Уильям Котцвинкл

Ип

Искушенному в жанре приключенческой и научно-фантастической литературы читателю «Смены» предстоит приятное, не сомневаюсь, знакомство с романом У. Котцвинкла «Ип». Жанр научной фантастики в последнее время идет по пути, если можно так выразиться, разветвления. В нем находят место и глубокое, смелое научное предвидение, и оценка прошлого, и проникновение в мир психических и психологических возможностей человека, и устремленность в иные миры бесконечной Вселенной.

Думаю, излишне объяснять, почему нам, космонавтам, научно-фантастический жанр близок и особенно интересен. Автору этих строк, сравнительно недавно испытавшему свои силы в этом жанре, хотелось поразмышлять над проблемами настоящего, особенно проблемами войны и мира, рассматривая их через призму будущего. О том же размышляешь, когда знакомишься с произведениями, которые так или иначе перекликаются с твоими творческими замыслами.

«Ип» У. Котцвинкла я бы отнес к направлению, все настойчивее заявляющему о себе в научной фантастике и ставшему уже самостоятельным. Как назвать такое направление? Я назвал бы его светлой фантазией молодости. Светлой — потому что знакомство с такими произведениями радует и просветляет душу. Фантазией — потому что повествуется о событиях гипотетических. Молодости — потому что главными действующими лицами являются люди молодые.

«Ип» в этом смысле не одинок. Недавно мне довелось рецензировать сборник научной фантастики, объединенный темой борьбы за мир. В сборнике это направление представлено произведениями Шармана «Три желания», Уайта «Маленькие люди на большой планете», Парджетера «Цвет свободы и траура». Шекли «Проблемы охоты». Хендерсон «Подкомиссия». Как и в «Ипе», в ряде этих произведений действуют дети с их непосредственностью, пытливостью ума, добротой, умением бесхитростно объединиться и бескорыстно помочь.

Может быть, «Ип» порой наивен, но и в этом наряду с очевидными литературными достоинствами его притягательная сила. Идеи гуманизма и взаимопонимания главенствуют в романе. Причем взаимопонимание автор распространяет на все окружающее: на космос, планету, людей, животных и растения. Соприкосновение с космосом, пока еще очень робкое, основано в его представлении на добрых отношениях с иным разумным, мудрым миром. Возникает многоплановая ситуация: мудрость чужого, много старше по возрасту, мира и детский разум молодого мира. Как же это правильно, ведь дети — ключ к взаимопониманию, а их мир от игрушек до понятий о добре и зле — ключ к познанию жизни в целом.

Нам, космонавтам, часто доводится встречаться с молодежью нашей страны и многих стран мира. Все наши встречи и беседы проникнуты заботой о будущем, о сохранении мира на Земле, желанием работать, созидать, бороться против несправедливости, против милитаризации, против войн, атомных бомб, прочего страшного оружия. Все настойчивее звучат голоса о сохранении мирного космоса, все тверже — против «звездных войн». Разум человека любого возраста не приемлет «теории» неизбежности войны, дикой теории, пытающейся оправдать возможность уничтожения жизни на нашей планете, уничтожения самой планеты.

Скоро Москва примет на форуме молодости — всемирном фестивале — молодежь земного шара. К нам приедет молодежь, объединенная любовью к жизни, стремлением к дружбе, к борьбе за светлое будущее, к гуманизму, столь нужному сейчас всем людям Земли. Единение молодежи — это и есть воплощение мечты многих художников, творящих в жанре научной фантастики.

Этот жанр, и в частности роман «Ип», затрагивает и проблему взаимоотношений человека и машины. Как бы ни шагала вперед техника, какие бы сложные задачи ни решали компьютеры, ничто не заменит самого человека, ничто не подменит, говоря словами Котцвинкла, свет-его-сердца, ничто не отменит законы общечеловеческой нравственности.

В самом начале «Ипа», пронизанного к тому же и духом сатиры (ведь инопланетянин попадает в страну, где властвуют отнюдь не те идеи, которые способствуют единению людей), автор расставляет точки над «I»: «Они (инопланетяне. — Ю. Г.) наблюдали Землю уже достаточно долго и знали, что для землян их прекрасный корабль прежде всего мишень, а сами они — материал для чучел, которые будут выставлены за стеклом на всеобщее обозрение». Жестоко? Да, жестоко. Но еще более жестоко характеризуют инопланетяне человека у Шекли («беспощадный зверь»; и у Хендерсон («незнакомец — значит враг»). Писатели тем самым осуждают низменное в душах тех людей, чаще всего власть имущих, которые так же жестоки к инопланетянам, как и к своим землянам.

Некоторые западные писатели пессимистично рисуют будущее человечества. Котцвинкл же в «Ипе» — оптимист.

«Я буду здесь», — говорит Ип, показывая светящимся пальцем на грудь своего маленького друга-землянина. Ип уверен, что их дружба останется в сердце мальчика и в его сердце, несмотря на то, что миры, в которых они живут, разделяют многие миллионы километров. В этих словах звучат надежда и уверенность на взаимопонимание и дружбу, на СВЕТ-НАШИХ-СЕРДЕЦ.

Юрий ГЛАЗКОВ, летчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза

Сатирическая фантазия

Зацепившись за поверхность Земли широким лучом бледно-лилового света, корабль повис над ней, слегка покачиваясь.

Тот, кто случайно бы его увидел, подумал бы, наверно, что с ночного неба упало огромное елочное украшение; корабль был круглый как шар и отражал сеет, а в опоясывавшем его тонком узоре было что-то готическое.

Открылся люк, члены экипажа, спустившись, разбрелись вокруг и теперь вонзали в землю какие-то инструменты, словно гномы работали в залитых лунным светом, окутанных туманом садах. Пастельный свет, исходивший от корабля, падал на гномов, и становилось видно, что это вовсе не гномы, а другие существа. И существа эти отличал интерес к ботанике, иначе бы они не собирали бережно образцы растений — цветы, мхи, кустарники, молодые деревца. И, однако, глядя на их уродливые по человеческим понятиям головы, болтающиеся длинные руки, круглые животики и несоразмерно короткие туловища, землянин подумал бы в первую очередь о гномах, но ни одного землянина поблизости не было, и похожие на гномов ботаники из космоса могли работать спокойно.

Однако стоило пискнуть летучей мыши, ухнуть сове, залаять вдали собаке, как они замирали испуганно. Дыхание их учащалось, а от кончиков длинных пальцев рук и ног начинал подниматься туман, и этот туман их окутывал; тогда обнаружить их становилось очень трудно; даже в лунную ночь никто бы не заподозрил, что в тумане скрывается прибывший из седого космоса экипаж: обычная поляна, обычный туман.

С кораблем же, разумеется, дело обстояло по-другому. Огромные елочные украшения в викторианском стиле спускаются на Землю не так уж часто. Локаторы или другие средства наблюдения могут их обнаружить, и этот громадный елочный шар засекли. Уж слишком он был велик: лежи он на земле, виси на дереве ночи, при его размерах никакого тумана не хватило бы на то, чтобы его скрыть. Еще немного, и встреча произойдет. Уже мчатся машины, уже идет надбавка за ночную работу, люди переговариваются по радио, окружают гигантскую елочную игрушку со всех сторон.

Однако маленький экипаж старых ботаников не очень этим встревожен, во всяком случае, пока. Они знают, что у них есть время, знают с точностью до мельчайшей мыслимой единицы. Они не в первый раз на Земле, ибо Земля велика и надо собрать множество растений, если хочешь, чтобы твоя коллекция была полной.

Они продолжали собирать образцы, а когда кто-нибудь из них с выкопанной из почвы Земли желанной добычей возвращался к кораблю, казалось, что это плывет небольшое облачко тумана.

Они поднимались вверх по трапу, к люку — и вот они уже внутри прекрасной елочной игрушки, в пастельном свете. Не обращая никакого внимания на чудеса техники вокруг, они проходили по пульсирующим коридорам и оказывались наконец в главном чуде корабля — в огромном храме земной растительности. В этой гигантской оранжерее были цветы лотоса из индийских лагун, африканские папоротники, крохотные ягоды из Тибета, кусты ежевики с обочины дороги где-нибудь в американском захолустье. Здесь было представлено по одному растению всех видов, какие только есть на Земле, или, точнее, почти всех, ибо работа еще не была завершена — все пышно росло. Окажись в этой оранжерее ученый из какого-нибудь большого ботанического сада Земли, он бы обнаружил здесь растения, которые до этого видел лишь отпечатавшимися в каменном угле. Он бы не поверил своим глазам, увидев живыми растения, которые служили пищей динозаврам, растения из первых садов Земли. От изумления он бы упал без чувств, и в сознание бы его привели травами из висячих садов Семирамиды.

По стенам стекала влага, в ней были растворены питательные вещества для бесчисленных образцов флоры, за которыми не видно было стен.

Вот один из ботаников сюда вошел, в руках у него какое-то местное растение, листья которого уже поникли. Он поместил растение в жидкость, и вмиг листья ожили, корни зашевелились. Тут же круглое окошечко наверху загорелось мягким светом, свет этот омыл растение, и оно поднялось и стало около своего соседа, маленького цветка из числа тех, которые давным-давно исчезли с лица Земли. Несколько секунд инопланетный ботаник смотрел на ожившее растение, а когда убедился окончательно, что все в порядке, повернулся и пошел к выходу из оранжереи. Он прошел под японской вишней, под гроздьями цветов с берегов Амазонки и мимо обычного хрена, стебель которого ласково к нему потянулся, ботаник погладил его листья, двинулся дальше по пульсирующему коридору и вышел через светящийся люк наружу.

Снаружи, под ночным небом, тело его опять выделило туман, и, окруженный этим туманом, он отправился за новыми растениями. Навстречу ему шел, возвращаясь на корабль с корнем дикого пастернака в руке, один из его собратьев, взглядами они не встретились, зато произошло другое: у обоих разом грудь начала светиться, тонкую кожу пронизал идущий изнутри, с левой стороны груди, красный свет. Тот, что нес пастернак, продолжал свой путь к кораблю, а другой, который шел за новыми растениями, стал спускаться вниз по пологому каменистому склону. Окутанный туманом, он вошел в высокую, с него ростом, траву и вынырнул уже на опушке рощи, под секвойями. Там, совсем крошечный рядом с огромными деревьями, он повернулся к кораблю лицом, и свет-его-сердца загорелся снова, будто сигнализируя кораблю, этой милой старой елочной игрушке, в которой ботаник летал уже много столетий. На ажурных галереях, в открытом люке над трапом засветились в ответ, словно светлячки, другие сердца. Удостоверившись, что спасительное убежище близко, и зная, что пока еще можно работать, ничего не опасаясь, он вошел в рощу.

Землянам облик его едва ли показался бы привлекательным, взять хотя бы эти большие перепончатые ноги, что высовывались прямо из-под свисающего до земли живота, или длинные, как у обезьяны, руки. Именно поэтому он и его собратья уже миллионы лет, прилетая ка Землю, держались в тени и никогда не были склонны вступать в контакт с кем-либо, кроме растительности. Они наблюдали Землю уже достаточно долго и знали, что для землян их прекрасный корабль прежде всего мишень, а сами они материал для чучел, которые будут выставлены за стеклом на всеобщее обозрение.

Поэтому инопланетянин пробирался крадучись, и его встревоженные глаза, большие и выпученные, как у огромной лягушки, зорко оглядывали все вокруг. Он знал, как мало надежды для такой «лягушки» уцелеть на городской улице. А передавать человечеству знания, выступая на какой-нибудь международной конференции землян, когда нос у тебя как раздавленная брюссельская капуста, а сам ты похож на грушевидный кактус вида «опунция», — об этом и речи быть не может. Пусть человечество учат другие, более похожие на землян гости из космоса. Лично его сейчас интересует только молодое деревце секвойи.

Добравшись до деревца, он оглядел его внимательно и начал выкапывать осторожно, бормоча на своем напоминающем стук камешков космическом языке диковинные, не по-земному звучащие слова; но маленькая секвойя, судя по всему, поняла, и, когда легла в большую морщинистую ладонь, состояние шока у ее корней сразу прошло.

Инопланетянин повернулся, и глаз его достиг слабый свет, свет огоньков поселка в долине за секвойями; эти огоньки давно уже вызывали у него любопытство и манили его, а ночь была последней, когда он мог рассмотреть их близко, так как через несколько часов ботанические исследования закончатся. Корабль покинет Землю и снова прилетит только тогда, когда в земной растительности произойдет следующая большая мутация, то есть не раньше чем через много столетий. Сейчас у него последняя возможность заглянуть в окна жилищ, где горят эти огоньки.

Он вышел крадучись из-под гигантских деревьев и очутился на склоне холма, у края грунтовой дороги, переходившей в лесную пожарную просеку. Задевая животом низкий кустарник, он вышел на дорогу, пересек ее; на долгом обратном пути он расскажет товарищам о своем приключении, о том, как «опунция» отправилась рассмотреть желтые огни поближе.

Неслышно переставляя большие перепончатые ноги с длинными пальцами, он побрел по краю дороги. Увы, Земля оказалась для него местом далеко не идеальным; он был сыном планеты, где кругом вода и нужны как раз такие ноги, как у него.

Огоньки мерцали, и на миг, отвечая им, ярко загорелся рубиновый свет-его-сердца. Он был влюблен в Землю, особенно в растительную ее жизнь, земляне нравились ему тоже, и, как бывало всегда, когда загорался свет-его-сердца, ему хотелось указать им правильный путь, передать им накопленные за тысячелетия знания.

Впереди него в лунном свете двигалась его тень: на длинном стебле шеи похожая на баклажан голова. В складках на ней скрываются уши, похожие на молодые побеги лимской фасоли. Нет, только представить себе, как хохотали бы земляне, если бы увидели, как он ковыляет по проходу к трибуне международной организации! Все знания во Вселенной не помогут остановить хохот, вызванный тем, что твое тело очертаниями напоминает грушу.

Мозга его достиг предупреждающий о скором отлете сигнал с корабля, но он знал, что пока еще можно не торопиться, что сигнал этот предназначен не ему, а другим, более неуклюжим и медлительным членам экипажа. Куда им, неповоротливым, до него! Нет, что ни говори, а он удивительно быстроногий!

По земным меркам он, конечно, передвигается страшно медленно, любой ребенок землян ходит раза в три скорее; ему вспомнилась ужасная ночь, когда один из них чуть было не переехал его велосипедом…

Но сегодня все будет иначе. Сегодня он будет осторожен.

Он остановился, прислушался. Снова предупреждающий сигнал с корабля, теперь это было глухое биение в груди — сигнал тревоги. Свет-его-сердца замерцал: новый сигнал — все члены экипажа должны вернуться на корабль. Но для быстроногих времени еще предостаточно; левая, правая, снова левая, — переваливаясь, он неутомимо двигался к домам городка. Да, он немолод, но идет быстро, быстрее, чем другие ботаники возрастом в десять миллионов лет и с ногами как у болотной утки.

Его огромные выпуклые глаза, непрерывно вращаясь, обегали взглядом все вокруг: дома впереди, небо, деревья и дорогу. Никого кругом, он один, и идет он, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на жизнь землян, а потом — прощай, Земля!

Что это? Впереди на дороге появился свет, за ним другой! И тут же лихорадочно засигнализировало в груди: всем возвращаться — опасность, опасность, опасность!

Он попятился, повернул в сторону, растерявшийся от приближающегося света. Свет слепил его, безжалостный земной свет, холодный и жесткий. Ботаник споткнулся, упал с обочины дороги в кусты, а свет лег между ним и кораблем, отрезал его от огромного елочного украшения.

Опасность, опасность, опасность!

Свет-его-сердца вспыхивал часто-часто. Нужно поднять молодое деревце, которое он выронил; оно лежит на дороге, и корни громко кричат, зовут его на помощь.

Он протянул было руку с длинными пальцами, но тут же ее отдернул: прямо по ней ударил слепящий свет, вплотную надвинулся рев двигателя. Он откатился в кусты, судорожно пытаясь прикрыть свет-сердца веткой. Его огромные глаза, сейчас выпученные до предела, видели все, что происходит вокруг, но страшнее всего было то, что произошло с маленькой секвойей: самодвижущаяся повозка землян проехала по ней, молодые листочки были раздавлены, а сознание ее все еще кричало ему: «Опасность, опасность, опасность!»

А потом еще и еще свет на этой дороге, которая, обычно безлюдная, теперь была заполнена урчанием моторов и криками землян, возбужденными, полными азарта погони.

Прикрывая рукой трепещущий свет-сердца, он с трудом продирался сквозь кусты. Мудрость семи галактик не смогла бы помочь ему передвигаться быстрее в этой чужой для него среде. Как бесполезны, нелепы здесь его перепончатые ноги! Зато как быстро движутся по привычному для них твердому грунту, приближаясь со всех сторон, ноги людей! Теперь он понял, как глупо и неосторожно он себя вел.

Земляне громко перекликались друг с другом на своем странном языке, а один из них, тот, у которого на поясе все время что-то звенело, явно напал на его след. Промелькнувший луч осветил пояс этого землянина, и старый ботаник увидел на поясе кольцо, а на кольце связку чего-то вроде зубов с неровными краями — не трофеи ли это, вырванные изо рта какого-нибудь несчастного существа, прибывшего на Землю с другой планеты?

«Скорей, скорей, скорей!» — все еще звал корабль, и, пытаясь пронырнуть под снующими лучами, старый ботаник ринулся назад к дороге.

Здесь и там на довольно большом ее отрезке стояли самодвижущиеся повозки землян, а земляне, которые на них прибыли, рассыпались кругом. Он выпустил туман и, окутанный им, скользнул в лунном свете через дорогу сквозь вонючие выхлопные газы (ядовитое облако на миг даже улучшило маскировку) — и вот, уже по ту сторону дороги, он съехал в неширокий овраг.

Тут же, словно почувствовав, где именно он пересек дорогу, лучи холодного света повернулись в его сторону. Земляне стали один за другим перепрыгивать овраг, а он вжался в песок и камни. Взгляд его, снова и снова обегавший все вокруг, обратился вверх, и он опять увидел страшное кольцо с нанизанными на него звенящими зубами — это хозяин кольца перепрыгивал через канаву; зубы щерились в наводящей ужас улыбке.

Он вжался еще сильнее в камни, скрытый по-прежнему туманом, неотличимым от того, который можно увидеть ночью в низких сырых местах. Не задерживайте взгляда на облачке, ведь это всего лишь клочок обыкновенного тумана, не тыкайте в него лучом, ведь внутри облачка длинная-предлинная шея и две перепончатые ноги, а пальцы у этих ног такие же длинные и тонкие, как корни розового хвоща. Вы, земляне, наверняка не догадаетесь, что существо это прибыло на вашу планету для того, чтобы спасти образцы растительности, пока вы не уничтожили ее всю, и их сохранить.

А земляне в это время прямо над ним перепрыгивали овраг, недобрые голоса их звучали громко, земляне получали от охоты огромное удовольствие и все были вооружены.

Когда овраг перепрыгнул последний землянин, старый ботаник выкарабкался наверх и двинулся следом за людьми в лес.

По мере того, как он приближался к своим, свет-его-сердца разгорался все ярче, питаемый общим энергетическим полем его товарищей; и не только их сердца, но и все растения, собранные на корабль за сто миллионов лет, кричали: «Опасность, опасность, опасность!»

По единственной расчищенной лесной тропинке он продвигался так быстро, как только мог. В этом лесу он знал каждый лист, каждую паутинку. Они вели его через лес, ласково шептали: «вот сюда, теперь сюда, а теперь сюда».

Холодный свет остался позади, лучи его застряли в ветвях, с готовностью пропустивших инопланетянина, но преградивших путь его преследователям; ветви вдруг сцеплялись намертво, и пройти между деревьями было уже невозможно; какой-то корень, проросший наружу, слегка приподнялся, и землянин, на поясе у которого было кольцо с нанизанными зубами, споткнулся и упал; другой корень захватил ногу его подчиненного, и тот шлепнулся ничком, ругаясь на своем языке, а растения в это время кричали ботанику: «Беги, беги, беги!..»

Поляна была уже совсем близко.

Великолепная елочная игрушка, жемчужина Галактики, ждала его. Он ковылял к ней, к исходящему от нее спокойному и прекрасному свету, ничего подобного которому не видели ка Земле. Сказочная энергия корабля собиралась сейчас вся в одной точке, пульсировала невиданной красоты волнами, одаряла сиянием все вокруг. Инопланетянин пробирался, раздвигая траву — может быть, с корабля его увидят, может, заметят свет-его-сердца, — но длинные пальцы его ног запутались в каких-то сорняках, которые не хотели его отпустить.

«Останься, — говорили они, — останься с нами».

Вырвавшись, он снова заспешил вперед, в сияющий ореол корабля, к поляне. Куда бы он ни повернулся, он встречал блеск этого прекрасного елочного украшения, радужные блики пронизывали траву насквозь. Он уже видел люк, еще открытый, в нем стоял один из его товарищей, и свет-сердца у того звал, обезумело искал его.

«Иду, иду…»

Он ковылял, путаясь в траве, но отвисающий до самой земли живот мешал ему идти; и вдруг все его существо пронизал сигнал — групповой разум принял решение.

Люк закрылся, будто лепестки завернулись внутрь.

Корабль поднялся в то самое мгновение, когда он, размахивая длиннопалой рукой, вынырнул из травы. Но с корабля уже не могли увидеть его: сейчас включалась вся невероятная мощность двигателей, и все вокруг затопил ослепительный свет. На миг корабль замер над деревьями, потом, вращаясь, взмыл ввысь; прекрасная елочная игрушка отправилась повиснуть на самой далекой ветке ночи.

Несуразное существо стояло в траве, и свет-его-сердца испуганно вспыхивал.

Он был один, и от дома его отделяло три миллиона световых лет.

Положив ноги повыше. Мэри сидела на кровати, и одна половина ее головы читала газету, а другая прислушивалась к голосам двух ее сыновей и их приятелей, которые играли на кухне в настольную игру «Подземелья и драконы».

— …Ты добрался до края леса, но совершил глупую-преглупую ошибку, и теперь я зову Ходячих Мертвяков.

Ходячих Мертвяков, вот как? Мэри перевернула газетную страницу.

— Если я подружусь с Домовым, Ходячие Мертвяки уйдут?

— Домовой помогал Бандитам, так что еще спасибо скажи, что это только Ходячие Мертвяки, а не кто-нибудь похуже…

Она сложила газету, вздохнула. Каждый вечер все они собираются здесь, в ее кухне, где, как руины фантастического города, лежат бутылки из-под фруктового сока, горы целлофановых пакетов из-под жареного картофеля, книги, тетради, счетные машинки, а к доске, на которой ока записывает, чтобы не забыть, предстоящие дела, приколоты кнопками бумажки с ужасающими выражениями.

— Теперь Хозяин Подземелий Стив. У него Абсолютная Власть.

Абсолютная Власть. Мэри вытянула ноющие ноги. Абсолютной Властью должка бы обладать она, глава семьи. Но она не в состоянии добиться даже того, чтобы они мыли за собой тарелки.

А в это время в «подземелье» под ее спальней по-прежнему разыгрывалось сновидение умалишенного.

— Какие они, эти Ходячие Мертвяки?

— Они похожи на людей, — ответил Хозяин Подземелья.

— Ха! Тогда совсем плохо. Послушай, какие у них качества: мания величия, паранойя, клептомания, шизойность.

— Не шизойность, а шизоидностъ, — сказала Мэри стене.

Как раз то, что, кажется, начинается у нее самой. Для чего она растит своих детей? Чтобы они стали Хозяевами Подземелий? Неужели ради этого работает она по восемь часов в день?

А может, неплохо было бы, если бы и в ее жизни было больше игры, больше неожиданностей? Неожиданные звонки от поклонников, например.

Писклявый голосок ее младшего сына. Эллиота.

— Я бегу по дороге. Они за мной. Злющие-презлющие, вот-вот меня схватят, но тут я бросаю на землю свою переносную яму…

Переносную яму? Чтобы слышать лучше, Мэри свесилась с кровати.

— …прыгаю в нее и задвигаю крышку. Меня уже здесь нет.

О, если бы такая яма была у нее! Чтобы каждый день около половины пятого она могла туда забираться.

— В переносной яме, Эллиот, можно оставаться не дольше десяти миллициклов.

Резким движением она спустила ноги с кровати, полная решимости встретить приближающийся вечер без тревоги и страха.

Но где ей найти романтическую любовь?

Где мужчина, который перевернет ее жизнь?

Он ковылял по дороге. Теперь здесь было тихо, его преследователи исчезли, но все равно на этой планете ему долго не протянуть. Земная гравитация возьмет верх и, прижимая его к твердому грунту, перекрутит позвоночник: потеряют упругость мышцы, и потом где-нибудь в канаве найдут что-то большое и раздутое. Нечего сказать, хороший конец для галактического ботаника!

Дорога пошла под уклон, и он двинулся по ней к огонькам пригорода внизу. Чего ради он к ним спускается? И почему снова вспыхивает и гаснет рубиновый свет-его-сердца? Неужели там, среди чужих, он найдет сочувствие, найдет помощь?

Дорога кончилась, дальше шел низкий кустарник. Инопланетянин углубился в него, наклонившись, прикрывая рукой вспыхивающий свет-его-сердца, стараясь двигаться бесшумно. А свет-его-сердца вспыхивал все ярче, все чаще, и старый ботаник мысленно выбранил и его.

Прямо впереди были странные жилища землян, удерживаемые на поверхности их планеты гравитацией; разве можно сравнить их с прекрасными плавающими террасами планеты, имя которой…

До чего же больно думать о доме! Просто невыносимо!

Огоньки в жилищах землян стали ближе и крупнее, они притягивали его как мотылька. Спотыкаясь, он вышел наконец из кустарника и начал спускаться с крутого песчаного склона, и длинные пальцы его ног чертили на песке невиданные узоры.

Перед ним ограда, через нее нужно перелезть. Так… хорошо… Когда пальцы рук и ног длинные, как у него, преодолевать такие препятствия совсем нетрудно.

Как вьющееся растение взобрался он на ограду, но, перевалившись на другую сторону, не удержался, свалился вниз и покатился, как тыква, по газону.

Зачем он здесь? Уж не сошел ли он с ума?..

Дом землян был теперь до ужаса близко, огни и тени этого дома плясали прямо перед глазами. Почему свет-его-сердца привел его сюда? Ведь дома землян — это жуть какая-то, невесть что.

Но тут он почувствовал где-то рядом что-то ласковое и дружелюбное.

Он повернулся и увидел огород.

Ботва приветливо шевелилась; едва не зарыдав от радости, он пополз к грядкам и обнял артишок.

Затаившись между двух грядок, он стал советоваться с растениями. Они настаивали на том, чтобы он подошел к окну кухни и заглянул туда, но ему этот совет пришелся не по душе.

«Все мои беды оттого, — ответил он растениям, — что мне хотелось заглянуть в окна. Больше я этого не хочу».

