то другой - очертя голову нырнуть в неизвестность. Да, именно так: грохоча утяжеленными подошвами о стальные сходы, подбадривая себя грозным боевым кличем, пойдут вперед.

Там будет страх, который можно видеть, с которым можно сражаться - и победить. Там будет враг - из плоти и крови. Чёрт с ним! Пусть даже из закаленной стали! Но это будет враг, которому можно вцепиться в горло, сломить! Там жизнь и победа в собственных руках. К этому их и готовили, в конце концов.

А Сейчас другое дело. Десантник по определению всем естеством противится космическому бою, а особенно - отступлению. Когда за толстыми стальными переборками лишь кипящий вакуум, вечная пустота, невидимая смерть. Когда в пестром хороводе бегут тысячи огней, будто неслышным смехом провожая падение возомнившего о себе человека. Когда остается лишь ждать, уповая на чудо или мастерство пилота, истово молясь. И нет занятия, как у врачей, обреченных сейчас метаться меж окровавленных коек, стиснув от бешенства, от бессилия зубы и стараясь сдержать злые слезы что они не могут помочь всем, как бы ни хотели. Или у пилотов и навигаторов, что словно автоматы, не отрываясь, тянут машину на себе, пытаясь предугадать, увернуться, выжить - одни за всех. В этот моменты сильным, мужественным ребятам пришлось крепко взять себя в руки - и ждать, просто ждать. Живя отчаянной надеждой.

...За последний день Георгий пережил немало - на пару томов мемуаров для спецхрана наберется! Даже нарочито мелким, каллиграфическим подчерком. Но уж спринтерский забег до аварийного шлюпа (да и сама эвакуация) по праву претендуют на лидерство. Чудом уцелев во время первого накрытия, пришлось бегом с изрядной ношей на плечах преодолевать захламленные, развороченные коридоры, обрушившиеся лестничные пролеты. На пути то и дело что-то взрывалось, рушилось - пожары и искрящие, исходившие белым сиянием обрывы проводов вообще стали казаться вещью привычной, почти безобидной. Особенную окраску хаосу придавала полная мертвенная тишина, нарушаемая лишь собственным дыханием и надсадным боем сердца. И до одури, до бешенства ненавистная невесомость! А совсем рядом - руку протяни - сквозь запекшиеся трещины пробоин сотнями звезд, будто чудовищным многоглазым зрачком, проглядывает безразличный и беспощадный космос...

Пару раз Геверциони считал было, что отрезан. Преодолеть завалы помогло лишь нечеловеческое напряжение сил и несокрушимая воля. А быть может в большей мере - и простое везение. Но сдаваться Георгий не собирался в любом случае: оставляя адмирала позади, руками разворачивал стальные листы, сгибал арматуру - только бы пробиться к выходу. Как подобная эквилибристика получалась, генерал после уже и сам не до конца понимал.

Сложнее всего оказалось проникнуть в сохранившую герметичность часть корабля. Аварийные переборки без всякой автоматики наглухо запечатались благодаря внутреннему давлению. Стальные листы переборок аж прогнулись под мощью давления. Пройти напрямую снаружи теперь было абсолютно невозможно. Даже преступно - ведь неизвестна степень сохранности инфраструктуры корабля. Если те же створки шлюзов заклинило, да и просто перекосило - ничему не остановить могучую стихию пустоты. А это значит новые жертвы. Уже какие по счету за сегодняшний бесконечный день?

Наскоро взвесив на чашах весов варианты, Геверциони твердо решил отказаться от прямого пути. Пуска потеря адмирала для бригады может оказаться роковой, только и спасение не всякой ценой следует оплачивать. Нет, не любой ценой! История давно втолковывает человеку на конкретных примерах, что из семян низости и подлости редко прорастают плоды победы. Вот бы ещё в толк пошло!

Потому, рискуя остаться на идущем прямым ходом к гибели корабле, Георгий двинулся в обход - по аварийным инженерным каналам. На удачу удалось. В паре мест в глаза бросилась деформация - исполинская сила играючи скрутила титановые перегородки словно стенки бумажного дома, да причудливой подсветкой искрили в местах обрыва силовые кабели. Но это уже сущие мелочи...

После лихорадочного забега на четвереньках с командующим за плечами, Геверциони наконец вырвался наружу. Невольно поддавшись дыханию момента, с удовольствием распрямился: позвонки приятно хрустнули в ознаменовании передышки. Мельком глянув циферблат, удачно вмонтированный на запястье скафандра, генерал лишь озадаченно хмыкнул. Судя по внутренним часам прошла как минимум пара минут - от чего Геверциони уже вовсе перестал надеяться успеть к эвакуации, а вперед карабкался лишь из чистого упрямства.

Но нет. Оказалось, что истекли считанные секунды - всего-то три с лишним десятка! Присвистнув нежданной удаче, генерал с утроенной решимостью продолжил забег. Теперь тишина, мертвенная пустота остались позади. И каждый тяжелый полу-прыжок полушаг сопровождал такой неожиданно приятный слуху протяжный вой сирен...

Успех висел на волоске, но Геверциони все-таки удалось вскочить на подножку уходящего поезда. Закрылся с тяжелым выдохом шлюз, заворочались массивные гидравлические замки - генерал с облегчением выдохнул. В сознании будто всполох выстрела мелькнуло короткое: 'Всё! Успел!'.

Словно в ответ за спиной раздался тихий хлопок, корабль норовисто рванул вперед, качнув пол под ногами. Через удивительно долгую секунду ускорение выровнялось, но лишь затем, чтобы лишь отчетливей ощутить новый удар. На этот раз качнуло на несколько порядков сильней. Геверциони - как и все спасенные - в тот миг с горькой отчетливостью понял, что это и есть последний удар везучего 'Неподдающегося'... Жаль... Как же до боли жаль! Но пока не время, нет, ещё не время для памяти. И ещё долго не будет его. Время войны - и потому нужно идти вперед. А о долге чести живые не забудут...

Щелчком откинув стеклянное забрало шлема, Георгий тяжело прислонился к перегородке и с удовольствием глотнул застоявшегося, жаркого воздуха. Словно воду хрустального, ледяного ключа. Кузнецова, так и не пришедшего в сознание, давно успели подхватить на плечи усталые санитары. Как будто нарочно караулившие у входа. Приняли с рук на руки и, не говоря ни слова, унесли в лазарет.

Вначале Геверциони только озадаченно хмыкнул. Дело, конечно, не в торжественной встрече с оркестром и цветами, но хотя бы слово благодарности! Однако мгновенно взял себя в руки, попеняв за малодушие. Стоит лишь повнимательней взглянуть на медиков - и все ясно. Усталые, слезящиеся от напряжения глаза, забрызганные кровью халаты, натруженные, уже непослушные руки. И невероятная тяжесть, рвущая душу. Раненных много - гораздо больше, чем возможности спасти: сильнее всего удар выкосил санитарные отсеки, оставив команду без лекарств. Но, что еще хуже - без профессиональных медиков. Санитары, а затем и простые офицеры - вон мелькает под обагренным халатом десантный камуфляж - становятся к операционным столам, чтобы хоть как-то помочь. Но все равно недостаточно.

Страшное знание - что помочь всем уже не удастся. Знать, что сложись все хоть чуть посчастливей, хоть самую малость! - все было бы по-другому. Но жизнь жестока, жизнь не знает компромиссов, а значит нет отдыха на войне. И приходится делать выбор - за других...

Увидев в глазах сильных людей решимость и злость, усталость и нечеловеческую муку, Геверциони лишь мысленно попросил прощения. Затем, тяжело вздохнув, оттолкнулся от перегородки - будто очертя голову ныряя в очередной омут - и твердым шагом направился к мостику.

Пройти по узким даже не коридорам - лазам оказалось непросто. Экономия на пространстве в пользу защиты и надежности дело привычное, а теперь ещё добавились тут и там спасенные запасливыми десантниками тюки, ящики и прочая. Эвакуация эвакуацией, но всегда найдется, что жалко бросить. Не без уважения Георгий отметил: несмотря на спешку вся дополнительная нагрузка расставлена аккуратно, умело закреплена тросами - ничего без разрешения не дрейфует по кораблю. Ведь при посадке из-за подобной небрежности может случится беда: кто знает точно, что в тех контейнерах? Для искры и пожара много не нужно, а вот пожара как раз и не хватает...

После увлекательного перехода, Геверциони наконец выбрался на мостик. И тут же очередное удивительное открытие: кресло капитана пустует, а пилотов всего двое. Первым лейтенант Раевский - тот самый молодой ревнитель флотских традиций, который и привез Геверциони с командой, а второй... Вторая - младший лейтенант Соболевская. Ирония судьбы: жизни преследователей, да и всего экипажа, теперь в руках хрупкой девушки, в которой так настойчиво пытались найти врага.

Такие моменты безжалостно вскрывают суть человека - когда две правды противоречат друг другу. С одной стороны правда дела, а с другой - правда сердца. Если не трус, если честен до конца - разглядишь. А уж как быть - твое дело.

Георгий понял. Спросив себя: 'Верно ли поступал?' И, не колеблясь, ответил: 'Верно! Так же сделаю во второй, третий, сотый - сколько бы ни было!' Подозрение оказалось ошибкой? Безусловно. И сложись всё менее удачно, кто бы вообще пилотировал сейчас? Однако какова альтернатива? Поверить предателю лучше, чем не поверить другу? Красиво, но подло. Все равно, что выбирать из двух зол. В таком выборе нельзя остаться чистым, даже выбирая человечный путь. Кто-то точно заметил, что в случае невозможности определить выбор логикой, следует руководствоваться гуманностью. А для себя Георгий в очередной раз уяснил: верно и обратное. Подумал генерал так же, что , не оправдывая безусловную ошибку, в дальнейшем будет по-прежнему тверд. Подумал, не догадываясь, что зерна сомнений все-таки проникли в каменистую почву души...

Пока Геверциони предавался нахлынувшим противоречивым чувствам, товарища в спину подтолкнул Ильин. Беспощадно прервав приступ рефлексии, пускай и не нарочно.

- О чём мечтаешь, генерал?

- О том, как все-таки смешны должно быть наши потуги в глазах судьбы... - Георгий сокрушенно качнул головой, прикрыв глаза, и неспешно обернулся. - Что, больше совсем никого?

- Совсем... - иссеченное морщинами, изнуренное лице Ильина на секунду вспыхнуло незамутненной яростью. Но полковник мгновенно справиться, вновь надев маску уверенного спокойствия. - Вторую вахту накрыло еще при первом ударе - Лиде повезло, что все еще оставалась в санчасти. Так что, генерал, не заглядывайся на судьбу. Если посмотреть, то именно ты с орлятами ей жизнь спас... И как теперь с муками совести?

Геверциони лишь привычно усмехнулся, едва передернув плечами. Ильин в ответ понимающе кивнул:

- Третью - завалило по дороге к шлюпу. Двоих мы вынесли, но пилотировать не могут. Из первой вахты добрались трое навигаторов и один пилот - только вот от шока малость... не в себе. Доверять ему управление... Сам понимаешь - только в крайнем, ОЧЕНЬ крайнем случае. Хотя... Скажу честно. Если бы не появился Раевский словно черт из табакерки, я бы, наверное, не перебирал.

- А что так мало? - уточнил Геверциони, улучшив момент. Если о стратегическом характере судна всё известно без документации, то расписание совершенно вылетело из головы - таких объектов контроля во флоте ведь не один десяток! Было... Да и не оправдание это для серьезного спеца. - Все-таки не надувная лодка! Разве не должно быть ещё кадетов-практикантов? Или пилотов-одиночек? [23]

- Да, конечно! Вместе с бригадой десантников ещё и батальон ассов! - с явным раздражением огрызнулся Ильин. Зная Ивана Федоровича не первый год, Геверциони лишний раз убедился, насколько сильно тряхнуло старика, раз уж сквозь панцирь самоконтроля пробились эмоции. - Увы, на эсминце всего двенадцать пилотов, вместе с капитаном, первым помощником и Ирвином. Сейчас пятеро. Черт! Как будто специально, назло больше всего пострадал офицерский состав: медики, пилоты, техники и канониры... Даже у десанта одним из троих выбило именно заместителя комбрига! Это при том, что сам комбриг погиб при самом первом обстреле...

- Думаете, не случайно? - понимающей уточнил Геверциони. Георгий вообще с самого начала в прогнозах старался отталкиваться от худшего прогноза. Худшего из объективно возможных для сопротивления. Иначе любые действия бессмысленны и напрасны - а от таком думать действительно не стоит, даже в качестве игры ума. Потому допускал силу противника вплотную к всемогуществу. Но если в первые минуты любой прогноз лишь прогноз, то сейчас в каждом факте, в каждом ходе можно разглядеть при удаче силу и слабость неведомых сил. Чем раньше тем лучше, ибо теперь счет быстроте не в абстрактном преимуществе - в человеческих жизнях. И разбрасываться ими преступно в любом случае...

Ильин товарища понял с полуслова. И, прищурив на миг глаза, успел отрицательно качнуть подбородком. Ответить же помешал сигнал тревоги.

- Внимание всем! - внезапно ожили динамики голосом лейтенант Соболевской. - Закрепите раненных и опасные грузы, немедленно займите места и пристегните страховочные ремни - через пятнадцать секунд входим в атмосферу! Повторяю: Внимание всем...! Обратный отсчет: тринадцать, двенадцать...

Увидев, что Геверциони замешкался в поисках места, Ильин придержал генерала за плечо. Поймав вопросительный взгляд, кивком указал на пустее капитанское кресло. И сразу же двинулся прочь.

- Не ломайся, - уже на бегу бросил полковник с сардонической улыбкой, - Пока Кузнецова нет - ты здесь старший по званию. А если докапываться, то и с ним. Так что замещай.

Георгий никогда не жаловаться на лишнюю чопорность, только подобная поспешность тоже совсем не по вкусу. И дело отнюдь не в честолюбии. Мало ли как отразится на команде этакий демарш? Не вызовет лишних толков, озлобленности?

Увы, но обстоятельства иного пути не оставляли и генерал, скрепя сердце, решительно уселся за капитанский пульт. Пристегнулся - как раз вовремя: притяжение все отчетливей заявляло права на не в меру охочих к полетам детей. С непривычки едва удержался на ногах. Уф! Чуть-чуть на глазах у всех не оконфузится, позорно растянувшись на полу.

Уже через пару секунд к рывкам маневрирования добавилась нервная болтанка. Почти сразу бот мотнуло из стороны в сторону, затрясло, вновь мотнуло - словно приложив в борт взрывной волной. Пилоты отчаянно выжимают тягу, компенсируя фронтовыми двигателями критическую скорость падения. Но даже специального строения[24] корабля не достаточно, чтобы без электроники с легкостью преодолеть перегрузки. Увы, рискованная траектория посадки - баллистическая, почти по касательной к поверхности, - утвержденная еще Кузнецовым, в конечном итоге отчаянно стремится перейти в банальное отвесное падение. Нет ни ЭВМ, которые с идеальной точностью держат траекторию, ни офицеров, обладающих опытом атмосферных полетов. Ничего, кроме смелости и отчаянного желания справиться - во что бы то ни стало.

Перегрузки нарастали, уверенно перевалив за четырехкратные. Георгию даже сквозь нарастающий гул отчётливо послышался хруст суставов. Но, к чести космофлотцев, выдержка у экипажа железная. Да, пожалуй, и у десантников: каждый понимает, что такой маневр - единственная возможность спастись. Рискованная - но альтернативы нет.

Тяжело, на пределе возможного... Несмотря на до отказа выжимаемую тягу, гироскоп упрямо сигналит об увеличении крена, безжалостно отщелкивая теряемую высоту. Без приборов и автоматики лишь двоим пилотам приходится в уме обрабатывать десятки переменных одновременно. И по полученным данным точечно управлять системами корабля. Право, это сродни экзамену на пробуждающемся вулкане...Но, при всей своей неопытности, пилоты ни на миг не потеряли присутствия духа. Несмотря на застилающий жгучей пеленой пот, дрожь в руках и щемящий холод в груди.

Злые языки непременно обвинят в самоотрешенном усердии страх, инстинктивное желание спастись. Как просто объяснить любой сильный поступок низкими, недостойными страстями. Увы, но для думающих так у нас не найдется ничего кроме жалости: ведь созданный ими мир сам по себе уныл и невзрачен. Тот, кто хочет, может находится в плену предрассудков. Действительность открывает правду лучше иной философии: ведомые пороком и страстью никогда не окажутся в небе, никогда не устремят взгляд к звездам. Иные же, даже если случится упасть, навсегда сберегут благословение достигнутой высоты.

В сознании пилотов идет напряженная, ежесекундная работа: всплывают из далекого прошлого казалось забытые схемы, случайные мысли. Рождаются новые идеи, чтобы пойти в дело или быть отброшенными, освобождая место для новых, новых, новых... И все это за секунды, доли секунд! С трудом ворочая непривычно тяжелыми, свинцовыми языками, пилоты умудрялись переговариваться. И даже понимать друг друга с полуслова. Для Геверциони, как единственного наблюдателя, весь диалог предстал нагромождением обрывков слов и неразборчивой тарабарщины:

- ... Прошли Кармана[25] ! Внимание!

- Угол падения растет - восемьдесят пять!

- Полная тяга фронтовых - третьего, пятого, седьмого и девятого, одиннадцатый и первый на девяносто пять!

- Скорость две и семь! Растет!!

- Полный форсаж! Выпустить первый комплект палнерных крыльев!...

- ...Левый крен!! Отпусти тягу: час на три, тройку и пять на полтора!

- Скорость две с половиной!

- Правое крыло оторвало!! Сбросить первый комплект...

- Вибрация на пределе! Входим в штопор!

- Немедленно сбросить первый комплект, задействовать второй!! Компенсировать вращение верхним 'поясом'!

- Высота восемьдесят! Угол семьдесят пять, тринадцать!...

- ... Прошли пятьдесят! До разделения десять!

- Скорость две, угол семьдесят восемь, сорок!

- Выпустить резервные крылья!...

- ... Высота сорок! Всем внимание! Приготовиться к рывку! Три, два... Отстрелить центральный ствол!... Подготовится к отстрелу капсул!...

Вот и все... Наконец закончилась титаническая, на износ работа. Пилоты сумели добраться до расчетной высоты, чудом удержавшись в рамках норматива. Подошел к концу первый и последний полет 'Хранителя'. Теперь время отмирать старой, оплавленной и черной от гари, оболочке. Также как отмирает кокон, сохранивший, давший начало новой жизни.

Вначале вперед ушел центральный ствол - его задача на расстоянии около километра взорваться, создав воздушную подушку для летящих следом малых капсул, чтобы волной погасить скорость. Точь-в-точь как воздушная подушка безопасности. Параллельно со стволом отстрелились капсулы - с экипажем и грузом. Общим числом немногим более девяноста. В качестве ложных целей веером вокруг легли осколки горящей обшивки вперемешку с малыми капсулами-приманками. И здесь уже фактически погибший бот продолжал оберегать бывших пассажиров.

Дальше капсулы продолжили падать пусть и ощутимо замедлившись, но уже без какого бы то ни было управления - отвесно, камнем. Серьезное испытание для нервов и экипажа, и пассажиров. Мера во избежание истребления капсул в разряженной атмосфере, где маневр затруднён, а сектор обстрела с поверхности - отличный. Переход к относительно управляемой фазе полета срабатывает автоматически по анализу местности. Без автоматики - на заданной высоте, что опаснее всего. Заданная высота могла оказаться любой, а что произойдет в случае нехватки пространства для торможения нетрудно догадаться. Отягощенные горьким знанием офицеры, сцепив зубы и собрав волю в кулак, с каменной решительностью на лицах ждали неизбежного. Оставив подчиненных в неведении. Несправедливо, но в сложившихся условиях - оправданно. Возможно именно про такое говорят: 'В многих знаниях - много печали'.

Мгновения ожидания тянулись вязкой патокой. Даже привыкший к риску Геверциони невольно ощутил нервное подрагивание век. Лишь по достижении высоты в три с половиной тысяч метров сработал механизм торможения: раскрывались углеполимерные парашюты, отчаянно рванувшие - словно понесшие кони - опаленные дочерна раковины капсул вверх. Обратная перегрузка с размаху впечатала только что парящих людей в кресла. Если бы 'Хранитель' ещё оставался единым кораблем, по всему его нутру уже разошёлся бы эхом сдавленный выдох. Неизбежно перемежаемый ворохом замысловатых и цветастых крепчайших ругательств.

Одновременно с парашютами за считанные мгновения выгорели фронтовые двигатели, окончательно гася скорость. Ещё через пару секунд капсулы сбросили раскаленную обшивку. Под которой внутренний слой тут же покрылась прочными воздушными подушками - будто жабья кожа бородавками. Подушки росли быстро, подходя и норовя вывалится за соседей как тесто у нерадивой хозяйки. В конце концов капсулы стали похожи на раздувшиеся мячи-переростки.

Увы, подчиненные в первую очередь требованиям по безопасности и надежности, условия спуска не предполагают таких вещей, как излишняя 'комфортабельность' или 'удобство'. Серьезно пострадать, конечно, сложно - разве что перекусив по-глупости язык... Ещё иной сорвиголова может отстегнуть крепежные ремни. Но это уже за гранью здравого смысла. Зато ощущения гарантированы самые острые: прямые и обратные перегрузки, болтанка, безумное вращение и наконец - тяжелый удар.

Пережив все по полной программе, командная капсула наконец тяжело ухнула о землю, пару раз рванула вверх-вниз. После - обессилев, замерла. На пару мгновений у Георгия помутилось в глазах: черная звенящая пелена легла мгновенно, огородив от иных ощущений. А отступала медленно, неохотно, будто всеми силами цепляясь за грань сознания. Но вот наконец ушла, прихватив дрожь от волнения и перегрузок. Ну хотя бы повезло приземлиться более-менее в горизонтальном положении!

Щелкнув замком страховочных ремней, Геверциони наконец вздохнул с облегчением - хотя даже в этот момент ему не верилось такой умопомрачительной, невероятной удаче. Как ни посмотри, весь его день прямо-таки олицетворял причудливый сплав смертельной опасности и сказочного везения. Пройдя на волосок от гибели, случайно оказаться на единственном избежавшем бойни корабле. Не просто сбежать от смертоносного неприятельского флота, но и самим нанести фатальный удар. Чудом проскочить через частое сито ПВО, ослепив ядерным взрывом радары и попросту сметя с орбит спутники. Положительно, такой концентрации небесного благоволения иным не выпадает и за всю жизнь.

Однако, грезы хороши, но пора знать честь. Геверциони волевым усилием вернул себя в рабочее состояние, безжалостно выбросив из головы всевозможные предрассудки. В очередной раз подумав, что эмоции - непозволительная роскошь для сильного человека. Особенно на войне, где малейшая неосторожность, небрежность обходится дороже всех сокровищ мира.

Порывисто покинув объятия кресла, генерал чеканным, уверенным шагом подошел к пилотам. Притяжение, легшее на плечи знакомой ношей, было воспринято как нечто родное и даже приятное. Раевский перенес аварийную посадку неплохо - уже успел прийти в себя и в легком недоумении тряс головой, в которой крутились мысли созвучные генеральским. Попутно вытряхивая звон из ушей. Но одного взгляда на парня Георгию хватило, чтобы разглядеть глубину пережитого: все еще решительно нахмуренные брови, пристальный, сосредоточенный взор, глубокие тени, легшие на заострившиеся черты. И пепельно-белые волосы... Вчерашний жизнерадостный мальчишка пилот и этот, сидящий перед генералом здесь и сейчас - два похожих, но совершенно разных человека. А сколько прошло времени? Чепуха! Несчастные пара часов...

Их взгляды встретились: обессилевшего лейтенанта, мастера-пилота, вытащившего, вырвавшего зубами всех из жадных лап смерти - и генерал-майора НКГБ, на чьи плечи теперь ложилась вся ответственность за дальнейшую судьбу людей. Словно принимая эту странную эстафету, Геверциони благодарно кивнул Раевскому. Ещё не отойдя от обостренного чувства реальности, свойственного только что побывавшим у последней черты - и заглянувшим за неё - офицеры понимали друг друга без слов, на уровне подсознания. Отщелкнув перчатку скафандра, Георгий просто протянул руку и пилот крепко пожал её в ответ.

А вот Соболевская без сознания. Сначала это даже не бросилось в глаза из-за высокой, облегающей спинки кресла. Но подозрительно было полное отсутствие активности второго пилота. Не сговариваясь, мужчины буквально рванулись вперед, едва избегнув столкновения. И Геверциони, и Раевский опасались худшего, но обошлось. Открыв забрало, обнаружилось, что девушка просто крепко спит. От пережитого за день силы истощились до предела. Ну а приземление поставило эффектную точку. Успев напоследок понять: испытания кончились и вот она, Земля! - Лида, словно кукла, у которой разом обрезали тонкие нити, уронила ладони на приборную доску и осела в кресле.

Отстегнув ремни, крепко опоясавшие хрупкое даже в аварийном скафандре тело, Георгий бережно поднял девушку - та во сне что-то пробормотала и обхватила генерала за шею. Вот ведь очередная насмешка судьбы! Аккуратно пересадив Лиду на командирское кресло, офицеры, стараясь ступать чуть слышно (что не особо получалось в громоздких-то магнитных ботинках) направились по накренившемуся полу к аварийному выходу. Убедившись, что створки командного отсека, мягко скользнув по полозьям, закрылись, Геверциони приблизился к выходу и, не церемонясь, ударил каблуком по кнопке аварийного открытия. Стальные листы с шипением разошлись - и в лицо офицерам с размаху стегнуло жгучим, злым снегом...

Глава 15

Геверциони. 04.17, 7 ноября 2046 г.

За бортом творится чёрт знает что: низкие свинцовые тучи ползут, едва не задевая дутыми животами гребни холмов, острые громады деревьев, чуть различимые в зыбком белом мареве. Между небом и землей неудержимая вьюга вовсю размахивает снежным подолом, скрыв белый свет и изредка завывая ничуть не хуже, чем у классика. Вокруг пуховым ковром - покуда хватало взора - сугробы, сугробы, сугробы... Причем совершенно невероятных размеров. Настоящий нежный океан. Кошмар!

Совершенно не вдохновившись пейзажем, Георгий проворно захлопнул створки. Что, впрочем, уже не спасло от ворвавшегося внутрь холода.

- Товарищ... как по имени? - растягивая слова, пробормотал Георгий, щурясь на залитый серебром мир в узкий круг иллюминатора. С раздражением, не предвещающим вовсе ничего хорошего, чего, увы, пилот просто не мог знать.

- Вадим... - отозвался лейтенант, настороженно подглядывая из-за плеча Геверциони.

- Так вот, товарищ Раевский... А мы где, собственно, приземлились? - спросил генерал медленно обернувшись, пристально глядя пилоту в глаза.

- Ну... На Земле, товарищ генерал-майор... - после секундной заминки ответил Вадим. С совершенно непробиваемой невозмутимостью. При этом выражение лица сделалось услужливо-искренним.

- Та-а-ак!... - насилу сдерживаясь, Геверциони вздохнул глубоко и, по-возможности, медленно. - Павлины, говоришь? Хм... Ты капитанские-то погоны не примеряй пока, счастливчик, не примеряй. Рановато... Попробуем в обход - методом исключения. Мы не на Аляске хотя бы?

- Никак нет. Даже в не Гренландии!

- Уже легче... - Геверциони, с деланным облегчением вздохнув, продолжил. - Вот что, герой, ты учти: я ведь чекист. Тот самый, который кровавый палач, сатрап, деспот и самодур. То есть очень недобрый дядя. А ты здесь мозги пудришь... Плохо кончится, родной. Осознал?

- Так точно! - браво отрапортовал Раевский - Разрешите доложить, товарищ генерал-майор НКГБ?!

- Докладывайте, товарищ лейтенант. Но предупреждаю: еще одна острота и ты здесь остаешься на пожизненный контракт. Догадываешься, зачем?

- Так точно!

- Орёл! Теперь докладывай.

- Слушаюсь, товарищ генерал-майор! Докладываю: приземлились на Родине - координаты 60®17' северной широты, 72®83' восточной долготы. Разброс посадки капсул, учитывая погодные условия - до трех километров.

- Значит, к северу от нас сейчас Нижне... Нефтеюганск?

- Так точно.

- А вот это плохо, мой дорогой покоритель небес. Ты пеленг включил?

- Да...

- Так... Комплект карт есть?

- Откуда? - Раевский недоуменно пожал плечами, удивляясь самой постановке вопроса.

- Молодежь... - Геверциони возвел очи долу, тяжело вздохнув. - И чему вас вообще учат? Удивляюсь, как вообще погоны получил...

Собираясь с мыслями, генерал прикрыл глаза. Так постоял с десяток секунд беззвучно, тихо покачиваясь на каблуках взад-вперед. Раевский исключительно из солидарности - а заодно и инстинкта самосохранения - тоже притих.

Затем внезапно, пронзительно скрипнув подошвами, так, что лейтенант даже вздрогнул - разве что не подпрыгнув на месте, Геверциони резко повернулся на месте. Скорым шагом пройдя в кабину, он все будто невзначай проверил самочувствие Соболевской. Девушка уже совершенно безмятежно посапывает, умостившись в глубоком кресле. Нескольких минут покоя хватило, чтобы нервная бледность и холодный пот сменились нежным румянцем. Так, что юные черты Лиды и вовсе сделались детскими, невинными. Повинуясь внутреннему позыву, Геверциони с отеческой лаской аккуратно провел ладонью по её лицу. Истертая, обветренная кожа ладоней встретила шелк золотых волос - будто окунулась в летнее солнце.

Георгий лишь горько ухмыльнулся пришедшему сравнению. Вот и весь боевой генерал! На миг прикрыв лицо ладонью, с усилием помассировав глаза, Геверциони решительно отпрянул от кресла, распрямился. Затем совершенно спокойно шагнул к аварийному люку. По дороге закрыв перегородку к кабине. Такая внезапная перемена в поведении не могла не взволновать Раевского - особенно страшил взгляд генерал, холодный и пронзительный, нарочно направленный куда-то в сторону. Да ещё и предусмотрительно закрытая по пути перегородка! И, как оказалось, - не зря...

Остановившись в полушаге, Геверциони внезапно гаркнул:

- Встать, солдат! Смирно!!

Ошалело хлопая глазами, сбитый с толку громовым криком, Раевский чисто автоматически исполнил команду. Отчаянно вытянувшись в струнку.

- Вы здесь совсем, я погляжу, распоясались?!! Молча-ать! - не отрывая пристального взгляда от лица пилота, Георгий все более распалялся. - Все только из под палки умеете! Ну я вам покажу! Лейтенант Раевский!

- Я! - по-прежнему обескураженный, бодро ответил пилот.

- Не слышу радости, боец! - Геверциони подобно грозовой туче навис над лейтенантом.

- Я!! - отчаянно выкрикнул Раевский вновь, лихорадочно соображая, когда он успел наступить Геверциони на мозоль. И самое главное - что теперь будет.

- Значит так... - резко ломая характер диалога, Георгий продолжил ужо совершенно спокойно. - Сейчас я в этой флотской заводи тихой начну организовывать боеспособное войсковое соединение. А что главное в таком славном войсковом объединении?

- Руководство? - с робкой надеждой уточнил Вадим. Маневр, впрочем, не удался.

- Дисциплина, - наставительно подняв палец, пристыдил Геверциони. - А потому из тебя, боец, самого инициативного и, по видимому, очень умного, я сейчас буду делать образцового солдата. Во-первых, запереть лю-юк... К-куда?!!

Раевский от избытка чувств переволновался и бездумно бросился исполнять приказ. Окрик генерала, чудом не перешедший в ультразвук, отрезвил. Застыв как забетонированный, лейтенант вжал голову в плечи, боясь обернуться.

- Это хорошо, что ты осознал, - одобрил Геверциони, - только поздно... Да, поздно. Три наряда. Что надо ответить?

- Есть три наряда... - Раевский чуть ожил и даже нашел в себе силы повернуться.

- Хвалю, гвардеец! Во-вторых, из несгораемого сейфа вытащил комплект карты, пакеты с директивами, шифрами и кодами. В-третьих - все быстро сюда принес. Кругом! Вы-ыполнять!!

Сорвавшись с места, Раевский клял себя последними словами - надо же было так по глупому забыть про универсальный комплект[26] листов карт на все случаи жизни. По-хорошему, он сам должен был сразу после посадки подготовить для командира всю документацию. Если бы тот не решил сделать всё собственноручно. А так как Геверциони при всем желании не догадывался где на борту сейф... Стоп!

Вадим остановился на пол пути, будто ноги внезапно примерзли к полу.

- Т-товарищ генерал...

- Вот ведь!... - от обилия эмоций, Геверциони без замах пнул ближайшую перегородку. Да так зло, что та глухо и жалобно задрожала в ответ. Даже ничего объяснять не потребовалось - генерал по одному выражению прокачал ситуацию. Георгий - профессионал. Потому несмотря на дурацкий, хотя и довольно забавный спектакль, не возлагал на молодого лейтенанта особых надежд. Но все-таки маленький шанс был...

Увы, Раевский как человек на 'Неподдающемся' случайный, кода не знает. Что в принципе логично - такую информацию положено знать не каждому офицеру. А значит остается ждать Ильина. Либо будить Соболевскую. Пришествие Кузнецова, безусловно, было бы эпически неповторимым апофеозом, венцом счастливой концовки, но это уж совсем мечты...

Прикинув, что в такой снежной кутерьме, да еще и в надвигающихся сумерках полковника ждать можно чуть менее чем очень долго, Геверциони решился на святотатство.

- Ладно, Вадим, дуй сюда... - обреченно махнув рукой на разбитые надежды, Георгий поманил Раевского.

Когда тот не без опаски подошел, на всякий случай замерев на расстоянии уставных трех шагов и вытянувшись смирно, генерал лишь раздраженно дернул щекой.

- В общем так... - растягивая слова, Геверциони стал прохаживаться по узкому проходу, подолгу замирая на поворотах. Попутно заметив, что менторская вальяжность, похоже, входит в дурную привычку. Пока что Георгий еще и сам не определился, что 'так...' В очередной раз прокачивал сложившуюся обстановку, так и эдак выворачивая факты, рассматривая их под различными углами, прикидывая вероятности. Но самое главное - уже сейчас разрабатывая тактику и стратегию. Да уж... Тактика и стратегия... Геверциони мысленно рассмеялся пафосу собственной мысли: тут бы с насущными проблемами хоть как-то разобраться, разгрести - ан туда же, в вожди потянуло генерала.

Геверциони даже в малой степени нельзя назвать ни завзятым карьеристом, ни ограниченным служакой, ни у ж тем более честолюбивым, заносчивым 'Бонапартом' - в рамках уставов и кастовых отношений ему всегда тесно, а интриги и амбиции - смешны. Так же Георгий никогда не стремился к власти: управлять, приказывать, подчинять -чуждо да и неинтересно. Единственное, что он на самом деле любит - распутывать хитросплетенные клубки задач, решать внезапно возникающие проблемы. Даже самые дурацкие и невероятные. Особенно их.

Возможно, устроится где-нибудь в тихой гавани гражданской профессии было не худшим выбором - так, наверное, и случилось бы, не возникни в юности на горизонте таинственная кантора с несмываемым ореолом мастерской заплечных дел. Прикинув открывающиеся перспективы, Геверциони много лет назад раз и навсегда решил, каким путем идти. И больше никогда не возвращался к этой проблеме. Не имел такой дурацкой привычки. Именно система дала ему возможность в полной мере раскрыться, реализовать титаническую работоспособность, неординарность мышления, твердую волю. Но система была тем, с чем невозможно спорить и что почти невозможно сломать. Лишь иногда - обойти. Это долгое время было еще одной маленькой радостью. Возможность в рамках правил сделать по-своему, вывернуть наизнанку общепринятое и посадить в лужу тех, кому давно стоило там оказаться. Так Геверциони и жил. Конечно, были и войсковые операции, и полевой опыт - но лишь крохотная часть целого.

Никогда и никому, возможно - даже себе, Георгий не признавал страха - встать на острие. Оказаться однажды в ответе за жизни многих, когда за хитроумными задачами и стратегическими маневрами в полный рост люди - из плоти и крови, со своими страхами и мечтами, чувствами, семьями, надеждой и верой. В такие минуты Геверциони лишь сильнее сжимал зубы, кляня слабость. Но вместе с тем трезво понимал главное: разницу между аналитиком и полевым командиром.

Георгий никогда не принимал участия в планировании войсковых операций. Справедливости ради - и не должен был. Ну а сила побеждать в 'штабных играх на картах' лишь простое следствие. Если для окружающих жажда победы истолковывалась как талант, желание выслужиться или просто тонкое издевательство над противником - что вполне соответствует духу Геверциони, то сам генерал причину осознал давно: обучится тому, чего боишься или не любишь. Чтобы в случае нужды не клясть себя за малодушие.

Но даже в оперативных штабных играх Георгий не мог абстрагироваться от навязчивых мыслей. Каждый шаг в сознании неудержимо горела мысль: 'Красные или синие фигурки - не пешки'. Для Геверциони за ними всегда представлялись живые люди. К которым нельзя применять правила шахматного боя, нельзя жертвовать, разменивать - будто между прочим. Победа не любой ценой - такова единственная приемлемая стратегия. Потому как уж очень многие руководствовались правилом прямо противоположным. И очень наглядно видны результаты деятельности наиболее передовых представителей подобной 'философии'. Так что каждому своё, а для себя Георгий сформулировал главную цель: сохранить как можно больше, спасти, защитить.

Над этой как будто постыдной слабостью не раз потешались претерпевшие, вымещая накопленную желчь. Говорили, что он не настоящий - игрушечный офицер. На что Георгий лишь согласно, обескураживающее кивал, посмеиваясь над собственной 'темностью' и 'дремучестью'. И, не проявляя и тени озабоченности, уверенно выигрывал. Чаще всего. А затем, оставляя обескураженных насмешников переживать очередной провал, удалялся обратно - в логово - к привычным интригам и головоломкам.

Самое смешное, что Геверциони искренне соглашался с насмешниками. И всегда, все время страшила его возможность однажды оказаться без права выбора. Самый холодящий душу кошмар - поднять упавшие знамя, потому что нельзя уже будет по-иному. Потому, что просто больше ничьи руки не будут на то способны. Поднять - и повести людей вперед. А это значило бы, что, будучи не на своем месте, он непременно - неизбежно - допустит множество ошибок, которые не сделал бы профессионал. И на его совести, на его неумении окажутся сгоревшие, растерзанные войной человеческие жизни. Вина, за которую не кто-то другой, а он сам не найдет оправдания.

Теперь, столкнувшись лицом к лицу с неизбежностью, Геверциони инстинктивно противился ей. Мгновение слабости всё же мелькнуло: генерал поймал себя на желании отгородиться от происходящего, не признавать необходимости выбора, продолжать действовать в рамках собственной компетенции как ни в чем не бывало. Даже нравственную основу подготовил. Но сильный человек потому и силен, что не позволяет обстоятельствам взять верх. Покуда способен быть выше. Сцепив зубы, Георгий мысленно отвесил себе оплеуху. И двинулся навстречу, наперекор вызову.

Раевский не знал - не мог знать, - что, именно произнося нейтральное '...В общем так ...', Геверциони внутренне делал выбор. И сделал его. Генерал окончательно отбросил иллюзорные грезы, что все возьмет на себя Кузнецов, Ильин или ещё кто. Подобная презренная трусость - а по-иному не назовёшь - грозит обойтись непростительно дорого. 'Возьмут - так возьмут, ради бога! Буду бесконечно рад. Но до тех пор - изволь обходтся сам, дружище'.

- Та-ак... - ещё раз повторил Геверциони, качаясь на каблуках. И в голосе его теперь явно стали ощутимы нотки, приличествующие отцу-командиру. - Выбора нет, придется Соболевскую будить. Неси аптечку...

Раевский, отрывисто кивнув, бросился исполнять приказ. При этом не теряя летной выправки: несмотря на поспешность ни на миг нельзя предположить в действиях офицера подобострастия, лакейской услужливости. Наоборот - в каждом движении, каждом жесте скорость рука об руку с точностью, уверенной до скупости. Конечно, служба воленс-неволенс подтягивает каждого, кроме совсем уж редких уникумов. Но у авиаторов изнурительные тренировки и постоянный риск шлифуют выправку до особенно яркого блеска.

Не без удовольствия наблюдая за сноровкой лейтенанта, с легкостью прочитав лежащие на поверхности мысли, Геверциони продолжил:

- Справишься - прикинь заодно, на каких капсулах еще может находиться информация по коду и у кого наверняка есть ключ. Дальше... Посмотри, где зимние комплекты униформы. Заодно неплохо бы отыскать сигнальные ракеты и химические осветители.

Расположение аптечек и вспомогательного оборудования на подобных капсулах стандартное и интуитивно понятно даже случайному человеку. Раевский без труда - за считанные секунды - нашел искомое.

- Товарищ генерал... спросил пилот все еще с опаской. Запаянная в полиэтилен аптечка перекочевала в руки Геверциони. - Над кодом я подумать могу, конечно... Только это опасно. В случае ошибки система может среагировать как на попытку взлома. Содержимое самоуничтожится.

- Догадываюсь... - признал Георгий, раздраженно дернув щекой. К своему стыду генерал за валом рутины полностью документацию по флоту изучить не успел. И теперь приходится краснеть по типично 'зелёным' огрехам.

- А из офицеров, судя по практике, знать обязаны капитан и заместитель. Остальные -по решению того же капитана.

- Тогда нужно ждать в гости больших начальников, - резюмировал как отрезал Геверциони. Внутренне с гораздо меньшей уверенностью повторяя: 'Хоть бы ничего не случилось с ними! Хоть бы пронесло! Только попробуйте мне умереть!' И, не давая лейтенанту повода для сомнений, продолжил:

- Пока не будем терять времени. Подготовь снаряжение для вылазки: одежду, оружие и прочее. Закончишь - садись к передатчику и слушай эфир. Вдруг что да пробьется сквозь помехи... Давай, давай, живо!

Громыхая стальными подошвами, лейтенант бросился исполнять очередной приказ. И с ходу развил бурную деятельность. Из багажных отсеков наружу утепленные пуховики, ботинки, оружие. Постепенно и без того тесное пространство рубки под влиянием внезапно проснувшейся хозяйственной жилки лейтенанта стало захламляться.

Геверциони только усмехнулся, завидуя способности офицера отвлечься от проблем. Завидуя даже больше самому праву отвлекаться, которого сам отныне лишен. После генерал разорвал оболочку аптечки. Прозрачный пластик из гордости чуть посопротивлялся, а после со спокойной душой и громким хрустом лопнул. Привычно просканировав взглядом содержимое, уверенно выудил ампулу со стимулятором, шприц и нашатырный спирт. На всякий случай еще раз осмотрел Лиду. Девушка по-прежнему безмятежна, без намека на травму. Словно ребенок в колыбели сидит в узком глубоком летном кресле поджав ноги и склонив голову на грудь.

Не забывая умиляться безмятежной картине, Георгий аккуратно отстегнул от предплечья рукав скафандра и закатал летный комбинезон. Кожа обожгла невинной белизной, той детской нежностью, что вопреки живет в каждом, до последнего стараясь удержаться - ради нас самих. Впрочем нет, вот виднеются узкие белесые рубцы - маленькие шрамы, оценки пути взросления пилота. Печаль невольно тенью легла на лицо генерала. Ощутив щемление в сердце, Геверциони подумал: 'Как же всё неправильно! Пусть мы... Но эти девочки. Когда же наконец научимся хотя бы их жалеть, хранить - вдали от жестокости?'

Как часто случается, только настоящая опасность отрезвляет, помогает увидеть вещи такими, как на деле, а не в причудливых грезах. И понять, что по-настоящему ценно... Увы, но эта же опасность не оставляет времени для рефлексии, а уж тем более - для исправления ошибок... Обработав плечо антисептическим спреем, Георгий ввел стимулятор. Затем, выждав минуту, посмотрел за реакцией. Нежное лицо девушки порозовело, обретая обычную живость взамен будто искусственной 'фарфоровой' бледности. Исчез легкий жар, дыхание участилось.

Одобрительно кивнув, Геверциони открыл флакон с нашатырем. Жесткий запах наотмашь ударил в голову - даже в глазах потемнело! Видно для космонавтов эскулапы расстарались на особо концентрированный состав... 'Эх, Ядрёный! Да-а-а... Лучшее - для фронта, для победы...' - не без желчности фыркнул Георгий. Затем поднес пузырек к носу Лиды. Пару секунд та продолжала как ни в чем не бывало тихо посапывать. Затем смягченные вуалью сна черты дрогнули - проявилась печать легкого отвращения. Нос, веснушчатый, по-озорному вздернутый, подернулся сетью легких морщинок. Девушка стала отчаянно изворачиваться, закрываясь руками, явно не желая покидать мир грез. Так Лида стоически отгоняла навязчивое видение целых несколько секунд. Увы, непреклонный Геверциони довел чёрное дело до конца.

Тихо чихнув, Соболевская открыла глаза и села. Непонимающий, даже потерянный взор наскоро скользнул вокруг. По реакции Геверциони заметил, что девушка немало удивилась: похоже она вовсе не очень-то понимала, где и зачем находится. Ну да не беда - всякое бывает. Минуты посадки были не самыми приятными воспоминаниями и подсознание, решив оказать побратиму-антагонисту услугу, скрыло их в самый дальний уголок. Потому-то незнакомая обстановка, заретушированная активно нарастающим беспорядком, и вызвала оторопь.

Девушка на время застыла. И только жадно - до побелевших костяшек - вцепившиеся в подлокотники пальцы, только расширившиеся глаза продолжали жить. Георгий тактично предпочёл роль незаметного наблюдателя. Справедливо решив, что рано или поздно - а скорее рано - девушка придет в себя. Не сразу, но через несколько секунд Лида все-таки поняла где находится. Чему в немалой степени способствовало ехидное выражение лица Геверциони. Точнее не выражение, а само лицо. В купе с его обладателем. И, конечно же, нагрянувшая следом истерика.

- Что ВЫ здесь делаете?!

В емкой фразе в унисон прозвучали извечная женская гордость, не обошедшая родством благородное высокомерие, естественная неуверенность человека, обнаружившего себя непонятно где в туманных обстоятельствах и воспоминания о последней встрече. Которую, конечно, нельзя счесть лучшим образчиком налаживания отношений. А уж это бесподобное 'вы'... Сколько восхитительного, пафосного презрения, сколько экспрессии было в нем. Едва ли иначе говорили граждане даже захваченного Рима, снисходя до презренных варваров.

- Не волнуйтесь, прекрасная леди! Вашей чести ничего не угрожает, незабвенная... - за неимением лучшего, Георгий попытался форсировать диалог на одном прямолинейном легкомыслии с примесью флирта. Грубо, конечно, но обстоятельства диктуют игру. Да и нередко именно такой беззастенчивый экспромт приносит плоды - тут у генерала имеется богатый опыт. Часто, но, увы, не сейчас.

Соболевская словам человека, не так давно искренне желавшего её если не убить, то немилосердно помучить (а уж это несомненно), естественно ни на грамм не поверила - только сильнее сжалась калачиком в кресле, подтянув коленки к груди. Взгляд широко распахнутых карих глаз намертво вцепился в Геверциони. Точь-в-точь как кролик на удава. Невольно умилившись схожести девушки с диким, симпатичным зверьком, Георгий отдвинулся чуть поодаль и демонстративно миролюбиво положил руки на колени. Корректируя линию на ходу, оставил флирт в пользу показного, чуть виноватого дружелюбия:

- Прошу вас, Лида, ну не видьте вы во мне злодея! Конечно нашу первую встречу не назовешь безоблачной ...

- Ничего себе?! - возмутилась до глубины души Соболевская. Девушка наверняка, с нескольких слов разгадала в собеседнике слабость, очевидную заинтересованность в сотрудничестве. Благодаря именно этому врожденному дару женщины так точно и так крепко способны держать в руках представителей формально сильного пола. И Лида, находясь под действием момента, отреагировала эмоционально. Отыгрывая пережитое ранее волнение, очертя голову ринулась наступать:

- Палач! Душитель! Жандарм!! - накипевшие оскорбления так и сыпались гремучим потоком. Даже неясно откуда выскочили наружу древние, откровенно архаичные словечки. А часть и вовсе оказалась непечатными. Поддавшись эмоциям, Лида как никогда страстно клеймила, втаптывала в грязь, уничижала сидевшего перед ней контрразведчика. Клеймила, не осознавая даже совершаемого 'геройства' - а ведь именно оно являлось страстной мечтой юной интеллигенции, испытывающей в силу извечного максимализма стойкую неприязнь к силовым структурам. Геверциони впрочем, прекрасно понимая ситуацию в целом, сохранил равновесие. Продолжая сиять искренней дипломатической улыбкой. И, улучшив момент, поспешил вставить ремарку во внезапно прорвавшийся монолог.

- Пощады! Дайте хотя бы один шанс - загладить, искупить!...

Но не успел генерал приступить к долгому процессу извинения, как на шум, словно мотылек на свет, в кабину осторожно заглянул Вадим. Будучи не в курсе относительно истории взаимоотношений Геверциони и Лиды, Раевский искренне предположил, что сейчас бедную девушку будут 'строить'. Ровно как и его несколько минут назад. Движимый желанием помочь - уже совершенно и типично мужским прямолинейным рыцарством, - Раевский решительно шагнул внутрь. И, конечно, встретился взглядом с Соболевской. От чего сердце лейтенанта как-то вдруг засбоило: застучало быстро и невпопад, а на лице расцвела радостная улыбка до ушей. Не до конца отдавая себе отчет, Вадим легкомысленно Лиде 'сделал ручкой'. И если появление на сцене пилота Геверциони просто проигнорировал (для целого генерала ГБ подкрадывание со спины давно не в диковину), то реакцию Соболевской оценил сполна и не без удивления.

Сама Лида же в очередной раз за несколько минут пережила резкую смену настроения: от разгорячённого боевого азарта не осталось и следа - вновь легкая оторопь. Только теперь заметно более радостного оттенка. Сначала девушка от удивления даже прикрыла рот ладошками. Расширившиеся глаза сверкнули восторженным сапфировым блеском. А затем с радостным визгом - словно пружина - Лида рванула из кресла Раевскому на шею. Тот сразу же от счастья совершенно разомлел. А поскольку вокруг теперь не привычная околоземная 'искуственная', а самом что ни на есть земной выделки гравитация, - непривычная тяжесть, помноженная на беззаботность, сделала свое чёрное дело. Осилив полтора винтовых вращения, парочка потеряла равновесие и обрушилась на пол с протяжным 'О-ох!!' Но присутствия духа такая мелочь не лишила. Даже наоборот. Как ни в чём не бывало привстав на локтях, парочка залилась счастливым самозабвенным хохотом, перемежавшимся возгласами: '...Все-таки смогли!...', '... Какая ты молодец!...', '...Ты тоже!...', '...Здорово!...' - и так далее. Не пилоты, а точь-в-точь настоящие сорванцы после очередной грандиозной шалости.

Продолжая наблюдать за дурачащимися офицерами, Геверциони, вспомнив слова Кузнецова, со смешком подумал: 'Сумасшедший дом... И за что мне это все?' Впрочем, картина безмятежного веселья и на генерала действовала обезоруживающе.

Но для слабости теперь нет времени. И не потому, что задача офицера беспощадно раздавить каблуками в себе любое проявление слабости. Просто жизнь не спрашивает разрешения - ни у кого. Всё скомкалось мгновенно - много быстрее, чем родилось. Смутная тревога звоном отдалась в сознании Геверциони опередив мгновение, когда мир вдруг завертелся, понес словно бешенный конь.

Внезапно створки аварийного шлюза вздрогнули от удара, а затем поползли в стороны. 'Зелёные' новички даже не успели ничего не то что сделать, но и понять. Для них вовсе ничего не изменилось. Геверциони же мимолётным волевым усилием вошёл в боевой транс. Подсознание толкнуло в сердце первую порцию адреналина еще когда генерал лишь краем слуха различил неясное скрипение снега за бортом. Слишком непохожее на прежнее завывание вьюги.

С первым же ударом сердца сработали годами вымуштрованные рефлексы: без лишнего движения Геверциони попросту взметнулся на ноги. Всё тело пронзили будто десятки электрических разрядов. Самоуничижительные мысли 'Как же так! Пропустил, проворонил, идиот!!' испарились - сознание сделалось ясным и чистым, словно рассвет над одетой льдом рощей в погожий час. Нервы натужно дрогнули, мышцы свело от переполнявшей, жаждущей выхода силы. Ускоряясь, Георгий рванул к выходу. Уже через несколько шагов фигура его со стороны размылась контрастно-ярким пятном, растянулась прерывистым шлейфом. Не теряя зря времени, Геверциони выверенным движением сорвал с плеча Вадима автомат. А после ногой - не до сантиментов! - оттолкнул парочку подальше от двери. Мир вокруг вновь продвинулся вперед, но Георгий успел. Неслышно щелкнув предохранителем, передернул затвор. Увы, ни подствольного, ни даже штыка нет. Учитывая мизер патронов, Геверциони приготовился после короткой перестрелки нырнуть в рукопашную. Для этой крайне негуманной акции как нельзя кстати удержавшийся на поясе скафандра нож - короткий и бритвенно-острый. Чудом выдержавший смертельный марафон на орбите.

Когда створки неспешно поползли в стороны, время для Георгия и вовсе замедлило бег, стало вальяжным, неповоротливым. Словно в замедленном просмотре. Притаившись, Геверциони напряженно вглядывался в осветившийся проем, подстраивая темп под удары сердца. Когда внутрь бота шагнула первая рослая фигура, лишь чудо удержало генерала от выстрела. Бивший в глаза янтарно-белый свет едва позволил рассмотреть, что вошедший не вооружен.

Смахнув с головы снег, вошедший поднял непринужденно дохнул паром. Чуть дрогнул с мороза. А после, внезапно прищурившись и поводя головой по сторонам, поднял руки вверх, крикнул:

- Не стреляй, Саид!

Чертыхнувшись, Геверциони, не опуская оружия, коротко бросил в ответ.:

- Иван Федорович, твою же ж мать! Ты что, смерти дожидаешься?!

- Узнаю стервеца, - беззаботно откликнулся Ильин. Не без одобрения, явно.

- Ты бы лучше скомандовал, чтобы бойцы медленно вошли и 'зажигалку' в глаза не тыкали...

Обернувшись, Ильин только сейчас заметил, что прямо за спиной по-прежнему горит химический осветитель. Полковник только раздраженно вздохнул. Теперь причина справедливого негодования Георгия очевидна: за ярким сиянием даже неистовствующая снаружи вьюга несколько выцвела, потерялась.

- Боец Косолапов! Я кому приказывал не светить? Притуши-ка факел от греха...

Когда огонь наконец потух, темнота на миг затопила капсулу, оставив единственным различимым пятном прямоугольник открытых створок. Сквозь который внутрь наотмашь хлестал снежный бич, протягивал жадные лапы смертельный мороз.

- Да заходите уже! И закройте дверь наконец! - крикнул Георгий, не заметив инициативы со стороны гостей. - Тут и без того достаточно неуютно.

Те, после заминки со светом, видно от смущения, продолжали нерешительно переминаться на пороге. Даже полковник Ильин не стал исключением. И только слова генерала растормошили.

- А что за Иван Федорович? - внезапно прозвучал в напряженной тишине голос Раевского.

- Крузенштерн! Человек и пароход... - огрызнулся Геверциони, ожесточенно лязгнув предохранителем. - Заходите на огонек, гости дорогие...

Только сейчас Георгий позволил себе окончательно расслабиться. Бурлящая через край энергия привычно утихла, оставив гнетущий груз тяжести. Автомат внезапно стал неподъемным. Кажется не осталось сил даже, чтобы просто более-менее ровно устоять на ногах. Сердцу требовалась передышка после тяжелой - на износ - работы, и билось оно теперь медленно, тихо-тихо. 'И вечный бой...' - тоскливо усмехнулся Геверциони совей минутной слабости. Нет передышки на войне, как говорил английский классик (Д.Р. Киплинг, 'Пыль' ('Пехотные колонны') - '...И отдыха нет на войне солдату'). Значит, нужно подниматься и продолжать идти. Опять, опять, опять... Со стороны, впрочем, секундной слабости генерал не позволил никому разглядеть.

Когда створки наконец с тяжёлым вздохом сошлись, в тусклом аварийном освещении Геверциони наконец сумел различить вошедших. Первый, само собой, уже беззаботно улыбающийся Ильин. Трое младших бойцов и следом рослый, поджарый полковник - его Георгий приметил еще на борту 'Неподдающегося', но до личного знакомства не дошло. Теперь выпал шанс. И сразу же в глаза бросилась запоминающаяся внешность офицера. Словно шагнувшего в настоящее прямиком из времен античности. Четкие, резкими штрихами очерченные линии скул, высокие виски, увенчанные ранними залысинами. Годами полковник явно ненамного старше самого Геверциони: несмотря на редеющие, щедро тронутые сединой волосы, морщины успели пока лечь лишь в уголках вечно прищуренных, глаз. А взгляд выдал человека явно умного, опытного. Не лишенного, впрочем, некоторой подозрительности и склонности отстаивать мнение несмотря на чины и заслуги. Что, как справедливо считал Геверциони - в отличие, увы, от подавляющего большинства генералитета - скорее достоинство.

Бойцы почтительно замерли в стороне. Хотя и без того Геверциони сумел-таки разглядеть в числе гостей недавнего защитника Соболевской. 'Вот ведь как!' - только и осталось подумать. Тем временем Ильин со вторым полковником подошли, поздоровались по форме. Ильин, просто козырнул и первым протянул ладонь. Отдав честь другой офицер представился Алексеем Тихоновичем Лазаревым - командиром второго десантного полка. И Геверциони не мог не отметить, как верно оказалось первое впечатление. Уверенные скупые движения, рубленная резкость слов, стремительность взгляда - так, наверное, и должен выглядеть римский центурион. Разве что нет доспехов, щедро обагренных ещё горячей, дымящейся кровью и оружия, иссеченного тысячами язв, зазубрин. Но и частой сети белесых шрамов довольно.

Глубоко вздохнув, Геверциони решительно оттолкнулся от перегородки. Внешне небрежно, но на деле за легкость пришлось заплатить. Свинцовая тяжесть накрыла волной - сильнее сжаты тиски: стальной обруч на висках горит все злей. Но не время. Для слабости - нет, и ещё долго не будет его. Не позволяя окружающим разглядеть слабости, генерал запретил себе неосторожные жесты. Как ни в чём не бывало Георгий приступил к делу. Параллельно с тем ломая об колено официозный дух: в своем привычно стиле сосредоточенно - до хруста потянулся - расправил плечи. Даже слегка встряхнул головой - словно промокший пес. Элегантно улыбаясь, поинтересовался:

- С чем пожаловали, товарищи полковники?

- С делегацией к тебе, товарищ генерал-майор, - отрапортовал Ильин, встав по стойке смирно. - Разрешите обратиться?

Мгновенно разгадав игру Геверциони, хитрый полковник не упустил шанса ответить симметричной колкостью.

- Разрешаю, разрешаю... - ответил Георгий. Не желая превращать обсуждение серьезных вещеё в бюрократический фарс, генерал немилосердно расправился с формализмом.. Нет ни сил, ни желания разбираться в кружевах словесных и в складывающейся обстановке одновременно. Ильин, впрочем, тоже не против такого подхода. Что не замедлил обозначить одобрительным едва заметным кивком. Но доклад счёл нужным продолжить по форме:

- От лица офицеров эсминца 'Неподдающийся', прошу вас временно принять на себя обязанности командования 137-й гвардейской десантной бригадой.

Тысяча мыслей за короткий миг пронеслась в сознании Геверциони. Хищно прищурившись, генерал пристально впился взглядом лицо Ильина.

- Это серьезно?

- Серьезней некуда... - ответил полковник, выдерживая взгляд. Черты заострились, лицо помрачнело. - Из старших офицеров в строю только я и полковник Лазарев. Есть еще, конечно, полковник Гольдштейн - военный медик, но он по определению на эту должность не подходит.

- А что с Кузнецовым? Стоит ли огород городить? - спросил Геверциони, внутренне готовясь к худшему. При этих словах полковники мрачно переглянулись, но не ответили. Воздух разом наполнился тревожным, напряженным молчанием. Уж больно нехорошее молчание. Переводя взгляд от одного к другому, Георгий пытался понять, насколько ситуация паршива.

- Товарищ Ильин, товарищ Лазарев, - наконец не выдержав, зло прорычал генерал. - К вам обращается старший по званию. Отвечайте на вопрос!

- Адмирал Кузнецов ранен... - Ильин нашел в себе силы встретить пылающий, разъяренный взгляд Геверциони. - Он в коме

- Как?! - в одном слове слилась надежда и негодование.

- При посадке капсула распорола воздушную подушку, задев гребень утеса. Скорость не была погашена. Разворотив днище о камни, бот по инерции совершил кувырок и покатилась под откос. Повезло хотя бы в том, что уцелели остальные амортизаторы, плюс падение оказалось недолгим. Однако, этого хватило, чтобы оторвались временные крепления. Адмирала перевозили на носилках, в санитарном отсеке, вместо того, чтобы просто усадить в кресло. Благие намерения, черт их побери!...

- Насколько это серьезно?

- Неизвестно. Пока что плох, но стабилен. Большего врачи сказать не могут. Нужно серьезное оборудование: МРТ, УЗИ или хотя бы рентген. Ничего ведь нет... Может быть, когда доберемся до ближайшего госпиталя...

'Госпиталь! В этой снежной круговерти до ближайшего километров пятьдесят... И как их пройти?!' - мог сказать Геверциони. Но знал - Ильину без слов понятно. От переливания из пустого в порожнее ситуация не изменится. Да и не стоит зря бросаться в истерику - на людях-то! Потому произнес Георгий совершенно иное. Спокойно и по-деловому:

- Почему сами не хотите, Иван Федорович? - разговор серьезный и шутливость отброшена. - Звание у вас не меньше моего было, а уж про опыт и говорить не приходится.

- Нет, Георгий Георгиевич... Лет двадцать назад я бы согласился. Только теперь войны другие, масштабы другие. Не угнаться, какой бы ни был заслуженный. Да и знаешь ты то, чего я не знаю. Не зря с Кузнецовым секретничал. Значит, сможешь что-то толковое предпринять. Да и про свой опыт не забывай - что скромничать? Твоя репутация по флоту каждому известна, - Ильин усмехнулся и приободряющее хлопнул Геверциони по плечу. - Не ищи подвоха: раз уж мне не веришь, так поверь строевому полковнику.

- Отсутствие опыта командования, значит, не смущает?

- Нет, не смущает. Все мы понимаем, Георгий... Только нет сейчас ни Рокоссовского, ни Баграмяна, ни Белова - нет и не будет кто знает сколько? Есть Геверциони. Вот и принимай командование. И никаких гвоздей.

- Значит, из формальной фигуры я становлюсь де-факто номинальным командующим?

- Да, все верно.

- Хорошо... Но, если сочтете идею ошибкой, избавьте меня от проявлений запоздалого раскаяния. - резюмировал генерал. На лице Геверциони проявилась небрежная сардоническая улыбка.

Ильин понимающе усмехнулся, одобрительно кивнув бывшему ученику. Лазарев неопределенно пожал плечами - на непроницаемой маске лица чуть заметно дрогнули черты. Пришедшие в себя пилоты вместе с застывшими у выхода бойцами невольно выступили в роли свидетелей исторического события. К чему отнеслись явно без должной проницательности. Что, конечно, простительно легкомысленной молодости. Спасибо, что ненужными репликами не нарушили патетику момента...

Впрочем, её не замедлил вполне успешно сломить извечный балагур и смутьян команды.

- Мы много пропустили шеф? - снаружи о борт ударил голос, который Георгий не спутает ни с чьим. Усмехнувшись иронии, генерал быстрым шагом пересек узкий коридор, заставив потесниться сначала полковников, а после и простых бойцов. Замерев на миг, Геверциони решительно рванул рычаги: створки послушно разбежались в стороны. В лицо тут же щедро бросило целый ворох снега. Мороз жгучей волной прокатился по телу. Но генерал, не обращая внимания на мелкие неудобства, глянул наружу. Жадно выискивая в белесом мареве новых гостей. И невольно смог только улыбнуться, когда среди вынырнувшей из бурана группы офицеров в неверном мерцании факелов оказались и Камерун, Чемезов, Фурманов. 'Живы...' - только и смог порадоваться Геверциони про себя.

- Немного. Самую малость!

- Добро пожаловать на Родину нам всем, командор!! - беззаботно помахал рукой Роберт, увидев генерала в дверном проеме. И в этот миг Геверциони действительно поверил, что вернулся домой.

Глава 16

Геверциони. 04.50, 7 ноября 2046 г.

- Слушайте приказ... Во-первых, полковник Лазарев, полковник Ильин, товарищи офицеры. Ваша цель - подготовить людей к маршу. Необходимо немедленно собрать, предупредить и подготовить к построению. Из наиболее опытных выделить демонстрационную авангардную колонну...

Стоя у наскоро сооруженного стола в окружении офицеров, Геверциони вел первое совещание в новом качестве. Вел уверенно - многолетняя выучка закалила характер, приучив не показывать слабости. Но от себя не скрыться, нет. Каждую идею, каждый приказ - как твердо они не звучат для других - Георгий продолжал испытывать на прочность. Прав или нет? Но, увы, недостаток опыта оставляет огромное поле для ошибок - чего в конечном итоге генерал и боялся. Не выйдет ли, что, действуя лишь по теории и небогатой игровой практике, с ходу загубишь дело? Нет ответа...

Потому на протяжении речи пристальней всего следил за реакцией Ильина и Лазарева. Хмурый комполка, впрочем, на эмоции скуп - на положительные уж точно. Зато Иван Фёдорович, разгадав опасения Геверциони, не ленился едва заметными кивками отмечать согласие с позицией командующего. И тот, ободрённый, склоняясь над свежесклеенной картой, продолжал:

- Зампотех и зампотыл - обеспечить раздачу оружия, зимнего обмундирования, индивидуальных комплектов снаряжения, сухпайков. Во-вторых, медикам проверить имеющиеся запасы оборудования и лекарственных средств - все упаковать, подготовить к транспортировке. О раненных позаботится в первую очередь. Дальше... Техникам - немедленно обследовать инвентарную часть: все, что работает и полезно - берем с собой, вплоть до деталей и узлов. Жалеть технику нечего - вряд ли ещё кому из наших пригодится. Так что режем, пилим, выдираем. Вы лучше знаете, что может пригодится...

Обдумывая очередной приказ, Геверциони на миг умолк. Наступившей паузой тут же воспользовались офицеры: в тесном, душном помещении возник тихий гомон. Слишком неоднозначный приказ: 'Вступать немедленно!' Кто-то энтузиазма Геверциони не разделил - тем более что команду отдал штабной. Что он знает про службу?! Другие наоборот - отнеслись с пониманием. Усталость усталостью, но войны никто не отменял. Даже если не из чувства долга, то из банального здравого смысла точку приземления нужно покинуть как можно быстрей. Геверциони, упреждая разлад в зачатке, решительно взял слово:

- Тишина! Спокойствие, товарищи.

Сказал спокойно, но каждый в помещении невольно встрепенулся. Призыв громыхнул сродни сухому треску снаряда, отражаясь от потолка и стен. И столько в нем оказалось непререкаемой воли, что игнорировать не получится. Все разговоры прекратились. В наступившей тишине Георгий продолжил по-прежнему будничным тоном. Не скрылась от глаз генерала и очередная одобрительная ухмылка Ильина.

- Итак, дальше. Разведка - подготовьте расширенную группу. После выдвижения отправитесь по полученным координатам. Там находится армейский склад. Проверьте обстановку. По-возможности - возьмите под контроль, но чтобы без жертв. Главная цель - транспорт. Хоть украдите, хоть ограбьте - все беру на себя. Для раненных нужен транспорт. Весь сразу не гоните, ни к чему. Подойдут техники, подготовят, тогда и погрузимся...

Подводя итог, Геверциони распрямился, сложив ладони за спиной. Не спеша обвел присутствующих взглядом.

- На выполнение - час. Если есть возражения - говорите сейчас, сразу. И учтите, что каждая минута на вес золота. Ждать нельзя. После выполнения - всех офицеров прошу ко мне. Вопросы?

- Товарищ генерал... - решительно подняв руку, пробасил Лазарев. Георгий ничуть и не удивился инициативе мрачного полковника. Скорее уж он разуверился бы в собственной проницательности, не будь этой реплики. - Мы не готовы сейчас к переходу.

- Не понял вас? Ваши люди и не готовы? - бровь Геверциони иронично скользнула вверх, на губах скользнул едва уловимый намек на усмешку.

- Не так, - твердо возразил Лазарев. - Десант готов. Но, считаю, экипаж не выдержит перехода в таких условиях. Ночь, снег, неизвестная холмистая местность, леса. Плюс акклиматизация после пребывания в космосе не пройдена. Шок, усталость. Нетренированный человек не выдержит многокилометрового марша. Я считаю своим долгом отметить это, товарищ генерал-майор.

- Полагаете, я не понимаю, товарищ полковник? Если так, то ошибаетесь - прекрасно понимаю. - Геверциони опустил руки. Прохаживаясь на пятачке вдоль края стола, он продолжил объяснять. - Только нельзя нам здесь оставаться. По-хорошему, в идеале следует выступать уже сейчас. Бригада под прицелом. Пускай не на виду - спутники ослепли, метель, облачность. Но это не навсегда. Да и кто знает - засекли уже наземные станции? В любую секунду может накрыть ракетный залп. И всё - всё! - насмарку. Увы, но нужно идти. Даже задержаться до возвращения разведки с транспортом - и то не можем. Зубами тащить, волоком тянуть, но идти.

- Это хорошо, но куда идти? - иронично возразил полковник Гольдштейн. Тот самый третий из оставшихся - главный эскулап. И, надо сказать, вопрос ударил в самую незащищенную точку. Ответ у Геверциони, безусловно, есть. Вот только как отзовется он в сердцах и умах офицеров. Но слово сказано - отступать нельзя.

- На Норильск, - просто ответил Геверциони, ожидая реакции. И та не заставила долго ждать. Выдержка сделала своё - офицеры не дрогнули, не сошли с мест. Но в глазах мгновенно вспыхнуло сомнение, опаска, протест.

- Да, я понимаю ваше удивление! - с нажимом продолжил Георгий, вновь подавляя потенциальный разлад.

- Далеко, согласен. Но именно туда нам нужно идти... - заметив шевеление в задних рядах, Геверциони повысил голос. - Отставить разговоры! Поздно жаловаться - я вас предупреждал с самого начала: будет сложно. Если кто-то против - пусть выскажется открыто. Готов объяснить когда все соберутся через час подробно: что, отчего, почему.

Но предупреждаю: разброда и шатаний я не допущу. Мы здесь не на форуме - на войне. На фронте можно сказать. По законам военного времени за саботаж и дезертирство предусмотрена известная кара. И, уверяю, рука не дрогнет. Вопросы есть? Вопросов нет. Тогда исполнять шагом марш!...

Влекомые волей генерала, уверенностью и напором, офицеры молча разошлись, ныряя в объятия набирающей силу вьюге. Вместе со всеми ушли Ильин, неразлучная тройка помощников, оставив командующего в одиночестве. И Геверциони, не теряя времени, вынужденно подступился к неизбежному. Как деятельный, энергичный человек, Георгий воротил нос от бумажной волокиты - особенно ненужной, отвечающей не пользе дела, а устоявшейся формальности. А сейчас Геверциони в одном лице вынужден сочетать закон, власть и справедливость. Всесильный триумвират. Генерал получил, проще говоря, ничем, кроме здравого смысла, не ограниченные полномочия.

Увы, но на деле это означает не столько повод для зазнайства, но титанический объем работы. Во-первых, ведение протокола, журналом, дневников, отчётов... Во-вторых, тщательная - со всеми подробностями - разработка и описание стратегии-тактики действий. Еще на аппарат командующего ложится задача по политическому просвещению бойцов, пропаганде, разведке и контрразведке. И в довесок к тому многие-многие 'должен', 'обязан', 'необходимо'...

В сложившихся условиях эти бесчисленные требования - сущее издевательство. Ведь весь 'аппарат' генерала состоит из одного человека. В определенном смысле можно рассчитывать на Ильина, но лишь изредка - нехватка офицеров вынудила не то, что бывшего чекиста, но даже раненных и членов экипажа (даже элиту - навигаторов и штурманов) подвизать к делу. Временно пришлось отпустить и верную троицу подчиненных.

Серый от злости и усталости, Геверциони ожесточенно склеивал листы карты. Каверзные бумажки сопротивлялись изо всех сил: то разлетаясь от сильного вздоха, то насмерть криво схватывались краями - никак не желали терять свободу и независимость. Отчаянно бормоча под нос вовсе непечатные словеса, Георгий чудом сдерживался, чтобы не сорваться. Но как же, черт возьми, надоело! А ведь впереди еще выступление с речью перед войсками на торжественном построении. К которому даже не подступался...

Откинувшись на спинку кресла, Геверциони обессилено запрокинул голову и прикрыл глаза ладонью. Положительно, обстановка сложилась паршивая - и будет хуже. Впереди не только сравнительные мелочи. В худшем случае, если подтвердиться версия агрессии внеземной силы - предстоит марш на добрых две с половиной тысячи километров. Как пройти? Бесчисленные вопросы и никаких ответов. Что, если база разгромлена? Есть смысл идти? Станет ли сила сводной бригады сколь-нибудь значимой против неизвестного противника или окажется ненужным ребячеством? Даже хуже - глупой жертвой тысяч, тысяч жизней? Если напал живой, знакомы противник, то не окажется ли потерянное на лишние маневры время решающим?

Нет ответа, как ни бейся. Хотя бы разведка, хоть один рейд! Узнать обстановку и сделать выводы. Но первый шаг, увы, придется делать в неизвестность. Не получается по-иному. И только надеяться остается, чтобы неизвестность не обернулась пустотой...

Заставив себя прерваться, Геверциони пару минут просидел без движения, смежив веки. Сон не пришёл - лишь непрочное марево забытья. Но и в этой дремё не нашлось покоя: на застывшем серой грубой маской, с заострившимися чертами лице лишь сильнее проявился внутренний конфликт. Мышцы то и дело непроизвольно, резко сокращались, искажая лицо бесчисленными гримасами, заставляя генерала словно в приступе нервозности рывком выворачивать голову из стороны в сторону. Глаза под дрожащими, напряженными веками блуждали, не зная покоя. Нет, мир никак не желал отпустить человека из рук, но лишь все сильнее наваливался на плечи.

Наконец генерал решительно отнял ладони от глаз. Пара резких взмахов головой - и мысли вернулись в относительный порядок. С новыми силами генерал окунулся в бескрайнюю прорву дел, мрачным утесом нависнув над устланным бумагами столом. Тут и тщательно отобранные, рассортированные документы: черновики, чистовики, справки, отчёты... И часа не прошло, а геометрическая пропорция роста волокиты невольно заставляет задуматься. Рядом отдельной стопкой чистые карточные квадраты. Стопка листок к листку, вкладка к вкладке каждая до последней пядь мира. В добавок к физической - точная спутниковая. Конечно, фотоснимки не вчерашние и даже не позавчерашние, но и не старше трех недель. Срочный спецзаказ ко времени выходом флота на учения. Старые комплекты уничтожены, а новые, прибывшие со сменой вахты, под пристальным взглядом капитанов легли по сейфам.

Невольно Геверциони с теплотой - и вправду удивительно! - подумал о высшем командовании. Проигнорировав факт, что и сам относится к генералитету. В моменты рефлексии, не чуждые и контрразведке, Геверциони не упускал возможности разложить по полочкам, раскритиковать действия армии. Увы, выходит много огрехов. Даже если общая линия верна, часто на местах реализация из рук вон. Практика наказуемости инициативы до сих пор не изжита, вот и приходится расплачиваться... Хотя и наоборот случается: непонятно откуда взявшуюся чушь на местах изо всех сил облекают в рамки пристойности. Не жизнь, а танцы на минном поле.

Но сейчас излишняя забота как нельзя кстати. Советское командование затрат на обеспечение войск не жалеет: раз нужно, то будет всё и ещё сверх того. Благодаря кропотливой работе академиков от меча запас живучести таков, что в любой точке земного шара экипаж с пассажирами не только выживут, но и останутся грозной боевой силой. Тут уж конечно не только карты - они лишь верхний слой айсберга. При желании после посадки можно не только разобрать арсеналы. Каждый узел, большая часть деталей шлюпки двойного назначения. В благоприятных условиях и каркаса не останется. Но сейчас, увы, нет времени на месте собирать технику. Необходимое успеть унести - и то хлеб...

Время то неспешно, словно тягучая патока, сочится тоненькой струйкой, то срывается в бешенный аллюр. Геверциони даже подумал, что мир стал похож на пестрое, лоскутное одеяло, где один край полотна неровно прилажен к другому. И хорошо ещё, что удается удерживать сознание выдержкой, словно грубыми, спешными штрихами нити. 'Остается утешать себя, - ухмыльнувшись, подумал генерал, - что человек привыкает ко многому... Ещё бы и справиться суметь...'

Но, несмотря на постыдную слабость, от дела Георгий не оторвался. Продолжая наносить карандашом скупые штрихи, словно острым когтем оцарапывая свежую карту. Недавно бравировавшие девственной чистотой листы постепенно покрывала вязь пометок, линий, знаков. План кампании рождался в обстановке напряжения и спешки. И оказался скоро завершён.

Последний раз окинув полотно придирчивым взглядом, Геверциони порывисто кивнул. В жесте явно проскользнуло желание стряхнуть с себя сомнения и нервозность. И вышло, пусть даже не до конца. К тому же один вид карты, испещренной сплошным руном пометок, действует успокаивающе. Одно дело представлять стратегию чисто в теории - тут сразу острые углы наружу: пришельцы, война, неизвестность... Георгий честно признал, что и сам на месте подчиненных отнесся бы с недоверием к подобной авантюре. А вот реально существующая программа действий, где пусть и не каждый шаг, но расписан, где помимо ответов 'кто' и 'куда' есть 'зачем' и 'как' - это уже серьезно. С этим можно жить!

Аккуратно сложив карту по швам, Геверциони спрятал получившуюся объемистую пачку в планшет - редкую вещь, что удалось сохранить. Осталась ещё форма да черный от чада, иссеченный осколками - местами кевларовые нити не выдержали, лопнули, и внутренний слой вздулся сквозь едва выдержавшую обшивку косыми пузырями - скафандр. Вспомнив недавний марафон по перемолотым, раскуроченным отсекам 'Неподдающегося', Георгий в очередной раз мысленно поблагодарил конструкторов: нагрузки, выпавшие на долю аварийного скафандра явно лежали за пределами стандартной прочности. Не будь всё сделано качественно - летать бы сейчас генералу НКГБ в почетной компании с вице-адмиралом по орбите облаком невидимой пыли...

Ещё лет двадцать назад вызывавший понимающую ухмылку лозунг 'Советское - значит лучшее!' сейчас прочно доказывает зрелость. Сколько угодно можно спорить об уместности пропаганды, эксплуатирующей патриотизм, но если пропаганда эта не врет - следует не стреноживать себя ложной скромностью, а с достоинством нести заслуженную гордость. Те же японцы никогда не стесняются подчеркнуть - в повальном большинстве не изучают иностранные языки вовсе, даже заграницей предпочитая общаться либо через переводчика, либо вынуждая собеседников приноравливаться. Плюс к тому заботливо пестуемые в обществе с ранних лет уважение и любовь к прошлому. В век, когда умение письма становится рудиментом, условностью, они лишь жарче ратуют за каллиграфию. 'Японские роботы - самые лучшие, техника - самая лучшая, что угодно - лучшее!' - именно так ответит каждый японец, ничуть не кривя душой. Даже если правда и отлична, имперцы искренне - до последнего - будут стоять на защите национальной гордости. В СССР, увы, прямолинейный и, часто, примитивный подход к пропаганде долгое время оставлял её скорее объектом насмешек, желчной иронии. Хорошо, хотя бы сейчас ситуация изменилась. Тем более приятно, что не без законных оснований...

Позволив себе отдохнуть, пару секунд размышляя на отвлечённую тему, Георгий вновь собрался. С одним делом покончено, но впереди ещё немало. В первую очередь - подготовка речи. И вопрос не столько в политической выверенности готового текста - это меньше из зол. Главная задача - донести до бойцов обстановку. Хотя бы в рамках известного. Причем так, чтобы не пошатнуть боевой дух. Разлад и шатания сейчас смерти подобны. Но одно дело понимать задачу и совсем другое - обладать мастерством решить. Узлы рубить не выйдет - нужно тоньше.

Увы, профессиональным оратором Георгий никогда не был. Объективно не видел за собой такого таланта. Циник и паяц? Да, эти маски носит с удовольствием. Демагог? Может быть. Интриган? Вряд ли, скорее манипулятор. Но одно дело манипулировать умами консервативных, ограниченных бюрократов - здесь подчас довольно изворотливости, пронзительности ума, отточенной до блеска логики. Совсем другое - увлечь, искренне увлечь идеей массы. Не обмануть - все рано или поздно вскроется, и тогда будет кончено (как говорят классики - людям нужно говорить правду), - а повести за собой. Как выполнить ЭТУ задачу Геверциони не имел пока ни малейшего понятия.

Ну да делать не чего - с подводной лодки путей отступления мало. Георгий, доверившись импровизации и вдохновению, набросал черновик наскоро. Прочитал. И, удостоив документ сомнительной награды в виде раздраженной гримасы, скомкал. Та же судьба настигла вторую, пятую, восьмую пробы.

Наконец н-цатый по счёту вариант вышел более-менее пристойным. Пробежав галопом по шеренгам строк, Геверциони только тяжело вздохнул и отложил листок в сторону. Бумага жгла пальцы. Не дался, нет, никак не дался каменный цветок, но что поделать? Нужно уметь признать слабость, признать, что лучше вряд ли сумеешь. За эту науку Геверциони в своё время дорого заплатил - и оттого урок усвоил накрепко.

Времени еще остается порядочно - более получаса. Чтобы освежить мысли, Георгий принялся за составление отчета. Вот уж с чем нёт проблем! Титанический опыт кабинетной работы не проходит бесследно. Геверциони всей душой не любил корпеть над зеленым сукном: в сгорбленном, свернувшимся крюком над баррикадами бумаг сомнительной полезности человеке по мнению генерала постепенно превращается в подобие тщедушного и отрешённого Акакия Акакиевича. Или того хуже - становится очередным Дементием Брудастым.