Ласково ворча, артишок настаивал, и наконец инопланетянин согласился и пополз; взгляд его вращающихся с невероятной скоростью глаз снова и снова обегал все вокруг.

Под окном кухни на подстриженной траве лежал квадрат света.

Посередине комнаты старый ботаник увидел стол.

За ним сидело пять землян, и они совершали какой-то ритуал. Они громко кричали и передвигали по столу крошечные фигурки. Они размахивали листами бумаги, на которых, по-видимому, были запечатлены какие-то страшные тайны, ибо каждый землянин скрывал от остальных, что именно записано на его листе.

Потом бросили куб, небольшой, но, видно, наделенный скрытой силой, и все пятеро смотрели на него во все глаза, когда он упал с громким стуком на одну из своих граней; больше с этим кубом не произошло ничего. Опять поднялся крик, в ночном воздухе снова звучала непонятная речь землян, а сами они, поглядывая каждый на свой лист, начали снова переставлять на столе маленькие фигурки.

Инопланетянин перестал смотреть и, опустившись под окном на землю, погрузился во мрак.

Планета оказалась невообразимо странной.

Научится ли он сам когда-нибудь этому ритуалу, доведется ли ему бросать такой куб, примут ли его как равного? По земным мерам времени он прожил уже десять миллионов лет, и где он только за это время не бывал, но ничего более непонятного он не видел нигде.

Ошеломленный, он крадучись двинулся к огороду: мозгу его было необходимо отдохнуть на грядках, среди овощей. Ему и раньше случалось заглядывать в окна земных жилищ, но никогда прежде он не ощущал так ярко диковинность рождающихся у землян мыслей.

«Но ведь это всего лишь дети», — сказал огурец.

Из груди старого ботаника вырвался стон. Если мыслительные волны, которые он принимал, исходили от детей землян, каковы же они должны быть у взрослых! Справится ли он с их расшифровкой?

Опустив голову, нахохлившись, он сидел на земле возле кочана капусты.

Все кончено. Пусть земляне придут утром, схватят его и сделают из него чучело.

Чтобы взбодрить себя, Мэри приняла душ. Потом, накрутив на голову полотенце, стала на поролоновый коврик, из которого их пес Харви вырвал зубами клочья.

Она вытерлась, надела кимоно из синтетического шелка, наложила на лицо невероятно дорогостоящий крем для смягчения кожи и мысленно попросила у всевышнего для себя покоя.

Но покой тут же нарушил Харви: в своем уединении на заднем крыльце он зашелся вдруг в неистовом лае.

— Харви! — закричала Мэри в окошко ванной. — Замолчи!

Пес до смешного подозрительно относился ко всему, что двигалось в темноте; от этого у Мэри было чувство, будто округа буквально кишит преступниками. Если бы Харви лаял только на преступников, он бы, безусловно, был полезен.

Но пес лаял на фургончик, доставляющий на дом пиццы, на самолеты, на еле видные в небе спутники и страдал, опасалась она, «психическим расстройством с галлюцинациями».

А уж болезненным пристрастием к поролоновым коврикам — наверняка.

Дело, которым ей предстояло сейчас заняться, не вызывало у нее никакого восторга, но деваться было некуда, надо было взять себя в руки и вое сделать.

Она отворила дверь в комнату Эллиота.

Комната была завалена всяким бесполезным хламом, который того гляди начнет гнить. Типичная комната мальчишки. Затолкать бы ее в переносную яму.

Мэри взялась за дело.

Что-то выкинуть, что-то разложить по местам; космические корабли подвесила к потолку, баскетбольный мяч закатила в чулан. Непонятно, зачем Эллиоту дорожный знак? Во всяком случае, учитывая, что дети растут без отца, а он вообще какой-то унылый и его как магнитом притягивают к себе эти Ходячие Мертвяки, с психикой у Эллиота явно не все в порядке.

А может, это период такой, и только?

— Эллиот!.. — позвала она его.

Разумеется, ей никто не ответил.

— Эллиот! — закричала она истошно и этим наверняка подняла себе кровяное давление и углубила еще больше морщины вокруг рта, которые неизбежно появляются от постоянного крика.

Шаги Эллиота прогрохотали по лестнице. И вот он уже стоит в проеме двери, все его четыре фута; иногда они радуют глаз, но сейчас, когда он исподлобья смотрит на то, что она сделала с его коллекцией хлама, эти четыре фута ее глаз совсем не радуют.

— Посмотри, Эллиот, как хорошо теперь выглядит твоя комната.

— Ага, только теперь мне в ней ничего не найти.

— Нет грязных тарелок, одежда убрана. Кровать застелена. На столе порядок.

— Ладно, ладно.

— Считается, что комната любого человека должна выглядеть именно так.

— Почему?

— Потому что мы не должны жить в мусорной яме. Договорились?

— Ага, договорились.

— Это от твоего отца? — Мэри показала на письмо, лежащее на столе; сколько раз она видела этот почерк на неоплаченных счетах, которые ей приходили. — Что он пишет?

— Ничего.

— Понятно. — Она перевела разговор на другую тему: — Ты не хочешь покрасить комнату заново? Краска уже облупилась.

— Конечно, хочу.

— В какой цвет?

— В черный.

— Замечательно. Признак душевного здоровья.

— Мне нравится черный цвет. Он мой любимый.

— Ты опять косишь. Почему ты перестал носить очки?

— Мэри! — донесся снизу голос Хозяина Подземелий, — Передают твою любимую песню!

Двигаясь в такт музыке. Мэри пошла вслед за Эллиотом вниз.

— Твой отец приглашает тебя с Майклом у него погостить?

— На День Благодарения.

— На День Благодарения? Но ведь он прекрасно знает, что в День Благодарения вы со мной.

Но разве относился их отец когда-нибудь серьезно к чему бы то ни было? Только, пожалуй, к необходимости подписывать магазинные счета — не сосчитать шариковых ручек, которые он на это извел. Все покупал части для мотоцикла.

Несется сейчас где-нибудь сломя голову на своем мотоцикле, мотор ревет, в лунном свете блестят глаза под тяжелыми веками… Она вздохнула. Что сделаешь, такой уж он есть.

Инопланетянин распластался на земле между грядок, и за ботвой его не стало видно.

«Бояться нечего, — сказал помидор. — Это всего лишь фургончик с пиццами».

Что такое «фургончик с пиццами»? Нет, лучше пока побыть здесь, за ботвой.

Фургончик остановился перед домом. Дверь дома открылась, и из нее вышел молодой землянин.

«Это Эллиот, — сказал зеленый горошек. — Он здесь живет».

Инопланетянин чуть приподнялся и посмотрел. Землянин выше его, но ненамного. Однако ноги у земляника до смешного длинные, а живот не свисает красиво до земли, как у представителей некоторых других, более высоких форм жизни, но смотреть на него все-таки не очень страшно.

Эллиот пошел по асфальтированному въезду и исчез за поворотом.

«Иди в ту сторону, — сказал помидор. — Когда он пойдет назад, ты его хорошо рассмотришь».

А как же собака?..

«Собаку привязали, — успокоил его помидор. — За то, что она изгрызла сапоги Мэри».

Он вылез из огорода и пошел туда, куда сказал помидор. Но тут фургончик, разворачиваясь, осветил фарами весь двор, и инопланетянина охватил ужас: метнувшись к ограде, он вцепился в калитку и начал через нее перелезать. Нечаянно он нажал длинным пальцем ноги на щеколду, и калитка открылась во двор.

Юный землянин стоял совсем близко и смотрел в его сторону.

Инопланетянин мгновенно прикрыл рукой свет сердца, соскользнул с калитки на землю, юркнул в сарай, где хранились садовые инструменты, и затаился там, испуганный, закутавшись в облачко тумана.

Он сам загнал себя в ловушку, но в сарае были садовые инструменты, и они были похожи на те, что находились у них на корабле, — садоводство есть садоводство. Он схватил вилы и приготовился защищаться. Пусть знают: с галактическим ботаником, если загнать его в угол, шутки плохи.

«Не проткни себе ногу», — сказал в маленьком горшке плющ.

До инопланетянина докатилась волна тревоги из сада, от апельсинового дерева: юный землянин сорвал с дерева плод.

Через мгновение апельсин, влетев в сарай, ударил инопланетянина в грудь.

Маленький, древний, тот покачнулся и сел от удара на свой большой мягкий зад.

Чтобы в маститого ученого кинули апельсин? Неслыханно!

Рассерженный, он длинной сильной рукой схватил апельсин и швырнул его назад, в ночь.

Землянин издал крик и убежал.

— Мама! Помогите!

Игроки повскакивали на ноги. Мэри похолодела. Что еще на этот раз?

— Там кто-то есть! — завопил Эллиот, врываясь в кухню. Он сразу захлопнул за собой дверь и запер ее изнутри.

Чувствуя внезапную слабость во всем теле. Мэри посмотрела на «Подземелья и драконы» на кухонном столе и очень пожалела, что у нее нет большой переносной ямы, куда вместилась бы не только она, но и ее дети. Что ей делать?

— …в сарае! — захлебывался Эллиот. — Оттуда бросили в меня апельсином!

— У-ууиии, — паясничая, завыл Тайлер, нынешний Хозяин Подземелий, — как страшно!

Мальчишки, позабыв про игру, ринулись к двери, однако Мэри преградила им путь.

— Подождите. Оставайтесь все здесь.

Но они пролезли боком мимо нее, открыли дверь и кинулись во двор, к сараю.

Вцепившись в Эллиота и не отпуская его, она последовала за ними.

— Кого ты видел?

— Не знаю, он там, внутри.

Эллиот показал на сарай.

Она посветила внутрь фонариком — ничего, только горшки, удобрения, мотыги, лопаты.

— Тут никого нет.

Послышался голос Майкла:

— Кто-то открыл калитку!

— Смотрите, какие следы! — прокричал, бросаясь к калитке, Хозяин Подземелий.

Их невнятный неблагозвучный язык звучал для него абракадаброй, но их самих древний путешественник хорошо видел из своего нового укрытия на песчаном склоне холма за домом. Пятеро были дети, а с ними…

Что это за удивительное существо?

Свет-сердца снова начал вспыхивать, и инопланетянин поспешил прикрыть его.

Чтобы получше рассмотреть сопровождающее детей гибкое существо, которое было намного выше его ростом, он заковылял назад к дому так быстро, как только мог.

Увы, нос у этого похожего на иву существа не как раздавленная брюссельская капуста, да и очертания совсем не те, что у него… Наверно, мать этих детей.

Где же их отец, огромный и сильный?

«Она его выгнала несколько лет назад», — ответили ему с грядки зеленые бобы.

Тревога, похоже, оказалась ложной, но на всякий случай Мэри загнала детей в дом.

— Кто-то там был, мам, клянусь.

Тайлер фыркнул насмешливо.

Чувствуя себя ужасно, смертельно усталая, Мэри потащилась к лестнице. Сейчас она ляжет, положит на глаза примочки из трав и начнет считать игуан.

На верхней площадке она повернулась и сказала:

— Покончите с пиццей — и по домам.

В ответ она услышала глухое урчание.

Споткнувшись на пороге, она шагнула в комнату и повалилась как подкошенная на постель.

Еще один веселый вечер в жизни разведенной женщины.

Страхи, потрясения и Бродячие Мертвяки.

Она положила на глаза примочки из трав и обратила невидящий взгляд к потолку.

Оттуда в ответ будто кто-то на нее посмотрел.

Понятно: разгулялись нервы.

И если этот проклятый пес не замолчит, она оставит его где-нибудь на обочине дороги с запиской в пасти.

Она сделала глубокий вдох и начала считать своих игуан. А те проходили мимо, не отрывая почему-то ног от земли и дружелюбно на нее посматривая.

«Подземелья и драконы» перебрались в комнату для игр; играли все, кроме Эллиота, он почему-то скуксился и ушел к себе. Он заснул и видел теперь тревожащие, странные сны: линии, сходясь под углом, образовывали огромные схемы пространственной перспективы и очерчивали контуры дверей, все новых и новых, и эти двери вели… в космос. Он пробегал сквозь них, но дверям не было конца.

Надо сказать, что тревогу испытывал не он один: Харви перегрыз наконец веревку и сбежал со своего поста на заднем крыльце. Он проскользнул в комнату Эллиота и подошел к кровати, внимательно осмотрел спящего Эллиота, потом его полуботинки: может, съесть их? Нет, себе дороже. Но как-то неуютно сейчас: совсем неплохо было бы развлечься. Полаял на луну, но никакого удовольствия не получил. Что-то странное появилось у них во дворе, и шерсть у Харви от этого стояла торчком, а сам он временами негромко поскуливал. Что же там такое? Непонятно. Без особого усердия он начал, негромко причмокивая, себя вылизывать, потом внезапно услышал звук, который уже слышал до этого.

Эллиот услышал тоже и приподнялся в кровати.

Харви зарычал, ощетинился, его взгляд испуганно заметался. Очень захотелось укусить кого-нибудь, но кусать было некого, и он затрусил рядом с Эллиотом из спальни вниз по лестнице к черному ходу — на задний двор.

А не первой молодости существо из космоса, поспав на песчаном склоне, встало и направилось опять к дому.

Во всех окнах было темно. Он нашел калитку, на ней щеколду, нажал на нее пальцем ноги, как, очевидно, полагалось нажимать, и вошел в калитку так, как вошел бы землянин. Однако его напоминающая очертаниями грушу тень на залитой лунным светом лужайке напомнила ему, что он и земляне далеко не одно и то же. По какой-то причине животы землян не обрели в процессе развития той приятной направленной книзу округленности, которая отличала его живот, не стали животами основательными, связанными, так сказать, самым непосредственным образом с местностью. Мышцы землян, и в том числе мышцы живота, были натянуты на решетку из костей так туго, что, казалось, еще немного — и разорвутся.

То ли дело он: центр тяжести у него расположен низко, поэтому тело у него устойчивое, а сам он склонен к созерцательности.

Размышляя об этом, он заковылял через двор туда, где росли овощи: было абсолютно необходимо еще раз увидеться с ними и обсудить свои дальнейшие планы. Но его нога наступила на металлический конец мотыги, и ее черенок, мгновенно поднявшись, стукнул его по лбу.

Инопланетянин издал вопль и повалился навзничь, а потом нырнул в кукурузу, росшую рядом; в эту минуту распахнулась задняя дверь дома, и оттуда выскочил тот же молодой землянин, а с ним съежившийся от страха пес.

Светя фонариком, Эллиот кинулся через двор к сараю и направил свет внутрь.

Снова холодный луч остановился, вздрагивая, на садовых, инструментах; Харви прыгнул в него и вцепился зубами в мешок с торфом, и хотя настроение у пса после этого заметно улучшилось, пасть у него теперь была набита мхом. Ввергнутый в немоту, он заметался, бросаясь на тени.

В это время старый ботаник в кукурузе приник к земле, крепко сжимая в руке большой огурец, приготовившись драться.

Стебли кукурузы раздвинулись, показалось лицо мальчика; мальчик пронзительно закричал и бросился ничком на землю.

Космический гость, пятясь, вылез из кукурузы и, шлепая по земле большими ступнями, заспешил к калитке.

— Не уходи!

В голосе мальчика было тепло, такое, какое бывает в голосах молодых растений, и старый ботаник обернулся.

Их взгляды встретились.

Пес носился по кругу, лаял, из пасти у него вылетали куски мха.

«Какое странное питание!» — подумал престарелый ученый. Зубы Харви поблескивали в лунном свете, но мальчик схватил собаку за ошейник и крикнул опять:

— Не уходи!

Однако старый ботаник уже выходил за калитку, во мрак ночи.

Мэри проснулась, примочки из трав по-прежнему лежали на ее веках, и почему-то ей показалось, будто дом не стоит прямо, а опрокинулся набок. Она встала, надела халат и вышла в коридор.

Из комнаты для игр доносились детские голоса.

Ее малютки… Она вздохнула. Уже подходя, она услышала голоса Тайлера. Стива и Грега, которым было сказано идти домой. Конечно, как и следовало ожидать, ее словами пренебрегли. И, конечно, они остались ночевать в ее доме.

Терпение ее иссякло.

Она закуталась в халат и приготовилась перейти в наступление, но дверь была наполовину открыта и внутри в такт тихой музыке вспыхивал красный свет: работало их самодельное светомузыкальное устройство.

Действует успокаивающе, нельзя не признать.

И вообще… в этом есть что-то творческое, ведь так?

И тут, вихрем взлетев по ступенькам и промчавшись мимо нее, в комнату ворвался Эллиот:

— Ребята!.. Я видел на заднем дворе чудище!

— Чудище? Ха-ха!

— Это… домовой! Фута в три ростом, руки длинные-длинные! Он сидел в кукурузе.

— Закрой дверь, а то мама проснется.

Дверь закрылась. Мэри побрела в свою комнату. Дом вовсе не перевернулся, перевернулось в голове у Эллиота. Перевернулось вверх дном.

— Здесь, на этой самой поляне…

Инопланетянин прислушивался к голосам людей, до сих пор рыскавших у места приземления корабля.

— …буквально выскользнул у меня из рук!

Тот из них, кто, по-видимому, был главным, со связкой звенящих, нанизанных на кольцо металлических зубов, поворачивался во все стороны. Остальные с глупым видом кивали. Потом главный сел в свою самодвижущуюся повозку и уехал, остальные последовали его примеру. Был уже день, и теперь здесь не осталось ни одного землянина.

Инопланетянин печально смотрел на следы приземления.

Теперь даже для того, чтобы только поднять руку, ему приходилось напрягать все силы. Сказывалось отсутствие пищи. Чудодейственных питательных таблеток, содержащих в себе все необходимое для него и его товарищей, на Земле не было. Он попробовал было ягоды кизила, но их вкус его крайне разочаровал, к тому же в них были косточки. Уже десять миллионов лет он собирал дикие растения, но за это время ни разу не возникала необходимость выяснить, какие из них съедобны, а какие нет, и начинать выяснять это теперь было поздно.

Чего бы он только не дал сейчас за одну крошечную питательную таблетку с заложенным в нее запасом жизненной силы!

Он забился глубже в кусты и там съежился, ослабевший, подавленный. Конец явно был близок.

Эллиот мчался на велосипеде по направлению к холмам. Почему туда, он сам не знал. Будто его велосипед туда притягивает магнитом. Ощущение у Эллиота было такое, будто велосипед сам знает, куда ехать, а его просто на себе везет.

Эллиот был из тех мальчишек, кого сверстники называют дрянцом. Он плутовал в игре. А в голосе его вдруг появлялась, как джинн из бутылки, невыносимая, режущая уши пронзительность, и каждый раз, будь то дома или в классе, Эллиот этим противным, пронзительным голосом говорил то, чего говорить как раз не следовало.

Все обязанности, какие только можно было переложить на плечи других, он перекладывал, надеясь, что за него все сделают мать или старший брат, Майкл. Было и другое. Можно было составить длинный-предлинный список всякого другого, и в этот список среди прочего вошли бы и очки с толстыми стеклами. Короче говоря, Эллиот был невротик в самом расцвете заболевания — настоящее дрянцо. Уготованный ему судьбой жизненный путь вел в никуда, а если бы на карте человеческой души можно было указать какое-то место назначения, то Эллиота ожидали впереди заурядность, мелочность и подавленность. Но случилось так, что в этот день жизненный путь Эллиота, отклонившись от первоначального направления, повел его к холмам.

Велосипед привез его в лес. Эллиот спрыгнул на землю и перевел велосипед на другую сторону усыпанной сухими ветками просеки. Странно: велик ржавый, весь во вмятинах оттого, что он так часто бросал его где придется, оставлял под дождем, но сегодня катит легко, как никогда. И казалось, несмотря на ржавчину, что велосипед блестит как новенький.

Эллиот вел его через лес, по извивающейся тропинке. Дойдя до поляны, он сразу всем своим существом ощутил: здесь произошло что-то невероятное. Все здесь хранило память об огромном космическом корабле. Близоруко щурясь сквозь очки на траву, где эта память неизгладимо отпечаталась, Эллиот почти видел корабль, который еще недавно был здесь.

Сердце Эллиота громко стучало, и если бы у него в груди был свет, этот свет бы уже горел. Немыслимо огромная энергия, витавшая до сих пор над поляной, коснулась лба Эллиота, и лоб запылал.

Старый ученый в кустах неподалеку старался не обнаружить своего присутствия. Вот-вот он испустит дух, и зачем видеть это посторонним?

Что же касается землянина, то он теперь делал что-то непонятное. Он достал небольшой мешочек, вынул из мешочка что-то совсем маленькое. Положил это на землю, прошел несколько шагов, положил точно такое же, сделал опять несколько шагов и опять положил, и еще раз, и еще, и в конце концов землянина не стало видно, он исчез за поворотом.

Древний путешественник, собрав последние силы, пополз из кустов посмотреть, что молодой землянин положил на землю. Любопытство было наихудшей чертой его характера, но в его возрасте менять себя было поздно.

Он выполз на поляну и увидел, что оставил там молодой землянин круглую таблетку, удивительно похожую на космические питательные таблетки, служившие пищей на корабле. Он перевернул ее у себя на ладони. На ней было отпечатано нечто не поддающееся расшифровке: М&М[1].

Он взял таблетку в рот и подождал, пока она растворится.

Восхитительно!

Сказочный вкус!

Он заковылял вслед за Эллиотом, подбирая и съедая одну таблетку за другой, и силы возвращались к нему, а с ними и надежда…

Мэри подала ужин. Сегодня она приготовила одно из своих фирменных блюд, консервированные макароны с сыром, и туда бросила (завершающий штрих, чтобы придать блюду изысканность) горсть орехов кэшью.

— Эллиот, ешь.

Эллиот сидел, как всегда сгорбившись, над тарелкой, и вид у него был такой, будто он приготовился, надев маску с трубкой, в эту тарелку нырнуть.

Увы, ребенок у нее депрессивный.

Мэри вспомнились другие обеды, когда Эллиот был совсем маленький, а она и отец Эллиота швыряли друг в друга ножи для масла. Куры отскакивали от стен, с потолка сталактитами свисало пюре, и соус капал прямо на головку Эллиота. Конечно, это не прошло для него бесследно.

Она попыталась разрядить атмосферу непринужденной болтовней:

— Кстати, какие костюмы вы придумали себе на Хэллоуин[2]?

Этот жуткий вечер уже не за горами; в ее доме побывает несколько сот детей, они будут фальшиво петь и нахально на нее пялиться.

— Эллиот будет домовым, — съязвил Майкл.

— А пошел ты!.. — огрызнулся Эллиот.

— Молодой человек, — Мэри постучала вилкой по стакану Эллиота, — ешьте ваши макароны.

— Никто мне не верит, — с горечью сказал Эллиот, и взгляд, которым он смотрел на аппетитное кушанье, стал еще сумрачней.

Мэри ласково погладила его руку.

— Не то что совсем не верим, милый, но…

— Он был настоящий, клянусь!

Эллиот смотрел на нее через толстые линзы полными мольбы глазами.

Мэри повернулась к Герти, младшей в семье; ей было всего пять, но она уже требовала себе все.

— Герти, детка, кем ты будешь на Хэллоуин?

— Бо Дерек[3], мамочка.

Изнемогающее под бременем забот сознание Мэри заполнил целиком, вытеснив все остальное, образ ее малютки дочери: она представила себе, как та голышом, мокрая, шествует по тротуару мимо их дома. Бо Дерек! Чтобы отвлечься от этих мыслей, она занялась едой, но Майкл решил снова клюнуть Эллиота.

— Может, — сказал Майкл свысока, как он часто разговаривал с младшим братом, — это была игуана?

— Игуан мне и так девать некуда, — сказала Мэри тихонько одному из орехов кэшью.

— Никакая это не игуана, — обиженно буркнул Эллиот.

— А ты знаешь, — сказал Майкл, — некоторые думают, что в канализационных трубах водятся аллигаторы.

«Вот именно, аллигаторы, — подумала Мэри. — Может, вместо игуан начать считать аллигаторов? Все-таки разнообразие».

Она повернулась к Эллиоту.

— Эллиот, Майкл хочет только сказать, что тебе, наверно, просто показалось. Такое бывает. Нам всем, и очень часто, мерещится всякая всячина…

Ей, например, очень часто мерещится, будто она входит в магазин самообслуживания и видит в отделе двухдолларовых вещей попавшее туда по ошибке платье от Диора. И потом в кафе-автомате ослепляет всех своим видом.

— То, что я видел, померещиться не могло, — стоял на своем Эллиот.

— А может, — предположил Майкл, — это был маньяк?

— Прошу тебя, Майкл, — сказала Мэри, — не засоряй голову Герти такими разговорами.

— Мамочка, а что такое маньяк?

— Человек в плаще, детка, всего-навсего.

Почему головы у детей забиты всякой чушью?

Почему приходится слушать за столом бесконечные споры? Где милая болтовня, которая должна бы стать приправой ко второму блюду — замороженным рыбным палочкам?

— А может, — бубнил Майкл, не обращая внимания на ее мимический приказ умолкнуть, как не обращал никогда внимания на все другие ее приказы, — а может, это был эльф?

Эллиот отбросил вилку.

— Какой эльф, дерьмо?!

— Эллиот, ты никогда больше не употребишь этого слова за столом. И вообзе в нашем доме.

Поставив локти на клеенку, Эллиот навалился на стол.

— Папа бы мне поверил.

— Так почему бы тебе не позвонить ему и не рассказать? Если у папы до сих пор не отключили телефон, а скорее всего отключили.

— Не могу позвонить, — ответил Эллиот. — Он в Мексике вместе с Салли.

Когда имя ее бывшей подруги было произнесено вслух, Мэри постаралась не обнаружить своих чувств, а только ниже склонилась над тарелкой с рыбными палочками. Какими жестокими бывают ее дети, особенно Эллиот!

— Если увидишь ЭТО снова, чем бы оно ни оказалось, не подходи близко. Крикни меня, и мы позовем кого-нибудь, чтобы от нас ЭТО убрали.

— Кого-нибудь вроде собаколова? — спросила Герти.

— Совершенно верно.

На заднем крыльце негромко зарычал Харви.

— Но ведь ему сделают лоботомию, — сказал Эллиот, — используют для опытов или еще чего-нибудь.

— Что же, — сказала Мэри, — будет знать, как лазить по чужим огородам.

Городок уже спал, когда ЭТО крадучись двинулось от опушки к домам. О том, что существует лоботомия, инопланетянин не знал, зато знал, что из него могут сделать чучело.

Перепончатые ступни обремененного годами существа неслышно несли его к дому мальчика. Инопланетянин спустился по песчаному склону, и тот, кто увидел бы его след, мог бы подумать, что два утконоса проволокли здесь большую дыню.

В доме Эллиота было темно, свет горел только в одном маленьком окошке.

Вращая огромными глазами — вверх, вниз, в одну сторону, в другую, — он заглянул через ограду. Собаки нигде не видно.