Однако, как и в стратегии, Георгий поневоле достиг в бумагомарательстве успехов. Помогало и то, что подсознательно стараясь как можно скорее расправиться с ненавистным занятием, он в любом таком деле старался достичь мастерства. И после уже мог без особого напряжения скоро расправляться со всеми трудностями. В итоге генерал заслужил репутацию прожженного, искусного крючкотворца. Что лишь забавляло обладателя.

Сейчас, однако, вопрос не ограничивался формальной необходимостью составить отчет для пыльных архивов. Вот уж где сомнительно, что через сотню-другую лет благодарные потомки искренне заинтересуются товародвижением по стране ватников, сапог, ушанок и прочего узпотреба. Геверциони, конечно, занимался далеко не портянками, но аналогию находил вполне уместной. Что ракеты? Какой прок наследникам нового времени в арбалетах, онаграх, баллистах и требушетах крестоносцев? Смех да и только!

Нескромно, но справедливо полагать, что эти-то записи станут предметом пристального изучения. Может быть даже помогут в борьбе. Прекрасно зная о злой иронии войны Геверциони, не раз лицом к лицу сталкивавшийся со смертью, не надеялся на вечность. Ну а рукописи вдруг да уцелеют. А это значило, что нельзя упустить единой мелочи. Ведь незаметная, смешная с виду деталь может оказаться ключевой в понимании важной проблемы. Свеж в памяти классический пример: ещё в ту войну агенты 'Красной капеллы' сумели на основе заказа подконтрольной компании 'Симекс' высчитать численность наступающих на Сталинград войск. По объемам каких-то несчастных сухофруктов! Легенда это или вымысел, только таких случаев немало. И говорят они о главном, подобно герою Василия Ливанова: 'Мелочи... Но нет ничего важнее мелочей'!

Понимая груз ответственности, генерал, скрепя сердце, кропотливо вплетал прожитые секунду за секундой в ткань отчета. Думать о том, что никому может не понадобиться труд, запретил. Война не проиграна, пока жив хотя один боец, а значит нельзя опускать руки...

Сидящим за столом его в конечном итоге и застал Ильин. На тихий лязг распахнувшихся створок генерал не обратил внимания, хотя распознал гостя ещё снаружи. Только бровью непроизвольно повел - и вновь окунулся в бумагомарательство. Но ударивший следом порыв студеного ветра рванул бумаги. Листы дрогнули, вздулись словно наполненные паруса. Едва удалось удержать на старте.

- Разрешите войти, товарищ генерал? - любезно осведомился Иван Федорович.

- Иван Федорович! Тебя дверь закрывать не учили? - отложив в сторону карандаш, поинтересовался Геверциони. Вполне миролюбиво, впрочем.

Ильин тем временем уже захлопнул створки - и озорной порыв иссяк. Оставив после щедрую россыпь снежной бахромы.

- Ну вот, - скорбно заметил Георгий, окидывая помещение взглядом. - Теперь ещё и генеральную уборку устраивать... Сведете, товарищи офицеры, командующего в гроб! Я и швец, и жнец, и на дуде игрец вам здесь что ли?

- Не горячись, - спокойно парировал Ильин. Отряхнув у порога белый покров с головы и плеч, сосредоточенно обстучав сапоги, полковник пересек 'предбанник'. Новая форма уже чуть обносилась, прилегла по фигуре. Местами на пятнистом снежном камуфляже видны следы то ли краски, то ли чада, то ли просто грязи. От снега куртка покрылась словно тонкой ледяной вуалью. А сейчас - в тепле - все стаяло и заблестело, скатываясь вниз.

Придирчиво оценивая обмундирование, Геверциони поинтересовался:

- Ну как, Иван Федорович, тепло? Годится обнова?

- Нормально, - заметил полковник после секундного раздумья. - Сейчас градусов за тридцать, тепло держит. Если будем двигаться - не околеем. Вот как быть с ночёвкой... Тут сложно. Долго не протянем, если после первого перехода половина сляжет с пневмонией...

- Не ночёвками, а днёвками, если быть точным... - заметил Геверциони. - Ну а остальное постараемся раздобыть на ближайшем складе. Тем более, какие-никакие, а 'иглу'[27] быть должны у нас, нет?

- Есть. Только потесниться придется.

- Ясно... В общем, понял замечание, Иван Федорович. Учту. Ещё проблемы? Если нет - прошу помочь советом.

Усадив в соседнее кресло, генерал вложил Ильину в руки черновик.

- Вот. Не хочу выступать с сырой речью. В конце концов - повод знаковый, а не из серии плановых. Нужно чтобы проняло, до сердца достучалось. Увы мне: задача чересчур сложная...

Геверциони прекрасно знал, что делает. Ильин - человек ответственный, серьезный. Поможет без вопросов раз нужно для дела. И, конечно, не ошибся. Полковник понимающе кивнул, в уголках мудрых, усталых глаз легкой тенью легли морщинки.

- Догадываюсь, что не выходит цветок каменный... Потому и пришел. Для таких целей у любого генерала есть целый штат - секретари, адъютанты, политработники. Одному такую кучу дел провернуть сложно, а уж сходу... В общем, что зря мусолить? К делу!

Небрежным точным движением подхватив со стола карандаш, Ильин с ходу встроился в работу. И сразу преобразился. Даже то, как полковник поудобней устраивается в кресле, дыхнуло степенной тишиной министерских кабинетов. И на миг Геверциони почудилось, будто они не в тесном, угловатом шлюпе - немилосердно вымораживаемом гремящей бурей. Канули в сумрак полированные металлические перегородки, приборные доски, уступив место потемневшей броне паркета и мозаики на стенах. В студеном, звенящем чистотой воздухе дрогнуло невероятное дыхание пыльных фолиантов: сладковато-горький, ни с чем не сравнимый запах. Даже складной стол обернулся в подобие массивного алтаря-предка с непременным зеленым сукном и отполированной локтями столешницы...

Наваждение нахлынуло - и тут же прочь. Взгляд заострился, приобрел внезапную глубину. Будто бы охваченное внезапным порывом вдохновения, лицо помолодело, расцветилось внутренним светом.

Улыбнувшись чудесным переменам, Геверциони вновь вернулся к прозе жизни. Отгородившись от мира, волевым усилием приглушив голос чувств, продолжил кропотливо выкладывать из осколков памяти картину произошедшего. Когда Ильин закончил, то даже не смог сразу привлечь внимание генерала. Тот оторвался от бумаг лишь почувствовав, как его тормошат за плечо.

- Готово... Еще осталось с десяток минут - просмотри и внеси правки. Если с чем не согласен, можно обсудить. - резюмировал Ильин. Листы легли на холодный пластик стола. Строчки ровные, аккуратные, словно 'коробки' на параде. Если бы Геверциони не видел полковника за работой, мог с легкостью подумать, что текст напечатан стилизованным шрифтом.

Благодарно кивнув, Геверциони с ходу вгрызся в текст. Первый раз наскоро пробежал по диагонали, проглатывая блоками. Второй раз - спокойно, вдумчиво, как интересную книгу. И, наконец, - с въедливостью достойной редкого бюрократа перемалывая строку за строкой: прикидывая, размышляя. Читая в третий раз, Геверциони старался предусмотреть любую оплошность, любое слабое место для критики - пусть даже и надуманной. Напряженно работал мозг, словно валуны, ворочая массивы слов, оценивая со всех сторон.

- Кажется, неплохо! И очень даже... - чуть растягивая слова, вынес вердикт Георгий. Вполне искренне, кстати. Даже ему - заклятому противнику пропагандистских изысков - понравилось. Вот уж не думал! С другой стороны, может потому и воротило от бесконечных речей, что в подавляющем большинстве качество было паршивым? Идеологическая сторона ведь до сих пор слабое место в борьбе социализма - это ясно. Как повелось жонглировать прямолинейными - до дуболомства - лозунгами, так и идет: вещают трибуны всех мастей заклинания ленинским именем, что твои шаманы. А людей от такой пропаганды искренне в сон клонит. Ибо из года в год одни и те же лекала. И Геверциони лишь благодарил судьбу, что нет на горизонте сильных противников из минувшего грозного века. Останься США и Великобритания по-прежнему сильны, ещё неизвестно, как повернулось бы. У эти-то были первостатейные интриганы - и на той Войне не стеснялись грязно играть. И кто знает, чем бы завершилось новое противостояние, где Георгий не без оснований считал шансы СССР совсем не радужными.

Хорошо, что хоть в последнее время ситуация выправляется. Уже как года два тому, продавив наконец реформу, власть с одной стороны избавили от излишне косной прослойки - совсем древних членов, уже хорошо за шестьдесят лет сидящих на местах - какое уж тут развитие? Не скопом, конечно, ведь среди убеленных сединами старцев и мудрецы есть, и просто понимающие люди, но все-таки... А с другой - влили молодой актив, ощутимо расширив состав. Так что, если пойдет гладко, скоро политика изменится. Вот Ильин и показал, как нужно работать. Не заклинаниями умствовать, а прикладывать усилие, талант. Душу, если угодно.

Отложив в сторону листы, генерал продолжил в уме дошлифовывать текст. Прикинул так и эдак: не к чему придраться.

- Спасибо Иван Федорович! Что значит талант. Увы, заранее предсказать, воспримут ли бойцы речь, не могу, но в плане образности, отточенности - идеально.

- Спасибо, конечно, за спасибо... - усмехнулся Ильин. - Только ведь не речь, не бумажка воодушевляет. Любые можно вавилоны возвести, кружева сплесть - все мертво. Немое, не нашедшее носителя, даже самое правильное, доброе, честное обречено окаменеть в бумаге. Верное слово сильно устами проповедника.

- Однако, сравнения у вас, не ожидал... - улыбнулся иронии Георгий. - Но времени мало, оставим пространные измышления. Я прошу совета.

- Как и кому говорить?

- Именно. Первый опыт все-таки. За репутацию и иные благоглупости нечего опасаться - стыдливая манерность не мой стиль. Однако вопрос стоит шире: не навредить, в первую очередь, - общему делу.

- Не знаю, Георгий... - прикрыв глаза, пробормотал полковник. Откинув голову назад тяжело вздохнул. - Не знаю... Что тебе сказать?

Неспешно поднявшись из кресла, Ильин заложил руки за спину и стал прохаживаться вдоль стола.

- Если прямо, то дела неважные. Выступления - тем более перед лицом к лицу с аудиторией - требуют умения. Хотя бы подготовки. С наскока на фортепьяно сыграть нельзя, так и здесь. Не то, что Моцарта - даже гамму обычную. Научить просто некогда, объяснять на пальцах - бесполезно. Тут подход нужен, навык. Так что в нашей ситуации вижу один выход: искренность...

Бросив как выстрел молниеносный взгляд на Геверциони, Ильин подтвердил серьезность слов. Впрочем, Георгий и сам понял, что полковник не шутит: действенных вариантов вправду негусто, нечего перебирать. Иван Федорович тем временем продолжил:

- Да, именно искренность. Люди чувствуют, когда говорящий правдив, когда верит. Это пусть и не всегда главное, но стоит дорогого. Кроме того, не требует тренировок. Выступать перед аудиторией для тебя не впервой - потому тут сложностей нет. Постарайся сосредоточить внимание на том, что самого волнует. Расставь так акценты, чтобы призывы к действию казались единственно возможными для честного человека. Самое важное - не обмануть, не сорваться. Если потеряешь контакт, будет только хуже. Вот оцени, что опасней: 'обмануться' или 'поверить и обмануться'. Как на слух, разницу чуешь? Так-то...

- Да... Ситуация - глубокомысленно хмыкнул Геверциони. То ли мороз снаружи окончательно выстудил капсулу, то ли неожиданно напавшие из-за угла нервы пробрали холодом. Скрестив руки на груди, генерал невозмутимо нахохлился в кресле. - Но все-таки спасибо за совет, Иван Федорович. Уж если вы говорите - то так и есть. Отлично! С этим решено. Теперь прошу взглянуть на диспозицию. Планирование компании никто не отменял...

Бережно вынув из планшета свежесклеенную карту, Геверциони расстелил лоскутное полотно. Столешница, увы, маловата, однако за неимением лучшего... В мерцании тусклых аварийных ламп офицеры склонились над пока еще относительно незатертыми листами. Но карандаши отточены и скоро новые стрелки лягут на бумажные просторы...

Глава 17

Геверциони. 05.49, 7 ноября 2046 г.

У каждого офицера нашлось, чем заполнить время до совещания. Пусть поручение выполнено, всегда есть бесчисленные мелочи, требующие внимания. А, как говорил Артур Конан Дойль: 'Нет ничего важнее мелочей'. Ведь спросят за недочет в итоге не с подчиненного, а именно с офицера, который проявил халатность - недоглядел, не разобрался.

В итоге, выгадав время с точностью до минуты, офицерский корпус полным составом сосредоточился у капитанского бота. Геверциони, ещё издалека заслышав делегацию, без промедления пригласил внутрь. Стоя вплотную друг другу и ощущая спиной исходящий от стен холод, офицеры пристально всматривались в карту. Они даже не замечали, как воздух словно сгустился, сделался душным. Не замечали ни холода, ни усталости. Остался позади страх, рассеялись волнения. Обыденные глупости недавней беззаботной жизни истрепались - теперь и смешно, и грустно.

Внезапно вспомнилось, что действительно важно: семьи, родные и близкие, друзья. Что с ними сейчас? Нет ответа. И не узнать, как бы ни бился, как бы не рвалось сердце из груди. И значит ждать, пряча боль за маской непроницаемости. И идти вперед - к победе, потому что нет для счастья другого пути.

Так же, как прадеды век назад, верные присяге и чести, офицеры сейчас думали только об одном - исполнить долг. Непривычная мысль трепетала в душе словно обнаженная жила. Слишком долго длился такой причудливый, неестественный мир. За долгие годы поблекла память, изнежились сердца. И до невозможности, до боли, до зубного скрежета тяжело теперь подниматься к вершинам духа.

Незаметно обведя присутствующих пристальным, сочувствующим взглядом, Геверциони и Ильин, не сговариваясь, переглянулись. Пожалуй лишь они двое, да еще закаленный ветеран Лазарев сейчас понимают до конца души людей. Но ничего поделать нельзя. Не сейчас. С этой бедой справишься только сам.

Но заметно и другое: как за считанные минуты - что их всего? - преобразились лица офицеров. Ещё не до конца сошел налет непонимания, неуверенности, ещё не каждого отпустила манящая трясина мирного времени. Но всё явственней, всё отчётливей проступает решимость. Просыпается, просыпается сила, что-то настоящее, пережидавшие дрему мирных дней где-то в дальних уголках души...

- Товарищи офицеры... - дав людям время собраться с мыслями, привести душу в порядок и хоть мельком взглянуть на карту, начал генерал. - Прошу внимания.

Выждав, несколько секунд, дожидаясь внимательных взглядов, Геверциони продолжил:

- Положение крайне сложное, товарищи. С начала конфликта прошла уйма времени, а нам по-прежнему неизвестны не только детали, но даже самые основные данные. Кто противник? Мотивы его действий? Повод и предлог? Какова обстановка? Нет ответа. Ни на один вопрос. Эфир молчит, электроника мертва. Но это еще не самое страшное... - на секунду Георгий замолчал. По рядам офицеров тихим шелестом скользнул удивление. Наступал момент истины. Не заигрываясь с театральными жестами или лишним пафосом, Геверциони произнес крамолу прямо и спокойно:

- Находясь в здравом уме и твердой памяти, я, генерал-майор НКГБ, заявляю: при наличии альтернативных вариантов, происходящее свидетельствует о том, что мы столкнулись с внеземной агрессией... - После этих слов Геверциони умолк. Пристальным, немигающим взглядом вновь обвел офицеров - на этот раз неспешно. И взгляд генерала теперь был исполнен сталью.

Кажется, обошлось - выдержали. Обуздав первые эмоциональные порывы, стоят навытяжку, сверля ответным взглядом командира. Да, здесь заметны недоверие, непонимание и даже насмешки. Но это мелочи. Главной беды не произошло - порядок удержан. Теперь не отвлекаться - время, время! Поторапливая себя, Георгий продолжил:

- Все верно, товарищи. Это не бред и не истерика. Присутствующий здесь полковник Ильин - уж в его объективности, убежден, нет никаких сомнений - подтвердит мои слова.

Иван Фёдорович, к которому тот час скользнули взгляды присутствующих, молча, но со значением кивнул.

- Спасибо. Но к делу! Произошедшее до мелочей соответствует имеющимся наблюдениям. Увы, допуская худшее, следует готовится к войне и неизвестным...

Здесь Геверциони вновь сделал паузу. Следующий на очереди вопрос - убедить. Но здесь уже сложности. Исходя из опыта, Георгий помнил: не всякие факты - и далеко не всегда - подействуют. Да и плохо сейчас с фактами, разве что аргументы в запасе. Непререкаемый авторитет логики так сказать. Прикинув 'за' и 'против', генерал решил предоставить инициативу офицерам: пусть сами задают вопросы, спорят. Сложно, конечно, даже рискованно. 'Кто знает, что придет в голову? Не зря говорят про вопрос глупца, который и сотне мудрецов не под силам. А здесь отнюдь не глупцы - военная элита. А в качестве сомнительной замены мудрецам - изворотливый и неугомонный контрразведчик...' - подумал про себя Геверциони. И мысленно усмехнулся нескромной аттестации. Зато в случае успеха перспективы самые красочные: если всякого рассказали, то ещё вопрос - поверишь ли. А вот если лично твои сомнения рассеяли, тут и согласиться проще. Или, хотя бы, признать право на жизнь другой правды. Большего же и не нужно. Главное, что и сам Геверциони убежден в правоте.

- При себе я, к сожалению, доказательной базы не имею... - начал Геверциони. На осунувшемся лице на секунду мелькнула улыбка - вернее, неуловимый намёк. Нехитрым способом генерал дал понять, что уверен в себе, готов к ответу и совершенно нормален. Продолжил Георгий уже по-деловому чётко, как и положено командиру:

- У всех есть вопросы, конечно. Прошу - смело задавайте. Чем быстрее оставим недопонимание в прошлом, тем лучше.

В плотных рядах зародилось шевеление. До гомона не дошло - под пристальным взглядом Геверциони офицеры лишь мельком поперемигивались. Чуть слышная волна шёпота как началась, почти тотчас стихла. Прошли ещё несколько секунд, но желающих не оказалось. Георгий, понимая деликатность момента, изобразил в одном лице одобрение и расположение - вполне искренне, без издевки. Затем молчание продолжилось ещё пару томительных секунд. Наконец, деликатно кашлянув, поднял руку капитан навигатор:

- Товарищ генерал-майор...

- Да, пожалуйста, - разрешил Геверциони, подбадривая 'пионера' кивком.

- Вы не станете отрицать, что подобные предостережение звучат несколько... Странно. По меньшей мере. Даже если признать, что в потенциале такой фантастический конфликт возможен. Остается информация. Безусловно, раньше она была секретной. Но отчего лишь теперь мы узнаем, если конфликт длится уже не первый час? При всем уважении, я не понимаю.

- Закономерный вопрос... Но эта ситуация, увы, следствие решения адмирала Кузнецова. До Александра Игоревича я донес соображения почти сразу после начала - чему свидетелем полковник Ильин...

Полковник вновь подтвердил слова Георгия степенным кивком.

- ... Вероятно, адмирал решил обождать с оглаской до тех пор, пока не прояснится ситуация. Справедливо полагая, что раз вообще ничего неясно, то вносить лишнюю неразбериху вредно. Как минимум - до момента, когда придется принимать конкретные действия. И здесь я полностью поддерживаю позицию Кузнецова.

Теперь же я в ответе перед вами и нет ни малейшего основания ждать, что обстановка станет хоть сколь-нибудь понятней. Исходя из сказанного, сейчас мы обязаны сделать выбор, сделать шаг. А для этого нужно не только видеть, но и понимать что, куда, зачем. Мало того: мы убедились, что идет не просто локальный конфликт - война. И противник очень опасен. Следовательно, велика угроза моей гибели. Промолчать в такой ситуации значит - оставить вас в неведении. В худшем случае - вовсе завести бригаду в капкан. Когда очевидное открытие уже не изменит фатальности положения... Ещё вопросы?

- Все-таки, товарищ генерал, термин 'пришельцы' выглядит неубедительно? Кто это? Нашествие зеленых человечков? Или другая нечисть? - подхватил инициативу мастер-техник. - Какие же свидетельства вы нашли? Ведь все как всегда. Больше похоже, что из не вовремя случившегося инцидента разгорается война. Не на пустом месте - сейчас усилия крупнейших держав были сосредоточены на учениях. Один сбой и шестерни перемололи в труху все надежды на мир. Никто не стал сдерживаться, учитывая накал напряженности. Разе такой вариант не разумен? Более того - не очевиден?

- Вариант вправду неплох, - признал Геверциони. Однако, вопреки ожиданиям, ни одна черта, ни один мускул на сером от нервов и усталости лице не дрогнули. Генерал парировал убийственный аргумент с холодной трезвостью тореадора. - Но определённые особенности подтверждают версию внеземной агрессии. Как быть с тем, что в самом начале столкновения был уничтожен сначала наш флот, а затем - японцев и немцев. Причем последние перебили друг друга...

- Но разве здесь все не очевидно? - возразил навигатор, что первым задавал вопрос. Сговорившись, атаковали сообща нас, чтобы справиться быстро и четко. Затем чего-то не поделив, принялись рвать один другого.

- Может и так быть, да, - признал Геверциони. - Только есть изъяны. Во-первых, удар по электронике накрыл не только наши корабли - сигнал тревоги затопил эфир на трех языках.

- Отвлекающий маневр? - предположил капитан, продолжая смело сопротивляться.

- Может быть, - вновь кивнул Георгий. - Но даже допустив, что присутствовал сговор, как объяснить, что почти сразу замолчала и Земля. Вся. Против этого спорить сложно.

- Ну-у... - нахмурив брови, на миг задумался навигатор. - Это могло быть то же хитрой частью плана... Вначале вывели из строя технику у нас, а затем замолчали сами, эмитируя что-то вроде общей неизвестной техногенной катастрофы.

- Элегантно, но чересчур сложно. Хорошо! Пускай даже у них оказалась неизвестная технология, о которой моя контора ничего не узнала - проглядели. Пускай это изобретение незаметно смонтировали и смогли направить против всей территории СССР сразу - придумать можно разное. Может даже под шумок не решились уничтожить ядерные арсеналы, стратегические объекты, хотя мы уже парализованы и ничего не можем узнать - испугались. Но не могли его владельцы промолчать, когда началась бойня между флотами. Либо немцы, либо японцы обязаны 'ожить' - это в пустом эфире ни за что бы не потерялось. А самое главное... - выждав театральную паузу, Геверциони безапелляционно произнес. - Какие корабли напали на 'Неподдающийся'?

Офицеры вновь переглянулись. Кто-то пожимал плечами, кто-то старательно восстанавливал в памяти трагические события. Получалось с трудом: из-за суматохи последних минут боя картина почти для каждого отложилась прерывистая, рваная, словно пестрая мозаика.

- Орбитальная крепость была японская, - наконец решительно высказался лейтенант-навигатор. - Судя по всему - 'Ямато'.

- Верно. Отлично, лейтенант, - одобрил Георгий - Ещё?

После первого успешного шага стали прикладываться и другие смелые. Уже не особо беспокоясь об очередности, офицеры принялись хором восстанавливать события минувших часов. Геверциони, слушая невольных подчиненных, невольно поразился, как круто переложила судьба жизнь всех присутствующих. Ещё недавно мир, потом шок, неверие и страх. Неопределенность - везде, во всём. И вот теперь они уже готовятся выступать в бой... А офицеры, не подозревая о терзаниях командира, с азартом продолжали восполнять пробелы в общей картине.

- Возможно... - замялся другой молодой навигатор - Там были линкор 'Нобунага'...

- Да! Еще тяжелый крейсер 'Мицухидо' и его систершип - 'Хидэёси'.

- Легкие катера тоже японские были - класса 'Хикари' - донеслось из второго ряда.

- И все? - лукаво осведомился Геверциони.

На секунду в комнате вновь повисло гнетущее молчание.

- Точно!... - пробормотал внезапно побледневший капитан. - Там были линкор 'Принц Фердинанд'...

- Да!

- Именно!

- Ещё 'Бисмарк' был!

- И лидер 'Дойчлянд'...

- Вот именно, - одобрительно кивнул Геверциони. - Там были два первых флага[28] .

Тут генерал на миг прервался и обвел сгрудившихся вплотную офицеров твердым взглядом. Заранее заготовленный козырь, кажется сработал. В новом раскладе главные доводы сомневающихся биты - причем вчистую. Конфуз, что ни говори, если не крепче... Ведь это заезжий штабной генерал ткнул боевых офицеров в очевидное носом. А не наоборот, как должно быть по-хорошему. И теперь настрой у этих боевых офицеров резко ахнул в минуса. Теперь последний штрих - дожать:

- Удивительное соседство, если принять за основную версию ссоры и внезапного самоистребления флотов. Тем более, какой резон таким гигантам гоняться за несчастным эсминцем? Могли спокойно подождать, пока резерв живучести не выйдет и взять голыми руками. На борту ни секретов, ни стратегического оружия, ни даже высшего генералитета...

Да, товарищи офицеры! Ещё одно. К вящему стыду я не очень разбираюсь в тактике космического боя. Вы можете мне сказать - насколько реально добиться такой слаженности - почти синхронной - в действиях, которое продемонстрировал тогда противник? Для судов, принадлежащих флотам разных держав?

Офицеры, особенно навигаторы и пилоты, пристыжено молчали. Не заметить таких очевидных вещей как отсутствие характерного почерка в пилотаже и идеальную слаженность маневра мог лишь зеленый новичок. Про принадлежность кораблей и вовсе говорить не стоило - это был настоящий позор. До издевки изящный удар под дых.

Впрочем, Геверциони не злорадствовал - и даже не собирался. Сомнительный прием просто не имел альтернативы. Но ведь важно не только переиграть. Не менее значимо и уметь распорядиться победой. И потому сейчас генерал только обозначил удар. Болезненный, но не фатальный. Намекнул. И почти сразу умело свернул русло на мажорный лад.

- Не берите в голову, - подняв открытые ладони, призвал Геверциони. На лице контрразведчика вновь мелькнула привычная полу-усмешка. Вроде бы ироничная, но совсем без злобы. - Я не собирался ставить вам что-либо в вину. Ведь, в конце-то концов! Это я был с адмиралом и мог наблюдать за обстановкой в относительно спокойной обстановке. Вам же приходилось спасать корабль: и огонь вести, и на ходу разорванную прошивку вручную собирать. Ничего удивительного, что не запомнился вражеский корабль который стрелял в нас и по которому били в ответ. Самое главное, самая громкая ваша аттестации - в том, что мы живы и готовы драться. А враг - повержен. Так что еще раз прошу, товарищи офицеры: отставить колебания. Все штабные потом за нас посчитают, сведут и сошьют в амбарные фолианты. Очень интересно будет на пенсии прочесть... А сейчас нужно победить.

На миролюбивый почин генерала офицеры ответили скупым, но искренним, одобрительным ворчанием. Позволив эмоциям улечься, Геверциони продолжил:

- Теперь позвольте про технику и зеленых человечков... Куда уж без них! Взялся за гуж - теперь буду держать аттестацию! Впрочем, здесь, увы, пока кратко. Ни о первом, ни о втором у ГБ нет данных точных...

Здесь Геверциони слукавил. Обрывочные данные есть. Толку от них, впрочем, для войны чуть. Настоящей, конечно. Это в лабораториях высоколобые с азартом в игрушки играли - не на одну научную степень намоделировав. Но здесь дело другое. Тут умирать придется не бумажным макетам, а самым что ни на есть живым советским людям. Которым умирать-то совершенно и не с руки.

В очередной раз рискуя, прежде чем обнадежить, Георгий решил выдать негатив. И опять офицеры оказались выше всяческих похвал. Даже шокирующее заявление, фактически означающее, что о вероятном противнике ничего не известно, не выбило из колеи. После свое оплошности как-то совестно было выискивать с азартом соринки в чужих глазах. Скорее даже мобилизовало. На лицах офицеров уже ни следа прежнего легкомыслия. Внутренне люди признали реальность угрозы. И теперь уже думают не о том, как бы поставить её под сомнение, а исключительно о борьбе. Хватило силы духа и мужества, чтобы принять вызов! Да, теперь это уже другие бойцы. Пускай не в горькой копоти сражений, не обагренные своей и чужой кровью, но уже не вчерашние изнеженные мирной жизнью. Позади первая боль утраты, первый позор отступления. И выдержали! Геверциони именно этот ответ прочёл по десяткам сосредоточенных, решительных взглядов, по плотно сжатым губам и застывшим в напряжении - будто мраморе - лицам.

- ... Единственное, что нам достоверно известно, агрессор обладает неограниченной возможностью контролировать электронику...

- Это означает, что современную технику мы априори не можем использовать? - уточнил Раевский. Вопрос вырвался мгновенно, чуть ли не одновременно со словами Геверциони. И поразил в самую уязвимую точку. От взгляда Георгия не укрылось: офицеры, инстинктивно распознав масштаб значения каждого слова сейчас, разом смолкли. Десятки глаз словно абордажные крючья впились в генерала - и освободится от теперь ох как непросто.

- Да, - кивнул Геверциони. Ощущая, что с каждым вопросом всё увеличиваются ставки. Всё выше над обрывом, все ближе, ближе к краю... Однако, несмотря на риск, Георгий решительно продолжил. - Более того. Даже если техника и сохранит работоспособность - нет гарантии, что не подведет в настоящем бою. То есть не сработает, как ловушка для излишне наивных, откровенно глупых или просто ничего не подозревающих.

Фактически, сейчас Геверциони собственноручно ставил крест на сопротивлении. Враг - неизвестен, численность - неизвестна, возможности - тоже неизвестны. То есть не просто неизвестны, а к тому ещё и потенциально огромны. До самого смелого неприличия. А свои силы - разве что для смеха. Как говорится, плюнуть и растереть. Что сейчас армия без техники равноценной или хотя бы относительно близкой по классу с противником? Да что армия - страна! Несуразность в чистом виде. Воплощенный наяву огромный казус. Исчезла основа - и теперь от славных гвардейских веков до сегодняшнего дня расстояние оказывается внезапно вовсе незначительным. Эту мысль с ходу уловили и офицеры.

- Значит, воевать как в позапрошлом веке - с винтовкой наперевес? - прозвучала реплика с задних рядов.

Подобной прозорливости, замешанной на трезвом прагматизме удивляться не стоит. Это привыкшие к комфорту обыватели склонны теряться, сожалея о потерянных благах цивилизации и огульно обвиняя кого попало. А военные в этом плане думают совершенно по-другому. Потому что как раз их, в отличие от мирных граждан, после таких неприятных сюрпризов обычно начинают убивать. И уже одно это сильно способствует умению отделять главное от второстепенного.

Геверциони ждал этого вопроса. Более того - к нему генерал готовился, старательно вел обсуждение. Если бы офицеры увязли в пересудах, пережевывании всех открывшихся перспектив, то могло вывезти куда угодно - вплоть до полного краха. Что, говоря по-правде, будет иметь под собой основания. Георгий прекрасно понимал: проблем действительно много. А уж если представить ситуацию в целом, объективно...

Именно потому генерал с самого начала решил не заострять лишнее внимание на принципиально неразрешимых вопросах. Что толку? Геверциони сосредоточился на развитии активных локальных действий. Как верно подмечали предки: глаза боятся, а руки - делают. И теперь последний штрих...

- Не совсем. Как раз этого мы можем избежать, - спокойно ответил генерал. Ответил с уверенностью, достойной закаленного античного трибуна. На мгновение гранитная твердость, достойная скульптуры, объяла черты осунувшегося лица.

Заметив немой вопрос во взгляде офицеров, Георгий едва обозначил кивок - так плавно и небрежно движение. Геверциони уже понял, что смог, сумел. И прозвучавшие следом слова стали тому лишь необязательным подтверждением:

- Но ведь большая часть техники если сама не на ЭВМ, то косвенно связанна с ними. Авиация, корабли, танки, ракеты - все это теперь бесполезно. А что тогда остается? - Только ручное оружие.

- Товарищи офицеры, не все так драматично. Сейчас мы действительно не представляем сколь-нибудь значимой силы. И, увы, продолжим оставаться таковыми, покуда не вооружимся.

- Следует ли понимать в том ключе, товарищ генерал, что у вас есть предложение? - поинтересовался Лазарев. Самый прагматичный, наверное, самый опытный и закаленный, он всегда предпочитал абстрактные категории делам насущными: 'Как, чем и против кого воевать'. И сейчас полковник моментально вычленил главное в словах командира.

- Есть. Взгляните на карту... - вооружившись карандашом, произнес Геверциони. Быстрыми, точными уколами, словно выпады рапиры, продемонстрировал основные цели и маршруты движения.

- Сейчас мы находимся здесь: приблизительно на пятьдесят пять километров к юго-юго востоку от Нефтеюганска. В двадцати километрах на северо-запад - узловая станция Пыть-Ях, в тридцати на север - Усть-Юган. Первая часть плана: выступаем через два часа вдоль реки Пучипигый по направлению к узловой станции. Вперед идет разведка. Цели: исследование местности, текущей геополитической обстановки и ревизия армейских складов. Если все хорошо - связываемся с командованием и следуем приказам.

Мое личное мнение, но считаю, на этот вариант рассчитывать не стоит. Если все плохо - и это гораздо ближе к правде - продолжаем движение параллельно железной дороге по направлению 'Сургут - Ноябрьск -Уренгой'. Идем маршем на расстоянии не менее пяти километров, не выдавая присутствия. Конечная цель - Норильск.

- На Норильск маршем? Пешком?! Это же абсурд! -запас терпения у офицеров, кажется, иссяк. Взорвались, взъярились - как прорвало...

- Смирно!! - пророкотало в общем гвалте. Приказ наотмашь хлестнул по перегородкам и волной разбежался по металлу корабля. Геверциони стоял, упираясь костяшками пальцев о столешницу. Лицо генерала сделалось необычно жестким, злым - будто выточенный из камня грозный языческий божок. Черты заострились, словно тени в полдень, залегли глубокими шрамам. Живут лишь глаза: острые, беспощадные. Взгляд Георгия словно перст обвинителя скользил по сторонам, лишая дара речи, обрывая на полуслове.

Ошарашенные внезапной переменой, офицеры застыли по местам. Но лишь немногие - выполнив приказ. Все звуки исчезли, обнажив звенящую тишину. Только бушующий снаружи буран вдруг ударял крыльями по обшивке - что мятежной природе до людских игр? И сразу взял в тиски прокравшийся внутрь леденящий холод. Геверциони молчал.

Так продолжалось десяток секунд, пока наконец не выдержал Лазарев. Низкий бас полковника с привычным, даже обыденным раздражением в голосе грянул. Вышло ничуть не хуже, чем у Георгия. Судя по реакции.

- Товарищи офицеры! Приказ командира - 'Сми-ирно'!

Услышали, очнулись. Словно волна прошла рябью по строю. Помещение вновь дрогнуло, наполнилось жизнью. Щелкали о металлический пол подкованные каблуки, скрипели ремни портупей, шаркали рукава и куртки. Как началось, так и смолкло. Но теперь молчание не было гнетущим - к офицерам вернулась привычная волевая твердость. Когда наконец через несколько секунд движение прекратилось, в наступившей тишине раздался спокойный голос Геверциони. Словно и не случилось ничего:

- Так вот. Норильск - это не прихоть и не очередной бред. Это суровая необходимость. В случае, конечно, худшего сценария. Да! Я понимаю, что предстоит почти три тысячи километров по пересеченной местности, вслепую. Не исключено, что мы опоздаем, не дойдем. Но нет альтернативы. Если не так, то только в плен. Или штыки в землю, сами - по домам. Такой вариант устроит?

Геверциони умолк. Вновь тяжелый взгляд пристально ощупал ряды. Офицеры подтянулись, но ни проронили ни слова.

- Лично мне альтернатива радикально не нравится! - продолжил с легким, намеренным пафосом Георгий. - Я даже не буду громко распространяться о присяге и о чести советского офицера. Ни к чему. Вспомните другое. Разве ради этого был бой на орбите? Ради этого погиб 'Неподдающийся'?

После очередной паузы генерал, одобрительно кивнув молчащим офицерам, продолжил как само собой разумеющееся:

- Усилия стоят результата. В районе Норильска, в скалах у побережья скрыта база НКГБ. Завод, склады провизии, боеприпасов и сырья. Но самое главное - передовые разработки военной техники, не имеющей в конструкции ни одной микросхемы, ни одного процессора. На случай именно ТАКОЙ войны.

- А много этих запасов? - живо поинтересовался Лазарев. Кажется, один из немногих, кто вовсе не испытал переживаний по поводу дальнейших действий бригады. Не остался равнодушен, а именно не допускал мысли, что можно поступить иначе, кроме как вести борьбу до победы. Несмотря на явно тяжелый характер, полковник начинал всё больше нравится Геверциони.

- Много, товарищ Лазарев, - усмехнулся Георгий - На две дивизии...

Когда наконец со всеми острыми углами было покончено, совещание вошло в привычное русло. Высказав общее видение стратегии, Геверциони не встретил в целом критики. Первая часть плана предполагала марш до Уренгоя за месяц. Далее - к Норильску. На второй этап, сопряженный с большими трудностями, заложили шесть недель. Здесь придется идти вдали от обжитых мест. В зависимости от обстоятельств на месте решили определить: либо идти коротким путем - почти напрямик, либо - по льду Пура до Тазовской губы, а затем по рекам выйти к цели. Второй вариант получался длиннее на добрые полторы сотни километров, однако так не приходилось беспокоиться о проходимости пути.

Лучше всего, конечно, отыскать транспорт. Как сугубо армейский человек, Геверциони отлично знал, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. А здесь так вообще оптимально по воздуху. Но только это совсем сказки. Поразмыслив, Георгий лишь горько усмехнулся наивным мечтам. Нет, если получится - он только 'за'. Но получится - это вряд ли... Всё это несбыточно и эфемерно как и давние его кадетские грезы. Три с половиной тысячи человек незаметно никак не перевезти: ни самолётом, ни поездом. И пытаться - значит лишний раз подвергнуть опасности как бригаду, так и базу. Причём последняя без всякого пафоса гораздо важней.

'Значит, никакого транспорта, - заключил Геверциони. - Если удастся - попробуем, но самим - не сметь!' Этот вопрос генерал тщательно прокачал задолго до совещания - именно с него и начал раскручивать стратегию ещё на 'Неподдающемся'. Так что теперь в голове уже не обрывки идей, а четкие, разложенные по полочкам аргументы. Их-то Георгий и обрушил непререкаемым валом на офицеров. Которые, говоря по-правде, вовсе не испытывали удовольствия от продекларированного намерения командующего. Но, выслушав, поутихли. Возразить оказывается нечего.

Самым слабым местом кампании оставался острый дефицит питания и медикаментов. Даже если удастся завладеть в скором времени армейскими грузовиками и провизией со складов. Топливо рано или поздно закончится, да и невозможно всю бригаду разместить по транспортам. Значит, предстоит пеший марш почти на всем протяжении. Увы, альтернативы были гораздо хуже.

Когда совещание наконец закончилось, офицеры споро разошлись. До назначенного на половину двенадцатого марша оставалось чуть больше полутора часов, а значит необходимо успеть все еще раз проверить и перепроверить. Работа офицера - настоящего, лишенного догматизма, косности и самолюбования - тяжелее не придумаешь. После аварийной посадки бойцы давно уже и крепко спят. Проверили снаряжение, чем-то помогли техникам или медикам, в пол уха выслушали привычные уже наставления офицеров или сержантов - вот и все.

А офицеры весь день на ногах. Марафон начался еще на 'Неподдающемся'. В условиях военного положения даже не в свою вахту приходилось спать урывками - два часа уже считались за благодать. За которыми вновь совещания, проработки, инструктажи. Офицер должен все видеть, все слышать и везде успевать. Но самое главное - непременно знать, что и как делать в любой обстановке. И им удавалось.

Долгие часы неизвестности истрепали нервы. Беззащитные, они висели в неизвестности, каждую секунду ожидая, что грянет буря. Но, не смотря ни на что, в нужный момент не подвели - всё выдержали, всё преодолели. Под беспощадным огнем, перед бесконечной пугающей пустотой, перед превосходящим по силе противником - устояли. И даже смогли победить, или по крайней мере - не проиграть. Больше того, сумели в момент крайней опасности сохранить честь и достоинство. Подвергая эвакуацию риску, вытащили из разверзшегося хаоса всех до последнего оставшихся в живых.

Затем было недолгое падение. Но и здесь офицерам нет передышки. Врачи и санитары спасали жизни и здоровье - подчас без секунды перерыва. Лишенные сложных приборов, они делали то, что должны были и делали хорошо. Не легче и командирам десанта: нужно суметь приободрить бойцов, выслушать, не дать отчаяться - отвлеки чем можешь от крадущихся ядовитой змеей мысли о внезапной смерти снаружи. Ты сам не знаешь, что ждет впереди, но сумей преодолеть страх. Потому, что ты в ответе за судьбы многих - не только свою. И вновь смогли.

Вот и сейчас офицеры спешат выполнять долг - перед бойцами и совестью. В мешковатых куртках, с опущенными на лицо капюшонами, они выпрыгивали в ночь. Ветер лишь набрал силу, да и мороз стал злее, но даже склоняясь под ударами окрепшей вьюги, люди непреклонно шли вперед.

Глава 18

Геверциони, Ильин, Камерун, Чемезов. 06.31, 7 ноября 2046 г.

Вот уже последняя фигура темная фигура растаяла, растворилась в кружевном снежном подоле. Накрепко затворив дверь, словно радушный хозяин за ушедшими гостями, Геверциони вернулся к оставшимся. После совещания Раевский, воспользовавшись оказией, отпросился к техникам - помогать разбираться в железках. А Лида Соболевская сбежала под защиту доктора Гольдштейна еще раньше. Растопила сердце престарелого эскулапа рассказом о кровожадном деспоте генерале и ретивых опричниках. Тот не смог устоять, сраженный напором и обаянием юной красавицы - в глубине закаленного сердца ветерана внезапно проснулся тщательно подавлявшийся ранее отцовский инстинкт.

Нельзя сказать, чтобы доктор действительно беззаветно верил рассказам о палачах-чекистах - уже более полувека прошло с тех пор, как НКГБ утратило ореол былой мрачной таинственности. Однако, еще оставался в памяти жар щедрого костра лжи, распаленного за краткие дни переворота. Пускай мятеж пятьдесят третьего был жестоко подавлен, угли, увы, тлеют...

Когда полковник Гольдштейн уводил Соболевскую, та крепко обхватила его за руку. Старик шел донельзя довольный: грудь колесом, нос и подбородок задраны по-молодецки, а в глазах таились лукавые искорки. Лида же была само очарование. Она так трогательно прижималась к плечу доктора - словно несчастный, промокший зверек, которого кто-то добрый решил забрать с улицы.

Геверциони не удержался - открыто улыбнувшись, помахал ей вслед. На это Лида ответила испуганным взглядом и лишь сильнее прижалась к доктору. Почувствовав, что объятия внезапно окрепли Гольдштейн обернулся к девушке и все сразу понял, проследив направление взгляда. Бросив на генерала небрежный взгляд, он лишь с чувством превосходства высокомерно дернул щекой и безмолвно продолжил идти. Георгий с трудом поборол тогда желание громко, задорно расхохотаться.

В итоге в капитанском боте осталось пятеро офицеров: Ильин, Фурманов, Чемезов и Камерун. Иван Федорович, впрочем, порывался было отправиться помогать еще кому-нибудь в чем-нибудь, но его удержал Роберт. Пока офицеры расходились, майор отвел замполита в сторону и что-то настойчиво втолковывал на ухо, бросая косы взгляды по сторонам. Вначале на лице Ильина отразилось удивление - брови поползли вверх, глаза расширились и недоверчиво уставились на Чемезова. Но в процессе бурного, с богатой жестикуляцией, объяснения Иван Федорович вновь обрел былую дружелюбность - кивал, соглашаясь с чем-то. Наконец, тронув Роберта за руку, произнес: 'Хорошо, согласен' и таки остался на борту.

И вот теперь, когда все разошлись, Чемезов решительно шагнул к Геверциони.

- Не узнаю тебя, Дик, - скрестив руки на груди, первым произнес Георгий. От пристального взгляда чекиста не ускользнула внезапная серьезность обычно беззаботного подчиненного. - Не томи - выкладывай все как есть.

- Такое дело... - внезапно замялся Роберт, опустив взгляд. На щеках проступил робкий румянец.

Ильин, глядя на робеющего майора, счастливо улыбался, Камерун сосредоточенно рассматривала узоры на потолке. Даже невозмутимый Фурманов удивленно скосил глаза. Однако это не помешало продолжать распаковывать запаянную в полиэтилен шоколадную плитку.

Еще толком не понимая, что все-таки происходит, Геверциони продолжил балагурить. Скорчив растроганную физиономию, он ласково произнес:

- Неужели опять двойка? Не бойся, сынок. Я все прощу. - и продолжил уже обычным голосом. - Выкладывай, что случилось?

- Я... Мы... - собравшись с силами, майор наконец решительно выдал. - Мы с Алисой решили пожениться...

В наступившей внезапно тишине было особенно хорошо слышно, как зашелся кашлем Юрий, от удивления поперхнувшись шоколадкой. Откашлявшись наконец, он перевел взгляд с Роберта на Алису и обратно, а затем внезапно радостно захохотал, держась за живот.

Чемезов стоял вест красный от смущения, переминаясь с ноги на ногу, внимательно вглядываясь в лицо Геверциони. Подумав сначала, что это просто шутка, Георгий поспешно отбросил крамольную мысль - не похоже, чтобы подчиненные дурачились. Да и никогда раньше с подобными вещами не шутили. Внезапно генерал ощутил, что не знает, как ему быть дальше - чего вообще от него ждут. Привязавшись за годы работы к подопечным, он подсознательно воспринимал их словно несмышленых детей. И вот теперь на собственном опыте ощутил, каково отцам слышать подобные слова. А ведь буквально минуту назад он потешался над чувствами доктора Гольдштейна... Поразмыслив, Геверциони выдал сакраментальное:

- Ну... Совет вам да любовь, товарищи... - после этих слов к здоровому хохоту Юрия внезапно присоединилась и Алиса - даже Ильин сидел, улыбаясь в кулак.

- Нет, вы не правильно меня поняли, товарищ генерал... - продолжал гнуть линию Роберт.

- Так а что же ты тогда хочешь?

- Ну... Во время войны вы, как старший по званию, обладаете правом регистрировать брак...

- Ого!... - искренне поразился Геверциони. - Это ты хитро вспомнил.

- Георгий Георгиевич, так вы согласны? - трогательно взмахивая ресницами, спросила Алиса.

- Да, обошли меня со всех сторон... - уклонился от прямого ответа генерал. - Никогда еще бракотворцем... или бракоделом?... быть не приходилось... Расскажите хотя бы, как дошли до жизни такой?

- Ну я ведь вам говорил, что с серьезными намереньями! - обиделся Чемезов.

- Нда-а... - прищелкнул языком Геверциони. - Скоро вы всё...

- Да нет, Георгий Георгиевич! - Алиса порывисто вскочила с кресла и обняла Роберта, встав сбоку. - Мы уже давно... С последней командировки...

Тут она вновь покраснела, и смущенно ткнулась в плечо жениха. Тот ласково поцеловал её, потрепав непослушные кудри, и продолжил:

- Да, Георгий Георгиевич, мы давно собирались...Но все как-то тянули... А когда все произошло, закрутилось... В общем, решили, что как приземлимся - первым делом вас попросим нас зарегистрировать...

- Вот так! Жизнь идет, а я не замечаю, старый дурак! - посетовал Геверциони. Скорчив жалостливую гримасу, обратился к Фурманову. - А ты знал?

- Догадывался... - протянул полковник, неопределенно пожимая плечами.

- И молчал! Все меня предали... Уйду я от вас...на пенсию! Буду на даче под Смоленском крыжовник выращивать...

- ...И животноводство! - назидательно подняв палец, внезапно добавил эрудированный Ильин.

- Да, и это тоже, - как и в чем не бывало, согласился Геверциони.

Отсмеявшись, генерал уже серьезно спросил:

- Но вы понимаете, что это не шутки? Нельзя сегодня захотеть, а завтра перехотеть? Ведь война идет. И присяги никто не отменял. Кто знает, как нас раскидает жизнь, куда окольной тропой заведет? Сможете выдержать? Лишения и невзгоды? Это ведь не для красного словца говорится. Готовы к этой ответственности?

- Готовы, - хором произнесли молодые.

- Ясно... - усмехнулся Геверциони. И, несмотря на бушующую снаружи вьюгу, несмотря на войну и стыдливо караулившую по темным углам смерть, на этот короткий миг в душе у него было светло и спокойно.

Расстегнув китель, Георгий достал из внутреннего кармана цепочку. На тонкой серебряной нити белой звездой просияло тонкое женское колечко.

- Держи.

Символ бесконечной и чистой любви лег в руку Роберта.

- Ой! - только и смогла выговорить Алиса, прикрыв рот ладошками. В уголках глаз заблестели хрустальные бисеринки слез. - Не надо, Георгий Георгиевич!...

- Не переживай, девочка, - Геверциони нежно провел ладонью по её волосам. - Так правильно. Нужно жить.

- Тогда и от меня возьми, жених, - подхватил Фурманов. Соскочив со столешницы, он решительно вложил в руку Чемезова свое кольцо. - Мы с женой новое купим.

Не находя слов, Роберт часто заморгал и внезапно заключил Юрия в объятия. Алиса же прыгнула на шею Геверциони и разревелась. Уткнувшись курносым носом ему в плечо, девушка громко всхлипывала, подрагивая всем телом, а Георгий крепко держал её, шепча на ухо всякие благоглупости.

Но даже в такой светлый момент Георгий не мог забывать о деле. Просто не мог позволить такой роскоши. Увидев, как Ильин кивком указывает на часы, генерал сделал над собой усилие и ласково отстранил Алису.

- Не плачь, все хорошо...- спросил он. На порозовевшем лице Камерун еще блестели капельки слез и Геверциони решительно их смахнул. - Ну что, готова?

- Да... - Ответила девушка, все ещё продолжая всхлипывать.

- Тогда прошу вас, товарищи молодята, встаньте здесь и возьмитесь за руки. Юрий, подойди - подержи пока у себя кольца.

Возникла небольшая суета - подопечные то ли дурачились, то ли взаправду никак не могли спокойно встать по местам. Воспользовавшись заминкой, Ильин вышел в коридор. Краем уха Геверциони уловил, как оттуда доносились несколько секунд странное громыхание и скрежет. Через десяток секунд Иван Федорович вернулся, держа руки за спиной. На немой вопрос Георгия он только пожал плечами, заговорщицки ухмыляясь.

Наконец молодежь с горем пополам успокоилась. Картинно откашлявшись, Геверциони приступил к церемонии. Не лишая себя удовольствия разбавить волнительную атмосферу доле иронии и пафоса.

- У нас сегодня радостный день. Да, радостный не смотря ни на что. Потому, что мы живы. Потому, что полны решимости и сил идти вперед, бороться. Потому, что в час испытаний остаемся советскими людьми. И не разучились, не забыли, что значит любить.

Именно любовь собрала нас здесь. Самому чистому, самому безграничному и всесильному чувству мы обязаны и должны быть благодарны.

В трудный час для нашей великой Родины, когда уже разгорелось пожарище войны, когда сложили головы в неравной борьбе наши братья и сестры по оружию, мы стоим здесь и сейчас. И мы не забываем об этом горе, не бежим, нет. Движимые жаждой, мы торопимся жить, стремимся к великим свершениям и поступкам. Движимые любовью, трепетно сохраняем в душе память. Это пламенное чувство объединяет нас, таких непохожих, разных людей в едином порыве: защитить то, что нам дорого, победить. В этом наша сила. Кто и что бы не стояло у нас на пути - мы все преодолеем.

И именно в этот день, вопреки всем горестям, наперекор чужой грозной воле, лишь сильнее сияет пламя любви в молодых сердцах. Я, Георгий Геверциони, генерал-майор НКГБ, спрашиваю вас, молодые: является ли ваше желание вступит в брак обоюдным, свободным и искренним?

- Да, - решительно кивает Роберт. Его взгляд сосредоточен, лицо серьезно - ни единая черта не дрогнет.

- Да, - тихо, но не менее твердо вторит ему Алиса.

- Готовы ли вы в радости и в горе хранить верность клятве в вечной любви друг другу?

- Да... - хором отвечают молодые.

- Принимаю слова вашей клятвы и беру в свидетели присутствующих здесь Ивана Федоровича Ильина и Юрия Артуровича Фурманова. От имени Союза Советских Социалистических Республик и себя лично поздравляю с вступлением в брак и объявляю вас мужем и женой. В знак подтверждения клятвы можете обменяться кольцами...

Новобрачные, не дослушав до конца, обнялись, соприкасаясь лбами. Алиса сплела пальцы на затылке мужа, привстав на носочки. Роберт наклонился, одной рукой поддерживая любимую за талию, другой - провел по щеке. Не разлучая сияющих взглядов, они так и застыли в нерешительности, поглощенные пьяным восторгом. Затем, не размыкая сияния взглядов, наощупь отыскали ладонь Фурманова - Юрий быстро сориентировался и услужливо подступил к товарищем, подняв руки. Чужие кольца легко скользнули, прийдясь точно по размеру. Дивясь невероятному, доброму чуду, Алиса и Роберт замерли. Даже на пару секунд задержали дыхание - так боялись, не хотели спугнуть до жестокости неуловимое мгновение.

- Горько... - шепнул Геверциони.

Влюбленные встрепенулись, словно сбросив оковы сказочной грезы, и, наконец, слились в поцелуе...

Глава 19

Геверциони, Ильин. 06.59, 7 ноября 2046 г.

- Иван Федорович, откуда вы достали коньяк? - не выдержал Геверциони. Злой холод все настойчивей жёг лицо и разговор был отличным поводом отвлечься. Ожесточенно пробиваясь сквозь завывающую метель, пятеро офицеров шли к месту построения. Казалось, весь мир внезапно превратился в сплошное черно-серое марево, в бесконечное мельтешение снежных хлопьев и заунывный вой дикого ветра.

Но, нет, неправильно будет так думать. Каждый трепетно, ревностно сберегал в душе тепло и счастье, сияющие воспоминания. Тем более еще были свежи в памяти минуты неожиданной, невероятной здесь и сейчас радости. Кто мог предположить, что в первые же часы - во всей происходящей кутерьме, неразберихе - просияет полевым цветом скромная свадьба? Однако же не побоялась - ни холода, ни слез, ни грозной неизвестности завтрашнего дня - и расцвела, озарив людей новой надеждой, доказав торжество жизни и человека.

Закончив официальную часть, офицеры позволили себе пол часа праздника. Вспоминались, сами ложась на язык, какие-то старые истории, небылицы, незамысловатые шутки. Гремели нестройные песни - без инструментов, иногда в разнобой, невпопад. Но как трогательны, как удивительно чудесны они казались в тот момент! А в довершение праздничной атмосферы словно карточный шулер ловким движением руки полковник Ильин ко всеобщему ликованию достал из-за спины бутылку коньяка.

Коньяк оказался грузинским: на упаковке пестрела всевозможные медали, перечисление взятых премий и призов и короткое название - 'ОС'. Но самое удивительное - выдержка. По словам Ильина коньякам не менее двадцати лет. В разгар веселья спросить о происхождении находки в голову Георгия не пришло, а потом внезапно оказалось, что до построения к маршу остались считанные минуты. Веселье кончилось внезапно, на излете. Спешно собравшись, офицеры нырнули в студеную морозную ночь.

Больно, тяжело было уходить - словно оставляли за спиной часть чего-то дорогого, невыразимо ценного. Но эти люди давно отвыкли жить только для себя. Долг велел идти, а раз нужно, значит нужно. В снег, в ночь, в огонь и неизвестность - каждый готов. Так они привыкли жить и не понимали, не умели по-другому. И вот теперь, когда приходится идти сквозь завывающую вьюгу, изо всех сил сопротивляясь неистовому ветру, когда случившаяся несколько минут назад сказка кажется несбыточно, недостижимо далекой, особенно сильно желание согреться в её стремительно удаляющемся свете...

- Так что же, товарищ полковник? - перекрикивая плачь метели, повторил Геверциони. - Где вам удалось раздобыть такую редкость?

- Все просто - это совсем нехитрый секрет, - ответил Ильин, наклоняясь к генералу и с усилием перекрикивая яростные порывы ветра. - Каждой капсуле приложено строго нормированное количество коньяка для поддержания тонуса бойцов и экипажа после посадки. Так что тут главное было знать, где лежит бутылка. Кстати, сделана партия специально для 'Неподдающегося' - еще ко дню закладки на верфи. Потому выдержка приличная.

- Да... - тоскливо пробормотал Геверциони. Богатый букет пусть на краткий миг вернул ощущение дома - далекой солнечной родины. Как давно он там не был? Годы прошли - пролетев словно миг. Теперь уже там все не так: выросли, отстроились города, повзрослели дети, постарели друзья... Но и что-то осталось по прежнему. Все так же лежит на горных пиках снежная пелена - и ей нет дела весна, лето или зима вокруг. Величественные ледяные короны на пронзающих небо пиках... Все так же бережны натруженные руки к виноградным лозам, стройными рядами трепетно взращенным на редких клочках плодородной почвы... По-прежнему плещет море: набегает на песчаные пляжи и, вспениваясь кудрявыми валами бурной пены, отступает обратно... И все так же ярко, пронзительно пылает над горизонтом щедрое солнце...

Нет, еще долго он не вернется домой. Но это и не важно - главное, что у него есть этот дом. Вместе с могучей общей Родиной есть и своя, поменьше, но не менее дорогая. С юных лет, когда научился мыслить сам и понимать суть вещей, он искренне, беззаветно полюбил оба своих дома. Не всегда человеку дается такая любовь - но Геверциони повезло. Малую родину любил всегда, а великую - общую - научился, когда понял, что только она сохранила в целости дорогой его сердцу горный край. Не бросила в трудные годы зари молодой республики - не отдала под пяту турок и персов. Защитила от немецкого ига. Терпеливо и трепетно излечила от горячности бунтарства. Кровь перебродила, успокоилась. И на родине Георгия наконец-то воцарился настоящий, истинный мир...

Погруженный в воспоминания, Геверциони не сразу заметил, что пришел к месту сбора. Однако, этой ночью немудрено было бы сбиться с пути и более бдительному. Вьюга продолжала мести вокруг снежным подолом, надежно укрывая то, что не сумела тьма. Потому внезапно возникший словно из ниоткуда строй оказался для генерала неожиданностью.

Приглядевшись, Геверциони смог различить вначале отдельных бойцов, а затем и их черты скраденные чернотой ночи. На раскрасневшихся лицах усталость, естественное негодование на нездоровую активность начальства, которое заставляет идти непонятно зачем и неизвестно куда. Но это не страшно, скорее наоборот - естественно. Потому Геверциони даже обрадовался увиденному. И было от чего: пережившие немало тяжелых минут бойцы стояли сейчас перед ним пусть раздраженные - но опрятные, как всегда гладко выбритые. Людей гнул к земле неистовый ветер, лицо и руки саднило от безжалостный снежных лезвий. Геверциони на себе ощущал, как пробирает до костей жуткий холод, как заползает липким страхом в душу, ворочается не зная покоя.

Но вот эти смелые люди стоят сейчас перед ним и не шелохнутся. Черты их тверды, словно выточены из мрамора, взгляд непреклонен, исполнен грозной решимости. Все они даже сами по себе уже не просто бойцы. Три тысячи пятьсот сорок два человека, двадцать семь рот, девять батальонов, три полка. Все это - 137-я гвардейская десантно-штурмовая бригада. И не простые 'коробки' рот выстроились на марш - единый, слаженный организм.

Полковник Лазарев, заметив пришедших, закруглил разговор комбатами и ротными и скорым шагом подошел к Геверциони. Четко отдав честь, замер в уставных трех шагах:

- Товарищ генерал-майор. По вашему приказу бригада к маршу построена. Готовы выступать.

- Благодарю, товарищ Лазарев. А что майор Гуревич? - кивнув, уточнил Геверциони

- Майор вместе с людьми пятнадцать минут назад выступили в направлении на... на Пыть-Ях. Контрольная точка встречи - в условленном месте.

Между тем из серой снежной пелены выступили офицеры-специалисты: медики, техники, инженеры. Первым шествовал, не без нарочитой торжественности выхаживая, доктор Гольдштейн. Несмотря на преклонный возраст спину он сейчас - и всегда - держал твердо. Благодаря высокому росту пополам со спортивным телосложением, эскулап разительно отличался от прочих своих коллег. Да что там! Он сейчас и рядом с дюжими десантниками смотрится вполне, да, вполне... Так что конкуренцию Лазарю Евгеньевичу составляли разве что полковник Лазарев да его тренированные подчиненные.

И вот сейчас - припорошенный снегом, с неизменно воинственно взлохмаченной бородой, по-мушкетерски приподнятой - доктор решительно вышагивал, возглавляя приближавшуюся группу. Эдакий аналог местной оппозиции во главе с предводителем дворянства, выражаясь знакомыми образами. Геверциони прекрасно понимал, что с первых же минут знакомства между ним и Гольдштейном пробежала кошка. Безусловно, именно доктор невзлюбил нахального и пронырливого чекиста. Ну то есть такого, каким пожелал увидеть. Согласитесь, нужно очень постараться, чтобы заставить человека примириться с действительностью, которая человека этого ну ни капельки не устаревает. Оснований для упреков у доктора пускай не было, но оказалось вполне достаточно обычных предрассудков. Как-то не задавшиеся отношения стремительно ухудшились после жалобы Лиды Соболевской. Упав на благодатную почву, девичьи слезы взрастили осознанную неприязнь.

Потому Гольдштейн с особенным удовольствием сейчас собирался высказать претензии 'внезапному' командующему. По классической интеллигентской схеме заклеймить кровожадного комитетчика. Геверциони же был человеком в межведомственном общении опытным. Не раз уже генералу приходилось сталкиваться с непониманием, неодобрением и даже открытой агрессией на почве именно честолюбия и предубежденности. И нередко такое понимание было именно плодом прекраснодушной глупости людей - иначе не назвать. Потому сейчас он прекрасно отдавал себе отчет в происходящем и не собирался давать доктору ни единого шанса не только перейти черту, но и просто навредить делу.

- Товарищ комиссар государственной безопасности[29] ! - намеренно не отдав честь, как сделали это подошедшие следом офицеры, ринулся в схватку Гольдштейн. - Вы можете сделать со мной все, что угодно - хоть расстрелять! - но отправлять раненных я не дам!

- Чем аргументируете? - спокойно уточнил Геверциони, коротко козырнув в ответ подошедшим.

- Пятнадцать человек нетранспортабельны, еще десятерым требуется срочная операция в госпитальных условиях - но для этого нужен и транспорт, и госпиталь! Стабильных сейчас пятьдесят шесть человек и только от силы четвертая часть способна к маршу. Остальным требуется, как я уже сказал, транспорт, которого у нас нет! Выступать сейчас значит погубить людей!...

Постепенно распаляясь, доктор перешел на крик. В тусклых, выцвевших глазах разгорелось неистовое пламя, лицо исказило яростью, откровенной злобой, а припорошенная снегом борода воинственно выдавалась вперед. Как никогда Гольдштейн сейчас походил на воинственного скандинава.

Вслушиваясь в монолог, остальные офицеры даже несколько стушевались, поникли. Увы, для них Геверциони был личностью неизвестной и судили в первую очередь по печально известным предрассудкам. Кончено, за время совещания да и иные пересечения во время вынужденного знакомства стало очевидным, что генерал НКГБ не бюрократ, не дурак и не палач - во всяком случае, оснований так считать не давал. Но мало ли что, как говорится?

- Понимаю ваши доводы, товарищ полковник...

- Это не доводы - это факты! - очередным грозным выкриком прервал генерала доктор.

- ... Но при этом начало марша я отложить не могу.

- Оставите людей умирать?!

- Нет, не оставлю. Однако для нас сейчас оставаться здесь - значить подвергнуть целую бригаду риску обнаружения и, как следствие - уничтожения. Так рисковать я не имею права.

- Значит, все-таки оставляете!

- Нет. Не всегда следует сводить ситуацию к крайним решениям. Основная часть бригады выступает к точке сбора, где мы встретимся с разведчиками. Здесь с раненными остается рота прикрытия. Как только вернутся люди Гуревича, я направлю их сюда. Так вы получите транспорт и значительное пополнение медикаментов. Учитывая, что многим необходимо стационарное лечение, раненных отправим в ближайшие госпиталя, на юг. Сами, в зависимости от обстоятельств, будем действовать как можно оперативнее. Увы, другого пока предложить не могу.

Формально, Геверциони упредил все возможные пререкания. Ведь требования доктора оказались не просто учтены, но и уже активно прорабатывались. Со стороны могло показаться даже, что командующий в построении тактики действий руководствовался прежде всего интересами диссидентствующего эскулапа. Личные оскорбления генерал откровенно проигнорировал. Ни имея больше поводов искать ссоры, Гольдштейн нахохлился и, буркнув сквозь зубы нечто нечленораздельное, вновь скрылся в снежном мареве.

Улыбнувшись вслед уходящему ворчуну, Георгий добродушно усмехнулся. Нет, в случае настоящей опасности Гольдштейн таких вольностей себе бы не позволил. Старый врач был матерым профессионалом - трезвый и рассудительный. Да и по характеру совсем не такой, каким выставляет напоказ. Это Геверциони понял, едва уловив в лицах окружавших офицеров искренне желание замять скандал в корне, убедить нежданного начальника не судить строго. Предупреждая похвальную инициативу, Георгий произнес:

- Товарищи офицеры, не беспокойтесь. Я прекрасно понимаю чувства полковника. Лазарь Евгеньевич старается исполнить свой долг так, как видит правильным. Кроме того, у него есть определенное право - в отличие от нас врач отнюдь не эфемерно, а что ни на есть взаправду каждый день спорит со смертью лицом к лицу. И потому особо раним, когда проигрывает бой - по чужой вине.

Но предупреждаю всех - сейчас я делаю исключение. Больше скидок не будет. Как мне кажется, еще не до всех дошла серьезность нашего положения. Ведь вы оправдываете действия Гольдштейна. Почему? Потому что не верите в грозящую опасность. Даже после произошедшего в вас сильны привычки мирного времени. Так вот их я приказываю накрепко забыть! Сейчас подобная небрежность, расслабленность преступна. Ведь что по-сути сейчас делает полковник? Оставляет раненых в наиболее опасном для нанесения удара месте. Да, раненых много и транспортировать трудно, кого-то - нельзя. Но если бы я мог - уже сейчас никого бы не оставил - поволок хоть на спине. Еще раз, товарищи офицеры, повторяю: забудьте о мирной жизни. Сейчас мы на войне. И если врага нет рядом - в пределах видимости, это не повод расслабляться. Это повод быть начеку. Думайте и действуйте исходя из этого.

Еще одно. Полковник Гольдштейн подставил под сомнение приказ. Тем самым - допустил угрозу всей операции - тысячам людей. Впредь, пока я являюсь командиром, такого не повторится. Потому что название у такого поступка одно - саботаж.

Увы, в отношении моей родной конторы существуют всяческие предрассудки, затрудняющие взаимопонимание. Опровергать не буду - словам без действия веры нет. Надеюсь, в ближайшее время мы сможем узнать друг друга в настоящем деле и все недоразумения останутся позади. Тогда прошу судить. На этом всё...

На недолгую, но знаковую речь генерала офицеры ничего не ответили, да и не должны были. На то и подчиненные. Главного же Геверциони добился: донес идею до каждого, позволив людям самим осмыслять и делать выбор.

- Алексей Тихонович, товарищи - обратился Георгий к офицерам. - Я заговорился, а это не дело - заставлять бойцов мерзнуть. Прошу прощения. Можете занимать места - через минуту выступаем.

Офицеры вновь безмолвно отдали честь и, дождавшись ответного приветствия, разошлись. За спиной остались только троица подчиненных, полковники Ильин и Лазарев. Впереди по прежнему твердо стояли бойцы в идеальных прямоугольниках ротных 'коробок'. Вглядываясь в эти мужественные лица, Геверциони пытался понять до самого дна, до глубины души людей. Что он им скажет? Сможет ли отыскать нужные слова? Убедит или разочарует? Ведь сейчас, в этот самый миг, решается многое - если не все и для него, и для этих ребят...

Глубокий вдох, Геверциони шагает вперед. Замерев напротив строя, он собирается с мыслями. И начинал говорить...

Глава 20

Косолапов. 06.55, 7 ноября 2046 г.

Стоять на промозглом ветру было чертовски неприятно. Очарования процессу не добавляла ни глухая ночь, ни завывающая зверем вьюга. Но хуже всего - крепнущий мороз. Холод хрустел под ногами белой пеленой сугробов, бил по лицу наотмашь хищными осколками снежинок. Даже под утепленной полярной спецовкой не было спасенья - всюду медленно, но непреклонно пробирались ледяные жгучие лапы. Стоять, как говорится, это не идти. Но все-таки бойцы стояли, стараясь сохранить как тепло как можно дольше.

Чтобы отвлечься, Иван стал перебирать в уме события последних часов. Самым ярким моментом было, безусловно, Лида - живая и здоровая. От этих воспоминаний сразу же бросило в жар, а на лице проявилась неуставная, блаженная улыбка.

Косолапову пришлось пережить несколько трудных часов, отгоняя от себя страшную мысль. Десантники первыми заняли места в эвакуационной капсуле - среди них был и Иван со товарищи. И, хотя видеть происходившего на борту во время боя они не могли, слухи все-таки доходили. Кроме того, боевые десантники были все до одного добровольцы, выпускники технических вузов. Кому как не им было понять всю трагичность ситуации, ощущая всем телом отчаянные маневры. Что уж говорить о попадании? Удар невидимого грозного противника отозвался сотрясением в каждом дальнем уголке. Пускай надежда не покидала бойцов и тогда, внутренне многие уже готовились к концу.

Но Иван тогда не думал о себе - именно в этот миг зародился в душе десантника отчаянный страх. Ведь экипаж по-прежнему оставался на борту и продолжал борьбу. Санитары, размещавшие по свободным местам раненных, и интенданты, занятые усердны распахиванием всевозможного полезного скарба по капсуле, лишь подлили масла в огонь.

Узнав, что серьезно пострадали жилые отсеки экипажа, а также мостик, Иван стал лихорадочно прикидывать, какая вахта несла дежурство. Увы, из-за волнения ничего путного в голову не лезло. Косолапов сидел словно в воду опущенный. Не реагировал на обращения товарищей - только без остановки твердил про себя 'Только бы спаслась...'

Затем был короткий полет - падение к Земле. За эти краткие минуты десантники успели натерпеться немало страху. Спасательная капсула отнюдь не иголка, а значит в любую секунду её может легко и просто сбить вражеская ракета. И ничего ты с этим не поделаешь, как бы сильно не хотел. Кроме того, в подобные критические моменты обостряются позывы к панике под любым предлогом. Ходить на 'Неподдающемся' в космосе тоже было страшно, но за месяц выработалась привычка. Попросту говоря, не может человек физически бояться дольше, чем может. Теперь же давно переборенное чувство вернулось. Но все обошлось: пережили болтанку при входе в атмосферу, и повторную - из-за расстыковки. Затем, ощутив глухой удар в днище, поняли наконец, что вернулись домой.

На а там уже заскучать не дали. После приземления ротные моментально внушили взводным необходимость занять людей полезным трудом, дабы без дела не сидели. Классический что ни на есть вариант поведения офицеров. Сержанты взяли под козырек и приступили к выполнению с присущим усердием.

В итоге за несколько часов, что офицеры совещались, десантники успели перетаскать с место на место чуть ли не половину запасов с 'Неподдающегося'. Техники и интенданты пользовались помощью бойцов без смущения, да и последние не особо роптали - все в конечном счете понимали, что трудится ради общего блага. Благополучно покончив с обременительными обязанностями, десантники принялись молоть языками, пользуясь нечасто выпадающей передышкой. Да и расслабленность после недавнего стресса дала о себе знать.

По большей части еще молодые ребята не были отягощены узами брака, семьями и детьми. Им было легче, чем тем же офицерам. Но, конечно, часто напускная лихость, беззаботность оставались лишь маской. Ребятам часто кажется стыдным проявлять сентиментальность, беспокойство о родных и близких. И потому они старательно обходили болезненную тему. И все же в глубине души, пусть и наедине с собой, каждый переживал. Ведь они были все обычными советскими ребятами - пусть и с погонами на плечах, с оружием. Но главное - оставались самими собой.

Умудренные опытом ветераны предпочитали молодежь не подкалывать. Кому как не им были ведомы чувства юнцов - сами были такими. Единственное, что справедливо вызывало опасения - так это отсутствие боевого опыта. Увы, молодость может позволить себе легкомыслие. Зрелость же поневоле вспоминала горький опыт прошлых войн. Слишком дорогую цену приходилось платить - жизнями вот таких зеленых пацанов - за излишне затянувшийся мир. И не столько из-за неумения, нежелания воевать, сколько из-за опасных иллюзий.

Война стала для юных бойцов чем-то романтическим, неведомым, манящим. Каждому первому грезились подвиги, геройства. Всякий был готов не задумываясь на любую авантюру, ненужное лихачество. Увы, от том, что война это не возвышенное состязание духа и тела, а опасный, тяжелый труд, где нет права на ошибку, понимать не хотелось. Романтика не терпит прозы жизни, как не терпят её молодые бойцы. Они уже сейчас ждут только команды - 'К бою! Вперед!' И, не задумываясь, с радостью бросятся исполнять.

Не от того, что глупые, не от недостатка в обучении - просто еще не обрели житейской мудрости. Они еще не понимают, что ночной марш бросок, окапывание, постоянные изнурительные тренировки - все это не для офицера, а для них самих. Ещё не понимают и долго не поймут. Только умывшись горечью слез или кровью станут они понимать, что почем. И значит до тех пор на плечи офицеров и ветеранов ложится обязанность ни на секунду не спускать глаз с молодых - хранить, беречь от самих себя.

Вскоре после всеобщего шабаша вернулись офицеры. Вести оказались недобрыми: мало того, что марш, так еще и ночной, уже через четыре часа - в полной выкладке. Единственно, что хоть как-то подняло боевой дух - так это оперативно приготовленный поварами ужин. Неизвестно, каким чудом немногочисленным работникам ложки и поварешки удалось справится - накормить три с половиной тысячи здоровых голодных мужчин далеко непросто. Однако же смогли, устроили если не пир, то всяко сытную и обильную трапезу. До блеска выбрав котелки, запили ужин кто кипятком, кто чаем. После уже не оставалось ни желания, ни сил продолжать разговоры и жаловаться на судьбу - ощущенные сытости нагоняло здоровую сонливость. В итоге бойцы справедливо решили не тратить время попусту и разбрелись отдыхать.

Именно тогда, у входа в капсулу своего взвода Иван и заметил Лиду. Та спешила вместе с полковником Гольдштейном к главному санитарному боту. Увидев бравого десантника, что так храбро защищал её от чекистов, девушка чуть замедлила шаг. Приветливо улыбаясь, Лида поздоровалась и даже сказала, что очень благодарна и надеется как-нибудь вскоре встретиться. Затем её окликнул Гольдштейн и девушка убежала дальше, взмахнув на прощание рукой. И даже беззаботно отправила остолбеневшему Косолапову воздушный поцелуй.

Внезапного счастья оказалось для Ивана слишком много. Увидев Лиду он успел лишь непроизвольно помахать ей рукой. Буркнув нечто невразумительное в ответ на приветствие, десантник смутился и дальше стоял словно неживой. Поцелуй - пусть и воздушный - оказался последний каплей. Когда девушка скрылась за снежной пеленой, Иван наконец очнулся. Затем, не помня себя от счастья, вприпрыжку направился к своему месту. А надо сказать, беззаботно громыхающий подкованными каблуками о металлический пол двухметровый десантник - явление отнюдь не рядовое. Но Косолапову было совершенно все равно. Его ни мало не смущали удивленные взгляды товарищей, ехидные смешки - он был счастлив и впервые за долгое время почти спокоен.

Лихо подпрыгнув, Иван с грохотом приземлился на кресло, разбудив задремавших было Яна, Симо и еще с десяток человек. Казалось, что сейчас он способен обнять целый мир. И распиравшая изнутри неподдельная радость требовала выхода. Но в конце концов усталость взяла свое и Иван заснул с блаженной улыбкой на лице. Проснувшись за несколько минут до крайнего срока, Косолапов только вздохнул. И, нехотя сбрасывая оковы дремоты, принялся будить товарищей.

Глава 21

Геверциони. 07.01, 7 ноября 2046 г.

- Товарищи! - громко выкрикнул Геверциони. Голос генерала прогремел над войсками, перекрыв даже вой бури. - Я знаю - вы устали, но не могу обещать вам отдых. Война не знает жалости и передышки не будет. Значит нам - каждому - придется идти вперед, забыв про слабость! Если бы я не знал вас, то мог предложить другой вариант: сдаться - здесь и сейчас. Но нет! Я не унижу вас такими словами! Я теперь знаю вас!...

На секунду Геверциони остановился, чтобы перевести дух. Холодно! Всего лишь несколько слов, а горло уже кажется изрезанным тысячью невидимых лезвий. Но вместе с тем приходит, подхватывает словно на крылья невероятная легкость. Георгий обвел глазами строй. Бойцы молчат. И, не мигая, следят за командиром - тысячи глаз ловят каждое движение. Казалось, что даже вьюга стихла, чтобы дать возможность каждому видеть, выслушать эту речь. Значит нельзя останавливаться! И Геверциони продолжил:

- ...Да я знаю вас! Посмотрите друг на друга! Посмотрите! - эти слова, словно приказ, заставили бойцов недоуменно мотнуть головами. Не понимая, что происходит, десантники оглядывались по сторонам. А Геверциони тем времен продолжал:

- Это вы - не кто-то другой - сражались на 'Неподдающемся', это вы не теряли мужества даже когда казалось: все кончено! И именно вы победили - потому что сумели не упустить тот единственный шанс, который давал нам веру! Каждый - каждый из вас творец этой победы! И потому здесь и сейчас мы, советские люди, стоим гордо, непреклонно! Потому что каждый для себя уже давно сделал выбор - любить и защищать! И поэтому мы сражаемся!...

'Показалось или правда? Действительно ли в их глазах блеснула вера?'

- ...Я знаю - вы в замешательстве, но у меня нет ответов на все вопросы. Но я не стану скрывать правды! Я не скажу вам, как долго продлится наш путь к победе - но одно могу обещать с уверенностью: это будет трудный путь, потому что иных нет! Я обещаю вам, что сам пройду его вместе с вами - как равный. Ни себя, ни вас я не оскорблю снисхождением и поблажками!

Я не скажу, кто наш враг - но знаю главное: это самый опасный, самый достойный противник за всю историю. Но я обещаю вам, что даже его можно победить! Потому, что дело не в том, насколько он хорош или плох! Дело только в нас - для человека нет ничего невозможного! Побеждать - это наша истинная суть, мы не умеем иначе!

Я так же не скажу вам о себе. Потому что, убежден: здесь слова без толку! Смотрите - каждый из вас - смотрите за мной! Убедитесь на деле!...

Наконец Геверциони облегченно замолчал. Все что можно - сделано. Теперь остается ждать. Вслушиваясь в повисшую тишину, Георгий пытливо вглядывался в застывшие напротив лица. Сумел ли он достучаться до глубины сердца? Зажег ли хоть искру на этом промозглом холоде? Тишина. Никто, кроме самих бойцов не даст ответа.

Но ждать его сейчас так же глупо, как и пытаться провидеть. Усмехнувшись, Геверциони привычным движением взвалил на плечи объемистый походный рюкзак.

- Бойцы! Здесь начинается наш путь! Никто не знает - и не скажет: к славе ли или к гибели? Мы дойдем до конца и все узнаем сами! Ведь главное нам известно - мы МОЖЕМ! - прокричал генерал. Могучее эхо прокатилось по долине, многократно отражаясь, и растворилось в далекой черной ночи. Теперь осталось сказать последнее:

- Всегда любой путь начинается с первого шага! Самого трудного, судьбоносного! Товарищи! Время сделать наш первый шаг - наш общий шаг - к победе! Бойцы! Внимание!...

'Батальон!... Рота!... Взвод!....' прокатились эхом команды офицеров. Взвилось, задрожало от нетерпения алое полотнище знамени. Тысячи глаз следили за каждым жестом, каждым словом генерала. Как ему хотелось верить - с надеждой.

- Направо! - тысячи ног скользнули по утоптанному снегу. Щелкнули, словно винтовочный залп, тысячи пар каблуков.

- Левой! Шаго-ом марш! - тысячи людей в едином порыве сорвались с места и громыхнули о землю. Это был их первый, долгожданный шаг на долгом пути. И они сделали его вместе.

Взвилось, рассекая тьму боевое знамя. Истертое тысячами рук, древко грозно целило в бесконечность неба, словно предупреждая и, одновременно, предвкушая свой удар. Шедший во главе первой роты вместе с Ильиным и Лазаревым, Геверциони внезапно встрепенулся от неожиданного выкрика. Комбриг, уловив настроение момента, скомандовал:

- Десант! Не спать! Слушая мою команду! Ну-ка дружно - боевую походную! Запевай!

И над заснеженными просторами грянул хор тысяч солдатских голосов. Да, в не приходилось ждать идеального исполнения, но солдату простительно спеть мимо нот, в разнобой с товарищами. Не для того существуют эти песни. Главное - единение духа, ощущение единства - до самой глубины души.

Улыбаясь, Геверциони мерно шагал вперед, в темноту, вслушиваясь в незамысловатый, грозный мотив. Раньше он никогда не слышал этой песни, но сейчас казалось, что именно она звучала в сердце все эти тревожные часы:

На просторах небесной страны нас встречает могильный покой.

Мы пытались увидеть рассвет к восходящему солнцу спиной,

Ожидая пока не сгниёт между нами железная дверь,

Но мы с тобой, это наша весна! Наша Родина - СССР!

Наша Родина - СССР!

Пустота разведёт, словно пыль, отголоски от наших теней,

Нашей жизни не будет конца - мы забыли, что знали о ней.