Так… упереться в задвижку пальцем ноги, как, видимо, принято на Земле… и все в порядке, верхом на калитке он въехал внутрь.

Да, чудодейственные М&М вернули ему силы и волю к жизни. Через тысячу лет корабль вернется; если таблеток М&М хватит на это время, он, быть может, как-то дотянет.

Глупый старик!

Никогда ему не вернуться туда.

Он поднял глаза к небу, но тут же их опустил: слишком стало грустно. Нет, никакое количество М&М его не спасет, раз товарищи по экипажу о нем забыли.

Почему они его оставили?

Неужели не могли подождать его чуть дольше?

Закрыл за собой калитку он тоже ногой. Очень важно усвоить, как у землян принято делать то или другое и как надо вести себя в тех или других случаях, только тогда сможет он подружиться с ними.

На цыпочках он пересек задний двор. К своему удивлению, обнаружил, что юный землянин спит в мешке около грядки с овощами.

Землянин спокойно дышал. Из полуоткрытого рта выходил прозрачный туман: ночь была холодная.

Внезапно глаза мальчика открылись.

Эллиот посмотрел вверх в огромные глаза, глаза как две медузы-аурелии с едва различимыми щупальцами энергии в глубине, в глаза, заполненные до краев древним и страшным знанием, в глаза, зрению которых, казалось, доступны все атомы его тела.

А инопланетянин, не отрывая взгляда, смотрел на мальчика, испуганный тем, что он теперь видел так близко: нос у землянина выступает вперед, уши большие и торчат наружу, но безобразней всего глаза, маленькие и темные, как глазки кокоса.

Но тут глубоко сидящие маленькие глаза молодого землянина замигали, и старый ученый прочитал в них ужас. Чтобы успокоить землянина, он протянул ему длинный палец.

Эллиот завизжал, судорожный рывок — и он освободился от спального мешка; потом, не выпуская мешка из рук, вскочил на ноги; инопланетянин отпрыгнул в сторону и, споткнувшись о собственную ногу, издал сверхзвуковой писк, в ответ на который из темноты явилась летучая мышь, но лишь на короткий миг, ибо встреча со страшилищем из космоса отбросила воздушного грызуна назад в ночь, где он и исчез, стуча зубами от ужаса и лихорадочно работая крыльями.

Зубы у Эллиота в это время отбивали дробь, ноги дрожали, волосы на затылке встали дыбом.

А где же защитник дома, Харви?

Он на веранде, выходящей на задний двор, и у него тоже зубы отбивают дробь, ноги дрожат, а шерсть стоит дыбом. До смерти перепуганное животное то прижмется к полу, то, бросившись на дверь, отскочит от нее, как мячик; нос его наполнен запахом, непохожим ни на один из тех, что он узнал за свою жизнь, запахом беспредельных пространств, которые ни одному здравомыслящему псу никогда не захочется исследовать. Он снова лег на живот, попытался сквозь щель в двери просунуть морду наружу, но просунулся только кончик носа; до него докатилась новая волна того же неизвестного запаха, и он сжался от страха и начал грызть щетку.

Существо из космоса снова шагнуло неуверенно к Эллиоту.

Огромные глаза видели всю его суть, он ощущал их взгляд в самых потаенных глубинах; энергия этого взгляда, пронзая его, спрашивала, вычисляла, анализировала. Губы страшного существа сложились в пугающую гримасу, острые маленькие зубы заскрипели. Что ему нужно? Похоже, это существо пытается что-то объяснить.

Древний путешественник вытянул вперед руку и раскрыл ладонь. На ней, огромной и чешуйчатой, лежала последняя остававшаяся у него лепешечка М&М, уже начавшая таять.

Эллиот посмотрел на конфетку, потом на лицо страшилища. Страшилище показало длинным пальцем на свою ладонь, потом на рот.

— Ладно, — тихо сказал Эллиот.

Он расстегнул куртку, достал из кармана пакетик М&М и стал, пятясь, медленно отступать к дому, через каждые несколько шагов кладя на землю конфетку. Ноги у него все еще дрожали, и вовсю стучали, портя дорогую ортодонтическую работу, неподвластные его воле зубы.

Следуя за Эллиотом, старый ботаник подбирал с земли одну за другой лепешечки М&М и жадно их глотал. Пища богов, царей, завоевателей! Если ему посчастливится и он переживет это тяжкое испытание, выпавшее на его долю, он сбережет образчик чудодейственной пищи для своего Капитана, ибо, обладая ею, можно лететь без страха за любые пределы, пересекать вселенные.

Растаявший шоколад капал из уголков рта космического путешественника, покрывал его пальцы. Путешественник лихорадочно их облизывал, и чувствовал, как восстанавливаются его силы; чудодейственное вещество растекалось по его жилам, несло таинственную свою химию в мозг и претворялось там в искры радости и света. Теперь он понимал предназначение жизни на Земле: десять миллиардов лет ее эволюции нужны были для того, чтобы появились М&М.

Можно ли ждать большего от планеты?

Жадно подбирая с земли конфетки, он довольно быстро пересек газон и сам не заметил, как оказался в доме землянина.

Его охватил ужас, и глаза его начали вращаться.

Чужой, незнакомый мир окружал его теперь со всех сторон; каждый угол, каждый предмет, каждая тень сокрушительно били по его нервной системе. Но нужно все это вытерпеть, иначе как он сможет добывать для себя и дальше чудесные М&М?

Так, подбирая их, он поднялся по лестнице и прошлепал в комнату мальчика.

Там Эллиот вознаградил его целой пригоршней. Инопланетянин проглотил их все разом. Возможно, это неосмотрительно с его стороны, но кто знает, что его ждет завтра?

Голосовое устройство мальчика заработало:

— Меня зовут Эллиот.

Ничего не понятно. Но тому, кто готов поделиться с тобой своими М&М, доверять можно. Изнемогая от усталости, инопланетянин опустился на пол. На него легло одеяло, и он уснул.

Эллиот долго лежал, боясь заснуть. Уродливое существо спало на полу около кровати Эллиота, и даже под одеялом контуры его казались нелепыми. Откуда оно взялось? Одно Эллиот знал наверняка: таких, как оно, на Земле нет.

Волны энергии наполняли комнату, их было видно, как в пустыне бывает виден зной: вверх поднимается мерцание. Внутри этого мерцания двигался сверкающий разум; инопланетянин спал крепким сном, а в это время будто часовой стоял внутри мерцания и зорко следил за комнатой, и за окнами, и за ночью.

Из коридора донеслось тихое повизгивание, и Эллиот услышал, как зубы Харви грызут косяк, а хвост глухо бьет по полу.

«Что там, в комнате?» — спрашивал себя, нервно грызя дерево, озадаченный пес. Мерцание, которое видел Эллиот, теперь прикоснулось и к нему, проникло в путаные собачьи мысли; было очень любопытно, но и страшно тоже, и Харви снова улегся на пол перед дверью.

Эллиот повернулся на бок и сунул руку под подушку. Его одолевал сон, веки отяжелели, и он соскальзывал сейчас куда-то, соскальзывал, соскальзывал…

Он был на доске для игры в парчизи, игры, в которой он всегда плутовал, и ноги его в этой доске вязли. Но потом он увидел тропинку, намеченную пунктиром из маленьких конфет, каждая конфетка блестела как золотая; это была тропинка, которую он наметил маленькими М&М для своего нового, такого страшного на вид друга, и тропинка эта вдруг стала широкой, неописуемо красивой дорогой через весь мир, и он зашагал по ней.

Проснувшись на следующее утро, инопланетянин не сразу вспомнил, на какой он планете.

— Поднимайся, тебе надо спрятаться.

Легонько подталкивая существо из космоса, Эллиот подвел его к небольшой, в прорезях, как у жалюзи, двери на другой стороне комнаты и закрыл эту дверь за старым ученым.

Почти сразу после этого начали просыпаться и все остальные в доме. Существо из космоса услышало голос старшего мальчика, а потом голос матери.

Мать вошла в комнату Эллиота и заговорила, и ботаник в чулане замер.

— Пора в школу, Эллиот.

— Я заболел, мам…

Инопланетянин посмотрел сквозь прорези в двери чулана. Мальчик снова лежал в постели и, похоже, упрашивал о чем-то высокое, тонкое и гибкое существо, свою мать. Мать сунула в рот мальчику небольшую трубочку и вышла. Мальчик быстро поднял трубочку к источнику света над своей кроватью, нагрел жидкость внутри и, когда за дверью послышались шаги, опять взял трубочку в рот.

— У тебя температура.

— Похоже, да.

— Ты, наверно, ждал ЭТО ночью во дворе?

Мальчик кивнул.

Мать повернулась к чулану. Инопланетянин в углу съежился, но в чулане показалась только рука, протянувшаяся за стеганым одеялом, которое лежало на полке. Мать накрыла этим одеялом мальчика.

— Ты останешься жив, как, по-твоему, если я пойду на работу?

Наверняка он опять ее обманывает, прикидывается больным, но последние дни для него нелегкие; он явно не в себе.

— Ладно, — сказала она, — можешь остаться дома. Но никакого телевизора, понятно? Совсем разболеешься, если будешь целый день торчать перед ящиком.

Она повернулась и шагнула в коридор, но взгляд ее упал на нижнюю часть косяка.

— Эта проклятая собака опять все грызет! Придется надеть ей на зубы резиновые коронки.

Она зашагала по коридору, но вдруг ее качнуло; восстановив равновесие, она пощупала свой лоб. Что-то едва ощутимо его коснулось, будто легко дотронулась кончиками пальцев фея. Но длилось это только миг.

Она открыла дверь в комнату Герти.

— Поднимись и засияй!

Моргая, девочка села в постели и, уже веселая, спустила ножки.

— Мамочка, а мне приснился маньяк!

— Неужели?

— У него была чудная длинная шея и большущие выпученные глаза.

— Он был в плаще?

— Он был ни в чем.

— Пора завтракать. Иди скорей, помоги Майклу.

Мэри проследовала дальше, в ванную, там ей предстояло недолгое утреннее мытье невероятно дорогим мылом, которое тает быстрее льда: за два дня большой кусок превратился в крохотную прозрачную пластинку. Но подруга говорит, что это мыло предотвращает появление морщин, пятен, прыщей и бородавок.

Она намылилась, и жалкий обмылок перестал существовать; ну, вот и все, ушли в сток еще шесть долларов.

Она вытерлась досуха — и из тумана, который бродит утром в голове, всплыл сон: ей приснился мужчина, очень невысокий, у него был большой живот, и двигался этот мужчина как-то странно, переваливаясь с боку на бок.

Завтракала она, как всегда, стоя, потом бросилась к воротам, где задним ходом уже выводил машину на улицу Майкл.

— Садись, мам, — сказал он, вылезая.

— Спасибо, милый.

Сев за руль, она ухватилась за него с обычной для нее мрачной решимостью; резко отпустила сцепление, прибавила газ, и под одобрительные возгласы Майкла машина с визгом сорвалась с места.

Эллиот, услышав, что мать уехала, встал и открыл дверь чулана. Инопланетянин отпрянул назад.

— Ну, выходи, — сказал, протягивая ему руку, Эллиот.

Переваливаясь, страшилище вышло из чулана и огляделось вокруг. Инопланетянин увидел множество непохожих один на другой предметов, все очень странной формы. Единственным предметом, назначение которого он знал, оказался письменный стол, слишком высокий, однако, для существа с такими короткими ногами, как у него. Ну, а вообще-то не все ли ему равно, какой высоты этот стол? Что ему, письма за ним писать и отправлять на Луну?

— Как же мне тебя называть? — Эллиот посмотрел в огромные блестящие глаза безобразного существа, в глубине которых непрерывно расцветали, увядали и расцветали опять крохотные цветки энергии. Существо двигалось, пыталось освоиться с незнакомой обстановкой, и мальчик, чтобы не мешать ему, отступил назад. — Ты инопланетянин, да?

Инопланетянин мигнул, и Эллиот ощутил, что огромные выпуклые глаза что-то сказали в ответ, но сказанное прозвучало всего лишь жужжанием у него в голове, будто в нее залетела муха.

Эллиот открыл дверь из комнаты в коридор. Инопланетянин неуклюже отпрыгнул назад: по другую сторону двери пускала слюну маленькая противная земная тварь; глаза глупые, полные любопытства, язык — болтливый и злой.

— Харви! Веди себя прилично! Не кусайся, и вообще… Хоро-о-ошая собака. Хоро-оший Харви…

— …ррррргггггг… ррррррррггггггг…

Речь маленького злобного существа оказалась коммуникационным средством более низкого, нежели речь мальчика, уровня, а звук был такой, будто заклинило двигатель космического крейсера.

— Ну, видишь, Харви? Он добрый. Он тебе ничего не сделает. Видишь?

Из пальца ноги нелепого существа появился клочок редкого тумана. Харви сунул в туман свой нос, и псу открылись измерения мира, к восприятию которых его собачье сознание готово не было: огромная сотканная из света суповая кость неслась сквозь ночь, сверкала, вспыхивала, и завывание ее эхом отдавалось во всех закоулках древнего космоса.

Пес съежился, в голове у него все помутилось. Из собачьей пасти вырвался полный ужаса стон. Опустив голову, Харви попятился.

— Ты говорить умеешь? — И Эллиот подвигал двумя пальцами, изображая ими говорящий рот.

Престарелый ученый мигнул снова, а потом сам задвигал пальцами, рисуя в воздухе формулы галактических наук, сверхъемкие космические коды выживания, усвоенные им за десять миллионов лет.

Эллиот моргал растерянно, а пальцы инопланетянина молниеносно чертили в воздухе миниатюрные орбиты, спирали, углы, формулируя и иллюстрируя физические законы.

Видя, что землянин ничего не понял, старый ученый опустил руки, но досада его прошла, когда он вспомнил, что перед ним всего лишь ребенок.

Как ему быть? Древний ботаник обдумывал ситуацию. Разница между его интеллектом и мыслительными возможностями мальчика так велика, что непонятно, как приступить к делу.

Вся беда в разнице между уровнями их знаний. Постой… постой…

Он попытался было дезорганизовать свое мышление до бестолковости земного, но вскоре отказался от бесполезных попыток. Как он мог надеяться, что земляне поймут переданные жестами великие формулы, эти высшие постижения, рожденные сверхдлинными отрезками времени? Хорошо хоты он М&М умеет попросить.

Эллиот подошел к приемнику, включил его.

— Эта музыка тебе нравится? Нравится рок-н-ролл?

Из радиоприемника неслись звуки, подобных которым космический скиталец никогда не слышал; похоже было на грохот скатывающихся вниз камней. Он закрыл чувствительные уши руками и, съежившись, опустился на пол.

Эллиот огляделся вокруг: что еще следует показать существу из космоса? Он выудил из копилки двадцатипятицентовую монету.

— А вот какие у нас деньги.

Старый ученый не сводил глаз с мальчика, пытаясь понять его речь, но язык землян казался невнятицей.

— Это двадцатипятицентовик.

Мальчик протянул ему маленький, плоский блестящий кружок; цвет не такой, как у М&М, но, может, это еще лучшая пища, может, с ней еще верней выживешь?

Он попытался откусить.

Мусор какой-то.

— Ага, точно, — сказал Эллиот, — это есть нельзя. А ты, видно, опять проголодался? Я тоже, пойдем поедим. Харви, — и Эллиот погрозил собаке пальцем, — уходи с дореги.

Харви заскулил и, поджав хвост, неслышно отошел в сторону, потом потрусил вслед за Эллиотом и страшилищем вниз, на кухню. Там он лег возле своей миски и постарался довести до сведения Эллиота, что ему, Харви, чтобы успокоиться, необходимы собачьи консервы «Алпо», и хорошо бы целую жестянку, хотя и жестянка для него сущие пустяки. Но Эллиот не обратил на него внимания, и Харви осталось только грызть края миски, чем он и занялся.

А Эллиот доставал что нужно для приготовления своего любимого утреннего блюда.

— Вафли сделаю, — сказал он и начал взбивать и перемешивать тесто. — Мое коронное блюдо. Ты когда-нибудь пробовал?

Старый ботаник смотрел, как один за другим появляются незнакомые ему предметы, но к полетам в космосе ни один из этих предметов отношения не имел. Он смотрел, и его огромные выпуклые глаза вращались, фиксируя подробности происходящего, которые все были ему непонятны.

А Эллиот тем временем уже перелил тесто в вафельницу.

— Видишь? Печется.

Ноздри у древнего путешественника задвигались, и, переваливаясь, он подошел к вафельнице. Пахло восхитительно, как от М&М, только сильнее.

Эллиот вынул готовую вафлю и стал выдвигать ящики в буфете.

— …сироп, масло, фруктовые консервы, а сверху на вафлю, может, взбитых сливок?

Безобразное существо подпрыгнуло: в воздухе вдруг прибавилось озона, а из руки мальчика ударила белая струя.

— Не бойся, это вкусно. — Эллиот увенчал все лепешечкой М&М и протянул тарелку с вафлей древнему путешественнику. — И вот вилка. Умеешь ей пользоваться?

Ученый преклонных лет посмотрел на длинные сверкающие зубцы. Лучший в смысле механики предмет, какой он до сих пор видел в этом доме. Будто огоньки замерцали у него в голове. Вот именно, предмет с четырьмя параллельными зубьями… прикрепленными… к чему? На какой-то миг он почти увидел устройство, которое его спасет, — словно яркая вспышка осветила глубины его сознания, где возникал сейчас образ этого устройства.

— Ею едят. Видишь? Смотри, как я делаю…

Повозившись, ученый вытащил из взбитых сливок М&М. Он съел драже и принялся за сливки, ощущая во рту ошеломляющие сочетания чередующихся по-разному химических элементов; снова и снова вилка его погружалась в нечто легкое как облако, и формулы сочетаний одна за другой выскакивали в его сознание. Лучшей пищи просто не может быть!

— Молока хочешь? На, выпей стакан.

Белая жидкость заплясала, выплескиваясь на пальцы инопланетянина; форма его губ плохо подходила к форме стакана, поэтому бо́льшая часть жидкости вылилась ему на грудь, на ту ее сторону, где помещался свет-его-сердца.

— Ой, ты ничего не умеешь, да?

Втыкая вилку в хрустящую вафлю, старый ученый не отрывал глаз от четырех острых зубцов. «Дзик, дзик», — постукивали о тарелку зубцы.

Эллиота вдруг качнуло, будто могучая волна прокатилась над ним; его переполнили незнакомые чувства, словно он утратил что-то несказанно прекрасное, что должно было бы принадлежать ему, принадлежать всегда.

Дзик, дзик, дзик…

Устремив внутренний взор к высотам знания, древнее существо закрыло глаза. А может, все-таки найдется где-нибудь в дальних далях ухо, которое услышит песню четырех зубцов? Но как привлечь его внимание? Как этот маленький предмет поможет перекинуть мост через Вселенную? Жаль, что он никогда не прислушивался к разговорам навигаторов и связистов, ведь они знают об этих вещах куда больше, чем он.

— Сейчас повеселимся, — сказал Эллиот, стряхнув с себя грусть, и взял страшилище за руку. — Пошли.

Длинные пальцы, похожие на корни растений, сплелись с его пальцами, и на мгновение Эллиоту показалось, будто он ведет за руку ребенка младше себя, но тут снова накатилась бесшумная волна, в ней были тайны звезд и законы космоса, и Эллиот понял, что существо это старше его, и на очень много старше. Что-то изменилось в Эллиоте, сдвинулось совсем чуть-чуть, словно повинуясь силе такой же таинственной, какая возвращает в правильное положение гироскоп; он заморгал в изумлении от охватившего его чувства, что и он дитя звезд и никогда, никогда не совершал ничего во вред другому.

Он повел ковыляющее страшилище к лестнице. Харви последовал за ними, в зубах он держал миску: вдруг по дороге попадется что-нибудь вкусное.

Эллиот, возглавляя шествие, вошел в ванную и сразу же направился к зеркалу: интересно, видело себя когда-нибудь это существо?

— Видишь? Это ты.

Звездный путешественник преклонного возраста посмотрел на свой облик в грубом отражающем стекле Земли. Он не увидел ауры, благодаря которой для него возможны более высокие уровни общения; в стекле не видно было, как пульсируют, сверкая, над его головой радужные прозрачные волны. Зеркало не показывало самого красивого, что в нем есть.

— Смотри: это рука…

Эллиот поднял свою верхнюю конечность. В элементарном жесте космический путешественник тоже поднял руку и молниеносными движениями пальцев начертил в воздухе формулы теории сверхскоростных ракет, кратчайших маршрутов между звезд и космического прорицания.

— Ой, какие же чудные у тебя пальцы!..

Моргая по-земному медленно, молодой землянин разглядывал сами пальцы, в то время как следить нужно было за их наполненной смыслом виртуозной жестикуляцией. Какой ужас, этот землянин глупее огурца!

— Отсюда мы берем воду, — сказал, поворачивая краны, Эллиот. — Смотри, горячая. А это холодная. А? Там, откуда ты прилетел, вода есть?

Старее существо набрало вода в ладонь и поднесло к лицу. Глаза его перефокусировались для микроскопического ви́дения и, через секунду адаптировавшись, стали изучать мир обитающих в воде крохотных организмов.

— Нравится вода, да? А посмотри теперь. Правда, здорово? — Эллиот пустил воду в ванну и показал рукой инопланетянину, чтобы тот залезал. — Лезь, это неопасно.

Древний путешественник наклонился над ванной; она очень напоминала исследовательские резервуары на родном корабле, куда ученые погружаются, чтобы наблюдать живущие в воде микроорганизмы.

Зазвенел звонок. Ученый в ванне подпрыгнул, расплескав воду большими ступнями. Что это? Не является ли эта вода средством тайного наблюдения за ним? Не лаборатория ли это, не хотят ли здесь измерить излучаемые им волны?

— Не бойся, это телефон.

Эллиот выбежал из ванной, а существо из космоса, убаюканное тихим журчанием, успокоенное танцем крохотных организмов, погрузилось с головой, отключило легкие и вытянулось. Сфокусировав зрение на расстояниях порядка атомных, ученый начал разглядывать молекулу воды, наблюдать скрытую в ней энергию. Нельзя ли как-нибудь ее использовать?

Харви, ступая осторожно, как бы случайно оказался возле ванны. В ней во время ежегодного вымывания блох он пережил некоторые из худших моментов своей жизни; встав на задние лапы, он посмотрел теперь через край ванны на того, кто, пребывая в ней сейчас, от этого, по-видимому, совсем не страдал. Разглядывая это существо, Харви вспомнил большую и кусачую старую черепаху, на которую когда-то попытался напасть сзади; встреча кончилась для него плохо, итогом ее явился страшный укус, от которого потом очень долго болел нос Харви. Так что… на этого чужака, с головой погрузившегося в воду, лучше смотреть издали. Интересно, будет его Эллиот мыть шампунем от блох или нет?

Эллиот вернулся, заглянул в ванну и рывком поставил космическое существо на ноги.

— Эй, так и захлебнуться можно!

Харви понял, что мыть шампунем не будут. По-видимому, у чужака блох нет.

— Что же ты за гном? Может, ты полуводяной? — спросил Эллиот.

«Лишь бы не кусачая черепаха», — подумал Харви и на всякий случай осторожно прикрыл лапой нос.

— Вот полотенце, ты ведь знаешь, для чего оно?

Видавший виды, знавший соседство сверхновых путешественник растерянно смотрел на протянутый ему предмет и не мог понять, зачем тот нужен: ведь его собственный кожный покров обладает водоотталкивающими свойствами. Он взял полотенце, посмотрел на него, посмотрел на мальчика.

— Ну, вытирайся же, болван!..

Руки мальчика коснулись его тела. Пальцы землянина вжались в его ноющую спину, и он сразу ощутил наличие целительных составляющих. Спасибо, молодой человек, это очень мило с вашей стороны.

— Смотри, у нас у каждого свое полотенце. Это мое, это Майкла, это Герти, это мамино. Это раньше было папино. Он сейчас в Мексике. Ты туда летал хоть раз? — Существо из космоса моргнуло, приняв в коммуникационном диапазоне мальчика волну грусти. Мальчик шагнул к нему и вытянул руки в стороны, изображая крылья. — Ты ведь летаешь в своем корабле в самые разные места, правда? У тебя ведь есть корабль?

В сознании инопланетянина появился его корабль, от корпуса, опоясанного древними письменами, исходил мягкий бледно-лиловый свет. Свет-его-сердца чуть заметно вспыхнул в ответ и погас, и теперь грусть мальчика стала собственной его грустью.

— Это полотенце пусть будет для тебя, — сказал Эллиот. — Оно твое. Мы сделаем на нем метку ИП — инопланетянин. — Он опять потрогал страшилище: до чего же у того странная кожа! Снова сквозь Эллиота прокатилась волна, и теперь Эллиот знал, что существо это древнее Мафусаила, старее самой старости. — Ты еще и вроде змеи, да? До чего же ты чудной, скажу я тебе!

«Ж-жж, ж-жж, ж-жж», — втекала в него энергия мальчика. У землян эти силы необычайно интересны: дай им малейшую возможность проявиться, и ты увидишь, что они у землян хоть и неуправляемые, но добрые.

Древний ученый ответил движениями пальцев, объяснив ими на этот раз строение атома, любовь звезд и происхождение Вселенной.

— Опять захотелось поесть? Печенье «Орео» годится?

Харви завилял хвостом. «Орео» так «Орео» — не самая любимая его еда, но собака, которая обгрызает щетки, привередничать не станет.

Харви прошел за ними по коридору в комнату Эллиота, там гостю дали печенья. Пес заворчал и начал стучать миской об пол.

— Ты и так растолстел, Харви.

Это он растолстел?! Смотрите, как ребра вылезли! Но обманывать Эллиота становилось все труднее; теперь любимчиком стало непонятное существо.

Эллиот в это время уже открывал дверь чулана и говорил:

— Нужно оборудовать тебе здесь место. Будет все, что нужно.

Но старый-престарый межзвездный путешественник смотрел не на него, а на застекленный потолок чулана. На стекле был нарисован дракон, крылья у него были широко расправлены, и сквозь рисунок в комнату проникал мягкий солнечный свет.

— Нравится? А вот посмотри еще.

Эллиот раскрыл книгу, лежавшую на полу, и они со страшилищем стали рассматривать в ней картинки.

— Это домовые… а это гномы…

Глаза инопланетянина прошли через несколько последовательных перефокусировок, и одна из них позволила ему установить происхождение волокон, из которых состоит бумага, а потом глаза перефокусировались в прежнее состояние, к масштабу нарисованного маленького пузатого существа, не лишенного сходства с ним, которое смотрело на него со страницы.

Не приходилось ли другим космическим путешественникам когда-то давным-давно оставаться здесь тоже по воле случая?

Эллиот оставил инопланетянина рассматривать картинки в книге, а сам начал раскладывать в чулане одеяла и подушки. Ему и в голову не приходило спросить себя, почему он прячет страшилище или в чем вообще заключается смысл происходящего; он сейчас был как самолет, который идет на автопилоте, не задавался вопросами, не хитрил с самим собой, не придумывал для себя отговорок. Он знал одно: ЭТО доверено ему звездами, и он должен доказать, что доверия заслуживает, или же умереть.

— Тебе здесь понравится, — сказал он громко из-за двери.

Повинуясь пульсирующим внутри него сигналам, разум и тело Эллиота совершали все свои движения как-то очень легко. Он не мог знать, что его коснулся и направил на новый для него путь некий космический закон; он знал только, что так хорошо ему еще не было никогда.

Харви, увы, ничего подобного не ощущал; обгладывание каблуков мало дало его душе, еще меньше — желудку. Утешила только мысль, что еще до полудня он сможет укусить за ногу почтальона.

Внутри чулана перед дверью Эллиот выставил шеренгу мягких игрушечных животных.

— Это для маскировки. Если ты станешь с ними в ряд, никто не заметит разницы.

Представитель сверхвысокой цивилизации ошеломленно смотрел на происходящее.

Эллиот внес в чулан настольную лампу.

— Свет. Видишь?

Он включил лампу, и ее резкий слепящий свет больно ударил в сверхчувствительные глаза путешественника. Инопланетянин попятился и угодил в стоявший сзади проигрыватель — задел длинной рукой иглу и, сдвинув ее, поцарапал пластинку. Но хотя звук царапающей пластинку иглы был ужасен, в голове у него снова затанцевали огоньки и замелькали планы спасения, все лучшие и лучшие. Взять вилку и… что-нибудь крутящееся, вроде этой штуки, которую он задел нечаянно… Что-то должно крутиться, а что-то… царапать…

Он во все глаза смотрел на проигрыватель, надеясь, что именно в нем найдет решение, и в голове у него прокручивалось все, что он знал о коммуникационных устройствах.

Он топтался, поворачивался то туда, то сюда, отыскивая взглядом металлические предметы, которые могли бы ему пригодиться. Вытащил ящик из письменного стола, вывалил его содержимое на пол.

— Эй, поосторожней, — сказал Эллиот. — От меня требуют, чтобы в комнате был порядок.

Взгляд древнего ученого остановился на приколотом кнопками к стене плакате, изображавшем полуобнаженную принцессу-марсианку, лишь кое-где прикрытую полосками чудом держащегося на ней сверкающего металла.

Он пристально разглядывал ее самоё, ее лучевой пистолет, ее шлем, ее сапоги цвета электри́к.

— Нравится? — спросил Эллиот.

Старый путешественник поднял руки, сблизил их и стал медленно опускать вниз, разводя в стороны, очерчивая в воздухе более классический тип красоты — грушевидный, расширяющийся книзу силуэт.

— Такие у нас тоже есть, только их не очень много, — сказал Эллиот, потом взял старого ботаника за локоть и осторожно потянул к чулану. — Будь там, ладно? Там.

Источенный временем путешественник проследовал, шаркая, в свое убежище. Он, в чьем ведении были когда-то растения в самых великолепных дворцах космоса, теперь вынужден ютиться в чулане!

Сгорбившись, он опустился на пол. Где его корабль, это чудо Вселенной? Он так ему нужен!

— Посмотри, — сказал Эллиот, — здесь даже окошко есть. — Он показал на небольшой квадрат стекла над головой. — И вот настольная лампа. — Он включил ее. — Ну, пока. Пойду куплю еще печенья и другого чего-нибудь.

Дверь чулана закрылась. Путешественник зажмурился от резкого света лампы, потом взял с полки красный носовой платок и покрыл им абажур. Свет смягчился и стал пастельно-розовым, очень похожим на мягкий свет внутри корабля.

Во что бы то ни стало нужно подать о себе весть, сообщить товарищам по экипажу, что ты жив.

Снова возник образ столовой вилки, четыре зубца ползли по кругу: жжик, жжик, жжик…

Въезжая к себе, Мэри задела крылом баки для мусора, они повалились, а мусор, высыпавшись, образовал огромную кучу. Но какое это имело значение? Важно, что она наконец дома. Выключив зажигание, она не вылезла из машины, а осталась сидеть за рулем: все силы, физические и душевные, были исчерпаны. Может быть, ей нужен женьшень? Или обыкновенный джин?

Она открыла дверцу и чуть не на четвереньках вылезла из машины. Остановила взгляд на окошке чулана Эллиота на втором этаже — на днях Эллиот поселил туда одного из своих игрушечных домовых.

Ну и игрушки делают теперь для детей! Посмотришь — и у тебя начинаются галлюцинации.

Она пошла к дому. В дверях ее встретил Харви, он держал в зубах миску.

— Не смотри на меня так, Харви, я и без твоих взглядов чувствую себя кругом виноватой.

Обойдя клянчащего пса, она подошла к столику для корреспонденции.

Вдруг письмо от какого-нибудь тайного вздыхателя? От Бродячего Мертвяка, например?

Ничего стоящего, только счета, просроченные счета, давно просроченные счета и еще письмо от какого-то общества, собирающего пожертвования. Нет уж, она скорей удавится, чем пожертвует.

Она крикнула своему маленькому племени:

— Кто-нибудь дома есть?

Ответил ей только Харви.

— Брось миску, — сказала она ему.

Усталая, она не могла заставить себя подняться кресла около столика для корреспонденции. У лба ее зажужжала муха, она отмахнулась, не помогло, она отмахнулась еще раз и поняла, что никакой мухи нет: жужжит у нее в голове.

Теперь она начнет слышать телефонные звонки, а пройдет еще немного времени — и голоса.

Ну, довольно: для нервного срыва время сейчас самое неподходящее. Она поднялась наконец, прошла на кухню и там, взглянув на пол, сразу поняла, что Эллиот снова готовил для себя полноценный завтрак. Она стерла потеки и сварила себе чашку крепкого кофе.

Потом стала пить его не спеша, одновременно рассматривая свои ступни. Усталые ступни. Ступни, которым так хочется забастовать.

— Эй, кто-нибудь дома есть? — повторила она.

Разумеется, они ей не ответили.

Задняя дверь распахнулась, бабахнув, как пушка, и появился Майкл — словно въехал на слоне.

— Привет, мам, как прошел день?

— Хорошо. А у тебя как?

Майкл пожал плечами; что он хотел этим сказать, она не поняла.

— Пойду в регби поиграю, — сказал он, и было ясно: ничто, ну абсолютно ничто не помешает ему свое намерение осуществить.

— Прекрасно, — сказала она. — Топай, развлекись.

Небрежно, будто давая разрешение, которого у нее никто не спрашивал, она махнула рукой. Потом снова уставилась в свою кофейную чашку…

Надев наплечники, Майкл нахлобучил шлем; сегодня ему хотелось все крушить, накопившаяся энергия требовала выхода. Два широких шага — и он уже на втором этаже, но там стоял, загораживая ему дорогу, Эллиот.

— Майкл…

— Как поживаешь, мошенник? — пробормотал, отталкивая его, Майкл.

— Есть важное дело.

— Дело? Какое?

— Помнишь домового?

— Домового? А ну-ка, дай дорогу!

— Постой, Майкл, дело это очень серьезное. Он вернулся.

— Эллиот… — Майкл был совсем не в восторге от того, что у него есть младший брат. Для него Эллиот был маленьким хищником с мелкими, гнусными хитростями, вроде ласки — именно так, например, он играет в парчизи. — Пусти меня.

— Я тебе его покажу, но только он все равно мой.

Майкл заколебался.

— Ну, давай, только быстро.

— Сперва поклянись самой страшной клятвой какую знаешь.

— Ну ладно, ладно, покажи. Скунс, наверно, или что-нибудь похожее? Он у тебя в комнате? Мама тебя убьет.

Эллиот повел Майкла по коридору к себе.

— Сними наплечники, — сказал он, когда они вошли в комнату. — А то он может испугаться.

— Эллиот, не сходи с ума.

Эллиот подвел его к чулану.

— Закрой глаза, — сказал он Майклу.

— Зачем?

— Просто так — ну, прошу тебя.

В чулане в это время инопланетное существо пыталось вспомнить все, что оно знало о передатчиках: во что бы то ни стало нужно было сделать передатчик. Оно слышало, как двое молодых землян вошли в комнату Эллиота, но, роясь в памяти, пытаясь найти там схему передатчика, их приближение игнорировал.

Войдя, Эллиот обнял ботаника за плечи и кивнул ободряюще.

— Пойдем, я познакомлю тебя со своим братом.

Они вошли в комнату, и в этот миг из коридора в нее вбежала только что вернувшаяся из детского сада Герти. Увидев страшилище, она завизжала, как завизжало само страшилище и завизжал, открыв глаза, Майкл. Их одновременный визг пронзил дом насквозь и достиг его командного центра, где сидела и пыталась вывести себя из состояния оцепенения Мэри.

— О боже!..

Еле передвигая ноги, она поднялась по лестнице и пошла к комнате Эллиота. За день вымотаешься на работе, а когда вернешься домой, тебя ждут сюрпризы.

Хорошо хоть, что он поддерживает теперь в комнате порядок.

Она распахнула дверь. Все вещи Эллиота были вывалены на пол. Мэри посмотрела на Эллиота. Как он может стоять среди всего этого разгрома с таким невинным выражением лица?

— Что здесь произошло?

— Где здесь?

— Где? Это не комната, а свалка.

Старый космолог, сжавшись, сидел в чулане между Герти и Майклом.

Через одну из щелей в двери чулана он разглядывал мать этих детей — она показывала сейчас на вещи, которые он, когда искал детали для передатчика, побросал на пол.

— Эллиот, я слышала, как визжала Герти. Почему она визжала?

— Не знаю — просто вбежала в комнату, завизжала, и все.

Мэри задумалась. А как сама она, когда была маленькая, вбегала в комнаты, визжала безо всякой на то причины? Такое случалось, и часто. И сейчас ей тоже хочется завизжать. Может, повизжать на него, а потом уйти?

— Я не хотела на тебя орать, Эллиот. Извини меня. Но убери комнату, пока я тебя не убила.

Мэри повернулась и вышла. Когда она уже спускалась по лестнице, дверь чулана открылась, и Майкл, Герти и древний ботаник снова появились в комнате.

Майкл из чулана вышел с чувством, будто он бежит на дистанцию пятьдесят ярдов и ему преградил внезапно дорогу паровой каток; от неподвижного сидения тело у него онемело, и его не оставляла мысль, что все это ему снится, а может, он-таки пошел играть в регби, столкнулся с кем-то головами и лежит без чувств. Однако рядом Герти, как всегда надоедливая, и Эллиот в натуральную величину. И страшила.

— Эллиот, мы должны рассказать маме.

— Нельзя, Майкл. Она захочет поступить как полагается. А ведь ты понимаешь, что это значит, да?

— Он хоть говорить умеет?

— Нет.

— Ну, а зачем он на Земле?

— Не знаю.

Мальчики одновременно посмотрели на Герти, которая, широко открыв глаза, смотрела на существо из космоса.

— Он ничего тебе не сделает, Герти. Можешь его потрогать.

Инопланетянин не стал противиться, он позволил детям ощупывать его, тыкать в него пальцами; послания детских пальцев ритмичными пульсациями шли к рецепторам в глубине его тела, и хотя послания эти были сбивчивые, путаные, назвать головы, их родившие, глупыми было никак нельзя. Но по силам ли им поднять его в Великую Туманность?..

— Не рассказывай о нем никому, Герти, ладно? Даже маме.

— А почему не рассказывать?

— Потому… потому что взрослые его не видят. Его видят только дети.

— Ты врешь.

Эллиот взял из рук Герти куклу.

— Знаешь, что будет, если ты скажешь?

Он вывернул руку кукле за спину.

— Не надо! Не надо!

— Обещаешь, что не будешь рассказывать?

— А он откуда, с луны?

— Ага, с луны…

Лежа на полу в спальне. Мэри повторяла упражнения, передававшиеся сейчас по телевизору. Показывали пятидесятилетнюю шведку без единой морщинки на лице и ее партнера, наихудший вариант дебила.

— …и — раз… два… три…

Мэри старательно повторяла их движения, но сбилась с ритма, выключила звук и теперь просто лежала на ковре.

Из комнаты Эллиота глухо доносились голоса детей. Не может быть, чтобы чутье ее обманывало, они явно что-то замышляют; в доме какое-то напряжение. Не потому ли в голове у нее снова жужжит?

Пора кормить ее голодных малюток.

— Ну-ка, — крикнула она им, уже идя по коридору, — пошли, поможете мне с обедом!

Ответа, естественно, не последовало.

Сегодня у нее будет индейка в тесте и… минутку… картофельное пюре-полуфабрикат, это будет чудесно, и соленое сухое печенье.

Она принялась за стряпню, поглядывая время от времени в кухонное окно на свой двор и на соседний, где, будто спятивший великан на детском автомобильчике, разъезжал на газонокосилке хозяин. В ее дворе травы не было из-за Харви: тот перекопал всю землю в поисках несуществующих костей. Сейчас Харви смотрел на нее и клянчил, как он это умел, ушами — одно торчит вверх, другое свисает.

— Кто изгрыз щетку, Харви? Не знаешь? Наверно, кто-нибудь из наших знакомых?

Харви облизнул нос.

— Что, Харви? Что ты такое увидел? Может, мимо нас опять прошла эта крошка с бантом, французский пудель?

Харви опустил голову и негромко зарычал, потом заскулил. День скоро кончится, а обеда до сих пор нет. Все забыли о самом важном — кормлении собаки. Что происходит? Не из-за уродины ли это, которая теперь живет наверху?

Видно, придется ее съесть.

Мэри пошла к лестнице и, как любящая мать, позвала семейство обедать:

— А ну, спускайтесь, не то…

Немного погодя по лестнице затопали носороги, и появился наконец ее выводок; вид у всех троих был таинственный.

— Что вы затеяли? Выкладывайте, я ведь вас насквозь вижу.

— Ничего мы не затеяли, мам.

Герти посмотрела на куски индейки.

— Ньям-ньям!

— Сейчас, дорогая Эллиот, передай, пожалуйста, соль.

— Я сегодня оборудовал свой чулан под жилье, — сказал, избегая ее взгляда, Эллиот.

— Под какое еще жилье?

— Ну, вроде как логово.

— Скажи правду, Эллиот, тебе это логово нужно не для того, чтобы прятаться от жизни? Мальчикам не следует проводить все время в чулане.

— Не все время. Только некоторое.

— Я должна это обдумать, — сказала Мэри, и все поняли, что выбора у нее нет, что Эллиот будет приставать к ней с чуланом до тех пор, пока она не сдастся. Она попыталась незаметно перевести разговор на другую тему: — Пюре просто восхитительное, правда?

— Ньям-ньям!

— Пожалуйста. Герти, раз нравится, бери еще.

— В детском саду я ем лучше, — сказала Герти. — Нам дают большие шоколадные пончики.

— Да? Мне придется поговорить об этом с директором сада.

— Он маньяк.

— Герти, не употребляй слова, которых не понимаешь.

— Ма-а-ньяк, ма-а-ньяк, — запела Герти негромко, и Мэри закрыла лицо руками.

Инопланетянин крадучись вышел из чулана. Сфокусировав глаза на расстояниях порядка атомных, он окинул комнату взглядом. В поле его зрения появились танцующие по кругу электроны; но от вихрей микрокосма никакого проку в этом случае нет. Нужны твердые тела, такие, как… как проигрыватель.

В один миг он перефокусировал глаза на обычное зрение и направился, шаркая, к вышеназванному предмету. На диске ничего не было. Он поставил на него палец и крутанул.

Как приспособить сюда столовую вилку?

«Жди ответа, он будет», — сказал голос в глубинах его сознания.

Старый путешественник кивнул. Спасение придет через сигналы, нитями выпрядаемые в ночь, через нити надежды, через сотни миллионов таких нитей, блестящих, как шелковистые волокна на голове гибкого существа.

С нижнего этажа доносилось звяканье вилок (теперь он узнавал этот звук сразу), а также звон посуды и искаженная расстоянием тарабарщина.

— Мамочка, почему дети все могут видеть, а взрослые не могут?

— Что же ты такое видела, Герти?

— Мамочка, а что это за люди, которые непохожи на людей?

Что-то говорило человеку, который не был похож на человека, что намеренно дети его не предадут, но от маленькой девочки можно ожидать неприятностей: ведь она не понимает, что необходимо скрывать факт его пребывания в доме.

Пока, однако, он вроде бы в безопасности. Обед, похоже, кончается; наверняка съели огромное количество М&М. Может быть, скоро их принесут и ему? Хорошо бы!

— Ну ладно, кто будет мыть посуду?

Одновременно с голосом гибкого существа он воспринял телепатически и ее образ — голову, обрамленную сиянием волос, которые тоньше и мягче шелка. Вот если бы еще нос у нее… был больше похож на раздавленную брюссельскую капусту…

Он снова крутанул пальцем диск проигрывателя.

На лестнице послышались шаги Эллиота, и с подносом в руках мальчик появился в комнате.

— Вот твой ужин, — прошептал он.

На тарелке были листья латука, яблоко и апельсин. Древний ботаник взял апельсин и, не снимая с него кожуры, съел.

— Ты их всегда так ешь?

Инопланетный путешественник нахмурился; орган химических анализов внутри его организма советовал ему в следующий раз апельсин вымыть.

— Ну, как вообще жизнь? Хорошо себя чувствуешь? — Взгляд Эллиота упал на крутящийся диск. — Хочешь послушать что-нибудь?

Страшилище дало понять, что хочет. Эллиот поставил пластинку и опустил на нее иглу.

— Переломы буду-ут, но ведь это рок-н-ролл…

Старый звездопроходец слушал диковинные звуки, смотрел, не отрываясь, как крутится пластинка, а сам думал о передатчике. Нет, на этот звук камней, скатывающихся с горы, Корабль Наполненной Чудесами Ночи не откликнется. Передавать нужно на своем языке. Как смодулировать его звуки? Как преобразовать их в частоты микроволнового диапазона?

Из коридора донесся голос гибкого существа:

— Что ты собираешься делать, Герти, милочка?

— Я иду поиграть в комнате Эллиота.

— Не разрешай ему тебя мучить.

Девочка вошла в комнату, ока везла маленькую тележку, полную игрушек. В тележке был также горшочек с геранью, она взяла его и поставила у ног старого ботаника.

Он смотрел на подарок и не мог оторвать глаз. Свет-его-сердца замерцал.

Благодарю тебя, девочка. Очень мило с твоей стороны.

Появился Харви. Он обнюхал страшилище, потом направился к герани. Может быть, нужно ее полить?

— Меньше эмоций, Харви, — сказал Эллиот.

Заглянул Майкл, в душе надеясь, что страшилище исчезло, но оказалось, что оно на месте, по-прежнему нужно иметь с ним дело. Майкл посмотрел на него внимательно, потом повернулся к Эллиоту:

— А может, это просто какое-нибудь животное из тех, которых считают вымершими?

— Не придумывай, Майкл.

— Но я в инопланетян не верю!

— А я теперь верю. Да и всегда верил.

Герти высыпала перед страшилищем на пол свои приношения.

— Вот пластилин. Ты им умеешь играть?

Инопланетянин взял пластилин и поднес ко рту, явно собираясь откусить.

— Да нет же, глупый, из него лепят!

Герти показала, как, и он скатал между ладонями шар.

— У меня мысль, — сказал Эллиот. — Где глобус?

Майкл подал ему. Эллиот повернул глобус Северной Америкой к космическому путешественнику.

— Смотри, вот здесь мы.

Путешественник кивнул: он узнал этот кусок суши, он часто видел его, когда под примерно таким же углом пролетал а Корабле Веков над планетой. Да, он знает эту планету, знает ее хорошо…

— Ага, — сказал Эллиот, — здесь мы и живем. А где живешь ты?

Старый ученый повернулся к окну, устремил взгляд на усыпанное звездами небо.

Эллиот открыл атлас и показал схему Солнечной системы.

— Ты из нашей части Вселенной?

Инопланетянин разделил пластилин на шесть частей, скатал шесть шариков и разложил их на схеме Солнечной системы, один на месте Солнца, а пять вокруг.

— Пять? Ты не с Юпитера?

Он не мог понять, что они говорят, он понимал только, что они его о чем-то спрашивают. Он показал на пять шариков и позволил течь энергии из кончиков его пальцев. Шарики поднялись в воздух и поплыли над головами детей.

Шарики кружили по своим орбитам, а дети издавали короткие нечленораздельные звуки.

— Ой… как же это…

Что с ними, уж не обидел ли он их?

От отключил силовое поле, и шарики попадали на пол.

После этого, взяв горшочек с геранью, он удалился в чулан.

— Мамочка, — сказала Герти. — у Эллиота в чулане страшила.

— Прекрасно, дорогая.

Мэри лежала на диване в гостиной, положив ноги повыше, и старалась не слышать детей, что вскоре стало совсем невозможно: Эллиот ударил Герти свернутой в трубку газетой.

— А-аааааааааааа! — завопила Герти. — Я тебя не люблю, Эллиот!

— Эллиот, прекрати сейчас же! — Мэри повернула лицо, покрытое толстым слоем крема. — Не трогай Герти.

— Почему?

— Потому что она твоя сестра.

— Пошли, Герти, — сказал, внезапно меняя тон, Эллиот. — Мы с тобой поиграем во дворе.

— Так-то лучше, — сказала Мэри и вернула голову в прежнее положение. Прислушалась: Эллиот выводил Герти во двор. Ведь может же быть с сестренкой любящим и ласковым, когда захочет…

— Скажи еще хоть словечко о страшиле, — прошипел Эллиот, когда они с Герти сошли с крыльца, — и я повырываю волосы у всех твоих кукол!

— Попробуй только, — сказала Герти, упершись маленькими кулачками в бока.

— Герти, этот страшила… ведь это подарок нам, да еще какой!.. — Эллиот с трудом продирался сквозь собственные мысли, пытаясь найти слова, которые передали бы владевшее им чувство, что в их жизнь вошла некая высокая цель и лучше того, что происходит сейчас, с ними еще никогда ничего не бывало. — Мы обязательно должны помочь ему, ясно?

— А для меня он все равно как большая игрушка, — сказала Герти.

— Он совсем не игрушка. Он удивительное живое существо оттуда.

И Эллиот показал на небо.

— Все равно он как игрушка. — Герти надула губы. — А мама говорит, что мы должны делиться игрушками друг с другом.

— Ты сможешь им играть. Но только это должен быть наш секрет.

— Се-екрет, се-екрет, я зна-аю секрет!.. — пропела Герти. Когда она снова посмотрела на Эллиота, в глазах у нее прыгали чертики. — А что ты дашь мне, если я не скажу?

— А чего ты хочешь?

— Твое маленькое радио, по которому ты разговариваешь с ребятами. — И Герти торжествующе улыбнулась.

Такой радости в ее жизни не было еще никогда: теперь она может заставить брата, хоть он и старше ее, делать все, чего она потребует.

— Ладно, — сказал он, — бери.

— И еще ты будешь играть со мной в куклы.

Эллиот смотрел на нее как затравленный зверь.

— …и все куколки будут пить чай. — Герти накрывала у себя в комнате игрушечный столик. Куклы, большие и маленькие, сидели вокруг него и мило болтали. — …И моя кукла говорит твоей кукле: «Как ужасны мальчишки!» А твоя кукла говорит…

Эллиот безропотно слушал, что именно должна сказать его кукла, а потом это говорил, одновременно заставляя куклу поворачивать голову, тянуться за чаем. С тоской вспоминал теперь Эллиот то прекрасное время, когда он стремительно проезжал на роликах по кукольным чаепитиям Герти и с хохотом уносился прочь. Неужели те времена никогда больше не вернутся?

Мэри проходила мимо открытой двери и заглянула.

— Ой, Эллиот, как мило с твоей стороны! — воскликнула она радостно.

— Эллиот теперь будет играть со мной в куклы каждый вечер! — сказала, сияя от счастья, Герти.

Кукла Эллиота застонала и соскользнула под столик.

Когда Тайлер пришел играть в «Подземелья и драконы», он не поверил своим глазам: с Герти в кухне был Эллиот, который в переднике готовил для нее что-то на игрушечной плите.

— Эй, ты что, того?

Долговязый, преждевременно вытянувшийся Тайлер прислонился к косяку. Одни только длинные руки и ноги.

— Что вкусного стряпаешь, Эллиот? — И Тайлер сложился вдвое над игрушечной плитой, возле которой радостно хлопотала Герти.

— Будь другом, Тайлер, исчезни. — И Эллиот вытер руки о передник с цветочками.

— Могу, но ведь у нас сегодня «Подземелья и драконы». Ты что, забыл?

— Эллиот будет играть со мной до конца своей жизни, — заявила Герти.

Открылась дверь, и вошел Грег, похожий в своей блестящей переливающейся рубашке на многоцветный леденец.

— Привет, что здесь происходит?

— Ничего, — прошипел над «тестом» Эллиот.

— С драконьим мясом мы-ы, — запела Герти, — печем здесь пирожки-и!

Грег повернул стул спинкой вперед и сел на него верхом.

— Да-а, — протянул он, — теперь меня уже ничем не удивишь.

Он во все глаза смотрел на Эллиота, который, насколько он знал, был как все братья на свете: играл с сестрой, только если было интересно ему, например, щекотал ее чуть не до истерики, что любил делать и он, Грег, с собственной сестрой. Играть в такую игру с сестрой нормально. Но в куклы?..

В кухонном окне возник последний недостающий участник игры в «Подземелья и драконы», Стив; на голове у него была бейсбольная шапка, которую украшали два небольших крыла. Взявшись за них, Стив ими покачал. После этого приветствия он вошел.

— Не говори ни слова! — прорычал Эллиот, ставя «сдобу» в игрушечную плиту.

— А что я могу сказать? — Стив опять покачал крыльями на шапке. — Всякое бывает.

Однажды и его шантажировала сестра. С сестрами всегда нужно быть начеку: запирать дверь в свою комнату, выключать свет. Осторожность важней всего.

— У нас с Эллиотом маленькая кондитерская, — сказала нараспев, склонившись над своими глиняными пирожными, Герти. — И все-все покупают наше печенье, даже Санта-Клаус.

Она повернула регуляторы и закрыла дверцу духовки. Потом посмотрела на Эллиота. Того перекосило, и он начал делать новую партию «сдобы».

Ночью инопланетянин, лежа на подушках, увидел, как Эллиот вылезает из окна комнаты на черепичную крышу.

Зачем, интересно, он туда лезет?

В маленькое окошко чулана космический путешественник видел, как Эллиот пересекает покатую крышу и начинает быстро спускаться по приставной лестнице. Мгновение — и Эллиот исчез.

Престарелый звездный скиталец начал наблюдать за мальчиком телепатически. Сейчас Эллиот уже поднимается вверх по склону холма. Не за пищей ли для своего друга, живущего в чулане, отправился он?

Оглядевшись по сторонам, мальчик вышел на страшную дорогу, с которой начались все неприятности.