И огонь, порождающий мир, будет рваться как раненный зверь,

Но мы с тобой, это наша весна! Наша Родина - СССР!

Наша Родина - СССР!

Не правильно думать, что есть чьим-то богом обещанный рай.

Сон и смерть, пустота и покой. Наше, солнце, гори - не сгорай!

И не важно, что всё позади и не правда, но кто мы теперь?

Мы с тобой, это наша весна! Наша Родина - СССР!

Наша Родина - СССР! Наша Родина...

И мы знали, что можно уйти, но забыли дорогу домой

Путь на родину - это война. Каждый шаг - это выигранный бой.

Если ты не умеешь понять, то хотя бы поверь:

Мы живые пока мы идём, наша Родина - СССР!

Наша Родина - СССР! Наша Родина!

Часть 3 - Исход.

Глава 22

Гуревич. 07.45, 7 ноября 2046 г.

Майор Гуревич десантником стал по призванию, а вот разведчиком - что называется оказался 'от бога'. Но, вопреки таланту, на удачу он никогда не полагался - ведь все ошибки, промахи, неудачи ощущал особенно ярко. Словно скрежет металла по стеклу в разгар Девятой симфонии. Потому, в отличие от подавляющего большинства самородков майор не желал бронзоветь, окукливаясь в теплом дурмане самообмана. Раскрыв и отточив до автоматизма различные полезные навыки, Гуревич продолжал совершенствоваться, упрямо и целеустремленно развиваясь. Именно это похвальное рвение позволило Рустаму уже к тридцати пяти годам стать во главе элитной разведроты знаменитой 'звездной' 137-й гвардейской бригады.

И вот теперь, перебираясь ползком по схваченной морозом, обледенелой земле, утопая в снегу, майор Гуревич не испытывал особого дискомфорта. Безусловно, он оставался человеком и ничто человеческое ему не было чуждо. Однако сила воли и постоянные тренировки позволяли притупить чувства и снизить до минимума негативные последствия. Умение вовремя абстрагироваться от происходящего - великая вещь.

Кроме того, не забыть никак, что игры кончились. И впереди не учебный полигон, даже не отчаянная диверсия в глубоком тылу противника. Ставки взлетели до небес: так или иначе - началась война. И от его, обычного, даже заурядного майора, в том числе зависит судьба всей бригады. А может и гораздо большего - кто знает?

Рустам уже давно вышел из пуберантного возраста, без лишних мучений оставив за спиной максимализм и ненужное геройство. Эти качества для профессионала недопустимы. Секундная слабость станет ценой его жизни, жизней подчиненных и, что самое главное, невыполненным заданием. А последнего - самого опасного - допускать нельзя. Попахивает, конечно, пафосным выпендрежем. Но бывает и так, что кроме как высоким слогом, изрядно натерпевшимся от измельчавшего человечества, не сказать.

Так или иначе, но, руководствуясь этой нехитрой логикой, Гурвич сознательно воспитывал в себе хладнокровие, рассудительность и некоторую душевную черствость. Снимая таки образом чрезмерную возвышенность образа. Геройство и лихачество - это для десантников. Они могут себе позволить и жалость, и безрассудство. Рустам же нет, не может. Если надо - пройдет мимо раненного, мимо нуждающихся в помощи. Жестоко? Да. Но необходимо.

Вот и сейчас, с непреклонностью многотонного катка полностью подавив эмоции, майор шел на острие. Самый опытный, словно матерый волк - нюхом чующий опасность, Гуревич всегда старался выйти к объекту одним из первых. Так проще обдумать план действий и упредить потенциальные неприятности. А уж неприятности и неожиданности - это всегда пожалуйста. Такого, чтобы всё без сучка, без задоринки прошло, пожалуй, и не упомнить. Пускай первая цель кампании всего лишь разведать обстановку - не бог весть что, - однако даже в мелочах не хочется допускать небрежности.

Первым Гуревич отметил для себя отсутствие электричества. На армейских складах еще работали дизельные генераторы, однако поселок и железная дорога казались вымершими. Только рассвирепевшая вьюга то замирая, утаиваясь, то вновь стервенея металась вдоль пустынных улиц. Да лишь изредка пробегал по стеклу сиротливый отблеск живого огня и тут же скрывался, тонул в кромешной темноте.

Увы, но Пыть-Ях не был ни районным центром, ни даже поселком городского типа. В плане прояснения оперативной обстановки ловит тут было абсолютно нечего. Тут скорее следовало бы наведаться на расположенную близь Сургута - на острове посреди Оби - радарную станцию 'Тура'. Тем более, что там же располагался один из узловых центров районной сети наблюдения и управления космическими полетами...

Волевым усилием Гуревич оборвал вредные измышления. Абстракция абстракцией, но сейчас нужно делать дело, а не гадать на ромашке. Кроме того, никто не отменял категорического приказа добыть транспорт - раненые-то ждать не могут. Тем более что база - вот она: дойти десяток шагов до опушки и ещё с полкилометра по открытому пространству. Тем более что, судя по размерам и характеру построек, интересного здесь может быть очень даже много. Рассудив для себя, что первым делом стоит в сложившихся обстоятельствах исполнять дотошно единственно верный приказ Геверциони наведаться в гости к коллегам, Рустам приостановился, дожидаясь своих.

Когда последние бойцы подтянулись, Гуревич наскоро разъяснил план действий. Как и ожидалось - рисковый, даже нахальный. В итоге решили, что сам майор вместе с отрядом из восьми человек в открытую направится к складам. Задача остальных - обеспечивать прикрытие.

Безусловно, подобные методы претили холодному рационализму Рустама, однако силовой вариант был неприемлем, а время поджимает. Мягко говоря стучится костлявой пятерней по шлему точно в темечко. Вот так, скрепя сердце, пришлось пойти на сделку с совестью.

В итог разведчики как ни в чем не бывало вышли из лесного массива и спокойно направились к воротам склада. Эдакой экстравагантной до неприличия туристической группой. Немногочисленная охрана от подобного нахальства онемела. На что и был расчёт. Единственное, о чем искренне мечтал Гуревич - так это чтобы у задерганных бойцов не сдали нервы. В общем, человеческий фактор как всегда - самое слабое место плана. Ибо немудрено. Света нет, связи нет - а если есть, то что они там наслушались? Вокруг национальное бедствие, если ещё не военное положение.

И тут десяток бравых парней в зимних маскхалатах выходит из леса, игриво бряцая оружием. А затем, как ни в чем не бывало, преспокойно направляется на КПП режимного объекта. Со стороны это выглядело как чистое издевательство. Или даже извращенная попытка самоубийства. Рустама аж передернуло, когда представил себе процессию со стороны. Передернуло потому, что будь он на месте старшего на объекте - у наглецов бы ещё метров десять-двадцать тому случился бы острый приступ непереносимости свинца. Сопровождаемый мучительным летальным исходом. Но, увы, надо идти. Ведь, если все сложится нормально, такая наглость при знакомстве может сыграть на пользу.

Кроме того, Гуревич не был бы собой, если не оставил бы охраны на всякий случай. Для страховки предварительным контрударом. Исходя из банального рационализма, жизни и здоровье своих людей (как и личные, впрочем) он ценил значительно выше неизвестных со склада. Хреновая, конечно, политика, с душком. Но как иначе сейчас? Конечно, снайперам дан приказ избегать огня на поражение - всё ж таки свои. Но тут уже очень тонкая грань будет. Впрочем, при всей личной жалости и душевным терзаниям по этому поводу, Гуревич с ледяным спокойствием моментально бы отдал такой приказ, буде возникла необходимость.

Размышляя так, Рустам вместе с подопечными продолжал расслабленно, с некоторой ленцой иди вперед. Караульные на башнях тихо млели от подобной наглости. Даже прожекторами неизвестных не провожали. 'Будь моя воля, я бы вас на плацу до полусмерти загонял!' - негодовал Гуревич, будучи по натуре педантом и перфекционистом: 'Прощать подобную безалаберность можно противнику. Но ведь здесь-то свои! А если бы их вместо нас боши[30] или самураи[31] ?' Внутренне сокрушаясь, что розги отменили века два назад, Рустам продолжал отмахивать шаги. Сохраняя при этом на лице вполне естественную гримасу беззаботности.

Наконец, когда до ворот оставалось метров сто, последовала долгожданная реакция. Началось все с офицера, случайно вышедшего из казармы. Судя по задерганному виду, был он здесь если не один, то близко к тому - без отдыха и продыху. Увидев нахально шагающих разведчиков, лейтенант на пару секунд буквально застыл на месте. На побледневшем лице жили только глаза. Пытаясь то ли прогнать видение, то ли окончательно проснуться, офицер остервенело моргал. Наконец здравый смысл победил. Далее Гуревич не без удовольствия отметил, как, оглашая ночную тишину заковыристым матом и завывая надсадно сиреной атомохода, лейтенант буквально взлетел на вышку, по пути раздавая подчиненным пинки и подзатыльники.

'Хотя бы один толковый... И то хлеб. Будет с кем переговоры вести...' - подумал про себя Рустам. Чтобы не нервировать и без того находящегося на взводе офицера, Гуревич дал своим приказ остановиться. Не торопясь, как можно небрежней, он достал из кармана на поясе пачку сигарет.

Лейтенант между тем закончил словесные изливания и сосредоточился на гостях. С постыдным запозданием лучи прожекторов наконец схватили в перекрестье неизвестных.

- Эй, психи! Вам что, жить надоело? - раздался с вышки раздраженный выкрик.

- Не кипятись командир, - доброжелательно проорал в ответ Гуревич, сжимая в пальцах незажженную сигарету. - Мы по-простому, в гости к тебе зайти хотели.

- Точно, психи - больше для себя уточнил лейтенант. - А больше вам ничего не надо? Ключи от квартиры, например?

- Нет. Нам бы у костра погреться, - съязвил Рустам.

- Пароль, иначе буду стрелять, - подумав, выдал лейтенант. И многозначительно добавил. - Считаю до трех.

- Ну до чего же ты нервный, дядя! Нету у меня пароля. Забыл, - решил 'обидеться' Гуревич.

- Это как? - удивился такой постановке вопроса неизвестный лейтенант. Но сразу же взял себя в руки. - Кончай самодеятельность, контра! Здесь тебе не КВН! Руки вверх!

- Вот чего тебе надо? - продолжил валять дурака Рустам. - Шли себе, никого не трогали...

- Сам дурак - раз пароль не знаешь. Военное положение. Я тебя вообще прямо здесь могу застрелить Чисто как вероятного противника.

- Ах вот так? - витийствовал майор на публику, изображая обиду и праведный гнев. - Да будь мы контрой - на черта нам ваш склад бы сдался?! Особо ценные портянки красть?! Или чертеж подшипника пятого размера?! Да мы бы твоих сонных тетеревов в блин бы раскатали давно!

- Ты того... Это! А ну потише... - лейтенант сник под напором, но все еще пытался бороться за лидерство.

- Да ты мне еще рот будешь затыкать?! - негодовал Гуревич. Мы тут идем, как у себя дома, а твои орлики ни 'здравствуйте', ни 'до свиданья'! Мухи осенние! Или может у тебя здесь профилакторий для таких? Да будь мы шпионами - даже мараться бы не стали! Распустились, черт побери!

- Кто бы еще кого раскатал, - со значением вставил лейтенант.

- А есть сомнения? - ехидно поинтересовался Рустам.

В это же мгновенье на вышке моргнула короткая вспышка, прозвучал тихий хлопок. Оглядываясь по сторонам, Гуревич про себя молился - лишь бы не сдали нервы у его людей. Но обошлось, слава богу, без кровопролития. Вначале Рустам было решил, что вообще это был не выстрел, а какая-то бутафория. Но внезапно его взгляд натолкнулся на сигарету, что по-прежнему продолжал сжимать в пальцах. Она тлела редкими алыми искорками.

- Однако, павлины... - пробормотал майор, делая глубокую затяжку. Затем добродушно крикнул. - Неплохо, Ворошиловский стрелок. Ну так как - пустишь на огонек или мы здесь до утра будем дискуссию продолжать?

- Ладно, арестую вас, пожалуй... - снизошел лейтенант. - Входите по одному, руки на виду, оружие на землю.

- Может тебе еще и сплясать? - сострил Гуревич, но оружие все-таки аккуратно положил. Предварительно бросив на землю брезентовый плащ. - Бюрократ!

- Сам дурак! - повторил с вышки обиженный голос.

- Только с оружием аккуратней, пехота! Ценная вещь...

- Ты еще поговори... - многозначительно погрозил лейтенант.

- Ну-ну... - ухмыльнулся про себя Гуревич, затянувшись в последний, и отбросил щелчком тлеющий у самого фильтра окурок.

Глава 23

Гуревич. 07.55, 7 ноября 2046 г.

Мимоходом глянув на часы, Рустам с удовлетворением отметил - все идет по плану. Мощные армейские грузовики с утробным рычанием шли вперед, безжалостно перемалывая снег метровыми колесами.

- Ты вообще понимаешь, что делаешь? - примолкшего было лейтенанта вновь потянуло на увещевательные беседы. - Это же подсудное дело! Трибунал!

- Спокойствие, только спокойствие, - легкомысленно бросил Гуревич. Легкими, точными движениями он уверенно бросал многотонную машину из стороны в сторону, чудом избегая столкновения. Мощные фары лихорадочно мельтешили, превращая мир вокруг в сплошную какофонию светотени. - Сейчас еще с километр осталось. Дальше выедем на лед - там будет полегче.

- Это же мародерство! Нет!! Это самый настоящий мятеж! - не унимался трофейный офицер.

- Не согласен. Скорее, вынужденная мера в боевой обстановке. Вызванная обстоятельствами непреодолимой силы. Видишь как важно уметь грамотно формулировать?

- Да... Это ты на суде расскажешь - хмуро кивнул лейтенант. И тут же обреченно добавил. - Расстреляют тебя... И меня...

- Соберись. - воззвал к достоинству пленника Гуревич.- Ты же офицер. И вообще, надо было нас еще на подходе самому расстреливать, раз такой умный.

- А помогло бы? - закономерно возразил лейтенант.

- Логично - признал Рустам. - Да, не повезло тебе.

- То-то и оно - обреченно вздохнул пленник...

Слова эти были абсолютно справедливы. Однако при том решение впустить разведчиков на территорию склада оказалось самой роковой ошибкой. Сродни тому, чтобы беззащитные ягнята открывали створки ворот матерому волку.

Оказавшись внутри, Гуревич решил брать быка за рога.

- Лейтенант, у вас здесь грузовики есть? - беззаботно спросил Рустам. Выражение лица при этом было сохранял совершенно безразличное - словно приятеля спрашивал о погоде. - Хотя бы штук шесть? Лучше - восемь.

- Восемь? - рассеяно уточнил спустившийся с вышки офицер. На пару секунд он задумался, что-то подсчитывая в уме. - Нет, восемь не наберется...

- Ну ладно. Давай сколько есть... - снисходительно махнул рукой Куревич.

- Ты... - до лейтенанта внезапно дошла абсурдность происходящего. - Молчать! Здесь тебе что - универмаг?!

- Нет, конечно, - кивнул Рустам. - Откуда у нас такие деньги? Мы так возьмем...

От подобной наглости лейтенант опешил, не найдя достойного ответа. Несколько секунд он просто стоял, хватая ртом воздух и выпучив глаза, словно выброшенная на берег рыбина.

- Прости, конечно, что так неожиданно - без предупреждения. Позвонить не могли. А нам очень надо. Очень. И, желательно, - как можно скорее...

Офицер между тем наконец взял себя в руки. Пускай момент был давно упущен, все же лучше поздно, чем никогда.

- Рота-а! Ог-хрм...! - увы, закончить приказ он не успел.

Сорвавшись с места - без единого лишнего движения - Рустам за секунду преодолел разделявшие их десяток метров. Оказавшись вплотную, майор незаметно ткнул лейтенанта в солнечное сплетение. Дыхание местного ротного перехватило и слова комом застряли в горле.

- А? - только и смог он выдавить, с удивлением глядя внезапно выросшему рядом словно из-под земли разведчику прямо в глаза. И столько было в этом искреннего непонимания и наивной, детской обиды, что Рустам невольно улыбнулся.

- Спокойствие, бойцы! - воззвал майор к караульным. Гулкие щелчки предохранителей и лязг затворов не способствовал мирному развитию дипотношений. А именно на такой исход Гуревич искренне уповал.

- Спокойно! - с напором повторил Рустам. - Сейчас вам лейтенант все подтвердит.

- Не делай глупостей, - шепнул на ухо офицеру. Указав взглядом на стоявших неподалеку караульных. По запорошенным снегом шинелям бегали красные точки лазерных прицелов - Разве тебе своих людей не жалко?

- Не стрелять! - как можно отчетливей крикнул лейтенант. От нервов и перенапряжения связок начался приступ удушливого кашля. Бойцы же приказ поняли верно - это Гуревич понял по глухому лязгу предохранителей. Хищные стволы автоматов вновь смотрели в землю.

- Вы вообще кто? - отдышавшись, прохрипел лейтенант. - С Луны, что ли, свалились?

- Нет, с гусеницы! - огрызнулся майор. - Да свои мы, свои! Аварийная посадка - нужен срочно транспорт: раненых перевозить. Вот мы и пришли... Одолжить.

- А по-человечески нельзя было? - возмутился лейтенант, ощутив, что угрозы собственно, нет никакой.

- Ну ты гений! Может еще запрос было оформить за три дня? - хмыкнул Рустам. - В общем так, лейтенант. Нам нужны грузовики, бензин, лекарства и продовольствие.

- Ты чего?! - возмутился офицер неумеренным аппетитам, с лихвой перекрывавшим даже непомерную наглость. - Может еще и склады все подчистую выметешь?

- Дорогой товарищ... - постепенно теряя терпение, дружелюбно произнес Гуревич. В такие моменты, когда душевное равновесие начинало пошатываться, он казался внешне еще более спокойным и рассудительным. Часто это обманывало окружающих, до последней секунды не подозревавших о грядущем взрыве. Лейтенант же оказался одним из немногих, кто способен различить сквозь маску истинные чувства Рустама. - У нас здесь не штаб и не канцелярия. Здесь война, знаешь ли, и там сейчас люди гибнут. Так что сворачиваем временно дискуссию.

Понимая, что остановить хмурых десантников не удастся, лейтенант примирился с судьбой. Вначале он попытался потребовать документы, чтобы занести данные в архивные книги. На это Гуревич ответил неподдельным удивлением, покрутив пальцем у виска. Бессильно глядя на разведчиков, деловито обживавших желанные грузовики, офицер совсем пал духом. Но, взяв себя в руки, решил стоять до конца. Понимая, что от Гуревича ничего не добьешься, он потребовал встречи с начальством.

На это Рустам лишь добродушно кивнул. И вот теперь лейтенант трясся по кочкам и ухабам, пребывая в полной неизвестности по поводу своей дальнейшей судьбы.

- Да ты не переживай... Как тебя, кстати?

- Куревич, Никита... - рассеяно ответил лейтенант.

- Ты смотри! - удивился Рустам. - Почти однофамильцы. А я Гуревич Рустам. Будем знакомы. Так вот, Никита, плюнь! Эти же грузовики с припасами именно на случай войны и стояли. Так что мы их по прямому назначению используем. Не солить же их там в самом деле!

- Плюнуть? Это то есть как? - растерянно возразил лейтенант.

- Слюной, - любезно пояснил Рустам.

- Легко сказать... А я как представлю себе, что со мной инспекция сделает - повеситься хочется.

- Ты эти вредные мысли брось, - решительно осудил лейтенанта Гуревич. - Советский офицер так думать не может. Если так боишься инспекций, скажи что враги разбомбили склад и все сгорело. Или там стихийное бедствие! Внезапное наводнение! Отправили бойцов на помощь мирному населению, но машины сорвались в пропасть на узкой горной дороге? Звучит же!

- Ну ты простой, как три рубля! - возмутился Никита.

- А если серьезно, то я уже говорил: плюнь на это дело. Ты что, всерьез думаешь, что кто-то теперь будет твой склад инспектировать? Проснись! Война началась! Не до бюрократических глупостей.

Кстати, это твое дело, но я бы на твоем месте лучше раздал хотя бы часть продовольствия, медикаментов и горючего людям. А то сидишь, как собака на сене - что вокруг творится не замечая.

Не найдя, что ответить на справедливое по-сути замечание, лейтенант насупился и замолчал. Гуревич безразлично взглянул на попутчика и, как ни в чем не бывало, продолжил маневрировать. До конца поездки оба не проронили больше ни слова.

Глава 24

Геверциони. 08.07, 7 ноября 2046 г.

Утопая по колено в снегу, десантники упорно брели вперед. Преодолевая усталость, мерно чеканя шаг, шла к победе маленькая армия. Щурясь от беспощадно хлеставшей по лицам вьюги, бойцы лишь сильнее стискивали зубы, лишь злее разгорался в их сердцах праведный гнев. Жалобно хрустит перемалываемый подкованными подошвами лед, гудит, беснуясь, необузданный ветер. А вокруг - только темнота: ни огонька, ни отблеска на много километров. Только укрытая белым покровом земля, только хищные зубцы хвойного леса угадываются сквозь вьюжную белесую занавесь.

- Алексей Тихонович, - перекрикивая метель, обратился Геверциони к Лазареву. - Как по вашим расчетам - далеко еще до места встречи?

- Около двух километров... - ответил полковник, пристально окинув взглядом окрестности. - В любом случае мимо не пройдем. Тягач - машина грозная. Даже если не по свету фар, так по рычанию легко отыщется.

- Хорошо, - кивнул Геверциони. - Раз с этим проблем нет, передайте по цепочке приказ проверить самочувствие бойцов. В случае необходимости немедленно обращаться к медикам. И учтите, чтобы без лишней бравады - мне здесь такие 'герои' не нужны. Проверю.

- Есть, - отрывисто козырнув, ответил Лазарев, а затем развернулся и быстро скрылся за снежной пеленой.

Генерал по-прежнему шел впереди, возглавляя колонну. Чуть позади был его импровизированный штаб, а точнее - большая его часть: Ильин, Фурманов и Чемезов. Остальные старшие офицеры сочли разумным на марше остаться вместе с подчиненными - и в этом Георгий их полностью поддержал. Алиса же предпочла остаться с медиками на месте посадки: ведь лишь от силы четвертая часть от общего состава эскулапов выступила на марш, сопровождая легкораненых. В конце концов, она была профессиональным врачом-хирургом, имела богатый опыт работы в полевых условиях. Да и лишняя пара глаз для наблюдения за полковником Гольдштейном не помешает. Благо, отказаться от услуг капитана Камерун доктор не мог - иначе его забота о раненных выглядела бы крайне сомнительно. Выслушав предложение Алисы, Геверциони разрешил ей остаться. Сейчас, на марше, он вспоминал эту сцену с видимым удовольствием...

- Ты там проследи за нашими адмиралом и доктором, - наигранно-строго напутствовал тогда девушку Георгий. - Только не увлекайся.

- Спасибо! - обворожительно улыбнулась Алиса. - Разрешите идти, товарищ генерал?

- Разрешаю, товарищ капитан, - проигнорировал остроту Геверциони. Но, когда Алиса было собралась бежать, ехидно крикнул вдогонку. - Ты с мужем не забудь поговорить, вертихвостка!

От неожиданности девушка запнулась и потеряла равновесие. Пару секунд она ещё удерживалась на ногах, активно размахивая руками, но затем все же сверзилась в сугроб. И все таки подобная мелочь не могла испортить хорошее настроение. Как ни в чем не бывало, Алиса элегантно поднялась с земли, небрежно отряхивая снег с полушубка. На чуть тронутом холодом лице проступил алый румянец, а в глазах сверкнули лукавые хитринки.

- Один-один! - признала девушка и задорно рассмеялась.

- Нет, - решительно возразил Геверциони, довольно ухмыляясь. - Я же тиран, деспот и самодур. Да ещё и твой начальник. Как минимум три-один!

- Ни за что! Вы использовали запрещенный прием! Кроме того, разве мне не положена фора? - невинно поинтересовалась Алиса. Затем, тут же, не дожидаясь ответа совершенно по-детски показала язык и убежала.

- Вот чертовка! - Георгий восхищенно цокнул языком, глядя ей вслед. А затем добавил про себя - Ох и несладко тебе будет с ней, Роберт...

Внезапный окрик шедшего неподалеку Фурманова отвлек генерала от воспоминаний:

- Георгий Георгиевич, впереди шум двигателей! - как всегда собранный, напряженный, словно пружина, готовая в любой момент выстрелить, Юрий моментально оказался рядом. Сорвав с плеча автомат, передернул затвор и решительно заслонил правым плечом Геверциони.

- Вам лучше отойти на берег, под защиту деревьев. - не оборачиваясь, проговорил полковник.

- Лазарев! Внимание на двенадцать часов! Всем укрыться! Приготовиться открыть огонь по команде! - Георгий прекрасно понимал, что вряд ли впереди ждет опасность. Уж больно знакомо рычали двигатели родных армейских 975-х УРАЛов. Но только не раз уже ему приходилось воочию убеждаться, как дорого обходилось легкомыслии в подобных ситуациях. Кровавая цена ошибок навсегда осталась в памяти - и повторения подобного Георгий не хотел. Лучше лишний раз поберечься - не рассыплешься.

Десантники, пускай замерзшие и уставшие, навыков не забывали: едва заслышав зычный крик полковника, бойцы за пару секунд очистили фарватер скованной льдом реки. Раз два - и вот вокруг тишь да гладь. Укрывшись в прибрежных сугробах, припорошенном снегом кустарнике, за частыми деревьями, они замерли, держа наготове оружие и вслушиваясь в ночь.

Далекий шум нарастал, постепенно превращаясь в грозный, надрывный рев. Прорезавшийся сквозь молочно-серую пелену метели, свет фар метался по сторонам, выхватывая из тьмы мрачные силуэты деревьев. Наконец, через пару минут рядом с головой колонны остановился караван тяжелых грузовиков. Как только машины остановились, тут же погасли фары и затих шум двигателей. Кому как не предусмотрительным разведчикам было помнить о маскировки. Хотя, конечно, маскировка и многотонный тягач в ночном лесу...

Водительская дверь головной машины распахнулась и на землю спрыгнула темная фигура. Отвыкший от темноты взгляд Геверциони еще не вернул былую зоркость - потому генерал смог разглядеть только размытые контуры силуэта.

Юрий же сориентировался быстрей - едва заметив вдалеке первые лучи света, он тут же крепко зажмурился. Далее, полагаясь только на слух, полковник выжидал, пока грузовики подъедут ближе. Кроме того Юрий был уверен, что на другой стороне его подстрахует Чемезов. Как и множество других, тактика действия в подобной ситуации была у них отработана до автоматизма.

Едва услышав, что двигатели заглохли, Фурманов немедленно открыл глаза. Перекрестье прицела тут же поймало находившихся в кабине первого грузовика людей. Когда водитель открыл дверцу и спрыгнул, Юрий, как ближний из пары, повел ближнего, оставив Роберту пассажира.

Неизвестный прошел пару шагов от машины, потянулся до хруста, заразительно зевнул. Пару раз скребнув ногтями по заросшей щетиной щеке, он выкрикнул:

- Здесь майор Гуревич. Прибыл с эскортом. Прошу принимать товар лицом... - затем, внезапно устремив взгляд прямо на генерала, козырнул и ехидно произнес. - Здравия желаю, товарищ генерал-майор. Ваше приказание выполнено.

Юрий внутренне похолодел, поразившись нечеловеческой проницательности разведчика. В отличие от замершего на открытом месте Гуревича, они вместе с Геверциони вполне умело укрылись среди густого кустарника на берегу. Увидеть их со стороны было нереально. Это даже если не брать в расчет, что майор-то точно должен быть ослеплен от света фар.

Георгий же времени на рефлексию тратить не стал. Спокойно поднявшись на ноги, генерал как ни в чем не бывало вышел на лед.

- Отличная работа, майор, - одобрительно кивнув, похвалил он Гуревича. - Не было проблем?

- Благодарю, Георгий Георгиевич. - Рустам козырнул и невозмутимо продолжил доклад. - Всего прибыло шесть машин. На всякий случай в кузовах резервный запас топлива, медикаменты и припасы. Разрешите выгрузит продовольствие и отправлять?

- Разрешаю. Алексей Тихонович, - обернувшись, прокричал Геверциони в темноту. - Выдели бойцов под разгрузку.

- Товарищ генерал, - деликатно напомнил о себе Гуревич

- Да, майор, я слушаю.

- С нами по собственному желанию прибыл лейтенант Никита Куревич, комендант военного склада. Полагаю, он может сообщить важные сведения, касающиеся обстановки. Свои наблюдения наш отряд предоставит после возвращения.

- Отлично, согласен майор, - ответил Геверциони. Благодарно пожав майору руку, он приказал: - Пригласите лейтенанта ко мне, а сами после разгрузки полным ходом следуйте к месту приземления.

- Есть, - ответил Рустам. Козырнув, майор лихо развернулся на каблуках и легко побежал к своим людям. На пути он заметил хмурого Фурманова. Тот исподлобья глядел себе под ноги и задумчиво перебирал пальцами по пластику приклада. Услышав шаги, полковник оглянулся на звук.

- Ничего сверхъестественного, - моментально понял причину суровости Рустам. - Вас следы выдали. Зная генерала, я предположил, что он будет впереди всех. Оставалось только выбрать правильную сторону.

Помолчав секунду, майор добавил с улыбкой: 'С ней я просто угадал'.

- Что ж... - задумчиво протянул Фурманов. - Без удачи в нашем деле тоже нельзя...

Затем Юрий перекинул автомат за спину и подошел к Рустаму.

- Спасибо за науку, - сказал полковник, протягивая Гуревичу открытую ладонь.

- Будем живы - сочтемся, - серьезно ответил майор, отвечая на рукопожатие...

Глава 25

Геверциони. 08.23, 7 ноября 2046 г.

Если кого и ожидал увидеть перед собой Никита, то уж точно не генерала НКГБ. Сначала лейтенант решил, что ошибся. Действительно, откуда ночью в глухой тайге взяться 'чекисту'? Затем не на шутку струхнул - уж больно походили события последних суток на внеплановую, мастерски завуалированную проверку. Если с утра страна относительно беззаботно жила предвкушением грядущих эпохальных маневров, то для армии ожидание было напряженным до предела. В соответствии с инструкциями генштаба всем подразделениям предписывалось поддерживать боевую готовность на случай внезапной агрессии, но при этом не поддаваться на провокации.

Кроме того, строжайше предписывалось выполнять действия международного права и договоров. А это значило среди прочего и невозможность как разворачивать мобильные ракетные комплексы, так и просто занимать подготовленные укрепления на приграничных рубежах. Нарушение этих правил в глазах всего мира автоматически приравнивалось к объявлению войны.

Потому и приходилось с одной стороны постоянно поддерживать готовность подразделений вступить в бой, а с другой - не допустить роковой ошибки. Однако ни выбивающиеся из сил бойцы, ни еще более издерганные офицеры не роптали. По-прежнему свежи были в памяти события вековой давности. Тогда бездарное руководство армии из-за косности и близорукости оказалось неспособным противостоять смертельной угрозе. Век назад ошибки генералов обернулись миллионами смертей. И выстоять удалось только ценой всенародного подвига. Только ценой скорого и безжалостного возмездия военачальникам, ответственным за трагедию. Только благодаря целеустремленности и воле правительства, взявшего управление не только над мирной, но и военной сферами. Кто знает, какая участь ожидала бы советских людей да и весь мир, если бы не умелое руководство товарища Сталина?

Давно ушли в прошлое и теперь казались глупыми и непристойными гнусные клеветнические слухи клики мятежников. Умело состряпанные горы компромата, сплетни и лож не выдержали испытания временем. Случилось, как и предрекал сам Иосиф Виссарионович: свежий ветер истории разметал нанесенный на могилу мусор, оставив истину на всеобщее обозрение. И только через года люди наконец окончательно избавились от излишней предвзятости, только недавно трезво осознали: вместе с достоинствами и недостатками, победами и ошибками, Сталин был единственным, кто мог спасти людей и страну от гибели - и он не только спас, но преподнес советскому народу великую победу.

Да, теперь военачальники уже не позволяли себе забывать те кровавые уроки - слишком дорогой ценой обошлось знание. И потому каждый час, каждую минуту армия оставалась в боевой готовности.

Но внезапно возникший хаос спутал все планы. Когда за два часа до начала маневров разом отключилось ЭВМ и вычислительные сети, сразу же следом - вся инфраструктура энергетического комплекса, народ вышел на улицы. Успокоить людей и не допустить паники удалось чудом - во всяком случае в СССР, поскольку данных о происходящем в мире практически не было. Телефоны оказались обесточены, радио по всем волнам передавало помехи.

Единственное, что еще какое-то время продолжало работать - армейский телеграф. Именно Гуревич получил последние данные по обстановке: постановлением ЦК в стране объявлено военное положение. Телеграф передал шифровку - и то не до конца, а затем отключился. Так лейтенант оказался отрезан от мира.

Все последние часы он считал, что война действительно началась. Или как минимум произошел серьезный международный инцидент. Теперь же Никита понял, что все может оказаться гораздо проще. Что мешало НКГБ устроить в нервной обстановке учения, максимально приближенные к реальности? Да ничего! Обесточить район, пустить по каналам связи дезинформацию и проверить на деле эффективность управления. В этом случае становилась полностью понятен неожиданный визит непонятных разведчиков.

Да, теперь лейтенант окончательно пал духом. Никита прекрасно понимал, как со стороны выглядит его поведение. Не смог остановить проникновение неизвестных на территорию режимного объекта, допустил разграбление складов. А ведь, помимо всего прочего, не оказал помощи гражданскому населению - ведь правильно сказал тогда майор. И вот теперь его привезли к ответственному за проведение учений генералу. Ждать снисхождения было бы глупо и лейтенант решительно шагнул навстречу своей судьбе...

...Пропустив мимо грозно ревущие грузовики, десантники вновь выстроились на марш. Выгруженные разведчиками запасы уже успели распределить между ротами. Споро, словно горячие пирожки, бойцы передавали их по цепочке - из рук в руки. Между тем вьюга стала затихать, да у далекого горизонта в сплошной пелене облаков проглядывались проплешины. Сквозь эти дыры на скованную снежным пленом землю отчетливо виднелись серебряные искры звезд.

Увы, общей радости по этому поводу Геверциони не разделял - как, впрочем, и большинство офицеров. Хорошо, конечно, что бойцам станет легче идти, да и ориентироваться будет все же проще, чем в кромешной темени. Только и для противника теперь будет раздолье. Одно дело искать беглецов в 'тумане войны', другое - на белом сияющем блюдечке. А это значило, что нет ни секунды времени на отдых - за оставшиеся часы нужно успеть уйти как можно дальше. И, заодно, чёрт побери, выяснить - что же за враг им противостоит...

Подошел, отряхиваясь от снега, Лазарев.

- Георгий Георгиевич, - по-прежнему с подчеркнутой официальностью козырнув, полковник приступил к докладу. - Полученные припасы распределены между людьми. Раненные чувствуют себя нормально - медики подтверждают. Среди десанта потерь нет. У экипажа двое с легким обморожением. За время стоянки пострадавшим оказана необходимая помощь. Бригада к маршу построена. Можем выступать?

- Да, выступаем, Алексей Тихонович, - серьезно кивнул Геверциони, а затем с ухмылкой добавил - Отличная работа, полковник. Я рад, что десант в таких надежных руках.

- Благодарю, товарищ генерал... - начал было Лазарев, но Георгий перебил.

- Алексей Тихонович... Я понимаю, что не имею пока права считаться 'своим', но все же прошу: давайте оставим лишний официоз в стороне. После посадки, помните? Тогда вы были более раскованны и открыты. Да и вообще - нам может скоро в бой идти плечом к плечу. Зачем держаться за ненужные формальности? Согласны?

- Согласен... - преодолевая себя ответил полковник. Вероятно, он был не в восторге от идеи генерала, но не стал спорить. - К сожалению, мне тяжело так сразу сближаться с людьми - потому прошу не принимать за оскорбление...

- Все, товарищ Лазарев! - улыбнулся Геверциони. - Я вас понял. Надеюсь, что сможем сработаться как модно быстрее. Удачи вам. Выступаем...

Когда полковник ушел, не забыв прилежно козырнуть, Геверциони наконец смог уделить внимание прибывшему вместе с разведчиками офицеру. Пока генерал был занят, Никита молча стоял в стороне, ожидая своей очереди. Теперь, когда остальные офицеры разошлись, лейтенант решительно двинулся вперед.

Геверциони тем временем внимательно изучал приближавшегося молодого офицера. Широкие плечи безвольно опущены, шаги тяжелые, шаркающие - словно на спине неподъемная ноша. И взгляд... Во взгляде было отчаяние, безысходность. Нет, это был не сломленный человек, но принявший свою судьбу и одобривший некий приговор.

При всей проницательности, разобраться в мыслях Гуревича так с ходу Георгий не мог. Однако её хватило чтобы связать свою 'контору' с причиной острого приступа меланхолии у лейтенанта.

- Здравия желаю, товарищ генерал-майор, - замерев в уставных трех шагах, офицер как-то внезапно преобразился: плечи и спина распрямились, подбородок по-боевому поднят, во взгляде не осталось и следа от былой слабости. - командир отдельной 784 комендантской роты, лейтенант Куревич. По вашему приказанию прибыл.

- Здравствуйте, лейтенант, - произнес Геверциони будничным тоном. Сейчас он находился по-сути в положении, когда любая эмоция, любое действие могло быть истолковано собеседником превратно. Потому, хотя бы первое время, придется придерживаться нейтралитета. - Простите, что вынужден приглашать на беседу в такой обстановке. Увы, мы сейчас на марше и не можем позволить себе ни минуты промедления.

- Товарищ генерал, - решительно начал лейтенант. Перекатились жвалки на скулах, побелели костяшки на крепко сжатых в кулаки ладонях. - Я понимаю всю меру своей ответственности и не прошу снисхождения. Заранее согласен принять самое строгое наказание. Уверено - оно будет заслуженным.

Высказавшись, лейтенант замер в ожидании. Лицо его в очередной раз преобразилось - теперь уже не было и следа от былого уныния. Скорее - облегчение, радость расставания с тяжелой ношей. Давно назревшие в сердце слова были наконец сказаны. Теперь офицер мог расслабиться.

Однако, если Никите мотив, а так же все хитросплетение мыслей и сомнений, ставших причиной демарша известны, то Геверциони мог лишь удивленно хлопать глазами.

- Это вы, простите, о чем? - наконец спросил он Гуревича. - При всей похвальной проникновенности речи не могу сказать, что понимаю.

- Товарищ генерал, - твердо повторил лейтенант. - Я повторяю, что полностью признаю вину...

- Лейтенант, у меня возникает твердая убежденность, что мы здесь упорно друг друга не хотим понимать, - резко прервал офицера Георгий. - Мне даже неловко повторяться, но в чем причина вашей жертвенности? Вы что, Родину продали, а теперь совесть мучает? Будьте любезны выражаться яснее, если все же тянет на покаяние. Простите за грубость, но временем на сантименты не располагаю. Нас, знаете ли, в мрачных казематах учили все строго предметно и под запись...

- Хорошо... - кивнул, тяжело вздохнув, лейтенант.

'Видимо, он хочет, чтобы я сам перечислил, - думал Никита. - Все правильно, я это заслужил...'

- Товарищ генерал, докладываю: в ночь с седьмого на восьмое ноября я допустил несанкционированное проникновение посторонних лиц на территорию подконтрольного объекта. Как командир, я заявляю, что вся ответственность за невыполнение служебных обязанностей лежит на мне одном.

После я не смог предотвратить разграбления складов, тем самым значительно подорвав потенциальную боеспособность приписанных войсковых подразделений...

Кроме того, в условиях объявленного военного положения я не обеспечил гражданское население, лишенное тепла и провизии не только резервом, но даже избытками запасов.

За эти и иные преступления, на которые вы укажете в моем поведении, готов нести полную ответственность...

После этих слов лейтенант совсем выдохся. Наверное, закончился запас накопленной решимости. В очередной раз переживая муки совести за все свои прегрешения, Никита внутренне надломился. Внезапно он понял, как близко оказалось его поведение в чрезвычайной ситуации к преступному бездействию предателей и саботажников век назад. Лейтенант с отчаянием ощутил, что - вчера еще образцовый офицер - сегодня перешел роковую черту. Если бы действительно началась война, то сколько бесценных человеческих жизней потеряла страна из-за его преступной глупости, непрофессионализма? Вновь опустились плечи, ссутулилась спина. Понуро опустив голову, офицер стоял перед Геверциони, ожидая суда и скорого возмездия. Но сам для себя уже вынес приговор - строгий и беспощадный.

- Боюсь разочаровать в лучших чувствах, товарищ лейтенант, - Геверциони, не догадывавшийся пока о царившем в душе офицера смятении, продолжал искренне недоумевать, - но я по-прежнему не понимаю. Отчего вы именно мне это говорите? И более того, отчего вообще так свято убеждены в собственной виновности?

- Но ведь... - недоуменно ответил лейтенант. На посеревшем лице мелькнула слабая тень удивления. Ему казалось странным, непонятным позиция генерала. В итоге Никита не нашел ничего лучше, чем с совершенно детской непосредственностью и прямотой твердо заявить - Ведь я виноват!

- Да... Впечатляющий состав преступления, - недоуменно покачал головой Геверциони. - Москву в 1812 году, надеюсь, не из-за вас сожгли?

- Нет... - еще более недоумевая ответил лейтенант.

- И то хлеб... - облегченно вздохнул генерал. Затем вновь принял серьезное выражение лица и строго продолжил. - Я так понял, вы испытываете очень даже конкретные сомнения в законности действий Майора Гуревича, так?

Лейтенант рассеяно кивнул.

- Так... Здесь я полностью понимаю ваши опасения. Зная методику работы разведки, могу себе представить, какое издевательство они могли устроить. Но уверяю, при всей внешней бесцеремонности действия майора были санкционированы и совершенно законны. Машины и медикаменты нам требуются для помощи раненным - потому просто не могли себе позволить тратить лишние несколько часов на соблюдение всех формальностей. Со своей стороны обещаю, что все документы вам будут предоставлены... - Геверциони бросил взгляд на припорошенный снегом циферблат. - Через два часа максимум. Также беру на себя урегулирование всех возможных конфликтов с вашим руководством.

Вам ведь известно, что в соответствии со статусом 'О НКГБ СССР', в условиях чрезвычайного и военного положений офицеры спецслужбы имеют право получать на армейских складах технику и оборудование во временное пользование при предъявлении соответствующих документов? Вот считайте, что такие документы я вам предоставил. Потому если ваша вина в чем и состоит, то в отсутствии лишней бюрократии. Зато таким образом мы, надеюсь, спасем немало человеческих жизней. Не знаю как вы, а меня такая провинность совершенно не тяготит - раз она не в ущерб общему делу.

Что до гражданского населения, все еще можно исправить. Убежден, ваше промедление было вызвано излишним служебным рвением, а отнюдь не злым умыслом. Так что после возвращения сможете спокойно наверстать упущенное.

- Но... - с трудом переваривая услышанное, произнес лейтенант. - Но разве все происходящее не учения?

Не успел генерал ответить очередной колкостью, как внезапно ночную тишину разорвала канонада далеких взрывов.

Глава 26

Геверциони. 08.27, 7 ноября 2046 г.

Внезапный удар оказался невероятно мощным. Вначале небо за спиной марширующей бригады расцвело, вскипело белым сиянием. Над простором тайги поднялся и лопнул невероятный огненный шар. Земля ощутимо дрогнула под ударом. Следом пришла волна удушливого, смрадного жара. Прокатившись волной, она безжалостно гнула к земле деревья, сбивала людей с ног. Затем все на какой-то миг стихло и только алые языки пламени жадно плясали на месте взрыва в тщетных попытках дотянуться до неба.

Спустя буквально десяток секунд очередной взрыв сотряс землю. На этот раз удар пришелся ощутимо ближе. Что-то как раз в направлении движения маленькой армии.

Ошарашенные и растерянные, люди - кто продолжая стоять, кто - сидя на льду - молча вглядывались в пылающий горизонт.

- Лазарев! Десанту немедленно рассыпаться - всем укрыться на берегу! Углубиться на сто метров вглубь леса! - мгновенно переключаясь, крикнул Геверциони. - Юрий, что происходит?! Мне нужна информация! Где взрывы?! Кто, что, почему и чем! Быстро, быстро!! Собрались все!

Мирный сон тайги прервался - ночной лес наполнился тревожными криками птиц и зверей. Очнулись и люди - зашевелились, забегали, подчиняясь волевой решимости командира.

- Георгий Георгиевич! - вынырнувший из суматохи Юрий говорил быстрее, чем обычно. И на железном полковнике сказывалась общая нервозность. - Взрыв километрах в четырнадцати на шесть часов. Похоже, это...

- Это точка высадки, - твердо произнес вслух тяжелые слова Геверциони. Множество обрывков мыслей мгновенно пестрым калейдоскопом пронеслось в сознании генерала. И невольно внимание заострилось на одной из самых тяжелых. Георгий на миг замолк, а потом решительно добавил - Юрий, пригляди за Робертом.

- Есть...

- Увидишь по пути Ильина или Лазарева - передай, что они мне нужны, - добавил генерал уже в спину Фурманову. Тот только кивнул, продолжая бежать, высматривая по сторонам майора.

- Видите, лейтенант, - тяжело выдохнул Геверциони. Затем с усилием провел ладонями по лицу в тщетной попытке отогнать навалившуюся тяжесть и продолжил, через силу выдавливая слова. - Это не учения, это война... Рассказывайте все, что знаете о текущей обстановке.

- Я, товарищ генерал... Утром, накануне учений по всей стране прошло волной отключение вычислительных сетей, а так же большей части электроники. Если быть точным - в 2.37 по Москве, 4.37 - по местному. Следом вышли из строя электростанции. Параллельно перестала работать волновая связь: от телефонов и радио до ИОЭВМ[32] контура и телевидения.

Некоторое время - до 4.55 - продолжала работать экстренная связь с Москвой - аварийный телеграф. За это время успели поступить лишь скупые общие данные, приказ не поддаваться на провокации и сохранять боевую готовность. Последним было сообщение о введении военного положения. На этом месте связь окончательно прервалась и больше ничего не поступало. Потом - полная тишина.

- Связь наладить пытались?

- Так точно. Своими силами проверили - оборудование полностью исправно. Но не работает. Эфир забит помехами по всем каналам.

- А человека людей не пробовали посылать в Сургут или Нефтеюганск?

- Не имею права - в условиях военного положения запрещено покидать объект. Кроме того, налаживать связь - задача вышестоящего...

- Да чтоб тебя! - в сердцах воскликнул Геверциони. К возмущению примешалась и горечь недавней потери. - Хреново воюем, лейтенант. Если за каждую буковку устава держаться, то дела будет мало. 'Ты - мне, я - тебе' - такая психология не для войны.

Успокоившись и ещё раз всё взвесив, Георгий только рукой махнул:

- А, ладно, забудь... Нет твоей вины. Просто уж очень обидно опять оставаться без связи и без информации. Кстати, не хочу тебя расстраивать, лейтенант, но, похоже, второй удар был как раз по твоему складу...

- Командир! - громкий, полный отчаяния мужской крик внезапно прервал Геверциони. Едва успев обернуться, генерал лицом к лицу столкнулся с запыхавшимся Чемезовым. И поразился, как горе за считанные минуты преобразило человека. Бежал по лесу, без оглядки: полушубок расхристан, на лице царапины, шапки как не бывало... Волосы взъерошены, неряшливо торчат во все стороны. С лица словно листва с деревьев сошел былой лоск - заострились черты, рваными линиями обнажились морщины. Даже всегда спокойные, сосредоточенные глаза выкатились, остекленели. На дне расширившихся зрачков тонкой рябью проблескивает, мерцает безумие. - Командир!... Она!... Разреши!... Я!...

Губы майора тряслись. Он проглатывал окончания слов, словно захлебываясь их тяжестью. Но слишком сильный пожар бушевал в груди Роберта - не в силах выразить, выплеснуть жар словом, призвал на помощь жесты. Схватив Геверциони за воротник, Чемезов просил, требовал, умолял. И все время просительно заглядывал генералу в глаза.

Пару секунд Геверциони молча выслушивал низвергающийся из уст Роберта поток боли и гнева. При этом лицо генерала становилось все более мрачным. И наконец он не выдержал. Широко размахнувшись, Георгий гневно выкрикнул: 'Роберт! Приготовься!' - и, когда тот от неожиданности на миг замер, почти без жалости, от души ударил майора в челюсть.

Чемезова отбросило на пару метров. Пропахав глубокую борозду, майор заехал лицом в сугроб. По-прежнему прячущиеся вдоль берега десантники во все глаза наблюдали за происходящим. Откуда-то из опаленных далеким заревом сумерек выскочил запыхавшийся Фурманов, да так и застыл.

В гнетущей тишине, под прицелом сотен внимательных взглядов Геверциони решительно двинулся к лежащему на земле Роберту. Тот успел приподняться на локтях и лишь непонимающе глядел на генерала. В глазах Чемезова однако больше не осталось ни следа от былого помешательства - только боль и растерянность. Подойдя вплотную, Геверциони вновь внимательно посмотрел майору в глаза. А затем внезапно горько дернул уголком рта и присел рядом на корточки.

- Прости, Роберт, это лишь малое, что я мог для тебя сделать, - не отводя взгляда, сказал Георгий и протянул лежащему руку. - А теперь вставай. Мы идем за ними.

- Спасибо... - благодарно кивнул Чемезов. В уголках глаз мелькнули предательская влага, но майор волевым усилием погасил в себе эту слабость. Не позволил никому, кроме генерала больше смотреть на его позор. Крепко сжав протянутую руку, Роберт мощным рывком поднялся на ноги.

- Генерал... - осторожно шепнул на ухо Геверциони как всегда осторожный Фурманов. - Вам нельзя сейчас...

- Нет, ты не понимаешь, Юра... - тихо ответил Георгий. - Только так и можно. Даже если забыть, что Алиса наш товарищ, остается еще долг перед людьми. Груз совести.

- Не понимаю... - удивленно ответил полковник.

- Там сейчас адмирал Кузнецов. Если я отправлю туда людей, а сам останусь, это могут воспринять как намеренное желание узурпировать власть, избавиться от конкурента.

- Вы это серьезно?

- Я ведь не говорю, что так подумают. Но в трудный момент именно такие сомнения могут оказаться решающим камнем на чаше весов. Я не могу позволить себе игнорировать это. Потому мы вместе с Робертом, десантниками и медиками возвращаемся, а ты остаешься здесь.

- Куда собрался, генерал? - резко спросил появившийся из темноты Ильин. Рядом с ним стоял сосредоточенный, угрюмый, словно туча, Лазарев.

Глава 27

Геверциони. 09.30, 7 ноября 2046 г.

Оставив основную часть бригады обустраиваться лагерем на ночь в шести километрах от узловой станции, Геверциони вместе со взводом добровольцев отправился обратно. Метель утихла: уже не хлестал в лицо со страшной силой вихрь острых снежных хлопьев. На небе не следа от былого вороненой пелены - лишь редкие лоскуты продолжали лениво дрейфовать, качаясь на уставших крыльях ветра. Тьма отступила. Уставшие, измотанные до предела люди наконец-то увидели в лилово-черной дали исходящий белым сиянием лунный серп. И звезды - миллионы, бесконечные миллиарды крошечных огоньков...

Глядя на разлитое по небесной тверди сияние, бойцы замолкали. С невероятной, непреодолимой силой всплывали в памяти образы и лица. Как же высоко были они считанные часы назад. И как беспомощно низвергнуты...

Стоило на миг вернуться - хотя бы в мыслях - к этим трагичным минутами и уже не обычные звезды сияли на просторе неба. Из неведомых далей на Землю и людей словно обращали прощальный взгляд те, кому уже никогда не суждено вернуться. Их взор напоминал бредущим сквозь ночь, холод и страх, что нельзя предать память павших, нельзя обмануть надежду живых. Ради прошлого, настоящего и будущего нужно преодолеть тяжесть потерь и продолжать жить, защищать самых дорогих и близких. А еще - чтобы когда-нибудь суметь вернуться на утраченную высоту.

- Роберт, не теряй голову... - тихо сказал Геверциони. В который раз уже повторял генерал эти нехитрые слова. Он каждую минуту вынужден был не только думать о подчиненных, о трех с половиной тысячах живых и здоровых людей, которых должен вести к победе. Не только о погибших раньше и погибавших сейчас в огненном шторме среди океана тайги и снега. Но и постоянно удерживать несчастного Роберта на тонкой грани. Слишком велика оказалась боль потери даже для такого сильного человека. И, что самое страшное, каждый миг, каждую секунду в сознании обнаженным нервом трепетала надежда. Робкая, невероятная надежда на чудо.

Таков человек. Даже в самом безнадежном положении он продолжает надеяться. Держится даже не за соломинку - за невидимую глазу шелковую нить. Вопреки здравому смыслу, вопреки всему. Увы, часто это оборачивалось трагедией. Но иногда... Иногда слабая путеводная нить приводила к счастью. Возможно, что именно это спасительное свойство одна из немногих опор человека, залог успеха и побед.

- Спокойно, Роберт... - вновь произнес Геверциони. Майор лишь угрюмо кивал, передергивая плечами. И продолжал бежать вперед. Перепрыгивал через сугробы, петлял между деревьев. Сейчас только одной мечтой он жил, только одним грезил - как можно быстрее достичь, уберечь, спасти.

Разделяя чувства Роберта, Геверциони ни на шаг не отставал, задавая темп бегущим следом десантникам. Но не безумная надежда руководила поступками генерала. Как не было ему больно, как ни горевал в душе - Георгий больше не мог позволить себе ни секунды слабости. Эта до крайности пафосная, напыщенная и затертая политиканами мысль пульсирующей жилой, не ослабевая, дрожала в сознании. Безжалостно подавив стальной волей бушующий костер чувств, Геверциони в первую очередь беспокоился о том, чтобы спасти выживших. И прежде всего, - медиков и разведчиков. Увы, потеря этих специалистов способна стать для бригады невосполнимой потерей. Ради этого генерал, не жалея сил, бежал вперед. А его боль... Что ж. Это просто его боль.

Геверциони презирал себя за такие безжалостные, жестокие мысли. Воплощались в жизнь самый страшный кошмар - оказаться в ответе за жизни людей. И вот уже приходится с привередливой миной выбирать, взвешивать: кто лучше, кто хуже, кто достоин, а кто - нет... Но выбор, чёрт бы его побрал, сделан и по-другому он уже не имеет права.

- Держаться! Не отставать! - едва сдерживая раздражение, крикнул Георгий бегущим следом десантникам. И вынужденно сбавил темп. Увы, но бойцы заметно выбились из сил. Терялась скорость - многие постепенно отставали. Задеревеневшие, потерявшие чувствительность ноги заплетались. Дыхание стало прерывистым, хриплым. После десяти километров марша приходится возвращаться, да еще бегом. Даже для тренированного организма это было серьезным испытанием. Только подгоняемый надеждой Чемезов, да сам Геверциони еще сохраняли какие-то силы, хотя это уже было на грани человеческих возможностей. Причем гнали контрразведчики отчаянно, без оглядки.

Единственные, кто продолжал более-менее на равных держаться, были взводный младший лейтенант и высокорослый десантник. Бегущие следом двое медиков уже на пределе: не дышат, а хватают ртом воздух жадно, взахлеб, кое-как переставляя заплетающиеся ноги. Геверциони тронул за плечо Роберта и взглядом указал за спину. Чемезов кивнул, понимая командира без слов. Пристроившись наравне с 'эскулапами', генерал и майор стянули с их плеч всю поклажу.

Между тем изнурительный бег по пересеченной местности продолжается уже больше часа. По прикидке Геверциони до места посадки оставалось не больше двух километров.

- Давайте, братцы! - как мог, приободрил бойцов Георгий. - Мы уже близко.

И внезапно застыл на месте. Бежавшие следом так же остановились, потеряв дар речи. Люди не могли поверить своим глазам. Из-за поворота прямо на них выползал тихо рычащий грузовик.

Первым, как и положено командиру, очнулся Геверциони. Сорвавшись с места, он привычно уверенным движением выхватил из-за спины автомат. Безжалостно полетели в снег набитые под завязку рюкзаки. Жалобно звякнули о камни какие-то склянки внутри, металлическая мелочевка. И, словно в насмешку, следом стальным лязгом ударил о стволы деревьев передергиваемый затвор.

Преодолевая пространство мощными, гигантскими рывками по несколько метров, Георгий рвался вперед. Стараясь подойти как можно ближе незамеченным, он петлял между деревьев, круто маневрируя. Через секунду к неистовому бегу присоединился пришедший в себя Роберт. Гонимый бушующей внутри яростью, майор быстро нагнал Геверциони. За считанные секунды, пока остальные десантники еще пытались осмыслить происходящее, двое чекистов-волкодавов успели преодолеть до полста метров.

Не сговариваясь, они синхронно и почти беззвучно упали под защиту прибрежных кустов. И только поймав в перекрестье прицелов, уже держа пальцы на курках, замерли от удивления. В грузовике оказались свои.

За рулем сидел Гуревич. И вид у майора был откровенно скверный: левая рука по локоть забинтована и на белом четко виднелись кровавые пятна. Впрочем, эта рана была не единственной. Присмотревшись, Геверциони заметил, что бинтами перехвачен и высокий лоб, и грудь под небрежно накинутой курткой. Рядом в кабине сидели тяжелораненый боец и полковник Гольдштейн. Доктор хотя и с первого взгляда не был ранен, смотрелся помятым и потерянным. Трясущиеся руки, бегающий, полный отчаяния взгляд. Гольдштейн сидел, плотно вжимаясь в спинку сидения и не замечая ничего вокруг.

Тент кузова лучше всяких слов говорил о пережитой непростой переделке. Борта и брезент обожжены - где-то краска вспенилась пузырями и застыла, где-то - облезла, обнажив почерневшую сталь. Ребра каркаса местами погнуты, сам тент стильно распорот. Частые лоскуты словно крылья без устали трепещут на ветру, ударяясь о борта. Сквозь многочисленные прорехи в обивке видны раненные. Они сидят плотно попирая друг друга плечами. Перемазанные кровью, замотанные бинтами и широкими полосками ткани.

А следом ползет, фыркая и захлебываясь, еще одна машина... Увы, последняя и не менее израненная.

Несмотря на профессиональную прививку от излишней впечатлительности - да и, что говорить, такую же профессиональную душевную черствость - контрразведчики невольно замерли, застыли без звука и движения.

- Кто здесь? - внезапно разорвал тишину голос Гуревича. Машина плавно остановилась. Словно охотничий пес, разведчик повел носом из стороны в сторону, пытаясь определить причину подсознательного, неясного беспокойства.

- Это ... это ты, полковник? - наконец выдавил он, так и не обнаружив никого вокруг.

- Нет, это я, - Геверциони решительно поднялся, перебросив автомат за спину, и подбежал к кабине.

- Генерал... - через силу пробормотал Гуревич. Его уже ощутимо мутило. На бледном лице ни кровинки, только обагренные бинты. Чудо, что майор вообще не потерял сознания. Только невероятная сила воли и упорство поддерживали едва теплящийся огонек жизни в израненном теле. Сейчас, встретив своих, Рустам посчитал, что путь окончен. Вздохнув с облегчением, он наконец оставил борьбу. Теперь уже не было смысла через силу заставлять себя жить дальше.

- Прости, генерал... - успел произнести майор. И голова его безвольно упала на грудь.

Глава 28

Геверциони. 08.33, 7 ноября 2046 г.

- Медики! - яростно крикнул Геверциони за спину - Быстро ко мне!

Двое военврачей, по-прежнему не понимая, что происходит, подняли из снега рюкзаки и припустили к генералу. Пришедшие в себя десантники бросились следом.

- Смотрите! Что можно сделать?! - буквально рычал на эскулапов Георгий. Распахнув водительскую дверцу, он быстро, но аккуратно - словно ребенка - спустил на руках Гуревича. Опустив майора на предусмотрительно брошенный на снегу прямоугольник плаща, Геверциони освободил простор для докторов.

- Как хотите, но чтобы он выжил! - внушил Геверциони, для верности надев на физиономию выражение крайней кровожадности и самодурства. Доктора тем временем уже успели разложить вокруг нехитрый скарб. Грозно сверкающие бритвенным лезвием скальпели, какие-то щипцы, зажимы. Хищно скалилась ровным рядом зубов хирургическая пила.

Вступив в свое привычное 'царство', доктора сразу же перестали переживать. Весь окружающий мир словно бы исчез - остался только человек на снегу и смерть, с которой и предстоит сражаться. Так, перебрасываясь короткими, отрывистыми фразами, доктора принялись шаманить над распластанным на скомканном плаще майором. Начался привычный им ежедневный, беспощадный бой, где не было места лишним. Понимая это, Геверциони устранился. Нет нужды мешать тем, кто знает лучше, что и как делать.

- Роберт, - бросил генерал. Но ответа не последовало. Удивленный, Геверциони огляделся по сторонам. И побледнел.

Чемезов оказался рядом - у противоположной двери. Дверь эта, распахнутая настежь, жалобно поскрипывала на ветру, а на подножке, держась левой рукой за подголовник, стоял майор. Изнеможенное лицо исказилось, побелело от бешенства. В остекленевших глазах жила только всепоглощающая, бескомпромиссная ярость. И, как живое воплощение вырвавшегося наружу гнева, Роберт крепко сжимал рукоять пистолета. Костяшки пальцев побелели, курок утоплен до предела - лишь доли миллиметра до выстрела. И слепое, кровожадное дуло невидяще смотрит прямо в лицо Гольдштейна.

- Где она?! - тщательно выговаривая каждую букву, рычит Чемезов. - Где она?!

Словно отточенные острия клинков упирается горящий взор майора в лицо замершего от ужаса доктора. Тот лишь отводит глаза, мямлит что-то невразумительное, изо всех сил вжимаясь дальше в спинку сидения.

- ГДЕ ОНА?!! - что-то нечеловеческое слышится в голосе Роберта. Не голос это уже, но звериный рык. Отчаянный, беспощадный. Чемезов сдерживался слишком долго. Но теперь, достигнув желанной цели, потерял контроль. Тщательно запечатанная в глубинах души боль, прорвалась и, напитав тлеющие угли гнева, взвилась до небес.

Геверциони прекрасно понимал, что Роберт не отдает себе отчет в поступках. Теперь вряд ли подействуют слова, убеждения угрозы. Но стоило попытаться. Потому что иначе... Георгий гнал от себя крамольную мысль, однако все же не мог пойти против очевидного. Если успокоить Чемезова не удастся, придется стрелять. И этим стрелком станет сам генерал. Потому, что только ему Роберт доверяет и не будет ждать подвоха. И потому, что ни на чьи плечи нельзя перекладывать свою ношу, какой бы тяжкой она не была.

- Роберт! - окликнул подопечного Геверциони. Но Чемезов оказался слишком поглощен жаждой мести. Тогда Георгий решительно запрыгнул на подножку со стороны водителя - благо дверь открыта.

- Роберт! - настойчиво повторил генерал. Привлекая внимание, он пару раз махнул левой рукой. Тем временем свободной правой незаметно вытащил из кобуры пистолет и переложил в карман брюк. - Роберт! Послушай меня!

С третьего раза Геверциони сумел достучаться до Чемезова. Словно в трансе майор медленно повернул голову на голос.

- Роберт!! Успокойся! - радуясь маленькой победе, Геверциони стремительно развивал достижения. Теперь главное - захватить инициативу, навязать волю. Если удастся, то можно будет договориться. А главное - никто не пострадает. - Я здесь! Слушай меня.

- Георгий Георгиевич... - растягивая слова, пробормотал Чемезов. Сейчас в воспаленном, потерявшем равновесие из-за горя мозгу стали постепенно восстанавливаться туманные образы прошлого. - Командир... Командир! Это ведь из-за него она осталась!

Притихшая было ярость с новой силой вспыхнула во взгляде Роберта. Майор левой рукой схватил дрожащего Гольдштейна за воротник и пару раз хорошенько тряхнул. Так, что зубы клацнули. Затем вороненый ствол пистолета с силой ткнулся в дряблое горло доктора. От удара врач захрипел, зашелся в удушливом кашле.

- Говори, где она?! - прорычал Роберт. - Почему ты жив и здоров, драпаешь?! А её нет?! Отвечай!!

- Уберите! Уберите его! - тонко, протяжно завопил врач. На обрюзгшем лице обильно проступил холодный пот, а глаза мелко бегали по сторонам, то и дело возвращаясь к безжалостно уткнувшемуся в шею пистолету. - Убери-ите-е-е!!

Гольдштейн сидел, отчаянно вжимаясь в спинку сиденья, не решаясь стереть обильно бегущие по лицу слезы.

- Роберт! Роберт!! - Геверциони продолжал бороться. Заметив мелькнувшие между деревьев тени десантников, аккуратно подходивших к Чемезову со спины, он коротко мотнул головой. - Ты не прав! Никто её не посылал - она сама шла, шла по велению долга! Так было всегда! Не потому ли ты её любишь?!

Роберт вновь в нерешительности застыл, скосив растерянный взгляд в сторону Георгия. И Геверциони продолжал: - Нет, нельзя сдаваться! Роберт! Разве ты не знаешь её? Не так то просто нас взять! Она твоя жена, но она и мой товарищ! Я тоже беспокоюсь, но я верю! А ты? Ты веришь?!

Пистолет в руке Роберта дрогнул. Чуть-чуть, но Геверциони заметил.

- Роберт! Посмотри на себя! Что ты делаешь?! Что делаешь, говорю я тебе?! Ты же советский офицер! Вспомни, зачем тебе дано в руки оружие! Отвечай - зачем?!

- Защищать...

- Защищать народ и государство! Твердо стоять на страже интересов страны! Быть во всем - во всем! - образцом для подражания! А ты?! Посмотри на себя! - взревел Геверциони. - Что ты делаешь?! Тебе самому будет стыдно за такое поведение! Одумайся и прекрати, пока еще не переступил грань! Ты же советский человек!

- Я... - растерянно пробормотал Роберт. - Я... Я понял, командир...

Из обессилевших рук прямо на колени Гольдштейна упал пистолет. Чемезов, пошатываясь, спрыгнул с подножки и опустился на снег.

Остававшиеся за деревьями десантники хотели было скрутить майора, но Геверциони вновь отрицательно мотнул головой.

- Он офицер, а не преступник...

Но не успел Георгий договорить, как в происходящее события вмешалось новое действующее лицо. Доктор Гольдштейн зловеще ухмыльнулся:

- Сейчас я тебя, сволочь...! - и, схватив пистолет влажными, горячими ладонями, направил на стоящего на коленях, плачущего Роберта.

На долю секунду повисла тишина. А затем, отражаясь от деревьев, по ночному лесу эхом прокатился резкий звук выстрела...

...Стоявший за деревьями Косолапов не слышал всего, что говорил генерал - слишком далеко. Но вот слова майора он как никто разделял. И потому не испытывал к потерявшему над собой контроль чекисту ничего кроме подспудного одобрения. Ведь именно так Иван хотел бы и сам поступить.

От одной мысли, что где-то впереди под останками искореженных, оплавленных взрывом грузовиков осталась Лида, а этот дрожащий, исходящий потом доктор первым бросился спасть свою шкуру, в душе закипала злость. Возможно, будь у Ивана чуть больше времени, именно он бы сейчас стоял на подножке, целя штыком в брюхо полковника. Именно он стоял бы под прицелом и не хотел иной участи. И, может быть, тогда именно этот ГБшный майор один из немногих понял и принял такой поступок...

Но сложилось так, как сложилось. И единственное, что мог Косолапов сейчас сделать - защищать майора, оказавшись как можно ближе. Именно потому он и оказался среди смельчаков, решившихся подкрасться к Чемезову со спины.

Но вмешательства со стороны не понадобилось - генерал прекрасно справился сам. Иван не слышал, какие слова сумел Геверциони подобрать, но они подействовали. Майор опустил оружие и спрыгнул на землю. Ещё не придя в себя после шока, Чемезов бессильно опустился на колени и припал плечом к перепачканному снегом и грязью колесу.

Самое время было перевести дух - ведь все вроде бы закончилось благополучно. Печально, конечно, что струсивший доктор не получил по заслугам. Только Иван прекрасно понимал: ради мести одному подлецу не стоит губить судьбу отличного офицера. Косолапов мысленно пожелал удачи сидящему на снегу майору. В конце концов, несмотря на различия в званиях и должности, они, сами того не зная, оказались самыми близкими по духу людьми на этом клочке заснеженной тайги.

Однако оказалось внезапно, что еще ничего не кончено. Краем глаза уловив движение в кабине, Косолапов рывком вынырнул из мира грез в реальность. Дальше счет пошел на доли секунд. Тренированное тело автоматически, на одних инстинктах перекинуло из-за спины винтовку. Глухим лязгом отозвался предохранитель, хищно клацнул затвор. Но, поднимая к плечу заряженный смертью автомат, Иван видел - не успеть! Словно в замедленной съемке тянулось время. Казалось, сам воздух стал жидким, вязким. Прорываясь сквозь патоку, Косолапов изо всех сил спешил. И продолжал смотреть, как неотвратимо движется рука доктора, сжимающая пистолет. Не успеть! Вот уже палец тянет крючок. Кажется, что из ствола вырывается свинцовая смерть.

Но на самом деле все чуть иначе. Лишь потом Иван сумел восстановить в памяти произошедшее. Чуть раньше, опередив доктора на считанные доли мгновения, выстрелил Геверциони. Выпущенная генералом пуля угодило точно в нацеленный на майора пистолет. И, хотя Гольдштейн все же успел нажать на курок, выстрел ушел вправо. Затем невероятная сила вывернула из руки доктора раскуроченный ствол, отшвырнула далеко в лес.

Зашипев от боли, доктор прижал к груди вывернутые, разодранные в кровь пальцы. Устремив полный ненависти взгляд на Геверциони, он с процедил сквозь зубы:

- Подонок! Грязная тварь чекистская!

Но генералу было глубоко наплевать на слова. Наверняка, за долгую карьеру ему пришлось немало подобного выслушать. Не дрогнув ни единой черточкой лица, Геверциони спрыгнул на снег и пошел к по-прежнему сидевшему на снегу Чемезову.

- Как ты, Роберт? - присев на корточки рядом с майором спросил генерал. Грустно улыбнувшись, он взял Чемезова за плечи и обнял. - Не теряй надежду, пока можно. До самого последнего мига. Нельзя! Я тебе обещаю - сделаю все, что могу. Веришь мне?

Геверциони пристально посмотрел в полные тоски глаза Чемезова. Тот ответил робкой улыбкой. И в этот самый момент...

В этот момент и произошла наконец развязка, которой никто не ждал. Левой рукой Гольдштейн незаметно вытащил свой форменный пистолет и высунулся из кабины с криком: 'Подыхай же, грязная тварь!'

Геверциони ожидал чего-то подобного. Хотя нет. Честнее сказать - сознательно форсировал именно такое развитие событий. Георгий с первого взгляда, с первой секунды неожиданной встречи в лесу понял: не будет от совместной работы с доктором никакой пользы. Но обыденную натянутость отношений еще можно бы стерпеть, жертвуя личным ради общего. В конце концов, все они - в том числе и сам Геверциони - заложники обстоятельств. Никакой второй попытки не будет, как не напишешь жизнь с черновика набело. А, раз людям нужен врач, то он должен быть. И вопрос взаимоотношений с командиром стоит на последнем месте. Потому что настоящий командир в подобном случае спрячет свое самолюбие подальше.

Только дальнейшее развитие событий не способствовало мирному разрешению конфликта. Сумасбродный демарш Чемезова только окончательно и бесповоротно всё испортил. Теперь приходилось выбирать между плохим и очень плохим вариантами. Только благодаря невероятному везению Геверциони удалось выйти из положения с наименьшими потерями.

Несмотря ни на что, Чемезов по-прежнему оставался для генерала проверенным боевым товарищем. На майора можно смело рассчитывать в любой ситуации. То же, что он на время потерял над собой контроль - еще не показатель. И не такое с самыми волевыми людьми на войне может произойти.

При том, даже опустив оружие добровольно, Чемезов еще не вышел из-под удара. Сидящий рядом живой и здоровый Гольдштейн грозил остаться для многих воплощением произвола чекистов, очередной 'жертвой'. Учитывая же созревшую в душе полковника ненависть, не исключено, что он сам приложит деятельное участие. Такое развитие событий в итоге грозило серьезными проблемами. Идти на войну, осознавая, что армия расколота на враждебные группировки - самоубийство. Но не только для Геверциони - для всех. Враг ведь не станет разбираться, вникая во все хитросплетения. Потому в любом случае теперь живой и здоровый Гольдштейн - угроза общей безопасности. А значит - нужно подставить его, лишить благодатного ореола мученика...

Увы, Георгий не считал доктора Гольдштейна ни трусом, ни злодеем. Даже оскорбления не доказывали обратного, наоборот - подтверждали. Не стоит огульно осуждать, пока не известна подоплека. При этом Геверциони пришлось все-таки начать действовать. Более удобного момента могло больше не представиться. И оказалось бы поздно.

Георгий намеренно продемонстрировал открытое пренебрежение, повернувшись к доктору спиной. И ожидал пули. Обходя кабину грузовика, наклоняясь к Роберту - любой миг мог стать последним. Это отнюдь не было игрой: Геверциони не собирался делать что-либо вполсилы.

И все-таки в глубине души генерал не верил, что Гольдштейн решится на убийство. Пускай доктор обижен, пускай на взводе, но не похоже было, что истерика подчинила его полностью. Увидев перед лицом слепой зрачок ствола Геверциони не удивился. Именно этого, в конце концов, он и добивался...

Нацелив дрожащий ствол в сторону Геверциони доктор открыл огонь. Сухо щелкнули два выстрела. Генерал продолжал твердо смотреть - снизу вверх - в искаженное ненавистью лицо Гольдштейна, не делая попытки уклониться, спрятаться. Он просто смотрел в лицо смерти. И ждал.

Доктор успел выстрелить дважды, а затем прозвучал третий. Гораздо более громкий, чем предыдущие. И прозвучал он со стороны леса. Доктор внезапно дернулся, словно от удара током, схватился рукой за грудь. На светлой маскировочной расцветке куртки особенно четко виднелась обугленная дыра от выстрела. Сквозь отверстие толчками слабо выбивалась наружу темно-багровая кровь. Закатив глаза, Гольдштейн качнулся и кулем рухнул вниз - прямо на снег.

И только один Иван пока знал, что произошло. Как неожиданно пригодился досланный в ствол патрон...

Глава 29

Геверциони. 08.37, 7 ноября 2046 г.

Геверциони удивился, что остался жив. Все-таки то, что он только что провернул, было непозволительно рискованной авантюрой. На которую имел право прежний Георгий, но отнюдь не сегодняшний. Буквально минуту назад Геверциони взывал к совести Чемезова. А теперь пришлось напомнить и себе самому. Когда ты в ответе за тысячи человеческих жизней, изволь соответствовать. Время прочно забыть про риск и ребячество. Если только присяга и честь офицера для тебя - не пустой звук.

Георгий ощутил нестерпимый, жгучий стыд. Однако, события опять требовали участия и поневоле пришлось действовать. Уже в который раз забыв...

Поднявшись, Геверциони внимательно всмотрелся в темноту леса. Именно оттуда неизвестный десантник одним махом перерубил неудобный узел на шее генерала. Вернее - одним выстрелом.

Георгий смутно помнил: уговаривая Роберта, он заметил мелькнувшие среди деревьев три силуэта. А выстрелил только один. Что это? Простое везение? Хорошая реакция? Или же еще один 'мститель'?

Стрелок между тем не стал скрываться - смело подошел к Геверциони и отдал честь.

- Товарищ генерал-майор, рядовой пятой роты третьего полка 137-й гвардейской бригады Иван Косолапов.

- Вы стреляли, товарищ Косолапов? - спросил Георгий, небрежно кивая за спину.

- Так точно, - легко признал Иван.

- Что ж... - ответил Геверциони. - Я не стану скрывать, что благодарен за спасение. Однако вы ведь выстрелили не во врага, не в мишень. Перед вами оказался свой - советский человек. Пусть он перепугался, запутался. Пусть даже совершил серьезную ошибку...

Иван стоял навытяжку, пытаясь не показать, что не улавливает сути сказанного. 'Что хочет сказать этот Геверциони? Благодарит или отчитывает? С одной стороны - вроде бы благодарит, благо есть за что. Только вот впечатления такие, словно разнесли в пух и прах словно сопливого новобранца. Что самое паршивое - походя, небрежно... Или я все же что-то неправильно понял?'

Но, несмотря на старания, Ивану не удалось скрыть истинных эмоций от проницательного генерала.

- Не берите в голову, товарищ Косолапов, - мягко сказал Геверциони. На посеревшем от усталости лице мелькнула грустная улыбка. - Не принимайте на свой счет. Единственный, кто виноват в происходящем - так это я...

Не успел Геверциони договорить, как рядом, наконец, очутился запыхавшийся взводный.

- Товарищ генерал!... Лейтенант Мамин!... - переведя дух, взводный сосредоточенно вздохнул и уже собирался, было, продолжать. Но Геверциони остановил порыв в зародыше.

- Товарищ лейтенант, успокойтесь. Все нормально. Не надо оправдываться, если обстоятельства объективно сильнее вас. Как минимум - передо мной. Вы и ваши люди, в конце концов, - не волшебная палочка, чтобы по одному желанию чудеса совершать. Нет, не для подобного сумасбродства командующих вы здесь. А потому бросьте! Иначе ведь можно погнаться не за двумя, за всеми зайцами и прочей живностью сразу. Стоит ли говорить, каков окажется результат? - прервавшись на секунду, Геверциони присмотрелся к почтительно внимавшим бойцам. Все ли понимают? И понимают ли?

Судя по реакции, Георгий всё же смог достучаться. Как минимум лейтенант слегка приободрился. На раскрасневшемся от бега и волнения лице появилась робкая улыбка.

- Вину можно чувствовать там, где ты мог, но не сделал. За это я буду спрашивать, и спрашивать строго! - чуть наигранно пригрозил Геверциони. Затем, смягчившись, добавил. - А за остальное не беспокойтесь. Большего, чем можете, никогда требовать не буду. Ну а если все-таки сможете - честь вам и уважение. Поняли меня, товарищ лейтенант?

- Так точно! - бодро кивнул взводный.

- Тогда слушайте приказ. Во-первых, срочно осмотрите раненных в грузовиках. Если кому нужна срочная помощь - немедленно к нашим медикам. Если ничего опасного нет, готовьтесь к выдвижению...

- А как же остальные...? - не удержался взводный.

- Товарищ Мамин... - осуждающе покачал головой Геверциони. - Прерывать старшего по званию - это такая милая традиция 137-й гвардейской десантной бригады?

- Виноват! - скороговоркой отбарабанил лейтенант, вытягиваясь в струнку.

- Благодарю, - ехидно усмехнулся Георгий. - Я, в общем, не против инициативы, потому не стесняйтесь на будущее. Только уж будьте любезны - если не горит, оставаться в рамках. Поняли?

- Так точно, товарищ генерал!

- Отлично... Однако, суть вашего вопроса верная. И полностью соответствует духу момента. Естественно, возвращаться сейчас, не осмотрев место бомбардировки - неприемлемо. Нельзя оставлять наших товарищей, даже не попытавшись собственными глазами убедится в их судьбе.

А потому, пока большая часть бойцов обеспечит ремонт, мы с добровольцами отправимся дальше. До места не больше двух километров, значит должны уложиться в пол часа. Если обнаружим выживших и отставших - отправим сюда весть. Если нет - вернемся все вместе. Это во-вторых.

И последнее... Нужно похоронить полковника Гольдштейна. Похоронить как советского офицера. А так же опросить раненных и экипаж. Пока еще свежи воспоминания, необходимо узнать о судьбе как минимум всех пропавших без вести и погибших. Приказ понятен?

- Так точно, товарищ генерал, - бодро ответил лейтенант.

- Тогда действуйте. На подготовку к выступлению даю... Три минуты. Успеете отдать распоряжения и собрать бойцов?

- Успею.

- Хорошо, тогда можете идти. Вы, товарищ Косолапов, тоже. Еще раз благодарю за службу.

- Служим Советскому Союзу! - слаженно ответили бойцы и сорвались с места.

Когда десантники скрылись за кузовом грузовика, Геверциони вновь присел рядом с Чемезовым.

- Ну что, Роберт. Вставай... - сказал Георгий. Грустная улыбка на миг вновь промелькнула на осунувшемся лице.

Чемезов медленно, словно во сне поднял голову. Генерал невольно поразился: как же за несколько минут изменился этот сильный, волевой человек. Раньше Роберт казался значительно моложе своих лет. Франтоватый, подтянутый и всегда с оттенком легкой бесшабашности - таким его помнили и сослуживцы, и сам Геверциони. Врожденный талант к игре, владение лицом позволяли Чемезову преображаться с невероятной легкостью. Такому самородку было место не в армии - прямой путь в искусство. Однако, несмотря на аристократическую элегантность в сочетании с постоянным мальчишеством, майор зарекомендовал себя отличным спецом. Но, что главнее, - хорошим человеком. Просто чтобы это понять, нужно было дать себе труд разглядеть за многочисленными масками истинное лицо...

А теперь вместо прежнего Роберта перед Геверциони оказался иной человек. Седина на висках, заострившиеся черты. Да, если раньше он выглядел моложе своих тридцати пяти, сейчас мог сойти и за пятидесятилетнего. Раскрасневшиеся, полные отчаяния и вместе с тем - надежды - глаза встретили твердый взгляд Геверциони. В глубине их генерал видел один-единственный немой вопрос.

- Да, - кивнул Геверциони, отвечая. - Мы идем за ней...

... - Ну, что скажете, товарищ Мамин? Справились? - спросил Геверциони взводного. Заметив, что десантник тяжело дышит, а лицо вновь раскраснелось, генерал скользнул взглядом по циферблату - вроде как рукав поправляя. Оказалось, что в очередной раз запыхавшийся от беготни и суеты лейтенант успел с докладом ровно к концу пятой минуты. Значит, уложился в срок.

- Так точно, товарищ генерал-майор, - коротко кивнув, не без гордости отрапортовал взводный, - справился!

- Молодец. В том числе, что на время не забыл смотреть. В мирное время я на такое внимания не обращаю, как, впрочем, полагаю и вы. Нет? - невинно поинтересовался Геверциони. И тут же продолжил, не дожидаясь ответа.