И тут психические антенны инопланетянина судорожно задергались, ибо ощутили сквозь ночь клацанье металлических зубов, этих страшных, нанизанных на кольцо трофеев.

На лесной дороге Эллиот был не один.

Там был и другой землянин, в руке он держал источник ослепительно яркого света и кого-то искал в темноте.

Кого же?

Да разве не ясно, кого?

Древний ботаник ощущал тяжелые шаги, холодный пристальный взгляд землянина, пронизывающий ночь насквозь.

Звездный путешественник отключил свой психический радар и съежился. Они охотятся за ним, разрезая темноту слепящими лучами. Они ищут его под каждым кустиком, потому что их психический радар говорит им: инопланетянин где-то близко. И они обязательно его найдут.

И сделают чучело.

И оно будет стоять за стеклом.

Он взял шоколадное печенье «Орео» и начал нервно жевать. Нет, нельзя допустить, чтобы они нашли его. Но они так близко! И Эллиот за ними тайком наблюдает. А что если Эллиота поймают? Не придется ли мальчику тогда рассказать о некоем существе с необычной внешностью, живущем у него в чулане?

Он умоляюще посмотрел на герань. Она повернулась к нему. Ее тугие бутоны раскрылись, и она вся запылала ярко-красными соцветиями. Потом вздохнула от огромного усилия, которое для этого потребовалось, и едва было не испустила дух, но звездный ботаник ласково провел по ней длинным пальцем и тихо забормотал. Его космическая речь, вобравшая в себя опыт пережитого на бесчисленных мирах, влила в герань новую жизнь и закрепила ее состояние буйного цветения.

«Твой голос — чудодейственный стимулятор, о Старый Учитель», — сказала герань.

Но сказала не на языке землян.

Престарелый путешественник почесал голову. Язык землян нужно выучить во что бы то ни стало, тогда гораздо легче будет общаться с ними и объяснять, что ему нужно.

Среди предметов, которые привезла на тележке Герти, оказался букварь. Он раскрыл его и медленно обвел длинным пальцем М… и еще раз… М.

Эллиот лежал в кустах у лесной дороги и наблюдал, как, разрезая светом карманных фонариков тьму, ходят люди. Если его заметят, он скажет, что прогуливает собаку.

Дрожащий Харви припал к земле рядом. Было очень трудно не броситься на человека с ключами и не укусить его. Любого, у кого столько ключей, укусить просто необходимо.

— Никого, — сказал один из спутников человека с ключами.

— Похоже. Но все равно у меня чувство, что за нами наблюдают. — Человек с ключами направил свет фонаря вдоль дороги. — Но кто?

«Умирающая от голода собака, вот кто», — подумал Харви.

А Эллиот стал отползать назад, туда, где темнее. Еще минута, и он уже бесшумно съезжал вниз по песчаному склону. Харви катился рядом.

Миллиарды звезд освещали ночь, и Эллиот знал, что одной из великих тайн ночи владеет он; тайна эта сейчас в его комнате. Он никогда не выдаст ее, даже если его поймают и будут пытать.

Что до Харви, то он не задумываясь раскрыл бы тайну за банку собачьих консервов, но, к сожалению, никто его ни о чем не спрашивал.

— Харви, — сказал Эллиот негромко, — у нас бесценное сокровище. Ты это знаешь?

Харви смотрел себе под ноги, на убегающую назад дорогу. Он знал одно: еды для собак на свете очень мало.

— Я люблю его, Харви. Лучшего коротышки, чем он, я в жизни не видывал.

Эллиот посмотрел на звезды: интересно, около которой из них жил его новый друг?

«Он жил около них всех», — прошептал лунный свет.

Харви поднял уши. Услышал он что-то или ему это показалось? Не бросили ли где-нибудь бумажный пакет со съестным?

Харей посмотрел вокруг, однако на улице не было ни души.

Мэри разбудил шум на крыше. Она сняла с глаз примочки из трав и, приподнявшись, села в кровати.

Но шум на крыше прекратился, и в доме опять воцарилась тишина. Мэри подошла к окну. В саду никого нет, если не считать Харви, который остервенело копает ямку. Чтобы не видеть спятившую собаку. Мэри задернула окно занавеской и вернулась в постель. Что-то странное происходит в доме, совершенно определенно. Но что именно? Она поправила подушку и обняла ее, засыпая опять.

Ее веки сомкнулись: зазвучала странная музыка — мелодия, прерываемая паузами и писком, — и вот Мэри кружится в танце, а ее партнера не видно, его нос прижат к ее животу.

— Мы должны рассказать о нем, Эллиот. Дело слишком серьезное.

— Нельзя, он хочет жить у нас.

Братья шли к остановке школьного автобуса. Майкл был в полной растерянности. Все в его мире перевернулось. Снова и снова в голове проносились неведомо откуда взявшиеся мысли о спутниках планет и поверхности Меркурия, а ведь самое важное в жизни, как известно, — это выходы на ворота и финты защитников, ему бы думать только о них.

— Ведь он из космоса. Эллиот. Мы не знаем, что у него на уме и зачем он здесь. Проснемся однажды и уводим, что мы на Марсе или еще где, а вокруг миллионы таких вот болотных груш.

Эллиот не слушал: внимание его приковала к себе новая для утренней улицы фигура.

— Это ведь не наш молочник?

— У нашего, наверно, отпуск.

— Слушай, Майкл, появились люди, которых раньше здесь не было. Посмотри вон на ту машину — в ней сидит человек, читает газету. Они ищут его, это точно.

— Они? Кто они?

— Те, которые повсюду. И на холмах тоже.

— Давай придумывай что-нибудь, Эллиот, да поскорее, пока они о нас не пронюхали.

— Ему нужно время, чтобы разработать план действий.

— А может, он не такой уж и умный, может, он, вроде рабочей пчелы?

— Майкл, ты… ты не представляешь себе, насколько он впереди нас.

— Хорошо, но почему тогда он живет у нас в чулане?

— Ему не повезло. Но мы все исправим.

— Эллиот, мы с тобой всего лишь глупые мальчишки, неужели ты этого не понимаешь? Если кто ему и поможет, то ученые, специалисты. В общем… те, кто поголовастее нас с тобой. Они его обследуют, будут лучше кормить.

— Мы его хорошо кормим.

— Шоколадным печеньем. Эллиот. Что это за питание? Может, ты убиваешь его и сам этого не знаешь.

Эллиот помрачнел.

— Майкл, если мы отдадим его, домой ему никогда не вернуться. Это факт.

— Почему, Эллиот? Почему ты в этом уверен?

— Чувствую, и чувствую так ясно, будто это выжгли у меня на коже. Все время об этом думаю. Он выбрал нас, потому что только мы и можем ему помочь.

— Но почему именно нас? Кто мы такие? Денег у нас нет, умных мыслей тоже. Нет даже отца.

— Это все неважно. Ему виднее. Именно от нас он ждет, что мы поможем ему… собрать это.

— Что это?

— Что-то. Что-то…

Эллиот с трудом подбирал слова, образ необходимого предмета как-то расплылся, а остановка школьного автобуса была уже совсем рядом.

В ожидании автобуса стояли и поддразнивали друг друга Стив, Грег и Тайлер, которые, когда подошел Эллиот, переключились на него.

— Привет, Эллиот, как дела в пекарне? Пирожные есть?

— Тайлер, отцепись.

Грег забросал Эллиота советами насчет Герти. Советами продуманными, серьезными.

— Например, можно посадить ее в платяную корзину, — сказал он Эллиоту.

Стив помахал крылышками на шалке.

— Да, Эллиот, забыл спросить: что с твоим домовым?

Оттого, что все последнее время приходилось играть с Герти в куклы, в настольные игры для малышей, печь бесконечное множество самых разных тортов и пирожков из глины, Эллиот был как натянутая струна, и это его подвело. У него вырвалось:

— Вернулся. И он вовсе не домовой. Он из космоса.

— Что, кто из космоса? — прогнусавил, проталкиваясь к Эллиоту, невысокий рыжий мальчишка. — А ты знаешь, сколько времени нужно, чтобы долететь от Земли до Урана?

Крысиные глазки Лэнса горели: похоже, он учуял что-то.

Подъехал автобус, и мальчишки, влезая в него, увидели, что водитель новый.

— Привет, а что с Джорджем?

— Заболел, — ответил новый водитель, которого дети никогда до этого не видели.

Сегодня Герти от детского сада увильнула, вообще-то она побывала там, но притворилась, что заболела. Теперь она могла наконец спокойно поиграть со страшилой.

Ведь Эллиот, когда был дома, играл с ним один и никого к нему не подпускал.

Герти вытащила на середину комнаты свою тележку и начала складывать в нее игрушки: они, была она уверена, страшиле наверняка понравятся. Как было бы хорошо, если бы он остался жить у них насовсем и женился на мамочке!

Она провезла тележку по коридору, втащила в комнату Эллиота; страшила посмотрел на нее и завращал глазами. Герти захихикала, попыталась вращать своими, а потом, подтащив тележку поближе, села с ним рядом.

— Ты большая игрушка? — Она окинула его взглядом. — Ну, а если не игрушка, то что?

Он попятился и забился в угол; похоже было, что он ее боится. А вот она не боится ни чуточки, потому что видела во сне этой ночью, будто страшила увез ее в красивое место куда-то далеко-далеко, где звезды. Страшила держал ее за руку и показывал прекрасные цветы, и на голову к нему садились странные маленькие птички, а свет вокруг был какой-то необыкновенно приятный.

Герти взяла страшилу за руку.

— Не бойся, — сказала она, — во сне мы тоже держались за руки. — Она погладила его руку так, как гладила Харви. — Мы с Эллиотом о тебе заботимся, и ты ни о чем не беспокойся, даже если ты большая игрушка. Вот мои куклы, водишь? Правда, у них красивые волосы? А у тебя волос нет совсем, ты это знаешь?

Инопланетянин смотрел на щебечущую, как птичка, девочку; ее общество приятней общества Харви, но смогут ли такие несмышленыши, как она, помочь ему связаться с его соплеменниками? Укрыть его — да, могут на время. Но ведь этого мало, для того, чтобы достичь цели, ему будет нужна сложная техника. Тележка с куклами ему не поможет.

— …а это скакалка, а это ковбойский жилет, красивый, правда? А это «Скажи по буквам». Ты видел когда-нибудь такую игрушку?

Старый инопланетянин взял блестящую коробку своими длинными пальцами. Миг — и включился самый высокий уровень функционирования его интеллекта, а свет-его-сердца начал вспыхивать часто-часто.

— Она учит правильно писать, — сказала Герти. — Посмотри.

Девочка нажала кнопку, на которой стояла буква «А». «Скажи по буквам» сразу заговорила. Мужским голосом она очень внятно произнесла:

— А.

Герти нажала кнопку с буквой «О», и коробка сказала:

— О.

Старый путешественник нажал букву «М» и услышал:

— Эм.

— Послушай теперь, — сказала Герти и нажала кнопку, на которой было слово «УРОК».

— Скажи по буквам «механический», — послышалось из коробки.

Герти стала нажимать кнопки, но пока еще ее орфография оставляла желать лучшего, и коробка сказала:

— Нет. Неверно. Попробуй еще раз.

Герти попробовала, и коробка сказала:

— Это неправильно. Правильное написание будет «М-Е-Х-А-Н-И-Ч-Е-С-К-И-Й».

Заблестевшими глазами существо из космоса смотрело, не отрываясь, на коробку. Да, это устройство может научить его языку землян. Но еще важнее — по сути, сейчас для него важнее всего во Вселенной — то, что это вычислительное устройство.

Его психический щуп был уже внутри коробки и с головокружительной скоростью двигался по микропроцессору, по синтезатору речи, по ячейкам электронной памяти.

— Ой, что это с тобой? Ты не заболел? — И Герти дотронулась до старого ученого, чьи руки сейчас дрожали.

Инопланетянин кивнул девочке, но взгляд его был по-прежнему прикован к замечательному устройству, а разум в это время с немыслимой быстротой выдавал решения и варианты решений, пути и способы возвращения домой — и все они становились возможными благодаря тому, что он увидел эту небольшую коробку.

Герти нажимала кнопки.

— Скажи по буквам «зануда», — произнесла коробка.

Герти снова стала нажимать на кнопки, перевирая гласные, а старый ученый смотрел, как играет девочка, и ждал, когда ей это надоест.

— Ну, мистер Страшила, урок окончен. Я скоро вернусь.

Герти повернулась и вприпрыжку выбежала из комнаты.

Взяв коробку, инопланетянин перевернул ее и снял крышку.

Замечательно!

Он стал ласково гладить проволочки и транзисторы.

Это будет сердце его передатчика.

Громко чавкая, он съел шоколадное печенье и приступил к делу. Сосредоточился, и его внутреннему взору предстала сияющая схема игрушки «Скажи по буквам» — для него в ней больше не было тайн. Введенная в нее информация и способы введения оказались проще простого для такого старого космического волка, как он. Вычислительные устройства — его давние друзья. И какая приятная неожиданность, что одно из них оказалось говорящим!

Он нажал кнопку.

— Скажи по буквам «механический».

Его ушной клапан приподнялся, и он стал внимательно слушать, сразу выделяя фонемы — фундамент, на котором построено здание языка.

— Скажи по буквам «зануда».

Как великолепная вычислительная машине, его собственный мозг изучал, усваивал, сопоставлял. Начали действовать высшие уровни его интеллекта, и его глаза от этого будто остекленели. Много раз на других планетах, планетах мертвых, забытых, изучая выбитые на каменных плитах древние письмена, ему удавалось овладеть в конце концов языками этих письмен. Сейчас в руках у него нечто, по сути, сходное с каменными плитами — созданное землянами электронное устройство, которое позволит ему овладеть звуками и знаками этой планеты.

Он опять нажал кнопку.

— Скажи по буквам «холодильник».

Слово это будто светилось, и внутреннему взору его предстал предмет, который оно обозначает, — место, где держат молоко и печенье.

— Хо-лодд-илль-ник…

Вдохновленный образом этого замечательного предмета, включился наконец целиком лингвистический центр его удивительного мозга; языки, тысяча которых хранилась в глубинах его памяти, один за другим выходили на авансцену сознания и там сравнивались и сопоставлялись сразу на многих уровнях с языком землян, чтобы можно было понять, какое место этот язык занимает среди других. Уловив основы его структуры, старый инопланетянин перешел к оттенкам:

— Пи-рожное… пи-рог…

Скоро у него будет запас слов, достаточный для свободного общения с любым землянином.

— Мо-роженое…

Снова и снова нажимал он кнопку. Да, общаться с этой штукой очень приятно, ведь она разом учитель и товарищ по играм. И нечто большее.

От этой машины с вычислительным устройством внутри можно, раз она говорит на языке землян, добиться, чтобы она заговорила на каком-нибудь другом языке. И языком этим будет его родной язык, и все, что он на этом языке скажет, радиоволны понесут к звездам.

Но одну ошибку он совершил в этот день: не отключился телепатически от Эллиота. «Скажи по буквам» поглотила его внимание целиком, и он совсем забыл об Эллиоте, но телепатическая связь между ними осталась, и из-за нее Эллиоту пришлось туго, потому что на уроке биологии ему предстояло вскрыть лягушку.

— Снимем кожу, — учитель показал на ванночку с живыми лягушками, — и посмотрим, что под ней находится. — Взяв одну из лягушек, он провел вдоль ее живота красную линию. — Это будет линия разреза… Эллиот, что ты делаешь?

И он уставился на тетрадь Эллиота, которую тот лихорадочно покрывал сверхсложными электронными диаграммами и схемами, причем рука Эллиота двигалась совершенно автоматически, как будто ею кто-то водил.

Водил ею, разумеется, сидевший в чулане у Эллиота инопланетянин, это его сознание наводняло сейчас сознание Эллиота.

Но учитель ничего этого не знал. Его ученик, вообще довольно трудный, сейчас, абсолютно игнорируя урок, писал не отрываясь, так самозабвенно, что его лоб вспотел; и тут оказалось, что глаза всех учеников в классе устремлены только ка него.

— Эллиот!

Рука мальчика съехала с тетради и писала теперь на поверхности стола. Потом начала писать в воздухе Потом, вскочив с места. Эллиот подошел к доске, снял висевшее изображение лягушки в разрезе и стал писать на доске мелом.

У Тайлера, Грега и Стива глаза от изумления полезли на лоб. Тайлер вытянул длинные ноги под лабораторным столом и легонько постучал одной из них по лодыжке Грега. Потом показал глазами на Эллиота и покрутил пальцем у виска.

Грег кивнул, от волнения в углу его рта появлялись и лопались пузырьки слюны, а сам он в это время не отрываясь смотрел, как Эллиот, будто одержимый, рисует и пишет что-то на доске, и на ней появляются какие-то странные чертежи — схема приемника или что-то вроде.

— Молодой человек, сядьте на место! — истошно заорал учитель.

Он схватил Эллиота за локоть, но локоть был налит силой, намного превосходящей мальчишескую; ощущение было такое, будто это не рука мальчишки, а пульсирующий металлический рельс, — а между тем загадочные творения этой руки, покрывая быстро всю классную доску, все больше дезорганизовывали класс.

— Урок отменяется! Мы вернемся к сегодняшней теме на следующей неделе. Эллиот!

Мел в руке у Эллиота сломался, крошки посыпались на пол. Эллиот повернулся к учителю, взгляд у него был отсутствующий, а разум распирали знания и опыт тысяч программистов, внезапно в нем оказавшиеся..

— …аналог цифровому… — пробормотал Эллиот, и учитель вышвырнул его в коридор.

Стив достал из кармана шапку, натянул на голову, расправил крылышки и покачал головой, глядя, как Эллиота поволокли к директору.

— Теперь ему стирать тряпки для досок месяц, а то и два.

— Да он трёхнулся, — сказал Тайлер.

— А я думаю, — сказал Стив, — это из-за глиняных пирогов, которые он лепит. Уж я-то знаю, что может сделать с человеком сестренка. — И он поправил на шапке крылышки. — Она вообще может погубить брата.

Герти оторвалась от картинок для раскрашивания и задумалась: а стоит ли этим заниматься, когда есть страшила, с которым можно играть? Но до этого, когда она была в чулане, что-то словно вытолкнуло ее оттуда и отправило в собственную ее комнату. Теперь же она будто проснулась, и ей снова хотелось поиграть со страшилой.

Она побежала в комнату Эллиота и, открыв дверь, вошла. И тут ей вспомнилось кое-что из сна, который она видела, они со страшилой где-то далеко-далеко, держась за руки, съезжают вниз по водопаду.

Она отворила дверь в чулан. Страшила играл ее игрушкой «Скажи по буквам». Герти посмотрела в его большие, чудные-пречудные глаза и увидела в них водопад из своего сна; вода плясала и сверкала всеми цветами радуги.

Старый путешественник отложил коробку в сторону. Ум его испытывал блаженное чувство сытости.

Он совсем забыл о детях, а забывать о них не следует: если кто и поможет ему, то только они. Ведь именно детские ручки дали ему всемогущую «Скажи по буквам». Какие еще бесценные дары могут у них оказаться для него?

— Пошли, страшила. Никого нет.

Пальчики Герти, такие крошечные в его огромной ладони, взяли инопланетянина за руку. Шагая впереди, переваливаясь, как он, Герти провела его за руку через комнату, и они вышли в коридор.

— Идем, я тебе что-то покажу.

После того, как он погрузился на несколько часов в устройство «Скажи по буквам», в преобразованную в электромагнитные волны речь, он понимал уже почти все, что ему говорил ребенок. Теперь можно было попробовать свои силы в этом новом для него языке.

— Скажи по буквам «механический», — произнес он.

Герти посмотрела на него и ответила:

— Эм, и, ха, а, эн, и, че, и, эс, ка, и, и краткое.

— Это неправильно, — сказал он.

— Ой, ты умеешь говорить!

Она потащила его дальше, в спальню матери, и там инопланетянин ощутил биополе тонкого и гибкого существа. Поле было красивое, но окрашенное одиночеством.

ПИИП-ПИИП-ПИИП…

Приняв сигнал, он посмотрел в окно и увидел ее: она въехала во двор и остановила машину у огорода. Разве не родственны их души? Разве ее сердцу меньше дороги овощи? И разве на этой основе не может возникнуть дружба? Не следует ли все-таки собраться с духом и показать ей себя?

Нет, это было бы безумием. Она не поймет его присутствия в чулане сына. А объяснить будет трудно, хотя он и овладел их языком.

— Мама в саду, — сказала Герти. — Она не услышит, что мы здесь.

Герти подошла на цыпочках к телевизору и включила его. Появился скачущий Маппит[4], его выпученные глаза были очень похожи на глаза страшилы.

Инопланетянин подошел к экрану ближе.

— Ты умеешь считать до десяти? — спросил пучеглазый Маппит.

— Умею, — ответила Герти.

— Один… — сказал Маппит.

— Один, — повторил страшила.

— Два-а! — пропела, став перед экраном, Герти. — Двадцать, тридцать, сорок, путесят!

— Путесят, — повторил страшила.

Огромные ступни Маппита задвигались: он плясал. Герти посмотрела на перепончатые ноги существа из космоса.

— Ты Маппит? — спросила она.

— Нет, — ответил старый ученый.

— Яблоко, — сказал Маппит.

— Яблоко, — сказала Герти.

А страшила уже зашел, переваливаясь, за телевизор — ему хотелось посмотреть поближе, как тот устроен. Его психический щуп переходил с одной детали на другую: необходим высокочастотный блок, этот блок даст ему возможность перенести сигнал игрушки «Скажи по буквам» в область микроволновых частот.

Да вот же блок, остается только его вынуть. Но делать этого нельзя, ведь он принадлежит тонкому и гибкому существу. Она привыкла к этому ящику, привыкла в него смотреть.

И все же придется на время взять эту деталь: без нее не обойтись.

Герти, однако, визжала от восторга, ей хотелось играть, и старый ученый только собрался извлечь из телевизора высокочастотный блок, как она нахлобучила ему на голову ковбойскую шляпу — похожая уже красовалась на голове у нее самой.

— Мы оба ковбои!

— Будь… — сказал Маппит.

— Будь… — повторил страшила.

— Я вижу по вашей одежде-е, — фальшиво пропела Герти, — что вы ко-о-овбо-о-ой…

— Будь хорошей, — сказал страшила.

Мать наверняка обратит внимание на радостные крики девочки. Инопланетянин подошел, шаркая, к окну и посмотрел наружу. В саду никого не было.

Поля шляпы мешали ему смотреть, он сдвинул ее назад и показал в сторону своего чулана.

— Домой, — сказал он.

— Скажи еще раз, — попросила Герти.

— Домой.

Герти закатилась счастливым смехом.

Снизу послышался голос тонкого и гибкого существа:

— Герти, хочешь увидеть большую-пребольшую тыкву? Такой ты еще не видела.

— Я играю, мамочка. С… с…

— Будь хорошей, будь хорошей, — сказал страшила.

Он взял ее куклу и вывернул кукле руку. Старый ученый уже знал, что это действует на Герти как выключатель: она умолкает.

И правда, она сразу умолкла.

Они пошли тихо по коридору, но он не удержался и остановился у перил взглянуть украдкой на мать: та стояла у столика для корреспонденции и просматривала почту.

— Пошли скорее, страшила, — прошептала Герти.

Снизу донесся голос Эллиота:

— Привет, я уже дома!

Втолкнув старого ботаника в чулан, Герти вошла за ним следом. Она взяла «Скажи по буквам» и нажала кнопку для буквы «М». Но вместо «М» на дисплее появилась буква, какой никто на Земле никогда не ведал. И голос из коробки уже не назвал добрую старую букву, не сказал: «Эм». Голос сказал: «Блип». Или, во всяком случае, нечто похожее, нечто очень странное, и звездный мудрец, знавший все тайны компьютеров, улыбнулся своей широкой-преширокой черепашьей улыбкой.

— Что такое с моей игрушкой? — воскликнула Герти.

— Ничего, — ответило существо из космоса.

Перестроить сигнал ему удалось; для этого понадобилось только разрушить связи в микросхемах и ввести в электронную память новый словарь.

Дверь чулана открылась, вошел Эллиот.

— Эллиот, — сказал со своих подушек страшила.

У Эллиота отвалилась челюсть.

— Это я научила его говорить! — гордо заявила Герти.

— Ты меня назвал! — воскликнул Эллиот. — Скажи еще раз.

— Эллиот.

— А ты будешь Ип. Можешь сказать: «Ип»?

— Ип, — повторил инопланетянин.

В дверь комнаты три раза стукнули.

— Это Майкл, — сказал Эллиот и распахнул дверь чулана. Они вышли в комнату, и одновременно в нее вошел из коридора Майкл.

Страшила посмотрел на него и проговорил:

— Скажи по буквам «механический».

— Эм, е, ха… что?!

Эллиот улыбнулся.

— Мы научили его говорить.

— Я его научила! — возмущенно закричала Герти.

Майкл уже стоял перед Ипом.

— А что еще ты можешь сказать?

— Скажи по буквам «зануда».

— Только этому он и выучился? Говорить, чтобы мы сказали по буквам?

Звездный бродяга еще не очень хорошо понимал детей, но уже знал: самое необходимое он объяснить им сможет. Во-первых, они должны взять для него на время у своей матери высокочастотный блок, а во-вторых, следить за тем, чтобы ему, Ипу, всегда хватало еды.

Зазвонил телефон, снизу донесся голос Мэри:

— Эллиот, тебя!

Эллиот вышел в коридор, снял отводную трубку и внес аппарат в свою комнату.

— Привет, Эллиот! — Его ухо наводнили режущие слух, но при этом еще и гнусавые звуки. — Это Лэнс. — Эллиот ощутил в голосе Лэнса опасное, вынюхивающее любопытство. Лэнс не звонил ему почти никогда, разве что поврать, с каким, мол, высоким счетом, например, он выиграл в «Астероиды»; а теперь почему-то этот же самый Лэнс болтает и болтает без конца о Сатурне, о марсианской горе Олимп и о всяких других диковинах. — …да, Эллиот, ничего, кроме космоса, в голове, будто к мозгам прилип этот космос. Чудно́, правда? А тебе не кажется, что вообще происходит что-то странное? Мне так кажется…

— Ну, пока, у меня нет времени, — сказал Эллиот, положил трубку и вытер вспотевший лоб.

Лэнс берет его в кольцо, ясно как день.

И старому ученому, телепатически прислушивавшемуся к разговору, это было тоже ясно как день. Разговор кончился, а Ип до сих пор ощущал эти флюиды, исходящие от чересчур любопытного ребенка из тех, что… скажи по буквам… могут… принести беду.

Надо торопиться. Он показал на телефон, потом на окно.

— Что? Что ты хочешь сказать, Ип?

Он опять показал на телефон и на окно, на бескрайние просторы неба.

— Звонить домой.

— Ты хочешь… позвонить домой?

Инопланетянин кивнул:

— Ип звонить домой.

— Нет, Эллиот, очень нехорошо, обращаясь к учителю, называть его фруктом.