- Но это в мирное время. Сейчас у нас война и потому каждая секунда может быть дорога... Только умоляю! Не надо делать такого кислого лица. Я не формалист и никогда им не был. Но если вы мне вздумаете нарушать дисциплину - я вам быстро устрою! Найду виновных и накажу кого попало.

В общем вы поняли, да? Командир я мягкий, где-то даже человечный, а потому положенной по должности... Скажем, косности и формализму. Подвержен не всегда, да-с, не всегда... Но увы, сейчас как раз тот случай. И дабы вы мне чего доброго не решили сесть на шею, заранее предупреждаю. Это непременно очень плохо кончится. Пытаться не надо. Уяснили?

- Уяснил! Разрешите продолжать?

- Молодец. Так и надо с говорливыми генералами. Слушаю.

- Раненных осмотрели - в срочной помощи никто не нуждаются. По свидетельствам, нетранспортабельные оставались под присмотром врачей на месте высадки, а большая часть тяжелобольных размещалась в хвосте колонны.

Хотели ведь как лучше: передние пробираются, пробуют грунт - задние едут по накатанной. А удар накрыл именно пять последних машин. Чуть-чуть не успели - не хватило каких-то ста метров... Немногих выживших, кого сумели вытащить из-под обломков, пересадили вперед и тронулись в путь. Но машины тоже серьезно пострадали. В итоге темп движения значительно упал...

- Хорошо. Сколько всего выживших? - словно через силу спросил Геверциони.

- Двадцать один... - пробормотал лейтенант. Взгляд его против воли скользнул в бок и вниз. Пускай взводный и понимал, что никак не мог спасти людей - все равно чувствовал вину.

- Из шестидесяти восьми... - медленно произнес Георгий. Вначале он сделал жест, словно пытался прикрыть ладонью глаза. Но через секунду одернул себя. Сложив руки за спиной, Геверциони продолжил. - Что с адмиралом Кузнецовым?

- Вероятнее всего - погиб...

- Вероятно? Это как понимать?

- Виноват. Точных данных нет - как и очевидцев. Адмирал находился в хвосте колонны, а из последних трех машин выживших нет. Кто находился внутри по словам разведчиков разобрать не удалось - кабины и кузова смяло практически в гармошку, а огонь и вовсе... - на секунду лейтенант прервался, но взял себя в руки и продолжил. - Так как невозможно было идентифицировать останки, нельзя однозначно заявлять о судьбе адмирала. Но судя по всему, Александр Игоревич погиб.

- Понятно... - задумчиво ответил Геверциони. Положение складывалось хреновое. От досады генерал даже раздраженно дернул щекой. - Продолжайте, лейтенант. Кто жив? Сколько уцелело медиков, разведчиков? Кто цел из офицеров? И что с Гуревичем?

- Медик один - лейтенант Осипенко, - ответил лейтенант. Он не знал подоплеки и потому удивился тому, что после этих слов лицо Чемезова внезапно перекосилось. Майор дернулся, весь подался вперед, словно собирался убежать. Но Геверциони оказался начеку - он твердо схватил Роберта за плечи и удержал на месте. Майор еще пару раз дернулся, а потом затих, опустившись на подножку.

- Не смотри так, - пояснил Георгий, заметив недоумевающий взгляд взводного. - У него жена с раненными осталась.

- Так вот из-за чего... - внезапное озарение настигло лейтенанта. Теперь-то он понял, что стало причиной случая с полковником Гольдштейном.

- Продолжай, лейтенант, - прервал размышления Мамина Геверциони.

- Виноват... Живы двое пилотов. Лейтенант Раевский и младший лейтенант Соболевская. Она за рулем второго грузовика. У Раевского легкое осколочное ранение...

- Вот так... Счастливчики, - улыбнулся Геверциони. Затем, спохватившись, добавил - Прости что перебил. Продолжай.

- Наши врачи заверяют, что с майором Гуревичем все в порядке. Из-за переутомления и потери крови потерял сознание. Уже сделали переливание и накачали стимуляторами. Теперь хотя бы несколько часов сна и будет в порядке.

- А что с ранами? Он ведь весь перебинтован.

- Задело осколками. Большая часть - порезы и рваные раны. По словам раненных, получил при разборе обломков.

- Ясно. Еще что-нибудь?

- Так точно. Удалось вывезти три 74-мм и одну 122-мм пушки с полным боезапасом. Плюс боеприпасы, мины и лекарства. Поделено поровну в каждом грузовике. Полковника Гольдштейна похоронят через несколько минут. Грунт замерз - приходится работать штыками и лопатами.

- Ясно. Решил, кто к месту посадки пойдет? Нужны только добровольцы.

- Все готовы, товарищ генерал.

- Всех не надо. Максимум десять человек. Лучше - восемь.

- Но не лучше ли нам...?

- Не лучше. Может быть мы кого-нибудь найдем - проще будет вызвать твоих обратно. Ну а что будет, если грузовики встанут? Как тогда раненным быть? Нет, лейтенант. Двадцать крепких десантников здесь нужнее. Так что решай. Кроме того, ты остаешься. Без вопросов.

- Товарищ генерал!...

- Без вопросов! Как поняли меня, товарищ лейтенант?

- Есть остаться, - неохотно козырнув, ответил взводный

- Отлично, - похвалил Геверциони. - Теперь кругом. Отбирать добровольцев шагом марш.

Когда десантный лейтенант вновь скрылся из виду, Георгий наконец мог переговорить с Чемезовым. После неосторожных слов взводного Геверциони ждал любой реакции - тому лишней причиной недавний срыв.

Однако опасения оказались излишни. Роберт вполне пришел в себя. Конечно, ни изможденность, ни печаль никуда не исчезли. Самое главное - не осталось и следа от безысходного отчаяния. Генерал вновь увидел перед собой майора Чемезова. Пускай это был уже не совсем то человек, что лишь пару часов назад - ничто не проходит бесследно, в особенности - выгоревшее сердце. Но все-таки Роберт продолжал быть офицером и надежным помощником Геверциони.

Словно в подтверждение мыслям Георгия, Чемезов решительно поднялся с подножки. Расправились плечи, выпрямилась спина. Опустошенность во взгляде сменилась горькой решимостью.

- Спасибо за помощь, командир, - стараясь казаться как прежде бодрым, сильным, Роберт ответил в своем обычном репертуаре. Вернее - попытался. От чуткого слуха Георгия не ускользнули перемены. Хотя при этом в словах благодарности не было ни единой фальшивой ноты - просто по-новому Чемезов еще не умел, а старые рамки уже были тесны.

'Жаль, что приходится тебе взрослеть такой ценой... - подумал про себя генерал. - Только бы хватило сил не сломаться'. Геверциони не понаслышке знал, как тяжела доля, выпавшая молодому подчиненном. И, обладая этим горьким опытом, не стал лезть в душу. Сейчас, помня по себе, помогут только работа - тяжелая, на износ, чтобы ни минуты не оставалось свободной. И потому ответил спокойно, по-деловому:

- Рад, что ты в норме. Готов выступать?

- Конечно. Разве я вас подводил когда-нибудь?

- Тогда настраивайся и побежали дальше.

- Георгий Георгиевич, у меня есть просьба...

- Да, говори, внимательно слушаю.

- Если рядовой Косолапов вызовется сам или его предложит взводный - не соглашайтесь.

- Иван? Мой невольный спаситель? С которым ты устроил потасовку на 'Неподдающемся', так?

- Да, - кивнул Чемезов. - Все верно за исключением того, что в потасовке участвовали ещё двое товарищей.

- Припоминаю... Один рыжий и низкий, второй темный и высокий? Из-за Соболевской? Я тебя правильно понял? - уточнил Геверциони, выразительно приподняв бровь.

- Да, правильно, - вновь кивнул Роберт. - Он, кажется, влюблен - оттого и вызвался идти вместе с нами. И, раз уж ему повезло - пусть остается. Может, это судьба.

- Мы сами творим свою судьбу - не лишай человека свободы воли, - назидательно произнес Геверциони. Не выдержав, усмехнулся и уже обычным тоном добавил. - Однако нет ничего страшное, если мы немножко вмешаемся.

- Спасибо, Георгий Георгиевич... - впервые за эти тяжелые часы Чемезов нашел в себе силы улыбнуться.

- По-правде говоря... Я боялся, что ты его возненавидишь, - честно признался Геверциони после секундного молчания.

- Не стоило, товарищ генерал, - грустно усмехнулся Роберт в ответ...

Глава 30

Геверциони. 10.02, 7 ноября 2046 г.

Очнувшись, Геверциони обнаружил, что лежит на каких-то мерно покачивающихся... досках? Вначале темнота вокруг показалась сплошной, неестественной. Но спустя пару секунд Георгий заметил проглядывающих местами чуть заметный свет. Выглядело это странно - словно на небе разбросаны светящиеся полосы.

Сфокусировав со второй попытки ставшие вдруг непослушными глаза, Геверциони смог наконец увидеть, что над ним вовсе не небо. Всего лишь наскоро заштопанный брезентовый тент. А мерцающее сияние - мелькающие то и дело в прорехах редкие звезды, догорающие на утреннем небосклоне.

Сознание продолжало оставаться замутненным. Мысли метались бессвязные, словно в приграничном состоянии - между сном и явью. И самое удивительное: Георгий не мог вспомнить, как и почему здесь оказался. Это уже было из ряда вон выходящее. Похороны Гольдштейна и прощание с Маминым были, а потом... Как отрезало. Вспомнить о событиях последних часов не удавалось, а потому Геверциони решил хотя бы осмотреться в надежде чем-либо расшевелить память.

Чересчур самонадеянный, генерал попытался было пошевелиться, но не вышло. И это мягко говоря. Тело тут же отозвалось жгучей болью. Судорога немилосердно скрутила конечности, выгибая суставы и натягивая мышцы, словно веревочные жгуты. Невероятным усилием Георгий сумел сдержать стон. Перетерпев первые секунды приступа, он сумел кое-как расслабить мышцы. Затем удалось понемногу выпрямить выгнувшиеся было под невероятными углами пальцы. Боль понемногу отступила.

Отдышавшись, Георгий осторожно, чтобы не вызвать нового приступа, повел глазами по сторонам. В черепе тут же отозвалось тянущей, тошнотворной ломотой в переносице и в висках. Ну, это можно стерпеть. Главное, руки и ноги оказались на месте, что радовало. Осторожно пошевелив конечностями, Геверциони получил вторую порцию беспощадной боли. Но узнал и другое: его не связали. Так что вариант плена маловероятен. Разве что его считали совсем уж безнадежным, что никак не походит на правду. Значит, с большой долей вероятности все-таки не плен.

Первое впечатление не подвело - он действительно находился в грузовике. И притом не один. Рядом - на полу и боковых лавках лежали еще пятеро. По форме Геверциони узнал своих, но большего не сумел. Памятуя о печальном опыте, пришлось отказаться от попыток не то что встать - приподняться. 'Хотя бы не в плену, и на том спасибо' - трезво рассудил Геверциони. Во всяком положении по возможности следует искать достоинства. Недостатков - их и так всегда до неприличия и безобразия.

Между тем сознание прояснялось. Из гудевшей головы понемногу исчезала, выветривалась пьяная эйфория - верная спутница стандартных армейских стимуляторов и успокоительных. Кто-кто, а уж Геверциони не раз приходилось на собственной шкуре испытывать их действие. 'Значит, таки угодил в лапы собственных эскулапов... Наверное...' - подумал Георгий, усмехаясь нехитрому каламбуру. Отталкиваясь от этого умозаключения, он попытался вновь вспомнить, как сюда попал и что вообще произошло. Но вновь потерпел неудачу.

Не последней причиной тому стали понемногу возвращавшиеся чувства, что медленно просыпаясь от спячки. Первой оказалась жажда. Удушливая, невероятно сильная. Казалось, что в горле разверзлась пустыня. Приняв сомнительную пальму первенства у Кара-Кум. Следом пришло ощущение духоты. Воздух вдруг стал тяжелым, влажным - каждый вдох давался ценой невероятных усилий. Геверциони словно через силу втягивал в себя сгустившийся газ.

Конечно, Георгий отнюдь не был неженкой. Только за последние дни оказалось потрачено слишком много сил - и броня воли дала трещину. Можно хоть до одури, до остекленения глаз и мозгов твердить себе, что нельзя терять контроль, нельзя расслабляться, нельзя, нельзя, нельзя... А потом в прекрасный момент искомая соломинка возьмет и опустится. И, как говорили древние, memento mori[33] ... Ощущение сухости, иссушавшей горло жажды было слишком сильно. Геверциони даже поймал себя не мысли, что физически ощущает во рту тысячи песчинок. Впечатление оказалось таким сильным, что Георгий не выдержал и зашелся сухим, мучительным кашлем.

- Доброй ночи, товарищ генерал, - раздался вдруг из-за спины Геверциони удивительно знакомый голос. Отличительной чертой были явная жизнерадостность и тщательно скрытая ирония. - Как чувствуете себя?

- Смотря с кем сравнивать... - ехидно заметил Георгий и тут же скривился от очередного приступа.

- Ну, тогда можно быть спокойным, - глубокомысленно изрек неизвестный остряк. - Ваш волкодав так и сказал 'Если чувство юмора вернулось, значит все в порядке'.

- Волкодав? Чемезов?

- Ага. Чистый зверь. Мне врач летёха жаловался, что он их там чуть не перекусал. Выволок вас прямо из леса на закорках, да еще поперед десантников успев. Ну и начал всех строить.

- Да, он может... - мечтательно протянул Геверциони с явным одобрением.

- Угу... Выскочил, значит, и кричит: 'Немедленно поставить на ноги Георгия Георгиевича, трам-тарарам! А то всем устрою веселую жизнь тарарам-тарарам-тарарам!' Ну конечно, он покрепче приложил - даже я через сон и то кое-что услышал... Ну и забегали наши коновалы. Как говорится, быстрее собственного визга.

- Вокруг меня?

- Конечно! Нет, блин, вокруг Папы Римского! Хорошенькое дело! В бригаде за считанные часы третьего старшого теряем. Нормальная такая статистика. Да и майор лучше цербера подействовал. Ходил мрачнее тучи. Ни слова не скажет - только по сторонам смотрит, пристально так. И казематы Госужаса призывно так мрачными призраками в сознании всплывают. И от взгляда этого прямо тянет бежать срочно что-то полезное делать. Ну не меня конечно... Меня-то не проймешь такими шалостями. Но вот на 'мясников' подействовало.

Так, кстати! Вообще заговорился я... - безжалостно наступил балагур на горло собственной песне. - Вы уж как хотите, товарищ генерал, а я их, сердешных, зову. Ничего не поделать - инструкция.

- Тогда уж сразу до кучи и майора... - устало пробормотал Геверциони.

Удивительно, но недолгая беседа выпила последние силы. И это при том, что генерал вообще больше молчал. Изо всех сил стараясь не заснуть, Георгий пристально вслушивался в слова неизвестного коллеги по несчастью и звуки вокруг.

- Эй! Эскулапы!! - высунувшись за борт, раздраженно крикнул балагур. - Хорош ворон считать! Давай сюда! И майора-чекиста позовите!

- Ну вот, - довольным тоном сказал он, вернувшись на прежнее место. - Сейчас прибегут.

И действительно, уже через несколько секунд снаружи послышались тяжелое дыхание и громкий топот. С легким шорохом полог небрежно откинули в сторону - внутрь тут же рванулся мягкое предрассветное сияние. С непривычки глаза заслезились, взгляд расфокусировался. Прищурившись, Геверциони продолжал вслушиваться в происходящее. В конце концов, это единственное, что ему оставалось.

Протяжно лязгнули отпираемые запоры борта. Металлический стон слабым эхом пробежал по нутру кузова, отражаясь от стен и потолка. За этой поспешной неаккуратностью четко проглядывалась нервозность. Может быть даже искренняя.

Однако не это сейчас занимало мысли Геверциони. В конце концов, не так уж важно, насколько правдивы душевные порывы бойцов. Гораздо важнее узнать, что же произошло...

Увы, миг просветления оказался недолгим. Очередной неприятный удар нанесла слабость. Исподтишка, стоило Геверциони на миг смежить веки, навалилась уютной непроглядной пеленой истома. Одним рывком перепутались, переплелись в сознании мысли, а потом и вовсе исчезли. Только одно ощущение - невероятной легкости - затопило все естество. Качаясь на ласковых волнах, генерала неудержимо несло в сладостную темноту забытья.

Лишь услышав непонятный выкрик, Геверциони опомнился. Напрягая все силы переборол слабость. Возвращение оказалось быстрей и ожидаемо неприятней. Это было словно нырок в ледяную купель. Холодная дрожь волной пробежала по телу.

- Георгий Георгиевич! - вновь раздался сверху знакомый голос. Чемезов... Георгий сразу вычислил: майор взволнован, но старается не подавать виду. Хорошо старается - если бы не знать друг друга полтора десятка лет, можно не догадаться... - Георгий Георгиевич! Как вы?

- Отойдите! - еще одно действующее лицо. Это уже врач. В отличие от Роберта голос спокойный, разве что задерганный, раздраженный. - Майор, я к вам обращаюсь! Дайте пройти, в конце концов! Не загораживайте здесь мне тут!

На удивление Чемезов стерпел все реплики не проронив ни звука. Обычно майор остер на язык - что уж говорить об уме - и подобных оказий не спускал. 'Стало быть, - заключил для себя Геверциони, - переживает не на шутку ...'

Между тем над лежащим генералом сверху наконец возникла голова. Глаза еще не привыкли к свету, продолжали слезиться. Как Геверциони ни щурился, как ни старался - все же не смог сфокусировать взгляд. Вместо стройных черт лица угадывались лишь контуры, да ещё постоянно плавали в глазах бесформенные пятна.

- Ну-с... Как себя чувствуем, больной? - поинтересовался молодой врач.

- Хреново, товарищ доктор, - съязвил Георгий. Не смог удержаться от соблазна. - Но, если сравнивать с Бубликовым - неплохо.

- Очень хорошо, - медик пропустил остроту мимо ушей. - Больной скорее жив, чем мертв. Будем лечить.

Последняя фраза, по-видимому, предназначалась Чемезову.

- На что жалуемся? - менторским тоном продолжил врач. Складывалось ощущение, что они сейчас не трясутся в кузове армейского грузовика по заснеженным просторам тайги, а тихо мирно беседуют в кабинете поликлиники.

- На жизнь: как у того лося - чем дальше, тем всё хуже и хуже... - горестно произнес Геверциони.

- Да, это бывает, - понимающе кивнул доктор. - Однако вам, батенька, пора с хиромантией заканчивать. В вашем возрасте неограниченные нагрузки на организм дело рискованное.

- В каком смысле разрешите вас понимать? - вежливо поинтересовался Геверциони. Развернувшийся изысканный политес был ему по вкусу. Генерал даже чувствовал себя в привычной обстановке. Ведь именно плетением подобных словесных кружев он частенько занимался в промежутках между агентурной работой. И, надо сказать, находил в этом подчас алогичном процессе истинное отдохновение. Помимо того, что почти всегда это было смешно чуть ли не до истерики.

- А в простом, - беззаботно отозвался врач. По-видимому, он был отнюдь не прост. С ходу вычислив намерения пациента, спокойно принял предложенные правила игры. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы выздоравливало. Пусть даже дитятко и с генеральскими погонами.

- В очень даже простом, - повторил доктор. - Вы когда последний раз спали?

- Следует ли это расценивать как оскорбление и вмешательство в тайну личной жизни? - как ни в чем не бывало спокойным тоном уточнил Геверциони.

- Исключительно, - не моргнув глазом согласился медик. - Никаких сомнений, что это гнусная инсинуация. А вся информация немедленно будет использована для доноса.

- Вы меня успокоили... Тогда отвечу, - облегченно вздохнув, ответил Геверциони. - Только с одним условием: чистовик мне на подпись.

- Непременно, - заверил доктор. - Для вас приготовлю второй экземпляр. На добрую память.

- Весьма обяжете, - учтиво кивнув, ответил Георгий.

- Ну так как? Отвечать будем?

- Безусловно. Если не ошибаюсь - вчера.

- Очень, - пристыдил врач, осуждающе покачивая головой.

- Что 'очень'? - очень искренне удивился Геверциони

- Очень некрасиво, когда генералы обманывают, - охотно объяснили в ответ.

- Помилуйте! Ни единым словом! - оскорбился до глубины души Георгий.

- Товарищ генерал, - устало произнес врач. - Я тоже не первые сутки на ногах, нервах и стимуляторах. Мне ваше желание заняться словесной эквилибристикой понятно и даже местами - похвально... Однако не стоит сейчас начинать многосерийную оперу из разряда 'верно-неверно сформулировано'.

- Вы думаете?

- Уверен, - ответил врач с классической интонацией Демьяненко [34].

- Тогда... - Геверциони крепко задумался. Как ни старался, вспомнить все-таки не удавалось.

- Не помню, - наконец честно признался генерал.

- Во-от! - назидательно подняв палец, произнес довольный доктор. - Что и требовалось доказать. А ведь по свидетельствам майора Чемезова вы на ногах уже пятый день.

- Хм... Может быть, - после некоторых раздумий, согласился-таки Геверциони.

- Боже мой! - доктор от негодования театрально всплеснул руками - Нет, вы только посмотрите! Он еще сомневается. Вы не на привозе - здесь не обманут.

- Что я слышу! Таки вы одессит? - поинтересовался Геверциони.

- А вы что-то имеете сказать против? - добавив в голос неповторимый акцент, контратаковал доктор. - Или хотели предложить мне предложить свиную отбивную, а теперь вас мучает совесть? Я таки отвечу вам, что можете быть спокойны.

- Если я наступил на больной мозоль, так где вы были раньше? И только не надо устраивать истерик - мне есть ещё где испортить нервы! Кто как не я любит этот славный город? Не отвечайте - вы не можете знать! Кто сейчас помнит чумазого Жору Кучерявого с Пионерской...

- Так, больной, не заговаривайте мне зубы! Вы не спали пять дней - и это не смешно. Ни одного раза. Плюс к тому постоянные физические нагрузки - даже перегрузки. Я конечно не Пирогов, но со всей ответственностью заявляю: если продолжите в том же духе - плохо кончится.

- Насколько плохо?

- Инфаркт, инсульт, психоз... с охотой ответил врач. Мечтательно закатив глаза и старательно загибая пальцы. Это так сказать, разминка. А вы, например, помните, как оказались здесь?

- Честно горя - нет.

- У вас остановилось сердце. И еще хорошо, что только остановилось. Мы уж не надеялись на такую удачу.

- А могло быть хуже?

- Легко. Например - обширный инфаркт на нервной почве. Или разрыв мышечной ткани. Да что угодно! В конце концов, не приходится ожидать хорошего, если человек пять дней бегает как лось под огнем, а потом прямо на ходу теряет сознание и кулем оседает на землю.

- Давно это было?

- Часов с пару назад. И еще я вам хочу сказать: если бы не майор - у нашей славной 137-й гвардейской бригады вновь сменился командир. Пусть он и не медик, но в момент кризиса сумел сделать быстро и четко единственное верное. Аккуратно завел сердце и на закорках приволок сюда.

- Что же тут особенного и правильного?

- А то! Если бы по распространенной десантной привычке он для верности вколол стимулятор или адреналин, то сердце бы просто не выдержало. Слишком много химии за последние дни. Так что здесь на месте мы провели реанимацию и обеспечили вам самое лучшее лекарство - обычный здоровый сон.

- Доктор, - любезно поинтересовался Геверциони. Однако при этом в голосе явно ощущалось нарастающее раздражение. - А вам не пришло в голову, что из-за того, что вы здесь устроили сонное царство, бригада оказалась 'обезглавлена'? И это в условиях, когда в любой момент можно ожидать внезапного удара?

- Да, что-то мелькнуло подобное... - небрежно кивнув, ответил медик с восхитительным пафосом и безразличием. - Только при том нам гораздо лучше было известно другое: если бригада не будет, как вы выразились, 'обезглавлена' на несколько часов, то совершенно точно окажется усечена ровно на голову через день. Но уже навсегда.

- Это, черт возьми все же лучше, чем поставить под угрозу жизни тысяч людей!... - неприязненно бросил Геверциони.

Даже простое напряжение голосовых связок оказалось для организма тяжелым испытанием. Жгучая боль вспыхнула в груди и волной разбежалась по телу вплоть до кончиков пальцев. Чтобы не показать слабости, Геверциони с силой сжал зубы - от напряжения кровь прилила к лицу, вздулись лиловые вены на висках. Безусловно все это не могло ускользнуть от наметанного взгляда доктора.

- Посмотрите на себя, генерал, - назидательным, спокойным тоном устыдил медик. - Вам тяжело даже просто говорить дольше нескольких минут. А вы безрассудно пытаетесь рваться в бой. Шашкой махать... Все будет хорошо, успокойтесь. В противном случае может начаться приступ. А командовать смогут и без вас - хотя бы какое-то время. Как Чапаев говорил, место командующего где? Место командующего на месте. Где уставом, так сказать, положено.

- В подобной ситуации, товарищ доктор, решаете не вы! - прорычал Георгий. От захлестнувшего сознание генерал дернулся было, инстинктивно попытавшись подняться. Увы, истерзанное тело не разделяло благих начинаний. Уже в третий - и сильнейший - раз мгновенно накатил приступ. Безжалостно и небрежно, словно тряпичную куклу, судороги встряхивали, бросали его из стороны в сторону.

- Вот видите, - укоризненно заметил доктор. Достав из кармана куртки инъектор, вставил внутрь ампулу, насадил одноразовую иглу. - Это транквилизатор. Хотелось, конечно, обойтись без крайних мер, но вы нас вынуждаете.

После этого доктор отклонился вправо, выпав из поля зрения Геверциони. Ни повернуться, ни ответить генерал не мог - судорога по-прежнему продолжала стягивать плоть резкой болью.

- Так, сейчас будет немного больно, - раздался над самым ухом тихий голос. Холодное жало иглы проникло в мышцу руки. Тихий щелчок и содержимое ампулы прохладной волной потекло по телу. Сведенные судорогой мышцы отпустило, медленно озираясь, ушла и боль. Георгий попытался было вновь шевельнуться, но ничего не получилось - вместо боли пришла слабость. Руки, ноги, голова - все словно ватное, уже не повиновалось приказам. Мир вокруг затуманился, поплыл. Голоса постепенно отдалились, совсем затихли. Исчез так раздражавший свет. И это было последнее, что смог запомнить Геверциони. Непреодолимая сила мягко подхватила его и унесла наконец в край грез и снов.

Глава 31

Геверциони. 13.22, 7 ноября 2046 г.

Проснулся Геверциони засветло - яркий свет уже вовсю лился внутрь кузова через откинутый полог. Сразу же стал заметен контраст с ночным буйством стихии. Теперь ни ветра, ни метели не было и в помине. Только тишина, яркое солнце над просторами бескрайней тайги. Лес, лишенный долгой человеческой памяти, уже успокоился после беспощадных огненных ударов - вновь на грани слышимости можно уловить беззаботные выкрики птиц, мерный шепот ветвей, колышимых редким ветром.

Свет больше не раздражал глаз, да и былая острота зрения вроде вернулась. Наученный горьким опытом, Георгий попробовал слегка пошевелить конечностями. Обошлось. Боль если не исчезла вовсе, то как минимум отступила, словно коварная гадюка спрятавшись в прохладной тени камня.

Геверциони аккуратно, постоянно ожидая удара исподтишка, продолжил разминать затекшие мышцы. Осмелев, медленно приподнялся на локтях, осмотрелся по сторонам. Вокруг мирно спали такие же раненные. Кто-то тихо посапывал, беззаботно отдавшись сну. У других в дыхании слышался тихий стон, а сон оставался тревожным, беспокойным.

Внезапно за спиной раздался резкий шорох. Привычный слух генерала с ходу забил тревогу, во всем прежде всего подозревая опасность. Геверциони на одних рефлексах, абсолютно автоматически рывком сел, подтянув ноги под себя. Обернуться, изготовившись к нападению было делом еще нескольких долей секунды.

Только увидев перед собой осклабившегося в довольной улыбке всё того же майора Гуревича, Геверциони вновь вспомнил, где и отчего находится. Разведчик сидел на полу в расслабленной позе, словно турист на отдыхе. И только наметанный глаз Георгия отличал в каждом жесте, в каждом мимолетном движении огромную силу и внутреннюю готовность сорваться с места взведенной пружиной. Словно в подтверждение Гуревич умелыми движениями перекатывал пальцами медный пятак.

Грудь, голову и правую руку майора по-прежнему опоясывали бинты. Однако на этот раз они были чистыми, без щедрой россыпи кровавых пятен.

- Доброго утра, товарищ генерал, - радостно сказал Гуревич. - Ну вы и горазды спать.

- Доброго, товарищ майор, - безмятежно кивнул Геверциони. С запоздалым опасением, он лишь сейчас понял, что совершенно зря так резко и быстро поднялся. В конце концов, то, что ему повезло и судорога не началась по новой, еще не оправдывало глупости. Память пережитого холодком отозвалась по телу. Постепенно расслабляясь, Георгий сел на свой распахнутый спальный мешок, скрестив ноги.

- Что-то вы нервный последнее время, Георгий Георгиевич, - с откровенно наигранным сочувствием в голосе поинтересовался майор. - Не иначе сон дурной приснился?

- С вами поведешься, не то, что нервы растреплешь - поседеешь, - горестно вздохнул Геверциони.

- Да, это бывает, - согласился Гуревич, печально кивнув. И добавил как ни в чем не бывало бодрым тоном. - Однако, устроили вы тут представление. Сначала цирк, потом реставрацию застенок вашей конторы. Разве что маузером не размахивали.

- И откуда ты такой ершистый, майор? - искренне удивился Геверциони. - Удивляюсь, как вообще до сих пор смог в бригаде удержаться.

- А я профессионал, - без ложной скромности заметил Гуревич. - Кроме того, если буду естественным - сразу стану и нудным. Иначе говоря - невыносимо брюзжащим. А оно вам надо? Да и жить веселее, когда весело.

- Ладно уж, гуру, черт с тобой... - Геверциони небрежно зевнул. Все вышло совершенно естественно - даже выступили на глазах слезы. Отвлекая внимание, левой ладонью прикрыл рот. Тем временем пальцами правой аккуратно сковырнул кстати подвернувшуюся щепку. Получилось почти идеально: вполне острая с одного конца, длинной чуть больше зубочистки и на миллиметр-другой толще.

Продолжая отчаянно зевать, Геверциони выжидал. Гуревич сидел тем временем не подавая виду. Казалась, его занимала одна лишь затертая пятикопеечная монета, продолжавшая неустанный марафон.

Улучшив момент и даже прикрыв для убедительности глаза, Георгий внезапно резко взмахнул рукой, посылая иглу в полет. И с радостью отметил, что движениям вернулась былая легкость. Словно не было бесконечных ночей и дней полных гнетущего напряжения, а недавние приступы безжалостных судорог - лишь дурной сон. Как бы то ни было, теперь всё по-прежнему. Кажется...

Отдохнувшее сердце привычно ускорило темп, разгоняя по телу кровь, щедро разбавленную адреналином. Возросшая скорость реакции замедлила субъективное восприятие времени. Жесты и звуки разом утратили быстроту - стали инертными, степенными. Открыв глаза, Геверциони увидел знакомый мир: выцветшие краски, утратившие былую четкость линии, смазанные белесым шлейфом движения.

И едва успел отбить подкованным каблуком летевший в грудь пятак. Жалобно звякнув о металлическую набойку, монета закувыркалась и отлетела в сторону. Гуревич же успел за доли секунды, пока у Георгия глаза оставались закрытыми, сместиться на полметра в сторону. И сейчас майор продолжал спокойно сидеть на полу вразвалочку. Все было как и несколько секунд назад - разве что ироничная усмешка чуть исказила безупречность улыбки.

- Да, товарищ генерал, - продолжая беззаботно улыбаться, произнес Рустам, - Есть еще порох, как погляжу. Только все-таки недостаточно быстро, хе-хе.

- Совсем старый стал, - сокрушенно закивал Геверциони, - На пенсию пора.

- Ну, это не обязательно, - хохотнул майор. Потянувшись до хруста, не без гордости добавил. - Все же таки я разведчик, а вы - генерал, штабной работник.

- Спасибо за снисхождение, - усмехнулся Геверциони. Заметив рядом на полу медный кругляш, подцепил и взвесил на ладони. Вблизи монета оказалась совершенно обычной: единственное, что отличало от миллионов таких же - затертые до блеска грани.

- А что же нет заточки по ребру? - искренне удивился Георгий, щелчком перебросив пятак владельцу обратно.

- Ну, я ведь подобной пакости ожидал, - ответил Гуревич. Поймав монету на лету, пару раз подкинул на ладони и убрал в нагрудный карман. - Так что не хотелось убивать местного главнокомандующего. А то уже был бы четвертый раз - могли бы неправильно понять... Трибуналы там, расстрелы с повешением. А оно мне надо? Вот если бы орден... Но нынче за кровожадных чекистов ещё не дают. Погожу пока.

- Да, от скромности ты не умрешь... - задумчиво пробормотал Геверциони.

- Пожалуй, - легко согласился майор. Располагающее, открытое лицо вновь расцвело лучезарной улыбкой.

- ... Разве что от бахвальства, - закончил фразу Георгий. Сохраняя безмятежное выражение на лице, он пару раз легко ткнул пальцем себе в район воротника.

Гуревич не сразу понял, что имеется в виду - лишь через пару секунд догадался провести ладонью вдоль шеи и линии ворота. Обнаружив глубоко засевшую в гимнастерке еще одну острую щепку, майор только и смог, что с неподдельным удивлением уставится на Геверциони. Георгий не выдержал пристального непонимающего взгляда и беззаботно расхохотался.

- Ты бы сейчас посмотрел на себя... Уж больно потешно смотрится непонимание - непривычно на таком самоуверенном лице.

Отсмеявшись, Геверциони решительно поднялся на ноги.

- Все это конечно хорошо, но пора и честь знать.

Потягиваясь и разминая на ходу мышцы, Георгий миновал обескураженного Гуревича и лихо перепрыгнул через борт. Уже стоя на земле он обернулся и подмигнул майору.

- Не бери в голову - кому, как ни нам - старикам, знать всякие мелкие хитрости.

Рустам сморгнул и вновь улыбнулся.

- Да уж, знатно щелкнули по носу, - признал майор поражение. - Если когда придется вместе поработать - сочту за честь.

Геверциони ухмыльнулся и, махнув на прощание рукой, двинулся искать Ильина и остальных старших офицеров.

Про себя же генерал подумал: 'Эх, майор... Не знаешь ты еще, как скоро может настать это время...'

... Ильин, Фурманов, Лазарев и Чемезов тем временем находились неподалеку - в специально поставленной для исполнения роли штаба палатке. Хотя 'штаб' - это с очень большой натяжкой. Обстановка скудная: раскладной фанерный стол да висящая под потолком спиртовая горелка. Вместо стульев по углам лежало несколько свежеобтесанных колод. Площадку изначально хотя и очистили от снега, от слякоти это все же не избавило. Замерзшая земля оттаяла и, безжалостно перемалываемая подошвами давно превратился в вязкую кашу. По-лягушачьи чавкающую за каждым шагом.

Однако офицеры в упор не замечали недостатков обстановки. Было не до того - перед ними стояли задачи гораздо насущнее житейских бытовых проблем. Кажется, даже если бы вокруг разверзлись недра земные или хляби небесные - это не возымело бы ни малейшего результата.

Сгрудившись вокруг стола, офицеры смотрели на карту. Настроение царило весьма безрадостное. Даже скверное. Несмотря на кажущееся благополучие, неприятности преследовали бригаду одна за одной с завидным постоянством. Вся кампания как началась, так и продолжала идти кувырком. И вообще: до нормальной кампании нынешней как, мягко говоря, японцам до Курил. Непонятная война с неведомым агрессором... Хотя и оставались определенные сомнения в высказанной версии об инопланетной угрозе, доводы Геверциони, подкрепленные рассказом коменданта разрушенного военного склада лейтенанта Никиты Куревича выглядели убедительно. Да и свои глаза не оставляли пространства излишней подозрительности - слишком странные дела творились вокруг.

Далее - нелепая, абсурдная космическая бойня. От осознание того факта, что в течение нескольких минут во вскипевшем космосе сгорели десятки тысяч человеческих жизней, сотни стальных колоссов даже профессиональных военных брала оторопь. Вот просто на раз-два. Да и судьба самого 'Неподдающегося'... Постоянное колебание между отчаянием и беззаветной надеждой: невозможная, невероятная, нереальная абсолютно ничья в кровопролитной схватке, чудесное спасение и обезглавленное командование. Затяжной прыжок в черноту, неизвестность. Негаданно возникший новый лидер, который сумел переломить ситуацию - на одних вере и упорстве сдвинул дело с мертвой точки.

Стоило появиться надежде, как вновь все пошло вразнос... Гибель адмирала Кузнецова и оставшихся вместе с ним на месте высадки раненых, медиков. Вторая волна бомбардировки - по армейским складам. И все же Геверциони, кажется, продолжает совершать невозможное. Собрав в кулак волю, пресекает малейшие ростки паники - бригада успокоена, становится на отдых. Тем самым уставшие люди получают возможность забыться, хотя бы на несколько часов отгородить себя от страхов. Сам же командир, словно не ведающий усталости, спешит к месту трагедии.

Но не бывает чудес - всему своя плата. Даже железные с виду люди не способны оставаться в строю бесконечно долго. Какие бы святые цели не стояли перед ними. И вот в успокоившийся, притихший было лагерь просачивается очередная черная весть. Несгибаемый Геверциони при смерти в лазарете, а вместо плана действий только сумбур в головах.

И, пускай по прогнозам врачей генерал назло всему поправляется - даже приходил в сознание несколько часов назад, пока всю тяжесть ответственности за бригаду пришлось взвалить на себя оставшейся группе старших офицеров.

Первым среди равных по должности неизбежно оказался Ильин. Лазарев был и оставался командиром полка, боевым офицером. Вопросы стратегии, логистики и общего руководства для него всегда были чужды. Поневоле обстоятельства заставили принять де-факто ответственность за боевое взаимодействие всей бригады. Но в плане даже временного исполняющего обязанности Геверциони Лазарев себя категорически не представлял.

Фурманов же был в некоторой степени противоположностью. При всем богатстве имевшегося опыта административной работы, Юрий всегда занимался больше идеями, абстрактными изысканиями. А потому честно осознавал, что не способен руководить таким значительным армейским соединением.

Так и возникла кандидатура Ильина, сочетавшего управленческий опыт и твердые практические навыки. В итоге полковник согласился - тем более, что именно его сам Геверциони сразу после первого совещания назначил заместителем. Но дополнил идею созданием триумвирата оставшихся полковников. Чемезов затесался в тесную компанию исключительно в силу наличия обширного багажа профессиональных знаний. Ведь, даже оставаясь майором, он продолжал был офицером НКГБ, давним соратником Геверциони, то есть человеком, посвященным в секретную служебную информацию.

- Мало того, что на засекли, так ещё и планы разгадали! - раздражение Лазарева так и рвалось через край. Полковник прилагал значительные усилия, чтобы не дать гневу власти. Чтобы хоть на секунду отвлечься, стал расхаживать взад-вперед. Помогало плохо - мысли никак не желали идти прочь, а обильно разбрызгиваемая по сторонам грязь лишь взращивала злость с удвоенной силой.

- Успокойся, Алексей Тихонович, - мягко произнес Ильин. - Нам сейчас трезвая голова нужна и точный расчет.

- Я-то успокоюсь, а вот что прикажешь делать с нашим противником? - не унимался Лазарев. - Как ни крути, а он нас засек. И вполне возможно скоро накроет новым ударом - уже наверняка. Раз - и готово! Как зверя за флажками...

- Паникой делу не поможешь, - решительно отрезал Ильин. Словно в подтверждение к сказанному, он даже решительно отвернулся, вновь обратив взор к карте.

- Это я паникую?! - негодованию Лазарева не было пределов. От такого оскорбления полковник даже замер на месте и ошарашено замолчал. Густые брови взметнулись вверх, глаза расширились. Задав вопрос, он так и застыл на несколько секунд с открытым ртом.

- Ну не я же, - резонно возразил Ильин. - В конце концов, не я здесь заявлял, что врагу известны наши планы, что он того и гляди нанесет последний удар.

- Хочешь отвергать очевидное, Иван Федорович? - возмутился Лазарев. - Ну-ну... Забавно было бы услышать.

- Ничего забавного здесь нет, - спокойно ответил Ильин. Не отрываясь от карты, он уверенно указал пальцем на что-то. - Все более-менее ясно.

- А если подробнее? - поинтересовался молчавший с самого начала перепалки Фурманов.

- Очень просто. Противник либо знал, что мы спаслись, либо - нет. Первое предположение наглядно показывает: для него мы пустое место, ничтожно малая величина. Имея возможность наблюдать со спутников, можно спокойно разнести в щепки и прахом пустить по ветру большую территорию - пусть даже вслепую. Этого не случилось. Значит, либо нами побрезговали, либо не заметили. Если не заметили - то это определенно в нашу пользу. Тогда противник не всесилен и мы способны с ним бороться, обманывать, путать карты. Ведь заметили нас лишь после того, как закончилась метель.

В таком случае удары по месту посадки и складам - мера профилактики. Вполне логично вместо того, чтобы гоняться за малой группой, если не накрыть их сразу, то лишить возможности двигаться вперед и оставаться силой как таковой.

Здесь нельзя упрекнуть в отсутствии логики. Оставшись без снабжения, бригада скоро превратиться в разрозненную толпу. И все - можно больше об угрозе с этой стороны не беспокоиться.

- Ну а что же здесь хорошего-то?!

- Во-первых, нас вероятнее всего, списали со счетов - объективно говоря мы ведь и вправду не такая важная птица. Во-вторых, увидев манеру действия противника, можно хотя бы приблизительно составить представление о его сильных и слабых сторонах. Чем сидеть и бояться сделать шаг, ночью или в пасмурную погоду можно продолжать идти вперед. Конечно, соблюдая меры предосторожности.

Наконец, в-третьих, мы имеем план действий. Это гораздо лучше, чем вообще без ничего.

- Да разве же это план? - возмутился Лазарев. - Какой-то непонятный склад, какие-то танки и самолеты! А дальше-то что?!

- Удивляюсь тебе, Алексей Тихонович. Раньше ты вроде молчал - не было претензий. Что же сейчас вдруг появились?

- Раньше этот... 'план' - Лазарев буквально подчеркнул голосом презрительное отношение к такому названию. - Был лишь запасным вариантом на случай, если не получит подтверждения версия локального конфликта или начала мировой войны.

- Так за чем же дело стало - разве ты не получил достаточно опровержений?

- Ни в коей мере, - решительно мотнул головой полковник. - Все, что у нас есть - домыслы генерал-майора и слова местного лейтенанта. Уж прости, но это не то, на чем можно строить подобные выкладки. Твердят все: 'Пришельцы! Инопланетяне!' А где доказательства? Попахивает паникерством если не психозом...

- Ну прости, Алексей Тихонович, - криво усмехнулся Ильин. - Вряд ли сам главком перед тобой станет отчитываться. Да и на рандеву с нашими непрошенными гостями я бы на твоем месте не стал уповать.

- Не передергивай, Иван Федорович! Я про то говорил, что до сих пор все наши теории и стратегии основываются на домыслах, экстраполяции. Да даже если и пришельцы - все равно план непонятный. Я ведь и в мыслях не мог представить, что придется ему следовать.

- А зря. Мы ведь здесь не в бирюльки играем. Война - здесь каждый должен воевать не за страх, а за совесть. И молчать ты не имел права, раз был не согласен. Тебе не для того Родина доверила жизни бойцов, чтобы покорно чужой воле следовать. На то тебе и голова, чтобы самому думать. Спорить-то с начальством ты никогда не боялся. Не верю, что и сейчас за погоны держишься.

- Не держусь... - согласился Лазарев, разом подрастеряв весь запал. - Только нечего предлагать.

- То-то и оно, - назидательно резюмировал Ильин. - Никто ничего не смог предложить кроме Геверциони. А потому - пусть план и не совершенен - все лучше, чем отчаяться и ждать смерти. На войне не только разум нужен - наши прадеды это век назад доказали. У немцев лучшие стратеги чертили схемы, просчитывали комбинации. По всему выходило: не выдержать нам. Вся Европа рухнула, куда уж Советскому Союзу.

И где теперь эти выкладки? Где бахвальства? Разбились - о Москву, Ленинград, Сталинград. Потому, что у нас не только планы были, но и вера в правость дела.

- Не разводи здесь митинг, Иван Федорович, - словно от зубной боли скривился Лазарев. - То когда было, а нам сейчас надо.

- А я про сейчас и говорю. Нельзя уроки истории забывать. Если бы в Брестской крепости продержались не месяц, а пол часа, как немец планировал, если бы не сопротивлялись изо всех сил на всем горьком пути отступления. Была бы сейчас наша Родина, наша Москва. Где были бы мы с тобой? Нет, Алексей Тихонович, нельзя про то забывать.

А что до танков и самолетов, так лучше иметь в руках силу, чем гадать, сидячи на печи: 'Пригодится - не пригодится...' Противник наш не всесилен - раз мы еще здесь. Ты помнишь, что генерал говорил про самоистребление флотов. Не так все, выходит, очевидно и не так безнадежно. Поглядим, может и сумеем выдюжить. А если и нет - пусть так. Разве тебе, боевому офицеру, советскому человеку не стыдно будет? Знал, да не воспользовался шансом. Да и погибать с музыкой все же лучше. Без страха смерти в глаза посмотрим. Да и друг другу тоже - раз будем знать: все сделали, что могли.

- А-а-а! Черт с вами, - обреченно махнул рукой Лазарев. - Убедили. Пусть все это и авантюра ужасная. Раз делать больше нечего - будем из танков по звездолетам палить.

- Все ж таки лучше, чем саперными лопатками, - не упустил возможности отпустить шпильку Ильин.

Четверо офицеров вновь обступили стол. Склонившись над картой, они с невероятным упорством, тщательно скрывая в душе надежду, искали выход...

...Геверциони стоял, прислонившись спиной к огрубевшему сосновому стволу, и улыбался. Наконец-то генерал смог по-настоящему успокоиться. Не смотря ни на что удалось - удалось! - объединить людей. Поверили, пусть не до конца, но поверили. И в тяжелый момент не отчаялись, не разбежались по углам. Если еще вчера офицеры не выходили за рамки привычного видения ситуации, то сегодня их уже не удовлетворяла роль второстепенного плана, нет. Теперь незашоренный, свободный от предрассудков взгляд видел будущее бригады не иначе как героическим - в первом ряду защитников человечества.

На секунду Геверциони даже задумался - не слишком ли обнадежил товарищей? Не станет ли излишняя уверенность причиной беды? Может не стоило так акцентировать внимание на необходимости героизма, на уникальности собственной роли?

Нет! Не слишком, не станет, не было! Георгий решительно встряхнул головой, отгоняя гнетущие мысли. Все седлано правильно. Если у них не получится - кто еще сможет повторить попытку? Нельзя сомневаться, как нельзя и перекладывать ответственность на других. Горшки обжигают не боги. А значит и победу ковать нужно своими руками.

Постояв так еще пару секунд, Геверциони окончательно успокоился. Да еще этот перерыв нужен был, чтобы у товарищей не создалось ненужного впечатления, будто их подслушивали. В определенном роде, подумав так, офицеры бы ошиблись совсем незначительно.

Только Георгий в действительности не собирался подслушивать. Застав начало разговора, генерал невольно приостановился. В конце концов, подобной возможности без цензуры услышать искреннюю позицию подчиненных могло больше не представиться. Да и разговор шел не о бирюльках или оловянных солдатиках. Тут как раз опасность реально рисковать жизнями людей гораздо важнее опасности нарушить принятые в обществе правила хорошего тона. Потому Геверциони без малейших колебаний приник к разговору. Благо, задерганные обстоятельствами офицеры забыли выставить при входе караул. Или же попросту не захотели.

Теперь, осмыслив услышанное и выждав несколько минут, Георгий решительно откинул полог. Не ожидавшие подобной бесцеремонности, офицеры раздраженно сощурились на яркий свет. Лазарев и Чемезов успели даже открыть рты и набрать воздуха в грудь, изготовившись к разносу. Но когда нарушитель спокойствия шагнул внутрь, отпустив полу, весь азарт мгновенно испарился. На несколько секунд наступила немая сцена. Расширившимися глазами офицеры неверяще смотрели на живого и почти здорового генерала.

- Добрый день, товарищи, - дружелюбно улыбнулся Геверциони, слегка наклонив голову в намеке на аристократическое приветсвие. - Надеюсь, наши дела лучше, чем у приснопамятной маркизы?

- Георгий Георгиевич, - удивленно пробормотал Лазарев, первым среди остальных обретший голос. - Как вы здесь...? Почему?

- Ну, Алексей Тихонович, меня еще рано списывать со счетов, - довольно расхохотался генерал. - Жив курилка, так что не надейтесь пока на роль фельдмаршала нашей маленькой победоносной армии. Но, если хотите, могу пожаловать вас графом... Только представьте: 'Граф Лазарев! Соблаговолите-ка своим драгунам изрубить в капусту вон тот отряд инопланетной пехоты! Эти оборванцы безвкусной расцветкой формы распугали всех ворон, канониры не стоят на ногах от смеха и артиллерия не может вести огонь!'

Нет, положительно, это было бы великолепно.

- Вам бы только шутки шутить... - обиделся полковник. Впрочем, обида была наигранной. - Мы здесь думаем, как дальше жить, а вы там умирать вздумали! Советские офицеры так не поступают.

- Виноват, товарищ полковник! - Геверциони вытянулся по стойке смирно, опустив руки по швам. - Больше не повториться!

- Сумасшедший дом... - покачал головой Ильин. - И как вы с этим клоуном смогли столько лет вместе работать, ума не приложу...

- А нам нравится, - спокойно ответил Фурманов. Чемезов лишь согласно кивнул, скрестив руки на груди.

- Очаровательно, товарищи, - Геверциони меж тем прекратил дурачится. - Рад, что даже в мое отсутствие вы не только не потеряли взаимосвязи, но и смогли укрепить боевую дружбу между нашими славными родами войск.

Какие планы? Ну же смелей. Представьте на секунду, что бравый генерал пал к ногам белоснежного скакуна на поле боя, сраженный пушечным ядром. Ведь что-то делать все-таки пришлось бы. Надеюсь, не сдаваться?

- Хорошо, кивнул Ильин. - Тогда милости просим окинуть просветленным взором сложившуюся диспозицию...

Геверциони подошел к столу. Увиденное не то, чтобы радовало, но в любом случае впечатляло. Недавно еще почти не знавшие остроты отточенного карандаша, листы теперь заметно истрепались, запестрели многочисленными пометками.

- Я так понимаю, за все подробности можно благодарить лейтенанта Куревича?

- Да, - согласился Фурманов. - Он очень помог. В конце концов, одно дело знать карты сидя в штабе, и совсем другое - обойти на месте каждый овраг, каждую рощу. Так что, если и вправду имеем дело с агрессором, то имеем серьезное преимущество.

- А привычный враг уж и вовсе завязнет на подступах, - грустно усмехнувшись, добавил Чемезов.

- Не верите до сих пор? - поинтересовался Геверциони. Правая бровь иронично изогнулась, приподнялась, а левая наоборот - низко опустилась. - Что ж, в определенном смысле правильно делаете - фактов у нас до сих пор нет... Хорошо, так что предлагает генштаб?

- Предлагаем, раз уж нас все равно засекли, не цепляться за эффект внезапности. Днем можно отдыхать, а двигаться ночью. Проводя марши под покровом темноты или во время плотной облачности, пройти к аэропорту близь Сургута.

- По-наглому, на самолетах? - восхитился Геверциони - Согласен! Только не получится. Уж если разбомбили какие-то склады, так неужели до ближайшего аэропорта руки не дойдут?

- Это как сказать... - загадочно ответил Фурманов. В глубине обычно холодных глаз плясали озорные огоньки.

- Как прикажешь тебя понимать? - уточнил Геверциони. - Починить?... Починить невозможно, спрятать - тем более. Надеюсь, мы не собираемся грабить музей истории авиации? Я как-то с детства к фанере без доверия отношусь... Здесь ведь не Париж, право слово.

- Ну, починить мы, может быть, и не смогли бы, а вот спрятать...

- Я еще географию не забыл, товарищ полковник, - усмехнулся Геверциони. - Надеюсь, не станешь меня убеждать, что вы волоком успели перетянуть транспортники? Даже предупредить вы не могли.

- Да, действительно - никто ничего не таскал и не предупреждал. Тут случай помог.

- Не томи - все равно ни прибавки, ни награды не получишь.

- Да собственно, ничего особенного... Георгий Георгиевич, вы помните, что у нас было вчера? - поинтересовался Ильин.

- Иван Федорович, вы мне здесь праздничную манифестацию не устраивайте! - шуточно пригрозил полковнику Геверциони. - Я вас не про годовщину Октября спрашиваю.

- А очень даже зря, - с иронией заметил Ильин. - Дело не только в этом. Если вы, товарищ генерал, не забыли, у нас вчера-сегодня были учения в международном масштабе, приуроченный к годовщине победы. И, хотя маневры предполагались только в космосе, каждой части поставили задачу быть в полной боевой готовности. Так что наши местные военачальники принялись активно реставрировать и начищать до блеска матчасть.

- Неужели...?! Хотите сказать, пострадали только пустые ангары? - все еще не веря собственному счастью, спросил Геверциони.

- Да, - кивнул Ильин. - Часть самолетов перегнали на соседние базы - их судьба неизвестна. Там все проходило по официальным документам. Зато три или даже больше тяжелых транспортника далеко отправлять не стали - благо, они только год как после капремонта. Так что на всякий случай профилактику им устроили, но неподалеку - на территории машиностроительного завода. Горючку, понимаешь, сэкономит решили... Ревнители социалистической собственности. Сам понимаешь, о таком пред вышестоящими не отчитываются. А если и отчитываются - всяко не в рапортах.

- Здорово, конечно, нет слов, - кивнул Геверциони. - Только ведь транспортный самолет - не иголка.

- Так ведь их не на дворе оставили, - возразил Фурманов. - Да и перегоняли в облачный день.

- Это все вам тоже Куревич поведал?

- Ты, Георгий, не кипятись, - возразил Ильин. - Я же не предлагаю сломя голову вперед бежать. Только разве нам тяжело проверит? Все лучше на самолете за пару часов долететь, чем пару месяцев своим ходом. Я как представлю этот марш - аж зубы сводит...

- Да, это конечно так... - согласился Геверциони. Секунду генерал помолчал, прикидывая варианты (или же просто изображая глубокую задумчивость на благородном челе). А после, с видимым усилием, рубанул. - Ладно, принимается! Так и так нужно к Сургуту идти. Так совместим необходимое с полезным. Чем ещё порадуете?

- А вот с остальным у нас не очень... - признал Ильин. - Провианта на пару дней, медикаментов не хватает - это еще слава богу, что обеззараживающих таблеток полно. Но вдруг какая зараза появится - и я не знаю, кто и чем будет лечит людей. Складов нет - разведчики сбегали, проверили: там даже стальные балки оплавились.

- Плохо, товарищи офицеры, - резюмировал Геверциони. - Можно даже сказать - хреново. И, увы, даже если мы здесь все дружно застрелимся, ситуация лучше не станет. Дальше так воевать нельзя - значит, будем рисковать. План ваш я утверждаю. Ищем самолеты и постараемся взлететь.

- Час от часу не легче... - пробормотал Лазарев. В порыве разочарования полковник даже схватился за голову и отошел от стола. Сильные ноги уверенно вколачивали подошвы сапог в разверзшуюся хлябь. Та в свою очередь отвечала глуховатым плямканьем и мутными брызгами во все стороны.

- Вы против, Алексей Тихонович? - поинтересовался Геверциони как ни в чем не бывало. - Если так - прошу смело выкладывать соображения. Даю слово офицера: сказанное никак не повлияет ни на наши отношения, ни на вашу карьеру.

- Да ведь я не о карьере беспокоюсь...! - сорвался-таки Лазарев. Наконец сдерживаемое недовольство прорвало плотину терпения. - Вы только прислушайтесь! Это же чистая авантюра! Сколько же можно, в самом деле?!

- А если поконкретнее? - поинтересовался Геверциони.

- Пожалуйста! - резко бросил Лазарев. - Непонятно откуда выползшие разговоры про пришельцев! Что это за ребячество? Или в НКГБ все в массовом порядке с ума посходили? Может, это последствия психической травмы от аварийной посадки?

Дальше - больше. Какие-то невероятные законсервированные склады! Боже мой, ну ведь это же чистой воды бред! Ну какой в наше время может быть секретный завод?! И что за завод! Сверхсекретное производство тачанок и кукурузников! Вы бы еще предложили на бронепоездах воевать - чтобы противнику вовсе забот не доставлять!

Так мало того! Это сверхсекретное производство заковано в вечной мерзлоте! Ну почему не в Гималаях тогда уж?! Или на дней Байкала?

Это же все страшный бред!! Ильин! Фурманов! Чемезов! Ну что вы все молчите?! Вы что ли так не думаете?! Единственное, что нам сейчас нужно, так это связаться с командованием и...!

Что было 'И..!' полковник договорить не успел. Отбросив в сторону полог внутрь забежал запыхавшийся молодой лейтенант-десантник.

- Что?! - с ходу осадил его криком Лазарев, еще не отошедший от боевого запала проникновенной речи.

- Товарищ генерал-майор...! Товарищи полковники...! - лейтенант говорил сбивчиво. После стремительного бега дыхание еще не выровнялось. Каждое слово выходило с сиплым хрипом. - Товарищи... быстрее! Там по радио...!

- Ну что, ЧТО, ЧТО?! - не выдержал Лазарев. - Что там по радио в конце концов?!!

- Немцы...

- Немцы? - удивился Геверциони. На краткий миг генерал потерял почву из-под ног. Все построения рушились, все догадки оказались перечеркнуты. 'Неужели ошибся?! Неужели?!' - единственная мысль билась в воспаленном сознании в этот миг.

- Я же говорил! - с нескрываемым торжеством в голосе вскричал Лазарев.

- Немцы приказывают сдаться именем священной римской империи... - продолжил лейтенант, преодолевая восторг полковника. - И посланцев высшего разума...

Офицеры так и застыли после этих слов, артиллерийской канонадой прогремевших в мирном небе.

Глава 32

Кузнецов. 12.50, 7 ноября 2046 г.

Кузнецов проснулся от чудовищной головной боли. Череп будто разрывался изнутри и, одновременно, сминался чьей-то жестокой волей под невидимым прессом. На миг лишь открыв глаза, Александр тут же зажмурился. Головокружение оказалось не менее невыносимым: мир вокруг за эти доли секунды промелькнул пестрым, смазанным покрывалом. Даже привычного ко многому ветерана-космонавта замутило, а это свидетельствовало о многом.

Превозмогая боль, адмирал попытался осторожно пошевелить конечностями. От долгого лежания руки и ноги затекли, потому не удалось понять: подчиняются или нет. Лишь когда через десяток секунд разогревшаяся кровь обжигающим потоком потекла по жилам, вернулась чувствительность. Увы, не одна - вместе с пронзительной, острой болью.

'Если кости не переломаны, будет чудо...' - подумал Кузнецов. Такие раны он привык определять с ходу и не имел оснований не доверять предчувствию. Сначала летчику, потом - испытателю и, наконец, как космонавту, ему далеко не один раз приходилось испытывать на себе подобные тяготы. Часто переломы и трещины воспринимались как пустяки - наименьшее из зол. Сложно спорить, что лучше быть немного поломанным, чем мертвым вовсе. Особенно с удивлением открыв глаза после взрыва при посадке прототипа.

Так что, не теряя присутствия духа, Кузнецов с удовлетворением отметил, что не только жив, но и относительно цел. Как минимум - не в рассыпную. Пару-тройку переломов и, судя по непрерывно кружащемуся перед глазами мареву, сотрясение мозга можно не считать. Старость, оно, конечно, не радость, но всё же, всё же, всё же...

Стремясь хотя бы на время отстранится от пронзительной боли, адмирал попытался в деталях припомнить события последних часов. Учения. Приезд 'чекистов'. Совместные поиски. 'Кого же мы искали?' - напряг память Кузнецов. В голове навязчиво крутилась какая-то чушь то ли из шпионских книг, то ли - фильмов. Образы оказались красочные, живые - гораздо живее настоящих воспоминаний. Увы, человеческое сознание инструмент слабый: лишь только представится малейший повод отвлечься от напряженного процесса мышления - всенепременно мысли станут инертными, вялыми.

Сосредоточившись, Александр решительно отмел осколки в сторону. Ответ отыскался внезапно - словно солнце выглянувшее из-за плотной завесы облаков. 'Да! - мысленно воскликнул Кузнецов - Мы ведь искали потенциального шпиона!' Это воспоминание вызвало в памяти смутное ощущение желчной, может быть, даже слегка злорадной удовлетворенности.

После... После началась война. Непонятная, кровавая, безумная в необъяснимой жестокости. Несмотря на боль, адмирал до скрипа, изо всех сил сжал зубы, не давая власти отчаянию. Как же больно вспоминать о сгоревших, за считанные секунды превратившихся в космический мусор кораблях.

Судя по всему, даже если и выжили вымпелы 'союзников' - да и союзников ли? - то уж советских не пощадили ни одного. 'Боже мой! - Кузнецов внутренне сгибался, корчился под беспощадным шквалом ударов судьбы и памяти - Тысячи, десятки тысяч советских людей!... Как же это могло случиться?!'

Увы, вновь не было ответа. В голове крутились какие-то смутные осколки, обрывки фраз. Кажется, что упоминалась версия о внешней, неземной агрессии. С удивлением Кузнецов припоминал, что и сам вроде как разделял её. Да, да... Вместе с Ильным и грузином чекистом - как же его зовут? Ведь они на полном серьезе обсуждали варианты действий, планы...

Сейчас все это казалось плодом воображения, больной фантазией истерзанного мозга. В конце концов, на этот раз досталось ему прилично, так отчего не могли пострадать воспоминания? Такое объяснение кажется самым логичным. Разве кто-нибудь в здравом уме может всерьез полагать о том, что началась война с какими-то пришельцами? Истерия и психоз - и только так!

Немного успокоившись, Кузнецов приободрился. Теперь положение казалось не таким уж плачевным. Может быть, никаких страстей с войной и вовсе не было? И единственное, что реально, так это полученные травмы? Полученные во время какого-нибудь лихого маневра на учениях?

Даже такой вариант сейчас ничуть не смущал адмирала. В конце концов, лучше пожертвовать парой звездочек - да пусть и погонами! - чем подписывать тысячи листов похоронок.

'Да, да, всё именно так! - активно подбадривал себя Кузнецов. Эти слова он твердил, словно нехитрое заклинание - Сейчас, вот сейчас я открою глаза и окажусь в лазарете! Вокруг мягкий дневной свет. Словно айсберги на отдраенном до матового блеска полу возвышаются белоснежные, безукоризненно заправленные койки. И вот сейчас - да, да, сейчас - застучат по этому полу озорные или наоборот - строгие каблучки. Подойдет медсестра и спросит: 'Как вы себя чувствуете, товарищ адмирал?...'

Кузнецов настолько проникся этими мыслями, что уже буквально слышал эти самые шаги. И невольно вздрогнул, внезапно услышав долгожданный вопрос:

- Товарищ адмирал, как вы себя чувствуете? - голос оказался женский, смутно знакомый. В мыслях даже мелькали призрачные черты, хотя цельного видения все-таки не было. Но, даже не открывая глаз, Кузнецов уловил тщательно скрытые нотки отчаяния и усталости. Превозмогая боль и тошноту, Александр все-таки решился. Сосредоточившись за пару секунд, он решительно распахнул веки. И обомлел.

Не было вокруг ни коек, ни привычных титановых стен лазарета. Словно тысячи копий, зеленые гиганты елей и сосен хищно целились в верх. Среди густых хвойных крон виднелись редкие просветы, но в них... В них бескрайним океаном блестело и переливалось лазурное, земное небо...

Кузнецов обнаружил, что лежит на плаще, брошенном на землю то ли плаще, то ли - куске брезента. Руки, ноги, грудь - все стянуто тугими объятиями бинтов. Местами сквозь молочную белизну проступили, расплылись багрово-коричневые пятна. Александр попытался было поднять руку, но после первой же отказался. Пронзившая от кончиков пальцев до макушки вспышка боли оказалась слишком сильна. Кузнецов понял: даже если он сможет вытерпеть какое-то время, организм просто отключится от шока. Даже просто движения глаз, легкие взмахи век давались с трудом.

Осторожно поведя вокруг взглядом, адмирал не увидел говорившей.

- Наклонись, где ты? - тихо попросил он. Язык почти не слушался: распух и пересох. Вместо внятной речи выходила невообразимая каша, мешанина из искаженных звуков. Но все таки она услышала. Почувствовав шевеление слева, Кузнецов невольно направил туда взгляд.

Перед ним оказалась еще молодая девушка. Лицо приятное, милое. Даже несмотря на горькую печаль тревоги и усталости. А еще - тугая повязка, покрывавшая почти весь затылок и лоб. Под шапкой бинтов совсем не видно было волос.

'Они должны быть русыми, волнистыми... - внезапно вспомнил адмирал. И, прервав себя, тут же воскликнул: Откуда я это знаю? Кто же она? Она...'

И тут память вернулась. Неудержимым, рокочущим потоком она безжалостно ворвалась в сознание. Действия были грубы и поспешны, сродни не знающему жалости варвару. Вся драматичность сложившейся ситуации одним небрежным махом, одной вспышкой разом расцветилась в сознании. Адмирал наяву - здесь и сейчас - пережил за секунду все произошедшее: от начала разгрома и до самого конца.

Только одно оставалось неясным: почему он здесь - на Земле, вместе с этой девушкой. 'Её, кажется, зовут Алиса... Капитан Алиса Камерун...'

Именно с этим вопросом Кузнецов и обратился к спасительнице.

- Простите, товарищ адмирал, я не помню, - спокойно ответила девушка.

- Т-то есть? - удивился Александр.

- Я вообще мало что помню... Ну, не вообще, а из своего прошлого... - понурив голову и опустив взгляд пояснила Алиса. - Даже то, как вы меня назвали... Не помню... Только смутные обрывки, автоматические навыки... Пришла в себя в лесу, еще затемно. Вокруг бушевал пожар. Вдалеке догорал остов машины, впереди и сзади яростно полыхали еще несколько. Осмотревшись, я поняла, что не ранена. Только при взрыве отбросило и приложило о ствол головой. Но ходить, хотя бы едва, я все ещё могла. Увидев выброшенных наужу раненных без сознания, решила оттащить подальше в лес - чтобы не задело новыми взрывами. Но увы...

Вы оказались первым и единственным. Единственным, кто выжил. Лежали ближе всех. Сначала я было даже подумала, что вы мертвый. У вас кожа вся почти обгорела - так показалось, кровь везде...

Но потом заметила, что кровь идет, не сворачивается. Вот, взялась за комбинезон, оттащила на полсотни метров вглубь. Только хотела было вернуться - новый взрыв. Волной меня швырнуло - вновь ударилась головой и потеряла сознание. Пришла в себя уже засветло. Вокруг все заметено снегом - ни одного следа. Да и в памяти так же белым-бело, словно чистый лист вместо прошлого...

Девушка тяжело вздохнула и замолчала. Может ей и не было трудно говорить о своей потере - все же жалеть о том, чего не знаешь легче, чем наоборот. И все таки Алисе пришлось нелегко. Как нелегко каждому, разом оставшемуся без всего, что было дорого и близко. Даже на секунду представить себе, что вдруг разом свет вокруг померк и исчез весь мир - остались только голые, ободранные стены да завывающий одиноко по углам ветер.

Молчал и Кузнецов. Тяжесть момента лишь усилила ощущение растерянности, безысходности. Мало того, что адмирал не представлял, как и почему находится здесь. Так теперь он лишился последней возможности что-то выяснить. Выжил ли вообще кто-нибудь? Где искать следы? Нет ответа. Но если даже есть где-то остальные выжившие - то уже далеко. Вероятно, из-за метели Алису вместе с Кузнецовым просто не нашли, посчитали погибшими. Что и немудрено, если учесть обстоятельства.

- Алиса! - внезапное озарение снизошло на Кузнецова. Когда-то давно, еще в училище - на курсе анатомии или психотерапии - говорили, что можно попытаться по остаточным воспоминаниям вернуть все. В такой ситуации важно, чтобы пострадавший сам как можно усерднее пытался восстановить прошлое целое по найденным фрагментам. И вот Александру как раз показалось, что очень важный кусочек мозаики найден. - Ты говоришь, что все забыла, так?

Девушка подняла взгляд, осторожно кивнула.

- Но тогда почему ты назвала меня 'адмирал'? Может все же что-то помнишь? - Кузнецов с надеждой приободряющее глянул на Алису. Со стороны выглядело странно: израненный, окутанный бинтами человек пытается приободрить склонившуюся над ним молодую женщину.

- Нет, товарищ адмирал, я этого не помню... Простите, я совсем не знаю, кто вы... - Алиса решительно мотнула головой.

- Но... Но как же тогда? - удивлению Кузнецова не было пределов. Слова Алисы расходились с делом и Александр уже было стал опасаться за душевное здоровье помощницы Геверциони.

- Все просто, - улыбнулась Алиса. Видимо, она заметила отразившуюся на лице адмирала гамму чувств и это её позабавило. - Не переживайте, я нормальная. А назвала вас так не из-за внезапного душевного порыва. Просто когда я вас тащила в лес - на погонах без просвета разглядела вышитые звезды.

Я может, ошиблась с родом войск, но как-то сразу подумалось, что вы не генерал-лейтенант, а именно вице-адмирал... Не угадала? Ну а адмирал всяко короче громоздких конструкций с 'контр-' и 'вице-'...

- Да, все правильно... - выдавил через силу Кузнецов. Не получилось. Мимолетная надежда сверкнула на миг, словно арктическая заря над горизонтом, и вновь скрылась, уступив власть тьме.

- А может, вы меня знаете, товарищ адмирал? Раз имя вспомнили? Кто я, чем занимаюсь? - не заметив огорчения на лице Кузнецова, спросила Алиса с внезапным искренним интересом. Не дав адмиралу тем не менее и рта открыть, - Вот у меня, кажется, неплохо получилось перевязки сделать. Еще лекарства в сумке уцелевшей все понимаю - для чего и как использовать. Хотя и не помню откуда... Может быть, я врач? Или медсестра?

На лице Камерун отразилось целая гамма сомнений, противоречий и невероятных предположений.

- Да, знаю... - изобразив взглядом кивок, ответил Кузнецов. Внезапно Александр почувствовал ужасную апатию. После того, как не удалось с ходу вернуть Алисе память, из решимости и воли адмирала словно выдернули хребет. Пускай надежда была призрачная, пускай идея - наивна. Но у израненного пилота не так много оставалось сил для борьбы. И вот ушли последние.

- Правда? - обрадовалась Алиса. - Так расскажите, пожалуйста!

- Тебя зовут... Тебя... зовут... - еще сумел даже не пробормотать - прошептал Кузнецов. Затем дыхание прервалось. Закатились глаза, обнажая белки в тонкой сетке расширившихся капилляров. Рывком исчезли чувства - в том числе и безжалостно терзавшая все время бодрствования боль. И на мир вокруг спустилась черная, непроглядная тишина.

Глава 33

Геверциони, Ильин, Лазарев. 13.47, 7 ноября 2046 г.

Первым сумел прийти в себя Геверциони. Сказалась выработанная за годы привычка работать в любой ситуации и при любом раскладе на руках. С пренебрежительной улыбкой, которой позавидует иной клубный денди. Пускай даже ситуация оказалась самой бредовой, невероятной. Увы, не все сейчас было отнюдь как прежде. Не было начальника, чья забота вырабатывать стратегию и обеспечивать условия. Теперь Георгий объединил сущность вольного художника с приземленным образом кабинетного аппаратчика. Живое воплощение диалектики

Усмехнувшись таким мыслям, Геверциони решительно направился к выходу. Бросив тяжело дышащему лейтенанту: 'Давай боец, показывай дорогу. Время не ждет'. Следом, подражая примеру лидера медленно, поодиночке двинулись и остальные офицеры. Что оказалось кстати.

Не рассчитавший сил, Геверциони внезапно почувствовал недомогание. Не такое, как романтическая барышня, а сродни хорошему нокдауну. В голове зазвенело, глаза заволокло рябящим туманом, глухая свинцовая слабость как-то разом навалилась на плечи, едким леденящим соком растеклась по телу. Опустив ногу, Георгий уже не смог поднять вторую для шага и по инерции стал заваливаться вперед. Даже на то, чтобы просто взмахнуть руками, удерживая равновесие или придержаться за ближайший ствол, не осталось сил.

Кстати оказавшийся за спиной Чемезов чудом успел среагировать. Поднырнув под локоть, майор поймал Геверциони буквально у самой земли. С опаской Роберт аккуратно повернул к себе лицо генерала и пристально вгляделся. Пару секунд черты еще несли отпечаток непонимания, свойственной сну отстраненности. Затем железный генерал вновь взял себя в руки. Встряхнув головой, Геверциони непонимающе скользнул взглядом по сторонам.

- Что случилось? - встревоженное лицо Чемезова и непонимание на лицах остальных встревожили было. Но, увидев себя почти сидящим на земле, Геверциони все понял.

- Совсем старый стал, - сардонически усмехнулся Георгий. - Ноги не держат. Пора на пенсию. Ну-ка, Роберт, помоги...

Опираясь на плечо майора, Геверциони кое-как сумел подняться. Встав на ноги, он пару раз взмахнул руками, проверяя способность удерживать равновесие, легко попрыгал на месте.

- Как вы, Георгий Георгиевич? - по-прежнему встревожено уточнил Чемезов. - Вам может лучше обратно - в лазарет?

- Нет, Роберт, спасибо, - усмехнулся Геверциони. - Вот сейчас услышим, что там происходит, тогда по обстоятельствам: можно хоть и на аршин в землю. А пока нельзя...

Пару секунд офицеры провели в напряженном молчании. Георгий пытался сосредоточится, не показав подчиненным слабости. А остальные пристально, во все глаза пытались за броней наигранного спокойствия разглядеть истину.

- Да! - воскликнул наконец Геверциони, хлопнув себя по лбу. - Мы же торопимся, товарищ майор! Что же ты меня отвлекаешь? Лучше выломай из какой коряги сухой палку попрямее...

Оставив генерала на попечение Фурманова, Роберт рьяно приступил к поискам. Выудив из притороченного у бедра чехла массивный тесак, майор скрылся в зарослях. На самой границе перед заснеженной хвойной стеной, Чемезов на миг замер, обернулся с кровожадной улыбкой. А затем с места прыгнул вперед - в заросли.

Ильин только грустно усмехнулся. В конце концов, ему, умудренному жизнью и опытом, прекрасно понятны метания Чемезова. В сложной ситуации человек, не привыкший показывать слабость как мог пытается отвлечься. Обманывая и окружающих, и себя, Роберт бросается из крайности в крайность. Отсюда и переменчивость настроения, излишне яркая реакция на раздражители не приносили, да и не могли принести облегчения.

Проницательный Фурманов разделял чувства Ильина. Тяжело вздохнув, Юрий едва заметно качнул головой. Увы, но в этой ситуации мало кто способен помочь. Как бы ин хотелось помочь другу - в первую очередь все зависит от самого Роберта. И потому даже редкие свидетельства выздоровления, преодоления горя на вес золота.

Единственным, кто пропустил мимо произошедшее, оказался Лазарев. Угнетенный, совершенно выбитый из колеи новостями полковник невольно замкнулся. Словно на автомате Лазарев продолжал печатать шаг вслед за лейтенантом.

- Юрий, хватит меня уже баюкать, - как ни в чем не бывало, усмехнулся Геверциони, словно и не было неловкого падения. На лице не осталось и следа секундной слабости - вместе с сознанием вернулся старый добрый знакомый Фурманову генерал. Георгий крепко стоял на ногах, подбоченившись. Прежняя едва заметная ухмылка вернулась на обжитое место, в глазах разгорелись азартные огоньки. Железный генерал казалось только сейчас наконец-то вернулся. - Смотри, Александр Тихонович уже куда убежать успел. Нам поторапливаться надо, а не фамильярность разводить.

- А Роберт? - растеряно спросил Фурманов, приободренный переменами в поведении и внешности генерала.

- Что ему сделается? - ехидно поинтересовался Геверциони. - Наш майор стоит взвода даже в одиночку. Если не роты. Или боишься, что его фауна облюбует? Так волков бояться...

Закрыв глаза на секунду, Геверциони стер с лица легкомысленное выражение и уже серьезным тоном продолжил:

- Ладно, шутки в сторону. Нам действительно пора, время не ждет. А за Роберта Не переживай - не пропадет. Мы тут знатную колею проложим, найти труда не составит. Так что давай-давай! Пошли.

И, подавая пример, первый легкой трусцой устремился следом за Лазаревым. Фурманов переглянулся с Ильиным. Полковник в ответ лишь пожал плечами, мол: 'Сомневайся - не сомневайся, а бежать надо'. Фурманов усмехнулся, кивнув, и офицеры побежали следом за военачальником. Однако не все было так гладко, как хотелось им верить...

Геверциони бежал легко, непринужденно - со стороны могло показаться, что не было ни бессонных ночей, ни многокилометровых переходов. Да, так это выглядело со стороны, но, увы, от того не становилось правдой. Если от товарищей скрыть истину еще удалось, то от себя самого никогда.

Геверциони понимал, не мог не понимать: внутри что-то надломилось. Отступившая на краткий миг боль вернулась, как вернулась и слабость. Каждый шаг, каждый вздох давался ценой невероятного напряжения. И притом важно не показывать этого: никогда и никому. При всем уважении к своим старшим офицерам, Геверциони трезво отдавал себе отчет: нельзя сейчас на них перекладывать бремя ответственности. Ни под каким видом или предлогом. Иначе завалится...

Поведение Лазарева наглядно иллюстрировало корни проблемы, истинную подоплеку. Даже боевые офицеры еще не осознали серьезность происходящего. То есть не 'приняли к сведению', а именно осознали. Для них, как, впрочем, и для большинства людей, война оставалась чем-то невероятным, непостижимым. Поколения, избавленные судьбой от горечи потерь, потеряли нечто важное, забыли, разучились. Нет, они еще не понимают происходящего. Мир изменился, а мы никак не поспеваем. И только в одном часто видится спасение: попрочнее укрыться в собственной раковине, переждать, отстраниться. Каждому кажется: стоит лишь чуток переждать, перетерпеть и вот-вот вернется мирная жизнь - все будет хорошо, как прежде...

Не проняло еще до печенок осознание, что не будет, не вернется. Но так не бывает. Если ты считаешь, что проблемы не существует, глупо рассчитывать, что лишь этим спасешься. Ничего теперь не будет прежним. Век назад предки кровью и слезами заплатили за эти такие человечные, слишком человечные заблуждения. И это не их вина - как тогда, так и теперь.

Нет человеческой вины, что не хочет убивать, не хочет силой доказывать истину. Ведь именно он - честный, милосердный - созидает мир. Люди растут над собой, оставляя в прошлом пережитки, детские привычки - жестокость, озлобленность, глупость. И потому все тяжелее им возвращаться к примитивным способам решения проблем.

Так и его офицеры. Фурманов, Чемезов, даже Лазарев со своими комбатами и ротными. Они хороши, но для мирного времени. Никому из них не приходилось еще принимать тяжелых решений: посылать бойцов на смерть, разменивать жизни немногих на победу...

Дело не в том, чтобы научится безжалостно распоряжаться жизнями людей, обагрив руки в крови, нет. Такой подход хуже любого иного. Победа любой ценой почти никогда не приносит настоящей победы. Да и что это вообще за формулировка: любой ценой?! Мерзость! Первого же своего помощника, кто станет проявлять подобные тиранические замашки, Геверциони, ни секунды не колеблясь, уберет.

Вопрос в готовности принимать подобные тяжелые решения - в осознании, что от тебя здесь и сейчас зависят тысячи жизней. Готов ли ты продолжать относиться к происходящему спустя рукава, обрекая людей на гибель и мучения? Или все же откажешься от сладкого самообмана, чтобы каждый миг, каждую секунду на пределе, на износ трудиться ради победы?

Именно этого Геверциони собирался добиться от своих подчиненных, пока еще оставались силы. Как только офицеры поймут и примут сердцем эту немудреную истину, когда научатся видеть главное даже не размениваясь на второстепенное - тогда можно будет позволить передышку. Но не раньше.

Увы, организм не мог понять глубины переживаний генерала. Телу недоступны ни высокие материи, ни уговоры, ни угрозы. Оно привыкло брать свое вне зависимости от обстоятельств. Потому для Геверциони оставался единственный выход: бороться. И верить...

... - Сюда, товарищ генерал! - лейтенант остановился около одной из больших палаток. Откинув полог, он первым шагнул внутрь. Замерев по стойке смирно справа от входа, лейтенант сказал громко, - Товарищи офицеры, внимание!

Первое, что сразу же бросалось в глаза - радиоперередатчик. Черная коробка величаво громоздилась на скоро сбитом столе. Хотя при том самодеятельное произведение местных столяров-самоучек не уступало в четкости линий и претенциозности пропорций. Массивные брусья, наспех обтесанные доски, местами отполированные наждаком, но чаще - локтями и ладонями. Но на этом инициатива народного творчества не иссякла.

Вкруг прямоугольника столешницы располагался десяток стульев. Само собой, таких же новоделов. Слегка корявые, несуразные к столу они жались словно малые дети к материнскому подолу. Времени на них затратили явно меньше, чем на старшего брата, однако это не лишило все же конечный результат своеобразной элегантности. Обстановка в палатке оказалась таким образом далеко не скудной. Кроме того, словно в награду за труды внутри теперь щедро пахло хвоей и терпкой смолой.

Но, безусловно, центром притяжения внимания был именно черный ящик. Судя по всему, реанимированный механизм является антикварной редкостью - уж больно затерты надписи, да и внешний вид архаичен. Как древний эллин в окружении пестрых венецианцев.

Заслышав первые слова лейтенанта, колдовавшие над громоздким радиопередатчиком бойцы скоро повскакивали с мест. Недвижим остался только один офицер в массивных наушниках. Светловолосый старлей, сгорбившись, сидел перед аппаратом, для верности прижимая ладонями наушники. Невысокий и худой, с выдающимися лопатками на спине, он сидел не замечая ничего вокруг. Даже когда кто-то из товарищей негодующе ткнул офицера в бок, тот лишь раздраженно отмахнулся.

- Здравия желаю, товарищ генерал-майор! Капитан Троекуров, ответственный за связь и коммуникации, - козырнул старший из офицеров. Смущенный вызывающим поведением подчиненного, капитан тем не менее сохранил вид невозмутимый, уверенный. Единственное, что выдавало истинные чувства, так это легкий румянец на щеках.

- Не нужно формальностей, товарищи, - коротко козырнув в ответ на приветствие, ответил Геверциони, - Вольно.

И, когда присутствующие чуть расслабились, продолжил:

- Так что у нас происходит? Покажете?

- Да, товарищ генерал, конечно... - ответил с готовностью Троекуров. - Вот... Прошу, проходите к столу...

Геверциони вместе со 'свитой' не мешкая сели вкруг на свободных стульях. Георгий теперь мог разглядеть лицо старлея, так и не расставшегося с наушниками.

Парень молодой - не старше тридцати. При том черты лица оказались достаточно резкими, грубыми. Часто в подобном случае принято говорить 'высечены топором'. Высокий и плоский лоб, испещренный морщинами, выдающиеся острые скулы, широкая челюсть и подбородок.

Однако, если по отдельности они могли показаться неуместными, несуразными, то в единстве представали в странной гармонии, дополняли друг друга. И особенно выделялись на общем фоне глаза: пронзительно-голубые, ясные. Можно подумать, они искали укрытия под тяжелыми карнизами бровей, намеренно прячась как можно глубже. При том сквозь усталость и раздражение, даже отрешенность явно видно, как незауряден, образован этот человек.

Геверциони разглядывал старлея несколько секунд, однако тот продолжал вслушиваться в эфир, упорно продолжая не замечать вокруг абсолютно ничего. Что, впрочем, ничуть не расстраивало Георгия. По личному опыту генерал отлично уяснил: не стоит ценить в людях ретивость - невелика заслуга. И часто - переменчива. Пускай человек окажется ершист, нелюдим и нетактичен, неважно. Если он профессионал, то можно пойти на серьезные уступки. Говоря по-правде - почти на любые уступки.

В конце концов, армия - не завод, где клепают из поступающих ресурсов штампованные болванки, идеально похожие друг на друга. Многим бы того хотелось, но нет. Об этом часто забывают командиры. А, забыв, начинают считать, что их основная задача сделать всех одинаковыми и безликими, обтесать и вымуштровать бойцов. Отсюда и навязанное, раздражающее стремление угодить младшего старшим, отсюда косность и безынициативность.

Нет, Геверциони отлично понимал подоплеку, не одобрял и потому никогда не потворствовал. Для него основная задача командира состояла как раз в обратном: суметь из отдельных бойцов создать единый слаженный организм. Каждый человек со всеми достоинствами и недостатками неповторим. Если обрубить его со всех сторон, вынуждая становиться бруском, доской в заборе, то и толку будет ровно столько же. Таков путь глупцов и лентяев. Но эти игры - не для нас, как говорится.

Гораздо сложнее тщательно выпестовать подчиненного, обучит с учетом личных особенностей. Именно для того, чтобы раскрыть всю полноту способностей человека как раз и нужен настоящий командир. И, обладающий чутьем на таланты, взращенным за годы работы с людьми, Геверциони разглядел в нескладном, субтильном старлее ту глубину, что присуща умельцам своего дела.

Усмехнувшись таким пространным мыслям, Георгий обернулся к капитану и спросил:

- Товарищ Троекуров, так что же вы хотели показать? Да вы садитесь, передо мной не стоит навытяжку. Я за это орденов и медалей не даю, только за дело. Так что смелей.

- Слушаюсь, - кивнул капитан. Порывистым движением притянув к себе стул, он решительно сел, уперев руки о колени.

- Нет, это я вас слушаю, - усмехнулся Геверциони.

- Товарищ генерал, - вздохнув и мельком глянув на циферблат наручных часов, Троекуров решительно начал излагать. - восемь с половиной минуты назад в пустом эфире мы засекли передачу. Вещает по всему диапазону...

- Всему? - перебил Фурманов. В этих словах сквозило недоверие. Хотя, памятуя обо всем, что произошло за последние сутки, уже ни в чем нельзя сомневаться.

- Да, товарищ полковник, - уверенно кивнул капитан. И продолжил, - Передача, судя по содержанию, уже давно шла. Большую часть занимают повторы, но в перерывах идут короткие сообщения по изменяющейся обстановке. Основной текст и часть сводок удалось записать на магнитную ленту. Её вы можете прослушать...

- А чем занят старший лейтенант? - поинтересовался Геверциони.

- Старший лейтенант Келлер продолжает слушать эфир - нельзя с уверенностью сказать, когда может появиться что-то важное.

- Хорошо, нет вопросов, - согласился Георгий. И, усмехнувшись, добавил. - Тогда может быть нам стоит перейти в другую палатку? Не стоит мешать товарищу...

В ответ Келлер лишь рассеяно кивнул. При этом на сосредоточенном лице не отразилось ни единой эмоции, ни одна черта не дрогнула. Столь бесцеремонное отношение окончательно вывело Троекурова из себя. Если до того капитан лишь молча краснел, глядя на выходки подчиненного, то теперь крик души вырвался наружу.

- Старший лейтенант, встать! Смирно! - сквозь плотно сжатые зубы прошипел Троекуров. Келлер неохотно скосил глаза в сторону внешнего раздражителя. Затем, раздраженно выдохнув, старлей стянул с головы наушники, бросил на стол. Те, ни в чем не повинные, с глухим треском жалобно застонали от удара. Между тем Келлер успел порывисто подняться со стула. Застыв в безукоризненно четкой стойке, старший лейтенант с невозмутимым видом ожидал продолжения разноса. С видом откровенно наплевательским.

- Старший лейтенант Келлер! Посмотрите на себя! - продолжал витийствовать капитан. - Вы позволяете себе попирать армейские традиции! Вы просто насмехаетесь над ними! Игнорируете старшего офицера! Ваше поведение не достойно советского офицера! Своими безобразными поступками вы опозорили не только нашу роту, не только полк - всю бригаду!...

- Довольно капитан, - поднял открытую ладонь Геверциони. - Я полагаю, что в действиях старшего лейтенанта не было не только злого умысла, но даже и невольного проступка. Садитесь, товарищ Келлер. Можете продолжать работу.

Старший лейтенант бросил удивленный взгляд на Геверциони. Но быстро сумел взять себя в руки. Благодарно кивнув, Келлер вновь уселся на стул, скоро нахлобучил на голову наушники. И сразу же лицо его обрело прежнее выражение сосредоточенности и полнейшей отрешенности от окружающего мира.

- Товарищ генерал! - неподдельное удивление явственно отразилось на лице Троекурова. Брови разом взметнулись вверх, глаза расширились. - При всем уважении, я не понимаю.

- Поставьте себя на место товарища Келлера, капитан, - продолжил разъяснения Геверциони. - Старший лейтенант занят важным делом. Даже, говоря серьезно - жизненно важным делом. Постоянно слушая эфир, он может каждую секунду поймать нужную нам информации. В таких условиях отвлекаться все равно что совершать преступление - дезертировать. Даже если в палатку войдет сам Генеральный Секретарь или Верховный главнокомандующий, товарищ Келлер просто обязан продолжать работу и не реагировать на внешние раздражители. Со своей стороны могу лишь выразить благодарность всей вашей роте и в особенности - старшему лейтенанту. Он на примере наглядно показал, как должно себя вести настоящему офицеру.

Товарищи офицеры, советую не забывать. Мы сейчас находимся в состоянии войны. И каждому неплохо будет запомнить - накрепко запомнить, чтобы даже с корнем вырвать уже нельзя было. Главное - выполнять боевую задачу, выполнять хорошо. Ни у кого же не возникает сомнений, как должен вести себя боец, сидящий в засаде, завидев начальника. Ну, чего молчите? Неужели и ему нужно бодро вскочить и отдать честь?

На лицах офицеров мелькнули осторожные улыбки.

- Георгий, - тихо шепнул на ухо генералу Ильин. - ты бы с этой самодеятельностью кончал... Время не ждет.

- Нельзя вот так бросить, Иван Федорович, - чуть повернув голову вбок так же тихо ответил Геверциони. - Либо сейчас до конца доведу, либо так ничему и не научатся. Но вы правы - нужно заканчивать поскорей...

- Так вот, товарищи, - продолжил, усмехнувшись Геверциони. - Мы с вами слава богу не при царе воюем. Нам здесь политесы разводить с белыми перчатками и словесными кружевами некогда. Но, увы, за мирное время мы изрядно распустились. И это хуже, чем отрастить живот до колен. Потому я приказываю - пока возглавляю бригаду, все мирные бюрократии и ритуалы отменить. Прежде всего дело и только оно. Во время передышки пожалуйста: офицерская честь понятие правильное и нужное. Вести себя следует достойно - как подобает советским людям. Ну а в бою будьте любезны воевать. Все поняли?

- Так точно, - гаркнули офицеры после секундного затишья.

- Орлы, - улыбнулся Геверциони. - Тогда считаю вопрос исчерпанным. И предлагаю перейти к записи. Смело показывайте, что успели смонтировать.

Заметив некоторое смущение, Геверциони слегка приподнял брови. Офицеры при упоминании записи как-то вдруг разом увяли, ссутулились. Кто стыдливо переминается, кто - сосредоточенно изучает узоры хромовых сапог.

- Как это понимать? Сначала позвали. Сам, страшно сказать, главный инквизитор, целый генерал-майор НКГБ явился при параде. И что? Не бойцы, а красны девицы! - Геверциони в очередной раз дал волю желчности. В последнее время служебные рамки серьезно сковывали поведение, к чему Георгий не привык. Одно дело - устраивать представление перед начальством, как раньше часто поступал Геверциони и только что успешно исполнил старший лейтенант Келлер. И совсем иное, раз начальник ты сам. Тут поневоле приходится задумываться.

Отведя душу, генерал спокойным тоном продолжил:

- Что не так? Смело показывайте, что успели смонтировать, - заверил генерал. - Что вы словно дети. Мне вас еще и уговаривать нужно?

Обернувшись на секунду, Георгий скользнул взглядом по лицам своих полковников. Фурманов как и всегда остается образцом спокойствия, поистине змеиного хладнокровия. В отличие от помощника Геверциони Ильин и Лазарев невозмутимостью не отличались. Только эмоции оказались прямо противоположны. Если политрук в очередной раз добродушно усмехнулся краткой, на миг обнажив истинный характер, то Лазарев стал мрачнее тучи. Георгий понял: полковник испытывает такой же стыд, как и капитан Троекуров минуту назад. Действительно, мало приятного, когда твои подчиненные в очередной раз выставляют и себя, и подразделение не в лучшем свете. И добро бы еще перед своим же начальством. А Геверциони 'своим' отнюдь не был. Во всяком случае пока.

Скоро отведя взгляд, Георгий пообещал во что бы то ни стало, но завоевать доверие соратников. Одного лишь показного рвения мало, да и разговорами долго не продержишься. Значит, надо продолжать работать.

Между тем связисты перебороли наконец внезапную скромность. С выражением истинного самоотречения, почти жертвенности Троекуров решительно шагнул к аккуратно расставленным на настиле из веток рюкзакам. Склонившись над кипой вещей, капитан какое-то время сосредоточенно ощупывал вещмешки. Брал в руки один, осматривал, переходил ко второму, третьему. Затем вновь возвращался к началу. В конце концов комедию настало время кончать. Решительно развязав тесемки, Троекуров нехотя выудил из недр рюкзака нечто.

Да, теперь полностью объяснилась причина смущения. Нечто по всем признаком являло собой механизм, однако форма... Форма не выдерживала никакой критики. Отдаленно коробка ярко рыжей окраски намекала на родство с архаичными катушечными магнитофонами: тот же поддон с начинкой, катушки на верхней плоскости. Но для такого сравнения следовало обладать крайне развитым абстрактным мышлением.

Во-первых, оранжевая коробка по краям была явно поедена сваркой. И это еще достаточно мягкое сравнение. В некоторых местах на гранях металл словно грызли -острые зубцы от заломов свидетельствовали о явной спешке. Матово-черная гарь непроизвольно парадировала если не попытку раскрасить 'под тигра', то 'под ягуара'.

Так же на лицевой части, как и вообще во всей конструкции отсутствовало понятие кнопок. Ни малейшего следа панели управления. Логично предположить, что она все же есть, только знания о ней тщательно скрыты от посторонних. Отсутствие одного компенсировалось иным своеобразным преимуществом: неведомый агрегат словно паутиной оказался опутан лентами всевозможных проводов. Толстые и тонкие, одиночные и витые косами. На этом фоне весело перемигивающаяся лампочками коробка радиостанции на столе выглядела образцом изысканности конструкторских решений, апофеозом технической мысли.

Да, глядя на неведомый прототип, Геверциони прекрасно понял чувства связистов. Наученные горьким опытом, офицеры отлично понимали: выходить с подобными к начальству - дело рисковое. Увы, приходится признать, часто еще попадаются такие, для кого форма важнее содержания.

Консервативность в армии беда хуже предательства. Предатель хотя бы сознает объективно, что совершает преступление, какими бы мотивами не руководствовался. А вот генерал с птичьими мозгами до неприличия часто абсолютно уверен в правоте действий. Этакий поборник справедливости, ревнитель славных традиций. Святым долгом считает 'ставить подчиненных на место', равно как и учить жить. Ибо почти во всех аспектах военной жизни 'знает, как лучше'.

Так что опасения связистов выглядят вполне справедливо. При всех правильных, невозможно мудрых словах никто не значит, чего ожидать от нового командира. Хороший обещаниями отнюдь не обязательно подтвердит делом. Что ж, вот и представился отличный повод разбить лед во взаимоотношениях.

Усмехнувшись, Геверциони спросил:

- Что это за чудо техники? Да вы не стесняйтесь! Несите смело.

Когда Троекуров водрузил на стол невероятную машину, генерал не поверил глазам:

- Юрий, я ведь не ошибаюсь? - поинтересовался Георгий, продолжая пристально всматриваться в лежащий на шершавой столешнице аппарат.

- Скорее всего нет, Георгий Георгиевич, - откликнулся Фурманов. Полковник с не меньшим интересом изучал то, что связисты назвали 'магнитофоном'.

- Товарищи, - вкрадчивым тоном поинтересовался Геверциони у офицеров. Закончив с созерцанием, генерал сосредоточил все внимание на людях. Потенциальным изобретателям это не прибавляло уверенности - даже наоборот. - За неимением магнитофона обычного вы не растерялись и решили из подручных средств сделать аналог?

Дождавшись неуверенного кивка, Георгий продолжил:

- И кому мы обязаны идеей создания катушечного проигрывателя из черного ящика?

- Мне, - тяжело вздохнув, признался Троекуров. Произнес так, словно сдавался на милость каннибалов. Очевидно, что капитан этим нехитрым шагом брал всю ответственность. Может, он даже в глаза не видел этого причудливого агрегата до самого последнего момента. Но на то и капитан, чтобы в любом вопросе горой стоять за подчиненных. Слаженность реакции выдавала существование между офицерами не просто служебные, но гораздо более тесные товарищеские отношения. Это, кстати, поясняло и излишне резкую реакцию капитана на молчаливый демарш Келлера.

'Да, вот так и ошибаются в людях... - подумалось Геверциони. - Легко упрекнуть в худшем. Нередкое дело - пытается человек выслужится, угодить... Подумаешь так - и ошибешься. А на деле вышло, что просто уязвлен капитан пренебрежением подчиненного, в первую очередь обманувшего ожидания командира. Да... Как все же легко мы умеем находить в окружающих скверну. Особенно, где и в помине нет. Жаль, что с собой все наоборот...'

- Отлично, капитан, - рассмеялся Геверциони. - От имени командования объявляю благодарность. А по возможности в ближайшее время спонсируем и премией. Так что, если забыли еще соавторов упомянуть, самое время вспомнить. Не зажимайте гонорар!

Троекуров украдкой переглянулся с подчиненными. После недолгой внутренней борьбы взяло верх желание рискнуть. Свойственная нашему человеку трепетная надежа на некий мистический 'авось' нашла подкрепление в виде естественного повода проверить на прочность слово генерала. На что Геверциони втайне надеялся. Само собой, он не собирался хитрить с людьми Троекурова - и в мыслях не было.

- Товарищ генерал, - продолжил после секундного молчания Троекуров. - Кроме меня в работе принимали участие старший лейтенант Альберт Келлер и сержант Наран Чонос. Справедливо считать, что наибольший вклад внес Келлер.

- Молодец, капитан, - кивнул Геверциони. - За то, что не побоялся ответственность взять. И что не стал одеяло на перетягивать, когда угроза миновала - честно признал чужое первенство.

- Служу Советскому Союзу, - уверенно ответил Троекуров, вскинув руку к виску

Геверциони ответил на приветствие и продолжил:

- А на будущее запомните, товарищи: генерал Геверциони судит не по личной прихоти, не по услужливости. Только по делам, по воле и характеру поступка. Так что смело выполняйте долг и не заботьтесь, чтобы мне угодить. Ваш честный труд, боевые успехи - вот лучшая характеристики. Что хорошо для страны, то хорошо и для меня. И других оценок не будет. А взаимоотношения с командованием - моя задача. Как вас только что капитан защищал помните? Так вот и на мою защиту от любого ретивого начальника смело рассчитывайте. Пока прошу поверить. Наступит время, наверняка и на практике убедитесь.

Заметив на лицах связистов скупые улыбки, Георгий понял, что хоть в малом, но достиг успеха. Однако, тут же пришлось взять себя в руки - на радость нет времени. И так на разговоры ушло несколько драгоценных минут.

- Все, товарищи, закончим пока на этом. А теперь, капитан, прошу проводите нас по возможности в соседнюю палатку...

... Магнитная лента 'черного ящика' хотя и оказалась высшего качества, для записи речи подходила слабо. Возможно, не повезло с конкретной серией, или же все они страдали подобным изъяном. Немалую долю внесла и необычность конструкции. 'Ящик' по сути своей не предназначен для работы магнитофоном - точно как и микроскоп сложно представить заменителем очков. При всей схожести выполняемых функций. Но, если очень захотеть, советский человек способен преодолеть многие трудности. Если не все.

Ленты проводов, щедро взятый припой. Совершенно неуместные динамики и микрофон, безжалостно реквизированные то ли из телефона, то ли еще неведомо от чего. Так что жаловаться не приходилось - чудо, что аппарат вообще работает.

Запись получилась дерганная, некачественная. Шумы, скрипы, 'снег' - обычное явление. Даже обычный человеческий голос диктора приобрел некоторое механическое звучание, лишившись изрядной доли высоких и нижних частот. Но главное удалось услышать.

'...Соотечественники, представители народов мира. От имени императора Священной Германской империи, а так же по поручению чрезвычайного посланника Объединенного Галактического Сообщества к вам обращается первый канцлер Священной Германской империи. В этот трудный для человечества час, час испытаний, час свершений мы стоим перед выбором: 'Быть или не быть человеческой цивилизации'! Именно так, дорогие сограждане, братья и сестры! Именно так и не иначе! Все мы убедились, что жить как прежде - нельзя! Этот путь ведет к гибели! Что мы видим сейчас?! Голод, война, разруха! Геноцид и мракобесие!...' - неведомый оратор, назвавшийся канцлером словом владел прекрасно - этого не отнять. То умолкая до театрального шёпота, то срываясь на крик, говоривший терзал души. Могло показаться в определенный момент, что не кто-то неведомый, а ты сам беседуешь с собой. Так проникновенно, искренне звучала речь. А как элегантно эта сволочь превратила разом Германо-Африканскую империю в Священную Германскую? Почти Римскую! И про братьев и сестер вспомнил, морда геббельсовская...

'...Кровавые режимы диктатур сцепились в смертельной схватке! Если бы они несли гибель лишь друг другу, то ни единого слова сожаления, ни единой слезинки не удостоились бы от здравомыслящего человека! Но нет! Тиранам мало крови противника! Весь мир ведут слепые вожди за сбой на край! И вот мы уже на краю! Мы уже видим бездну! Да, её видит всякий, кто имеет глаза! Красные комиссары и японские милитаристы слишком заняты интригами и убийством друг друга! Безжалостные, они бросили свои народы и народы остальных стран на алтарь богам смерти!...' - Геверциони постепенно охватывало негодование. Но все, что оставалось - лишь держать бледные, без кровинки кулаки. Бессилие, увы, не отрезвляло, но лишь усиливало закипавшую ненависть.

'...Чего стоит только одна кровавая бойня в разгар так называемых 'первых учений объединенных флотов'! О как умело, как убедительно Советы и Япония играли в гуманизм! Но нет! Мы не верили в их добродетельность! Им никого не удалось обмануть! В конце концов, звериные клыки проявились за дружелюбной улыбкой - волки сбросили овечьи шкуры! Вы скажете - зачем же мы шли вместе с ними? Но, дорогие друзья! Как же иначе может поступить тот, кто искренне жаждет всеобщего блага и торжества справедливости? Да, мы ошиблись, но мы и сейчас, и всегда предпочитаем ошибиться, поверив врагу, чем не поверить другу! И вот, пока верные сыны Германии продолжали взывать к голосу разума, пока наша доблестная армия пыталась сохранить мир, кровавый медведь и желтый дракон терзали друг друга! Вы уже видели кадры! Поистине бесчеловечные! Тысячи, десятки тысяч человеческих жизней сгорели за считанные минуты! И все по мановению обезумевших тиранов! Апофеозом вакханалии суждено оказалось стать ядерному ужасу!...'

Вот уж выискались поборники справедливости! После 1941-го кто бы заикался про поверить врагу и не поверить другу!

- Оригинальный взгляд, нечего сказать, - дернул щекой Ильин. Сардоническая усмешка застыла на лице искаженной гримасой. - Хотя, чего ждать от наследников Шикльгрубера и доктора Геббельса?

'...Цепные псы кровавого режима комиссаров не выдержали! Обрекая ни в чем не повинный экипаж на верную смерть, чекисты повели эсминец в самоубийственную атаку! При столкновении с первым вымпелом Имперского флота Японии сдетонировали советские ядерные заряды! Так тираны показали свое истинное лицо! Они не только нарушили священное перемирие, дискредитировав цену обещаний! Они не только презрели идеалы гуманизма, запрещающие применение ядерного оружия и вывод его на орбиту! Они, помимо того, показали, как ничтожна в представлении вождей и комиссаров цена человеческой жизни!

Ради достижения безумных стремлений они не остановятся ни перед чем! Это доказал мученической гибелью обреченный экипаж эсминца 'Неподдающийся'!...'

- Ого! - воскликнул Чемезов. Столь явное попрание истины одним махом согнало с Роберта куцые остатки терпимости. Да и не так много требовалось для без того расшатанных нервов. Праведному гневу не было предела. - Оказывается, мы еще и самые злодеи!!...

- Помолчи, - резко бросил Геверциони. Генерал прекрасно понимал происходящее с Робертом, однако сейчас уже не до того. Слишком серьезная разворачивалась кампания. Если еще несколько часов агрессором казались неведомые пришельцы, то теперь все вышло на качественно новый уровень.

Не упоминая напрямую намерений, Германия де-факто вступала в войну на стороне сил вторжения. Чем их купили? Неужели мировым господством? 'Раз не получилось правит миром самим, то пускай пришельцы правят нами, а мы - остальными!' Возможно? Почему нет? Ведь очень и очень может быть... Кто знает, насколько далеко способно зайти желание отомстить за последнее поражение?

Значит, теперь прежние планы существенно меняются... Вероятно, предстоять горячие и холодные столкновения еще и с привычным противником. И на обоих фронтах у советской армии ужасающее отставание от противника... Мягко говоря.

Тем временем оратор продолжал витийствовать:

'...Но свершившийся в поднебесной выси хаос, кровавое безумие в представлении тиранов - лишь первый шаг! Ему суждено началом очередной всеобщей войны! Доблестные сыны Священной Германской империи храбро сражались, пытаясь образумить озверевших от крови диктаторов! Но ни ценой великой отваги, ни даже благородной ценой гибели нам этого не удалось! И сейчас каждый миг германская нация вместе с людьми всего мира оплакивает потерю! Сотни тысяч сынов и дочерей, матерей и отцов против по прихоти горстки безумцев отдали жизни!

Но их великая жертва не напрасна, нет! Дорогие германцы, люди мира! Вечная память и вечная слава героям! Ибо они и только они дали нам время для спасения! И в миг, когда над миром вспенились непроглядной пеленой багровые тучи, когда ангелы изготовили горны, когда нога несчастного человечества перешагнула за грань...! Милостью Создателя снизошли к людям представители внеземной цивилизации! Вы уже видели трансляцию церемонии торжественной встречи! Но до того еще необходимо было одержать победу!

И так в самый тяжелый час они пришли, чтобы удержать нас на краю! В сиянии мудрости снизошли на помощь обреченным. И замерли жаркие схватки, остановилось кровопролитие! Человек перестал убивать человека! Они пришли с миром - таким желанным, долгожданным, таким невозможным! И мир наступил! На всей Земле! ...'

'Так и есть... - Геверциони от сдавившей виски боли отчаянно зажмурился и прикрыл глаза ладонью. - Теперь ни малейших сомнений нет - они вместе. Пришельцы поставили на Германцев, как на самых послушных... И, вероятно, не ошиблись. Вряд ли можно найти надсмотрщиков лучше... Что же теперь делать? Что?!...'

'...И посмотрите, оглянитесь вокруг! Что вы видите? Скажите, скажите честно! Произнесите! Мир! Мир, спасенный в последний момент! Самый дорогой дар! Пришедшие сохранили нашу жизнь, все что любим, все, что близко и дорого!

Ведомые благородным порывом, Пришедшие остановили войну! Но это не все! Беспокойство за нашу судьбу не позволяет им бросить человечество на произвол судьбы, на произвол собственной глупости! Так возблагодарим спасителей, решивших остаться с нами, до тех пор, пока не научимся мудрости, пониманию!

И Великая Священная Германская империя избрана отныне знаменем человечества! Пришедшие воздали дань уважения нашему государству, как наиболее гуманному, передовому из сущих на Земле! Теперь мы - мы вместе с вами - в авангарде прогресса! Низвергнуты тираны, на чьих руках кровь невинных! Наконец мир получил долгожданную свободу, истинное равенство! Люди, к вам обращаюсь я: вставайте смело под священные знамена Великой Германии! Долой пережитки государств, отриньте оковы идеологии! Отныне наше стремление - в высь, к звездам! Встать наравне с иными цивилизациями Вселенной! Вместе, друзья!...'

Дальше записи нет. Лента воспроизводит только тихий шорох, да мерно постукивают катушки.

Тяжелый, очень тяжелый удар нанесен человечеству. Геверциони это прекрасно понял. Нет возможности опровергнуть, да и вряд ли поверят... Ведь, если откинуть пришельцев и эпопею 'Неподдающегося', со стороны происходящее как нельзя лучше вписывается в стереотипные шаблоны.

Что мешает предположить за развязанной бойней извечную борьбу за власть, продолжение политики иными способами? Слишком давно мир копит раздражение: на выцветших картах так давно неизменны границы! И, наученные горьким опытом прошлых войн, люди с гораздо большей охотой поверят самому подлому объяснению...

В палатке повисло гнетущее молчание. На серые от усталости лица офицеров легла тень. Заострились черты, обнажилась истерзанная душа в глубине глаз. Георгий, вглядываясь в смятенные лица товарищей наконец обнаружил долгожданные перемены. Только сейчас, только после первого по-настоящему глобального удара приходит понимание. Происходящее - не игра, не фарс. Больше, отныне и впредь, не будет пощады. И даже передышки.

- Поздравляю, товарищи офицеры... - невесело усмехнувшись произнес Геверциони, прервав воспроизведение. От переживаний губы одеревенели и усмешка вышла кривой, зловещей. - Мы с вами трагически погибли. А перед этим - развязали ядерную войну.

- Думаете, поверят? - несколько рассеяно отозвался Фурманов.

- Поверят, поверят. Те, кому надо - обязательно поверят, - уверенно кивнул генерал. - Не сомневаюсь, что с борта германских кораблей шла съемка происходящего. А даже если и не шла, в способностях этих самых 'Пришедших' вряд ли ошибемся - они любое доказательство состряпают... Как ни крути, а ядерный удар действительно был нанесен. И тут уже не переубедить - на ночном небе взрыв отлично разглядело добрых полмира.

- Но ведь наши точно не согласятся! - горячо возразил Чемезов.

- Не согласятся, да что толку? - урезонил одним махом Геверциони. - Как ни крути, а за имперцами теперь сила. Я вполне допускаю, что уже в массовом порядке идут захваты городов.

- Какие захваты?! Чем?! - возмутился Лазарев. - Где у имперцев столько сил?

- Все просто, Алексей Тихонович. Достаточно в мире мертвой техники появиться бравой стальной кавалерии, совершить пару чудес, вернув былой комфорт. И все. Сейчас, увы, не годы завоеваний Рима. Это тогда можно уйти в леса и новые города построить. Люди слишком от многого отвыкли.

А ведь так легко пойти на сделку с совестью, когда убеждают столь изящно. Европа, убежден, скоро признает лидерство Империи, если уже не признала. Там вообще в традицию вошло выбирать не идеи, а лучший образ жизни. То есть тех, кто его обещает.

Ближний восток тоже вряд ли доставит много проблем. Слишком долго те страны оставались на периферии мировой политики. Вероятно, лидеры за деньги и иное вознаграждение не откажутся встать... Как он там завернул? 'В авангарде' нового строя.

Сложнее с Японской Империей... Самураи так просто не сдадутся. Кто-кто, но они точно не поверят в сказочки канцлера и его хозяев. Увы им! Метрополия, расположенная на островах, уязвима. Ничего не стоит устроить блокаду - как информационную, так и реальную. Голод для миллионов человек - серьезный стимул. Континентальные регионы скорее всего будут усмирять долго. Но об этом вряд ли кто узнает, учитывая в чьих руках связь.

Остается наша Родина... И тут самая печальная ситуация. Даже если предположить, что в некоторых регионах сепаратистские настроения окажутся сильны, в целом по стране должно преобладать желание продолжить борьбу.

- Но что же в этом плохого? - искренне удивился Лазарев.

- А плохого здесь то, дорогой Алексей Тихонович, - продолжил Геверциони, - что за неповиновение советских людей уничтожат. Физически.

- Да что вы такое говорите! - наиграно небрежно отмахнулся полковник. - Вы сами представляете?

- К сожалению, даже чересчур хорошо, товарищ Лазарев, - горько обронил Геверциони.

- Нет, товарищ генерал, - пылко возразил десантный полковник. - Не так просто сломить нашу страну!

- Страну непросто, - кивнул Геверциони. А затем продолжил - необычно жестко и холодно. - Только нельзя всю вину перекладывать на плечи народа. Люди - не гвозди. Они не обязаны уметь с голыми руками побеждать танки, не обязаны идти на смерть необученные, невооруженные, неподготовленные.

Генерал говорил тихо, чуть ли не шёпотом. Но от сквозившей в каждом слове, каждой интонации внутренней силы офицеров пробирала леденящая дрожь. Разве что Ильин сохранял хладнокровие - все-таки бывший чекист и генерал, он с самого начала разделял чувства Геверциони.

- И еще, товарищ полковник, они не обязаны умирать, если армия не способна их защитить. Как мы с вами оказались неспособны. А самое страшное здесь то, что они будут умирать. Встанут на заранее обреченную борьбу с агрессором. Вопреки логике, вопреки инстинкту самосохранения...

Потому, что принять притязания - значит сдаться. Нарушив кляты верности отцам, дедам. Попрать память доблестных побед. Отдать с таким трудом завоеванную свободу. Советские люди не умеют проигрывать. Потому, что так нас воспитали - с волей к победе. Не сейчас, нет - что стоят нынешние полвека в сравнении с тысячами лет истории? И эта воля - воле человека - выше любых эмоций. И генералы, офицеры - станут рассуждать так же: 'Народ нельзя победить'. Вместо того, чтобы спасать народ мы в очередной раз примем его жертву.

Вы еще не видите, что случится завтра? Присмотритесь. Вот, они уже видны, они уже поднимаются из темноты, встают над горизонтом. Выжженные города, где только пустые коробки домов, обгорелые остовы и каркасы. Черные, зачумленные города окажутся скованы льдом. Ни крова, ни тепла - только голод и смерть.

Но это не все. Смотрите, смотрите! Обессилевшие, израненные люди взяли в руки оружие - то немногое, что нашли. Они еще пытаются бороться. Потому что не знают, что обречены.

В ответ на редкие укусы партизан поднимется вся мощь прогресса. Яды, боевые вирусы, спутники слежения. Ни днем ни ночью не будет осмелившимся на борьбу покоя. Словно на диких зверей начнется охота - травля. И их истребят. Безжалостно, беспощадно. Как бы сильно наши люди не пытались противостоять.

Так вот, товарищ полковник, самое страшное то, что мы, обещавшие первыми встать на защиту Родины и граждан, позволим людям умирать за нас...

Стоило Геверциони замолчать, как в помещении наступила звенящая тишина. Офицеры молчали, пристыжено глядя в пол. Каждый в известной мере чувствовал вину. Нельзя сказать, что и сами они не задумывались над судьбами гражданского населения. Но все это оставалось лишь теорией - мимолетной, небрежно. Лишь генерал решился произнести в слух то, о чем не хотелось думать. И стоило неудобному вопросу выйти на свет, игнорировать больше возможности не было.

Окинув взглядом примолкших коллег, Ильин тяжело вздохнул:

- Что предлагаешь, Георгий Георгиевич?

- В это время года темнота на местной широте наступает около шести часов... - Геверциони пристально посмотрел на циферблат. - Имеем около пяти в запасе. Всем, кто не занят на срочных работах, немедленно спать. Нам нужно до рассвета пройти тридцать пять километров...

Глава 34

Кузнецов, Камерун. 15.30, 7 ноября 2046 г.

Сознание вновь вернулось внезапно, рывком: только что мир непринужденно дрейфовал в непроглядной пустоте, а в следующий миг обрушился лавиной звуков, ощущений, красок. Кузнецов невольно почувствовал себя ставшим на программу автоматом - та же незавидная доля оживать по чьей-то сторонней прихоти...

Благо, некоторая отвлеченность мыслей позволила сгладить шок пробуждения, притупила боль. Увы, ни раны, ни слабость не исчезли - впрочем, на чудо адмирал мало рассчитывал. Однако, удивиться было чему.

Вначале Кузнецов предположил, что дрожь внутри, накатывающая рывками и плывущий лес вокруг - следствие травмы. Да и жар вполне может вызвать галлюцинации. Косвенно такому выводу подталкивает застилающая глаза мутная пелена, щедро сдобренная жгучей тошнотой. Слабость настолько сильно душила, что адмирал при всем самообладании, мощной силе воли не смог сопротивляться долго. Не помогло даже осознание трагичности положения: ведь если продолжать оставаться в лесу - без провизии, лекарств, снаряжения, даже без палатки - двоих чудом выживших людей ждет мучительная гибель. Головокружение вскоре сделалось совсем уж нестерпимым: сознание не могло удержать и единой внятной мысли, только постоянное мельтешение, рябь и мучительная, ноющая боль. Кажется, на время Кузнецов даже отключился.

Следующее пробуждение оказалось сродни предыдущему: столь же резкое, внезапное - как погружение в ледяную воду. Однако боли не было. Адмирал, уже внутренне готовый, настороженно ждал предательского нападения, которое так и не произошло. Нет, конечно полностью раны беспокоить не перестали. Но по сравнению с последним приступом этим легким дискомфортом можно и пренебречь.

Тут то, когда с глаз постепенно сошла белесая пелена, да и мир перестал кружится в бесконечном пестром хороводе, Кузнецов внезапно обнаружил, что ощущения отнюдь не все надуманны. Адмирал ясно ощутил себя лежащим на неком подобии ледового щита, а лес вокруг действительно неуклонно двигался, убегая в направлении ног. Впрочем, конечно, двигалась не тайга, а сам Кузнецов. 'Конечно, никто кроме Камерун - больше некому!' - очевидная догадка мгновенно всплыла в сознании.

Напрягшись, адмирал сумел слегка повернуть голову, скосил глаза. И действительно: обнаружил себя лежащим на узкой металлической полоске - по-видимому бывшей ранее бортом кузова. С передней стороны прилажены тесемки, причем не просто абы как, а в аккуратно пробитые симметричные отверстия. Пулевые... Да и веревка не простая - даже мимолетного взгляда профессионалу хватило, чтобы узнать парашютную лямку. На миг Кузнецов даже заметил мелькнувший ботинок...

С некоторым облегчением адмирал вновь откинул голову, расслабился - даже столь малое, кратковременное усилие значительно вымотало. Словно не по сторонам глазел, а как минимум две смены разгружал цемент. Но все-таки волнение улеглось. Сквозь дурманящий покров слабости адмирал с некоторой отстраненностью подумал: 'Теперь не замерзнем... Не пропадем... Не должны... Пускай темп медленный, но ровный, размеренный, в такт шагам: рывок, ускорение, затихающее через секунду, вновь рывок - и так без остановки. Километра два, два с половиной... А ведь, судя по начинающим сгущаться сумеркам, прошло не меньше двух-трех часов.... Если повезет, можем успеть выйти к ближайшему поселку до темноты...'

Тут внезапно направление мыслей Кузнецова резко изменилось, словно кто-то вновь в очередной раз щелкнул переключателем. 'Господи! О чем я думаю! Ведь она же ранена! А который час по морозу, через снег, овраги и бурелом тащит здорового мужика!' Такого стыда Александр не испытывал давно. Может - и вовсе никогда. Всяческие слабость и отстраненность моментально исчезли, как не было. В сознании утвердилась единственная мысль: 'Встать! Немедленно, во что бы то ни стало встать и идти!'

Преодолевая боль, Кузнецов решительно рванул корпус, заваливаясь на бок. Ожоги и раны тут же отозвались острым взрывом в сознании. На секунду адмирал даже ослеп от затопившей до кроев разум боли. Но стоило ощущениям стихнуть, немедленно продолжил попытку. Скрипя судорожно сцепленными зубами, рефлекторно сощурив глаза Кузнецов медленно переваливался. Напряженные до предела мышцы сводило судорога, нарастала боль, обрушиваясь на волю словно штормовые волны о берег, но Кузнецов все-таки пытался встать. Зрение, слух, осязание - большинство чувств исчезли, выцвели, предоставив воле бороться в одиночку. Но даже в этой, изначально обреченной на проигрыш борьбе, адмирал не мог сдаться. Даже понимая, что сопротивление бесполезно, он все-таки поднимался.

Через несколько секунд Алиса почувствовала шевеление позади. Сориентировавшись, мгновенно обернулась. И тут же бросилась успокаивать Александра. Кузнецов к этому моменту уже почти лишился сознания. Тело окончательно подломилось, не выдержав напора боли. Но воля еще продолжала борьбу, ещё с упорством обреченного цеплялась за реальность. Именно благодаря этому упорству адмирал успел разглядеть лицо склонившейся девушки. Увидеть и поразиться. Выбившиеся из-под меховой шапки прямые каштановые локоны... Мягкие черты лица... Белоснежная словно бы шёлковая кожа и такой контрастный алый румянец на щеках... Широко распахнутые глаза цвета небесно-голубой глазури... 'Почему я этого не заметил раньше?! КАК я мог не заметить?!' Внезапно ослепившая сознание мысль разом перекрыла и боль, и воспоминания, и мир вокруг. Сознание померкло и, погружаясь в пустоту забытья, Кузнецов сохранил твердо увиденный только что образ. И короткую мысль: 'Так, должно быть, выглядят ангелы...'

Глава 35

Геверциони, Ильин, Лазарев. 18.21, 7 ноября 2046 г.

Время до темноты пролетело быстро. Для кого-то это - часы долгожданного сна. Отдыха бойцы по-сути оказались лишены уже более суток. Да и то если учесть последние мирные часы на 'Неподдающемся'. А уж их отдыхом можно назвать с большой натяжкой.

Да и оказавшись на Земле людям не пришлось лениться: двадцатикилометровый марш по пересеченной местности, пронизывающий до костей ледяной ветер, жестокая бомбардировка... Немало тяжелых минут пришлось пережить. Не легче было и полное неведение относительно происходящего.

Командование упрямо молчало. Конечно, официальные сводки по цепочке спустили, однако в подобной ситуации это было все равно, что вовсе ничего. Ни один здравомыслящий человек не станет всерьез воспринимать намеренно общие, расплывчатые формулировки. Наученный опытом, он непременно предположит, что все слишком плохо. И тут уже не расскажешь про отсутствующую связь, временные трудности и прочая. Дело даже не в том, что люди не способны понять что почем в современной войне. Еще как способны: все-таки все космонавты мало того, что добровольцы - так еще и с высшим образованием. Наоборот, им-то как раз проще обратиться к принципу: 'Предполагай худшее'.

Геверциони уже долгое время ломал голову над вопросом: 'Что и как сказать бойцам?' Теперь, обладая более-менее достоверной информацией можно выстроить обращение сколь-нибудь внятным. Хотя без риска обойтись не получается. Так или иначе, а все же придется упоминать внешнего агрессора. И последствия такого шага малопрогнозируемы...

Терзаемый сонмом сомнений, генерал теребил в пальцах карандаш. Перед Георгием на столе лежали в легком беспорядке исчерканные черновики. Не выходил у Данилы-мастера каменный цветок. Как ни прикидывал Геверциони - все было не хорошо. Говорить людям откровенно невероятные вещи перед серьезным делом рискованно. Но и дальше тянуть нельзя. Так можно дождаться до разброда и шатаний. Того и гляди бойцы за неимением лучшего сами придумают объяснения происходящему - а уж стесняться не станут. И так неизвестно, что именно за слухи успели разойтись. Геверциони трезво оценивал ситуацию, потому предполагать отсутствие пересудов почитал уж сосем невероятным.

В добавок ко всему никак не желала проходить тянущая боль в ноге. Сразу после первого приступа прошло, однако предательски вернулось после спонтанного совещания. Георгий даже не помнил, что стало причиной: растяжение, вывих или же просто просквозило? Помассировав ноющие мышцы, Геверциони внезапно дернул щекой, резко отдернув руку. 'Что же я все себя жалею? - с ненавистью мелькнуло в сознании - Совсем раскис! Того и гляди к медикам побегу плакаться! Черт бы тебя побрал, генерал! Соберись!'

Ожесточенно хлопнув себя по щекам пару раз, Геверциони решительно поднялся. Несколько нервно, поспешно сгреб в кучу черновики, чуть подровнял получившуюся кипу. После свернул листы в трубку и приткнул за пазуху. Не обращая внимания разом усилившуюся боль, уверенно пересек палатку. Пару секунд Георгий с сомнением глядел на небрежно воткнутую в оттаявший грунт трость. Чемезов не подвел - сумел отыскать среди поваленных иссохших исполинов еще крепкий дуб. Роберт не пожалел потратит на доводку и полировку пол часа. Из ветви вышла отличная трость. Даже узловатые переплетения, наросты смотрелись намеренным решением столяра. То ли для особого шика, то ли в шутку в качестве набойки Роберт приладил стреляную гильзу.

В запале Геверциони было с ходу отмел само предположение 'Брать или не брать'. Раздражение на краткое время притупило боль. Но, сделав пару шагов от стола, Георгий понял, что изрядно переоценивает силы. Усилило сомнения и воспоминания о недавней слабости. Да, здесь не место подобному. Нельзя допускать повторения - слишком важные свершения предстоят. Значит придется смирить гордыню.

Горько усмехнувшись, Геверциони решительно схватился за навершие трости. И было в этом что-то отчаянно схожее с отчаянием утопающего. Но с сомнения покончено. Невесомый полог легко скользнул в сторону.

Снаружи леденящий воздух пряно пах свежей хвоей. Вздохнув пару раз полной грудью Геверциони внезапно ощутил прилив сил. Мороз обжег ноздри, холодным потоком пробежал по телу. Словно бы разнежившиеся в тепле каждая клеточка от дыхания севера взбодрилась, сбросила оковы дремы. Раскинувшийся вокруг лагерь предстал перед Георгием в новом свете.

Припорошенные снегом палатки хранят безмятежность сна. Лес, несмотря на время, почтительно примолк. Ни звука, ни шороха вокруг - лишь вдалеке, на краю периметра едва различимы силуэты часовых. Скупое на тепло зимнее солнце лениво легло к горизонту. Сквозь частую пелену ветвей лишь изредка пробиваются лучи...

Тряхнув головой, Геверциони сбросил нахлынувшее умиление. 'Пора и честь знать. Дела не ждут' - справедливо упрекнул себя. Похлопав по внутреннему карману, где по-прежнему свернутее лежали черновики, Георгий двинулся к соседней палатке. Но даже с палкой идти получалось плохо. Нога скверно слушалась - иногда не повиновалась вовсе. Приходилось подволакивать, помогая руками. То ли мышцы, то ли кости на любое движение отзывались тупой тянущей болью. Кроме того, никак не проходило ощущение, что нога ниже колена превратилась в кусок льда.

'Ничего не поделаешь, - усмехнулся про себя Геверциони. - Шестой десяток разменял, так не жди, что останешься крепким как прежде... Старость - не радость, товарищ генерал...'

Не поддаваясь более унынию, Георгий решительно добрел до палатки Ильина. Остановившись у входа тактично стукнул дважды навершием трости о ближайший ствол.

- Не соблаговолите ли, товарищ полковник, разрешить вторгнуться в ваш чертог? - как можно ехидней и ироничней поинтересовался Геверциони.

- Будет, будет... - донеслось изнутри. - Проходи, Георгий Георгиевич. Не стесняйся.

Откинув полог, генерал решительно шагнул внутрь.

- Уж извини, что обстановка не генеральская, но мне и по званию не положена, - усмехнулся Ильин.

Действительно, в отличие от 'апартаментов' Геверциони здесь не было стола, да и стульев всего два. Георгий понимал, что полковник шутит: какие уж тут 'излишества', если и офицеры, и бойцы, включая самого генерала спят на подстилках их хвороста и ветоши в спальных мешках. А верх комфорта - керосиновая дампа или комплект бритвенных принадлежностей.

- Не страшно, Иван Федорович, - принял игру Геверциони. - Мы по-простому поговорим, без роскоши. Так сказать по рабочее-крестьянски.

- Ну тогда слушаю тебя, Георгий, - Ильин решительно опустился на один из стульев, взмахом руки пригласив последовать и гостя примеру. Геверциони как можно уверенней пересек помещение. Тяжело опираясь на трость, он как мог небрежно опустился на табуретку.

- Георгий, - с ходу начал Ильин. Все время, пока генерал старательно делал вид, что здоров и бодр, полковник не отрываясь наблюдал за спектаклем. Выражение сомнения, и даже крайнего неодобрения не покидало лица - лишь становилось суровей. - Мне очень, очень не нравится твое состояние.

- Все хорошо, Иван Федорович, не беспокойтесь... - Геверциони попытался было уйти от ответа. Но провести зоркого полковника не удалось.

- Не надо, - с досадой отмахнулся Ильин. - Сказки можешь рассказывать своим протеже - и без того в рот заглядывают в надежде на откровение. Или Лазареву - тому сейчас вообще хоть кол на голове, все не заметит. Но я-то тебя не первый год знаю. И хочу по-товарищески предупредить: опасную игру ты затеял. Командир - не зеленый новобранец, которому стыдно по любому поводу к врачам бегать. Тот хоть и тоже дурак, так молодой. Молодость, ей ещё простительно. Да и то - за жизни товарищей должен переживать - все же в бою спиной к спине стоят. Если подведет, с кого спрашивать? А ты же взрослый человек! Можно даже сказать пожилой и умудренный опытом. И что? Посмотри на себя. Хуже всякого мальчишки.

- Иван Федорович... - Геверциони попытался было вновь переменить тему, но безуспешно. - Я ведь о серьезных вещах пришел говорить...

-Да что ты заладил одно и то же! - вознегодовал Ильин, всплеснув руками. - Деловой какой! Твои художества сейчас тоже между прочего важное дело. И не прерывай меня, и так довольно уже наговорил. Теперь умного человека послушай...

Ильин порывисто встал, принялся расхаживать по палатке, активно жестикулируя:

- Сейчас не мирное время, когда с командира спрос невелик. Это раньше ты мог так-сяк поворачивать. Сейчас - забудь! Боец спит, марширует или в атаку идет - и в любой миг за ним обязан быть командир. Тогда людям спокойнее, раз все под контролем. А нет командира - считай и бригады нет. Кончилась.

Предпосылка в нежелании слабость показывать верная. Раз генерал, то будь любезен не распускаться перед подчиненными: всегда будь опрятным, уверенным, твердым. Но до абсурда доводить нельзя. А ты как раз к тому идешь. Рана - не паника, болезнь - не слабость. Они от сидения на месте да силы воли не проходят. И твоя прямая служебная обязанность брать ноги в руки и бегом в санчасть.

Я тебе, Георгий, удивляюсь. О чем ты вообще думаешь? С бумажками ко мне прибежал, точнее приковылял. Да я дано уже написал тебе обращение! Что же ты думаешь, один такой умный? Так вместо того, чтобы самому за каждым вопросом следить, лучше бы делом занялся.

У нас впереди тяжелый ночной марш, так на что надеешься? Что от бега пройдет? Так это зря. Не пройдет, точно. И что потом? Когда трагично и пафосно на глазах бригады без чувств упадешь? Кому в итоге будет легче?

- В целом я понял вашу позицию, Иван Федорович, - небрежно кивнул Геверциони. - Однако давайте все-таки вернемся к насущным проблемам.

- Это следует расценивать, как обещание обратить внимание на здоровье? - лукаво прищурив глаз поинтересовался Ильин.

- Да, - ответил Геверциони, - Можете считать, что мне стало стыдно и я осознал ошибки юности.

- Черт с тобой... - вздохнув, полковник тяжело опустился обратно на стул. - За руку тащить не буду. Если своей головы нет - чужие мозги не вставишь. Только все же подумай хорошенько, что и как делаешь. А теперь, товарищ генерал-майор, слушаю ваши вопросы...

...В итоге небольшого двустороннего собеседования удалось выработать приблизительный план мероприятий. Прежде всего, составленное Ильиным обращение переписали пару раз. После - передали командирам полков, чтобы те уже доводили комбатам и дальше по цепочке. Таким образом Георгий и Ильин намеревались довести до бойцов информацию как можно раньше. Но, что важнее, дать время на осмысление.

Параллельно связистам дали поручение подключить к чудо-проигрывателю сильный динамик. В идеале - колонки. Справились с заданием люди Троекурова блестяще: отыскав таки в вещмешке запасливого коллеги снятый еще с капсулы пятидесятикиловатный динамик, немедленно смонтировали. Получившийся монстр Франкенштейна получил помимо устрашающей внешности еще и громовой голос.

И вот теперь, сидя в палатке, Геверциони ждал окончания построения. Бойцы уже знали, что происходит. Особого негодования известия не вызвали, хотя радости тоже не отмечалось. Безусловно, сказалась в первую очередь серьезная дозированность в подаче информации. Сообщив о ситуации в целом, умолчали про запись с обращением очередного первого канцлера. Решили так не из низменного желания скрыть правду. Ильин предложил не торопить события - не оставлять людей наедине с потрясением. Но и без того бойцы жаждали ответов командования.

Геверциони вновь - уже в который раз за последние дни - горько усмехнулся. Заложив руки за голову, откинулся на спинку стула. Та прогнулась слегка с настораживающим скрипом, но выдержала. Сомнения безжалостно терзали нутро генерала. И немудрено: Геверциони прекрасно понимал - несмотря на новые данные объективной информации о происходящем по-прежнему нет. И все, что он может предложить бойцам - несчастные крохи. Домыслы, догадки вперемешку с откровенной пропагандой.

Еще два дня назад подобная этическая дилемма просто не могла бы прийти в голову. Как ни тяжело признать, но тогда для Георгия многое имело бы смысл лишь как игра ума, часть обще картины, исходные положения задачи требующей решения.

Теперь все внезапно стало по-иному. Геверциони даже себе не мог с уверенностью сказать: рад переменам или опечален. Поневоле сроднившись с подчиненными, воспринимать их с точки зрения статистики и логики казалось кощунством. А это значило, что отныне и впредь принятие сложных, тяжелых решений станет лишь много сложней. Личное восприятие неизбежно станет давить на волю. В итоге может сложится такая ситуация, когда не успеешь принять нужное решение из-за развившейся слабости.

Слова, что Георгий высказывал по поводу значения личности в общем успехе, безусловно, искренни. Раньше Геверциони намеренно ограничивал рамки личной ответственности узким кругом. Увы, зачастую стремление не брать дополнительное бремя характерно для человека. Но волей обстоятельств рамки привычного круга многократно расширились.

Поразмыслив, Геверциони решил для себя, что произошедшие перемены все же к лучшему. В конце концов, взросление, это и есть эволюция ответственности. Можно заботиться только о личном и навсегда оставаться в пубертатном состоянии. Эдаким вечным подростком. Иди вперед тяжело, страшно - это пришлось ощутить на себе. Возрастает многократно цена ошибок, да и спрос не отстает. Можно даже с уверенностью сказать: подобная эволюция личности не несет как таковая ни благ, ни преимуществ. Скорее наоборот - лишь прибавляет печали. И остается сама по себе главным приобретением...

Полог при входе тихо скользнул в сторону, освобождая путь слабому вечернему свету. Рефлекторно сощурив глаза от ударивших наотмашь лучей, Геверциони мгновенно вернулся к реальности. При входе, окруженные ореолом багрового сияния застыл подтянутый Чемезов. Судя по всему подчиненный тактично дожидался, пока начальник обратит на посетителя внимание. Геверциони невольно усмехнулся. Подобная щепетильность казалась особенно смешной на фоне того, что постучаться Роберт забыл.

'А может и не забыл... - подумалось вдруг Георгию. - Может, это я не слышал...'

- Что, Роберт? - спросил генерал.

- Георгий Георгиевич, - кивком указав за спину, Чемезов объяснил. - Бригада построена. Ждем вас.

- Иду... - Геверциони решительно поднялся на ноги. Ощутив уже привычную тянущую боль в ноге, с непроницаемым видом взял трость и неспешно направился к выходу.

Чемезов с сомнением проследил за тяжелой походкой командира, но возражать не решился...

Глава 36

Кузнецов, Камерун. 20.54, 7 ноября 2046 г.

Третье пробуждение отличалось от предыдущих разительно. Как боевое маневрирование на пределе сил от беззаботной поездки в отпуск, домой. Дом... Это нежное, доброе слово всплыло в сознании неожиданно. Александру успел подумать: 'Отчего такие сравнения?' Но почти сразу же отыскал ответ.

Даже лежа с закрытыми глазами, сквозь веки уловил мягкий, неяркий свет. Боль в ранах утихла, причем утихла вовсе. Да и тело вовсе не изнывало от усталости, не горело в ожогах - наоборот, несмотря на сонную истому, вполне ощущалось отдохнувшим.

Да и как не радоваться: ни ветра, ни холода, ни привычного шума тайги - только тишина и тепло... Тепло, укутывающие лучше пухового одеяла и шерстяных носков. Впрочем, возможно одеяло не пригрезилось, а на самом деле...

Тут Кузнецов справедливо предположил, что пригрезится могло совсем другое. Да и как не удивиться столь резким переменам: ещё недавно лес, снежный плен, угроза нависшей гибели... И вдруг такой контраст. С некоторой опаской, Александр решительно распахнул глаза, огляделся вокруг. И выдохнул с облегчением. Над головой - высокий потолок: доски подогнаны одна к одной с ювелирной точностью, покрыты густым янтарным лаком. В центре погрузившейся в сумерки комнаты массивный стол. Вроде бы и простой: незатейливые прямые линии, скатерть белого полотна так привычно накрывает столешницу. А на скатерти, в самой середке стола диковинная керосиновая лампа. Под защитой пузатого стеклянного купола внутри горит, слегка подрагивая, задорный локон пламени.

Как просто, как привычно! Но за этой простотой неуловимо слышен суровый и мощный, вместе с тем - теплый и уютный дух Сибири. И прямота, и простота не небрежность, но лишь закономерное отражение этого духа, признак гармонии.

А комната большая, даже огромная... Просторно здесь. Мебели немного, чего, впрочем, можно ожидать. Четыре родственных четвероногому гиганту стула с молчаливой значительностью стоят вкруг. Стены большей частью скрыты исполинскими открытыми книжными стеллажами: чуть прогнувшиеся от ноши полки, уже не первый год примерно исполняющие долг, сильны - не усомниться в способности пожилых тяжеловесов простоять ещё век-другой.

Да и ноша впечатляет... Со знанием подобранные фолианты - не меньше пяти тысяч томов. Большей частью старинные: с явно потрепанными переплетами, часто пестрящие золотым или серебряным тиснением. Но не редки и новые, так же умело сгруппированные. И две книжные армии не перечат друг другу, но дополняют, как прошлое, идущее об руку с настоящим.

То, что не оккупировали книги, отдано на откуп картинам. Этих, впрочем не много: берут не количеством, но качеством и не менее умелой подборкой. В украшающих комнату холстах почти везде застыло лето. Не приторное, не фальшиво-нарядное - без вымученных, явно наигранных сюжетов. А самое настоящее: яркое, пестрое. Сочное - большей частью алое, рыжее, янтарное. Изредка изумрудное, расцвеченное щедрой россыпью бутонов незамысловатых луговых трав словно самоцветами: бирюзовые васильки, белоснежно-солнечные ромашки, лиловые колокольчики, ярко-розовый клевер... Не картины, а окна в иной мир. Где жизнь по какой-то странной причуде замерла. Но в любой миг готова взорваться радостным круговоротом...

И самым последним Александр наконец разглядел в красному углу слегка потускневшие, но сохраняющие величавую скромную гордость иконы. Явно не просто украшение, не дань моде. В подобном случае продвинутые, кичащиеся показной религиозностью товарищи предпочитают гораздо более богатые и пустые вещицы. Нет, здесь не так... Заботливо разожженная лампада, аккуратно расправленные белоснежные полотенца с воздушными кистями, расцвеченными строгой вязью народных узоров красного и черного цветов. И пыль. Которой нет. Ни следа, ни намека на безликую серую тень. ТАК ради напускного не поступают - только по-честному...

'Если кажется, то уж очень достоверно всё... В бреду не бывает подобной ясности сознания. Нет... Не мираж и не бред... Точно' - Кузнецов окончательно утвердился с выводом. И, заключив сделку с совестью, позволил себе откинуться облегченно на воздушную мягкость теплых подушек. Настоящих, пуховых - не каких-то там ватных или хитро названной пузырьковой пены. Теплый плен после ледяного держал гораздо крепче, да и покидать объятия не хотелось. Не только сознание, но и тело отчаянно протестовало против подобного насилия.

Однако, сон уже не брал. Во всяком случае ни следа не осталось от прежней алчности. Как бы старательно Александр не жмурился, не пытался забыться, отдавшись во власть грез, забытья не наступало. В конечном итоге бездействие наскучило: десяток-другой минут проворочавшись, Кузнецов решительно открыл глаза. Подумывал даже подняться, однако это уже оказалось излишним - на грани слышимости где-то невдалеке раздались осторожные шаги. Судя по мягкости, осторожности - женские. Хотя, нельзя исключать и ребенка. Впрочем, дети маловероятны... За дом говорить рано, но комната явно при всей теплоте и мягкости не несет характерного отпечатка беззаботного. Это Кузнецов умеет определить точно. Поскольку на собственном опыте узнал, насколько быстро выветривается незаметный на первый взгляд детский свет.

От воспоминаний отвлекла показавшаяся в проеме голова. Лица из-за бьющего в спину девушке света не разглядеть - мешают лучи, пробивающиеся сквозь лежащие в восхитительно-небрежном беспорядке пушистые локоны. А от стоящей на столе лампы толку чуть - крохотный язык пламени лишь ещё больше скрадывает черты, чем освещает. Но даже за невольно получившимся бледно-янтарным нимбом Кузнецов не мог не угадать Алису. Может быть движение, поза, силуэт... Но нет, не они. Какое-то незнакомое, или давно забытой чувство, шевельнувшееся в груди - вот что подсказало ответ. Пускай даже Александр и не решился признать до конца, ЭТО уже есть и будет...

Девушка тем временем, не подозревая о происходящих в душе адмирала переменах, разглядела главное: проснулся. И, уже более не скрываясь, поспешно подбежала к кровати. Непринужденно опустилась на край.

- Слава богу! - голос, несмотря на напускную строгость, не мог скрыть радостных ноток. - Я уж совсем извелась! Что же вы, товарищ адмирал, себе позволяете?! Словно ребенок! Ну кто же так делает?! А если бы раны открылись?!... - тут Алиса на несколько секунд смолкла, переводя дыхание. После чего добавила с неподдельной грустью добавила: - Вы хотя бы знаете, как я переволновалась?

- Прости... Прости, Алиса... - медленно произнес Кузнецов. Будто пробуя слово на вкус. Вроде бы оставшееся старым. Но зазвучавшее как-то иначе, по-другому. - Это очень плохо: заставлять милых девушек волноваться...

При этом адмирал продолжал ни на секунду не отрываясь, вглядываться в лицо, плавные движения рук, непринужденность черт девушки. Сам не понимая, что происходит, но оторваться оказался не в силах.

- Да ну вас! - Алиса беззаботно хохотнула, отмахнувшись от неловкого комплимента. А пристального, незамутненно-восторженного взгляда попросту не заметила. - Всё вы иронизируете! Горе вы моё, горе! Дайте как лучше я проверю, спал ли жар да как там ожоги...

И вновь Александр увидел застывшее в каких-то сантиметрах лицо: те же прекрасные черты, искрящиеся небом глаза, улыбка... такая радостная, чистая, что хочется... 'Господи!' Кузнецов с ужасом обнаружил, что руки уже успели по собственной нахальной воле потянуться вперед. С совершенно очевидным намерением. Контроль вернуть над бунтующим телом удалось в последний момент - благо самовольная попытка выпала из зоны видимости девушки и никакой реакции не последовало.

Впрочем, без наказание не обошлось. Пускай и опосредованного, но провидение с присущей иронией заставило заплатить. От внезапного волнения и стыда кровь прилила к лицу, а на лбу немедленно выступили мелкие бисеринки пота. И вот это уже не скрылось от внимательного профессионального взгляда.

- Всё ещё держится жар? Странно... - Алиса с неподдельным удивлением наклонилась ниже. Легким движением утерла адмиралу лоб - словно беспомощному ребенку. А после автоматически приложила ладонь. И с сомнением произнесла. - Нет... Вроде бы всё в порядке... Температуры нет...

Хотя, конечно, до порядка далеко. И стало теперь ещё дальше, чем даже секунду назад. Кузнецов понял, что происходит нечто странное, непонятное, нелепое. И с тем вместе восхитительное, захватывающее! Стоило Алисе чуть приблизиться, как сердце словно сорвалось с цепи. Спятило, сошло с ума, взбесилось - все, что угодно. Кровь с такой силой застучала в висках, что Александр не сомневался: удары сентиментальной мышцы о ребра сейчас слышны в самом дальнем углу комнаты. Дыхание между тем внезапно стало прерывистым, тяжелым, а в горле моментально пересохло. А от одного несчастного прикосновения вдруг нахлынула такая нежность, что адмирал побоялся, что даже в сознательном состояние не способен окажется сдерживать эмоции.

Необъяснимо, такое забытое чувство совершенно внезапно вспыхнуло внутри. И теперь разгоралось подобно лесному пожару. Такое слепое, такое детское в бескомпромиссности! Но как же не хочется бороться! А хочется наоборот: отдаться во власть, обнять, прижать к сердцу и никогда не отпускать!

'Стоп! Господи! Это же бред! Что со мной?! - рациональная часть сознания изо всех сил сопротивлялась. И пересилила в итоге эмоции. Кузнецов с кое-как вернулся к подобию равновесия и принялся уверять себя: - Нужно успокоиться! Александр, приди в себя! Так нельзя... Нельзя так. Что за чёрт?! Боевой адмирал! У тебя в подчинении три с половиной тысячи людей, а ты руки распускаешь! Трус, тряпка!!'

Алиса между тем, нимало не подозревая о бушующей в душе адмирала буре, бегло осмотрела раны. Чем доставила подопечному ещё несколько неловких секунд.

- Да нет, ничего необычного... Всё в пределах нормы... - пожав плечами, Камерун вернула одеяло на место. И, недоуменно пожав плечами, решила было встать. Но невольно остановилась. Чему виной оказалось то самое бесконтрольно подсознательное: на секунду отвлекшись, Кузнецов решил, что сумел удержаться. А не тут-то было. Только этого мгновения, казалось, кто-то внутри и выжидал. Трепетно, внимательно, жадно. И дождался, а, дождавшись, не замедлил воспользоваться. С некоторой отстраненностью и удивлением Александр обнаружил, что крепко сжимает руку Алисы за запястье. И не даже не думает отпускать.

- Что-то случилось? - девушка отреагировала совершенно спокойно, невозмутимо. В теплом, нежном голосе явно слышались любящие материнские нотки.

- Алиса... кхм... Алиса, я... - Кузнецов твердо понял главное: подсознание - вещь наглая и безответственная. Какие бы цели оно не преследовало, но уж за последствия действий точно не думало. Хоть потоп, хоть что после - всё равно. 'И что сейчас говорить?' А ведь в сознании ни единой связной мысли - только ощущение воздушной легкости, счастья, щедро перемешанное с неловкостью. В итоге не родилось ничего, кроме банальности: - Спасибо... За всё спасибо...

- Да ну что вы! - девушка вновь беззаботно рассмеялась. И эта звонкая россыпь счастья легла на израненное сердце благодатным дождем.

- Послушай... Алиса... - пытаясь придумать хоть что-то, чтобы задержать, продлить быстротечные мгновения. - Прошу... Не выкай так упрямо! Заладила: 'Товарищ адмирал, товарищ адмирал!'

- А как же тогда? - Камерун с ироничной усмешкой вглядывается в черты Кузнецова.

- Акхм!... - вновь дрожащий голос подвел. Подломился некстати и ответить удалось лишь со второго раза. - Александр...

- Алекса-андр... - девушка повторила задумчиво, невольно растягивая гласные - будто пробуя на вкус звучание. - Александр. - и вновь с усмешкой добавила - А не передумаешь? Не пожалеешь после, когда вернемся?

- Никогда! - горячо пообещал Кузнецов. Пообещал сразу, не раздумывая. И понял, что в одном слове выразил, пусть и неявно, много большее.

'Неужели на самом деле? Неужели не показалось?! Но разве так может быть?!' - этими вопросами Александр принялся терзать себя. Но увы, ответа не находилось - да и откуда взяться, если ещё не улеглось, не притерпелось сердце к новому чувству.

Между тем в комнате незаметно для адмирала появился кто-то третий. Впрочем, 'незаметно' - громкое слово. Поскольку в эти минуты Кузнецов вполне мог не наблюдать не только часы, но и целый гусарский полк, реши те с какой-нибудь радости пройти по дому. Хоть даже с развернутыми знаменами, музыкой и смехом. Так что ничего удивительного не было в недоумении, когда Александр вдруг краем глаза заметил чужое присутствие.

Подобный конфуз отрезвил лучше всякого ледяного душа. Да и ещё бы иначе: вокруг ведь, несмотря на идиллический вид, война. Более того, сейчас адмирал и Алиса на незнакомой территории. И, значит, нужно постоянно оставаться настороже, быть готовым ко всему - без преувеличение. А вот как раз этого Кузнецов и не сделал - потерял хватку, расслабился. Пускай ничего страшного и не случилось, но этой сейчас. А если бы вдруг? И что в следующий раз?

Винить адмирала никто не мог, да и не стал бы, оценивая трезво обстоятельства. Но Кузнецов лучше всякого трибунала справлялся сам. Понимая, что от зароков, обвинений и оправданий толку чуть, адмирал сосредоточился на искреннем раскаянии, сопряженном со стыдом.

'Вспомни: кто ты, для чего, для кого трудишься? Забыл, что погоны не для вида! О себе, только про свое заботишься - любовь, чувства, переживания! А про товарищей, про подчиненных, про Родину забыл! Мальчишка, слюнтяй, тряпка! Нет - хуже: предатель!'

Все сказанные про себя слова отнюдь не были ни фальшью, ни тем более показным бичеванием - Кузнецов прямо и открыто привык выражать мысли, не щадя говорить правду. Не врал раньше, ни покривил душой и сейчас. Будь ситуация чуть иной, адмирал бы непременно направил бы начальству подробный рапорт с просьбой о самом строгом наказании. Подобное уже случалось ранее. Хотя, конечно, не находило понимания, а уж тем более - одобрения среди генералитета. Увы, но даже советские офицеры не всегда теперь с должным тщанием относились к самокритике: подобное поведение теперь стало не только редкостью, но и чем-то неловким. Хорошо, что ещё не постыдным.

Впрочем, может быть, все не так и плохо - ведь время никогда не ошибается. И может быть уже пора отпустить в прошлое век пламенных бойцов Революции и Великой Войны? Оставить в покое память, отдав почести, и предоставить новому поколению формировать свои традиции, свои устои? Кто-то - многие - думает так. Но для Кузнецова этот вопрос не стоял и не будет стоять. Компромиссов в вопросах нравственной чистоты адмирал не приемлет, поскольку не представлял, как чистое может оставаться таковым ... не полностью? Нет! Или-или. Третьего не дано.

Увы, однако сейчас отчитаться за оплошность не перед кем - да и придется ли когда? Потому Кузнецов и пришел к своеобразному консенсусу: устроив себе выволочку, по-максимуму сосредоточиться на работе. В этом нельзя отрицать ползу от произошедшего: теперь, пускай и на время - ведь человеческий характер не изменит, - но душевные терзания отброшены, забыты. Прежде всего - дело. Дело, дело...

Все внутренние терзания заняли от силы пару секунд. Но по истечении этого краткого - а для Вечности и вовсе невидимого - промежутка Кузнецов успел вновь стать тем, прежним адмиралом. Офицером, командиром - настоящим. Во всяком случае - сделал всё возможное. И теперь уже второй взгляд на незнакомца вышел более внимательным.

Первое, что Александр понял: незнакомец - хозяин дома. Красноречивей всего выдали привычки. За столом человек сидел привычно, удобно устроившись. Словно за который десяток лет привык сидеть именно там и именно так. Всё в расслабленной позе выдавало устоявшиеся традиции: небрежно легшие на стол локти, слабый перебор пальцами по столешнице, небрежно закинутая на колено нога...

Но вот черты... Черты оказались совсем не располагающими. Сперва, увидев иконы и длинные зубастые ряды книжных стеллажей, Кузнецов ожидал увидеть кого-то сродни благообразному старцу-затворнику. Сработал на подсознательном уровне стереотип: длинная, седая борода, морщинистое сухое лицо и бездонные лазурно-серые глаза в тени наивно приподнятых бровей. Конечно, такой образ скорее следует искать в сказке, чем реальной жизни. На деле же хозяин оказался вовсе не похож. Никакой бороды, бакенбард или усов вообще растительности на лице - абсолютно чистый, до синевы выскобленный подбородок, щеки. И все черты строгие, прямые - не потеряли и грана твердости несмотря на возраст. А возраст-то немалый... Шестьдесят, не меньше. Все под стать этой простой твердости - родственной духу дома и сурового края: стрижка короткая, простая, но не до безликости - всё ещё сильные седые волосы гордо лежат на пробор. Морщин почти нет - кожа чистая, светлая, хотя и заметно суха. Ну а те, что есть морщины, словно нарочно глубоки, остры - выставлены напоказ. Редкие глубокие, словно шрамы, они охватывают обручем высокий открытый лоб, разграничивают губы со впалостью щек, крепко держат оборону вокруг чуть запавших глаз.

И глаза эти внимательные... Острые, умные - видно сразу. Так и цепляют, держат на прицеле. Кузнецов привык оценивать людей в первую очередь по глазам. Не на лбу или ещё где отражаются образование, да и вся суть человека. Всё в глазах - только умей прочитать. Пускай не найдешь прямых ответов, но точно узнаешь по глубине: есть ли что искать в омуте или же за зеркалом вовсе дно. А у незнакомца глаза очень непростые. Вроде бы взгляд расслабленный, небрежный, но цепляет моментально. И темно-карий, почти черный цвет лишь добавляет остроты, глубины.

И при всём неизвестный отнюдь не произвел угрожающего впечатления, вовсе наоборот - не только внешне, но и внутренне кажется весьма доброжелательным. Хотя и излишне мрачным. Что, впрочем, неудивительно для человека на двадцать-двадцать пять лет старше самого Кузнецова. Когда возраст под семьдесят, а дом дышит одиночеством, поневоле как не стать угрюмым. Ведь такое одиночество неспроста.

Впрочем, мрачность мрачности рознь. Так некоторые, не умея скрыть истинной сути, часто вопреки лишь на первый взгляд производят неверное впечатление. Но уж после истина открывается. А уж тех, кто по профессии обязан видеть людей насквозь и вовсе трудно провести. Кузнецов буквально с ходу определил, что за внешне угрюмым обликом скрывается хороший человек. Только точит изнутри какая-то грусть, застарелая боль.

Между тем Алиса, тоже не сразу заметившая появление третьего, отреагировала красноречиво: со счастливой улыбкой легко поднялась на ноги - благо руку Кузнецовы высвободил - сделала несколько шагов к центру комнаты.

- Александр, познакомься. Вот и сам хозяин дома, приютивший нас - Юрий Николаевич Поджига.

- Добрый день, Юрий Николаевич, - приподнявшись на локтях, Кузнецов кое-как повернулся в сторону стола. Потому что попытка встать потерпела фиаско. Обнадежившая несколькими минутами ранее легкость оказалась обманчивой: пускай боли не осталось, но и сил тоже не было. - Рад представиться: Кузнецов Александр Игоревич, вице-адмирал ВКФ...

Здесь Александр невольно запнулся. Какой же он теперь адмирал? Корабль потерял - причем даже не зная, что произошло, какими стали последние минуты 'Неподдающегося'. После потерял людей - так же бездарно, глупо. Вот и весь адмирал - только звезды на плечах и остались...

- Адмирал, значит? - усмехнулся Поджига. Усмешка вышла сардонической, да и голос насквозь печальный - А не боишься так громко? Все-таки мало ли что?

Кузнецов понял, что в словах этих нет угрозы, ни даже насмешки - просто прямота одиночества, когда отвыкаешь витийствовать и речь приобретает характер некоторой жестокости. Потому, отвечая, Александр и не подумал оскорбляться :

- Не боюсь, Юрий Николаевич. Я советский офицер и не считаю, что этот факт можно при каких бы то ни было обстоятельствах считать постыдным. А что до разумных опасений, то, полагаю, о звании вы и так наслышаны. Если не от Алисы, то уж погоны всяко сумели. И давно бы оповестить успели кого следует, нет?

- Так, да не так... - хозяин дома неопределенно покачал головой. - Жена, в отличие от тебя, молчала. Да и погон-то нет. Шинель и китель и вправду армейские, только знаки все спороты. А без них мало ли что за человек? Военные сейчас со складов замерзающим и одежду, и припасы раздают, так что...

Пока Кузнецов осмысливал услышанное, Алиса с некоторым наигранным негодованием возразила:

- Никакая я не жена, с чего вы взяли, Николай Юрьевич?!

'Вот так... Даже погон не осталось... А это что? Не жена? А при чем здесь это вообще? Откуда это взялось? - несколько секунд Александр вдумывался в слова. А потом словно обухом по голов ударила память. - Точно! Ведь старик же сказал!'

- Не жена, стало быть? - с усмешкой процедил меж тем Поджига - Не успел, значит? Ну тогда невеста. Тут не в имени дело, а в сути.

- Да что вы... Что вы говорите то?! - вновь принялась возражать Алиса. И, словно в немой просьбе о поддержке, обернулась к Кузнецову. Но адмирал не заметил - слишком точным оказался выпад. 'Сразу всё понял! Но зачем говорит? Издевается, шутит? Нет... Не станет он - не такой человек, сразу видно. Да и я не мальчик... Значит что-то подразумевает...'. Думая так, адмирал внимательно выдерживал взгляд хозяина, пытаясь разгадать мотив. Впрочем, загадка-то проста. И, продолжая вполне откровенно, Поджига произнес как ни в чем не бывало:

- То, Алиса, то... Ты вспомни, дочка, как пришли? Замерзшие, измотанные, обессилившие... Адмирал - вовсе без сознания, уже бледный, задубевший. Да и ты не лучше: на честном слове держалась. А всё же не бросила, дотянула. На себе ведь. И не один километр. И все по лесу, по метели... Плечи до крови стерла, но дошла. Так, девочка, не каждая жена мужа тянуть будет... Со стороны оно видней.

'Вот он о чём! - догадался наконец Кузнецов. Меня сразу понял, да и она, наверняка видела... Значит, это не ей говорит - мне... Ай да дед! Но ведь и вправду, неужели и она тоже...? Неужели?'

- Александр! - Алиса наконец напрямую обратилась за поддержкой. И невольно забылась - сбилась на 'вы' - Скажите же, что всё не так.

Кузнецов открыл было рот. Но слова примерзли к языку. Встретившись взглядом с девушкой, он вновь невольно оказался под ударом. И, конечно, вновь проиграл - слишком неравны силы в этом извечном противостоянии.

Алиса неожиданно так же смутилась. Щеки густо покраснели - краска достигла даже кончиков ушей. Пряча неопределенный блеск в глазах, девушка нахмурилась, вздорно отвела взгляд в сторону. А адмирал уже секунду как не мог выдавить ни слова, ни звука.

И, конечно, выручил понимающий дед:

- А нет так и нет. Вам-то оно, кончено, лучше знать. Уж простите, привиделось. Ну так и не обижайтесь, не слушайте - мало ли что по старости привидится. Старость - она не радость...

Впрочем, в самом хозяине о старости не было и намека. А уж старательно запрятавшийся в глубине внимательных глаз лукавый огонек и вовсе не стоит упоминать... Но все офицеры с удовольствием приняли даже столь хрупкий повод, лишь бы переменить тему. Потому старик невозбранно продолжил:

- Да и вообще, не к тому речь... А речь, стало быть, о другом: что вы делать-то собираетесь дальше?

- Философский вопрос... - ответил, усмехаясь, Кузнецов. - Конкретно сейчас или вообще?

- И сейчас, и вообще, Александр Игоревич, - небрежно ответил родственной ухмылкой старик. - Как древние говорили: если не знаешь, куда идти, ни один ветер не будет попутным. А ведь еще неплохо бы знать не только куда, но и зачем.

Предваряя назревшую реакцию адмирала, Поджига решительно продолжил.

- Да только ты не передо мной старайся - мне тайны твои не нужны... Ты для себя решай. Время настало сложное, опасное. Сейчас уже не раскачиваться - действовать пора. Иначе пропадешь.

- Что ж, и на добром слове спасибо, - легко ответил Кузнецов. - За совет особенно - непременно подумаю. А что до 'сейчас'... Если не прогонишь, Юрий Николаевич, то пару часов у тебя останемся. После - тронемся потихоньку в путь.

- И далеко ли собрался, сынок? - в уже привычной сардонической усмешке деда проскользнуло неодобрение.

- Для начала в Сургут... - всё еще не понимая, ответил Александр. Но раздраженность уже начала понемногу закипать в душе.

- 'Для начала...' - поддразнил старик, добавив в голос значительную порцию иронии. - Хорошенькое начало. И как идти собираешься? Без одежды, припасов. Денег нет, документов нет. Кто такой, зачем, почему - неизвестно. Надеешься, там тебя с распростертыми объятиями примут?

- Юрий Николаевич, вы на что намекаете? - прилагая усилия, чтобы сдержаться и не нахамить в сущности ни в чем неповинному человеку, ответил Кузнецов.

- А то, милый, то... - по-прежнему усмехаясь, бросил Поджига. - Немцы в Сургуте.

- В каком смысле 'немцы'? - ошеломленно пробормотал Кузнецов. - Может, еще скажете гвардейская дивизия СС, танковый полк и дивизион боевых дирижаблей? Вы, простите, дорогой Юрий Николаевич... Как бы помягче... Хорошо себя чувствуете?

- Нет, товарищ адмирал, увы. Здоров, чего и вам желаю, - спокойно парировал Поджига. И с грустью добавил. - Хотя и не отказался бы сказаться больным... Вы ведь не можете просто знать - неоткуда. А сейчас весь эфир забит трелью германского канцлера... Да вот, вы сами послушайте... Или не готовы пока? Время ждет: если хотите, можно позже...

- Время не ждет! - резко отрубил Кузнецов. - Никогда не ждет! Просто мы не можем успеть. Вот и придумал кто-то злой эту фразочку...

- Злой? - уточнил Поджига. Сам старик тем временем уже успел непринужденно подняться, прошел в соседнюю комнату и вернулся с приемником в руках. Вещица оказалась не то, чтобы древней, но вполне старой: лет двадцать точно возраста. Умостив слегка угловатый раритет на стол, дед принялся крутить, что-то настраивать. - Может быть не злой, а милосердный...

- Все может быть... - отмахнулся Александр. Сейчас ему не до абстрактных теорий и словес - рушится, стремительно рушится всё. - Послушайте, Юрий Николаевич. Зачем вам этот ... проигрыватель? Он же отстал от жизни вовсе? Что с ним услышишь? Уже давно широкополосная сеть вычислительная протянута по стране, ЭВМ в каждом доме... Даже спутниковая связь не редкость. Цифровой век, а вы...

- Я, дорогой адмирал, не пенек замшелый, не нужно меня приобщать к прогрессу. После объяснимся... - не без раздражения огрызнулся дед, продолжая копаться в аппарате. - А помимо того неплохо бы такому большому начальнику помнить: в каждой эпохе свои плюсы. Всему время под солнцем.

- Господи, только не мучайте меня Экклезиастом! - попросил Кузнецов, скривившись. Раздражение, что, после услышанного грома, никак не удается все проверить своими глазами - вернее, ушами, - Вы же обещали канцлера.

- Александр, мы кажется, прочно перешли на 'ты'? И вообще, не торопи - молодой ещё меня подгонять! Терпение... Всё, готово! - Довольный, дед в последний раз чем-то щёлкнул в приемнике. Небольшая угловатая коробка ожила: фыркнули динамики, захрипели. И Кузнецов тут же полностью растворился в передаче, превратившись в слух. За спиной остались чувства, переживания, люди - осталось только настоящее, только слово...