— Не понимаю, почему он так разозлился. Я просто дурака валял.

— Что с тобой творится в последнее время?

— Ничего, мам. Это у меня такая фаза.

— Будь добр, не изображай из себя психиатра.

Мэри увидела диетический крекер и с хрустом вонзила зубы в безвкусный кружок. Был час завтрака, час, когда необходимость ограничивать себя доводила ее почти до безумия, и, поддайся она соблазну, она съела бы целый белый хлеб с маслом и малиновым джемом, лишь бы отвлечься от тревог — и безымянных, и тех, у которых есть имя, такое, например, как Эллиот.

— Мамочка, ты страшил видела? — спросила Герти.

— Много раз.

— У меня есть один друг, так он страшила, — сказала Герти, и Эллиот схватил ее куклу и повернул голову куклы задом наперед.

— Эллиот! — взвизгнула Герти. — Прости, я забыла…

— Эллиот, умоляю, — сказала Мэри. — Не будь садистом.

Шмыгая носом, Герти стала гладить свою бедную куколку. Эллиот посмотрел на сестру испепеляющим взглядом. Мэри взяла кусок хлеба, намазала толстым слоем масла, а сверху нагромоздила несколько ложек джема. Чуть позже, когда она все уже проглотила, у нее появилось чувство, будто она непомерно растолстела, раздалась вширь, чувство было очень неприятное, и, чтобы подавить его, она съела второй кусок, такой же, как первый.

— Мам, — сказал Майкл, — ты опять решила съесть весь хлеб?

— Замолчи, — чуть слышно сказала Мэри и попыталась было есть еще, но Майкл взял со стола хлеб, Герти — джем, а Эллиот — масло.

Она посмотрела на них.

— Спасибо.

— Мать, которая съела все на свете, — сказал Майкл.

— Правильно, правильно, — пробормотала Мэри и судорожно метнулась к грязной посуде. — Не подпускайте меня к еде.

Так они и сделали. Отнесли все наверх и отдали Ипу.

«Скажи по буквам» была вскрыта, ее внутренности перемонтированы, на некоторых про во почках появились следы малинового джема. Вместо «механический». «зануда» и других земных слов «Скажи по буквам» говорила теперь «дуп-дупл», «скиггл» и «зпокк» — во всяком случае, что-то вроде, — но больше такого, в чем человеческому уху не разобраться.

Майкл подсел к Ипу с одной стороны. Эллиот — с другой. Ип, нажимая на кнопки, стал показывать, как игрушка работает теперь.

— Это твой язык, Ип?

— Ип звонить домой.

Древний ботаник показал на окошко чулана.

— И они прилетят?

Он кивнул.

Но это только часть его передатчика, только та часть, которая должна говорить. Ее нужно поставить под звездами и сделать так, чтобы она работала непрерывно, день и ночь, и чтобы при этом никому не нужно было нажимать на кнопки. Чтобы устройство так работало, необходима движущая сила, нечто такое, что обеспечит беспрерывное повторение.

Ип встал и повел мальчиков в комнату, к проигрывателю. Жестами, простыми фразами и нечленораздельным бурчанием он попытался объяснить им, чего хочет.

Он показал на диск проигрывателя и изобразил жестами, будто ставит пластинку.

Ребята смотрели, слушали и никак не могли понять.

Раздосадованный, инопланетянин стал ходить взад-вперед по комнате, переваливаясь с боку на бок, потом, остановившись, повернулся резко, открыл рот и попытался пропеть:

— Эт-то толлль-ко-о-о роккк-н'роллл…

Хотя в некоторых частях вселенной его голос сочли бы мелодичным, дети с трудом удерживались от смеха. Он сердито сверкнул на них глазами.

— Ип делать песня.

Они смотрели на него, по-прежнему не понимая.

— Песня, песня. Ип делать песня.

Он взял пластинку и замахал ею.

— Ты хочешь сделать свою собственную пластинку?

— Из… из…

Он не знал, из чего. Он смог только очертить рукой круг.

— Тебе нужен какой-то круг?

— Да, да.

— И ты хочешь на нем записать песню?

Майкл отстранил Эллиота:

— У нас нет своей студии звукозаписи. Чтобы сделать пластинку, нужно целое состояние.

Ип перевернул проигрыватель и извлек из него пучок проволочек.

— Ну, — сказал Майкл, — прощай, машина.

Ил протянул им проволоку:

— Еще.

— Еще проволоки?

Ип кивнул.

Майкл и Эллиот смотрели друг на друга и думали, как помочь своему гостю, а он ковылял по комнате на своих больших перепончатых ногах и думал о том, как решить наилучшим образом стоящую перед ним техническую проблему.

Сколько нужно всего разного, чтобы сделать собственную пластинку!

Образ искомого устройства снова и снова возникал в водовороте его сознания, и каждый раз в картине появлялась какая-то новая деталь. Ему нужен… пиджак… пиджак…

Он вернулся в чулан, стащил с вешалки пиджак и надел.

Оказалось, в общем, что пиджак сидит неплохо, особенно если учесть, что плечи у него очень узкие; и, конечно, трудновато застегнуть на животе пуговицу. Но что-то здесь не то…

Он повернулся, мучительно думая: что общего между пиджаком, который он надел, и радиопередатчиком?

Да нет же, вовсе не пиджак ему нужен!

Ему нужна вешалка для пиджака.

Он смотрел на нее, глаза его открывались и закрывались, а в голове словно вертелась с бешеной скоростью юла. В его воображении эта деревянная вешалка засветилась, начала слегка раскачиваться; ее форма гипнотизировала его. Он прикрепит ее к проигрывателю, а потом… скажи по буквам… звукосниматель.

Он схватил вешалку, направил на нее палец и прожег столько отверстий, сколько проволочек должны были соединять вешалку со «Скажи по буквам».

— Ого, Ип, да у тебя в пальце огонь!

Так и не сняв пиджак, он торопливо прошаркал в чулан к своей «Скажи по буквам». Палец его бесшумно расплавил припой на контактах пульта управления и стал припаивать к каждому контакту по проволочке.

— Еще… еще….

Услышав это, мальчики заглянули в чулан. Ип помахал вешалкой.

— Еще… еще…

Они принесли ему еще проволоки, жестянку из-под торта, зеркало и колпак от автомобильного колеса.

Проволоку он взял, от остального отказался. Из этих предметов изготовить пластинку нельзя. Ведь для пластинки нужно что-то твердое, плоское, круглое. Неужели они этого не понимают?

Он повернулся к своей герани.

«Они дети землян, — сказала она. — Они хорошие, но соображают медленно».

— Ладно, Ип, поищем что-нибудь другое.

— Да, поищем, у нас тут всякого хлама валяется сколько хочешь.

Дети ушли. Ни в коем случае не надо на них сердиться. Что нужно, так это припаять проволочки во всех местах «Скажи по буквам», где это необходимо, и продеть в отверстия, которые он выжег в вешалке. В этих отверстиях будут двигаться контактные пальцы, маленькие, металлические, и нужно, чтобы они хорошо пружинили.

Где-то он видел такие… здесь, в доме. Где же именно?

Внезапно он ощутил волны мягкого света, исходящие от тонкого и гибкого существа, матери этой шумной маленькой компании. Он закрыл глаза и сосредоточился на ее образе.

Да, вот где он видел эти металлические пальцы — у нее в волосах! Как она их называет? Он запустил психический щуп в ее запоминающее устройство, поискал, нашел.

— Герти…

Маленькая помощница прибежала на его зов.

— Скажи по буквам «заколки».

— Зэ, о, ка, о, эл…

— Это неправильно.

Он показал на свою блестящую, совсем лишенную волос голову.

— Тебе нужны заколки?

Он кивнул.

Герти взяла его за руку.

Вместе они выскользнули в коридор и прокрались бесшумно в спальню Мэри. Ип посмотрел в окно. Тонкое и гибкое существо опять работало на своем огороде, где росли теперь самые крупные в штате овощи. Вот оно приподняло огромную-преогромную тыкву, и вокруг головы тонкого и гибкого существа появилась аура изумления и растерянности.

Пышно, совсем не по сезону цветущие растения в горшках на подоконнике потянули ветки в его сторону.

«Здравствуй, Старый Учитель! Что ты ищешь? Какую удивительную, невероятно важную научную проблему решаешь ты сейчас?»

— Заколки.

— Вот они, — сказала Герти, снимая верх с белой фаянсовой курочки.

Ип вынул из курочки заколки и тут увидел в зеркале на туалетном столике Мэри свое отражение. Если он наденет не только пиджак, но и брюки… не предотвратит ли он этим потрясение, которое ожидает мать, когда та его увидит?

Брюки, конечно, придется укоротить, а на перепончатые ступни надеть бумажные пакеты. Зато…

— Пошли, Ип, — сказала Герти и потянула его за руку.

Потребовалось усилие, чтобы вытащить его в коридор. Герти отвела его в комнату Эллиота, и он снова водворился в чулане.

— Что ты хочешь сделать с мамиными заколками?

Ил уселся на свои подушки и стал прикреплять заколки к вешалке. Теперь из нее торчат металлические контакты, пластинка будет вращаться, а контакты будут касаться ее поверхности. Он стал присоединять к заколкам проволочки, высовывающиеся из «Скажи по буквам».

— Какая чудна́я штуковина! — сказала Герти. — Ты всегда делаешь такие чудны́е штуковины?

— Ип звонить домой.

— А где твой дом?

Он показал на небо. Герти уставилась в маленькое окошко.

— Это туда ты водишь меня во сне? Туда, далеко-далеко?

— Далеко.

— А дома тебя услышат?

Просто удивительно, сколько вопросов задают дети эемлян!

— Снимут трубку и спросят: «Это ты. Ип?»

— Скажи по буквам «зануда».

— Зэ, о, эн…

— Это неправильно.

— А знаешь, почему я не очень хорошо говорю слова по буквам? Потому что ты забрал мою игрушку себе и она теперь говорит только «глипл-дипл».

— «Глипл-дупл».

— И все равно, она не говорит теперь по буквам «зануда».

Герти отвернулась от страшилы и начала играть со своей кукольной плитой, которую принесла в чулан. Сейчас она пекла оладьи по новому рецепту: замесила тесто из глины на мамином креме для лица. Ученый преклонных лет, напевая, как умел, то, что ему запомнилось из музыкальной программы «Сорок самых популярных», которую он слышал по приемнику Эллиота, ушел с головой в работу. Они были так поглощены каждый своим делом, что не услышали, как поднимается по лестнице Мэри, как она идет по коридору. Услышали только, когда она открыла дверь.

Прыжок — и Ип уже стоял в чулане за дверью в шеренге мягких игрушек, лупоглазых маппитов и космических роботов. Он замер, готовый к любой неожиданности, а его огромные инопланетные глаза, более совершенные, чем самые лучшие оптические устройства землян, стали такими же бессмысленными, как у лягушонка Кермита[5]. Остекленевшие, они смотрели в никуда, а сам Ип казался таким же неживым, как игрушечный робот по правую его руку.

Мэри вошла, взгляд ее скользнул по шеренге игрушек, встретился со взглядом инопланетянина и остановился на пышно цветущей герани.

— Это ты принесла ее сюда. Герти?

— Человек с луны любит цветы. Он говорит с ними, и они от этого хорошо растут.

Мэри провела рукой по сочным листьям и, удивленная, покачала головой.

— Все растения будто с ума посходили. Не понимаю, в чем дело.

— Попробуй оладьи, — предложила Герти.

— Ой, какие хорошие! — сказала Мэри, заглянув в кастрюльку.

Лучше некуда, если учесть, что сделаны они из глины. Чем это от них пахнет так приятно?

— Боже мой, Герти, да ведь ты взяла мой крем для лица!

— Банановый.

Мэри с тоской смотрела на жалкие остатки того, что, как гарантировала фирма, должно было вернуть ей молодость.

— Герти, милочка, я не стану на тебя сердиться. Я знаю, что ты это сделала не нарочно. Но за тюбик этого крема мамочка платит двадцать пять долларов, и теперь мне придется накладывать его на лицо вместе с глиной, песком и мелкими камешками.

— Прости меня, мамочка.

— Я знаю, дорогая, ты и сама теперь жалеешь о том, что сделала. Потом я буду смеяться над этой историей. Но не сегодня.

Взгляд ее снова скользнул по оцепеневшему Ипу, стоявшему в одной шеренге с игрушками, но не задержался ни на миг — так расстроена была она тем, что осталась без крема. Она отвернулась и ушла, а Ип снова сел на пол у передатчика и припаял пальцем еще несколько проволочек.

— Ты плохо себя чувствуешь, Ип? — спросила Герти.

Она посмотрела в его глаза, но увидела там не танцующий водопад, а пустыню, и пустыню эту во всех направлениях разрезали уходящие в бесконечную даль расщелины — такого безрадостного места Герти не видела никогда.

Ип моргнул, и пустыня исчезла. После этого он взял «Скажи по буквам» и снова стал нажимать кнопки.

…глипл дупл звак-звак снафн олг мннннннип…

Эти созвучия, рожденные разумом более высоким, чем земной, его умиротворили. Вот это язык так язык! Он позволяет выразить все, что у тебя на душе. Скоро мальчики вернутся домой из скобяной лавки, которую сейчас обкрадывают, и тогда он сможет обратиться на этом языке к ночи, говорить с ней снова и снова.

Когда он покинет Землю, у него останется чувство удовлетворения от того, что он учил юных землян и направил их разум к более высоким целям.

Если он покинет Землю.

Когда он смотрел на свой передатчик, сделанный из вешалки и заколок, у него — что греха таить — появлялись сомнения. Однако внутренний голос подтверждал, что он на правильном пути. Оставалось только верить этому голосу и следовать его советам.

Но если они не принесут циркулярную пилу…

Вошли Майкл и Эллиот. Распахнули куртки и достали пилу, о которой он просил, а также пригоршни болтов и других деталей.

— Получай, Ил. Тебе нужно это?

Его пальцы лихорадочно ощупывали поверхность пилы. Он положил пилу на диск проигрывателя и крутанул ее пальцем. Зубчатое лезвие закружилось, поблескивая в солнечном свете, проникавшем из окошка чулана.

— Но как можно сделать пластинку из пилы?

— Скажи по буквам «краска». — И Ип показал жестами, что поверхность пилы нужно покрасить.

— Все равно какой краской?

Он показал на небо.

— Голубой?

Он кивнул.

— Приходила мама, — сказала Герти. — Ила даже не заметила.

— Да? Значит, маскировка сработала?

Эллиот показал на бессмысленно глядящие игрушки, поставленные в шеренгу.

— Уходить, — сказал Ип.

И он выпроводил их из чулана. Есть предел унижению, которое маститый ботаник может выдержать в течение дня.

Мэри поглядела на себя в зеркало над туалетным столиком и полезла в фаянсовую курочку за заколками.

Пальцы не нащупали внутри ничего. Где же?..

Понятно, где. У Герти.

— Герти!

Та прибежала.

— Что, мамочка?

— Верни мне заколки.

— Не могу, они нужны страшиле.

— Да? И зачем же?

— Для его машины.

Для его машины… Мэри задумалась. Стоит ли тратить силы, продираться по бесконечной анфиладе детских фантазий ради того, чтобы вернуть заколки? Не стоит. Пусть волосы свободно падают на лицо, это сейчас модно — такой вид, будто ты на грани нервного срыва.

— Спасибо, Герти, пока все.

— Я скажу страшиле, что ты передавала ему привет.

— Да, передай самые лучшие пожелания.

А страшила у себя в чулане трудился не покладая рук. Пила была покрашена и уже высохла, и теперь преклонного возраста ученый начал выжигать в краске, покрывшей пилу, маленькие кружочки, располагая их в каком-то понятном только ему порядке.

— Ага, — сказал Эллиот, — я теперь понимаю. Будет вроде музыкального ящика.

Из-за плеча Эллиота Майкл смотрел, как кружочки складываются в какой-то узор.

— Как в пианоле, — сказал он.

Палец Ила выжигал в краске кружочек за кружочком, и теперь пластинка напоминала перфокарту. Когда наконец изготовление программы было завершено. Ип положил пилу на диск проигрывателя, крутанул ее пальцем и опустил звукосниматель — вешалку для пиджака: торчавшие из нее в ряд заколки заскользили, щелкая, по вращающейся пиле, то попадая в кружочки, то из них выскакивая — так, как того требовала записанная в рисунке кружочков программа.

— Ну и молодец же ты, Ип!

Когда пила начала вращаться, заколки привели в действие связанный с ними проволочками пульт «Скажи по буквам», и зазвучали, повторяясь снова и снова, слова на языке дальних звезд:

— …глипл дупл звак-звак снафн олт минннн ип…

— Ты и вправду сумел ее сделать, Ип. Сделать свою собственную пластинку.

Вошла Герти, в руках у нее был портативный приемопередатчик, еще недавно принадлежавший Эллиоту. Сейчас она разговаривала со своими куклами — они были далеко, в ее комнате.

— Перехожу на прием, куколка, это я, Герти…

Длинная рука Ила вытянулась, взяла у нее радио, и дети оглянуться не успели, как Ип отделил микрофон и вмонтировал в «Скажи по буквам».

— Ип, ты ломаешь все мои игрушки! — завизжала Герти так пронзительно, что голос ее разнесся по всему дому.

Безжалостно выворачивая руки ее кукле, братья стали терпеливо объяснять Герти, что быть жадной нехорошо.

— Ну, ладно, — сказала она, шмыгая носом, — только пусть он больше ничего не ломает.

Обремененный годами ученый заверил ее, что ни одна из ее игрушек больше не будет сломана. Теперь ему нужен только коаксиальный кабель от телевизора ее матери. А также высокочастотный блок — для него тоже пришло время И все вместе крадучись они двинулись по коридору.

Вечером Мэри вошла к себе в спальню, включила телевизор, сбросила туфли и забралась в постель; пересиливая усталость, развернула газету, начала читать. И скоро заметила, что телевизор не работает.

— Майкл!

Дом ответил молчанием.

— Эллиот!

Наверняка это дело рук ее сыновей. Но перед ее внутренним взором почему-то предстала Герти.

— Герти? — тихо спросила у ночи Мэри. Неужели это работа Герти?

Она закрыла глаза и тут же удивленно наморщила лоб: непонятно почему, но ей представилось, что в ее спальню Герти входит на цыпочках вместе с большим Маппитом.

Да, она явно переутомилась; и, вздохнув и вытянувшись, она накрыла лицо газетой.

Поспав недолго и беспокойно, она проснулась и почувствовала, что ей хочется есть. Не самое ли подходящее время сжевать целый мягкий хлеб, намазывая его земляничным джемом?

Тихо соскользнув с кровати, она вышла на цыпочках в коридор. Не нужно, чтобы дети ее видели, нельзя подавать им дурной пример — что это за мать, которая не может сладить со своим аппетитом, которой не дают покоя мысли о джеме?

Она остановилась, прислушалась к голосам Майкла и Эллиота, доносящимся из комнаты для игр. Вот и хорошо, они не увидят, как мерзко она себя ведет, но, самое главное, не смогут остановить ее. Ее голодный желудок тоскует по булочкам с желе. По крему. По рисовому пудингу. И еще хорошо бы съесть бананового мороженого.

Она спустилась на цыпочках по лестнице и замедлила шаг: нельзя, чтобы ее увидели.

В столовой никого не было. Там царила тьма.

Все так же тихо Мэри пошла на кухню. Обогнув угол, она увидела, что в кухне горит свет, и через секунду обнаружила, что за столом сидит Герти, а на столе перед ней печенье и молоко. Не увидела Мэри только Ипа на табуретке около холодильника. Бедный домовой из космоса съежился: прятаться было поздно.

Но Мэри уже показывала Герти на две тарелки на столе.

— Для кого вторая тарелка? — спросила она, не отрывая жадного взгляда от печенья. — Для твоей куклы?

— Для человека из космоса, — ответила Герти. — Он любит печенье.

— Он не обидится, если я съем одно?

— Ой, конечно, нет! — воскликнула Герти. — Он тебя любит.

— Какой он милый, этот человек из космоса! — сказала Мэри и запустила руку в печенье. — Еще я должна обязательно поесть желе.

Она стремительно повернулась к холодильнику, распахнула дверцу. Дверца, открывшись до отказа, сбросила Ила с табуретки в корзину для мусора. Голова его оказалась внизу, а ноги торчали из корзины, но Мэри его не заметила.

— …яблочное масло… джем… конфитюр… а этих замороженных пирожков с черникой я, пожалуй, съем четыре…

— Мамочка, — сказала Герти, — у тебя опять приступ?

— Да, дорогая… Помадка, один эклер…

Внезапно ее обхватили сзади сильные руки.

— Остановись, мам.

— Эллиот… Майкл… пустите меня…

— Мам, очень тебя прошу. — Майкл повернул ее так, чтобы холодильник исчез из поля ее зрения. — Ты говорила нам, чтобы мы не давали тебе этого делать.

— Забудьте, что я вам говорила.

Она попыталась вырваться и схватить с тарелки на столе печенье.

— Пошли, мам, — сказал Эллиот, загораживая собой Ипа, чьи ноги по-прежнему торчали из корзины для мусора. — Пойдем поиграем в «Монополию».

Мэри посмотрела Эллиоту в глаза: он явно встревожен, нервничает, не находит себе места — думает только о том, как отвлечь ее внимание от холодильника.

— Ты хороший сын, Эллиот.

— Ты же просила нас напоминать тебе, — сказал Эллиот, — что если ты будешь есть сладкое, то в купальном костюме будешь похожа на сардельку.

Взяв мать под руки, мальчики потащили ее из кухни, подальше от космического путешественника, и вывели в коридор; Мэри упиралась, но шла..

— Вы хорошие дети… строгие, но хорошие…

Они довели ее до лестницы, наверх она пошла одна.

— Не оглядывайся, мам. Ты ведь знаешь, что с тобой случится, если ты будешь оглядываться.

— Знаю: мне придется пойти в магазин одежды для полных женщин, — кротко сказала Мэри.

На другой день шел дождь. Мэри стала искать зонтик. Но разве могла она его найти внизу, когда он, превратившись в параболический отражатель, уже находился в чулане на втором этаже?

— Вот это да, — сказал Эллиот, когда увидел его, — вот это я понимаю!

Зонт был выстлан внутри фольгой. К ручке была прикреплена жестянка из-под кофе, внутри ее помещался высокочастотный блок из телевизора Мэри, а к блоку был подсоединен через коаксиальный кабель микрофон от портативного приемопередатчика: микрофон стал частью «Скажи по буквам», и глипл дупл звак-звак умножалось теперь до микроволновой частоты.

Преклонных лет радиооператор объяснил им, что ему нужен предмет, который он высмотрел под приборной доской машины Мэри.

— То есть тебе нужна та штука в машине, которая обманывает полицейский радар?

Не дожидаясь ответа Ипа, Майкл с сомнением покачал головой, и Эллиот договорил:

— Это единственная папина вещь, которую мама себе оставила. Мама очень ей дорожит.

Старый путешественник начал что-то чертить, и мальчики поняли: если не закрепить в жестянке из-под кофе антиполицейское устройство, нельзя добиться, чтобы микроволновая частота излучалась в пространство.

Вечером того же дня, когда Мэри мчалась на машине домой, ее система предупреждения не сработала в сфере действия полицейского радара, и Мэри оштрафовали на двадцать пять долларов.

Зато передатчик был теперь почти готов.

— Все это прекрасно, — сказал Майкл, — но откуда возьмется энергия? Что будет крутить вот эту штуку? — И он пальцем крутанул циркулярную пилу на диске проигрывателя. — Если мы отнесем ее туда, на холмы, — он показал в окно, — то ведь там никакого электричества нет.

Ип только что кончил ужинать. Он начал водить по столовому ножу пальцем, которым мог плавить и паять, выделил из ножа углерод, лишив таким образом лезвие твердости и упругости, а потом согнул нож и вместе с вилкой прикрепил его к вешалке так, что получилось подобие храповика: нож и вилка, цепляясь за зубцы пилы, медленно ее поворачивали.

— Все это хорошо, — сказал Майкл, — но мы не можем стоять там всю ночь и крутить эту штуковину.

А Ип улыбался. Теперь он понимал всё. Из глубины сознания всплыли вдруг те первые образы вилки и ножа, танцующих вокруг тарелки, всплыло то самое устройство, которое он сейчас перед собой видел: это оно будет работать там, на холмах, и для того, чтобы привести его в движение, не понадобятся ничьи руки.

— Так кто же это?

— Мой новый персонаж.

— Что он такое?

— Колдун, первая категория вот его данные.

Инопланетянину было слышно, как в кухне внизу играют в «Подземелья и драконы», но еще интереснее было ему слушать то, что происходило в доме каждый вечер. А чтобы это услышать, ему нужно было только приложить ухо к двери в комнату Герти. Он и сейчас пригнулся и стал снова слушать историю Земли. Мэри негромко рассказывала:

— …«Питер говорит: „Краснокожие потерпели поражение? Венди и мальчиков захватили пираты? Я спасу ее! Я спасу ее!“ Тинк издает предостерегающий возглас: „О, это мое лекарство? Оно отравлено? Кто же мог его отравить? Я обещала Венди принять его и приму, как только наточу свой кинжал“. Когда рука Питера уже протянулась за микстурой. Тинк благородно выпивает ее залпом…»

— Ой! — сказала Герти.

— Ой, — прошептал старый космический путешественник.

— …«Тинк, ты выпила мое лекарство! Оно было отравлено, и ты выпила его, чтобы спасти мне жизнь! Тинк, милая Тинк, ты умираешь? Ее свет меркнет, и если он погаснет, это будет значить, что она умерла! Ее голос звучит очень тихо, и я едва разбираю, что она говорит…»

Голова у старого путешественника поникла: как ужасно!

— «…она говорит, что, ей кажется, она может выздороветь, если дети поверят в фей! Ты веришь в фей? Скажи быстро, веришь или нет?»

— Верю, — сказала Герти.

— Верю, — сказал космический скиталец, — и в уголках его глаз выступили слезы.

Тут появился Эллиот, он порезал палец на терке для сыра и в поисках бинта поднялся на второй этаж. Древний врачеватель растений повернулся, увидел порез и направил на него длинный палец. Кончик пальца засветился ослепительным розовым светом. Эллиот попятился испуганно: ведь этим пальцем Ип, если захочет, может прожечь насквозь сталь! Но палец Ипа по-прежнему светился лишь розовым светом, и он провел им по порезу Эллиота. Кровь мгновенно перестала идти, а порез исчез, словно его и не было.

Ошеломленный, Эллиот смотрел на свой палец. Он открыл рот, чтобы поблагодарить Ипа, но врач из космоса жестом призвал его к молчанию и снова приложил ухо к двери.

— «Если верите в фей, хлопните в ладоши»[6]…

Ип соединил свои огромные ладони в тихом хлопке.