Глава 37

Геверциони, Ильин, Лазарев. 18.35, 7 ноября 2046 г.

Тихо клацнули, останавливаясь, катушки проигрывателя. Стоило отзвучать последним словам обращения канцлера, над строем повисла звенящая тишина. Вглядываясь в обескураженные лица, Геверциони пытался предугадать дальнейшую реакцию. Когда-то давно, еще курсантом, довелось ему слышать спор двух офицеров. На предмет того, как и что необходимо говорить подчиненным. Ни лиц, ни имен Геверциони не помнил, так что разговор так и остался навсегда разговором между неизвестными.

Первый, по-видимому, человек романтический, прямой настаивал:

- Всегда нужно говорить правду. Боец с тобой может через минуту на смерть пойдет. Нельзя врать...

Второй справедливо возражал:

- Нехитрое дело 'правда'! Это и дурак скажет. Это хорошо рассуждать, когда про отстающую кухню говоришь или там задержку с зимним обмундированием. Не страшно... Но что, если тебе в атаку идти, а ты знаешь - не будет подкреплений и отступать нельзя. Отвлекающий маневр. Что тогда станешь говорить? Или приказ: 'Удерживать плацдарм!' Хоть зубами вгрызайся, хоть чем, а стой насмерть. А ты знаешь - ложный ведь плацдарм. Но выстоять надо, потому что пока ты отвлекаешь, где-то нанесут настоящий удар.

- Все равно правду надо говорить, - убежденно гнул свое первый офицер. - Раз люди жизнью рискуют, так какое я право имею от них скрыть?

- А ты уверен, что не побегут? Никто, знаешь ли, умирать не торопится.

- Мне думается, - с угрозой в голосе бросил первый, - что это ты недооцениваешь советского бойца.

- Не кипятись, - дернул щекой второй. - Я-то как раз оцениваю. Только вот ты, кажется, не хочешь человеческие чувства брать в расчет. Боец советский, он ведь еще и человек. И не из железа. А то, что ты предлагаешь на него сваливать - для многих груз неподъемный.

- Армия на то и существует, чтобы защищать! - непреклонно возразил первый. - И в нужный момент каждый должен быть готов отдать жизнь...

- Не извращай! - горячо возражал второй. - Задача бойца не готовиться умирать, а побеждать. Во что бы то ни стало победить и выжить. Хорошо! Пусть не любой ценой, но победить. Но где же им сохранить дух, выдержку, спокойствие, раз ты сразу в лоб заявляешь: 'Шансов нет, товарищи! Не мы первые, не мы последние. Так примем нашу участь с гордо поднятой головой!'...

...Тогда офицеры так ни до чего не договорились - каждый остался при своем. А вот Геверциони на всю жизнь запомнил тот разговор. И теперь сам оказался вплотную перед выбором.

Щурясь на пронзительном ветру, генерал стоял на возвышении. Внимательные глаза быстро, неутомимо скользили по лицам бойцов. Они стояли похожие и в то же время очень разные. Одинаково страдали от безжалостного мороза, с одинаковой жадностью выжидали слов командира. Одинаково порой оказывалось даже недоумение в глубине широко распахнутых глаз.

Но за удивлением каждого стояла боль. Личная, не похожая на прочие. У кого-то семья: В Москве, Ленинграде, Омске, Чите или Самарканде. У кого-то вовсе никого. Но остались родственники, друзья, коллеги. И про них мысли, о них болит сердце в этот миг. А у Геверциони по-прежнему нет такой правды, чтобы успокоить всех. Только одна, общая - и, увы, не слишком приятная.

Собравшись с мыслями, Георгий окончательно принял решение как и что говорить. Призывая ко всеобщему вниманию, генерал приподнял над головой открытую ладонь. Возникший было среди тишины шорох разом утих, потерялся между рядов. Внезапно разом взоры тысяч людей приникают к командиру.

Геверциони последний раз скользнул взглядом по сторонам. И начал:

- Товарищи! - громкий, ясный голос прокатился над строем. Бойцы встрепенулись так неожиданно пронзительно прозвучало слово. - Вы уже знаете, знаете все. Ни я, ни другой офицер добавить не можем сверх того!

Что я могу вам сказать? Случилось несчастье - в очередной раз не в меру алчный враг занес оружие на нашей Родиной и всем миром. Вы можете возразить: 'Не было такого раньше!' Я отвечу 'Действительно не было'. Только ведь это не вся правда. Что с нами будет, если станем так думать? Теней начнем бояться, от любого шороха бежать. Всегда кого-то или чего-то не было ещё, всегда что-то да в первый раз случалось.

Нельзя нам бояться. Не потому даже, что предки наши не боялись. Хотя и в 1812-м и в 1941-м годах не было противника сильней, чем выступивший против России. И войска неприятеля не знали поражения. Весь мир - с борьбой или без борьбы - оказался коленопреклонен. Но наши люди сумели победить. Они не задумывались: 'Можем или нет?', они не боготворили авторитет кумиров. Они просто шли и побеждали.

Не потому, что на каждую силу найдется большая. Хотя именно так каждый должен был подумать с самого начала. Раз враг напал, избрав путь агрессии, значит и он слаб перед нами.

Не потому, что противники в том числе и обычные люди. Хотя именно на опыте славных побед мы должны учиться. А немца удавалось бить не раз. Но это все не главное...

Георгий многозначительно замолчал, скользя взглядом по лицам, внимательно вглядываясь в окна душ. Этой паузой генерал хотел дать бойцам возможность передохнуть, задуматься, осознать сказанное. И один лишь вопрос неизбежно, неутомимо терзал сердце Геверциони: 'Сумел? Достучался? Нашел ли те единственно верные слова?'

'Нет! - решительно оборвал себя генерал. - Еще рано судить. Да и в любом случае нельзя сдаваться, опускать руки!' Лихо тряхнув головой, Геверциони грозно усмехнулся:

- Товарищи! - громкий выкрик пролетел над строем, наполнив увядшую плоть знамени. - Я говорил, что не стану обманывать. Не поступал так раньше, не сделаю и впредь!

Товарищи! Никто и никогда не может обещать победу. Потому, что никто, кроме нас не знает, что случится. Только от нас зависит судьба: близких, Родины, всего мира. Каждым поступком, каждым словом мы творим, изменяем мир вокруг. Товарищи! Только от нас всё зависит!

Нет людей без страха, нет риска без потерь. И в этом наша сила. Мы не полагаемся на чью-то помощь, не просим и не прячемся. Судьба только в наших руках. Главное в том, что идти в перед, преодолевая себя, преодолевая страх, оставаясь настоящим человеком. И тогда уже нельзя проиграть, потому, что уже победил! И никто не отнимет этой победы!

Перед каждым из нас стоит выбор: сдаться, отступить перед силой. Сказать 'Победить невозможно. Это не в силах человека'. Можно сделать так - и уйти. Оставить происходящее на чужую милость.

Или... - Геверциони решительно ударил кулаком о ладонь. - Раз и навсегда решиться идти вперед! Чтобы сделать все возможное! И тогда никто и никогда не сможет сказать, что мы не выполнили долг! Что поступили недостойно!

Так что вы скажете мне? Я предлагаю вам идти навстречу неизвестности, судьбе. Идти вместе! Что вы ответите, товарищи?!

Геверциони замолк, выдохся. Слова кончились, будто истратились безжалостно до самого донца. Опираясь на трость, генерал пристально - с отчаянной надеждой - всматривался в глубину строя. Проникшись чувством момента Геверциони сам того не заметив непроизвольно подался вперед в немом, зовущем жесте.

Несколько секунд над коробками рот дрожала едва слышным перезвоном полная тишина. Время для Геверциони словно остановилось. Невероятно сгустился воздух - словно тягучая патока. Движение замедлились, исчезли вовсе. Исчез весь мир. Во всей бесконечной вселенной остались только стоящие ровными рядами бойцы. И еще не рожденные слова...

Геверциони понял, что наступил момент, момент истины. Очередная аттестация. Которую каждый человек проходит в жизни, которую и дает сама жизнь. И в такие моменты становится ясно: кто ты и чего стоишь.

Наверное, именно этой тяжести, такой ответственности и боялся Георгий. Человеку тяжело лицом к лицу встретить осознание неудачи. Порой, даже сложнее страха. Успешный в привычном мире, где все знакомо, где правила устоялись, Геверциони не желал терять равновесия. И кто знает, что бы стало, если бы не случившаяся трагедия?

Сейчас невероятно представить, но все же. Георгий с недоумением осознал: ведь сложись все чуть иначе, он мог навсегда остаться прежним. Дослужится до пенсии, пришвартоваться в тихой гавани - где-нибудь на родине, среди вечно седых гор, зеленых виноградников и теплого моря...

И никогда бы не узнал этой жизни. Когда друг есть друг, а враг - только враг. Когда правда и лож обнажены до предела. Когда радость чиста и не замутнена налетом серых будней, тяжестью ненужных слов. Когда можно просто любить, верить, надеяться. Идти вперед. Вместе с такими же, как ты - на равных.

Оглядываясь назад, Геверциони раз и навсегда осознал. Несмотря на тяжесть, опасность, смерть, лишения - несмотря ни на что другого пути он не желает. Если судьба окажется благосклонной, если не догорела на далеком небосводе путеводная звезда... То от сегодняшнего момента истины он поведет людей к следующему, а после к новому. И так до предела, пока хватит сил.

Может быть именно эти переживание, ярко отразившиеся на лице генерала, может жар пламенной речи, а может - верность клятве, принесенной не на заснеженных просторах плацев, а в самой истинной глубине сердца... Никто и никогда не ответит, что заставляет нас поступать так, а не иначе.

Но строй внезапно вздрогнул, вздохнул. Геверциони мгновенно вернулся, отбросив в сторону мысли. Затаив дыхание, ждали за спиной генерала офицеры. Пелена словно рябь по серебряной глади пробежала по стройным рядам. И наконец громыхнуло:

- Служим Советскому союзу! - это уже не принуждение, не дань традициям. Так было во время первого построения и первого марша - сутки назад. Теперь все по-иному. Люди другие, другие и чувства в душах. И теперь слова шли от самого сердца. Именно об этом мечтал Геверциони и, вместе с тем, не смел надеяться. Бойцы поверили ему и согласились иди вместе.

- Спасибо, товарищи! - вскинув руку к виску в торжественном приветствии, Геверциони застыл навытяжку.

- Ура! Ура! Ура! - троекратный возглас тяжелым рокотом пронесся над строем. Взвилось алым бутоном костра полотнище знамени.

- Оркестр, 'Прощание славянки'! - выкрикнул Лазарев стоявшему на правом краю оркестровому взводу. А затем, повернувшись к бойцам, гаркнул - Слушай мою команду! Направо! Шагом марш!

И, молодцевато вбивая метал набоек в промерзшую землю, тысячи бойцов в едином порыве двинулись вперед - на север. Необычайно грозно, воинственно лилась старинная мелодия марша, вселяя в души уверенность. Гордо реяло под ударами ветра непокорное знамя.

Геверциони молча глядел на уходящие вперед колонны. На лице застыла слабая, чуть грустная улыбка. В глубине усталых глаз покоились тщательно скрытые слезы. И, вместо бодрого громового марша в сознании звучали внезапно всплывшие из глубин памяти строки[35] :

'Вьюга над сердцем моим, словно Дух,

Что носился над бездною,

Кружится ветер в полярной сияющей мгле.

Пробираться по пояс в снегу

Под чужими и страшными звёздами

Падать и вновь подниматься - Вот всё, что могу.

Тьма и вьюга, и слёзы из глаз

Мы идём через ночь, не надеясь достигнуть рассвета

В этих льдах за пределом широт

Нет иного рассвета, чем в нас

В нашем сердце - огонь, озаряющий стороны света.

Поднимайся, мой ангел ! Вперёд!

Да, так рождаются ангелы, так возникают миры,

Так из пламени наших сердец в чёрном небе

Полярной зимы загорается новое Солнце!

И великие земли Поднимаются из пустоты

Замерзающий рыцарь шагает вперёд из упавшего тела,

Замерзающий рыцарь смеётся!

Путь во Льдах -

Пламя изнутри,

Это Путь во Льдах

Воинства Зари.

Путь сквозь льды -

В каждом сердце пламя бьётся!

Путь сквозь льды -

Вечный путь от Сердца к Солнцу!'

Часть 4 - Восхождение

Глава 38

Геверциони, Ильин, Лазарев. 23.47, 7 ноября 2046 г.

Бригада шла необычно споро, легко. Уже через пять с небольшим часов за спиной осталось ровно двадцать километров. Если учесть, что иди приходилось ночью, по пересеченной местности, то темп весьма неплох.

Неведомо чья заслуга и кого благодарить, однако в этот раз неприятности миновали одинокую армию. Больше не было ни бомбардировок, ни внутренних конфликтов. Все же Геверциони после недавних событий остерегался лишний раз не подуть на воду, в чем нашел искренне понимание Ильина. Зарекаться от беды не стоило, да и проверять лучше, чем доверять. На всякий случай по приказу генерала отрядили в авангард и хвост колонны наблюдателей с усиленной оптикой, которую буквально по сусекам наскребли со всей бригады, - следить за спутниками, любыми намеками на воздушную разведку. Пока поиск результатов не дал. Обошлось так же без заболевших и раненных. Чего офицеры как раз больше иного прочего опасались во время перехода.

К первому привалу подошли в приподнятом настроении. На морозе лица бойцов и офицеров раскраснелись, ожили. Ушла - или хотя бы отступила в тень - мрачная серая обреченность. Сна, несмотря на полночь ни в одном глазу - каждый так и подгоняет время, стремясь поскорее пройти оставшиеся без малого десять километров. А дальше свобода - привычный простор небесный.

Беда постучалась в двери вежливо - с ненавязчивой деликатностью легкой тревоги. Геверциони как раз собрал вокруг себя старших офицеров. Своим ходом шла привычная рабочая пятиминутка. В таком массивном, сложном и часто - неповоротливом - механизме, как бригада, всегда найдется пара важных дел. Да еще с десяток вопросов поменьше, но столь же неотложных.

Так как шли маршем скорым, но скрытным, огня разводить не разрешалось. Во всем следуя тяготам рядовых бойцов, офицеры так же не позволяли лишнего. Геверциони в окружении полковников и майоров сидел в мрачной темноте. Хотя бы звезды на вновь очистившемся зимнем небосклоне горели ясно - и можно было различить контуры, иногда даже лица людей.

В разгар обсуждения внезапно неподалеку раздался шорох. Офицеры разом примолкли, пристально вслушавшись. Наиболее подозрительные положили ладонь на выстуженную кожу кобуры. Среди таких оказались Чемезов и Гуревич. Геверциони в целом одобрял подобное начинание. Сам же последовать примеру подчиненных не мог - что простительно даже полковнику, недопустимо для генерала. Проявление столь явное опаски невольно можно расценить как панику. А командиру на войне, перед лицом бойцов никак нельзя обнажать слабость, ни даже просто давать повод её увидеть. Потому Георгий продолжает как ни в чем не бывало сидеть на разостланной плащ-палатке, обдумывая текущее положение.

Опасения, как и следовало ожидать, не оправдались. Да и не мудрено: пройти через частые кольца периметров сложно - даже тренированным боевикам. Оказалось, что подоспел вестовой от наблюдателей.

- Товарищ генерал, сержант Рябушечкин из передового дозора, - по-уставному вытянувшись перед Геверциони козырнул разведчик.

- Садитесь, товарищ сержант, - козырнув в ответ предложил Георгий. - Не отсвечивайте...

Рябушечкин послушно опустился на колено рядом с генералом, сел аккуратно на край плаща, подтянув ногу под себя.

- А теперь рассказывайте, что произошло? - спросил наконец Геверциони.

- Товарищ генерал, - с готовностью начал сержант. - Впереди по ходу движения замечены огни. Судя по всему - Сургут.

- Так, ясно, - кивнул Геверциони. - Предполагаете засаду?

- Нет, не совсем, - отрицательно тряхнул головой Рябушечкин. - Но нельзя не принять во внимание, что вокруг ни в одном населенном пункте нет электроэнергии, а впереди - есть.

- Исключаете внутренние резервы? Генераторы, тепловые станции?

- Маловероятно. Большая часть энергии в летнее время от ГЭС. Зимой - дотационное питание от соседних тепловых станций. Однако ближайшая у самого Ханты-Мансийска. Исключать локальных станций нельзя. Но светится город почти полностью.

- Хорошо, принято, - кивнул Геверциони, сосредоточенно осмысливая услышанное, перебирая варианты. - Спасибо за службу, товарищ Рябушечкин.

- Разрешите идти? - по уставному уточнил сержант.

- Идите.

Когда дозорный, задевая частый кустарник, скрылся в темноте, Георгий обратил взгляд на офицеров:

- Что скажете товарищи? Какие мысли?

- Разрешите? - поднял руку майор Гуревич. Разведчик по-прежнему оставался в бинтах - живых свидетельствах обстрела автоколонны. Которые, впрочем, не первый час порывался содрать. Неведомо каким образом, но майор все же сумел убедить медиков в полной работоспособности. Принимая во внимание специфичность профессии, нельзя исключать, что в ход пошло все, вплоть до угроз и шантажа. Так или иначе, но деятельный диверсант пришелся на совещании ко двору. Среди таких же неординарных, мягко говоря, личностей. И как раз сейчас мог пригодиться. Все-таки вопрос напрямую касался его вотчины.

Дождавшись кивка Геверциони, Гуревич продолжил уверенно:

- Судя по сказанному - кто-то в городе есть. И, вероятно, не наши.

- Полагаете, нас ждут?

- Кого-то ждут точно...- неопределенно пожал плечами майор. - В конце концов, здесь же радарная станция и дислокация районного командования. Да и город с почти миллионным населением, узел транспортных артерий... Не мы, так другие придут.

- Не легче было устроить западню? - задумчиво произнес Чемезов. - Зачем так наглядно оповещать о своем присутствии? Ведь только непроходимый олух не заподозрит неладного.

- Не скажи, - возразил Геверциони. - Олухи - не редкость из красной книги. Так что все возможно. Да и не каждый слышал обращение новоявленных нукеров имперских. Сигнал-то был слабенький - вероятно, на нашу территорию не транслировался активно. Да и чтобы поймать, надо слушать. А не у всякого такие антикварные уши имеются. Так что расчет может вполне идти на ничего не подозревающих товарищей.

- Кроме того, - резонно добавил Гуревич. - Своих лучше держать в тепле и комфорте. Вряд ли что африканские, что европейские блондинчики привычны к сибирским морозам. Лучше пожертвовать внезапностью, чем повторить ошибки и Наполеона, и грозного фюрера.

- Ну, раз в целом сомнений нет, тогда что предпримем? - поинтересовался Геверциони.

- Что прикажете, - пожал плечами Гуревич. - Хотя от себя лично скажу: можете считать меня кем угодно, но проявлять себя нападением и даже просто разведкой - опасная недальновидность. Разумнее всего - обойти прямо на завод.

- Не выйдет, - мотнул головой Ильин. - Хоть мне и не нравится подобная стратегий, но я бы согласился, не будь серьезных возражений.

- Каких, Иван Федорович? - поинтересовался Геверциони.

- Все просто - пояснил полковник. - Раз сюда прибыли интервенты, то уж верхом непрофессионализма окажется с их стороны не расставить гарнизоны по ключевым объектам. Завод в их число войти обязан.

- А если они все-таки непрофессионал? - приподняв бровь, ехидно сострил Чемезов.

- А если они еще и рогатками вооружены вместо винтовок? - ответил колкостью Ильин. - Нет, недооценивать противника опасно. А уж считать за идиота - вовсе непростительно. Особенно если он - не идиот. Потому следует предполагать худшее. Даже если до сих пор не знают о самолетах, все равно обязаны быть на заводе.

- И, если мы туда дружно нагрянем, подмога из города подоспеет все равно, - задумчиво пробормотал Геверциони. - Я верно понял вашу мысль, Иван Федорович?

- В целом - верно, - кивнул Ильин.

- Что ж, - решительно высказал Гуревич. - Тогда прошу дать мне взвод добровольцев. Что-что, а обеспечить отход сумеем.

- Ты понимаешь, что не сможешь успеть вернуться? - прямо в лоб спросил Геверциони.

- Безусловно, - небрежно приподняв брови, ответил майор. - Я даже пытаться не стану. Наше дело в том и состоит, чтобы полицаев подальше увести. С какой же радости наоборот поступать - прямо на бригаду выводить? Нет, если идти, так идти и делать дело до конца...

- Не рано хоронишь себя, майор? Невтерпеж? - прищурившись, спросил молчаливый Лазарев. - Или звезду геройскую хочешь посмертно?

- Ага, так мечтаю, что кушать не могу... - отмахнулся Гуревич. - Да бросьте вы, Алексей Тихонович! Не в игрушки играем. Это война и за нас никто ничего не сделает. Так чего зря словеса разводить да жеманничать? Нужно идти, значит нужно. Век назад наши прадеды тоже отвлекающие маневры совершали, ложные плацдармы удерживали. И кланяться в ножки себе не заставляли.

Лихо тряхнув головой, майор совершенно иным тоном добавил:

- Да и вообще, что унываете? Не спешите хоронить, отцы-командиры! Еще не известно, как выйдет - повоюем! Нет, серьезно, я ведь не умирать иду. И бойцам так думать не позволю. Пошумим для виду, попартизаним - благо места родные. А дома не только стены помогают - глядишь, и тайга выручит. Как закончим денька через два-три и двинемся следом. Может даже раньше успеем - налегке сподручней.

'Вот так просто... - горько усмехнулся про себя Георгий. - Отправить людей на верную смерть. Поменять жизни нескольких десятков на жизни нескольких тысяч. Статистика... И ведь он понимает, что я отдам - не могу не отдать приказ. А бахвалится не из лихости, не из глупости, нет... Хочет, чтобы я вины не чувствовал...'

На несколько минут повисло напряженное, тягостное молчание.

- Хорошо... - кивнул Геверциони. Генерал пристально внимательно посмотрел в глаза Гуревичу. Тот взгляд выдержал. Но не было в глубине выцветших серых зрачков ни лишней бравады, ни отчаяния, ни злости. Только твердая решимость. Майор и генерал поняли чувства друг друга - им больше не требовалось слов.

- Хорошо, майор, - повторил Геверциони. Слова на языке ворочались тяжелые, шероховаты, словно каменные глыбы. - Отбирай добровольцев в пределах тридцати человек. И готовься выступать. Сам понимаешь - нельзя терять времени, раз начало закручиваться так.

- Спасибо, товарищ генерал, - спокойно кивнул Гуревич. Не только Георгия - всех офицеров поразило с каким невероятным хладнокровием, пренебрежением человек относится к будущей опасности. По отсутствию реакции можно было бы со стороны предположить, что разведчику дан приказ не на смертельно опасную операцию, а нечто вроде хозяйственно-парковых работ. - Я думаю, больше двадцати пяти и не понадобится.

- Тогда так - продолжил Геверциони. - Возьмешь сейчас комплекты формы и вообще - все, что нужно. Не мне тебя учить...

На это Гуревич ехидно усмехнулся и рассеяно кивнул.

-... А самое главное - найди языка. Перед тем, как начинать операцию постарайся как можно больше разузнать. Лучше всего - снимки карт, документов. Ясно, что все у них на вычислителях и планшетах. Конечно и сами железки не бросай, но маловероятно, что у нас продолжат работать. Так что на пленку фотографируй - делать нечего. Если вытрясешь у техников моментальный 'Квазар', дублируй им - лишним не будет. Товарищ Ильин и Чемезов тебе помогут подготовить все и обеспечат поддержку в общении со снабженцами.

Рустам вновь молча кивнул, выразив полное согласие с предложением генерала.

- С Робертом так же договоришься о месте встречи - где будет передача языка или иных носителей информации.

- Хорошо, товарищ генерал, - Гуревич решительно поднялся на ноги. - В таком случае разрешите идти?

- Да, идите Рустам, - Геверциони кивнул. - Иван Федорович и майор Чемезов встретятся с вами сразу после совещания.

Коротко козырнув, майор резко повернулся на каблуках - так, что даже скрипнули матовые голенища сапог - и скрылся в густой полуночной тьме.

После ухода майора вновь невольно наступило неловкое молчание. Офицеры избегали начинать разговор - слишком хорошо каждый понимал, что произошло. Можно сказать в этот миг и началась для экипажа 'Неподдающегося', для 137-й гвардейской бригады настоящая война. Космос в обыденном понимании в изрядной степени отличается от того, что принято считать именно вооруженным противостоянием. Человечество еще не достигло того уровня технологий, когда бы схватки многотонных колоссов в безвоздушном пространстве станут обычным явлением. Да и вряд ли этому суждено произойти: слишком громоздко, неповоротливо действо. Подобной дикостью смотрелось бы в наш век противоборство огромных галер или парусников. Скорее всего все космические флоты - лишь пережиток, временный этап на пути эволюции. Нет, революции - к новому человеку. Которому уже не нужны будут подобные архаичные костыли, чтобы идти вперед, к звездам...

В любом случае, десантникам не пришлось участвовать в единственном - первом и последнем - сражении 'Неподдающегося'. Гибель товарищей под ракетными ударами так же стала скорее злым роком, случайностью, чем эпизодом войны. Долго, слишком долго люди не знали: кто противник, где граница между миром и войной. И тем разительней, горше цена отрезвления. Именно сейчас, когда впервые их товарищи, знакомые, да просто такие же люди осознанно шли наперекор смерти, иллюзии рассеялись. Внезапно с пронзительной остротой пришло осознание: вот тот, с кем ты сидел у костра, делил оставшийся паек, мерз ночью на одеревеневшей земле в палатке. Вот он есть. А через миг может исчезнуть - уйти навсегда. Может принять на себя пулю, осколок, предназначенный другим. Спасти и тебя, и других товарищей...

Офицеры молчали. Большинство из них при всей тяжести звезд на погонах не видели, да и не могли видеть настоящей войны. И тем тяжелее оказалось впервой заглянуть в глаза смерти.

Затягивать неловкую сцену не хотелось - и без того вышло натужно. Взяв инициативу на себя, Георгий с намеренным равнодушием вернулся к обсуждению текущих вопросов. Постепенно настроение выровнялось. Слово за слово - офицеры втягивались в дискуссию, возвращалась хоть какая, но работоспособность.

Геверциони прекрасно понимал, что происходит с людьми. Много лет назад и он перенес подобный опыт. Это неизбежно для каждого здравомыслящего человека: примирится с фактом того, что обычные, милые и даже образованные люди, не испытывающие друг к другу ни прямой ненависти, ни зависти вдруг оказываются вынуждены убивать. Ножом, штыком, пулей - чем угодно терзать плоть неизвестного человека, вынужденного поступать с ними так же. Абсурдность, подсознательное ощущение неправильности, несправедливости происходящего неизбежно приходит к каждому.

Однако при том от командира на войне зависит не только личная судьба, но и жизни многих десятков, сотен, тысяч. Подобной рефлексии если и есть место, то лишь во время затишья, кратких часов отдыха. Но перед тем будь любезен защитить подопечных - тех, чьи жизни вверила тебе страна. И потому как бы не было трудно, как ни тяжело - нужно работать. Потому, что иначе нельзя победить...

Глава 39

Гуревич. 01.58, 8 ноября 2046 г.

До Сургута оставалось по-прежнему около десяти километров. Времени же с каждой секундой все меньше. Однако разведчики не переживали о том, что могут опоздать. Если на марше сводная разведрота вынуждена была плестись пешком, то во время самостоятельных операций солидарность неуместна. И без того нагруженный вещмешок десантника в варианте для разведчиков снабжен немалым количеством дополнительных приспособлений. Среди прочего - составные лыжи из легких из сверхпрочных полимеров.

Остается лишь сожалеть, что всей бригады, увы, подобное не предусмотрено. Что, естественно, продиктовано не ограниченностью ответственных за планирование, не прижимистостью генералов и уж тем более не злостным саботажем. Все гораздо проще: как таковые космические десантники - явление все еще новое, диковинное. Даже спустя пять лет после возникновения, они по-прежнему чаще всего выполняют те же функции, что и ВДВ. Кроме того, космос диктует свои правила ведения войны. Лишь со стороны может показаться, что редкие бронированные колоссы кораблей созданы без малейшей оглядки на здравый смысл.

На самом же деле за каждой линией, за каждым углом стоит кропотливый, въедливый труд сотен конструкторов и архитекторов. Не просто миллиметры - десятые, даже сотые доли каждой пяди обшивки выверены. Каждый корабль - компромисс между массой и маневренностью. Клепать бесконечные консервные банки с двигателями такое же безумие, как и выпускать на орбиту цельнометаллические слитки.

Естественно, не меньшее внимание уделяется планировке внутреннего пространства и грузоподъемности корабля. Не зря приходится сменам спать, обедать, отдыхать по очереди - в строгом порядке. Это суровая необходимость, а отнюдь не очередная прихоть армейского быта, иногда склонного оказываться невероятным, алогичным и даже чуть безумным. В ограниченный метраж просто невозможно вместить все. Это ведь отдельный случай, что десант 'Неподдающегося' приземлился в заснеженной тундре. С не меньшим успехом могло сложится, что вместо нее оказалась бы пустыня, тропические джунгли, степь, горы. И даже переменчивые в настроении бескрайние просторы мирового океана. А ведь для каждого из возможных случаев на корабле существует снаряжение. Которое приходится сперва подымать на орбиту.

Отсюда и получается, что обеспечивают бойцов самым необходимым. Излишества, для удобства и комфорта, - по мере возможности. Но даже без дополнительного инвентаря вещмешки десантников весят около добрых тридцати килограммов, что тоже отнюдь не способствует желанию нести больше. Ведь остается еще и оружие, броня. Так что в положении каждого свои плюсы и минусы. Сейчас вышло, что разведчикам идти и быстрее, и легче. Зато на марше - повод для зависти был как раз у самих диверсантов. Никуда не деться от диалектики в жизни...

Рассуждая примерно в подобном ключе, Гуревич уверенными экономными взмахами всаживал острия палок в землю. Смазанные лыжи легко скользили по густому, пушистому снегу, устлавшему все вокруг. Казалось, порой, что не по земле - по небу летишь в черной звенящей пустоте. От излишне романтических мечтаний весьма успешно отвлекали частые древесные стволы. Приходилось возвращаться из грез к суровой реальности - к бесконечным маневрам, поворотам, спускам и подъемам...

Время шло, за спиной осталась добрая половина пути. Механическая работа как нельзя лучше способствовала отвлеченности мыслей. Да еще впереди показался довольно длинный открытый участок. Невольно мысли Рустама вернулись к событиям последних часов...

...Добровольцев набралось много - вызвались все. Роту, конечно, отправлять никто не думал - в этом Геверциони и Гуревич полностью друг друга поддерживали. Мало того, в плане оценки оптимальной численности взгляды офицеров разошлись лишь на несколько человек.

Помощник генерала Роберт Чемезов пытался неоднократно навязать свою кандидатуру на роль командира взвода разведчиков. На это Рустам ответил резким отказом - благо, понимал, что даже лучший профи, но новичок в команде много толкового не навоюет. Геверциони молчаливым кивком поддержал Гуревича и дерзкое начинание Чемезова оказалось похерено.

Разведрота фактически состояла из самостоятельных взводов - по одному от каждого батальона. Итого сто восемьдесят человек. Как и в штурмовых, здесь подавляющее большинство - сверхсрочники, профессиональные военные. Новички тоже присутствовали - никуда не деться, так или иначе 'свежая кровь' необходима, иначе откуда после возьмутся после мастера? Но их оказалось подавляющее меньшинство.

Итак, Гуревич оказался перед нелегким выбором. С одной стороны необходимо крайне малой группой выполнить оперативную задачу. А огневой контакт может произойти как с отделением, так и с полком - никто же толком не знает и знать не может, что ждет впереди. Значит, до зарезу необходимы лучшие, профи. Чтобы не только отвлекли, но и выжить сумели. С другой стороны - неизвестно и что ждет бригаду впереди. Оставлять вот так одним македонским ударом роту без лучших - значит крайне серьезно осложнять дальнейшую жизнь всем.

Так и метался майор, пытаясь и взвод собрать, и бригаду не обделить. Осложняла все и нравственная дилемма. При всем желании, при всем оптимизме Гуревич понимал, что не так и велики шансы вернуться живыми, а уж тем более - здоровыми. Понимали и бойцы. Но добровольцами все же вызвались.

Недрогнувшей рукой Рустам с ходу отмел притязания молодых. И делу не помогут, и рано ещё. Тут трезвый расчет гармонично сосуществовал с чувством справедливости. Нельзя необученных новичков бросать в дело, если успешней могут справиться 'старики'. Пускай даже 'новичками' бойцов можно было назвать с большой натяжкой - каждый тренирован мастерами и порой ничем не уступает в навыках учителям. Разве что не имеет вынужденно жизненного опыта.

Дальше отказ получили неженатые. Все равно добровольцев оставалось гораздо больше, чем требуется. Следующими кого Гуревич 'отвёл' стали бездетные. Тут уже послышались недовольные возгласы молодых да горячих:

- Товарищ майор! За что обижаете?

- Правильно! Не век нам за бабьими юбками прятаться!

- Верно!

- Даешь справедливость!

На разные голоса загудела, зашлась рота. И пускай Гуревич понимал: большая часть из крикунов не понимает ещё опасности. Нет в бедовых головах мыслей о сединах родителей, о далеких, но верных сердцах любимых. А если и есть - то самая малая капля. Думают же больше о геройстве, славы жаждут, подвигов. Не верят в смерть, нет. Не понимают еще, что ждет впереди. А вот Рустам уже знал, как это бывает. Смотришь - жив человек, твой друг или знакомый. Раз! Ничтожная секунда, миг - легкое дуновение ветра холодком по жилам на шее пробежало. И все. Нет друга, товарища, брата, отца или сына. Нет и больше не будет никогда. И ты лежишь, вгрызаясь в землю, уткнув лицо в горячую пыль. А рядом с открытыми глазами в небо смотрит уже ушедший навсегда.

И нет сил отвести взгляд. Лежишь и смотришь, а рядом бродит смерть, безжалостно собирая причитающуюся жатву. Хочется завыть - дико, безумно, по-звериному. Злые слезы бегут, оставляя бледные дорожки на черном от гари лице. И уже не понять, чего хочешь? - все смешалось. То ли вскочить с ревом, броситься на врага и терзать, рвать, убивать, уперев сталь приклада в плечо. То ли бежать прочь, оставив кромешный ад, разверзшийся круг. И навсегда забыть, стереть из памяти отчаянный ужас. То ли еще глубже зарыться в землю и переждать...

А в результате ничего не происходит. Рядом вновь оказывается старший товарищ, чтобы подсказать, направить или остановить в нужный момент. И бой продолжается своим чередом. И надо держаться - да не просто держаться, а уметь бороться, чтобы побеждать. Защитить себя, защитить товарищей, защитить всех людей, что за спиной.

Не в геройской гибели, не в браваде и авантюризме героизм. В тяжелой, монотонной схватке со смертью, где нужно выжить и защитить как можно больше. В этой с виду маленькой, незаметной, негероической работе и сокрыта святая самоотверженность, истинный героизм бойца.

Но всего ещё не понимают молодые. Разве что изредка отыщешь тщательно скрытое в глазах 'стариков' понимание. Горькое, тоскливое, оплаченное не ранами и не кровью - рубцами на сердце и сединами на висках. И что сказать 'молодым'? Ведь искренне хотят помочь. Считают, что сумеют, справятся, смогут. Пускай признают, что ты в чем-то лучше, умней и опытней. Но себя от того дешевле не ценят.

С точки зрения здравого смысла, да и армейских традиций молодежи следовало отвесить чувствительный подзатыльник. Однако же при том сделать это надлежало так, чтобы никто не почувствовал себя оскорбленным и не зарекся на будущее от проявления искренних душевных порывов на благо Отчизны. Решать сложившуюся дилемму следовало аккуратно. Кончено, это не та головная боль, на которую следует жаловаться. Но все же способная доставить изрядное количество хлопот.

В итоге после пяти минут убеждений, споров, обид и примирений Гуревич смог поздравить себя - взвод набран. От общего числа треть - ветераны. Включая и самого Рустама, получалось не так мало. Да и остальные не отставали. Когда с основным вопросом повестки покончили, Гуревич решил было перевести дух. Но не тут то было.

- Командир... - раздался из-за плеча приглушенный прохрипленый голос. Прапорщик Добровольский. Без преувеличения, без ерничества - настоящая 'рабочая кость'. Десантник не по профессии - по призванию. Именно на таких самоотверженных людях и держатся десантные войска, такими в первую очередь и сильны. Младший комсостав - те, кто изо дня в день вместе с молодежью. Все у них поровну, пополам: муштра и учеба, тревоги и марш-броски, печали и радости.

Офицер хотя и постоянно держит ситуацию под контролем, во все вникает, все знает, все-таки редко становится для бойцов 'своим'. Из-за очевидной разницы и в звании, и в должностных обязанностях неизбежно появляется отчужденность. Прапорщику же, если он человек правильный, хороший, легко общаться и с рядовым, и с лейтенантом. Тут, в отличие от гражданских анекдотов, не принято акцентировать внимание на древних как сама советская армия предрассудках.

Добровольскому уже исполнилось сорок пять. Но по-прежнему тверда рука, верен глаз и ум остёр. Ни разу за годы службы не проколол прапорщик лишней дырки на ремне, не распустился. По-прежнему плотно облегал истертый камуфляж крепкие бугры мышц. На широкой груди лишь во время торжеств появлялись выцветшие планки. Скромные, незаметные - казалось, что Добровольскому вовсе неловко выставлять напоказ. Но никто и никогда не смел упрекнуть прапорщика в хвастовстве - скорее наоборот. Ордена 'Красной Звезды', 'За службу Родине в ВС СССР' 3-й степени, 'Славы' двух степеней и медали россыпью.

Казалось давно стоило либо самому бросить все к чертям, либо, пока не отправили на пенсию, получить хоть один просвет на погоны. Но ни первого, ни второго прапорщик делать не намеревался. Ни на один даже краткий миг Добровольский не задумывался, что сможет променять истертый камуфляж на матовое сукно мундира какого-нибудь завхоза. Не было в этом ничего низкого, только прапорщик шел служить не для того, чтобы на старости лет осесть на пыльных складах.

'Всякая работа важна, - прямо отвечал на вопросы сослуживцев Добровольский. Именно так, как искренне считал. - Так пусть каждый делает, что по сердцу. Мне же на старость лет не нужны новые погоны - так и так спишут на покой. Лучше уж я напоследок лишних несколько месяцев побуду, где сердце прикипела. А уж после будь что будет'.

- Командир... - на всякий случай повторил Добровольский. - Разрешите обратиться?

- Иван Александрович, - Гуревич обернулся навстречу прапорщику. Улыбка невольно проявилась на сухом, изможденном лице. Повязки хоть и удалось снять, убедив докторов, но слабость после ранений никуда не сама собой не делась. - Все-таки решил не мытьем так катаньем стать лейтенантом? Учти, третью 'Славу' я тебе гарантирую - это как минимум.

- Э-э, командир, - махнул рукой Добровольский, ухмыляясь в сизые усы. - Не за звания и не за медали дело делаем. Тебе ли не знать?

Добровольский многозначительно окинул взглядом поджарого майора:

- Ты на себя посмотри: весь заштопанный, осколками да пулями меченый. Мог бы давно словно елка увешаться наградами. И сидел бы сейчас в теплом кабинете с полковничьими звездами - приказы раздавал. А все никак не уймешься. Ни на плечах звезд, ни на груди. И по-прежнему в самое пекло лезешь.

- Верно, - усмехнулся Гуревич. - Так что же ты за мной в то же пекло суешься? Раз такой смекалистый?

- Так не бросать же тебя, - просто ответил Добровольский. Только на деле не так прост, как хочет казаться. Кого-кого, но не Гуревича было обмануть с виду простодушным видом. Слишком давно знали друг друга. И Рустам ясно разглядел в глубине карих глаз лукавые хитринки.

- Кроме того, - с тоской добавил прапорщик, - Отчего бы не повоевать напоследок? Так и так скоро подковы рвать будут. Так не лучше ли искры о камни высечь, чем в стойле отсиживаться?

- Ну ты, Александрович, загнул, - невольно дернул щекой Гуревич. - Никак помирать собрался?

- Не глупи, командир, - усмехнулся Добровольский. - Не верю я, что не вытянем такого простого задания. Просто хочется последний раз полной грудью вздохнуть.

- Ладно, принимается, - махнул рукой Гуревич. - Но ведь не языком молоть подходил? Так говори: зачем?

- Думаю, надо с собой взять двоих не наших, командир, - спокойно ответил Добровольский.

- Чем мотивируешь?

- Не в гости же идем, - охотно пояснил прапорщик. - Так или иначе будут либо 'языки', либо информация.

- Это я понимаю, - кивнул Гуревич. - Предлагаешь 'чужих' оправить обратно?

- Верно, - согласился Добровольский. - Уж я не я буду, если генерал их обратно отпустит. Как-никак они очевидцы. А мало ли чего они не успеют сказать, если захотят вернуться? В горячке можно многое увидеть, да пропустить, не понять. А если понять, то неверно. Наш же генерал такого не упустит - не зря столько лет в ГБ служит.

Уверен - не отпустит. Отдаст на растерзание аналитикам - те уж информацию нужную вытянут.

- Ну так а отчего не хочешь, чтобы наши вернулись? - спросил недоуменно Гуревич.

- А оттого, командир, что не нужно людей обижать, - ответил прапорщик. - Уж раз взяли, так веди до конца. А раз хочешь оставить, так оставляй сразу.

- Согласен, Александрович, сдаюсь, - Гуревич поднял отрытые ладони. - Убедил. Есть кто на примете?

- Есть, - кивнул Добровольский. - Оба ваши знакомые.

- Даже так? - приподняв бровь, с сомнением уточнил Гуревич.

- Да. Первый - лейтенант, который из комендантской роты.

- А-а... Ворошиловский стрелок, - понимающе кивнул Рустам. - Уверен? Вроде он после бомбардировки сам не свой. Может не стоит?

- Именно потому и предлагаю, командир, - пояснил Добровольский. - Ему сейчас нужно в дело, чтобы выветрилась из головы вся шелуха. Стрелок о судя по всему толковый - обузой не будет. Да и если проявит себя, перестанет чужим быть для наших. А то ведь сейчас ему хуже не придумаешь приходится. Своих всех потерял, а здесь так чужим и остался.

- Тонкий ты психолог, - усмехнулся Гуревич. - Ладно, с этим согласен. Как стреляет, сам видел. Кто второй?

- Еще один местный талант - рядовой Косолапов.

- Этого не помню...

- Ну так ты тогда, командир, малость в отключке лежал, - усмехнулся Добровольский.

- Ты имеешь в виду, который Гольдштейна...? - уточнил Гуревич, многозначительно подняв бровь. Прапорщик кивнул. - Вот дела! И его хочешь перед совестью реабилитировать?

- А чем плохо? - удивился Добровольский. - Он нормально тренирован, да и расторопен вполне - в случае опасности не теряется, что на практике показал. А что до душевной травмы - так его хоть и на прямую не обвиняют, но мало ли, что сам себе надумает? Так что лучше пусть малость погеройствует - под присмотром. Глядишь, и притупится чувство вины.

- Все, ладно! Согласен, - замахал руками Гуревич. - Ты и мертвого убедишь. Так на жалость талантливо давишь. Беру обоих. Только смотри - чтобы больше чем на минуту глаз них не спускал.

Вопрос с откомандированием двух бойцов решился довольно гладко. Напрямую обращаться к Геверциони или Лазареву Гуревич не стал. Первым делом, дабы прощупать почву, подошел к Ильину. Полковник выслушал и одобрил начинание:

- Неплохо придумал. Подожди, сейчас переговорю с 'главным'. Думаю, согласится.

Так и вышло. Геверциони начинание одобрил, даже без объяснений ухватив с ходу истинную подоплеку дела. Кандидаты на пополнение восприняли новость достаточно равнодушно. Но если в отношении лейтенанта Никиты Куревича реакция оказалась предсказуемой, то апатия со стороны Косолапова удивляла. Тем не менее, оба собрались довольно быстро, уладив дела за пару минут

Единственным, что омрачило прощание - реакция Чемезова. Роберт оскорбился столь явным пренебрежением, как ему казалось. Вместо добровольно изъявившего желания взяли двоих по указке. Так мало того - даже не разведчиков, не диверсантов. Первый хотя бы десантник, то второй вообще приблудный!

Рустам терзания майора понимала - и даже принимал. Несмотря на косые взгляды, и даже вскользь брошенную угрозу. Профессиональная гордость Чемезова оказалась ущемлена, да еще приходилось учитывать личную драму. Так что Гуревич нисколько не оскорбился. Сложись все чуть иначе, майор даже не возражал бы против присутствия коллеги на задании. Но есть вещи выше самого заветного желания...

Сейчас, когда половина пути пройдена, Гуревич мог с облегчением вздохнуть. Несмотря на некоторые опасения, справлялись новички неплохо. Как минимум - с лыжами. 'Ну, ничего, - решил про себя Майор. - На деле и посмотрим, что почем. Тем более, что в серьезную заваруху вмешиваться они не будут'...

...Увы, худшие опасения подтвердились: в городе интервенты. Боши, они же фрицы. Причем довольно много - раз уж донесло на самые окраины. Ибо на оккупированной территории отрываться от основного контингента - поступок либо рисковый, либо излишне опрометчивый. Но, так или иначе, небезопасный. Даже не обладая ворохом университетских дипломов самый темный качёк нутром чует как из любого окна так и сверкают ненавидящие взгляды. И даже понимая, что после внезапного приступа смерти за местными вернутся каратели и устроят показательные расстрелы, себя все-таки жаль - воскреснуть-то не получится.

Да и нельзя надеяться на трезвую оценку ситуации населением. Мало ли у кого сдадут нервы - пусть и на самый краткий миг. Ведь даже одного удара вилами под ребра или топором по затылку вполне достаточно. Кому важно: есть или нет состояние аффекта? И даже не важно будет в этот момент: 'кто', 'сколько', 'кого' и 'за что'

А уж немцы никогда не отличались излишней тягой к авантюризму. Следовательно, появление на самой окраине праздно шатающихся - не патрульных! - в имперских мундирах под защитного цвета пуховиками и с оружием в руках подтверждает лишний раз прежние опасения. Отдельные группы возникали и вновь скрывались в сумеречном мареве. И только одна после четверти часа напряженного наблюдения проявила склонность к инертности.

Для наблюдения и последующего захвата объект оказался подходящий. Тем более, что не двадцать и даже не десять - всего лишь четверо солдат. Среди которых один унтер-офицер. Однако, увы, за инертность приходилось расплачиваться...

- Вот ведь гады! - в сердцах прошептал Добровольский. Эти слова единственное, что позволил опытный диверсант. Сказал тихо - и за несколько шагов не услышишь. Но все же для такого уровня профи подобная слабость несвойственна. Диверсант по роду профессии обязан в нужные моменты 'выключать' сердце.

Это в книгах или фильмах приятно наблюдать за виртуозной работой с холодным оружием, меткой стрельбой и молниеносной реакцией разведчиков. На деле все не так однозначно. И гораздо более жестоко. Находясь на переднем краю, на острие, диверсанты как никто часто встречаются лицом к лицу с издевательствами, а подчас и проявлениями зверств противника. Нигде не покажут, как приходится в такие моменту бойцам.

Прямо перед тобой - даже без оптики можно разглядеть - вражеские подонки насилуют девушек. Подленько и понимающе усмехаясь друг другу, чувствуя превосходство, абсолютную безнаказанность. Движения сильных рук скупы, порывисты, а маслянистый взор алчен до звериного безумия, полно похоти.

И вынужден советский офицер, поклявшийся перед священным красным знаменем хранить и защищать, лежать без движения, бессильно наблюдать. Потому, что рядом через несколько минут должны пройти такни или штабная колонна. А эти танки, если не нанесешь удар здесь и сейчас пойдут дальше, чтобы убивать, жечь, уничтожать. И неведомый генерал будет чертить карандашом на карте стрелки, направляя разящие удары. Офицер лежит, потому, что и от танков, и от генералов вражеских он тоже обещал защищать Родину. Скрипят от злости, бессильной ярости зубы, пальцы до крови впиваются в плоть земли. А сделать ничего нельзя... Оттого порой и белеют виски раньше времени у совсем еще молодых ребят. Сгорают, изнашиваются безжалостно истерзанные сердца.

Сейчас через оптику биноклей Гуревич и подчиненные наблюдали нечто похожее. Хотя скорее неприятное, стыдное, чем оскорбительное. Какая-то пестро одетая компания советских людей заискивающе расстилалась перед интервентами. Хотя можно ли их назвать советскими людьми? Сами они себя, наверное, гордо именуют 'людьми мира', эдакими возвысившимися над предрассудками и пережитками. А кто есть по сути? Приспособленцы, готовые на все, только бы обеспечит личную безопасность, только бы сохранить в прежней мере остатки 'былой роскоши'. Вполне может быть даже готовые искренне, с упоением ненавидеть все 'свое' ради прекрасного 'ихнего'

Ярко накрашенные дородные девицы в пестрых платках, облаченные в меха, многообещающе улыбались жизнерадостно склабящимся бошам. Так и эдак, словно торговки, поворачивались, крутились перед носом солдат, рекламируя себя в лучшем свете. Рядом то ли в качестве мебели, то ли наглядной иллюстрации покорности и преклонения перед представителями 'передовой цивилизации' теснились жалкие, субтильные молодчики чахоточного вида. Ручки-ножки палочки, широкое пальто не по размеру - словно беззащитные телеса покорно скукожились перед захватчиками. И осознание этого явно читалось в пренебрежительных взглядах немецких солдат.

Характерным образчиком взаимоотношения сторон стала небольшая сценка. Один из солдат коротко бросил что-то на немецком, сопроводив даже не просьбу - приказ характерным жестом: поднеся два пальца ко рту и изобразив затяжку. Тут же совершенно по-лакейски засуетились субтильные молодчики. Даже подруги глянули на пресмыкающихся приятелей с жалостью и пренебрежением.

Наконец наиболее ловкий сумел извлечь из недр пальто искомое. Черная с золотыми полосами, тиснением коробка сигарет 'Герцеговина флор' - один из лучших сортов по общему признанию потребителей, наиболее популярностью пользовавшийся в среде творческой интеллигенции. И среди инакомыслящих иногда - не иначе как из подсознательного мазохизма.

Солдат бесцеремонно выхватил пачку из дрожащих пальцев угодливого парня. Не утруждаясь излишне попросту оторвал козырек крышки. Презрительно - кончиками пальцев уцепив одну сигарету, аккуратно вытащил. Жадные лапы двоих сослуживцев также бесцеремонно влезли в пачку, вытягивая содержимое с гораздо меньшей разборчивостью. Лихо щелкнув зажигалкой, солдат поднес ярко-багряный язык пламени к кончику сигареты, затянулся. Пламя робко задрожало, потянулось к дыханию, лизнуло пару раз высушенный табак. Сигарета затлела, занялась. Сделав пару затяжек, немец наигранно закашлялся, скорчив презрительную физиономию. Сплюнув сигарету на снег, ожесточенно припечатал каблуком, словно мерзкого слизняка или еще какое насекомое. После пришла пора образцово-показательной 'порки'. Ради которой, видимо, всё и затевалось.

Безжалостно схватив неудачливого молодчика за грудки, солдат с молчаливого одобрения сержанта тряхнул его пару раз. Затем что-то пролаял в самое ухо и вновь встряхнул. Уже после первого маневра парень обессилел и последующее время просто висел на руках экзекутора набитым кулем. Поняв, что забава окончена, солдат с невероятной легкостью отшвырнул тело молодчика о ближайшую стену. То летел словно марионетка с подрезанными нитями. Удара нельзя услышать с такого расстояния, однако явственно каждый, кто наблюдал за происходящим, ощутил глухой шлепок. Ровно как и навязчивый дурной запах. Следом за хозяином полетела и ополовиненная пачка сигарет.

Представление второй солдат и сержант встретили с одобрением. Даже девушки подобострастно хохотнули, сделав даже попытку изыскано прикрыть рты ладонями. Ребята глуповато улыбались - пустые рыбьи глаза непонимающе, с жалостью бегали по сторонам. Даже сам униженный молодчик улыбнулся как ни в чем не бывало, поднялся на четвереньки и пополз обратно.

Только один солдат стоял в стороне, зябко кутаясь в шинель. На происходящее он смотрел с неодобрением, даже презрением. По лицу немца явно виделось: ему неприятно находиться здесь, в компании что своих, что чужих подлецов. Унтер-офицер на оппортунизм подчиненного, впрочем, внимания не обратил. Видно не желая терять времени на ненужные разборки. Ведь есть и иные дела - поинтересней. Склонившись к девушкам, приобнял за плечи и стал развязно о чем-то расспрашивать.

Видно было плохо, о звуке вообще нельзя и мечтать: с тех пор, как 'умерла' электроника, жизнь десантников в целом и разведчиков в частности сильно осложнилась. Ни дальномеров, ни кибернезированных прицелов, ни приборов ночного видения. Даже обычные переговорники стали недостижимой мечтой. И это при том, что противник по результатам прямого наблюдения всеми благами технологии пользовались.

Опасаясь каждого куста, каждого шороха - ведь, не особо утруждаясь, интервенты могли расставить вокруг города частую сеть сигнализаций, камер наблюдения и прочих сомнительных радостей. А найти их представлялось невозможным. С точки зрения даже банальных очков инфракрасного видения лежащие на снегу десантники, как ни маскируйся, оставались ярко-алыми пятнами на темном фоне.

Понимал превосходство противника Гуревич, понимали и подчиненные. Единственное, за что майор оставался спокойным, так это за 'легенду'. Специально на случай работы за линией фронта имелся комплект 'маскарадной' формы. Форма настоящая с полным комплектом документов - все чин по чину. Только части, к которой приписаны бойцы, не существовало иначе как на бумаге. Особой надежды на длительное введение противника в заблуждение никто не рассчитывал. Однако на случай, когда необходимо изобразить 'чужого своего' вариант подходил идеально. Да и крайне соблазнительно заложить бомбу замедленного действия: нетрудно представить, с какой быстротой окажется взят под руки белые внедренец с подобными документами.

Но, так или иначе, взвод разведчиков лежал вповалку, окопавшись снегом. И каждый боец молча вглядывался в неверные сумерки городской окраины. Прапорщик Добровольский, как самый тонкий специалист чтения по губам, вооружился самым мощным биноклем.

Однако время шло, а ничего полезного разглядеть не удавалось.

- Командир, - осторожно прошептал Добровольский. - Этот шарфюрер[36] сплошную околесицу несет. Да и девки гулящие...

От досады прапорщик замолк. Лишь в нестерпимом раздражении рефлекторно дернулась щека. Обдумывая ситуацию, Гуревич рефлекторно бросил взгляд на часы. Времени остается мало. Уже через час бригада подойдет к городу вплотную. Значит, нужно в ближайшие десять минут принимать решение.

- Ясно, Иван Александрович, - искренне поблагодарил Добровольского Рустам. - Минут пять подумаю. Ты пока будь другом - предупреди наших, чтобы готовились. Так или иначе - все равно выступать.

- Слушаюсь, командир, - кивнул прапорщик. Улыбнувшись напоследок чуть кривой, ироничной усмешкой, Добровольский подмигнул майору и растворился в ночи...

Глава 40

Геверциони, Ильин, Лазарев. 02.05, 8 ноября 2046 г.

Гуревич не знал, да и не мог знать, что не все так гладко в бригаде, как хочется думать. Хотя, ради справедливости следует признать: происходящее стало закономерным результатом событий последних дней. Началось достаточно буднично.

Марш шел своим чередом: уставшие и продрогшие бойцы продолжали непреклонно продвигаться по заметенным снегом лесам. В эту холодную ноябрьскую стужу каждого согревала вера - в победу, в себя, в товарищей. И люди шли - ни единой жалобы, ни проявления слабости. Десантники словно забыли, что умеют уставать. А вслед за ними, кажется, потеряли эту память и члены экипажа. Медленно, но верно продвигалась вперед длинная колонна.

Видя героизм, искреннюю самоотверженность бойцов, Геверциони никак не мог проявить слабость. За неимением лихого коня, генерал бодрым, твердым шагом вместе с большинством старших офицеров находился впереди. При всей очевидной наивности, жест производил должное впечатление. Десантники видели - не могли не видеть: их командир идет вместе со всеми, наравне - даром, что генерал, даром, что ГБ. Вообще за последние насыщенные бедами сутки память о принадлежности Геверциони к 'безопасности' как-то поблекла, истерлась. И, не смотря ни на что, постепенно сумел стать своим. Ну или почти своим. При этом Георгий не заигрывал с людьми, оставался ровно таким, как есть. Но при том не отсиживается в тепле, не закатывал капризов о транспорте.

Бойцы явственно ощущали: Геверциони не делает вид, а действительно абсолютно искренне старается ни на шаг не отступить от нравственного идеала. Уж на что, а на такие вопросы чутье у армейского человека - будь здоров! Порой одного взгляда оказывается достаточно. И становится понятно - обезьянничает ли командир, заигрывая с подчиненными в популизм и демократию, или нет.

Однако искренние начинания Геверциони не могли не повлечь закономерных последствий. Как и предупреждал Ильин, Георгий значительно переоценил свои возможности. Каждая тысяча и даже сотня метров постепенно превращались в каторгу, испытание. Вначале левую голень терзало давешнее онемение. Это в принципе было не особо страшно - скорее неприятно.

Но после пришла боль: жгучая, пульсирующая. Каждый шаг отдавался маленьким взрывом, вспышкой в сознании. И притом онемение не только не прошло - наоборот, усилилось. Георгию казалось, что вместо ноги вынужден волочить то ли бревно, то ли замороженный кусок мяса.

Сцепив зубы, Геверциони продолжал твердо вышагивать, как ни в чем не бывало. Так длилось какое-то время, но не могло - вечно. Каждый шаг давался всё тяжелее: нога наливалась свинцом, жар удушливой волной растекался по телу, набирал обороты лихорадящий озноб. И, как генерал не старался, момент развязки наступил.

Внезапно Геверциони почувствовал, что не может оторвать левую ступню от земли. Сапог словно примерз. Но тело по инерции уже двигалось вперед. Пытаясь удержать равновесие, Георгий выбросил вперед руки с тростью. Но ничего не произошло. И руки уже не слушались приказов. Единственной реакцией стало едва заметное подрагивание.

Время замедлилось - Геверциони ясно, абсолютно четко наблюдал, как мир вокруг резко уходит вверх и за спину. Доли секунд, показавшиеся Георгию минутами, он созерцал причудливую эволюцию, пока наконец с уколом острого отчаяния не понял, что это не сказочный сон, а простое падение.

Почти сразу после жуткого прозрения последовал удар. Удивительно, но не было ни боли, ни холода. Геверциони просто ощутил волну дрожи, пробежавшую по телу. А следом опустилась тишина. Не обычная - звенящая тысячами невидимых струн, нет. Непробиваемая, вязкая, жуткая - словно мир вокруг оказался залит янтарем и Геверциони угодил в ловушку подобно мухе.

Постепенно пропал и свет. Цвета разом выцвели, оставив лишь палитру из оттенков серого. И от границ зрения к центру стали сгущаться сумерки. Рябая чернота плотной поволокой окружала, убаюкивала. Пока наконец весь мин не сузился до размеров крохотной точки. Эта маленькая ослепительно белая звездочка на черном полотне - последнее, что запомнил Геверциони. Георгий уже не чувствовал ни боли, ни страха. Только слабая надежда продолжала упрямо теплится в слабо содрогающемся сердце. Геверциони понимал, что видит перед собой лишь отблески света, внезапно обретшего яркость на контрасте с подступившей слепотой. Но ему приятнее было считать последнее видение далекой серебряной звездой на выгоревшем небе...

Со стороны происходящее определенно выглядело не так драматично. Кроме того, с точки зрения невольных очевидцев все случилось гораздо быстрее - почти мгновенно. Для них генерал, еще вот только что бодро вышагивающий на марше, внезапно споткнулся и безвольным кулем опрокинулся на снег лицом вперед. Лежащего на земле несколько раз передернуло жуткими приступами судорог, чуть ли не выворачивая наружу суставы. А затем Геверциони как-то разом обмяк, застыв без движения.

Офицеры, преодолев замешательство, кто раньше - кто позже бросились на помощь. Первым подоспел Фурманов. Склонившись над генералом, полковник стремительно стянул перчатку, приложил ладонь к шейной артерии.

- Что?! Что?! - наперебой, перекрикивая друг друга, возопили подоспевшие следом Чемезов с Лазаревым

-Молчать! - зло рявкнул Фурманов в ответ. Офицеры, не ожидавшие подобного отпора, разом притихли. Невольно подтвердив главенство Юрия в данной ситуации, Роберту и Алексею Тихоновичу оставалось лишь молча наблюдать со стороны.

Фурманову же в этот момент было абсолютно наплевать как на реакцию товарищей, так и на вообще происходящее вокруг. Превратившись в слух, Юрий с отчаянной, безумной надеждой ожидал биения сердца.

'Хоть бы жив! - твердил про себя полковник словно заклинание. - Хоть бы! Хоть бы!'

И надежда оказалась вознаграждена. Спустя несколько долгих, томительных секунд ожидания пальцы Юрия ощутили слабый удар. Отлегло! Оторвавшись от шеи Геверциони Фурманов отчаянно трясущейся рукой утер со лба внезапную испарину.

Чуть придя в себя, полковник обрел и былую деловую хватку.

- Кто-нибудь! Врача сюда! Быстрей! - крикнул Юрий в направлении замершего строя.

- Ильин уже... - коротко ответил Чемезов.

Коротко кивнув в знак одобрения, Фурманов вновь склонился к генералу. Аккуратно приподняв с земли за плечи, полковник переложил Геверциони головой себе на колени. При всех этих манипуляция Георгий не издал ни единого звука. Увы, ни единая черта так же не дрогнула. Только темно-карие глаза с расширившимися зрачками невидяще вглядывались в черноту неба.

Выхватив из чехла на поясе мертвый карманный вычислитель, Фурманов поднес темный экран к лицу Геверциони. И вновь вздохнул с облегчением: на затертой блестящей поверхности экрана проступили слабые следы. А значит, что и сердце, и легкие работают.

- Где там врач? - нетерпеливо бросил через плечо полковник.

- Здесь! - донесся из темноты приглушенный выкрик.

Обернувшись, Фурманов смутно разглядел надвигающиеся фигуры. Первым подоспел Ильин. Политрук бежал легко, свободно, словно и не было ни долгого марша, ни вороха прожитых лет за спиной. В руках же Иван Федорович небрежно держал огромные чемоданы. Следом едва держался полноватый майор-медик.

Когда наконец оба офицера оказались на месте, доктор какое-то время, уперев ладони в колени, переводил дух. Ильин же, не теряя ни секунды даром, аккуратно уложил чемоданы на снег. Успевший отдышаться, майор решительно опустился на колени рядом с Геверциони.

- Все отойдите! - безапелляционно заявил медик. - Если что нужно - сам спрошу, а пока не мешайте.

Открыв чемодан, майор откинул крышку и с сомнением поглядел на содержимое. В едва уловимом молочном сиянии звезд содержимое казалось непонятным нагромождением, безликой темной кучей.

- Нужен свет! - требовательно бросил врач. - И еще: обеспечьте здесь палатку. Чем меньше холода и любопытных посторонних - тем лучше.

Ильин переглянулся с Лазаревым. Алексей Тихонович тяжело вздохнул, успокаивая нервы. Полковник с трудом сдерживал гнев, чтобы не дай бог не высказать бесцеремонному эскулапу что-нибудь нелицеприятное.

- Ладно... - наконец ответил Лазарев, взяв себя в руки. - Я иду командовать - марш надо все-таки продолжать. А ты, будь любезен, ублажай дальше ихнее высочество...

Свет организовали быстро - для начала хватило отыскавшихся аккумуляторных фонарей, а после пригодилась керосиновая лампа. Вскоре справились и с палаткой. Десантники довольно споро развернули в двух шагах просторный купол шатра. Доктор, оторвавшийся на несколько секунд от непонятных манипуляций, подозвал Чемезова и Ильина. Втроем офицеры быстро, но с максимальной возможной аккуратностью перенесли Геверциони внутрь. Опустив генерала на брезентовый плащ, предусмотрительно брошенный поверх куцей подстилки из хвороста, медик твердо сказал:

- Спасибо, а теперь выходите.

- Но может мы могли... - просительно пробормотал Чемезов.

- Молодой человек! - не оборачиваясь возмущенно ответил доктор. - У вас что, есть за душой медицинский диплом и многолетняя практика?!

- Нет...

- Ну тогда будьте любезны не мешать!

- Но я изучал в рамках курса лекций оказание первой помощи.

- Замечательно! - иронично воскликнул врач. - В таком случае, КОЛЛЕГА, не соизволите ли пойти поискать в соседнем бору волшебных лечебных трав?

- Да что ты...! - задыхаясь от негодования, процедил сквозь зубы Чемезов.

- Спокойно! - Ильин крепко придержал закипающего майора за плечи.

- Иван Федорович, - повторил врач несколько спокойнее. Однако в голосе по-прежнему улавливалось тщательно скрываемое раздражение. - Будьте любезны уйти. А заодно прихватите с собой этого импульсивного юношу.

Ильин коротко кивнул и, продолжая крепко держать Чемезова за плечи, силой вытащил майора наружу. Роберт пытался вырваться, но все старания оказались тщетны. На выходе полковник едва разминулся с двумя молодыми лейтенантами. Ильин смутно припомнил, что именно эти военврачи вместе с майором занимались раненными, когда пришлось бежать за помощью.

Уже стоя на промозглом ветру, полковник с внезапной горечью проникся незавидностью участи бригады. В строю на три с половиной тысячи бойцов осталось пять или шесть медиков плюс столько же фельдшеров. Конечно, офицеры по долгу службы обладали сравнительно твердым знанием основ оказания первой помощи, этим же могли похвастаться некоторые сверхсрочники. Но в проекции к реальному боевому столкновению подобная арифметика смотрится печально, поскольку смеяться грешно. А ведь не хватает не только медиков... Поневоле бригада лишилась не одного первоклассного офицера. И, что хуже всего, в первую очередь занимавших руководящие должности. Адмирал, первый помощник - он же комбриг, полковник Швец. А теперь еще и Геверциони...

Переглянувшись мельком с мрачным Фурмановым, застывшим напротив противоположного бока у входа в палатку, Ильин понял, что мысли у обоих одинаковы. Да, как Ильину ни хотелось считать бригаду самодостаточной, отрицать правду полковник не любил и не поступал против совести принципиально. Еще три дня назад Иван Федорович в самых смелых мечтах не рискнул бы предположить, что управлять всем сможет неизвестный, совершенно посторонний офицер. И дело даже не столько в опыте или знаниях. Вникнуть во все сложности, суметь проявить лидерство, увлечь за собой - все это представлялось Ильину неподъемной задачей.

И вот теперь, когда внезапный комбриг без сознания лежал на снегу, а над ним в мрачной неизвестности ворожили хмурые медики, стало ясно, насколько успел Геверциони стать 'своим'. Сейчас кажется, что и не могло быть иного командира - при всем уважении и прежнему комбригу, и к Кузнецову.

Что тяжелее всего, вместе с Георгием сейчас бригада лишилась начисто как административного центра, так и стратегического видения. Ведь именно Геверциони 'тянул' инициативу любых замыслов, начинаний. На нем лежала задача разработать план кампании. Пускай даже остаются черновики и записи - живого трезвого ума генерала они не заменят.

И внезапно Ильин наконец пришел к осознанию простого, но жизненно важного факта. Это открытие ударило по нервам хищной плетью. По сравнению с этим даже отсутствие стратегии выглядело словно мелкие временные неприятности.

Геверциони при всей восторженности и открытости при оглашении дальнейших планов так и не назвал ни разу точного места. 'Ах ты ж, собака злая! - в сердцах промелькнуло в мыслях. - Ревнитель, понимаешь, государственных секретов! И что теперь делать?' Возможно, эту тайно он открыл Кузнецову, но с этим уже ничего нельзя поделать. По-хорошему всё верно - каждому встречному и не встречному такое говорить явно не стоит... Но вот как быть офицерам теперь? Хорошо, если обойдется с Геверциони. А если нет? Вопросы, вопросы... И ни одного вменяемого ответа.

Леденящий холод отчаяния предательски расползся волной по спине. 'Спокойно! - приказал себе Ильин. - Спокойно! Нельзя отчаиваться! Сейчас важно сосредоточиться и тщательно продумать все варианты...'

Решение пришло так же внезапно, словно в насмешку над отчаянием. Слабое, ненадежное, но все же хоть что-то. Ильин предположил, что если не Чемезов, то Фурманов обязаны знать тайну. Или хотя бы иметь ключ к решению.

- Юрий, - с надеждой обратился к Фурманову Ильин. - Нам нужно срочно переговорить.

Полковник прищурился и кивнул.

- Что, уже делите наследие? - горько усмехнулся Чемезов.

- Роберт, не говори ерунды, - решительно отдернул товарища Юрий.

Тут полог палатки резко откинулся в сторону и наружу буквально выпрыгнул, словно ошпаренный, один низ лейтенантов. Не обращая внимания на стоящих рядом офицеров, он опрометью пробежал мимо и скрылся в темноте.

Троица тут же решительно сунулась внутрь. Это порыв оказался настолько единодушным, что офицеры даже стукнулись головами - разве что искры из глаз не посыпались.

- Что?! - возопил пришедший в себя первым Чемезов.

Однако и без комментариев стало ясно, что дела в целом - плохи. Окровавленные руки медиков так и мелькали над раскрытой раной. Хищно сверкали свежие и уже испачканные инструменты. Слабые лучи фонарей выхватили на матерчатых стенах палатки свежие кровяные брызги. На снегу багровели скомканные куски тампонов и бинтов. Походная спиртовка, выкрученная до отказа, без устали кипятила воду в прямоугольной посудине. Внутри емкости с клокочущим кипятком стерилизовались использованные инструменты - новых уже не хватало.

Несмотря на вторжение, военврачи продолжали молча стоять на коленях, низко склонились к Геверциони. Шла совершенно невероятная, непонятная и невыносимая постороннему человеку ворожба. И троим офицерам стало неловко вмешиваться в тяжелое сражение людей в белых халатах с извечным противником.

Через несколько минут майор Скляр, по-прежнему не оборачиваясь, отрывисто бросил:

- Инфаркт мышцы. Запущенный - развился обширный некроз. От болевого шока и чрезмерной токсикации организма продуктами распада генерал впал в коматозное состояние...

- Это опасно? - робко уточнил Чемезов.

- Жить вообще опасно!! - огрызнулся пухловатый медик.

- Жить будет? - лаконично уточнил Ильин.

- Скорее да... - ушел от прямого ответа Скляр. - Если реанимируем.

- Так что же вы...?! - вновь с полуоборота завелся Роберт.

- Сначала нужно либо удалить очаг поражения - мертвую ткань. - пояснил вместо старшего лейтенант. - То есть либо очистить рану, либо...

Не найдя сил произнести вслух неприятный диагноз, молодой врач стушевался и замолчал.

- Что 'либо'?! - потребовал ясности Ильин.

- Ампутация... - хмуро бросил Скляр.

Офицеры переглянулись. И в этом мимолетно переплетении взглядов явно проступило отчаяние. Еще несколько секунд каждый втайне надеялся, что ничего страшного не произошло, что обойдется.

Не обошлось. Благоволение судьбы не стоит испытывать небрежно - даже от безоговорочных фаворитов удача имеет склонность отворачиваться. Тогда приходится платить по всем счетам сразу. А проценты порой неизмеримо велики.

И вот сейчас судьба с протянутой требовательно рукой застыла напротив. Намеренно выставив напоказ сверкающее лезвие обоюдоострого меча...

Глава 41

Гуревич. 02.18, 8 ноября 2046 г.

Гуревич не знал и не мог знать о происходящем. Да и, честно говоря, вовсе не задумывался. Для разведчиков пути назад нет - все мосты сожжены. Так что не было нужды и переживать. Теперь пусть другие переживают, у них все рычаги управления. Майор же озабочен исключительно выполнением приказа. Естественно, помимо человеческого желания сохранить бойцов.

Еще раз мельком глянув на часы, Рустам перебрал мысленно варианты действия и последующего развития событий. Откладывать, а уж тем более - выжидать некогда. Банально нет времени - бригада уже недалеко. А проблем нужно успеть решить превеликое множество.

Во-первых, отвлечь внимания группировки противника, а при особой удаче - и вывести из города в направлении противоположном заводу. Перед этим, хотя и во-вторых, жизненно важно вывести из вражеские коммуникации. Основная цель - штаб и аналитический центр. Предполагая худшее, Гуревич вполне допускал: за имевшееся в наличии время интервенты вполне могли обнести город не одним 'тревожным контуром'. А если это так - любая операция по отвлечению внимания закончится мгновенно, стоит только наблюдателям подать сигнал тревоги. Который непременно подадут: неведомый отряд летучих диверсантов в сравнении с тремя полками десантников что дробина для слона. Что-что, а хорошо соображать немцы умели всегда - этого не отнять.

Нет сомнений, что противник мгновенно бросит всякое преследование и переключит внимание на настоящую цель. Всё тогда будет напрасно и зря. Значит, иного варианта, кроме как предупредить тревогу, нет.

Ну и остается не менее важный пункт повестки дня: добыча источника информации. Пехотный сержант, упрямо маячащий на самом краю видимости не идеал, но выбирать не приходится. Неизвестно ведь, удастся ли тихо подобраться к целому офицеру. Особенно, если сразу после начала поднимется тревога.

Какое-то краткое время Гуревич даже всерьез рассматривал в качестве варианта начать штурм 'по-тихому'. То есть расстрелять к чертям четверку с максимальной дистанции, а затем рывком преодолеть расстояние до окраины. С точки зрения теории такая авантюра может даже увенчаться успехом.

Но, взвесив трезво имеющиеся 'про' и 'контра', Рустам все-таки отверг излишне смелый план. Слишком много оставалось рискованных моментов. Учитывая, что немцы если не заметят атаки по средствам слежения, наверняка догадаются о происходящем по подозрительному молчанию взвода. И, вероятнее всего, по многочисленным вживленным и одетым датчикам поймут сразу. Замаскировать мгновенную гибель четырех определенно неглупых солдат под нападение партизан не получится - крайне сомнительно выглядит. Это даже Гуревич признал. А значит сразу против разведчиков бросят значительные силы. Ещё бы! Перемолотый на 'раз-два' взвод - это не шутки. Хоть партизанами, хоть диверсантами. Тут, не будь дураки, боши рассусоливать не станут. Сразу вмажут до кровавых соплей. В таких условиях о 'языке говорить не приходится'.

Так что выбирать приходилось фактически из двух вариантов: открывать огонь с расстояния, но не насмерть и хватать четверку интервентов теплыми и слегка продырявленными. Или подкрадываться на расстояние максимального сближения, после чего рывком сократить дистанцию. Если повезет, противник окажется ошеломлен и не успеет банально оказать сопротивления. И на то у Гуревича оставались вполне оправданные надежды. Судя по поведению немцев, солдаты они не особо опытные, да и не особо расторопные. Откуда, впрочем, у бошей возьмутся опытные солдаты? Это японцы постоянно умиротворяют то одних, то других сателлитов. Да и у нас не слава богу всё с соседями. А немцы в Африке и Европе чисто как на курорте...

В итоге, после тягостных раздумий, Гуревич решился. Жестом подозвав к себе бойцов, Рустам скоро объяснил задумку. Ни вопросов, ни возражений не возникло. За долгие годы совместной службы люди изрядно притерлись друг к другу - теперь успешно понимали товарищей чуть ли не с полуслова. Кроме того, майор ни разу не допустил оплошности и повода усомниться в решении старшего не было ни у кого.

Выслушав розданные шепотом указания, бойцы лишь молча кивнули, после чего тихо разошлись по позициям. После указания своим, Рустам подполз к прикомандированным. Гуревич и Косолапов выслушали план спокойно. Однако, когда дошло до обсуждения их участия, возникли вполне ожидаемые противоречия. С точки зрения любого честного военного человека ситуация, когда товарищи идут вперед, а его оставляют почти в тылу, выглядит сомнительно. Говоря прямо, словно тщательно скрытое издевательство. Не по-товарищески! Десантник и комендант вполне справедливо считали, что подобного отношения не заслужили и, естественно, требовали объяснений.

- Товарищ майор, - с явным неодобрением прямо спросил Косолапов. - Зачем вы нас брали? В турпоход? Или перед своими унизить?

- Не преувеличивай, - спокойно парировал обвинения Рустам. - Никто вас оскорблять не собирается. Сам посуди: для чего вас отправили с нами? Не забыл?

- Информацию собрать и передать, - по-прежнему хмуро ответил Иван. Пытаясь отыскать подоплеку в словах майора, пока не особо преуспел.

- Именно, - кивнул Гуревич. - А как же вы сможете что-то передать, если поляжем вместе? Кто знает, что нас впереди ждет?

- В каком смысле? - уточнил Косолапов.

- Вполне очевидно, - охотно пояснил Рустам. - Впереди может ждать что угодно: от минного поля или хитрых растяжек до банальной засады. А группа солдат - лишь приманка. С нашими приборами мы можем воевать на уровне середины-конца прошлого века. У противника все передовые технологии под ружье поставлены. Ведь даже с уверенностью нельзя сказать, заметили ли нас уже или нет. Вот ты знаешь наверняка? И я нет. Так что, на случай провала, у вас будет несколько лишних шансов уйти и предупредить.

Кроме того, раз все равно остаетесь в арьергарде, послужите группой прикрытия. Стреляете хорошо, вот и проконтролируете ситуацию со стороны. Ничто так не греет в наступлении, как ощущение снайперского контроля за спиной.

- Я правильно понимаю, что это совсем не оскорбление, а очень даже высокая честь? - усмехнувшись, уточнил молчаливый Никита.

- Абсолютно верно, товарищ, - ничтоже сумняшеся, мгновенно парировал Рустам. - Я бы даже заметил, что вы до невозможности проницательно ухватили истинную суть момента...

- Командир, - безбоязненно оборвав майора на полуслове, обозначил присутствие Добровольский. - Всё готово.

- Да? Отлично, - тут же перестроился Гуревич на новую волну. - Тогда не будем откладывать. Иван Александрович, я сейчас подойду...

Прапорщик молча кивнул и ползком вернулся на позицию. Обернувшись вновь к прикоммандированым бойцам, Рустам продолжил объяснения.

- Так, в общем, дорогие мои товарищи. Времени на препирательства нет. Как, впрочем и на точение ляс. Так что, как говорится: командир сказал 'Надо!' - бойцы ответили 'Есть!' Как говорится, занимайте места согласно купленным билетам, расчехляйте винтовки ну и все прочее. Готовность минутная.

- А лыжи смазать не нужно, товарищ майор? - не удержался от иронии Косолапов.

- В условиях дефицита времени вряд ли успеешь, боец, - усмехнулся Гуревич. И тут же серьезно добавил. - Однако в вашем положении это совсем недурная идея...

... Что ни говори, а наблюдать за работой профессионалов всегда здорово. Даже если это самый настоящий штурм. В момент восторга, когда чувство сопереживания охватывает полностью, можно с легкостью забыть о реальности происходящего. Все становится чем-то вроде спектакля.

Нечто подобное ощутил в данную минуту Иван. Восторженно прильнув к мощной оптике, Косолапов сопровождал атаку разведчиков. И было на что посмотреть. Началось все буднично - в отличие от картинности книг и фильмов. Словно древние призраки, разведчики спеленали тела белым камуфляжем. На головах и лицах - тканевые маски, в руках - тщательно закамуфлированное оружие. Иван фактически первый раз наблюдал за работой людей Гуревича, потому каждое движение ловил чуть ли не с открытым ртом - словно откровение. Все обиды и оскорбленности остались в прошлом - ведь нельзя же всерьез иметь претензии к профессионалу, подобного уровню майора?

И потому Косолапов с точностью до мельчайших подробностей запомнил начало штурма. По короткому, отрывистому знаку разведчики одновременно - с точностью 'алмазных' часов поднимаются с земли. При этом не видно никаких усилий. Люди словно вспархивают, пружинисто приземляясь на согнутые в коленях ноги. В воздух при этом поднимается легкая серебряная пыль - щедрая россыпь снежинок возносится над снежными барханами.

Но бойцы не замечают уже ничего вокруг. Остается только цель, только товарищи и командир впереди. Гуревич вновь коротким жестом указывает вперед, словно пронзая пространство перед собой. И, послушные десантники единым порывом бросаются на штурм...

Белесые тени небрежно скользят над снежным полем, легко лавируя меж редких оголившихся деревьев. С каждым шагом за спинами ушедших все сильнее сгущается ночная занавесь. И уже на пятом десятке метров разведчики полностью растворяются в сумерках. Редкий свет окраин скупо освещает подступы к городу, потому бегущие по полю сгорбленные фигуры заметны лишь тренированному глазу. Да и то: нужно знать, что искать.

Какое-то время все звуки вокруг Ивана замерли, умолкли. Прильнув к прицелу, Косолапов невольно ощущал себя бегущим наравне с остальными. Сердце тревожно содрогалось в груди, немигающий взгляд ни на секунду не оставлял разведчиков.

Неподатливое время тянулось крайне медленно, неохотно. Словно патока истекая долгими каплями. Метр за метром, шаг за шагом диверсанты продолжали бег. Бежали бойцы легко, непринужденно, словно на разминке. Но Иван прекрасно понимал, чего на самом деле стоят и легкость, и скорость.

За истекшие приблизительно две с половиной минуты люди Гуревича преодолели треть дистанции - чуть более километра. Уставшие, измотанные маршем и вынужденным спринтом на лыжах. За спиной у каждого около полутора десятков килограмм разнообразного снаряжения. И при всем необходимо каждую секунду, каждый миг оставаться в полной готовности к чрезвычайной ситуации. Каждую секунду ощущать на сердце невидимую метку прицела, но продолжать упрямо двигаться вперед... Да, злосчастная тысяча метров отнюдь не то же самое, с чем приходится сталкиваться стайерам и спринтерам.