Была уже ночь, и он стоял у окошка в своем чулане и смотрел в небо. Луна наполняла его чувствами, которых не выразишь словами, и мягкий свет Млечного Пути шепотом звезд проникал в его сердце. Его разверстые бессчетными веками жизни глаза были открыты всем сияниям, и грубым, и тонким, во вращении огромного звездного колеса он слышал музыку стремительно летящих светил, и через бездны космоса, сквозь мрак, до него доносилась торжественная речь этих гигантов.

Разум и сердце его потонули в волнах печали, и он прижался лбом к подоконнику. Когда-то и он был причастен к делам великого Колеса, собственными глазами созерцал чудеса вселенной, видел даже рождение звезды. А сейчас он в чулане, и рядом с ним украденный зонтик и Маппит.

Он повернулся к Маппиту, но тот, занятый своими мыслями, смотрел стеклянными глазами в ночь.

Тело старого ученого тосковало по космосу. Все его поры молили о звездном сеете, таком, какой он там, где звезды с тобою рядом, где от красоты Ориона захватывает дух и глаз не отвести от туманности внутри этого созвездия, переливающейся радужными оттенками. Или в Плеядах, где голубое сияние молодой звезды светит тебе будто прямо в сердце. Или в туманности Вуали, которая уплывает и уплывает вдаль, шепча свою величественную тайну тем, кто вместе с ней плывет в океане космоса.

Терзаемый этими и другими воспоминаниями, он отвернулся от окна к двери чулана и медленно ее открыл.

Крадучись, он прошел мимо спящего Эллиота и выскользнул в коридор. Так же тихо он пошел дальше, а по стене двигалась его безобразная тень — тыква на двух ногах, шагающий арбуз, страшилище на чужой планете. Он смотрел на себя теперь глазами землянина, земные представления о красоте стали его собственными, и он воспринимал себя теперь как нечто нелепое, оскорбляющее глаз и разум, немыслимо уродливое.

Он приоткрыл тихонько дверь в комнату Герти и постоял несколько мгновений, глядя на спящего ребенка. Да, ей он кажется красивым, но ведь для нее и лягушонок Кермит — красавец.

В конце коридора его ждал Харви.

Харви смотрел, высунув язык, как к нему ковыляет это странное существо, смахивающее на пакет с едой специально для собак.

Инопланетянин погладил Харви по голове. Позвоночник пса пронизали сигналы — «пиип, пиип», — и хвост у собаки поднялся вверх и завернулся крючком. Харви оглянулся, посмотрел на хвост, потом снова посмотрел на инопланетянина.

Они вместе начали обычный обход дома — оба совершали его каждую ночь после того, как остальные засыпали; сейчас Харви спускался бесшумно рядом с чужаком вниз по лестнице, они направлялись к комнатам нижнего этажа. Вот чужак остановился у ниши, где стоит телефон, и поднял трубку. Послушал гудок, потом поднес трубку к уху Харви. Прислушался и Харви. Он вспомнил: Эллиот что-то делал пальцем на этой штуковине, а потом говорил в нее, и вскоре привозили пиццу.

Харви вдавил нос в одно из отверстий диска, повернул диск один раз и стал ждать: вдруг появится сандвич с мясом. Ип повернул диск еще несколько раз, и они с псом послушали, как сонный голос спрашивает:

— Алло?.. Алло?..

«Один мясной сандвич, — беззвучно пролаял Харви, — и сахарную косточку».

Страшилище положило трубку на место, и они проследовали дальше, в гостиную.

На телевизоре стояла цветная фотография Мэри. Чужак взял ее и показал псу.

Харви посмотрел на фотографию в рамке, поднял лапу и толкнул ею звездного путешественника раза два, чтобы тот поставил фотографию на место. Но Ип сунул ее под мышку и двинулся дальше.

Ну вот, теперь подумают, что он, Харви, фотографию съел.

И зачем только он изгрыз поролоновый коврик в ванной, половую щетку, шляпку Мэри и пару вкусных кожаных перчаток! Теперь, если что-нибудь происходит с вещами, сразу обвиняют его.

Чужак между тем слонялся по гостиной. На столе стояла ваза с цветами. Он погладил их ласково и пробормотал что-то на своем языке.

На всякий случай Харви понюхал воздух. В одном из своих собачьих сновидений он видел куст, на котором росли булочки с котлетами, и с тех пор он повсюду этот куст ищет.

Страшилище вынуло из букета розу, и Харви сунул было в нее нос, но оказалось, что цветок обыкновенный, а не с куста, на котором растут булочки с котлетами.

Искусно продевая стебель розы в отверстия узорной рамки, Ип закрепил цветок поверх фотографии, так что роза и Мэри были теперь вместе — два самых прекрасных создания на Земле.

После этого они направились в кухню.

Хвост у Харви ритмично задвигался, и Харви облизнулся, ибо комната эта была средоточием всех благ, о которых только может мечтать собака.

— Хо-лодд-илль-ник, — проговорил чужак.

Харви кивнул утвердительно и чуть слышно заскулил. Уже сколько лет пытается он ухватить лапой ручку этого белого ящика, но не получается: эволюция не снабдила его большим пальцем.

Инопланетянин открыл белый ящик, достал молоко и шоколадный торт. Харви жалобно взвизгнул, пустил слюну, завилял хвостом усерднее прежнего, и страшилище одарило его оставшейся от обеда свиной отбивной.

Зубы Харви впились в нежное мясо, и теперь из пасти у него вырывалось негромкое радостное рычание. Оторвавшись от мяса, он раболепно посмотрел ка инопланетянина.

«Ты мой хозяин».

«Дай мне знать, если вдруг с тобой случится беда».

Когда наступил вечер, на улицах, кроме фургона с пиццами, появился другой автофургон, но в нем не стояли один на другом ящики, аппетитно пахнущие томатом и сыром. Этот фургон был доверху набит аппаратурой для подслушивания, чувствительность которой произвела бы впечатление даже на гостей из Галактики. У оператора, перед которым светилась панель управления, на поясе позвякивала связка ключей. В фургон вплывали голоса людей, живущих на уже знакомой нам улице:

— …Мамочка, когда делаешь печенье, отмерять муку и молоко нужно одинаковой чашкой?..

И:

— …Будь добр убраться из моей жизни…

И:

— …Если хочешь прийти, Джек, знай, что я буду вечером сидеть с соседскими детьми…

Фургон медленно ехал вдоль тротуара, вслушиваясь в каждый голос, в каждый разговор, пытаясь решить головоломку, части которой были разбросаны по всему пригороду.

— …Питер говорит: «Краснокожие разбиты! Венди и мальчики взяли в плен…»

И:

— …Он доделал свой передатчик, Майкл. Можно устанавливать…

Человек с ключами махнул помощнику рукой, и фургон остановился.

— …А знаешь. Эллиот, вид у него сейчас хуже, чем раньше.

— Брось, Майкл. Мы себя чувствуем великолепно!

— Что означает это «мы»? Ты теперь все время так говоришь.

— Из-за телепатии. У меня чувство, будто я — это он…

Для обычного подслушивателя разговор этот интереса бы не представил — какие-то детские фантазии; но для подслушивателя, о котором идет речь, это был все равно что радиосигнал с Марса. Человек с ключами тут же развернул план улицы и обвел дом Мэри кружком. И когда из-за угла появился фургон с пиццами, первого фургона на этом месте уже не было.

Эллиот, как мог, объяснил Ипу, что за праздник Хэллоуин, и добавил, что это единственный случай для инопланетянина пройтись на виду у всех:

— …потому что у всех будет странный вид. Ой, Ип, прости, я не хотел сказать, что у тебя он странный: просто необычный.

— Скажи по буквам «другой», — произнес Ип.

Эллиот накрыл голову старого путешественника простыней и обул его перепончатые ступни в огромные опушенные мехом домашние шлепанцы. Завершающим штрихом стала ковбойская шляпа.

— Выглядишь неплохо, — сказал Эллиот. — Можно вести тебя куда угодно.

Сам Эллиот, чтобы Ип с ним рядом особенно не выделялся, надел на себя костюм страшного горбуна.

— А где Герти? — спросила Мэри Майкла.

— Она наверху, одевается вместе с Эллиотом.

Но Герти вовсе не одевалась вместе с Эллиотом.

Она, стараясь не шуметь, сейчас вылезала из окна.

Эллиот повернулся к Ипу.

— Помалкивай в своей простыне и шаркай, и мама никогда не заметит разницы. Договорились? Понял, что ты Герти?

— Герти, — сказал инопланетный ученый, завернулся в простыню и, шаркая, начал спускаться вместе с Эллиотом вниз по лестнице.

Мэри ждала Эллиота и Герти внизу. Маскарадная лихорадка охватила и ее, и она тоже надела на себя костюм — пятнистое, как шкура леопарда, платье и полумаску, а в руке у нее был жезл, чтобы стукать слишком разыгравшихся ряженых по голове.

— Ну, мам, ты великолепна!

— Спасибо, Эллиот, очень мило с твоей стороны.

Но восхищение она вызывала не только у Эллиота.

Страшилище, закутанное в простыню и выдаваемое сейчас за Герти, смотрело на Мэри как завороженное, ибо она казалась ему небо жительницей, существом с звезд, и сейчас была прекрасна как никогда.

— Герти, — сказала Мэри, подойдя к нему вплотную, — твой костюм потрясающий. Как ты сделала себе такой огромный живот?

И она похлопала по округлости, напоминающей большую тыкву.

— Мы ей подушки подложили, — сказал, нервничая, Эллиот.

— Очень натурально получилось, ничего не скажешь, — похвалила Мэри. — Но ковбойскую шляпу нужно надеть по-другому, более залихватски.

Она протянула руки к похожей на черепашью голове инопланетянина. Из ее пальцев, когда они его касались, текла ласкающая, исполненная доброты энергия. Свет-его-сердца вспыхнул, и он его прикрыл поспешно рукой.

— Ну вот, — сказала Мэри, — теперь совсем другое дело.

Она отступила назад и повернулась к Эллиоту.

— Следи за ней, и не ешьте ничего без обертки, не разговаривайте с незнакомыми…

Появился Майкл. Мэри поцеловала детей.

— Ну ладно, — сказала она, — идите развлекайтесь…

Эллиот схватил старого ученого за руку и потащил за собой. Тот заковылял, спотыкаясь, к двери, но, выходя, бросил на Мэри еще один взгляд.

— Пока, дорогая, — сказала, обращаясь к инопланетянину, Мэри.

Эллиот и Майкл, взяв Ила за руки, доволокли его до гаража. В гараже их ждала тоже закутавшаяся в простыню Герти и ждал радиомаяк — зонтик был сложен, остальное лежало в картонной коробке. Инопланетянин посмотрел на радиомаяк и заколебался: а стоит ли доводить дело до конца? Не лучше ли ему остаться жить в чулане?

— Ну, Ил, влезай.

Они посадили его в корзину велосипеда, картонную коробку с деталями передатчика закрепили на багажнике и выехали на улицу.

Инопланетянин сидел в корзине, поджав под себя свои утиные ноги, и смотрел на маленьких землян, идущих по вечерней улице, — принцесс, кошек, клоунов, бродяг, пиратов, чертей и горилл. До чего же странное место Земля!

— Держись крепче, не вывались, Ип.

Крутя педали, Эллиот ощущал вес существа, небольшого только по размерам, судьбой заброшенного сюда со звезд. Сегодняшний вечер был особенный, им предстояло совершить нечто очень важное, и сознание этого вызывало у Эллиота чувства, которых он никогда не знал. Везя корзину с сидящим в ней Ипом, поворачивая руль и нажимая на педали, Эллиот почувствовал, что он совсем не «дрянцо». Все свойственное «дрянцу» сейчас покидало его, оставалось позади, во тьме, и тьмой поглощалось; Эллиот знал теперь, что, хотя он близорукий, неуклюжий и унылый, он достоин дела, которое сейчас делает. Велосипед катился, а Эллиот чувствовал себя счастливым и свободным, будто сам космос коснулся его десницей. Он посмотрел на Майкла, и Майкл улыбнулся, сверкнув ортодонтическими пластинками. Эллиот посмотрел на Герти, и Герти помахала ему рукой, глядя на Ипа и хихикая: Ип вжался в корзину, но его мохнатые шлепанцы торчали наружу.

«Мы отправим его назад, к своим», — подумал Эллиот, глядя на Млечный путь. Тот мягко сиял сквозь паутину проводов и загрязненный воздух и, казалось, негромко пел. Странный, зигзагами движущийся свет выскользнул из него, полотнища и сети холодного пламени протянулись к Земле, коснулись Эллиота и, танцуя, унеслись назад.

— Да, таких костюмов я в жизни не видывал, — сказал мужчина в передней очередного дома.

Рядом с ним стояла его жена, глаза ее от изумления были широко открыты; из-за их ног таращились на инопланетянина дети, потрясенные до глубины души. Ип был уже без простыни. В ковбойской шляпе, в шлепанцах, которые он, входя в дом, снимал, с его невероятными глазами, до пола свисающим животом и длинными пальцами ног, похожими на корни розового хвоща, он выделялся из всех ряженых. Во всех домах, куда они заходили, вид его производил фурор. Ему это нравилось. Как-никак, он ведь просидел в чулане уже несколько недель.

Он протянул хозяевам свою корзину, и туда посыпались сладости.

— …просто невероятно, — бормотал хозяин, провожая их к выходу; взгляд его был прикован к длинным, похожим на корни пальцам ног, путающимся в ковре.

Прижимая к себе полную корзину, Ип вышел на тротуар. Огромный запас высококачественного питания, вафель и драже — этого должно хватить на много дней космического полета. Горы М&М, а одна плитка шоколада, особенно большая, явно предназначенная для путешествий более длительных, так и называется — «Млечный путь».

— Ип, ты имеешь колоссальный успех, — сказал, ведя велосипед за руль вдоль тротуара, Эллиот.

Существо из космоса ковыляло с ним рядом, переваливаясь с боку на бок, и Эллиот ощущал исходящие от Ипа довольство и радость. Эллиот хорошо знал, что значит быть не как все, быть посмешищем; ведь на него тоже всегда смотрели так, будто его нос похож на раздавленную брюссельскую капусту. Правда, теперь он такого чувства не испытывал. Теперь у него было чувство, будто он стал старше и мудрее и каким-то образом связан с далекими мирами; значительные и глубокие мысли стремительными кометами появлялись и исчезали у него в голове, оставляя за собой огненные хвосты озарений.

Что же касается инопланетянина, то еще некоторое время назад он заметил, что кое-кто из детей заглядывает в чужие окна. Он потянул Майкла за рукав и объяснил жестами, чего он хочет.

Крадучись, они прошли по газону и заглянули в одно из окон. По комнате расхаживал человек в майке, в руке у него была жестянка с пивом, в зубах сигара. Упершись подбородком в карниз, старый ученый блаженно улыбнулся. Если у него будет возможность каждый вечер ходить с друзьями по улицам и заглядывать в окна, он перестанет жалеть о том, что отстал от корабля.

— Идем лучше со мной, Ип, — прошептала Герти.

Тихонько обойдя вокруг дома, они поднялись на крыльцо. Герти нажала на кнопку звонка, и они бросились бежать.

Отделанные мехом шлепанцы хлопали, один вскоре свалился с ноги, а еще Ил потерял свою ковбойскую шляпу. У него вырвался крик восторга. Вот это настоящая жизнь — такая, какой живут земляне.

— Быстрей, быстрей! — крикнула ему Герти.

И они нырнули в кусты; оба задыхались, а из пальцев ног Ипа выделялся туман. Старый путешественник был так возбужден, что сами собой, непроизвольно задвигались пальцы его рук, передавая на языке космических сверхзнаков сокровенные тайны эволюции. Кусты от этого сперва потеряли сознание, но потом не только пришли в себя, но и расцвели. Однако маститый ботаник был уже далеко, его лицо прижималось уже к окну следующего дома.

Так они продвигались из одного квартала в другой. От волнения они все время жевали сладкое, его заметно поубавилось, и Ип дал понять, что не прочь был бы собрать еще.

— Попробуем, — сказал Эллиот. — Может, вон в том доме получится.

И Эллиот повел их по тротуару, твердо уверенный теперь, что уродливую фигурку, шаркающую рядом, примут за ряженого — мальчишку или девчонку в резиновом маскарадном костюме. Что касается самого Ипа, то у него больше не было чувства, что он выглядит странно. Ему теперь казалось, что его инопланетный облик — это маскарадный костюм только на сегодняшний вечер. Под ним же он самый настоящий землянин: так же, как другие земляне, ест конфеты, звонит в двери и кричит.

Но когда дверь перед ними открылась, глаза Ипа впервые за вечер моргнули испуганно: за дверью стоял рыжий мальчишка маленького роста, который (он это понял сразу) был не кто иной, как Лэнс, а Лэнс ему доверия не внушал.

Лэнс, в свою очередь, отнесся с большим недоверием к Ипу.

— А это еще кто такой? — спросил он, явно не считая, что эти длинные руки и этот лежащий на пороге шарообразный живот обязательно резиновые.

— Это… это мой двоюродный брат, — проговорил, запинаясь, Эллиот, готовый убить себя за то, что не узнал дом Лэнса: теперь они в ловушке, теперь им от Лэнса не спастись.

— Ну и чудно́й же он у тебя! — сказал Лэнс и шагнул к инопланетянину, словно притягиваемый какой-то неодолимой силой; все его существо было настроено на волну Ипа.

Старый ученый понял, что дело плохо: этот мальчик — всезнайка.

Он стал пятиться, и Эллиот тоже. Они отступали, а Лэнс на них наступал, и когда Майкл и Эллиот вскочили на велосипеды, Лэнс вскочил тоже.

— Скажи по буквам «быстро», — произнес Ип.

И Эллиот остервенело заработал ногами, ругая себя за неосторожность, за то, что не утерпел и выпустил Ипа на всеобщее обозрение. Но разве могло быть иначе? Разве можно было удержаться и не похвастаться, не посмотреть, как у людей от изумления отваливаются челюсти?

Однако нельзя было показывать Ипа всезнайкам вроде Лэнса, потому что всезнайку не проведешь. Инопланетного космонавта всезнайка сразу отличит от землянина.

Ип упирался головой в дно корзины, а ноги его торчали наружу. Что сделает теперь Лэнс? Сообщит властям? Неужели кончится тем, что из него, Ипа, сделают чучело?

Эллиот обернулся и посмотрел через плечо назад, в темноту. Лэнса не видно, да он наверняка и не сможет достаточно быстро крутить педали.

— Все в порядке, — сказал Эллиот Ипу. — Мы от него оторвались.

Но он ошибся. Кратчайшими путями, известными одним лишь всезнайкам, Лэнс несся сквозь ночь, и незримая нить, которая связывала его с преследуемым, не обрывалась ни на миг. И откуда он только знал, когда нужно поворачивать и насколько круто? Он был настроен на волну Ипа, их связывала эта невидимая нить; он крутил педали как одержимый, со скоростью, о какой обычный всезнайка и мечтать не может. Ветер прижимал пряди рыжих волос ко лбу, большие уши торчали, а он как безумный несся в свете луны по следу Эллиота.

Фара его велосипеда была выключена, только рефлекторы чертили узоры в темноте, но никто их не видел. Лэнс был разом взвинчен и спокоен и — впервые в жизни — чувствовал, что он не хуже других, в его еще короткой жизни юного всезнайки все, честно говоря, шло пока вкривь и вкось, и ему только и оставалось, что слоняться по дому и играть в электронные игры с самим собой. Но сегодня… сегодня казалось, что велосипед его переполнен энергией, она буквально переливалась через край, а сам Лэнс тормозил на виражах как заправский велогонщик. Его выступающие вперед зубы стучали от возбуждения. Ветер обдувал чуб. Эта ночь явно была к нему расположена.

Налетев на край тротуара, велосипед Лэнса подпрыгнул, опустился снова, взвизгнув колесами, на асфальт, и тут Лэнс увидел впереди велосипед Эллиота: хвостовой рефлектор сверкнул от света уличного фонаря.

«Едет к холмам», — подумал Лэнс.

И он улыбнулся, а его велик в это время вихрем пронесся под тем же уличным фонарем, бесшумный и быстрый, управляемый седоком, который не смог бы сбиться со следа, даже если бы этого хотел; Лэнс принимал сейчас сигнал во всей его мощности, жужжание наполняло его голову.

Склонившись над рулем, он самозабвенно нажимал на педали. Откуда-то появлялись мысли о космосе, глубокие прозрения, и у него было чувство, что еще немного, и он поднимется плавно в небо. Он улыбнулся опять: все мальчишки смеются над ним из-за того, что он не ест ничего, кроме сыра. Ну, а что тут особенного? Какое значение имеет это теперь, когда он словно парит на крыльях невероятной энергии?

Последний уличный фонарь остался позади, теперь Лэнс мчался к холмам.

Эллиот оглянулся, но преследователя не увидел. Дорога перешла в пожарную просеку, которая вела в лес, и Эллиот покатил вверх по склону.

Вцепившись пальцами в проволочную сетку, прижимаясь к ней животом, космический путешественник подпрыгивал а велосипедной корзине. Теперь, когда он снова оказался у места приземления, мысль его лихорадочно заработала. Нужно скорей установить радиомаяк и начать передавать сигналы. Пространство огромно, а время бесконечно, больше нельзя терять ни мгновения. Но как медленно едет Эллиот: велосипед еле движется!

— Эллиот…

— Что?

— Скажи по буквам «держись крепче».

Ученый из космоса пошевелил пальцами по формуле антигравитации низкого уровня, и велосипед оторвался от земли.

Он пролетел над кустами, поднялся над верхушками деревьев и поплыл над лесом.

Так-то лучше — и Ип откинулся, устраиваясь поудобней в корзине.

Руки Эллиота будто приклеились намертво к рулю, рот, открывшись, так и не закрылся, волосы стояли дыбом. Колеса медленно крутились в ветре. Сквозь листву он видел пожарную просеку и тропинки. А над ним, чуть отстав, луна скользила среди серебристых облаков.

На одном из деревьев внизу сейчас просыпалась и потягивалась, лениво расправляя крылья, сова. Она почмокала: хорошо бы пожевать мышь, простую, а можно и летучую, взлетела и, беззаботно махая крыльями, устремилась вверх. И вдруг ее и без того большие глаза стали еще больше, и она начала камнем падать вниз, думая: «Да что же это за страсть такая?»

Это мимо совы проплыл в воздухе Эллиот на велике с космическим домовым в корзине, и сова, сложив крылья, упала на землю и съежилась, уже ничего не соображая от страха. Тут появился на своем велосипеде Лэнс, он несся прямо на сову, и она едва увернулась от стремительно приближающегося всезнайки. Что творится в лесу!

Подпрыгивая на корнях, ветках, кочках, велик Лэнса мчался вперед. Голову Лэнса переполнял электронный писк, и Лэнс точно знал, куда ему ехать, будто его вел сигнал радиомаяка. Лес принял его как друга, тропинки гостеприимно открывались, и всезнайка легко проскальзывал там, где застряли бы даже опытные лесники. Но Эллиот как сквозь землю провалился.

Только тонкие паутинки лунного света проникали под крышу листвы, над которой плыл Эллиот, скрытый от Лэнса и от остального мира, видимый лишь пищащим, испуганным летучим мышам, пулей уносившимся в разные стороны от вторгнувшегося в их владения велосипеда. Медленно, напряженно ноги Эллиота крутили педали: в ночном безмолвии было слышно, как звякают звенья велосипедной цепи. В душе Эллиот всегда знал, что его велик может летать, иногда он ощущал это, въезжая на вершину холма, но для того, чтобы это могло произойти, не хватало только немножко волшебства — до сегодняшнего вечера. Волшебство это принес с собой Ип, и было оно не что иное, как наука дальнего космоса, ушедшая так далеко вперед, что владеют ею лишь существа, прожившие неисчислимое множество лет. Она верно служит огромным их кораблям, и уж, конечно, для нее сущие пустяки перенести по воздуху обыкновенный велосипед на расстояние какой-нибудь мили.

Старый ученый, сидя в корзине, внимательно оглядывал все вокруг, а велосипед в это время начал спускаться на поляну Инопланетянин регулировал спуск, и велосипед, войдя в высокую траву, коснулся земли: приземление можно было бы считать безупречным, если бы длинный палец ноги Ипа не застрял между спиц.

— Ф-ффф.

Велосипед повалился набок, и ботаник оказался под ним. Он вылез кое-как из корзины, палец болел, но инопланетянин был так возбужден, что не обращал внимания на боль. Эллиот, тоже поднявшись на ноги, начал распаковывать передатчик.

Древний ученый зорко оглядел поляну: может, кто-нибудь из тех, кто охотился за ним в первую ночь, до сих пор прячется где-нибудь неподалеку? Его психический радар прощупывал лес; но Лэнс, когда попал в поле зрения этого радара, дал на психическом экране ученого лишь мгновенную вспышку. Почему? Да потому, что переживания всезнайки были во многом схожи с переживаниями инопланетянина, тот и другой чувствовали себя неудачниками, изгоями, недотепами, и потому ботаник просто не заметил Лэнса, не ощутил опасности.

Он повернулся к Эллиоту и знаками показал, что надо начинать устанавливать передатчик.

Вращаясь, циркулярная пила напоминала волшебную тарелку, возле которой, прижимаясь к ее зубцам, пляшут вилка и нож. К ветке высокого гибкого дерева прикреплена пружина, а от другого копия этой пружины тянется веревка к храповику. Когда ветер качает дерево, веревка натягивается, приводит в движение храповик, сделанный из ножа и вилки: зубцы вилки, цепляясь за зубцы пилы, поворачивают диск, а по нему, не отрываясь ни на миг, реализуя новую программу игрушки «Скажи по буквам», ползут заколки для волос. Энергия в «Скажи по буквам» поступает из сотен проволочек, которые старый ботаник присоединил к деревьям, эти проволочки вошли в жилки листьев, в ветки, в корни и теперь выкачивают из них электричество живой материи: как это происходит, известно только старому ботанику. Но все равно Эллиот чувствовал, как жизненная сила растений идет по этим проводам, стекается к радиомаяку, питает его энергией. Перевернутый зонтик, выстланный фольгой, блестел в лунном свете. Но отражал он не только лунный свет. Параболическое зеркало посылало в космос микроволновый сигнал антиполицейского устройства, снятого с машины Мэри, сигнал, модулированный высокочастотным блоком из ее телевизора.

…глипл дупл звак-звак снафн олг мннннип…

..или что-то в этом духе. На самом деле звучало гораздо красивее, но в алфавитах Земли нет букв, точно соответствующих звукам, которые сумел извлечь из «Скажи по буквам» инопланетянин.

Эллиот стоял в потоке излучаемого сигнала и надеялся, что сигнал будет услышан: но сможет ли нечто такое маленькое, такое слабое, как этот передатчик, отыскать кого-нибудь в бесконечных просторах?

Инопланетянин, почувствовав сомнения Эллиота дотронулся до его плеча и сказал:

— Мы нашли окно.

— Окно?

— Наша частота — окно. Они услышат.