Но время, при всей тягучести, обладает неумолимой отстраненностью, свойством так или иначе проходить. Каждую долгую секунду, каждый шаг Иван, затаив дыхание, ждал. Чего угодно: от беспощадного кинжального огня по бегущим из засады до минных разрывов под ногами. Однако ничего подобного происходило. Дистанция неумолимо сокращалась, вражеские солдаты же продолжали сохранять невозмутимость, полностью игнорирую тяжелую поступь неотвратимого рока.

Сократив дистанцию до предела - не более пятидесяти метров, разведчики аккуратно выстроились вогнутым полукругом. Стоило перейти одному Гуревичу видимую черту, командир подал третий отрывистый сигнал. И разведчики в полный рост, уже не таясь, мощными прыжками понеслись вперед.

Удивление на лицах вражеских солдат по мнению Косолапова оказалось вполне достойным кисти мастеров-портретистов. Вполне естественно, что к полному недоумению интервентов присоединились и местные молодчики. Типажи сложились донельзя четкие. У отдельных личностей удивление вполне естественно переходил в некую причудливую гримасу.

Как бы то ни было, Иван смог наконец перевести дух. Ко всеобщему облегчению, можно констатировать, что план Гуревича удался. Риск оправдался, а ловушек не наблюдалось - во всяком случае пока.

Тем временем разведчики зря времени не теряли. Действуя оперативно, четко, слаженно, а в чем-то даже и грубо, диверсанты молниеносно связали по рукам-ногам четверых солдат. А заодно, для верности, и местных прихлебателей. Последних от греха с заклеенными ртами просто аккуратно складировали во двор одного из домов.

Солдат же немилосердно, словно мешки с картошкой, бросили к забору. Следом провели тщательный обыск. Отыскавшиеся у сержанта планшет тут же передали фотографам, которые оперативно отщелкали все страницы до единой. Та же участь постигла и личные карманные вычислители.

Пускай Иван и Никита с дальнего расстояния видеть не могли, Гуревич с уважением отметил провидческий талант Геверциони. Спустя всего несколько минут после пленения, а точнее - после пребывания электроники в руках диверсантов, техника одномоментно вышла из строя. Так что идея с примитивной пересъемкой экранных разворотов на фотопленку теперь не выглядело перестраховкой.

Но, радость радостью, а война войной. Понимая, что штурм засекли, Гуревич требовательно поманил оставшихся на позиции прикомандированных. После чего, учитывая резерв времени в три минуты, обернулся к замершим в неестественных позах пленниках.

Немцы все живы-здоровы, но уже несколько помяты. Гуревич коротко кивнул двум бойцам на сержанта. Остальных оперативно расставил по периметру следить за обстановкой. Разведчики, будучи в настроении хоть и боевом, но скорее мрачном, чем наоборот, крайне невежливо подтянули на себя унтер-офицера за полы шинели. Встряхнув пару раз для бодрости, установили более-менее стройно. После чего сами застыли по бокам, крепко удерживая пленного за кисти рук и плечи.

Рустам небрежным движением вытащил изо рта немца наскоро запихнутый вместо кляпа конец шарфа и начал допрос. Русского, естественно, противник не знал, зато Гуревич, как и большинство советских граждан, языком вероятного противника владел вполне на пристойном уровне. Так что, ведя допрос, можно было не переживать, что бойцы не поймут сути. В случае опасности этот фактор наоборот давал гарантию большей сохранности полученной информации.

- Сколько вас? Цель? Где штаб? - лаконично и просто вопросил майор. Однако для придания большей убедительности словам, Рустам элегантным умелым движением вытащил из ножен обоюдоострый вороненый клинок. С поистине людоедской улыбкой оружие тут же оказалось приставлено к щеке допрашиваемого.

Немец совершенно естественно рефлекторно попытался отклониться, но вовремя подставленное плечо стоящего сбоку разведчика помешало. Хищное жало клинка ощутимо уткнулось лишь на какой-то сантиметр ниже века.

- Сколько вас? Цель? Где штаб? - спокойно повторил Гуревич. Клиент тем временем похоже впал в состояние прострации. Дабы несколько привести пленника в чувство, Рустам слегка надавил на рукоять. Сталь на долю секунды чуть натянула порозовевшую кожу. Затем беззвучно проникла сквозь, оставив маленькую кровоточащую ранку. Теплая капля, ползущая вниз по щеке, а так же острый укол боли несколько отрезвил немца.

- Мне нужно третий раз повторять или все понятно? - напустив в голос угрозу, спросил Рустам.

- Нет! Я понял! Не надо! - взмолился о пощаде пленник. - Не убивайте!

Духу у сержанта хватило ненадолго - колени предательски подогнулись, увлекая тело на землю. Однако здесь вновь выручили крепкие руки разведчиков. Позволив пленнику на секунду повиснуть безвольно, диверсанты в очередной раз немилосердно резко встряхнули унтер-офицера и поставили на ноги.

- Времени для долгой беседы нет, - стараясь придать голосу выражение истинной опечаленности, посетовал Гуревич. - Потому я спрашиваю в последний раз. Если не отвечаешь - буду резать пальцы. В смысле отрезать. Понятно? Знаешь такое слово? Вот и ладно.

- Нет! Вы не можете! Это же дикость! - одноврмененно испугался и вознегодовал немец.

- Иван Александрович, поставь-ка вон к тому забору того субчика, который сигареты выпрашивал. - попросил Рустам по-русски.

Прапорщик кивнул. Уже через пару секунд приказание исполнилось. Помятый, совершенно потерянный солдат сгорбившись привалился к дощатой изгороди. В широко распахнутых глазах беззвучно трепетало совершенное непонимание происходящего. Вокруг творилось нечто невообразимое, не укладывающееся в понимании. Словно кошмар наяву. Который, увы, никак не желал заканчиваться.

- Эге! А теперь уже не так браво смотрится орел, - усмехнувшись, заметил Гуревич. Бойцы поддержали командира короткими смешками. Стоящий у забора солдат и впрямь уже не выглядел так щеголевато, нагло и самоуверенно, как какие-то несчастные несколько минут назад. Вся спесь словно мишура слетела за считанные секунды.

- Чтобы у тебя не оставалось иллюзий, - вновь по-немецки обратился Гуревич к сержанту. - Вот очевидная иллюстрация твоего решения и истинного положения дел заодно. Спрашиваю обещанный третий раз: сколько вас? Цель? Где штаб? Три, два...

- Не понимаю... - трясущимися губами прошептал унтер.

Гуревич в ответ лишь криво усмехнулся. Отведя клинок от лица пленника, майор внезапно сделал резкий, неуловимый взмах. Звонко свистнул рассекаемый воздух, сверкнула размазанной полосой серебристая молния. И с ужасом немецкий сержант увидел засевший по рукоятку в груди собрата нож. Рукоять оказалась как раз на уровне солнечного сплетения, а сам удар оказался настолько мощным, что насквозь пробившее тело лезвие вышло из спины. Солдат оказался пригвожден к плохо струганным доскам словно бабочка в энтомологической коллекции.

Руки немца оставались связаны за спиной, потому единственное, что оставалось - лишь с недоумением, неверием глядеть на торчащий из груди нож. Однако жизнь вместе с кровью тяжелыми толчками скоро уходила из недавно молодого, крепкого тела. Уже через несколько секунд взгляд солдата подернулся поволокой, погас. Потеряв последние силы, немец безвольно повис на ноже.

- Теперь понимаешь, геноссе? - спокойно уточнил Гуревич, вновь обращаясь к сержанту.

В глазах пленка отразился неподдельный ужас. Подобная дикость не желала вмещаться в привычном мировоззрении унтер-офицера. Представить, полное подчинение, граничащее с рабством со стороны остальных народов сержант мог с легкостью. В конце концов именно об этом говорил в обращении фюрер. Так же можно с легкостью представить себя хозяином, придирчиво осматривающим свежие трофеи.

А вот то, как живого товарища, словно бессловесный скот, режут дикие, непонятные русские - этого унтер представить не мог. Однако, именно это и стало внезапно единственной истинной реальностью.

- Слушай внимательно, - проследив четко всю гамму эмоций по глазам пенника, Гуревич продолжил 'прокачивать' ситуацию. - У тебя еще остались для повторных попыток двое товарищей и двадцать пальцев...

Демонстрируя серьезность намерений, Рустам медленно вытянул из ножен на внешней стороне бедра второй клинок.

- Но так просто ты все равно не отделаешься, - не преминул заверить майор. Утешение правда довольно слабое. - Если это всё закончится, мы еще что-нибудь придумаем...

- Дальше можно несколько пофантазировать... - приставив нож к лицу сержанта, Куревич стал сопровождать мысли короткими небрежными движениями, словно намечая на теле пленника невидимые штрихи. - Уши, зубы, глаза... Если хочешь, я даже готов с тобой посоветоваться...

- Итак! Три, два... - в один миг переменив настроение, Рустам вновь ожесточенно приблизил лезвие к глазам пленника. Приблизившись вплотную, стал лицом к лицу. На исчерченном безжалостно шрамами лице майора унтер лучше всего разглядел дикое выражение глаз и звериный оскал. И окончательно сломался.

- Хорошо... Я всё, всё скажу-у! - крупные слезы неудержимо покатились по искаженной страхом физиономии. Губы жалко тряслись, язык заплетался - и слова в итоге превращались в невероятную мешанину булькающих, клокочущих звуков.

- Вот молодец, хорошо, - с явным одобрением хлопнул пленника по плечу Гуревич. И, хотя на лице майора не осталось и следа былой ярости, от одного взмаха немец содрогнулся словно от удара. Поджал стыдливо ноги и зажмурил с силой глаза.

- Итак, - деловито приступил к расспросам майор. - Сколько вас?

- Нас? - непонимающе уточнил пленник.

- Вас, вас, - кивнул Рустам. - Только крайне советую не пытаться вилять. Чудеса остроумия так же излишни. Плохо кончится. Скажешь 'трое' - сломаю палец.

- Нас здесь... - сержант запнулся на секунду, сглотнул. Взгляд на секунду скользнул вбок. - Полк... 72/14 резервный полк... Всего две тысячи пятьсот шесть человек...

Гуревич мрачно переглянулся с Добровольским. Бойцы, прекрасно понимавшие язык Гетте и Вагнера, естественно поняли и слова пленника. Хорошего мало. Пускай полк в сравнении с той же бригадой и небольшая величина. Однако здесь-то счет уже шел не только и не столько на число, сколько на умения. И оснащенность. А что до оснастки, то немцы, увы, на несколько голов превосходят сейчас десантников.

При желании полк - да что полк, даже рота с современным вооружением - может перемолоть бригаду в кровавой мясорубке за считанные минуты.

- Тяжелое оружие? Техника? - продолжил расспросы Рустам.

- Транспортные вертолеты - десять, пять бронетранспортеров. Четыре артиллерийских расчета, два взвода с легкими минометами... Плюс захваченные ваши танки и пушки. Система залпового огня...

- Твою же ж мать! - воскликнул, не сдержавшись Гуревич. От досады майор со всей силы громыхнул хромовым берцом о забор. Доски не выдержали, с хрустом переломились.

- Что... случилось... товарищ майор...? - тяжело выдохнул запыхавшийся Косолапов

Гуревич мрачно глянул на подоспевших наконец прикомандированных. С неохотой произнес:

- Плохо дело. Мало того, что местных рейнджеров набралось чуть не с три-четыре батальона, так еще и вооружены до зубов...

- До зубов? - иронично прищурившись уточнил Иван.

- Именно, - не принял иронии майор. - У них 'Обелиск-Т'[37]

- Хреново... - со знанием дела кивнул Косолапов. Система залпового огня 'Обелиск', она же БМ-60 и в самом деле являлась серьезным аргументом в локальном сражении. И уж тем более - на стороне противника. Один залп мало что оставит от целой дивизии, не то что от бригады. Конечно, для этого нужно знать, куда и как стрелять, да и бригада на месте не стоит. Однако это все отговорки.

- Вернер, Кац! - тем временем крикнул Гуревич. - Передайте фотоаппараты и изъятые личные вещи пленников.

По рукам разведчики передали истребованное.

- Вот, держите, - Рустам буквально впихнул Косолапову за пазуху смотанный тщательно маскировочной белой тканью сверток. - Передашь кому надо. Сейчас с этим гестаповцем закончу и разбежимся...

- Итак, дорогой СС, - светски улыбаясь, обратился Гуревич к пленнику. - Дальше у нас вопрос попроще: где штаб?

- На пересечении проспекта Леньина и Дзьержиньского, - поневоле из-за неопытности и волнения сержант исковеркал фамилии.

- Как добраться, знаешь? Укрепления, ловушки, секреты где? - продолжил наседать Рустам.

- Не знаю, слово чести, не знаю! - пленник постарался придать лицу выражение кристальной искренности. Отчего в итоге вышло все несколько по-иному: до безобразия подобострастно.

- Я покажу... - внезапно раздался из-за спины сержанта сдавленный голос.

Гуревич и унтер разом недоуменно оглянулись на звук. Напрягши память, рустам узнал говорившего. Это оказался тот самый немец, который не участвовал в унизительной сценке общения с местным населением.

- Я покажу, - подтвердил солдат, выдержав пристальные взгляды окружающих.

- А с чего это такая похвальная решимость? - поинтересовался Гуревич не без иронии. При этом сержанту, старательно делавшему страшные глаза на подчиненного, аккуратно ткнул кулаком под ребра. Унтер от коварной атаки охнул, согнулся пополам и больше инициативы не проявлял.

- Все просто, господин офицер, - пожал плечами солдат. - Я не хочу зависеть от капризов господина сержанта. Если он не захочет рассказывать, вы нас убьете, ведь так?

- Пожалуй, не исключено, - кивнул Рустам. Ответ, несмотря на определенную жестокость, оказался для немца вполне ожидаемым.

- Потому я и предпочту рассказать все сам, - как ни в чем не бывало спокойно закончил солдат. - Как минимум, я смогу сохранить жизнь.

- Логично, солдат. - кивнул после секундного раздумья Гуревич. - Тогда давай поговорим с тобой...

- Добровольский! - оглядываясь по сторонам, Рустам отыскал прапорщика. - Иван Александрович! Этого берем с собой. Остальных передаем вместе с 'потрохами' для контриков.

- Подождите! - возмутился Косолапов. - Это нам двоих здоровых пленных тащит?! Волоком что ли?!

- Нет, зачем же, - успокоил Гуревич. - Дадите по комплекту лыж и в добрый путь. Вы позади, они впереди. Чуть что не так - можно стрельнуть. А дальше леса не убегут.

- А если они не захотят или не умеют? - продолжил настаивать Иван.

- Тут все просто, - ухмыльнулся Рустам. - Если не умеют, но хотят жить - научатся. Пастор Шлаг вон тоже не очень чтобы... Но ведь научился. Ты лучше побеспокойся, чтобы излишней ретивости по скудости ума не проявили... Ну а если совсем заартачатся, не захотят, можешь одного шлепнуть для острастки. Или опять же палец отрезать...

- Как это? - даже удился подобной неприкрытой кровожадности Косолапов.

- Ножом, - доходчиво объяснил Гуревич.

- Но ведь это же дикость! Они в конце концов пленные, люди, а не скот на бойне.

- Очень мило, - Рустам улыбнулся словам бойца словно доброй шутке. - А откуда эти милые, очаровательные и наверняка интеллигентные, с высшим образованием может даже люди очутились здесь - на просторах Сибири? Заблудились, блуждая по Африке?

- Ну... - неуверенно ответил Косолапов. - Их ввели в заблуждение... Пропаганда и вообще...

- Какая прелесть! - всплеснул руками майор. - Ну конечно! А оружие они взяли случайно! Исключительно как средство самозащиты. От медведей на велосипедах и с балалайками.

- И все-таки так нельзя! - твердо ответил Иван.

- Ну черт с тобой! - обреченно махнул рукой Гуревич. - Пристал как зараза! Что я тебе нянька, в конце концов?! Как хочешь веди: хоть на руках неси, хоть в коробке с бантиком, хоть волоком из варяг в греки.

Диверсанты довольно бесцеремонно подняли с земли унтера и солдата, поставили на ноги. Задав ощутимыми тычками стволов автоматов направление, погнали вперед.

- Слушай, сержант, - Рустам обратился к пленному. Пойдешь вместе с этими офицерами. Советую вести себя очень тихо и аккуратно. Первый еще ничего, такой же добрый как я... - от этих слов пленника передернуло.

- А вот второй, - продолжил Гуревич театральным шепотом, указывая на Косолапова. - Сущий зверь. Видишь как молчит? Аж у меня - человека не самого душевного - холодом по нутру скребет... Даже говорить ничего не будет - без разговоров на голову укоротит.

- Слушайте, товарищ майор! Что за бред?! - возмутился Иван, обратившись к Гуревичу по-русски.

- Не мешай, боец, ради тебя стараюсь...- поморщился Рустам. И снова, уже к немцу - Видишь, уже дождаться не может, когда передам на руки. Даже боюсь, честно говоря, отдавать. Нарежет ведь он из тебя ремней, как только отвернусь. Ой нарежет... Ну! Авось не пропадешь, немчура.

Толкнув взбледнувшего пленника, не ожидавшего такого варварства непосредственно с собой, и красноречиво указав в направлении прикомандированных, Гуревич вновь обратился к Ивану:

- Ладно, братцы! Черт с ними с обидами! Давайте прощаться, - майор протянул ладнь Никите, а потом и Косолапову. - Ни пуха вам, как говорится.

- Спасибо, майор, за все спасибо - кивнул Гуревич, пожимая протянутую крепкую ладонь. - Даст бог - свидимся.

- До встречи, товарищ Рустам. - немного стесняясь, пожелал Иван. От неловкости даже немного покраснев. Ситуация с одной стороны оказалась искренней до пронзительности. А с другой - открытой проявление чувств вроде бы казалось не к лицу, в особенности перед людьми, уходящими на смертельно опасное задание. Тем не менее Косолапов решил, что искренность хоть в малом не повредит. И потому, пересилив волнение, добавил, обращаясь уже ко всем разведчикам. - До свидания, товарищи...

...Глядя на четверых людей, постепенно растворявшихся в предрассветных сумерках, Гуревич грустно усмехнулся. Вот и закончилась для него война в бригаде. Как ни удивительно, в этот короткий миг тишины майор с необычайной тоской ощутил реальность расставания с прошлой жизнью. Много было хорошего, в последнее время, увы, много и плохого. Друзья и товарищи, привычное и знакомое - все теперь осталось за спиной. Навсегда, наверное.

Теперь взвод надолго останется за линией фронта... Хотя что теперь линия фронта? Кто теперь партизан? Если весь Союз в мгновение ока подмяли пронырливые интервенты... Теперь только вечный бой, до самой победы... Кто знает, суждено ли вновь встретить этих нерасторопных прикомандированных бедолаг?

И, словно подслушав мысли, одна из фигур вдали остановилась. Человек, по-видимому - Косолапов, оглянулся назад и помахал, подняв сжатый кулак над головой. Усмехнувшись вновь, но уже чуть более добродушно, Гуревич ответил не менее энергичным прощанием...

Через несколько минут четверка людей окончательно скрылась из виду. Только редкие следы оставались немым напоминанием. Но легкий ветер уже наносил снег, припорашивал, обновлял белесый покров. Вскоре от отпечатков на серебряном ковре не останется и следа - и оборвется последняя нить, связывающая взвод с прошлым...

- Командир... - Гуревичу рывком вернулось осознание реальности. Майор обнаружил на плече ладонь прапорщика. - Пора, командир...

- Да, Иван Александрович, идем... - ответил рустам, благодарно на миг накрыв ладонь Добровольского своей. - Взвод!...

Глава 42

Ильин, Фурманов. 02.33, 8 ноября 2046 г.

- Доктор, вы про ампутацию серьезно? - уточнил Чемезов.

- А что, у вас в контрразведке на такие темы принято смешно шутить? - зло ответил Скляр. - Если таки да, то простите, молодой человек, мне жаль вашей загубленной юности.

- Марат Карлович, вы все-таки можете ответить? - примирительно попросил Ильин.

- Иван Федорович... - тяжело вздохнул врач в ответ. При этом ни на секунду не отрываясь от тяжелого кропотливого труда. В умелых, слегка полных ладонях так и мелькали хищные профили стальных инструментов. Да и сами ладони отнюдь в отличие от повседневной жизни представлялись изысканными, утонченными. Словно у идеального образа художника, музыканта - Творца с большой буквы.

- Если не боитесь - заходите внутрь... - предложил врач. И тут же строго добавил. - Только один!

Ильин обреченно поглядел на товарищей, которых оказался вынужден оставить. Однако проблема нравственного выбора не слишком терзала полковника. Во всяком случае не слишком сильно. Решительно шагнув под навес палатки, Ильин напоследок приободрил объявленных 'non grata':

- Спокойствие, не время считаться. Я все выясню и сообщу... Кроме того, там действительно не место для делегации.

На этих словах полковника окликнул сердитый голос доктора. Скляр произнес нечто невнятное, Ильин что-то миролюбиво ответил. И полог закрылся, скользнув вниз. Происходящее в палатке теперь полностью оказалось отгороженным от внешнего мира.

Фурманов с Чемезовым переглянулись. Во взгляде Роберта совершенно явно читалось: 'Что себе возомнил этот эскулап?! Вроде свой, а посмотришь - контра необитая!'. Юрий не без некоторого уныния сетовал на долю, пославшую в напарники на редкость импульсивного товарища. Почти всегда это вроде хорошо, лучше не придумаешь. Но вот в редкие моменты, как, например, сейчас сильно жалеешь.

Переборов таки эмоции, офицеры усилием воли обрели душевное равновесие. И, тяжело вздохнув, примостились неподалеку от входа в палатку на смятых плащ-палатках. Так или иначе, но не оставалось ничего иного, кроме как ждать...

...Тем временем внутри Ильин замер неподалеку от входа. Полковнику ничего не оставалось, кроме как ждать. Здесь он был в чужом монастыре, куда со своим уставом лезть категорически воспрещено.

Ждать пришлось несколько минут. Доктор сосредоточенно колдовал над раскрытой раной, лишь изредка переговариваясь с помощником. Да и то вряд ли можно назвать переговорами - обглоданные хлесткие слова, обрывки коротких фраз.

Наконец нашлись несколько секунд и для полковника.

- Иван Федорович...

- Да! - с готовностью отозвался Ильин. Движимый неосознанным желанием, полковник даже сделал робкий шаг вперед.

- Не перебивайте! - строго одернул Скляр. - Так вот, я уже сказал: у нас выбор небогат. Либо ампутация - тогда жизнь генерала вне опасности. Как минимум больше никакого проникновения мертвых клеток в кровь. Либо делаем операцию. Но это будет долго и ненадежно...

- Ненадежно?

- Гарантии, что ампутация в конечном счете не потребуется дать не могу. - пояснил Скляр. - У нас здесь не клиника и даже не полевой госпиталь. Все делаю на глаз, буквально на коленке. Даже вас не выгоняю, потому что здесь и без того никакой стерильности. Черт, да ведь буквально на голой земле делаю операцию! Это ещё хорошо, что мороз...

Чувства переполнили трепетную душу медика. На пару минут Скляр вновь погрузился в мрачное молчание. Затем, когда градус накала несколько спал, продолжил:

- Так вот, если делать операцию, то нужно несколько часов. Хотя бы три. Хотя бы! А они у нас есть?

- Нет... - мотнул головой Ильин. - У нас и получаса на остановку нет. По расчетам мы должны успеть к самолетам не позже, чем через час. Полтора часа - крайний предел.

- Именно, - мрачно согласился Скляр.

- Так что же предлагаете?

- Я? - удивился доктор. - Я не предлагаю. Мне положено делать свою работу - вам свою. Потому я остаюсь и буду спасать жизнь человека. А вы идите и решайте...

Ильин тяжело кивнул. Взгляд отразил глубокое душевное противоборство, мучительные терзания. На негнущихся ногах полковник кое-как развернулся, шагнул к выходу. Но, не успев докоснуться полога, остановился. Занесенная рука застыла в воздухе.

- А что вы скажете, доктор? - все-таки решился повторить вопрос полковник. - Как бы вы поступили?

- Тяжело принимать такие решения, да? - горько ухмыльнулся Скляр. - Пытаетесь переложить ответственность?

И в этот самый момент полог словно сам по себе резко скользнул вбок. Ильин, не ожидавший подобного, отступил на шаг и занял боевую стойку. Однако никакой опасности не было - в проеме стоял один из молодых медиков с чемоданом в руках.

- Марат Карлович, - доложился офицер, опасливо косясь на полковника. - Здесь набор для ампутации...

После этих слов Скляр впервые за весь разговор, да пожалуй и долгие последние минуты отвел взгляд в сторону от Геверциони. И пересекся взглядом с Ильиным.

- Вы всё ещё хотите узнать о моем мнении, Иван Федорович? - повторил медик.

- Неужели вы собираетесь самостоятельно...? - спросил полковник, пораженный до глубины души.

- Нет, - ответил Скляр. - Просто я давно знаю вас. И я знаю, какое решение вы примете...

- Да, и какое же? - горько усмехаясь, спрашивает Ильин.

- Единственно верное, - твердо отвечает медик. И вновь возвращается к бесконечной схватке - вечной борьбе человека со смертью. Ради жизни...

...Откинув полог, Ильин решительно шагнул наружу. Заждавшиеся Чемезов и Фурманов пружинисто поднялись на ноги.

- Что там? - с бескомпромиссной требовательностью в лоб спросил Роберт?

Ильин задумчиво глянул в сторону. Щека полковника едва заметно дернулась. Даже не произнеся ни слова, Ильин мрачным выражением лица и фактом тягостного молчания красноречиво передал критичность положения.

- Да не тяните же, Иван Федорович! - не выдержал наконец и Юрий. В голосе явственно прозвучали умоляющие нотки

- Дела плохие, ребята, - со вздохом ответил Ильин.

- Да это мы понимаем! - нетерпеливо бросил Чемезов. - Дальше то что? Что делать?!

- Главное - жизнь генерала вне опасности, - осторожно ответил Ильин. Фактически, полковник погрешил против истины, но считал, что так правильней. В конце концов незачем людям лишний груз класть на душу. Вернее - перекладывать.

- Ну а дальше? - требовательно продолжил Роберт. Однако за маской горячности Ильин сумел разглядеть некоторое облегчение: 'Пускай дела и плохи, но главное - Геверциони будет жить!'. Именно эти слова звучали в сознании Чемезова.

- Дальше возникла проблема, - дернув уголком рта и сложив руки на груди, продолжил Ильин. - Бригаде нужно двигаться вперед. Разведчики наверняка если не начали штурм, то начнут в ближайшие минуты. А значит времени терять нельзя.

- Кстати, Роб, не пора ли тебе на место рандеву? - внезапно припомнив договоренности с Гуревичем, поинтересовался Фурманов.

Чемезов скользнул взглядом по циферблату часов. Прищурив на миг глаза, подсчитал что-то в уме.

- До встречи пятнадцать минут. И приблизительно два километра хода. На лыжах - успею за пять. - наконец основательно расставил по полочкам Роберт. - Не переживайте - ещё есть время. Лучше договаривайте поскорей.

- В общем, как я уже сказал, бригада ждать не может, - продолжил Ильин. - Нужно уточнить у Лазарева: укладываемся ли в график вообще или нет. Как вы помните, нам нужно пройти скрытно к самолетам под самым боком противника. И как можно скорее, пока майор Гуревич героически отвлекает внимание основных сил интервентов. Если не успеем - вся бригада попадет под удар...

- Это ясно, - кивнул Фурманов. - Но к чему столь долгая прелюдия?

- К тому, что Геверциони необходима либо ампутация здесь и сейчас. Либо длительная сложная операция, для которой нет времени. Других вариантов нет.

- Подождите... подождите... - нервно произнес Чемезов. Скрывая внезапную дрожь, майор спрятал ладони в карманы, но не мог скрыть растерянности, волнения. - Не может... не может быть такого что ничего нельзя! Юра! Ну скажи что-нибудь! Скажи!

В порыве эмоций майор лицом к лицу вплотную подступил к Фурманову, схватился за отвороты воротника словно утопающий за круг. Или за соломинку.

- Спокойно, Роб! - Юрий крепко сжал Чемезова за плечи, встряхнул и требовательно произнес. - Посмотри мне в глаза! Все будет хорошо! Ты мне веришь? Веришь?!

Роберт чуть дернулся, а затем весь как-то обмяк. Руки бессильно опустились.

- Иван Федорович, - спросил Фурманов, обернувшись к Ильину. - Правильно я вас понял?

- Верно, Юра. - кивнул Ильин. - Нужно идти дальше. Останавливаться никак нельзя.

- Неужели вот так просто?

- Геверциони меня бы понял, - уверенно ответил Ильин. - И будь я на его месте - сделал бы то же самое.

- И все-таки, отчего вы принимаете решение в одиночку?

- Потому, что по решению генерала я являюсь заместителем. И значит ни перед кем не обязан отчитываться.

- Не уверен, Иван Федорович, - решительно возразил Ильин. - Нам нужно многое обсудить. В конце концов есть разные варианты.

- То есть мнение командира и доктора вас не устраивают? - грустно усмехнулся Ильин.

- Не передергивайте, - поморщившись, ответил Юрий. - Товарищ полковник, вы же прекрасно понимаете, о чем я.

- Извини Юра... - виновато ответил Ильин. - Конечно, понимаю.

- Тогда зачем время тратить?

В этот миг пола палатки отошла в сторону. Наружу выглянул лейтенант-медик:

- Товарищ полковник. Операция закончена...

Фурманов и Чемезов как по команде устремили взгляды на Ильина. На усталых лицах отразилось недоумение. Однако уже через несколько секунд его сменило осознание жестокой догадки.

- Да, - ответил, не дожидаясь, пока незаданный вопрос обретет плоть. - Я уже отдал приказ. Всё кончено...

Глава 43

Гуревич. 02.48, 8 ноября 2046 г.

Взвод разведчиков с опаской пробирался по заметенным снегом пустынным улицам. Город, казалось, - вымер. Несмотря на горящие в окнах огни, везде плотно задернутые шторы, наглухо запертые двери. Увы, это лишь осложняло задачу. В подобной ситуации любой прохожий выглядел подозрительно - что уж говорить о неизбежном звучном топоте двух с половиной десятков сапог о булыжники мостовых.

Но и этого мало. Кроме того, чтобы постоянно ощупывать глазами окружающую обстановку, буквально вгрызаясь в каждый куст, каждый темный угол переулка, Гуревич вынужден не спускать глаз с пленного немца. На всякий случай солдату, конечно, заклеили медицинским пластырем рот - чтобы по недоразумению вдруг кричать не вздумал. Да и сам пленник всю дорогу показал себя вполне лояльным: ни лишних движений, ни подозрительной суетливости. Наоборот - в каждом жесте, каждой линии явственно читалась гордая обреченность. Потому руки справедливо решили оставить свободными. Во-первых, немца обыскали. Во-вторых, шансов против подготовленных, напряженных словно туго взведенная пружина разведчиков даже с оружием пехотинец не имел, да и не мог при всем желании. Ну и наконец, на случай внезапной встречи человек со связанными руками мгновенно вызывает подозрения. А секундное замешательство для профессионального диверсанта весьма драгоценно.

Так что, взвесив 'за и против', Гуревич решил пленника отпустить на 'длинном' поводке. Но глаз не спускать - слишком уж сильны подозрения. Рустам сразу понял: не за шкуру немец печется. Может такое суждение поспешно, только в отличие от сослуживцев не издевался, не стремился насладиться сполна долей победителей. А соблазн повелевать, пользуясь превосходством, правом сильного - он очень велик. И дело даже не всегда в личности. Самый простой человек способен поддаться велению момента, порыву. В обычной жизни ты как все и вроде бы доволен. Все как всегда. Но стоит один раз почуять - нюхом, по-звериному почуять вседозволенность. И мгновенно выпрыгивает из сокровенных глубин нутра тщательно скрываемое. Подлая животная сущность. И даже не всегда о ней догадываешься. Вот где воистину верны золотые слова 'счастье в неведении'.

Но уже не сбежать, не вернуть назад стрелки часов. Свершилось. Слабый человек почуял власть, словно дикий зверь кровь. И переменился - разом, вдруг. И больше нет доброго, стеснительного, спокойного. Вместо него жестокий, упивающийся возможностью приказывать, брать и ничего не давать в ответ. И человек уже не хочет, не ищет возврата. В рамках прежнего мировоззрения тесно. Проснувшаяся душа шакала возмущается любой попытке примирения. Даже самый тонкий ошейник разума не наденет.

Таков, увы, бывает человек. И чем больше пропасть между властителями и народом, чем меньше истинных идей - и даже Идей, Свободы, Разума в человеке - тем чаще в пустых сердцах селится зверь.

Гуревич особенно ярко видел разницу. Так ровно век назад, во время войны четко легла грань между советским народом и представителями западной цивилизации, 'просвеженными европейцами'. Даже в самые тяжелые дни, в минуты суровых испытаний, на краю гибели наши предки не опускали рук. Даже когда не было сверху приказа, не было указующего перста - совершали подвиги. Трудились долгими часами в зной, в лютый мороз, ночью и днем, не зная жалости к себе. Не потому, что хотели стать героями, не ради чьего-то признания. А потому, что так надо, так правильно. У наших людей - подавляющего большинства - нет и не могло быть такого зверя в груди. Потому, что не было пугающей пустоты в сердце. Потому, что были в нем любовь, вера, свобода.

И потому плененного немца нельзя безоглядно равнять к бывшим сотоварищам. От тех еще можно ожидать страха за собственную шкуру. Стоит лишь умело поднажать - и ради обещанного спасения такие пойдут на всё. Ибо честь и присяга - понятия абстрактные, а жить хорошо хочется и сейчас. Вообще - хочется жить! В негаданном проводнике Гуревич чутьем профессионала видел совсем другой тип человека. Что лишь подтверждалось житейской логикой. С пленника вполне станется завести взвод в засаду. Геройская гибель как раз вполне укладывается в общую картину.

В итоге оказалось, что майор лишь немного погрешил против истины. Все произошло быстро и внезапно. В тени одного из переулков пленник внезапно дернулся вперед и вбок. Даже ожидавшие чего-то подобного шагавшие следом разведчики все-таки не успели повиснуть на плечах.

Однако, как ни странно, бежать пленник не собирался. Наоборот: вжавшись спиной в боковую стену многоэтажки, немец замер. В ладони хищно поблескивал неведомо откуда взявшийся пистолет. Маленькая смертельная игрушка - словно и вправду принадлежащая ребенку. Но уж в серьезности аргумента сомневаться не приходилось. В конце концов дело происходит во время войны, а не мирной жизни.

При этом гораздо большее удивление вызвало отсутствие враждебных действий в адрес диверсантов. Пленник спокойно стоял, прижавшись спиной к стене. Твердым, уверенным взглядом смотрел прямо в глаза советским военным. И не было в этом взгляде страха - только решимость. Рустам понял: человек уже все для себя определил, расставил по местам и смирился. В его поступках не эмоции - осознанная позиция, сила воли.

Жестом приказав подчиненным опустить оружие, Гуревич постепенно стал подходить к немцу. Не прячась, не семеня - спокойным, размеренным шагом. И при этом ни на секунду у майора не мелькнуло и отблеска мысли взять в руки оружие. Солдат все так же неотрывно наблюдал за приближающимся русским.

Будучи профессионалом, по одному выражению глаз, мимолетной тени Гуревич с точностью до сантиметра определил невидимую границу. У барьера майор замер словно вкопанный. Какое-то время - несколько секунд, может минут - двое изучали друг друга, не решаясь начать. Но бесконечно это длиться не могло и поневоле Гуревич взял на себя право первого хода.

- Мы можем поговорить? - спокойно уточнил Рустам у немца.

- А есть ли о чем, герр офицер? - искренне поинтересовался солдат. На обветренном, посеревшем от мороза и стресса лице мелькнула слабая ухмылка. И тут же угасла, словно и не было.

- Я думаю, есть. - уверенно ответил Гуревич.

- Если у вас есть вопросы - задавайте. - ответил пленник, непринужденно поведя плечами. Словно бы не двое противников говорили сейчас перед лицом смерти. Изо всех сил немец делал вид, что идет мирная, непринужденная беседа равных. Хотя стоит ли возражать?

- Охотно, - согласился Рустам. - Правильно ли я понял: ты не собираешься - и с самого начала не собирался помогать нам?

Дождавшись небрежного кивка, майор непринужденно продолжил:

- Вместе с тем ты не поднимаешь тревогу, не заводишь нас в засаду. Хотя и понимаешь: живым не уйти. Так? - пленки вновь спокойно кивнул.

- А раз так, - продолжил развивать мысль Гуревич, - Не пояснишь ли: что и ради чего ты затеял?

- Охотно, герр офицер, - все с той же уверенностью и ледяным спокойствием, присущим твердым духом людям, продолжил солдат. - Не могу сказать, что одобряю ваши методы, однако полагаю их вполне уместными. То, что вы хладнокровно убили Клауса, наглядно продемонстрировало как силу, так и решимость идти до конца...

Собираясь с мыслями, солдат на несколько секунд прервался. Взгляд небрежно скользнул по сторонам. Затем пленник как ни в чем не бывало продолжил 'исповедь':

- Генрих, унтер, - пояснил солдат. - Мог заупрямится или наоборот - сломаться раньше времени. Пока не подошли двое ваших товарищей, я не был уверен вообще, что нас ждет, потому и молчал. Если бы не необходимость отправить 'языка', вы ведь нас бы все равно прикончили, майор?

- Откровенность за откровенность, - ответил Гуревич. - Да, безусловно.

Солдат никак не отреагировал на столь жесткий и прямой ответ. Точнее - принял как должное, нечто само собой подразумевающееся.

- Именно потому я и молчал. Для чего в конце концов растягивать агонию. Но, увидев шанс спасти товарищей, решил сымпровизировать. Те двое, в по крайней мере пленных не убьют.

- Уверен? - с иронией поинтересовался Гуревич.

- Да, уверен, - не терпящим возражений тоном ответил немец. - У них другие глаза. Не ваши.

- Очень интересно... - протянул Рустам. - Ясно с этим. А дальше?

- Дальше они, я надеюсь, может что-то поймут, осознают, переменятся. Исправят ошибки. Не уверен, что поступил верно, но все же жить лучше, чем умереть. Живой еще может что-то исправить, загладить вину. А с мертвого нет спроса. Так, кажется у вас говорят?

- Ну а что же сам?

- А что я? - удивленно ответил немец. - Я с самого начала понимал: германскую нацию вновь толкнули в авантюру. В очередной раз руками солдат кто-то хочет разгрести угли. И эти руки не уберечь от большой крови.

- Крайне сознательная позиция, - усмехнулся майор. - Тогда ради чего, почтенный, было вновь идти на восток? Первого раза не хватило? Подался бы в новые 'тельмановцы'[38]Или как это теперь называется?

- Я солдат, - просто ответил немец. - Как и вы. Наш род уже много поколений славен служением Родине в рядах вооруженных сил.

- Неужели вы граф или барон? - усмехнувшись, поинтересовался Рустам.

- Почти. Эрик фон Окшлиц к вашим услугам, - солдат иронично кивнул и сделал вид, что лихо прищелкивает каблуками.

- В подобном случае разве к 'фон' не прилагаются автоматом офицерские погоны?

- Наша семья не признает своячество и протекций. Каждый начинает солдатом и лишь после обязательной службы проходит училище, - ответил немец. При этом в голосе проявилась едва уловимая гордость.

- Ну, так или иначе, а довоевался, - подытожил Рустам.

- Да, согласен, - ответил немец, кивнув. - Долг солдата заставил меня следовать присяге, пускай я и не согласен с этой войной...

Внезапно в лице солдата произошли едва заметные перемены: разом заострились черты, легли тени под глазами, обострились морщины. Гуревич понял, что сейчас произойдет...

- Но, раз уж мне суждено было стать мерзавцем, я не собираюсь становиться ещё и предателем... - на одном дыхании скоро проговорил солдат. - Прощайте, майор, прощайте все.

Рука в черной кожаной перчатке, небрежно сжимающая пистолет, скользнула к виску. И, прежде чем кто-либо успел что-то осознать или сделать, немец нажал на курок...

... Лишившись проводника, группа Гуревича некоторое время плутала по заснеженным улицам, мрачным слабоосвещенным подворотням. Сургут за последние полвека значительно вырос. Большой вклад внесла децентрализация мировой геополитики. Раньше Сибирь и Дальний Восток вынужденно считались периферией. Некоторые, не выбирая выражений, похабно и свысока именовали этот край провинцией. Зато теперь регионы оказались на границе соприкосновения сверхдержав. А где граница, там и торговля, строительство, развитие.

Пускай не сразу, пускай постепенно, люди сходили с привычных мест. Может романтика, а может - и трезвый расчет брали свое. Сотни, тысячи, а затем и десятки тысяч обретали новый дом в самом сердце России - среди зеленых морей поющей на ветру тайги, снежных зимних просторов и летнего океана трав. Рядом с гремящими реками исконных русских земель - непокорными, гордыми, своенравными - селились советские люди. В чем-то схожие душой с молодостью, кристальной чистотой необжитого края.

Носившее вначале несколько декоративный характер освоение просторов севера и востока страны постепенно вошло в рабочую колею, развернулось во всю ширь. Что говорить, если даже подавляющая часть государственного аппарата переместилась в Новосибирск. Город одним мощным рывком вырос, повзрослел. Слетела с улиц и проспектов надуманная провинциальность, неказистость. Вырос под стать созданным подземный город метро - уже тридцатый в стране. Устремились в небесную высь десятки небоскребов, раскинули будто ветви гигантского дерева широкие ленты автомагистралей. От горизонта до горизонта сверкали идеальной полировкой серебряные спицы железнодорожных путей.

Москва оставалась столицей, но для управления - в силу удаленности от границ, да и разницы в часовых поясах годилась слабо. В гигантских колоссах правительственных зданий остались в основном представительства, архивы.

Несложно представить, что вместе с новой 'Сибирской столицей' выросли и близлежащие города: от Уфы до Читы, от Ташкента до Якутска молодая, сильная страна взращивала, строила - созидала новое завтра. И тот же Сургут, ощутив удушье былых границ, решительно перевалил через сверкающую гладь Оби. Вольготно и свободно пристроился на двух берегах. Разросся почти до миллиона жителей. Именно оттого путь до центра города оказался необычно долгим.

К сожалению как для местных жителей, так и для Гуревича отсутствие формального основания для строительства очередного метро крайне осложняло перемещение по городу. Основной проблемой оставалась необходимость пересечения один из трех мостов.

Легко сказать 'мост'... Это на картах и рекламных проспектах все просто и понятно. Но на деле... Полтора километра стали и бетона. Тяжелые стальные спицы опор, покоящиеся на исполинских каменных основах. Витые канаты тросов зачинаются на карнизах мощных 'плеч'. И со стороны неказистые, миниатюрные по сравнению с широкой лентой магистрали стальные плети крепко держат, не давая и малейшей свободы.

Ухмыльнувшись, Гуревич вдруг подумал: 'Еще несколько дней по широкой полосе моста над закованной в лед плотью реки спешили тысячи автомобилей, громыхали по рельсам поезда... Но вдруг наступила война, раз и навсегда поделив жизнь на две неравные части. И нет теперь ни гудков, ни мерного шелеста покрышек об асфальт, ни пронзительного пересвиста электровозов... Мертвая, пустынная тишина. Только выросшие нежданно-негаданно блокпосты по обеим сторонам...'

'И все-таки, - успокаивал сам себя Рустам. - Нечего жаловаться, грешно опускать руки. Прадедам было гораздо тяжелее...' Тогда нашим противостояла грозная военная машина. За полтора года перемоловшая безжалостно половину Европы. Тогда вперед шли сотни тысяч солдат, готовых вгрызаться в глотку всякому, приученные к вечным победам, к чувству безнаказанности, вседозволенности.

Чтобы сломить хребет нацистскому зверю потребовалось невероятное напряжение сил всего могучего советского народа, вся воля и ум руководства. Дорого, нечеловечески дорого дались и опыт, и победа... Но, не смотря ни на что победили, выстояли, смогли.

А что уж говорить о дне сегодняшнем? Да, впереди гораздо более оснащенный противник. Только ведь для него война началась так же внезапно. И нет уже у молодых волчат тех обагренных кровью клыков, тех иссеченных о чужую податливую плоть когтей. Они не умеют воевать. Да и семя новое во многом вовсе выродилось. Уже не волки - шакалы. Таких не победить-то грешно...'

Одернув себя, Гуревич вернулся к проблемам насущным. Время таяло беспощадно - до запланированного начала атаки оставалось не более двадцати минут. И это уже был срок на грани допустимого. Увы, поджимающие со спины строгие рамки никак не способствуют возникновению гениальных прозрений.

С одной стороны можно через мост прорваться, но это абсолютно неприкрытая наглость. За которую вполне можно получить по первому разряду. Мост - не иголка, да и полтора километра за две секунды не пробежишь. Даже смяв передовой пост на ближайшей стороне неизбежно придется разбираться и со вторым. А уж там подоспеют поднятые по тревоге - причем с обоих концов. И мост моментально превращается в захлопнувшийся капкан.

Ещё, как вариант, можно попытаться перебраться по льду. Но это тоже вариант не ахти какой. Во первых через оптический прицел Гуревич отлично разглядел высокие и крутые гранитные берега. Кроме того, следовало признать: противник кто угодно, но только не дурак: наверняка вдоль берега расставлены посты или просто камеры слежения. Внезапности не удастся добиться и здесь, а значит в итоге положение лишь ухудшиться из-за невыгодной позиции. Нет, Гуревич решительно отмел подобный вариант переправы. В крайнем случае можно отправить по льду основную группу, а малыми силами в этот момент отвлечь внимание лобовой атакой...

И тут внезапно Рустама озарила идея. План, в сущности, простой до наглости, но в чем-то элегантный. Натолкнула на подобный ход мыслей расположенная неподалеку пожарная часть.

Высокие металлические ворота без изысков - из всех украшений только ярко-алая расцветка, лишь сильнее заметная на фоне припорошенных снегом улиц, да аккуратно выведенные умелой рукой неведомого художника эмблема пожарной службы. Судя по количеству широких двустворчатых дверей в гараже в части находится до четырех расчетов.

'Что ж, это вполне устраивает...' - подумал Гуревич. И, повернувшись к своим, отрывистыми жестами просигналил: 'Трое со мной. Остальным занять оборону'.

Быстро и по возможности бесшумно четверка разведчиков пробежала вдоль высокой кирпичной ограды. От защиты мрачного переулка до ворот пожарной части метров тридцать - буквально улицу перейти. За считанные секунды диверсанты никем не замеченные достигли калитки. Несмотря на мороз, створка открылась легко, плавно. Петли скользили беззвучно, без привычного пронзительного дребезжащего поскрипывания.

Поспешно прикрыв за собой калитку, диверсанты профессионально прощупали взглядом внутреннее пространство двора. Окна части оставались мертвенно-слепы, никакого видимого движения не заметно. Плац устлан снежным покрывалом, которого в ближайшие часы не касались грубые подошвы армейских сапог.

И все-таки Рустам чувствовал некоторую нарочитость в картине запустения. Конечно, не такую, как приходилось ощущать в капканах и засадах, но все же. Что-то гложет, вызывает подозрения.

Однако, как говорится, глаза боятся, а руки делают. Доведенные до бессознательного автоматизма рефлексы заставили разведчиков мгновенно сориентироваться и рассосредоточиться по местности в неприметных местах. И Гуревич с некоторым удивлением даже обнаружил, что раздумья на отвлеченные темы застигли его сидящим на корточках за мусорным контейнером.

Отыскав Добровольского, Рустам жестом спросил:

- Что думаешь по обстановке?

- Что-то не так. Вроде для беспокойства оснований нет, а все же что-то не так... - просигналил в ответ прапорщик, неопределенно пожав плечами.

- Тогда так - ответил Рустам. - передай по цепи: 'Держать выходы и окна под прицелом - разделить зоны в зависимости от своего положения'. Я пойду проверить...

- Может не стоит горячку пороть, командир? - даже во взмахах ладоней явственно читалось неодобрение. Добровольский осуждающе качнул головой.

- Не переживай, Иван Александрович, - одними губами произнес Гуревич и подмигнул. Затем, сосредоточившись, майор вогнал усилием воли организм в состояние максимальной работоспособности. Сердце зашлось частыми ударами, все тело бросило в жар от прилива крови и адреналина. Мир вокруг выцвел: краски погасли, потускнели, время замедлило привычный бег.

Пару раз глубоко вздохнув, буквально вталкивая в грудь жесткий морозный воздух, Гуревич пружиной сорвался с места. Мощными прыжками по несколько метров Рустам бесшумно пересек двор. На миг замерев у входной двери, потянул вниз ручку. Замок сухо щелкает и створка легко подается. Аккуратно потянув дверь на себя, Гуревич внимательно старался как можно больше высмотреть даже сквозь тоненькую шелку. И постоянно ожидал предательского скрипа.

Однако обошлось. Входная дверь, как и калитка с бесшумной податливостью скользила в сторону. Как только образовавшегося проема оказалось достаточно, майор серой тенью скользнул внутрь. И с холодком в груди встретил сухой щелчок затвора за спиной. Успев-таки перегруппироваться в прыжке, Гуревич сумел повернуться лицом на звук. Из рук свой автомат Рустам не выпускал, а потому готов был ответить очередью на очередь.

Но в последний миг палец на курке дрогнул, так и не успев утопить спусковой крючок. Вместо вероятных противников, майор обнаружил перед собой невероятных союзников. Прижимаясь спиной к стенам, старательно избегая окон и открытых пространств, с оружием на изготовку сидели четверо офицеров...

Глава 44

Гуревич. 02.51, 8 ноября 2046 г.

Определенно то, что офицеры друг друга не перестреляли - большая удача. Немая сцена после нежданного приветствия продолжалась несколько секунд. Гуревич удивленно глядел на вооружившихся пожарных, те в свою очередь сверлили взглядом неведомо откуда появившегося пришельца. Обстановку разрядил вопрос, невольно сорвавшийся с языка разведчика: 'Братцы, а что вы здесь делаете?...'

Пожарные молча переглянулись. На суровых лицах мелькнули кривоватые, но вполне себе одобрительные ухмылки. Желая развить успех, Гуревич медленно, намеренно напоказ включил предохранитель. После небрежно опустил автомат. И продолжил новым вопросом:

- Товарищи, вы не против, если я встану? А то у вас пол больно холодный.

- Ничего, полежи пока - хмуро заметил капитан - старший по званию среди пожарных, - Звать тебя никто не звал, так что нечего на прием пенять. Сам пришел, вот и терпи... И вообще! Мертвые не мерзнут и не потеют, а радости от этого им никакой. Так что грех тебе жаловаться. Товарищ...

Капитан оказался еще довольно молодым - около тридцати лет. Даже несмотря на мешковатую шинель, в глаза бросалось крепкое телосложение: широкие плечи, поджарый торс. На чуть полном лице явственно заметен характер - по твердому подбородку, широким скулам, плотно сжатым губам. Слегка наигранная простодушность кажется лишь дополнительным штрихом, привнесенным - призванным ввести в заблуждение. Слегка прищуренные глаза выдали человека умного и, вместе с тем - мудрого, что бывает нечасто.

Судя по краткости, ироничности высказываний, капитан понимал вполне сложившуюся в городе обстановку, не метил выше имеющихся сил, однако знал себе цену. Потому и позволял себе, пусть и с оглядкой, разговаривать с неизвестным вооруженным человеком слегка свысока.

- Да я же свой, - в голосе Гуревича проскользнула намеренно преувеличенная обида.

- Видали мы таких 'своих'!... - нервно дернув щекой, резко ответил второй офицер - лейтенант. От обилия негативных эмоций он даже, казалось хотел сплюнуть, но сдержался. Все-таки для настоящего офицера распускаться весьма дурной тон. Это наблюдение крайне порадовало Рустама: 'Раз держат себя в руках в такой момент - на таких людей можно рассчитывать'. Этот тем более оказался еще выше капитана - почти под два метра ростом. Разве что телосложение чуть менее атлетическое, но не в этом счастье...

Между тем лейтенант продолжил:

- Никогда бы не подумал, что вот так - вдруг столько всякой накипи поднимется... Вроде только вчера все было хорошо. А тут раз: новые порядки в городе и сразу же набежали свои шакалы первыми к кормушке! Откуда только взялись? Ведь раньше были советские люди - учились, работали... - слова иссякли, и офицер лишь обреченно мотнул головой.

- Спокойно, Вова, - попросил офицера капитан. И вновь обратился к Гуревичу. - Так что, таинственный незнакомец, раскройте инкогнито.

- С удовольствием, - усмехнулся Рустам. - Прошу вас выслушать внимательно, чтобы больше...

Договаривать майор не стал. После условного сигнала 'Прошу вас' разведчики со двора ворвались в помещение и молниеносно взяли пожарных на прицел.

- Вот ты сволочь! А еще заливал: 'Свой! Свой!' - зло поддразнил тот лейтенант, которого назвали Вовой.

- Спокойствие, товарищи, я действительно настоящий свой. - примирительно произнес Гуревич. Майор успел за краткие секунды подняться с пола и отряхнуться. - Уберите оружие, братцы. Это свои.

Разведчики по-прежнему молча опустили автоматы и отступили вглубь помещения.

- Ну что, убедились? - усмехнулся Гуревич. - Теперь-то наконец можно говорить свободно?

- Ну и о чем? - недовольно проворчал в ответ капитан.

- Для начала представлюсь: майор Гуревич, 305-я стрелковая дивизия...

- Что-то не слышал я про вашу славную дивизию, товарищ майор, - усмехнувшись, насмешливо произнес капитан. А глаза при этом оставались сосредоточенными. - Из каких палестин к нам? Не собираешься правду говорит - лучше вообще молчи. А сказок нам не надо.

- Ну а чего же ты хочешь-то? - удивился Гуревич. - Сейчас тебе хоть бумажку с печатью, хот приказ с подписью главкома - ничему не поверишь.

- Не поверю, - просто согласился капитан. - Сейчас вокруг такое твориться, что верить каждому встречному - дело гиблое.

- Ну так и давай не зацикливаться на 'верю - не верю'. - предложил майор. - Я, например, тебе не словами, а на деле показал: никаких враждебных намерений не имею. Будь по иному - давно бы всех перестрелял и дальше пошел. Согласен?

- Согласен... - после секунды раздумий ответил капитан. - Ну хорошо, майор. И чего же тебе надо?

- Вот, это другое дело! - обрадовано воскликнул Гуревич, потирая с азартом ладони. - Это другой разговор! А нужно мне прорваться к центру города через мост.

- Ну а мы здесь причем? - все ещё недоумевая уточнил капитан.

- А уж больно автопарк у вас замечательный... - хитро усмехаясь и пародируя интонации знаменитого простоквашинского почтальона, заключил Рустам.

На несколько коротких секунд в помещении повисла тишина. Пожарные обменивались недоуменными взглядами. Наконец капитан спросил не виляя - в лоб:

- Майор, ты что, псих?

А другой из офицеров пожарных выдал сакраментальную фразу:

- Ребята, а ведь кажись и вправду свои...

...Время поджимало и, спустя какие-то пару минут, работа над планом шла полным ходом. Почти в полном составе взвод разведчиков переместился под своды гаража - снаружи остались несколько человек, ставших глазами и ушами. Обстановка, увы, меж тем неуклонно накалялась: наверняка если не подняли тревогу те молодые прихлебатели с окраины, то уж после молчания группы зашевелились сами интервенты. Шерстили дома в основном на окраине, а разведчики, грамотно используя время, успели дойти почти к центру города. Здесь в основном шерстили только улицы, но и это становилось опасно. Так что хитрый маневр с перемещением в пожарную часть оказался до невозможности своевременным.

Пожарные оказались вполне понятливыми и отважными ребятами. Капитан представился Сергеем Гальцевым. Так же, помимо капитана и лейтенанта Вовы, оказавшегося Владимиром Заботинским, представились двое молчаливых офицеров: старшие лейтенанты Вячеслав Заботинский, родной брат 'Вовы', и Виталий Пуд. Отсутствие личного состава Гальцев объяснил просто. Хотя за всей кажущейся простотой не удалось скрыть боли за любимое дело...

А причина элементарная: приказом нового коменданта города всех рядовых и младших командиров отправили по домам. На посту в итоге остались лишь немногие офицеры. Чисто для видимости. Несмотря на такой удар в спину, бросать дело пожарные тем не менее не намеревались. В конце концов, вне зависимости от властей пожары возникать не перестанут - особенно, если в городе проблемы с электричеством и многие чисто по инерции успели растопить 'буржуйки'. А именно спасать людей из огня и есть первая обязанность пожарных. И, принесшие присягу офицеры, не могут просто взять и уйти - тот, для кого профессия пожарного не ремесло, а призвание - поймет без слов. Гуревич искренне посочувствовал печали, однако не преминул напомнить, что время поджимает.

- А что же вы, разведка, по канализациям не пошли? - резонно уточнил капитан Гальцев. - Получилось бы вполне скрытно.

- Прости, Серега, - просто ответил Рустам. - Но не до того нам сейчас. Чтобы по трубам лазать - надо знать куда и как. А я здесь, как говорится, впервой. Да и среди остальных местных нет. Так что вместо дела по твоему предложению мы рисковали бы плутать по катакомбам весьма долго. Если бы метро успели достроить - то другое дело. А так...

- Да, это конечно... - вынужденно признал Гальцев.

- Командир, - подошедший со спины Добровольский тронул Гуревича за плечо. - Там бойцы передают, что становится жарко.

- В каком смысле? - приподняв бровь, уточнил Рустам.

- В прямом. Где-то в центре пожар, какие-то крики. Вроде даже слышалась стрельба. Правда за последнее ручаться не стану...

- Ну вот и шанс в руки... - твердо заключил капитан Гальцев. Гуревич понимающе кивнул. Беспорядки в центре позволяют снять подозрения со спешащих пожарных машин. Хотя Рустам еще не предполагал, сколь значительно расходятся взгляды в том, КАК перебираться через мост.

- Времени терять не станем - сами же говорили, что мало осталось, - продолжил развивать инициативу капитан. - Слава, Виталий, берем две 'цистерны'. Слава со мной, Виталий, - с тобой Вова.

- А вы, товарищи разведчики, милости просим - в машину.

- В каком смысле? - удивился Гуревич.

- В смысле внутрь - в цистерну, - ничтоже сумняшеся ответил Гальцев. - Прокатим с ветерком.

- А если десантом? - уточнил Рустам.

- А если пешком? - иронично парировал капитан. - Ты, майор, бросай закидоны. Я тебе не живьем в огонь лезть предлагаю. Провезем в цистерне как за пазухой.

- Ты что же, нас, может, ещё и водой заливать собираешься?

- Может и собираюсь, - кровожадно усмехнулся Гальцев. И сразу же добавил, смягчившись. - Не будет никакой воды. Распределитесь по двум расчетам, рассядетесь по краям цистерны. Дальше мы очень громко поедем и нахально будем качать права. Нарываться будем. Если повезет - проверять не станут. Нас вообще обычно тщательно не проверяют.

- На крайний случай на крышку цистерны можно пломбу повесить... - внес рациональное предложение Рустам. - По принципу 'ничего не знаем - комендант приказал'.

Но Гальцев с ходу отмел идею:

- Не годится. Это же вообще белыми нитками шито. В машине воды нет, но зато запломбировано.

- А как они узнают, что воды нет? По отсутствию характерного плеска?

- По присутствию характерного звона, - огрызнулся Сергей. И милостиво пояснил. - Ваших голов пустых. Через патрубок воду слить ну очень сложно догадаться.

- Ну, ладно, - признал Гуревич. - Принимается критика. Не кипятись.

- Я-то не кипячусь, - спокойно кивнул Гальцев. - Но, мне казалось, что ты торопился.

- Да! - признал Рустам. - Нам действительно пора.

- Ну тогда командуй, майор.

Обернувшись к бойцам, Гуревич отрывисто скомандовал:

- Взвод! Слушай команду! Первый отряд со мной, второй - с лейтенантом Сташечкиным. По цистернам места занять!

В глазах подчиненных отразилось некоторое непонимание, но дисциплина взяла свое. Уже через пару секунд бойцы дружно, помогая друг другу вскакивали на грузовики и опускались внутрь массивных цистерн.

Пользуясь общей суматохой, Гуревич тихо спросил у Сергея:

- Не передумал с нами идти, капитан? Не на прогулку ведь идем?

- Не передумал, - ухмыльнувшись, ответил Гальцев. - Это ведь и наша война тоже. И, в конце концов, один раз живем. Так уж если выбирать, лучше так, чем в постели от старости. Верно?

Последнее он произнес, обернувшись, для своих товарищей. Занятые последними приготовлениями офицеры все как один решительно кивнули. На хмурых, серых от усталости лицах отразилась непоколебимая твердость духа, сила воли. Гуревичу подумалось, что так же было и в ТУ войну, когда в самом начале еще не было уверенности, но оставались вера и честь.

Между тем пожарные разобрали со стеллажа автоматы, побросав вместе с дополнительными магазинами в кабины.

- Ну что, майор, пора, - с ухмылкой заметил Гальцев. И действительно - остальные бойцы уже давно расселись по местам.

- Спасибо, капитан, - без всякой иронии, совершенно серьезно, Гуревич протянул Сергею руку. - Будет удача - встретимся.

Капитан крепко ответил на предложенное рукопожатие и произнес:

- Будем жить, майор...

... Что происходит снаружи, Гуревич мог разобрать едва-едва: неустанный рык мощного мотора и резонирующий трепет кузова бесконечным эхом гуляли по замкнутому пространству. Казалось, не будет конца постоянно отражавшимся от стен резким, отрывистым звукам. Лишь в те редкие моменты, когда машина останавливалась на перекрестках и притормаживала поворачивая, услышать что-либо извне становилось возможно. Утешало, что путь предстоял недолгий: до первого поста даже с запасом не более полутора километров.

Вот наконец рычание мотора заметно поутихло, машина ощутимо замедлила ход, а затем и вовсе одним рывком остановилась. Гуревич сразу же почувствовал дискомфорт. Закрытое пространство как-то вдруг стало очень похожим на гроб. Откуда не убежать, где не спрятаться. Если сумеют найти - все на виду. При должном умении хватит одной гранаты, чтобы оборвать мучения...

С трудом, Рустам таки отбросил мрачные мысли. Ни он сам, ни ребята его умирать в конечном итоге не собирались. Так что нечего и думать о всяких опасностях. Иначе и шагу не ступишь, если каждой тени пугаться. Плотнее накрывшись позаимствованным у пожарных брезентовым полотном, Гуревич сосредоточился на проверке снаряжения и мысленной репетиции действий на случай тревоги.

Снаружи тем временем доносились отголоски разговора между Гальцевым и постовым. Говорили, естественно по-немецки, потому в особенности за шумами оказалось трудно разобрать. Некоторые слова сливались в причудливое бормотание, так что Рустаму оставалось лишь догадываться о смысле, додумывать:

- ... едете? - незнакомый низкий голос. То ли слышно плохо, то ли в самом деле он какой-то хриплый, каркающий. 'Видно промерз наци на русском морозе...' - не без мстительности подумал Гуревич. И хотя сам майор вместе с десятком бойцов точно так же лежал на холодном железе, на какое-то время осознание терпящего неудобства врага согрело. - Ничего, бошик, ничего... Мы вам покажем ещё. И генерала Мороза, и Кузькину мать, и ядрёну кочерыжку...

- Пожар... ... ... приказ коменданта ... исполнять обязанности... - это уже Гальцев. Судя по всем капитан в строгом соответствии с первоначальным планом шпарит фрицу легенду. 'Бравые пожарные спешат на помощь... Поверит ли? А отчего бы не поверить. С другой стороны - сам бы поверил? - спросил себя Рустам. И тут же ответил - Естественно нет...'

- Там что? - одновременно с вопросом послышался явный удар по корпусу цистерны. Так как внутри помимо безбилетных диверсантов содержимого более не было никакого, звук от удара пошел гулять заливистым эхом.

- Пожарные рукава, инструмент... - спокойно ответил Гальцев. 'А неплохо держится капитан - отметил Гуревич. - Не дергается, не переживает, с объяснениями под руку не лезет... Если и дальше сумеет показывать, словно абсолютно безразличен к капризам новой администрации, могут и поверить'.

- Почему нет воды? - клокочет вновь неведомый немец.

- Чтобы не замерзла по дороге на морозе. Инструкция - невозмутимо продолжает вешать лапшу капитан. Никак не понять - верит ли россказням постовой или нет. Но, тем не менее не отстает.

- Открыть! - пренебрежительно бросает немец.

- Без проблем, - спокойно отвечает Гальцев. - Только тогда прошу справку с подписью и печатью: такой-то экипаж был задержан в связи с тем-то и тем-то. Чтобы ваше же начальство с меня потом за пепелище не расстреливало. И тогда проверяйте себе хоть до завтра - больно мне надо ездить на ваши пожары...

Немец, несмотря на достаточно откровенную наглость, промолчал - предпочел проглотить хамство русского. Видимо, постовой слишком хорошо представлял, что может произойти, если действительно из-за слишком сильной подозрительности экипаж не успеет на вызов. В особенности, если едут по приказу коменданта. Решающей соломинкой, по-видимому, стала банальная логика: если бы что-то или кого-то пытался провезти в машине - так не ехали бы в центр, где полно постов и патрулей. Так что если что и найдется - на обратном пути тщательно проверим. А пока пусть себе едут - на виду не забалуют...

Конечно, никому не известно - так или по-иному рассуждал немец, однако факт оставался фактом: машину все же пропустили. Все сильнее зашелся ворчливый мотор, отрывисто рыкнул пару раз. Тяжелая машина уцепилась за укутанную снежным покровом трассу, помалу пошла вперед. Разведчики, стараясь не спугнуть удачу, продолжали сидеть тише воды. Гуревич и без того постоянно опасался, что постовые могут при себе иметь карманный тепловизор.

Если бы времени с момента оккупации прошло больше, нет сомнения, что по крупным городам основательные немцы непременно поставили бы мощные системы слежения - и тогда подобные фокусы с маскарадами и прятками ни за что бы не прошли. И ведь поставят же, сволочи! Не на пару же дней они пришли! Вон как основательно окапываются: с патрулями, чучелами... Однако сейчас риск оправдан. Но все-таки опасность оставалась. Каждую секунду Рустам ожидал обстрела.

Что стоило тому же проверяющему на посту, заметив непонятные сигналы в кузове, спокойно пропустить машину, передав на противоположную сторону тревожный сигнал? Да ничего! - запросто подобное может иметь место. И пару пожарных расчетов еще издалека превратят в дымящееся решето. А бежать уже некуда...

...Капитан Гальцев насущными соображениями полностью разделял опасения Гуревича, хотя и не мог этого знать. Однако, похоже, что сегодня удача определенно благоволила. Проверяющий на втором посту проявил практически полное безразличие к экипажу. То ли успел переговорить с напарником другой стороны, то ли сам по себе хотел плевать на суетную беготню местных.

'Нам же лучше...' - усмехнулся про себя Капитан

В итоге, без проблем миновав мост, Гальцев приказал сворачивать налево с Югорского проспекта на Центральную набережную. На развилке с Зырьяновской свернули на Энергетиков. По пути ни один патруль не проявил интереса к пожарным. Хотя любому местному очевидно: если пожар - или беспорядки - в районе пересечения Маркса с Геологической, что пожарные делают совсем в другом районе?

Все прошло довольно гладко тем не менее. Удачно свернув в заснеженную еловую рощу - западный краешек центрального парка - капитан наконец смог перевести дух. Теперь точно обошлось. Уже через минуту разведчики поспешно выныривали на свободу. Сопровождалась 'амнистия' счастливыми улыбками и нарочно-тяжелыми, наигранными вздохами. Однако воздух после масляно-металлического привкуса цистерны, осевшего на губах действительно кажется сказочным. Легкая пряная сладость соснового аромата, небрежный морозный ветер, видно уставший под утро.

- Спасибо, капитан! - Гуревич сердечно поблагодарил Гальцева, и даже приобнял за плечи. - Живы будем - сочтемся.

- Так стоит ли откладывать, майор? - предложил тут же не долго думая Гальцев. - У нас есть оружие, да и вам помощь не помешает.

Остальные офицеры согласно кивнули. В суровых лицах читалась твердая решимость. Это уже не зеленые новобранцы, не рядовые, которым война - игрушки. Пожарные прекрасно понимали, на что идут, но тем не менее ни единая черта в лицах не дрогнула.

В этот самый миг Гуревич внезапно подумал: 'С такими людьми мы точно победим - не можем проиграть! Не верю!'

Ответил же честно и без обид:

- Прости, Серега, но не могу я вас взять... - предвосхищая возможные возражения и обиды, Рустам продолжил. - Не потому, что не верю. Только там, где мы будем - нужно действовать быстро и слаженно. Вот ты сам наверняка ни меня, ни моих ребят не поставил бы в расчет. Просто мы бы больше мешали несогласованностью. Так что делать будем свое дело каждый. В общем, не держи зла...

Кроме того, мы умирать не собираемся. А после и нам, и горожанам потребуются те, на кого можно опереться здесь. Так что не будем затягивать.

- Ладно, майор, - кивнул Гальцев. - Если что, знаешь, где нас найти. А так - зови на помощь, если что. Придем...

Уже через несколько минут проводы окончились. Ярко-алые машины фыркнули многомощными моторами, шипованные покрышки жадно вгрызлись в снежный покров. Махнув на прощание, пожарные тронулись с места. Вскоре от автомобилей остались лишь багровые габаритные огни, а затем и они растаяли в предрассветных сумерках.

- Командир, пора... - Добровольский как всегда оказался рядом. Гуревич вздохнул, грустно усмехаясь.

- Да, пожалуй пора, - ответил Рустам. Бросил взгляд на циферблат часов. - До срока Ч пять минут. Поднажмем-ка, братцы!

Взвод разведчиков, рассосредоточившись по местности, осторожными перебежками двинулся к вперед. До цели оставались считанные сотни метров...

Глава ?44 - Косолапов. 02.48, 8 ноября 2046 г.

Косолапов поневоле пребывал в состоянии угнетенном. Нельзя сказать, что кто-то его обманул, но чувство такое не покидало ни на миг. Да, все прекрасно было известно с самого начала: двоих разведчики брали исключительно в качестве курьеров. И вроде раньше такая постановка вопроса негатива не вызывала. Однако сейчас что-то вдруг переменилось.

Может быть, просто не по нраву оказалось находиться на побегушках - в конце концов черная работа не нравится никому, даже чернорабочим. Бывают и исключения, но уж совсем редко.

А может, дело совсем в другом... Приметив рядом с Лидой хлыщеватого типа с лейтенантскими погонами, Косолапов внутренне вознегодовал. Безусловно, Иван Соболевской не кум, не брат и не сват, но чувства рядового вполне понятны, даже - объяснимы. Право же то, как откровенно увивался пилот за тайной возлюбленной Ивана, не могло пройти бесследно. Конечно, девушка о притязаниях обожателя-десантника не ведала, а потому ни сколь не заботилась скрывать заинтересованность в образовавшемся ухажере. Тем более - этот оказался ей ровня: офицер, пилот, да к тому же ещё и невольный собрат по успешному пилотированию при посадке. Слухи-то быстро разнеслись.

Косолапов все это прекрасно видел, понимал, но мало что мог поделать. Сердцу не прикажешь. Так что где-то в глубине души Иван надеялся: разведчик все-таки переменят решение - оставят с собой. А там Косолапову уже виделись подвиги, бесчисленные поводы для геройства. 'Уж если не орден, то медаль можно заслужить, а с медалью-то ого-го!' - справедливо рассуждал Иван. Правда возможности свои оценивал трезво, но попытаться все-таки хотел искренне. Наверное, именно из-за отлучение от права на подвиг в душе рядового и разродилась тоска-печаль.

Невольно стараясь развеяться, отвлечься от мрачных мыслей, Косолапов повел взглядом вокруг. Невольно внимание привлек напарник. Размеренно, с поистине механическим автоматизмом, работал лыжными палками комендантский лейтенант. Иван исподтишка наблюдал за напарником всю дорого - и ни разу не заметил существенной перемены в поведении либо выражении лица. Осиротевший комендант наглухо замкнулся в своем горе. Все эмоции, все мысли перекипали внутри, снаружи оставалось место лишь маске безразличия, холодности.

Двое немцев также не проявляли энтузиазма, что, впрочем, вполне естественно. Однако, в отличие от холодного равнодушия лейтенанта, в каждом жесте, в каждом взгляде пленников сквозила мрачная обреченность. Улавливая на себе осторожные редкие косые взгляды, Косолапов отчетливо приметил выражение глаз. Это ни с чем не могущее быть перепутанным выражение загнанного и отчаявшегося зверя.

Пленники вяло, с явной неохотой работали палками, лыжи скользили по снегу едва-едва. Почти через каждые пятьдесят - сто метров Ивану приходилось ощутимо сильно подталкивать немцев в спину стволом автомата. Пока что такой стимул действовал безотказно.

Оглянувшись вновь по сторонам, Косолапов чуть приотстал от пленников. Не спуская немцев с прицела, Иван глянул на часы, сверился с компасом и картой. Судя по всему, до места встречи оставалось чуть больше полутора километров. Если верить карте, а оснований для сомнений пока не возникало, то майор Чемезов должен ждать 'курьеров' на окраине небольшого дачного поселка. Лишних глаз зимой там оказаться не должно, а ориентир вполне заметный.

Иван с определенным облегчением вздохнул. Как бы свысока не старался относиться к происходящему, как бы не абстрагировался от незавидной роли конвоира, волнение все же присутствовало. В конце концов для порядочного человека любая ответственность волнительна, особенно когда нет опыта в доверенном деле. А сейчас от успеха операции зависела ни много ни мало - судьба бригады. Ну, если не так громко, не целиком, то в значительной мере. Хотя, вполне могло оказаться, что и полностью, и целиком. Так что, оставляя место человеческим слабостям, Косолапов ни на секунду не позволял себе небрежности. Лишь только предвосхищение скорой встречи с Чемезовым слегка приглушало волнение.

Однако, увы, Иван не знал - не мог знать, что произошло в бригаде. Не мог знать, что 'чекист' опоздает на встречу. Эти несколько минут томительного ожидания, а после и затравленных метаний стоили Косолапову множества нервов. И не только, хотя об этом ни Иван, ни лейтенант напарник, ни даже Чемезов ещё не догадывались, чего ещё...

... Чемезов появился из темноты внезапно, словно черт из табакерки. Или, что вернее, учитывая белоснежную маскировку, подобно привидению без моторчика. К этому моменту Косолапов совсем было отчаялся. Предполагая худшее, рядовой передумал обо всем: от того, что по ошибке перепутал место и вплоть до угодившей в засаду бригады.

Появившегося из рассветных сумерек майора Косолапов от избытка чувств хотел было встретить радостным приветствием. Но вовремя удержался - интуиция буквально ором, благим матом просигналила, что не стоит. А уже различив наконец черты лица Роберта, Косолапов понял, как предусмотрительно поступил.

Черные тени легли под глазами, заострились скулы, короткая, невозможная для вечно подтянутого офицера щетина. До невозможности мрачный, майор производил впечатление готовой от малейшей неосторожности сорваться пружины. Причем, похоже, ищущей повода сорваться. Косолапов, проявляя чудеса проницательности, повода не давал.

Майор мрачно обвел взглядом исподлобья своих и пленников. Будто бы мысленно приговаривая: 'Ну же! Дайте повод! Хотя бы намёк!' Немцы, определенно не лишенные инстинкта сохранения, непроизвольно сжались: голову втянули в плечи, ссутулились, прижали руки к туловищу - даже, кажется, слегка присели.

Так и не найдя мишени для выплеска эмоций, Чемезов сдержался. Дернув щекой от досады, майор лишь небрежно махнул рукой и первый двинулся вперед. И тут началось...

Вероятнее всего немцы в поселке оказались шальные. Если бы волкодавы, пущенные по следу либо за разведчиками из города, либо засекшие Чемезова, то, вероятнее всего, предпочли проследить да самого расположения. И ушли после незамеченными. А ударили бы не автоматными очередями - точным ракетным залпом.

Так что пусть немного, а повезло. Немцы, численностью около взвода через оптику камер разглядели своих пленников и лишь троих советских. Конечно, при подобном численном превосходстве не возникло и мысли о неудаче. Какие могут быть колебания?! Молодой младший лейтенант наоборот - обрадовался. И, боясь упустить возможность выслужиться, ринулся в атаку. Перед этим успев мельком, парой фраз передать в город: 'Обнаружены диверсанты из города. С ними двое пленных. Принимаю попытку задержания...' Ответ офицер уже не слушал. Сейчас его волновало лишь одно: вперед, скорей вперед!

Чемезов, несмотря на мрачную отстраненность, первым почувствовал неладное. Сработали доведенные до автоматизма за годы тренировок рефлексы. Даже не осознавая, что делает, Роберт вдруг разом напрягся, обратившись лицом в сторону опасности. Каких-то пары долей секунды майору оказалось достаточно, чтобы оценить обстановку. Крест накрест окинув местность взглядом, Чемезов рывком подскочил к стволу крупного дерева. Падая на грудь, Роберт проворно сорвал с плеча винтовку, передернул затвор.

Ничего не понимающий Косолапов поразился до глубины души. Только что майор спокойно вышагивал впереди колонны, мерно работая палками. И вот уже он лежит на снегу, раскинув лыжи в стороны, словно заправский биатлонист. Причем не просто лежит, а что-то тщательно выцеливает.

Встрепенувшись, Иван вдруг осознал, что из-за нахлынувших размышлений совершенно пропустил мимо ушей остерегающий окрик Чемезова: 'Ложись! Быстрее!! Враг на девять-один!'

Сержант ещё только пытался осознать, что происходит, когда слева - со стороны поселка - сумерки озарились короткими алыми янтарными всполохами. Через несколько сотых секунды подоспела сухая трель выстрелов.

Косолапов буквально опешил, потерял ориентацию. Происходящее вдруг стало восприниматься короткими несвязными рывками. Ожесточенно отстреливающийся Чемезов. Майор стрелял одиночными - аккуратно и деловито, однако при этом на изможденном лице проступила торжествующая злорадная гримаса.

Рывок, всполох. То ли от глупости, то ли от страха, пленники, радостно выкрикивая что-то по-немецки, бросаются по кратчайшей к поселку. И неизбежно попадают под обстрел. С глухим, чавкающим звуком пули ударяют беззащитную плоть. Разогнанный, чтобы убивать, свинец не видит разницы между своими и чужими. И алчно ищет любой жертвы. Из плеч и спин бегущих вырываются мелкие кровяные фонтанчики. На фоне защитных серых маскхалатов и свежего снега кровь кажется багрово-черной, угольной. Ноги подгибаются, уже бессильные нести прежнюю ношу. Изувеченные тела безмолвно оседают на землю...

Еще один рывок. Снова Чемезов отстреливается, теперь уже на пару с лейтенантом. В отличие от майора, напарник стреляет безо всяких эмоций - словно приставленный к винтовке механизм. Ни одна черта, ни единый мускул не дрогнет на застывшей маске лица.

Всполох, рывок. Фигуры вдалеке вырисовываются контурами из сумерек, становятся как-то ближе. Пули свистят, оставляя за собой на краткий миг слабые огненные полосы, размазанные трассы. Наконец Иван приходит в себя. Непослушные руки неумело пытаются стянуть с плеча автомат. Косолапов даже успевает припасть на колено.

И в этот миг тяжелый удар приходится в плечо. Корпус мощным рывком отклоняет назад. Иван с трудом удерживает равновесие. Лишь затем, как оказывается через секунду, чтобы рухнуть лицом в снег - ещё одна свинцовая игла пронзает бедро, выворачивая ногу в сторону. Полностью вновь дезориентированный, Иван пытается встряхнуться, но попытка приподняться на локтях оборачивает острым приступом боли. Левая рука почти не слушается - первая пуля пробила плечо, основательно задев мышцы и кости. Да и правая почти не слушается. Некуда деваться от нарастающего вала - боль лавинообразно нарастает, безжалостно захлестывая сознание. От неё некуда бежать, негде спрятаться.

Облегчение приходит внезапно. Слабо ворочаясь по земле, орошая снег толчками выбивающейся из ран кровью, Косолапов ощутил на секунду невероятное просветление: мир вокруг содрогнулся, сошел с места и вновь вернулся. Затем все как-то поплыло, утратило резкость. Боль ушла, уступив место необычайной легкости. Пьянящая эйфория совращала сознание хуже всяких страданий. Наконец, бессильный более сопротивляться, Косолапов отдал себя на милость потока. Сознание окончательно померкло и Иван провалился в кромешную блаженную черноту.

На деле Чемезов краем глаза заметил, как дважды раненный боец неестественно дернул головой и бессильно рухнул лицом в снег. На правом виске алым бутоном расцвела новая рана.

Глава 45

Фурманов, Ильин. 02.48, 8 ноября 2046 г.

Наспех выструганная перекладина носилок словно влитая недвижно покоилась на плече Юрия. Фурманов уже четвертую смену продолжал упрямо вышагивать по снегу - на предложение позволить перенять ношу свежему бойцу полковник лишь молча слегка покачивал головой.

Незнакомые бойцы сменяли друг друга с какой-то мрачной торжественность. Фурманов не замечал лиц - происходящее продолжало плыть дрожащим туманом, - но главное видел. Опасения Ильина и Лазарева не оправдались. Весть о том, что командир без сознания и даже в критическом состоянии неизбежно скоро разнеслась по рядам. Однако бригада не дрогнула, не пала духом. Наоборот: в лицах бойцов проступила угрюмая сосредоточенность, решимость.

Люди давно перестали относиться к происходящему отстраненно - война показала кровожадный оскал давно и вполне очевидно. Однако сейчас сложилась ситуация, когда к прочим чувством присоединилась может благодарность, а может - совесть. Произошедшее каждому бойцу наглядно показало, что командир не жонглировал словами, не заигрывал и не обманывал. Геверциони на самом деле работал на износ, не жалея себя - наравне со всеми. Теперь же, когда бригаде показалось, что вновь осиротела - уже в который раз - вдруг стало очевидно, как много удалось новому командиру сделать за краткие несколько дней. И как его не хватает сейчас...

Конечно, кто-то может подумать, что организовать и поддерживать в высочайшей готовности подразделение, разрешая то и дело возникающие проблемы, - не такое геройское дело. Ведь это не бой, не подвиг. Но, конечно, думать так опрометчиво. Безусловно, уметь воевать и воевать геройски - важно. Только ведь война не всегда и уж конечно не только сражения. Не зря бытует ещё с древних времен актуальный по настоящий день афоризм: 'Побеждает подготовленный'. Сохранить силы, обучит и сберечь людей, подготовиться к различным неожиданностям, разработать стратегию - и осуществить всё перечисленное. Вот пример работы - неброской, неочевидной, скрытой за пороховым дымом и огнем войны.

Основной заслугой Геверциони как раз и стало, что генерал - чужой, фактически, человек - не дал людям потерять веру, пасть духом. Бригада осталась бригадой, даже стала заметно дружнее, крепче - пройденные тяготы, испытания сплотили бойцов. Вот это и есть то настоящее, то важнейшее, что удалось Геверциони.

Юрию вдруг подумалось: 'Даже сейчас генерал продолжает оставаться символом. Возможно, даже больше, чем раньше...'.

Однако внутренний возвышенный монолог Фурманова оказался внезапно прерван самым грубым образом. Один из бойцов споткнулся о припорошенный снегом то ли корень, то ли канаву. И с тихим непечатным окриком сверзился носом в снег. Носилки тут же повело в сторону, ощутимо качнуло. Трое остальных, застигнутые врасплох едва удержали равновесие. Затем передний край, лишившийся поддержки, накренился. Юрий сориентировался первым - поднырнул под перекладины. Наконец споткнувшийся пришел в себя, поспешно вскочил на ноги. Фурманов, искоса глянув на бойца, все-таки передал пост, сам вернувшись на прежнее место.

Вновь потянулись долгие метры по заснеженной тайге. Шаги и мерное покачивание носилок успокоило, сняло раздражение. Постепенно мысли вернулись в прежние русло. С сердечной теплотой Фурманову вдруг вспомнились былые - мирные - дни. Теперь все это уже казалось далеким, несбыточным: привычный, размеренный ритм жизни, устоявшийся уклад. Даже наводившие раньше тоску кабинеты теперь не вызывали неприязни. Что уж говорит, если сейчас высшим комфортам стала сухая, чистая одежда, морозный ледяной душ по утрам и теплая шинель на подстилке из ветоши в палатке ночью. Усмехнувшись мечтаниям, полковник с тоской представил, что война уже навсегда, накрепко вмешалась в его жизнь. Не перечеркнуть. И не только в его...

Всего несколько коротких дней, а уже потери преследуют по пятам. Уже нет Алисы, нет никого из сотрудников отдела - все погибли на орбите, при нападении, Геверциони ранен. Остались только он - Юрий - и Роберт. Но с другой стороны и это удача - что зря возводит напраслину на судьбу. Разве лучше они чем тысячи менее удачливых, сгоревших в огне бойни? Конечно нет - такие же простые советские люди. Да и можно ли вообще решать: кто лучше - кто хуже, кто более, а кто менее достоин?

Размышляя так, что-то само собой переменилось в мировоззрении Фурманова. Внезапно Юрий почувствовал, что не имеет права распускаться. Он почувствовал - не на словах - на деле, сердцем ответственность за всех, кто уже погиб. Фурманов понял: теперь нужно жить не только для себя - за всех, кого больше нет. Воевать и победить за них. 'Именно так, наверное, чувствует и сам Геверциони... - решил про себя Юрий. - Отсюда самоотверженность, решимость, внутренняя сила...'

Внезапно где-то невдалеке, приблизительно на семь-восемь часов раздался отрывистый, тихий треск. Фурманов мгновенно понял: 'Чемезов угодил в засаду'. Чуткий тренированный слух уловил в жарком споре выстрелов отдельные голоса. Больше всего Юрия порадовал слаженный дуэт наших автоматов. Значит, не все потеряно, сопротивляются. Постепенно вражеские голоса стали молкнуть, захлебываться. В конце концов стихли совсем.

Бойцы, не обладавшие столь тренированным слухом, как у Юрия, проявили вполне объяснимое беспокойство за товарищей. По рядам пошел гулять взволнованный шепот. Фурманов постарался унять переживания, задавить проблему в зародыше. Однако, несмотря на все старания не удалось объяснить что все, должно быть, в порядке. Увы, Юрий и сам до конца не верил - слишком хорошо с опытом научился понимать: война непредсказуема, а часто - коварна.

Ильин, Лазарев и другие офицеры справились лучше. Где смешком, где трезвым, а где - и крепким словом орудуя виртуозно. 'Недаром Иван Федорович занимает должность замполита... - подумалось Юрию. - С таким умением организовывать людей полковник мог бы и сам, наверное, справится с командованием...' Разговоры в конце концов сошли на нет, ряды подровнялись - бригада продолжила марш. Единственное, что отнюдь не способствовало нормализацию обстановки, так это категоричный запрет Ильина на спасательные операции. Хотя даже некоторые ротные горячо поддерживали начинание подчиненных.

- Однозначно и категорично 'Нет', - сказал как отрезал полковник. И в этот момент исчезла начисто былая мягкость из голоса, добродушие. - Как временно исполняющий обязанности командира я запрещаю проведение подобных мероприятий.

В ответ естественно послышалось тихое возмущение: в дискуссии участвовали только офицеры - бойцы же продолжали маршировать, чтобы не терять время. И естественно лейтенанты не рискнули открыто выражать недоверие старшему по званию. Ильин в конце концов оставался одним из наиболее авторитетных и опытных офицеров в соединении.

Разделяя начинание подчиненных к Ильину в итоге обратился лично Лазарев:

- Иван Федорович, - тихо произнес полковник на ухо Ильину. - Может не стоит так категорично? Ведь правое дело предлагают...

- Алексей Тихонович, - твердо возразил Ильин. - Я всячески поддерживаю славные воинские традиции. Мне самому думаешь нравится отдавать такой приказ? Но сейчас совершенно иной случай.

- Поясни.

- Охотно... Во первых, сколько ты предлагаешь послать человек для поддержки? Взвод, роту, батальон?

- Зачем ерничать... - поморщился словно от зубной боли Лазарев.

- Отнюдь, - совершенно серьезно возразил Ильин. - Чуда ведь не случилось - мы по-прежнему глухи и слепы без техники. И кто скажет точно: сколько может ждать в засаде на месте? Я совсем не в восторге от идеи бросать людей в мясорубку - пусть и из самых благородных начинаний.

- Спорно весьма... - задумчиво нахмурившись, пробормотал Лазарев. - Все-таки не может быть здесь ни дивизии, ни батальона врага... Да что же здесь им - Москва, честное слово?!

- Не Москва, - спокойно продолжил Ильин. - Но только тебе не хуже меня известны особенности современного боя. Сейчас как никогда воюют умением, а не числом. Даже взвод, вооруженный по последнему слову стоит часто роты и даже батальона. И именно этого я опасаюсь.

- Но ведь не было слышно превосходства противника, - нашелся Лазарев. - Огневой контакт вышел весьма скудным. Да и, кажется, именно наши подавили нападавших.

- Может быть, - кивнув, согласился Ильин. - Только что мешает противнику устроить провокацию, засаду? Вариант простой, но безотказный.

- Все равно спорно, Иван Федорович... - решительно возразил Лазарев.

- Тогда еще аргумент. Ответь, Алексей Тихонович - для чего вообще Геверциони и Гуревич организовали разведку?

- Ну-у... - задумчиво протянул Лазарев. - Во-первых, получить информацию о противнике... А во-вторых, как операцию прикрытия.

- Верно, - вновь одобрительно кивнул Ильин. - Потому и не могу. Зачем тогда сейчас Гуревич с разведчиками шумит в городе, зачем Чемезов один пошёл на встречу? Именно чтобы ни единым поводом не выдать действия бригады - и без того сейчас чертова куча возможностей нас засечь.

- Но можно же аккуратно...

- Да? Это как же? - иронично поинтересовался Ильин. - Нет, никак нельзя спрятать, что подкрепление пришло не со стороны города, а из тайги. Да и не успеют вырваться - наверняка уже по цепочке передали. Я уж очень удивлюсь, если через пару минут не высадится на месте десант с 'вертушек'.

Несколько минут офицеры шли бок о бок молча. Каждый думал о своем, лица сделались мрачными, суровыми.

Наконец Лазарев не выдержал:

- Неужели все-таки ничего не сделаем?

- Алексей Тихонович, - тяжело вздохнул Ильин. - Единственное, что мы с тобой можем сделать - как можно быстрее довести бригаду до транспортов.

- Да-а... - задумчиво произнес Лазарев, особе ни к кому не обращаясь. - А Геверциони, пожалуй, нашел бы выход...

Ильин только усмехнулся в ответ.

Глава 46

Гуревич. 02.54, 8 ноября 2046 г.

Приходится честно признать: штурм штаба прошел на редкость успешно - без потерь, даже раненных нет. С самого начала всё шло как по нотам...

Разведчики благополучно добрались незамеченными до центральной площади. Впереди располагалось здание горкома партии, по совместительству ставшее базой интервентов. Только вот к нему уже подойти вот так запросто уже не просто. А незамеченными - так и вовсе невозможно...

Нельзя сказать, что центр города превратился в подобие закрытой зоны. Не то, чтобы не хотели интервенты - не успели. Но шаги предприняли. Немцы, стоило отдать должное извечной тактичности и основательности, постарались вписать посты, камеры и технику в городской пейзаж как можно незаметней. Но только танк, как ни прячь - не заставишь казаться малолитражным авто. Да и курсирующие по периметру площади патрули вооружены не игрушечными винтовками. Так что центр города, в отличие от остальных районов, даже не пытался выглядеть мирно - здесь с предельной честностью можно отследить реальное положение вещей: статус-кво, так сказать.

Оценив перспективу, Гуревич позволил себе сдержанно усмехнуться, скользнул взглядом по часам - в запасе оставалась минута сорок:

- Ну что, бойцы, - с легкой бесшабашностью произнес Рустам. - Айда штурмовать фашистскую цитадель!

Диверсанты ответили сдержанными, но вполне искренними смешками. И тут, что называется, повезло... Даже, говоря по-простому: попёрло! Люк одного из танков открылся, наружу высунулся франтоватый по виду вояка-сержант. Подтянувшись на руках, выпрыгнул на броню да так и остался сидеть. Несмотря на вполне серьезный мороз, солдат казался вполне довольным жизнью. С особым шиком неспешно вытянул из нагрудного кармана чуть смятую пачку сигарет. Следом из карман брюк на свет появилась претенциозная зажигалка - вроде бы без дешевых изысков, приличествующих нуворишам, часто оттого и склонным бросается в глаза. Однако что-то было в простом вроде предмете свидетельствующее о дороговизне. Да и сам хозяин, несмотря на невеликий чин, похоже оказался не так прост.

'Эге, - подумал Рустам. - У нас здесь похоже единомышленник покойного фона отыскался... Ну, поглядим, что вы умеете, сударь перец-колбаса...'

Гуревич окинул оценивающим взглядом танк. Остро по сердцу резанула оскверненная эмблема: звезду на башне наспех замазали белой эмалью, а поверх через трафарет нанесли черный крест. Но Рустам запретил себе излишний гнев. Гнев - помеха разведчику, настоящий враг. Именно из-за этого коварного противника, которого вроде и не существует вовсе, даже самые виртуозные профи теряют контроль над ситуацией. А сейчас этого допускать нельзя.

Потому майор загнал поглубже в сердце эмоции, сосредоточившись на меркантильных вопросах - в частности, на самом танке... Модель вообще довольно древняя - Т-100А. Старушку вытянули со складов. Такие были в ходу лет пятнадцать-двадцать назад. Теперь на страже стоят, конечно, более совершенные. Однако, для выполнения определенных функций, главная среди которых - устрашение мирного населения. Что ни говори - полста тонн брони, свинца и пороха для гражданского человека вполне себе пугающая штука. А уж стоит однажды вскользь задуматься над тем, что способен подобный монстр сотворить с организованный толпой на открытом пространстве... Так что и местные, и немцы прекрасно понимали, что почем и зачем. Даже опытные десантники отнюдь не горели страстью встретить лицом кинжальный огонь стальной 'коробочки'. Просто выбора не было. Но теперь расклады, если повезет, резко изменятся...

'Хорошо вы подготовились, бошики... Основательно. Только одного вы не учли... - кровожадно усмехнулся про себя Гуревич. И ничуть не смущаясь добавил. - Нас...'

- Бойцы... - Рустам вновь обратился к разведчикам. - Переигрываем. Такой план. Сейчас четверка остается прикрывать. Снимаете в первую очередь офицеров и снайперов. И еще - того сержанта в люке. Только снять так, чтобы ноги остались внутри, а туловище снаружи. Если какой хитрец панцерный высунется наружу - его всенепременно за сержантом.

Остальные со мной - рывком через площадь. Темп не терять, на стороны не отвлекаться. Под защиту брони. Кто первый добежит - зачистить танк и внутрь. Крутись-вертись как хочешь, но чтобы навели, при целились и жахнули! Первым делом по соседним. Язык предупреждал о пяти - здесь на площади три. Постараемся успеть снести оба. И быть готовыми к появлению остального парка.

Теперь так... Кто в танке - тот в танке. Остальным не задерживаться - снимаем охрану и в горком пулей. Все ясно? Тогда вперед, братуха!

И под тихие щелчки выстрелов взвод с молчаливой решимостью рванул вперед...

...Танк захватить удалось, все-таки удалось! Удачным выстрелом сержанта сняли так, как и требовалось. Содрогнувшись от удара в грудь, немец враз побледнел. Лицо исказила гримаса боли и, вместе с тем, какой-то удивительно наивной, детской обиды. Губы невольно разжались, выронив недокуренную сигарету. Гуревич, невольно проследив, как крохотный алый уголек падает на броню, катится, катится и наконец с шипением приземляется в снег, подумал: 'Врешь, врешь! Не на кого тебе обижаться, немец! Тебя не звали - сам пришел! Вот и не жалуйся, что прием не гож!'

Следом за сигаретой и сам сержант стал заваливаться. Сначала Рустам даже на миг подумал: 'Всё! Сейчас выпадет, зараза! Ах ты ж стерлядь нерусская!'. Однако обошлось: немец лишь сверзился на бок, уткнувшись лицом в броню. Ноги по-прежнему оставались внутри. Именно этого и надо! Первых выстрелов оставшийся экипаж не расслышал, а может - не обратили внимания. Да и не особо к чему прислушаешься за рокотом мотора. Да и с сержантом замешкались: вместо того, чтобы либо быстро втянуть внутрь, либо вытолкнуть наружу и задраить люк, солдаты несколько секунд бестолково тормошили уже мертвого командира. И именно этих секунд разведчикам оказалась достаточно...

Прикрытие продолжало меж тем работать со смертоносной эффективностью: один за одним патрульные коротко вскрикивали, валились на землю. Били не насмерть - точнее, не на скорую. Усиленные винтовочные патроны оставляли страшные раны в области живота, отрывали руки, голени, разворачивали беззащитные перед натиском тела. И только что бравые солдаты разом теряли лоск, превращались в обычных людей, испытывающих жуткую, мучительную боль. Солдаты и офицеры голосили, не в силах сдерживать крик, обезумевшие, катались по снегу. Площадь постепенно орошалась ярко-алыми пятнами, особенно заметными на белом покрове.

За считанные секунды Гуревич с людьми рывком пересек открытое пространство, добравшись до парализованного танка. Несколько десятков метров за считанные секунды - куда там спринтерам! Двое диверсантов с ходу взлетели на броню. Ещё один прыжок - и, уже стоя, хладнокровно в упор укладываются оставшихся внутри. Не теряя времени, двое разведчиков по очереди ныряют в башню. Не до брезгливости, потому ни мало не заботясь, чтобы вытереть кровь с приборов и рычагов, диверсанты принимаются за работу. Пару раз надсадно фыркнув, двигатель просыпается от ворчливой дремы. Башня торопится скорее повернуться влево, чтобы выцелить слепым зрачком ствола своего же бронированного собрата.

Остальные между тем грамотно рассосредоточились за броней. Укрываясь за всевозможными выступами, бойцы принялись механически, словно на стрельбище снимать всех немцев в зоне поражения. А противник между тем пребывал в состоянии оторопи близкой к панике. Кто-то ранен - тем помогают по мере сил товарищи, кто-то спешит от большой смелости или глупости прямо на обнаруженного противника. Иные наоборот, изо всех сил пытаются укрыться, спастись с линии огня. Около половины и вовсе не понимают, что происходит - лишь ошеломленно крутят головой по сторонам, инстинктивно пригибаясь к земле.

Ещё через пять секунд после начала штурма прозвучал первый залп. Удар вышел довольно мощным, но не смертельным. Тяжелая болванка угодила в носовую часть, выворотив правое ходовое колесо, развернув броню 'розочкой'. Траки брызнули стальным градом. Во все стороны сыпанула шрапнель из осколков снаряда и каменной крошки. От удара второй танк на секунду приподняло, на несколько сантиметров оторвав от земли. Казалось, можно было даже расслышать надсадный скрежет метала, подвергнувшегося столь варварскому насилию. Хотя, конечно, за грохотом взрывов и треском выстрелов подобное невозможно.

Неведомо каким образом, однако противник попался живучий - и стойкий. После такого попадания, да еще учитывая внезапность, можно было рассчитывать, что экипаж как минимум обеспечен контузией и разбитыми лбами, если не разорванными барабанными перепонками или ожогами. Но не тут-то было.

Уже через пару секунд башня бронированного исполина вздрогнула и с непреклонностью палача поползла навстречу обидчику - пусть и бывшему собрату. Причем немцы так проворно, так сноровисто управлялись с танком, что можно было даваться диву. Хотя удивление пришло после боя. А в тот момент Гуревич не на шутку встревожился. Разведчики, от досады на первый промах во второй раз вообще смазали. Пускай на какой-то пяток сантиметров - этого хватило, чтобы снаряд, хищно щелкнув по броне, словно гончая мощными челюстями, срикошетил в сторону. И лишь только когда башню уже почти довернули, удалось сделать смертельный выпад.

Огненный шар, вырвавшись из дула, с шипением пронесся над площадью. Достигнув цели, безжалостно вспорол броню, вклинившись в сочление башни и корпуса. Громыхнул взрыв, к серо-молочному предрассветному небу взметнулся алый локон огня. Словно игрушечную, башню буквально вырвало с корнем, отшвырнув на полтора десятка метров в сторону. Внутри занялся пожар - зачадил грязным черным дымом. Следом целой серией взрывов рванул боезапас.

Немцы же, естественно, как всякие обычные, люди невольно отвлеклись на происходящее - чем не замедлили воспользоваться диверсанты. И автоматы, и бортовой пулемет танка работали без умолку, скашивая неудачливых расчетливыми очередями. В итоге уже через какие-то полминуты после начала количество немцев на площади хорошо, если только уполовинилось.

Как только взрывы смолкли, Гуревич скомандовал группе 'Вперед!' Помимо четырех человек прикрытия двое остались в танке и ещё трое - в качестве десанта. Противник уже не думал оказывать сопротивление - солдаты оказались заняты гораздо более насущной задачей: спасения жизней товарищей и своих.

Пройдя таким образом как нож сквозь масло, Гуревич беспрепятственно ворвался в здание. Охрану разведчики выбивали без всякой жалости, да и с обслугой не церемонились. В конце концов им противостояли регулярные воинские части, с боевым оружием в руках, а не херувимы с крыльями. Хотя, безусловно, никто не видел чести в 'избиении младенце' - просто это было необходимо сделать. И потому это было сделано.

Смертоносным вихрем пронеслись десантники по коридорам: врывались в кабинеты, зачищали лестничные пролеты. Опорный пункт при входе разнесли гранатами, нового прочного заслона Противник не успевал создать нигде. Да и не могли этого сделать штабные работники - им по должности не положено.

В итоге еще через пару минут здание почти обезлюдело. Внутри не оказалось ни одного советского - только немцы. Начальство отчего-то заняло места не на втором-третьем, а на пятом этаже. 'Пускай в здании есть лифты, все же... Хотя, может у них там так принято? - подумал про себя Гуревич, но тут же прервался. - Да и черт бы с ними! Нам же легче!'

Все-таки Гуревич признавал, как крупно им повезло сегодня. Несмотря на довольно солидный размер подразделения - полк как-никак, - бойцы из немцев оказались неважные. Вероятно, в незначительный сам по себе город бросили один из резервных полков, составленный по большей части из европейских добровольцев, наученных кое-чему и кое-как. В Советском Союзе давно знали про так называемы 'клубы по интересам'. Эти тренировочные лагеря, под маской спорта пропагандировавшие нечто вроде базовой армейской тренировки, расцвели в последние годы по всем странам старой Европы. Там как раз и готовили оболваненных молодчиков на золото из партийной кассы времен ещё третьего рейха, тщательно упрятанное нацистами.

До определенного времени и СССР, и Япония смотрели на подобные игры сквозь пальцы - начинание ещё могло сойти за чистую монету для масс, однако на уровне государств уровень был явно ниже любительского. Однако же, вот как теперь обернулось - выпал шанс на деле использовать задумку. Сыграть, так сказать, в полную силу завалящий козырь. И получить вполне ожидаемый в массе успешный, но по качеству - провальный результат. Как ни крути, какое современное оружие на давай - от одного этого солдаты не станут солдатами. В чем лишний раз убедились десантники.

Между тем не зачищенным остались буквально несколько последних комнат на этаже. Где вероятно как раз и разместились комендант с аппаратом. Закономерно опасаясь, что уж для личной защиты местный фюрер не преминул стянуть максимум доступных сил, Гуревич решил не атаковать в лоб. Было принято решение сделать отвлекающую вылазку в приемную, а самим тем временем аккуратно проломить стену и ворваться внутрь с тыла. Что в итоге и вышло - без сучка, без задоринки.

Активно отвлекаемые со стороны входа, немцы извечной русской азиатского коварства не ожидали. Но внезапно комнату потряс взрыв, брызнувший щедрым дождем каменной крошки. Следом из дымящегося проема внутрь влетела щедрая россыпь светошумовых гранат. Задержка стояла крохотная - не больше секунды - и лишь немногие из находившихся внутри успели хоть как-то укрыться. И, когда следом за ослепительной вспышкой из пролома в стене выскочили чумазые десантники, направо и налево раздающие пинки, затрещины и удары прикладами, штабу интервентов осталось лишь сдаться на милость победителей.

Хотя, справедливости ради следует признать, что местный начальник охраны не робкого десятка, да и подчиненные под стать. Только уж очень мало их осталось... Но, несмотря на потери, солдаты как раз сдаваться не собирались - занявшая было позиции у дверей четверка немцев сориентировалась и уже готова была открыть огонь по диверсантам. Помешал комендант, чуть ли не с кулаками бросившийся на своих же подчиненных, истошно вереща что вроде: 'Вы сума сошли! Они же нас всех!...' Запаниковавший начальник таким образом окончательно подорвал боеспособность последнего оплота сопротивления, банально повиснув на стволах.

От увиденного Гуревич испытывал двойственные чувства: с одной стороны начальник - тряпка, а не человек, - естественно никаких положительных эмоций вызывать не мог. С другой же устроенная паника, движущей силой которой и стал комендант, позволила избежать возможных потерь. 'Вот ведь действительно... - чертыхнулся Рустам. - Не было бы счастья...'

Местный временный начальник, оказавшийся внезапно очередным фоном из захудалого древнего рода, проявил чудеса понимания. Никаких попыток возражать, никаких необдуманных слов или хуже того - поступков. Полковник искренне старался делать вид, что любит Россию, русских и вообще оказался здесь чуть ли не насильно - его заставили, запугали, беспощадно наплевав в душу. При этом за краткие мгновения знакомства, пока даже опытные разведчики стояли молча, пришибленные словоохотливостью коменданта, фон успел выдать такую хвастливую тираду, что даже сам в итоге запутался, оборвавшись на полуслове. Смотреть на подобное поведение офицера оказалось весьма противно. Причем не только нашим. Немцы, суровые подтянутые вояки, на чьей груди потертые ордена не сверкали россыпями, лишь презрительно морщились от негодования. Увы, таких оказалось немного.

В конечном итоге Гуревичу надоел слушать малопонятный и уж точно бессмысленный бред коменданта.

- В общем, так!! - решительно рявкнул майор. Для строгости напустив на лицо маску недалекого громилы. Очень недовольного. Сработало моментально: комендант прижал ладони к груди словно лебезящий перед вожаком дворовый пес. Изображая максимальную преданность, правдоподобней, чем к любимому начальнику, полковник невинным и умоляющим одновременно взглядом снизу вверх уставился на Рустама.

- В общем так! - обрадованный произведенным эффектом, Гуревич напустил в образ еще больше неотесанной брутальности. - Быстро месторасположение вычислительного контрольного центра! Иначе мы вас всех прямо здесь ... положим!

- Что? Какой центр? - непонимание в глазах коменданта казалось совершенно искренним. Однако быть и казаться - вещи определенно разные. Тем более, что Рустам успел лично убедиться в несомненном актерском даровании. - Нет никакого центра, товарьистч офицер! Полк только развернулся...

- Вот что, ты мне здесь брось что ни попадя как ни следует! - погрозил коменданту Гуревич. Тот мгновенно побледнел и на всякий случай подобрался, встав по стойке смирно. - Я вам не какой-нибудь, чтобы всякая немчура вешала на уши свои побасенки! Я вас быстро всех поставлю к стенке!

- Не надо к стенке, на надо к стенке, товаристч! - плаксиво запричитал комендант. - Нет никакого центра, клянусь вам!

- Командир! Кажется, не врет! - по-русски крикнул Добровольский. Вместе с парой толковых ребят прапорщик копался в тех ЭВМ, что уцелели - и не уцелели - после взрыва.

- В каком смысле 'не врет'? - раздраженно огрызнулся Гуревич. - Нет или ОН не знает?

- Скорее всего первое, но гарантировать не могу... - только и смог развести руками Добровольский. - В нашем положении только положительный ответ окончателен, а всему остальному - ни поверит, ни проверить.

- Ладно, черт с этими железками, - дернув щекой от досады, рыкнул Рустам. - Что с картами и документами?

Вместо ответа Добровольский перебросил майору светящийся прямоугольник планшета. Гуревич одной рукой легко поймал и принялся изучать добычу. На мерцающем экране оказалась масштабируемая карта местности. Город и окрестности пестрили всевозможными значками, полосками, цифрами. С немалым волнением Рустам исследовал пригород - сразу же смотреть, что лежит на пути у бригады не решился. Увы, в сложившейся ситуации каждое движение указателем по экрану планшета могло оказаться видимым противнику. А повода навести на след товарищей никак нельзя позволить - даже намека на повод.

Наконец Гуревич как можно небрежнее пробежал по нужной местности. Нужный участок карты майор рассматривал в движении и то всего несколько долей секунды. Однако и этого оказалось вполне достаточно: никаких опасностей не было. Как минимум на этой карте. По прикидке Рустама бригада должна пройти фактически впритирку - на расстоянии полтора-два километра от ближайшего опасного края линии наблюдения...

Да, похоже, комендант сказал правду: полк совсем недавно прибыл и не успел развернуть коммуникации. Использовались в основном имеющиеся, наскоро приспособленные под нужды интервентов.

- Иван Александрович! - окликнул Добровольского майор. - А что с бумагами? Физические карты есть? Да вообще - любые документы?

- Карт нет, командир, - ответил прапорщик. - Тут, похоже, вообще ничего важного бумаге не доверяли. Только вот один конверт...

Добровольский тем же образом, что и планшет, перебросил майору из угла зала смятый сверток. На первый взгляд - вполне обычный конверт: плотная жесткая бумага, чем-то похожая на картон, аккуратно разрезанный верхний край. Из прочей плеяды бесчисленных и безликих собратьев этот пакет отличался неброской тисненой красными чернилами надписью в нижнем углу: 'ДИРЕКТИВА: Вскрыть по прибытии'. Внутри оказались бумажки с инструкциями, списки кодов, какие-то шифры...

Рустам досадливо поморщился. Не то, чтобы он не верил в удачу, однако подобные розыгрыши выглядели уж совсем любительски. Не бывает такого, чтобы противник везде оказывался прозорливым и адекватным. А потом вдруг красиво сел в лужу. 'Нет, подобные бумажки рассчитаны на простаков... - подумал Гуревич. - Но я не простак. Ничего не может быть полезного. А, зная коварство противника, и вовсе можно ожидать какой пакости вроде жучка...

Но и выбрасывать нельзя - иначе какой же я простак? Нет уж! Пусть думают, что бояться нас нечего! Что русские дуболомы всё проглотят!'

- Иван Александрович! - вновь окликнул Добровольского Рустам.

- Да, командир? - с готовностью отзывался прапорщик.

- Возьми, запомни что можно, сохрани - головой отвечаешь - Гуревич легко перебросил пакет обратно. И уже едва заметными жестами коротко просигналил: 'При первой возможности сожги!'.

- Всё понял, командир, - ответил Добровольский коротко кивнув. - Целее чем в сбербанке будет!

Удостоверившись, что все понято правильно, Гуревич кивнул и обернулся к коменданту. Тот продолжал смотреть на русского диверсанта с прежним подобострастием.

- Ну, смотри, борода, если соврал! - погрозил Рустам, для пущей убедительности потрясая кулаком возле самого носа полковника. Тот так проникся, что наподобие китайского болванчика мелко закивал, чуть не выронив от усердия пенсне. На скуластой старческой физиономии отразилось выражение полной преданности.

Брезгливо дернув щекой, Гуревич повернулся к коменданту спиной. И тяжело вздохнул. Впереди оставался последний этап зачистки - самый дурно пахнущий. Однако, увы, необходимый. Как ни противно сердцу стрелять по безоружным и пленным - все-таки вокруг не детский утренник. А на войне руководство противника принято безжалостно устранять. Это, в конце концов, внесет беспорядок и даст, если повезет, лишние шансы на успех для Геверциони...

Обратив мрачный взгляд на Добровольского, майор с неохотой отрывисто дернул подбородком. Прапорщик понимающе моргнул, едва обозначив кивок движением век.

И тут из-за плеча Гуревич услышал исполненный внутренней силы, решимости голос:

- Майор...

'Нет, определенно это не комендант, - подумал Гуревич, не успев обернуться. - Наверняка - начальник охраны. Больше некому'. И оказался прав.

-Майор, - настойчиво повторил немец. Причем по-русски повторил, что больше всего удивляло. Взгляды Гуревича и немецкого офицера встретились. Это столкновение оказалось сродни обмену ударами закованных в сталь рыцарей - столь же исполненное решимости. Рустам понял, заранее предугадал по взгляду противника весь разговор. Немец между тем продолжал. - Я знаю, что ты собираешься сделать. У меня к тебе просьба - как к солдату.

- Как к солдату, говоришь? - зло усмехнувшись, ответил Гуревич. - Может ещё о чести поговорим?

- Я скажу, а ты поступай, как хочешь, - пожав плечами, равнодушно ответил офицер.

Переглянувшись со своими, Рустам коротко бросил в ответ:

- Хорошо, слушаю. Только быстро.

- Дай мне умереть с оружием в руках - как солдату, а не овце на заклании.

- Иш ты! - усмехнулся Гуревич. - Где же твоя честь была, когда ваш полк входил в мирный город? Когда ваши войска нашу страну оккупировали - и второй раз уже, заметь! А вот напомни: сто лет назад твои коллеги в такой же ситуации как поступали? Или думаешь мы забыли о лагерях, сожженных городах, миллионах жертв?

- Сто лет назад, майор, ваши праздновали победу на обломках моей родины, - смело ответил немец.

- А ведь ты нарываешься... - задумчиво пробормотал Рустам. - Определенно нарываешься. Но так и не ответил - отчего я должен к ТЕБЕ испытывать уважение и поступать по чести?

- Ты и я, русский, - это только мы, - по-прежнему не дрогнув ни единой чертой ответил немец. - И отвечаем в первую очередь за себя. То, что свершилось - не переменить. Хотя, если тебе важно, я осуждаю преступления нацизма. Только ведь и ты не испытываешь мук совести за агрессии вашей державы. Ни к чему эта лирика, майор...

- Считаешь, твоего раскаяния мне достаточно? - ухмыльнувшись, спросил Гуревич.

- Я считаю, что тебе достаточно себя. Ведь вы, русские, всегда были щепетильны в вопросах чести и честности. А если я не прав, ответь: разве честен тот, кто поступает честно лишь с равным, а со стоящим ниже - как придется? Разе в этом ваша честь, та избранность и всепрощение, на которые столько лет молитесь? Свою подлость не оправдать чужой. - здесь впервые за весь разговор на лице немецкого офицера на миг проступила гримаса, должная символизировать улыбку. Однако улыбка вышла страшная, вся какая-то звериная, волчья. И тут же исчезла без следа.

- Умеешь говорит, - зло усмехнулся Гуревич, ответив. - Неспроста такая осведомленность... Из эмигрантов? - Немец небрежно отрывисто кивнул. - И, конечно, ненавидишь нас?

- А ты как думаешь? - дернув щекой, ответил вопросом немец.

- Ясно с тобой всё... - кивнул Рустам. И еще раз пристально взглянул в лицо офицера. Белесые, совсем соломенные волосы, светлые - до лазурной голубизны глаза. Широкие скулы словно высечены из мрамора, наподобие бюстов античных скульпторов - и только нервное подергивание желваков говорит о жизни.

- Иван Александрович, - обратился Гуревич к Добровольскому. - Верни офицеру пистолет.

- Командир... - тихо произнес прапорщик неслышно - одними губами. На лице явственно читалось неодобрение.

- Давай, Иван Александрович, не тяни... - настойчиво повторил просьбу майор. Добровольский со вздохом извлек из сваленного у пролома в кучу оружия истертый вальтер. Взвесил на руке и небрежно кинул немцу.

- Хватит тебе? - уточнил Гуревич, не отрываясь от глаз офицера.

- Вполне, - коротко кивнул тот в ответ. Привычным движением передернул затвор, снял с предохранителя. Ладонь с оружием неспешно поднялась к виску. Сталь прижалась к телу. Офицер на миг застыл - застыли все вокруг: от разведчиков до сослуживцев. Гуревич продолжал не мигая пристально выдерживать взгляд немца. Офицер чуть грустно, но с каким-то внезапным искренним внутренним светом улыбнулся вдруг. И Рустам уже нисколько не удивился тому, что случилось через краткий миг.

Порывистым легким движением офицер выбросил руку с оружием вперед, целя в разведчиков. И даже успел дважды выстрелит - правда на опережение: пули ударили в стену в полуметре над головами диверсантов. Люди Гуревича не дремали - каждый прекрасно понимал, что нечто подобное могло случиться. В итоге раньше, чем немец успел прицелится, одновременно пять или шесть автоматов коротко ударили в ответ.

От попадания сразу пар десятков пуль офицера отбросило к дверям. Стоящие по бокам офицеры, белые от страха, оказались щедро испачканы кровью. И тем не менее, уже почти мертвый, обездвиженный, бессильный, немец до самого конца продолжал судорожно сжимать в ладони пистолет. И пристально смотреть в глаза Гуревичу. Пока обескровленные веки не дрогнули, а глаза не закатились, обнажив белки.

- Всё, уходим, - произнес Рустам, как только все закончилось.

- Может помочь, командир? - прищурившись, поинтересовался Добровольский.

- Нет, ребята, спасибо, - тяжело улыбнулся в ответ Гуревич. - Этот офицер ведь прав: нельзя оправдывать свою подлость. И уж если грешить, то не перекладывая вину на чужие плечи. Идите...

Как только последний разведчик скрылся в поеме, Рустам обернулся к продолжавшим стоять в оцепенении немцам. Те как-то заискивающе улыбались, хотя в глазах явственно читался неподдельный ужас. Никто так и не понял до сих пор, что произойдет дальше.

Тренированным жестом майор сбросил с плеча автомат и, отступив на шаг, нервно нажал на спуск...

... - Быстрей, быстрей! Отходим уступами! - Гуревич, за неимением привычной гарнитуры, вынужден оказался надсадно кричать, перекрывая стрекот выстрелов, гулкие раскаты разрывов. За спиной отступающих разведчиков земля горела, причем буквально. Последний этаж горкома - со всей документацией штаба, вычислителями и прочим имуществом - пришлось ликвидировать первым делом. Остальные разрушения в основном касались уличных боев.

Какое-то время диверсанты отступали 'на броне' - танк удалось сохранить в целости. Да ещё и лихо подбить три из четырёх оставшихся у противника. Тут дело скорее в везении: уж слишком поспешно вылетели на площадь поднятые по тревоге экипажи. Эта небрежность и сгубила дело: тремя расчетливыми выстрелами удалось разворотить борта противнику. Последний танк то ли прятался, наученный горьким опытом, то ли просто оказался чересчур далеко - и опоздал на поминки. А уж как разбегались патрульные при встрече! Так что ехали десантники шумно и весело.

Однако, увы, как и ожидалось, отступать долго в столь комфортных условиях не вышло: танк уже через пару километров фыркнул, содрогнулся в агонии да так и застыл посреди проспекта. Пришлось бросить помощника. Испытывая жалость и даже срам за предательство, разведчики все же добили славного боевого товарища. После того, как внутри танка рванули несколько мощных зарядов и чадящее пламя жадным зевом вырвалось наружу, Гуревич сотоварищи невольно приостановились на несколько секунд. Отдавая дань уважения, Рустам наподобие траурного салюта, вынув магазины, выстрелил в молочную высь неба. И вновь бежать, вновь вперед - разведчики проворно сорвались с места.

Отступать приходится аккуратно, не забываясь. Основная задача у взвода не спастись, а увлечь как можно больше противника за собой. Потому группа Гуревича постоянно останавливалась, поджидая немцев. Иногда приходилось даже возвращалась, чтобы нанести жалящий удар по беззащитному флангу.

Раздражение противника постоянно росло - не только из-за возрастающих потерь. Самым унизительным оставалась показная, издевательская неуязвимость неведомых русских. Как немцы ни пытались, сколько бы сил не клали - ни одного пленного, ни одного убитого. Так накатывающий по пятам вал противника постепенно приобретал вид буффало, разъяренного лихим тореро. С налитыми кровью глазами, неотвратимостью кузнечного пресса большая часть полка громыхала за юрким взводом разведчиков. Причем шли в полной боевой: по мостовым громыхали, лязгали, дребезжали вся приписанную подразделению боевая техника плюс то, что удалось наскрести уже в городе. Вот только у тореро чаще всего есть не столько возможность, сколько право спастись. А у Гуревича - нет. Только идти вперед, к неизбежному. Падать, подниматься и идти...

И вся пестрая армада, потеряв терпение, текла по проспектам, улицам, переулкам. Разведчикам через несколько минут уже не было необходимости поддерживать азарт преследователей. Гораздо актуальней стал вопрос оперативного отступления. Силы сторон уж слишком не равны - даже несравнимы: что могут два с половиной десятка человек - пусть даже самых умелых и тренированных, - против тысячи с большим хвостиком?

'Или все-таки могут? - вдруг подумалось Гуревичу. То ли от избытка адреналина в разгоряченной крови, то ли от невероятной близости гибели - буквально руку протянуть, в сознании майора внезапно родилась авантюрная идея. - Что если?...'

- Добровольский! - окликнул прапорщика Рустам.

- Что, командир? - тут же отозвался Иван Александрович.

- Есть идея... - стараясь экономит дыхание, быстро прохрипел Гуревич. - Помнишь, нам 'язык' с окраины говорил про систему залпового огня нашу?

- Так точно, помню, - кивнул на бегу Добровольский. - Если судить по планшету из штаба - она должна быть в районе Финского поселка, где парк...

- Отлично. Тогда слушай приказ: сейчас берешь четверых и вместе с ними быстро отсюда мотаешь. Мы ведем свору за город. Ты тем временем должен захватить эту установку. Но не торопись - постарайся точно подгадать, по экранам убедись, что мы на месте. Иначе, боюсь, в самый ответственный момент система тоже умрет, как и другая техника в наших руках. Как только увидишь, что мы в зоне поражения - действуй. Приказ понятен.

- Командир, зачем горячку пороть... - попытался возразить Добровольский. Но Гуревич властно и холодно прервал:

- Товарищ прапорщик, вам понятен приказ?

- Так точно, товарищ майор...

- В таком случае выполняйте, - строго отрезал Гуревич. Добровольский вяло козырнул и приотстал. А уже через десяток другой метров группа из пяти десантников скрытно отделилась от взвода, нырнув направо - в одну из подворотен.

Глава 47

Ильин, Лазарев, Фурманов. 03.07, 8 ноября 2046 г.

Исполняя обязанности замкомбрига, Ильин невольно перенял повадки Геверциони. Большей частью - вполне осознанно. Так полковник намеревался действием дать понять бойцам, что все остается, как прежде. А, кроме того, косвенно намекнуть: 'С генералом всё в порядке'.

Так что, презрев усталость, Ильин последние километры вышагивал в авангарде, на самом острие. Рядом маршировал Лазарев, не отставая ни на секунду. Лицо серое, неподвижное - сохраняющее маску суровой мрачности. Щеки запали, подбородок и скулы заострились, резкими бороздами проявились морщины. Но, при всем глаза не давали малейшего повода усомниться в стойкости, силе духа офицера. Взгляд, как и многие годы тому, оставался твердым, жестким, непреклонным. И ещё одна деталь не могла не радовать Ильина: Лазарев приказал всем офицерам во что бы то ни стало поддерживать безукоризненный внешний вид. Что бы ни творилось вокруг - не распускаться. И сам каждую секунду оставался живым воплощением, первым примером для подчиненных: безукоризненно выбрит, опрятен, подтянут. Казалось, что грязь боится пристать к мрачному полковнику...

Ильин не знал, насколько велика роль Лазарева в поддержании порядка в бригаде, но умалять заслуг не собирался. Скорее наоборот. Ведь за эти несколько дней настоящего хаоса, ни одного офицера Иван Федорович не замечал в неподобающем виде. Рядовые бойцы, те да: бывали небриты, остры на язык да и разболтаны. Но это характерно для любой стрессовой ситуации - ведь именно солдат первый, кто ходит под смертью - на него и тяжесть больше. Вот если разброд среди офицеров - тогда дело плохо. Лазареву удалось удержать людей, спасти от самих себя.

Ильин невольно усмехнулся, искоса глянув на шагавшего по правую руку полковника. Лазарев отреагировал мгновенно, с ходу заметив внимание коллеги.

- Что смотришь, Иван Федорович? - насмешливо бросил Лазарев.

- Да вот, думаю, нужно тебе спасибо сказать, Алексей Тихонович, - легко усмехнулся в ответ Ильин.

- Вот как? - приподняв бровь в наигранном изумлении, ответил полковник. - Не ожидал...

- А-а... - ответил Ильин, легкомысленно махнув рукой. - Не обращай внимания. Лучше скажи - сколько ещё осталось?

- Ну, ориентировочно - не больше километра... - неуверенно пробормотал Лазарев. ПО задумчивому выражению лица понятно: делает какие-то расчеты, прикидывает. - Там этот завод чуть ли не вплотную к лесу прижат...

- Отправил разведку? - поинтересовался Ильин больше для порядка.

- Обижаешь, Иван Федорович! - Лазарев ответил на упрек мгновенно, словно отражая выпад клинка. - Первым делом - ещё когда выстрелы слышали. Ребята там прошерстят аккуратно все, разведают обстановку. Если вдруг - чем чёрт не шутит - на объекте чисто, то займут территорию.

- Ну а если как обычно? - уточнил Ильин.

- А если противник на месте, - спокойно ответил Лазарев. - То, при нашем приближении - что значит, уже сейчас - начнется штурм. И к нам прибежит...

Полковник внезапно прервался, замер на месте как вкопанный. Но Лазарев, что бы не случилось, оставался десантником - с железными нервами и непререкаемой дисциплиной. Ни под каким предлогом он не мог забыть, что не просто так бродит гуляет по лесу, а ещё и отвечает за тысячи людских жизней. Подняв правую руку, полковник отдал сигнал идущим следом остановится.

На лице отразилась смутная озабоченность, тревога. Ильин заметил, как Лазарев стал пристально вглядываться в белесое марево утренних сумерек. Невольно новоявленный замкомбриг решился последовать примеру коллеги. Несколько секунд Ильин вглядывался в неизвестность. Затем родилось опасение, что происходит что-то не то. Но, прежде чем уже созревший вопрос сорвался с языка, Лазарев произнес:

- ... Вот, собственно, он и прибежит. - для наглядности полковник махнул рукой в направлении на полдень. Приглядевшись, Ильин различил в белесой пелене бегущего разведчика. Боец, естественно, одет в зимний маскхалат и различить его, не зная, что и где искать, непросто.

Между тем Лазарев вновь обрел былую невозмутимость. Обернувшись, полковник вновь просигналил замершим десантникам: 'Вперед бегом', 'Возможна опасность - Тихо' и 'Делай, как я'. Подавая пример, первым сорвался с места. Прежде чем переключиться на бег, Лазарев шепотом обратился к Ильину:

- Давай, Иван Федорович, не отставай... - и понесся вперед, лавируя между деревьев.

Замкомбриг невольно протяжно вздохнул про себя: 'Всё же старость - не радость'. Затем встряхнулся, сбросив с плеч непотребные мысли, и бросился вдогонку.

Легко преодолев полсотни метров, полковники за несколько секунд достигли бегущего навстречу разведчика. Тот с ходу выложил факты, но не забыв при этом уставного такта:

- Товарищ Ильин, Лазарев, - заметно акая и растягивая слова доложил разведчик, едва склонив голову. По-видимому обозначив почтительный кивок. И тут же перешел к делу. - Докладывает сержант Иус. Сводная рота под руководством капитана Варенникова закончила штурм. Обнаруженные силы противника составили десять человек. Пленных нет - обезврежены с целью недопущения передачи в центр.

На это Лазарев одобрительно кивнул, намекая разведчику продолжать.

- Объект оцеплен по периметру. Поверхностная проверка ловушек и наблюдения не выявила. Транспорт присутствует, потенциально исправен и готов к использованию... - договорив до этого места, сержант на секунду замялся. Но тут же поборол минутную слабость, продолжил. - Экипажа нет.

- Нет? - небрежно уточнил Лазарев. Но небрежность присутствовала лишь в голосе - глаза же полковника хищно сощурились, взгляд заострился словно у разгневанного хищника, готового к прыжку. Да и сам Лазарев вдруг разом подобрался. Если ещё секунду назад поза могла показаться расслабленной - то теперь даже в неподвижности сквозили сдерживаемые едва эмоции.

- Так точно, товарищ полковник - нет, - сержант выдержал взгляд, не сделав попытки отвернуться или моргнуть. В холодных серых глазах прибалта, в сухощавом, вытянутом лице с острыми благородными чертами читалось стоическое самообладание и твердость духа. 'Такой не спустит и не отступит, если считает себя правым, стоящим за правду - подумал вдруг Ильин. - Поистине достоин фамилии...' - Обыскали территорию завода - никого. Немногие из оставшегося персонала утверждают, что самолеты прибыли сюда с экипажем на все время ремонта. Однако на время праздника всех отпустили домой...

- Да-а... - протянул, успокаиваясь постепенно Лазарев. - Хреновая ситуация. Что думаешь, Иван Федорович?

- Найди оставшихся в бригаде пилотов: Раевского и Соболевскую... - приказал Ильин. Идея решения вопроса пришла внезапно. Хотя и по-прежнему не спасала от всего: пилотов было двое, а самолетов - три. - Срочно собери оставшихся навигаторов, техников и всех, кто нужен... Дальше... Проверь, остался ли жив тот пилот, который с нервным расстройством угодил к эскулапам. Да! Вот ещё: пусть Фурманов подойдет. Он не новичок - может, что дельное предложит.

- Ясно, - ответил полковник. - Пока будем обсуждать есть предложение не терять время и сразу дать команду личному составу грузиться. Как считаешь, Иван Федорович?

- Согласен... - произнес Ильин после секундного раздумья. - Противник ведь тоже ждать не будет.

Лазарев коротко кивнул в ответ. Обернувшись, полковник подал застывшим неподалеку комполка и ротным подойти. Закипела, пошла работа: уже не таясь, десантники стройными шеренгами бегут вперед, скрываясь за высокой оградой завода.

Уже через пару минут вокруг Ильина и Лазарева полукругом выстроились офицеры. Сгрудились, столпились, прижимаясь друг к другу словно щеглы от холода. Фурманов подоспел одним из последних - все никак не могли оторвать чекиста от носилок. Ротный чуть не взопрел, уговаривая.

- Так, товарищи, все в сборе? - вскользь окинув стоящих взглядом, произнес Ильин. Вопрос чисто риторический - полковник и не ждал ответа, а сразу же приступил к делу. - Похоже, мытарства наши кончились.

Здесь Ильин позволил легкую добродушную усмешку. По рядам пробежал одобрительный шёпот. Да и как не радоваться? Наконец остаются позади безжалостный, пронзительный мороз, пробирающий до костей ветер. Можно распрощаться со скрипящим под ногами снегом и бескрайней мрачной тайгой, раскинувшейся на все стороны света.

- Да, товарищи офицеры, - кивнул Ильин, как никто понимающий радость людей. - Как и планировалось, вылетаем на трех транспортных. Хотя это и АН-285-е, придется поджаться: по тысяче с лишним человек на бор - как ни крути, многовато...

- Ничего, - ответил за всех комполка. - В тесноте да не в обиде. Пару часов потерпим. Потерпим же?

Офицеры ответили вразнобой, но вполне радостно. Теперь, когда длинный ледовый переход остался позади, вопрос тесноты и вовсе казался сущей мелочь.

- Вот видите, товарищ полковник, - довольно ухмыльнулся комполка. - А по тоннажу они под три с половиной сотни тонн держат. Смонтируем в грузовом отсеке переборку - в два раза больше места будет - и вполне свободно получится, чуть меньше метра на человека.

- Хорошо, - задумчиво кивнул Ильин. - Монтируйте. Минут пятнадцать у вас есть. Нужно успеть. Бойцов предупредите, чтобы грузились аккуратно, а держались - крепко. Парашюты пусть приготовят. В случае опасности каждый должен быть готов к десантированию. Техникам особая задача: сверху до низу проверить самолеты - готовы ли к полету? Обидно будет, если разваливаться начнем над тайгой.

Офицеры одобрительно встретили мрачноватую шутку короткими смешками. Вообще для десантников не в чести излишняя суеверность - как у мореманов или космонавтов. Так что соленые шутки горазды отпускать офицеры и бойцы на всех уровнях, ничуть не чураясь гнева судьбы. Со смертью десантник на расстоянии выпада - привык не бояться каждого шороха.

- Вы не смейтесь, товарищи, - наигранно-строго погрозил Ильин, чем ещё больше развеселил подчиненных. - Всё проверить надо - до последнего винтика. Приказ понятен?

- Так точно, товарищ гвардии полковник? - дружно рявкнули офицеры.

- Тогда кругом, на погрузку бегом марш, - благословил в путь людей Ильин. И тихо добавил. - Раевский, Соболевская, останьтесь! Юрий, ты тоже не уходи...

Вадим и Лида удивленно переглянулись. Невольно обоим вспомнилась сцена из великого сериала про советского разведчика Владимирова. Юрий, мгновенно сориентировавшись, несмотря на мрачное настроение - а, наверное, даже ему вопреки, - не преминул отпустить желчную шпильку.

- Иван Федорович - или может быть дружище Ильин? Вы случайно не хотите намекнуть, что Георгий Георгиевич - Кальтербрунер, а наша славная 137-я гвардейская бригада - РСХА? Точнее - Гестапо.

- Нет, дружище Юрий, - небрежно усмехнулся в ответ Ильин, не преминув вернуть укол. - Хотя ваша находчивость в довесок к хладнокровию вполне соответствуют амплуа Айсмана...

- Увольте! - поморщившись, Фурманов примирительно поднял вверх открытые ладони. - Чего, но повязку на глаз я точно не хочу...

- ... А Геверциони... - спокойно продолжил Ильин. - Он скорее ближе Шелленбергу - принимая в расчет склонность к авантюрам, титаническую работоспособность и аналитический ум...

Затем полковник прервался на полуслове, делая вид, что наступил на горло песне. С явно наигранным, но крайне обаятельным, даже трогательным негодованием, Ильин воззвал к совести Юрия. - Но, товарищ полковник! Довольно устраивать здесь пропаганду! Какой пример вы подаете младшим товарищам?!

Пилоты наблюдали за разыгравшейся сценой с явным удовольствием - словно за спектаклем. И заметно огорчились, что занавес объявили с такой поспешностью.

- Не расстраивайтесь, - утешил лейтенантов Ильин. И печальным голосом добавил. - Увы, друзья мои, настоящая комедия нам только предстоит...

Пилоты вновь недоуменно переглянулись, но промолчали. Хотя вопрос уже готов был сорваться с языка. Вновь роль оглашающего выпала Фурманову.

- Что же такого особенного нам предстоит помимо шести тысяч метров под прицелом врага? - выразительно приподняв бровь, уточнил Юрий. - Или в программе появилось нечто новое? Какие-то проблемы?

- Не надо бравады, Юрий... - Ильин примирительно положил полковнику ладонь на плечо. - Хотя ты прав - у нас действительно есть некоторые сложности.

- Прощу простить, Иван Федорович, - Фурманов слегка передернул плечами - то ли от неловкости, то ли - холода. - Нервы. После произошедшего несколько расклеился.

- Нормально, - Ильин добродушно усмехнулся, вновь похлопав Юрия по плечу. И добавил, обернувшись к пилотам. - Видите ли, какая штука получается... У нас нет экипажей для самолетов...

- Что, совсем нет?! - Соболевской не удалось удержаться. Выкрик сорвался с языка - лишь после девушка, ойкнув, рефлекторно поднесла ладони к лицу.

- Увы, но факты вещь упрямая, - горько усмехнулся Ильин. - Так что вас троих, за неимением иных кандидатур спрашиваю: сможете поднять машины?

Пилоты переглянулись. Раевский ответил первым после долгих секунд раздумий:

- Я, пожалуй, смогу...

Соболевская без особой уверенности добавила:

- Попробую...

Ильин одобрительно кивнул, заметив:

- Вот и ладно. Только робеть не надо, ребята. Руки опустить - последнее дело. Уверенность в себе порой больше половины необходимого. Да и неплохо помнить: не боги горшки обжигают.

- Только вот к той уверенности неплохо бы ещё практики часов сто... - задумчиво пробормотал Раевский.

- Ну! Не все сразу! - усмехнулся Ильин. - Кроме того, садиться в крайнем случае не обязательно. Мы же не пехота - десант. Выгрузим бойцов и следом. Главное - подняться и довести машину. Кстати, Юрий, а ты сам как - сможешь вести? Поскольку от майора Скляра пока никаких вестей. А без его пациента пилотов других нет.

- Ну... Попробовать можно... - пробормотал Фурманов. На изможденном лице отразилась целая гамма противоречий, тягостных раздумий. - Взлет-посадку я проходил... Конечно, это были реактивные штурмовики... Но, если нужно только взлететь... Уже автоматом отпадает половина проблемы.

На это Ильину оставалось лишь облегченно расхохотаться...

...Перед стартом время текло для каждого по-разному: то тянулось словно ладья по песку волоком, то бежало вперед, обгоняя порывистый ветер. Но так или иначе, близился час Ч.

Соболевская изо всех сил обживалась в кабине. Хотя, едва ли это можно назвать 'обживаться'. Из приборов только аварийный гироскоп, часы да редкая мелочь. Лида очень надеялась, что не откажет противообледенительная система - иначе самолет, через считанные десятки минут обрастет толстым панцирем. А после, окончательно превратившись в ледышку и потеряв летучесть, рухнет вниз...

Учитывая творящийся вокруг аврал, опасения девушки совсем не выглядели надуманными. Шасси, например, с помощью сложных приспособлений внесенных техниками предстояло, за неимением автоматики, втягивать в корпус самостоятельно, ручной тягой. Да, Аристотель довольно смело заявлял про Землю, рычаг и точку опоры. Но, скажем честно, верил ли он, что кто-то сумеет ему дать такой рычаг с точкой? А вот бойцам предстояло не на бумаге, а очень даже на самом реальном деле решать проблему. Хотя техники и заверяли клятвенно, что всё должно быть в порядке, каждый - включая рыцарей разводного ключа и отвертки - ощущали смутную тревогу.

И таких примеров, увы, предостаточно - ведь при мертвой электронике на самолетах даже зажигание пришлось осуществлять вручную, ковыряясь в хитросплетенном нутре. Не менее причудливым рецептом Фурманов предложил решить вопрос коммуникации. Совершенно спокойным, даже академическим тоном полковник произнес: 'Если уж в космосе семафорили, то что мешает и здесь?' И прошло. За неимением лучшего техники скрипнули зубами от абсурдности происходящего, но согласились. Да и недовольство было какое-то вялое, с ленцой - спец словно по инерции ещё пытались применять к делу прошлые критерии. Деваться-то некуда.

А ведь оставался еще вопрос навигации, который никак не поддавался решению - принципиально. Единственный вариант - лететь по звездам и солнцу. От подобного предложения ещё три дня назад военные дружно бы схватились за сердце. Это ли в двадцать первом веке?! Подражать примеру античных шумеров, эллинов и прочих аргонавтов?! На современном аваиборту, который по умолчанию не может летать без сложного оборудования и профессиональной команды. Это похлеще сакраментальной пачки 'Беломора'.

А вот ведь однако же молчать теперь. Все молчат: от Ильина до последнего техника. Жизнь расставила многое по местам. Уже не до изысков. Капризы мирной жизни кажутся баловством, кичливой роскошью. А вместе с капризами понемногу стирается и прежний смысл слова 'невозможно'. Раньше оно несло отпечаток отстраненности: если можно удобнее, надежнее, безопасней, то зачем иначе? И за этим следовало категоричное 'Нет!' Теперь прежние запреты потеряли актуальности. Они не предостережение, но лишь вызов. Ведь если даже не так комфортно, не настолько твердо и порой рискованно, но можно - разве это плохо? Не самый лучший принцип руководства к действию прочно вошел в силу. И удача пока не заявляла протест...

Чуть легче чем пилотам и техникам пришлось старшим офицерам - Ильину и Лазареву. Хотя их жизнь тоже отнюдь не смахивала на беззаботное порхание по цветущему лугу. Разместить три с половиной тысячи людей по трем несчастным самолетам - отнюдь не новым и особо не приспособленным для подобных испытаний. В конце концов, видавшие виды АНы оставались грузовыми транспортами. И заявленные три с половиной сотни тонн предполагали накрепко застопоренные танки, бронетранспортеры, тяжелое оборудование: от промышленных трансформаторов до БЕЛАЗа. Конечно, с точки зрения теории запихнуть внутрь тысячу человек можно - по тоннажу. Но будет ли такое решение человечным? Сдавленные хуже селедок в пресловутой бочке десантники - да ещё и уложенные штабелями - зрелище душераздирающее даже в теории. Как говорится, было гладко на бумаге...

Техников оказалось мало, потому пришлось офицерам брать инициативу. Дружно поплевав на ладони, целые роты десантников дружными шеренгами ринулись на завод - подыскивать инструмент, фурнитуру и прокатные стальные листы. Хотя бы с этим проблем определенно не предвиделось. Тут надо сказать, бригаде крупно повезло: в отличие от событий вековой давности, когда сидевшие на складах интенданты часто плевать хотели на всех - ну и что, что война? А здесь немногочисленный персонал оказался вполне дружелюбным. Даже заместитель директора выразил полную готовность помочь.

Так что работа закипела, заладилась. В десять минут, конечно, управится не удалось. Только ведь и сам Ильин понимал: срок излишне требовательный. А вот уже через два с половиной десятка работы подошли к концу. Лазарев, невольно оказавшийся главным приемщиком в целом одобрил. Приварив по периметру грузового отсека на высоте двух с половиной метров прочные стальные листы, десантники укрепили конструкцию цельными подпорками из бракованного проката. Получилось нечто вроде фантасмагорического плацкарта: одна нижняя и одна большая П-образная верхняя полка с проемом посередине, на которых вполне смогла разместиться добрая треть всех пассажиров.

Единственным закономерным требованием Лазарев выдвинул практические испытания. Наварить ведь можно что угодно, а вот рискнете ли, товарищи новаторы сами залезть под свое творение с максимальной нагрузкой. Новаторы не побоялись, смогли. И конструкция не подвела. Не шелохнулась даже во время экстремальных испытаний на устойчивость при колебаниях. Пара сотен десантников в полной выкладке жизнерадостно прыгала по листам, раскачивая самолет. Да так самоотверженно, что уже через считанные секунды прибежали техники, возглавляемые пилотами. Их, конечно, случайно забыли предупредить. Так что в определенных кругах возникла солидарная негативная оценка начинания. Хотя, отдавая должное, конструкцию оценили и они.

В итоге, когда импровизируемый консилиум из техников, пилотов и старших офицеров работу принял, Ильин объявил пятиминутную готовность. И, в отличие от подчиненных ни одной секунды, ни одной минуты полковник не мог позволить передышки. Если почти каждый мог спрятаться за многочисленные хлопоты, то Ильин опасность встречал лицом. Как никто, пожалуй, полковник понимал: каждая секунда может оказаться последней. В любой момент противник может опомниться, нанести упреждающий удар. Но деваться некуда - пуская несчастные минуты Ильин и отсчитывал с дотошностью венецианского купца, одним желанием время не поторопить и не замедлить. Кроме того, ни единым жестом ли, словом важно не показать тревоги подчиненным. Потому Ильин всё делал спокойно, рассудительно. Даже поторапливал, если приходилось, словно бы нехотя: не от необходимости скорей бежать дальше, а просто от стремления держать бойцов в тонусе.

И только когда раздраженный Лазарев и понимающий Фурманов подошли доложить: 'Всё готово!' Ильин позволил себя мгновение слабости. Под надежным прикрытием стен и спин двух офицеров полковник тяжело вздохнул, на секунду поднял глаза к небу. И, несмотря на ощутимый ветер, кружащий мириады колючих снежинок, продолжал некоторое время смотреть вверх. Юрий с Лазаревым удивленно переглянулись. Однако, в силу тактичности промолчали.

Между тем Ильин внезапно опустился на корточки, чуть подался вперед, запустив ладони в пушистый снег. Зачерпнув, словно ковшом ворох воздушной пелены, Ильин с явным удовольствием резким рывком поднес ладони к лицу. Фыркая, растер снег, словно ключевую воду. Затем, стряхнув небрежно приставшие к ресницам и утренней щетине капли, усмехнулся.

Лазарев в итоге не выдержал:

- С легким паром, Иван Федорович. Может, все-таки полетим, а?

- Обязательно, - Ильин серьезно кивнул, словно офицеры находятся не у ворот промышленной зоны, не по щиколотку в снегу. Словно на лицах не лежит мрачная печать усталости. А так, как положено говорить по крайней мере в штабе, где десятки адъютантов - майоров и полковников, - седовласые генералы корпеют над картами под пристальным оценивающим взором командующего.

- Обязательно, - повторил полковник. И вдруг, рывком поднявшись, обнял опешивших офицеров за плечи. - В добрый час, друзья!...

...Чемезов, отдуваясь с решительной непреклонностью проламывался вперед - сквозь буреломы, густые заросли. Позади оставались крутые овраги, коварные ямы, присыпанные снегом обрывы. После падения в такой коварной западне, майор остался без половины лыжи и чудом уберег голову.

Наверняка путь дался бы легче, если бы не тяжелая ноша на плечах. Роберт в очередной раз аккуратно приподнял сползшего было сержанта. В очередной раз судьба показала всю капризность, непредсказуемость характера. Рядовой, получив четыре пули, остался жив. А Никите Куревичу, умело выдержавшему бой с превосходящим противником оказалось довольно одной - в спину. При том Роберт честно признавал: если бы не помощь лейтенанта, могло бы и не получиться. То есть ускользнуть - ещё может быть. А вот победить... Нет, это действительно вряд ли...

А Косолапов жив - вопреки логике, вопреки всяческим прогнозам. Этот боец словно вознамерился разом опровергнуть представления Чемезова о здравом смысле. Три ранения - в плечо и ногу оказались сквозными, но тяжелым только одно. Первая же шальная пуля весьма жестоко раздробила кости. Нога же пострадала относительно: пусть и превратившись в решето: не пострадали ни крупные сосуды, ни кости. Ранение в голову оказалось касательным. Конечно, в современных условиях и такого вполне могло оказаться достаточным, чтоб если не сломать шею, то перемолоть переданной энергией мозги в кашу. Но и тут повезло: пуля лишь краткий миг чиркнула по виску, не задев даже череп, после чего умчалась дальше. Пусть этого вполне хватило, чтобы вытрясти из Косолапова сознание - и, вероятно, даже привело к серьезному сотрясению - жизнь вне опасности.

А вот Вадиму не повезло совсем. Весь его успех - дело лишь собственных рук. Если человек мастер, высокий результат не принято объяснять благоволением свыше. Так что действия в время нападения - меткая стрельба, грамотная тактика, способность кооперироваться - лишь личные достоинства. А пуля, пущенная в спину раненным немцем - случайность. Случайность несчастливая. И, конечно, неизбежная не только на море, но и везде. Пускай даже через секунду Чемезов на одних рефлексах снял последнего выжившего, помочь напарнику ничем больше не смог. Один выстрел - одна жизнь. Никита лежал на спине, раскинув беспомощно руки в стороны. Угасающий взгляд внимательно, недвижно устремился в небо. Суровые, холодные черты разгладились, став напоследок совершенно обычными - как у простого дружелюбного советского парня. Так, через несколько секунд Вадим и ушел - с широко открытыми глазами и долгожданным миром в душе.

Затравленно обшарив взглядом окрестности, Роберт понял: идти сейчас нужно или никогда. Майор прекрасно понимал - ни Фурманов, ни Ильин ждать не будут. А, зная нынешнее положение вещей, и на подмогу рассчитывать не стоит. Чемезов всё прекрасно понимал и никого не винил. Ведь он и сам поступил бы так же. Война вещь жестокая. Что в особенности тяжело - неразборчиво жестокая. Так майор первым делом наскоро перевязал Ивана. Затем весьма бегло обыскал карманы Куревича, взвалил на плечо его рюкзак. Следом лег Косолапов. Единственное, что успел сделать для Вадима Роберт - закрыть напоследок глаза.

Одной рукой придерживая сползающего товарища, а второй - орудуя палкой, Чемезов тяжело уходил к спасению, к самолетам. А за спиной снег уже заносил, припорашивал чистейшим саваном очередного павшего в такой необычной, невероятной войне...

Роберт успел - успел назло всему. Хотя, по-хорошему, не должен был. Спасение подарила минута задержки. Сами не зная того, пилоты спорили с офицерами об очередности старта и распределении старших по бортам. Ильин было предложил первым стартовать самолету под управлением Раевского, на борту которого предлагал разместить так и не пришедшего в сознание Геверциони. Первым решительный протест неожиданно для всех высказал Фурманов:

- Товарищ полковник! Мы здесь не в игрушки играем - и потому прошу не устраивать дешёвых сцен?

- О чем ты? - удивился Ильин.

- Как бы ни был важен для бригады Геверциони - он сейчас не командир, - жестоко рубанул праву Юрий. И безжалостно добавил - Неизвестно вообще - сможет ли Георгий Георгиевич вернуться... Вернуться! Потому важно, чтобы на первом самолете был командир с опытным пилотом. И лететь, Иван Федорович, нужно вам. В конце концов, у первого меньше шансов быть обнаруженным, а следовательно и сбитым.

- Кто еще так думает? - мрачно поинтересовался Ильин.

Согласились всё. Искренняя, прямая тирада Фурманова проняла офицеров. И заставила трезво взглянуть правде в глаза.

- А остальные как?

- А так, Иван Федорович, - спокойно ответил Лазарев. - Полковник Фурманов на втором, а я - на третьем. И не надо спорить! Я боевой офицер - толку от меня меньше всего в плане стратегии и интриг.

В итоге, после недолгих споров, Ильин вынужденно признал поражение по всем фронтам. Пожав друг другу руки и обнявшись, офицеры разбежались по самолетам. Двигатели уже завывали на низких обертонах. Пошатываясь, робко, постепенно первый гигант пополз по обледеневшей полосе.

Центральная магистраль завода вполне соответствовала требованиям взлетно-посадочной полосы: пятьдесят метров в ширину, два с половиной километра в длину. Покрытие выполнено из морозоустойчивой смеси. Хотя, увы время для всех оборачивается потерями. Изначально - еще в конце прошлого века - магистраль задумывалась как экстренный аэродром. И даже часто использовалась: скрытный подвоз военных грузов, переброска сил. В эру, когда спутники слежения ещё не вошли в силу, завод вполне справлялся с разгрузкой официальных военных баз. Да и местные не оставались в накладе - параллельно с основным содержимым транспорты часто подвозили вполне оперативно множество разнообразных узлов, станков и прочего полезного оборудования для завода. Так что от сращения интересов обе стороны выигрывали.

Однако шло время - и вскоре скрытное использование резервного аэродрома стало невозможным. Слишком заметны оказались многотонные крылатые машины для зорких глаз японских спутников. Да и заводу отпала нужда в оперативных воздушных поставках - случившаяся в начале 21-го века модернизация инфраструктуры СССР превратила железные дороги в высокоскоростные магистрали. Да и в силу сложившейся кардинально иной геополитической обстановки в Сибири и на Дальнем Востоке возникла новая сеть, плотно опоясавшая регионы. Даже потенциальные противники вполне способны успешно торговать - что наглядно доказало руководству ещё партнерство с США на ранних этапах войны.

Так постепенно аэродром пришел в запустение. Конечно, разваливаться не стал - магистраль, как и остальные дороги завода постоянно использовались для сообщения: многотонные БЕЛАЗы, юркие и миниатюрные в сравнении со старшими братьями МАЗы, ГАЗы и прочие грузовики сноровисто и деловито шныряли между цехами. Но вот для приема и отправки самолетов полоса уже слабо годилась: залатанные неизбежные выбоины вновь подтачивались - ведь возможности срастить родственным по качеству раствором не было - да и вообще особо тщательной уборкой мало кто занимался. Кроме того, соседствуя с быстро растущим городом и сам завод требовал расширения мощности. Если раньше, в начале рядом с полосой присутствовала стометровая полоса отчуждения, то теперь почти впритык выросли грозные корпуса. Да и от нежданной нагрузки магистраль местами повело: где-то осел грунт, где-то по покрытию пошла частая паутина трещин.

И вот сейчас Раевскому пришлось в полном объеме ощутить тяжесть ситуации. Обливаясь потом, до бела сжимая ладони на податливом пластике штурвала, лейтенант на адреналине и инстинктах вел неповоротливую машину вперед. Каждый толчок, каждый крен отзывался в сердце острой болью - Раевский моментально представлял картину потенциальных разрушений.

Не выдерживают болтанку швы или крепления. Первым делом по всему корпусу волной пробегает надсадный жалобный стон - словно агония. Дальше с громким лязгом начинает рваться метал: щелчками выстреливают скрепы - словно из воздушной винтовки разлетаются в стороны, чиркая по полосе, влетая в окна окружающих зданий. Следом расползается корпус - жуткий лязг лишь набирает громкость и высоту. Окончательно теряется управление и, на скорости, неуправляемый стальной гигант слетает с полосы в какой-нибудь невезучий ангар...

Напряжением сил, Раевский стряхивает с плеч кошмарную картинку. И даже находил силы пристыдить себя за недостойные мысли. Единственно, что сейчас требуется, - сосредоточиться полностью на взлете. И пилот поступает именно так. Без приборов, без помощи экипажа, на одних кончиках пальцев Раевский тянет машину вперед, вперед и вверх. И многотонный колосс, постепенно набрав скорость, наконец робко отрывается от земли. Первый момент полета длится доли секунды - это скорее похоже на несмелый прыжок перед настоящим делом. Но вот и время для настоящего взлета: порывисто дрожат закрылки, колеса шасси одно за одним отрываются, подвисая на мостах. И вот уже небо принимает на невидимые ладони очередного гостя. С напряжением наблюдавший за товарищем Фурманов, не теряя времени, стартует следом, готовится Соболевская...

... И в тот момент, когда второй самолет оторвался от полосы, взмыл в свинцовое небо, сидящие впритык друг к другу десантники последнего борта услышали тяжелые удары по корпусу. Стучали мерно, методично - со знанием дела и явно с чувством. Соболевская, конечно слышать этого не могла, потому без колебаний отпустила тормоза. Машина, помалу набирая ход, порулила на взлет.

И если кого Чемезову стоит благодарить за спасение, так это точно рядовых десантников: наперекор инструкциям Лазарев разрешил открыть задний люк. Делать пришлось вручную, методично раскручивая собранную на коленке техниками лебедку. Каково же было удивление бойцов, когда на отворившуюся створку тяжел запрыгнул Чемезов. Майор выглядел не лучшим образом: помятый, изможденный, забрызганный кровью, невероятно перепачканный в неведомо откуда взявшейся в разгар зимы грязи. А ведь, чтобы суметь забраться в самолет, Роберту пришлось почти двести метров пробежать - да не просто, а с раненым на плечах. Наверное, именно последней рывок окончательно вымотал Чемезова: обнаружив себя в безопасности, выполнившим задание, Роберт истрескавшимися, кровоточащими губами прошептал 'Дошел...' и тяжело осел на пол...

...В этот самый момент во втором самолете может от болтанки, а может - от того, что вышло время, пришел в себя Геверциони. Генерал попытался было пошевелится но не смог - не оказалось сил. Даже веки не удалось поднять. Сознание оставалось подернутым туманной поволокой: непослушные мысли толкались, перемешивались. Память надежно хранила замок на событиях последних часов.

Ощущать полное бессилие - испытание не из легких. И Геверциони приложил немало усилий, чтобы не впасть в отчаяние. Главное, что придало генералу сил - осознание происходящего вокруг. Даже сквозь пелену боли и забытья Геверциони расслышал мерное гудение турбин. 'Значит, удалось... - подумал Георгий. - Смог Ильин, сумел, довел... Довел...'. И Геверциони успокоился, уже без опаски отдавшись во власть темной волны забытья. И лишь на самом краю сознания тихо прозвучали резкие, рубленные строки:

'К солнцу!

Сквозь сомнения и страх -

- к солнцу!

И тепло друзей в руках -

- к солнцу!

Яркий свет сердец в груди -

- честный!

Нам не даст сойти с пути -

- вместе!

Клич победный на устах:

"К солнцу!

В царство свет и добра -

- к солнцу!

С ветром легким на крыле -

- резким!

Ради мира на Земле -

- вместе!"'

... И никто так и не узнал - отчего небо на западе вдруг покрылось золотыми буграми огненных всполохов. С сверхмалой высоты, на которой летят самолеты, опасаясь зорких радаров, нельзя увидеть, как вспыхивали, сгорали в этом огне изумленные войска противника. Никто не знал и не мог знать о молчаливом приказе Гуревича 'Огонь на меня!'. Никто не знал, что эта жертва оказалось одной из многих - ради бригады, ради победы, ради жизни и мира на земле... Никто пока ничего не знал... Но для Вечности это было уже не важно...

© Copyright Жиров Андрей Сергеевич

Примечания

1

Имеется в виду первый набор в ВКФ СССР данной реальности в соответствии с текущим вариантом развития истории.

2

Большой космической русской кувалды.

3

Подразумевается глобальная катастрофа 1943 г., когда падение метеорита Вашакидзе повлекло за собой разлом Южно- и Североамериканских тектонических плит, сделав невозможным проживание людей на обоих американских континентах и близлежащих архипелагах.

4

В ВКФ СССР используется классическая система званий: контр-адмирал, вице-адмирал, адмирал, адмирал флота, маршал ВКФ. Звания равнозначны классическим: генерал-майор, генерал-лейтенант, генерал-полковник, генерал армии, маршал.

5

Орбитальная крепость - крупнейший тип космического судна. По виду - правильный сфероид радиусом до километра. Не приспособлен к атмосферным полетам, в целом обладает слабой маневренностью (причиной необходимость мощных двигателей в ущерб вооружению и чрезвычайно высокий расход топлива) - большую часть времени находится на стационарной орбите. Сочетает функции мобильного оборонительного рубежа, верфи и промышленного объекта. В действующей военной доктрине является узловым объектом обороны, однако в определенных случаях может использоваться для тактических наступательных операций. На момент описываемых событий не зафиксировано ни одного случая уничтожения о.к. - вероятность такого в силу высокой живучести корабля общепризнанно ничтожна.

6

Штурмовой катер - предпоследний малотоннажный тип космического военного судна. Высокоманевренный, почти лишенный защиты, корабль предназначен для 'роевой' атаки низкоманевренных и слабозащищенных средних и крупных судов. Наиболее эффективны против одиночных.

7

Десантный транспорт - предназначен для доставки с орбиты поверхность войскового соединения количеством до бригады. Абордаж как класс маневра в современном космическом бою исключен - захват судна противника десантом возможен лишь после фактического выхода из строя основных систем. Практически лишен оружия (только слабая зенитная артиллерия и пулеметные турели, более пригодные для обороны после посадки), потому требует сопровождения в конвое.

8

Дредноут-космонесец - второй по величине класс космического судна. Выполняет одновременно функцию космоносца (место базирования малых космических судов - от катеров до индивидуальных истребителей) и тяжелого корабля основного класса с мощным вооружением (аналоги: линкор, тяжелый крейсер, дредноут). В силу низкой маневренности д-к. предусматриваются к использованию в качестве тактической замены орбитальной крепости либо ядра наступления, оставаясь в арьергарде.

9

Народный Комиссариат Государственной Безопасности.

10

Т.е. генерал-полковник. То же повышение званий верно и для остальных сотрудников НКГБ.

11

Тяжелый эсминец - вид вспомогательных судов ВКС СССР, назначением (в зависимости от вооружения) которых является одиночная или групповая охота за вражескими судами основного класса: легкие э. - крейсера, миноносцы, транспорты; средние э. - тяжелые крейсера, линкоры; тяжелые э. - космоносцы, дредноуты, линкоры.

12

Он же 'Орбитальная крепость'.

13

В данном варианте развития истории сателлитами Японской империи являются Сиам, Филиппины, Манчжурия, Манчжу-го, Корея и Индонезия. В данном случае, вероятно, имеется в виду Сиам (иначе известный как Тайланд).

14

Комплект инструментов контрразведки для форсированного допроса: орудия пыток и психологического воздействия, медицинские препараты, счетчики и приборы контроля.

15

'Один-прима' - чрезвычайная важность, используется для обозначения бедствий и происшествий государственного масштаба. Далее по степени снижения 'один' - ч/с особой важности локального масштаба, 'два' - ч/с, 'три' - возможность ч/с. 'Красный код' - объявление войны.

16

Средняя зарплата по СССР на 2045 г. - 630 рублей.

17

Примитивный прибор для контроля окружающего пространства, заменяющий в экстренном случае радар. Выглядит как герметичная сфера, внутри её независимый механизм, по отклонению которого от состояния покоя из-за изменения гравитации в близости от корабля можно приблизительно определить направление и тип приближающихся судов противника.

18

В соответствии с военной доктриной для окраски военных судов используется черная краска с максимальным поглощением широкого спектра излучений - в том числе и света. Так же для маскировки используется система полировки и охлаждения обшивки. Потому обнаружить корабль в режиме 'тишины' можно либо по преломлению света звезд, либо по вспышкам двигателей. Описанная Геверциони ситуация подразумевает скрытый маневр к флоту противника с целью занять господствующую высоту и нанести удар в направлении Земли, когда корабли обороняющихся из-за черной окраски окажутся демаскированы на пестром фоне поверхности планеты.

19

Подразумевается маневр выхода из-под атаки противника в темный сектор космоса, где обнаружение наименее вероятно.

20

На описываемый момент наибольшее распространение имеют осколочные боеприпасы и принцип атаки 'по площадям'. В условиях недостаточно развитого лучевого оружия и малой эффективности классической артиллерии шрапнель, сохраняя энергию в безвоздушном пространстве на несколько порядков дольше, чем в условиях атмосферы, на скоростях более 1 км/с крайне действенна. По этому же принципу наряду с магнитными минными полями крайне распространены осколочные заграждения.

21

Оргия Праведников — Das Boot

22

Шлюп спасательный типа БТ-37 (он же 'Бехтерев-Терновский', попросту - 'Бехтерец')

23

Подразумеваются пилоты индивидуальных кораблей-истребителей.

24

Для наиболее эффективной компенсации трения при входе в плотные слои атмосферы спасательный бот сконструирован двуконтурным: первый (внешний) - обшивка с нанесенной винтовой резьбой, при контакте о воздух вызывающей вращение, тем самым снимая часть тепловой нагрузки от трения; второй (внутренний) - непосредственно содержимое бота. Друг от друга контуры отделены тонкой вакуумной прослойкой - соединение осуществлено на основе центрального ствола и высокопрочных шарниров с системой компенсации вращения.

25

Рубеж ('Линия Кармана') в 100 км. над поверхностью моря. Фактически обозначает границу между космосом и атмосферой Земли.

26

Каждая малая спасательная капсула оснащается определенным набором снаряжения для спасения заложенного числа пассажиров, включая провизию, одежду, инструменты. Командирские капсулы дополнительно оснащены директивами, чертежами, комплектами карт для любого квадрата местности поверхности.

27

Жаргонное обозначение универсальной армейской палатки для условий Арктики и низких температур.

28

Первый флаг (вымпел) - судно, где расположена ставка главнокомандующего флотом (соединением).

29

Звание Геверциони по иерархии НКВД - НКГБ до 1970-х гг. (устар.)

30

Жители Германо-африканской империи, они же в просторечии немцы (что не совсем верно с точки зрения этнической географии мира после катастрофы и переселения народов 1940-х гг) (жарг.).

31

Жители Японской империи (жарг.)

32

Информационно-обменный ЭВМ контур (или же просто 'Сеть') - советская международная альтернативная Интернету компьютерная сеть в данном варианте развития истории.

33

Memento mori, memento vivere (лат.) - помни о смерти, помни о жизни.

34

А.C. Демьяненко, народный артист СССР. Имеется в виду эпизод из кинофильма 'Иван Васильевич меняет профессию':

Жена Шурика: <...> И знаешь... Прямо таки тянет устроить скандал...

Шурик: Не надо.

Жена: Ты думаешь?

Шурик: Уверен.

35

Оргия праведников, Сергей Калугин, 'Путь во льдах'.

36

В описываемой армии Германо-Африканской империи сохранились как части СС, так и присущие им звания.

37

Система залпового огня, усовершенствованный вариант 'Тополь-М'.

38

Эрнст Тельман - один из лидеров коммунистического движения Германии в 1920-30 гг.

Content

Жиров Андрей Сергеевич Отступление

Часть 1 - Падение.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть 2 - Сосредоточие.

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть 3 - Исход.

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Часть 4 - Восхождение

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Примечания