Мальчик и инопланетянин еще долго стояли около передатчика.

Казалось, что звезды слушают — и слушал затаившийся в кустах всезнайка.

Мэри между тем отбивалась как могла от маленьких ряженых, стайка за стайкой залетавших в ее дом.

— Входите, входите. Боже, какие страшные…

Они пели для нее, танцевали. Во время пения из их ртов вылетала жвачка, которую они тут же затаптывали в ковер: размахивая в такт руками, приклеивали мокрые леденцы к ее рельефным обоям, и потом приходилось отрывать их вместе с рельефом. Одного маленького домового укусил Харви. Но в то время, как доблестный сторожевой пес пугал невинных деток, окно в комнату Мэри на втором этаже тихо открылось, и в него влез агент правительства с электронным прибором, мерцающий свет и колеблющаяся игла которого повели агента дальше. Когда прибор оказался в комнате Эллиота, игла стала обнаруживать признаки все большего и большего возбуждения, а когда агент внес прибор в чулан, она впала в неистовство. Результат, по-видимому, агента вполне удовлетворил: крадучись он вернулся по коридору назад и тем же путем, через окно в комнате Мэри, удалился; Харви в это время внизу завязывали пасть носовым платком, а вопящему малышу набивали рот шоколадом.

…глипл дупл звак-звак…

Эллиот и инопланетянин сидели у передатчика вслушивались в тишину и смотрели на ночное небо, а всезнайка Лэнс в это время смотрел на них. Небо молчало.

Так прошел не один час. Эллиот уснул, а Лэнсу к девяти часам нужно было быть дома, и старый путешественник остался в конце концов наедине со своим радиомаяком.

Он проследил глазами в темноте путь сигнала, уходящего вдаль и вширь.

Чувствовал себя он теперь не слишком хорошо. Может, оттого, что съел много сладостей?

Он встал и не спеша заковылял в лес навестить растения. Его шаг показался ему несколько тяжеловатым, тяжелей обычного. Может, так стало оттого, что, бегая и заглядывая в окна, он перенапряг свои силы? Ведь занятие это для него непривычное.

Дорогу ему преградил ручей. Журчание воды в ручье было необыкновенно приятно его слуху, и он опустил в воду голову. Час проходил за часом, а он все слушал и слушал эту бегущую по артериям Земли кровь. Так, не вынимая из воды голову, он и уснул.

— Рост около четырех футов, — сказала Мэри полицейскому. — Наряжен горбуном. — И она разрыдалась.

— Ну-ну, — сказал полицейский. — Уйма ребятишек запаздывает домой каждый Хэллоуин. Наверняка с вашим мальчиком ничего не случилось.

Над улицами уже занялся серый рассвет. Герти и Майкл были дома. А кровать Эллиота пустовала. Сквозь застилавшие глаза слезы Мэри посмотрела на полицейского.

— Я ужасно обращалась с ним в последнее время. Заставляла убирать комнату.

— Но ведь это правильно, — сказал полицейский.

Харви попытался было тоже что-то сказать, но морда его все еще оставалась завязанной. Он оперся передними лапами на дверь и заскулил приглушенно.

— Эллиот! — воскликнула Мэри и вскочила.

Эллиот шел через газон на заднем дворе. На радостях Мэри сдернула с морды Харви платок, и пес, двигая челюстями, с облегчением заскулил.

— Это пропавший? — улыбнулся полицейский.

Он закрыл блокнот и покинул радующееся семейство.

— Ты обязательно должен найти его, Майкл. Он в лесу. Где-нибудь недалеко от поляны.

Мэри сразу уложила Эллиота в постель. И теперь пропавшим без вести оказался Ип. Майкл пошел в гараж и вывел свой велик. Через минуту он уже катил по улице, а на некотором расстоянии за ним следовала машина.

Оглянувшись, он увидел в этой машине троих: все трое смотрели, не отрывая глаз, ка него. Резко свернув в узкий проход между домами и таким способом стряхнув машину с хвоста, Майкл помчался к холмам.

У Ипа, когда Майкл его нашел, голова по-прежнему была опущена в воду. Выглядел старый путешественник неважно, но заверил Майкла, что чувствует себя хорошо, а голову в ручей опустил просто чтобы послушать воду. Ип стал показывать на ручей на небо и на многое-многое другое, но Майкл видел, что он стал бледнее и передвигается с большим трудом, чем прежде.

— Ведь радиомаяк пока работал еще совсем мало. — сказал Майкл. — Надо быть оптимистом.

— Скажи это ему. — Эллиот кивнул в сторону чулана, где грустил Ип.

Инопланетянин знал, что абсурдно ждать результатов сразу. И будут ли они вообще? Но он ничего не мог с собой поделать. Он почти все время грезил о своем прекрасном корабле, стоило закрыть глаза, и он видел его, видел, как опускается на Землю этот сияющий шар. Но стоило ему очнуться от своих видений, и выяснялось, что он по-прежнему один, а около него только полупустая коробка шоколадного печенья и глупый лупоглазый Маппит.

Мэри в это время в другой комнате занималась уборкой и раздумывала о том, может ли жизнь ответить на ее вопросы чем-либо, кроме детских теннисных туфель, непонятным образом оказавшихся в холодильнике.

Она предалась воспоминаниям о муже, неисправимом бездельнике, который смылся в Мексику.

Не заняться ли ей аэробикой?

В любом случае нужно купить новую пару туфель.

Ждут ли ее впереди хоть какие-нибудь приятные неожиданности?

Когда Мэри выключила пылесос, она услышала, что в дверь звонят.

Непонятно почему, но ее надежды ожили. Безумие, конечно, но ведь похоже, что весь дом ее в последнее время заражен безумием. Она пошла открыть дверь — вдруг вернулся тряхнуть стариной ее очаровательный бездельник муж? Или кто-нибудь другой, новый? Кто-нибудь высокий, черный и умопомрачительный.

Она открыла дверь.

За дверью стоял некто невысокий, рыжий и любопытный.

— Эллиот дома?

— Одну минуту, Лэнс.

Она вздохнула, поднялась на второй этаж и постучала в комнату Эллиота.

— Эллиот, пришел Лэнс — ну, ты его знаешь.

— Этот всезнайка? Скажи, чтобы проваливал.

— Не могу, Эллиот. Пусть поднимется.

Она спустилась по лестнице; все время так — вверх-вниз, вверх-вниз, как белка в колесе. Неужели ее не ждет больше ничего другого?

— Спасибо, — сказал всезнайка и побежал вверх по лестнице.

Его торчащие, как ручки у кувшина, уши, которые на ночь мать приклеивала клейкой лентой к затылку, теперь вопреки всем надеждам матери развернулись еще шире. Он постучал в дверь к Эллиоту.

— Впусти меня.

— Уходи…

— Я хочу увидеть инопланетянина.

Лэнс улыбнулся, наслаждаясь эффектом, который он чувствовал, его слова произвели по ту сторону двери, в умолкнувшей внезапно комнате.

Дверь распахнулась. Нагловато, как полагается всезнайке, Лэнс вошел в комнату.

— Эллиот, позволь мне сразу сформулировать мою точку зрения. Я признаю, что был не прав, ошибался. Теперь я верю в инопланетных космонавтов. Одного из них я видел вчера поздно вечером в лесу, вместе с тобой.

— Я же сказал тебе, — огрызнулся Эллиот, — это мой двоюродный брат.

— Тогда, значит, родственники у тебя до ужаса безобразные. Эллиот, я видел его собственными глазами.

— Нет, не видел.

— Не хочу прибегать к крайним мерам, но как раз сейчас один человек ходит по нашей улице, стучится в двери, спрашивает, не видел ли кто-нибудь что-нибудь странное…

— Ну и что?

— А то, что я прямо сейчас могу пойти к нему и рассказать все, что я знаю. А знаю я многое, — Лэнс смотрел на Эллиота, и его лицо пылало. В конце концов он был не виноват, что родился гадом. Такие, как он, появляются именно тогда, когда тебе плохо, и от них становится еще хуже. — Или могу не открывать рта. Выбирай.

Эллиот вздохнул, и Лэнс понял, что победа за ним, и засыпал Эллиота вопросами:

— Где ты его нашел? Ты знаешь, откуда он или из какой цивилизации? Он из нашей Солнечной системы? Говорить умеет? Есть у него такие способности, которых нет у нас?

Майкл перебил его:

— Ты только проболтайся кому-нибудь, и он тебя сразу разложит на атомы — фюить, и тебя как не бывало.

— Он это может? Серьезно? Уже делал это?

Эллиот подошел к двери чулана, открыл ее и вошел внутрь.

Ип растерянно таращился: он услышал знакомый ему голос Лэнса, да и психический радар на этот раз его не подвел. Опасность была совсем близко.

— Он всезнайка, — сказал Эллиот. — Но вреда он тебе не причинит. Это я обещаю.

Инопланетянин закрыл лицо руками и опустил голову. Хэллоуин уже прошел. А лицо у него не из тех, которые можно просто так, ничего не опасаясь, показывать публике.

Снова зазвонил звонок.

Майкл тихо спустился на площадку между двух маршей, откуда удобно было наблюдать, что происходит у входной двери.

Звонок извлек Мэри из-за дивана, за которым она обнаружила запас скатанных бумажных шариков, достаточный, чтобы плеваться ими из трубочек целую жизнь.

Как она устала!

Она подошла к трезвонящей двери, теперь твердо убежденная, что никого высокого, черного и умопомрачительного за ней нет.

Звонивший оказался высоким, черным и умопомрачительным. Но… сумасшедшим.

— …проверяя слухи о неопознанных летающих объектах, мы…

На поясе у него висела связка ключей. Он показал карточку со знаком какого-то правительственного учреждения. Но разве не мог он вырезать ее из коробки с овсянкой или чего-нибудь похожего?

— Простите, — сказала она, запинаясь, — я не понимаю, что…

— Недалеко отсюда зарегистрировано приземление НЛО. Есть основания думать, что один из членов экипажа не успел вернуться в корабль и остался на Земле…

— Вы, конечно, шутите?

— Уверяю вас, — и его взгляд пронизал ее зрачки, — я не шучу.

Она смяла тряпку, которой стирала пыль.

— Я не видела ничего.

Он посмотрел пристально на нее, потом за ее плечо, в глубь дома, словно уже знал о нем многое, да и о ней тоже, и сейчас просто придавал в уме окончательный вид какому-то плану. Если он попытается оттолкнуть ее и войти, она разобьет ему щеткой голову, но потом будет выхаживать его, пока он не выздоровеет.

Но он уже извинялся за то, что потревожил ее, и, пятясь, спускался по ступенькам крыльца. Мэри проводила его долгим взглядом. Не зачитывался ли он комиксами, когда был маленьким? Или, может, сильно ушиб голову?

И тут она увидела, как к тротуару подкатила машина, длинная и блестящая, похожая на те, которыми пользуются правительственные учреждения. Водитель, ей показалось, отдал честь человеку, который к ней приходил, и тот сел с ним рядом.

Мэри отошла от окна и снова взялась за щетку. Может, она его недооценила? Может, он человек серьезный и занимается серьезным делом?

И где искать существо из космоса, как не у них в чулане?

Майкл неслышно вернулся в комнату Эллиота.

— Он ходит по домам и расследует. Показал маме знак. Говорит, недавно прилетал НЛО…

Лэнс запрыгал как на пружинах.

— Ты видел НЛО? Ну и повезло же тебе!

Не обращая на него внимания, Эллиот спросил у Майкла:

— Что она ему сказала?

— Ничего.

— О передатчике он знает?

Лэнс запрыгал опять.

— Так вот что это такое! Он его привез с другой планеты? И вид у этого передатчика как у настоящей машины из будущего, да?

— Он сделал его из заколок для волос.

— Заколок для волос? — Лэнс растерялся, но быстро, как это свойственно всезнайкам, овладел собой и возобновил расспросы: — Он хочет связаться со своей планетой? Ой, Эллиот, они скоро высадятся? Где? Когда? — Он почувствовал, что инициатива от него ускользает, и снова стал угрожать: — Покажите мне инопланетянина сейчас же, или я побегу к тому типу. Я это говорю серьезно.

— Ты знаешь, что ты шантажист?

— Ничего не могу с собой поделать.

Деваться было некуда, и Эллиот открыл дверь в чулан.

Жуя шоколадное печенье, спокойное, поглощенное своими мыслями страшилище шагнуло им навстречу. Посмотрело на всезнайку.

Руки Лэнса бессильно повисли. Кровь отхлынула от его щек, и они побелели. В голове у него попискивало — так же, как вчера, когда в лунном свете он мчался на своем велике.

— Больше мне ничего на свете не нужно, теперь можно умереть, — прошептал он.

— Смотри, как бы и вправду не пришлось, — угрожающе сказал Майкл. — Теперь ты поклянешься кровью.

— Чем хотите, — отозвался Лэнс, уже почти не помня о существовании Майкла, Эллиота, всего мира или, во всяком случае, испытывая ко всему и ко всем полное безразличие. Потому что перед ним сейчас было самое невероятное существо на Земле. — Я… мечтал… о тебе… всю свою жизнь, — сказал тихо Лэнс.

Майкл схватил его за руку:

— Повторяй за мной: «Клянусь, что ни одной живой душе не скажу о том, что видел сегодня».

Перочинный нож Майкла вонзился в собственный палец, потом в палец Лэнса, и Лэнс забормотал:

— Клянусь…

Из их пальцев потекла кровь, и Майкл прижал их один к другому. Космический путешественник, озадаченно на это глядя, поднял свой собственный палец, и конец его засветился розовым светом.

— Нет, — сказал Эллиот, — не надо.

Но было уже поздно. Из пальца Ипа вышел розовый свет, коснулся Майкла и Лэнса. Кровь у обоих мгновенно перестала идти, порезы затянулись и бесследно исчезли.

Между собой подчиненные называли его Ключник. У него было имя, но не оно было важно, а его ключи, ключи к большому складскому помещению, где склада, однако, не было, а было много комнат, к каждой из которых у него тоже был ключ.

Сейчас он стоял в одной из них, и перед ним на стене висела оперативная карта, на ней были вычерчены концентрические круги, и круги эти, все уменьшаясь, сходились к одной точке.

Его помощник, прихлебывая черный кофе, работал над лежащим перед ним списком. В списке были имена и профессии специалистов из всех областей знаний.

— Ты ведь, конечно, понимаешь, — отозвался помощник, — что стоит нам привлечь этих людей, и вероятность, что ты окажешься в идиотском положении, страшно возрастет.

— Привлечь их уже пора, — сказал Ключник, по-прежнему не сводя глаз с карты, с той точки на ней, которая была домом Мэри.

Помощник оторвался от списка.

— А что, если все это детские фантазии и подслушали мы просто-напросто игру?

— Корабль садился вот здесь, — Ключник ткнул пальцем в один из внешних кругов. Пересекая круги, палец двинулся к центру. — Разговор об оставшемся члене экипажа мы слышали здесь. — Он остановил палец на точке, которая обозначала дом Эллиота. — Слишком близко, чтобы могло быть простое совпадение.

Перегнувшись через плечо помощника, Ключник нажал кнопку магнитофона, и с ленты зазвучал голос Эллиота:

— …издалека, из космоса. Майкл, из такого места, что мы и вообразить себе не можем. Мы должны помочь ему… — Ключник остановил магнитофон, и в комнате снова стало тихо. В ночь приземления он сам почувствовал, как ужасающе огромен был инопланетный корабль, сам видел на экране слежения, как невероятно мощное, прибывшее со звезд средоточие энергии опустилось за горизонт. Поведение корабля следовало схеме, которая его ведомству была хорошо знакома, так как наблюдалась уже много раз. Различие было только в том, что на этот раз корабль застали врасплох.

Помощник поднялся из-за стола.

— Ну хорошо, — сказал он и постучал пальцем по списку, — здесь все, кто тебе нужен. Выглядит как список приглашенных на нобелевский банкет.

— Собери их.

— Выслушаешь ты хоть пару слов, пока мы еще не втянули в эту историю ученый мир? Если и в самом деле один из членов экипажа остался на Земле, маловероятно, чтобы он укрылся в чьем-нибудь доме.

— Почему?

— Да потому, что он совсем не такой, как земляне. Он бы повел себя как партизан, прятался в холмах. — Помощник показал на карте те места, где, по его мнению, могло скрываться то, что они ищут, что бы это ни было. — Ты думаешь, их не обучают выживанию в неблагоприятных условиях? Думаешь, разум, который стоит за кораблем, не предусмотрел такой возможности?

— Мы застали их врасплох, — негромко ответил Ключник.

— Возможно, что и застали. Но если бы ты был совсем не такой, как земляне, стал бы ты ходить от двери к двери в ближайшем населенном пункте и в них стучаться?

— Он в том доме.

— Давай установим это точно, а уж потом начнем обзванивать ученую братию, — Помощник опять постучал пальцем по списку. — Как только эта публика съедется, начнется галдеж. Не будет никакой возможности предотвратить утечку информации. И если ты ошибся, если в том доме не окажется ничего, кроме двух-трех придурковатых мальчишек, работу потеряешь ты, а не кто-нибудь другой. Окажется, что десять миллионов долларов ты пустил на ветер. Сейчас правительство урезает бюджет, ты это помнишь? Мы где-то на самом краю, нас вот-вот столкнут.

Ключник показал на список:

— Собирай их.

Помощник вздохнул.

— Если ты ошибешься, нам с тобой придется переключиться на сбор улик для бракоразводных процессов, будем шататься по мотелям — выездная группа какого-нибудь сомнительного частного сыскного агентства. Если твой инопланетный идол и вправду где-нибудь недалеко, то только здесь, в этих холмах, перебивается как может.

— Как Робинзон Крузо.

— Вот именно. И уж, во всяком случае, не распивает молочные коктейли ни в чьей кухне.

А как раз в это время инопланетянин сидел в кухне и тянул через соломинку молочный коктейль. Да, конечно, соломинка — одно из самых замечательных изобретений землян; через нее так удобно пить!

— Нравится, Ип? — спросил Эллиот, сидевший напротив.

Совсем не такое, как земляне, существо кивнуло, и невероятно вкусная жидкость снова забулькала в его стакане.

Много раньше внесенные в список специалисты, разбросанные по всей стране, прошли, даже того не подозревая, всестороннюю проверку их благонадежности, и только после этого их пригласили вступить в очень странную организацию, что они и сделали, одни откровенно потешаясь, другие не скрывая презрения; ни один не принимал своей подписи всерьез и не допускал даже отдаленной возможности того, что их знания и опыт могут когда-нибудь понадобиться этой организации на самом деле, и теперь каждый, остолбенев от удивления, слушал говорящий по междугородному телефону голос, а когда, наконец, клал трубку, то потом еще долго смотрел на нее и раздумывал, кто же сошел с ума — он или правительство.

В укромном уголке недалеко от места приземления передатчик Ипа посылал и посылал непрерывно свой сигнал в космос. На него не было патента, не было лицензии, и напоминал он хлам, который видишь на свалке. Но, приближаясь к передатчику, Эллиот ощущал, как велика поступающая в него и излучаемая им энергия, и понимал, знал точно, что это странное устройство на самом деле — триумф технической мысли.

Наступила ночь, а он все не уходил, оставался здесь, наедине с передатчиком. Будто сверчок, зовущий пару, в траве чуть слышно пощелкивал храповик.

Эллиот лег на спину и устремил взгляд в усыпанное звездами небо. Он мал и ничтожен, и голова у него забита всякой чепухой, но он навсегда полюбил звездный свет. Временами луна будто раскалывалась надвое, и яркое золото вспыхивало внутри, а потом широкая мерцающая полоса протягивалась между звездами. Тихий голос произносил непонятное слово — или это просто дышал ветер?

Эллиот слушал, как работает передатчик, слушал код, который, хоть был и за пределами его понимания, волновал все его существо: отраженный перевернутым зонтиком, лунный свет проникал в глубины его души.

Эллиот чувствовал, как Мэри волнуется о том, где он и что делает в такой поздний час, но он отключился от ее сознания и раскинул руки в траве. Звезды ткали покрывала из света, и эти потоки красоты, едва доступные глазу, текли, гипнотизировали его. Час проходил за часом, а он все лежал, беспомощный, скованный силами, о которых не должен был бы даже знать, силами, которыми никто на Земле пока еще не должен владеть.

По телу его пробежала дрожь, но не от холода: Эллиота до мозга его земных костей пронизало чувство космического одиночества.

Он застонал под бременем, которое на него легло, ибо еще не готовы земляне страдать от тоски по звездам.

Так прошептал голос, и юный разум Эллиота стал раскрываться — шире, шире.

…Для землян, пока еще привязанных к своей планете, сказал золотой шепот, эхом отдаваясь в бесконечных коридорах вселенной, боль вселенской любви непереносима.

Эллиот смотрел на ночное небо, и ему казалось, что он выходит из своего тела, улетает из него в древнее сияние звезд, так ласково манящее, однако мудро скрывающее от людей свои тайны. Эллиот заметался на траве. Ударом молнии для него было принятое послание, послание, рассчитанное на существа, намного опередившие его в развитии, на существа, природа которых позволяет им любить звезду и быть любимым в ответ всей ошеломляющей мощью солнца.

Музыка сфер поглотила его без остатка, взяла его жалкую маленькую душу землянина и ошеломила трепетом, от которого земляне с рождения защищены.

Он подавил рыдание, кое-как поднялся, подошел, покачиваясь, к велосипеду. Ему не под силу было это принять, не под силу справиться с низвергающимся на него водопадом образов пространства-времени, невыносимой, не укладывающейся в сознании кривизны.

Он нажимал на педали, и фары, эти маленькие луны у его ног, поворачивались то в одну сторону, то в другую. Когда велосипед, подпрыгнув, съехал на пожарную просеку, руки и ноги у Эллиота тряслись.

Стены в кабинете Ключника были увешаны фотографиями; надпись внизу каждой сообщала, что фотография является собственностью военно-воздушных сил. На некоторых снимках были всего лишь световые пятна с размытыми очертаниями — красивые полосы в небе, движущиеся горизонтально или вертикально, зато другие были вполне четкими и оставляли впечатление достоверности, особенно когда снимок был сделан пилотом разведки ВВС, то есть человеком, который минимально подвержен галлюцинациям и еще меньше склонен морочить людям голову обычными для фотолюбителей трюками.

На столе Ключника красовался гипсовый слепок, сделанный с отпечатка ноги Ипа в глине близ места приземления. Рядом в палке лежал анализ следов топлива, оставленных кораблем.

Ключник сейчас говорил по телефону с лицом, стоящим намного выше его по служебной лестнице; он заверял это лицо, что возглавляемая им, Ключником, организация в самое ближайшее время начнет оправдывать расходуемые на нее средства.

— Еще несколько дней… нет, задержка неизбежна… мы следуем первоначальным указаниям, согласно которым для инопланетянина должна быть подготовлена полная система жизнеобеспечения…

Ключник замолчал и стал слушать: кивнул, побарабанил пальцами, заверил снова:

— Район находится под наблюдением, никто и ничто не может проскользнуть мимо нас… да, очень хорошо…

Он положил трубку. Была ночь, затишье перед бурей. Он отхлебнул кофе. Если он ошибается, если под сетью, которую они набросят, окажется только воздух, он наверняка потеряет работу. Но два-три часа в любом случае предстоят совершенно восхитительные.

Дверь открылась, и вошел помощник.

— Карантинный антиинфекционный блок невероятно большой. Ведь проверять придется весь дом.

— Ну и что?

— А то, что видел ты когда-нибудь полиэтиленовый шатер величиной с дом? И чтобы от него во все стороны торчали трубки? Это будет самое странное зрелище в пяти округах, и, голову даю на отсечение, не меньше миллиона народу съедется смотреть.

— Их не пропустят.

Помощник посмотрел на слепок ноги Ипа.

— А почему бы нам не войти туда втихую, не захватить инопланетянина — и до свиданья? Без шума.

— Я-то с тобой согласен, — сказал Ключник, — но они хотят, чтобы было по-другому. — И он кивнул на телефон.

— Еще бы, ведь какая реклама для них, если мы поймаем инопланетянина! Но если его там не окажется… а мы навалимся на местных жителей с этим вот оборудованием… — Помощник постучал по стопке бумаг. — …мы многих травмируем. И люди подадут в суд. Не забывай об этом.

Помощник повернулся и вышел.

Ключник об этом не забывал. Но не забывал он и об очень многом другом. Он знал: инопланетянин рядом. Он закурил сигарету, пустил дым в потолок и швырнул погасшую спичку в гипсовый след Ипа.

Прикатили грузовики, некий склад открыл свои двери, и люди в военной форме взмахами рук направили привезенное оборудование во вместительные глубины здания.

Ключник все зарегистрировал и зарегистрировал тех, кто должен был это оборудование собрать. Складское помещение стало похоже на военный госпиталь.

Инопланетянин открыл дверь чулана, и на подушки рухнул Эллиот. Глаза у него опухли, на губах дрожали слова на языке звезд, которые он не мог произнести. Он сидел, рыдая беззвучно, а его старый-престарый гость на него смотрел.

Существо из космоса дотронулось до лба Эллиота. И тут же влияние галактик ушло из мальчика, унеслось в бескрайние просторы, к жителям дальнего космоса, для которых предназначалось. Через минуту Эллиот уже спал в невидимом коконе, сквозь который не проникнуть было звездной отраве.

Старый путешественник смотрел на спящего мальчика и ощущал разом горечь и нежность, боль и радость, причину которых сперва не мог понять, но потом понял, что просто любит этого ребенка.

Он наставник и защитник этого мальчика, но в чем его наставил? В темном ночном безумии? А чему научил? Воровать скобяные изделия?

Но благодаря Эллиоту — и он опять дотронулся до лба мальчика — ярче разгорается свет-его-сердца. Нет, не он учитель Эллиота, а Эллиот — его учитель, его наставник и защитник. Жил ли когда-нибудь на свете ребенок, подобный этому?

Такой же самоотверженный и преданный?

Да одарят его добрым знанием, таким, какое он способен воспринять, использовать и усвоить, все звезды Вселенной!

Движениями пальцев Ип отдал приказ прозрачным потокам лунного и звездного света стать гибкими и любовно окутал ими спящего Эллиота.

За дверью кто-то негромко засопел, и старый ботаник понял, что это, как обычно, Харви пришел ночевать у него в чулане.

Инопланетянин открыл дверь, и Харви, и теперь еще чувствовавший себя в его обществе не совсем уверенно, неслышно проскользнул внутрь. Он понюхал спящего Эллиота, обошел несколько раз вокруг одной из подушек и уселся напротив Ипа.

Ип посмотрел на Харви; когда Харви посмотрел на него в ответ, глаза у пса бегали, но их взгляды все равно встретились, вскоре язык у Харви вывалился наружу, а одно ухо поднялось: в своем собачьем воображении он видел сейчас космический суп, и в супе этом плавала Вселенская Кость. Он облизнулся и заскулил.

При помощи световых телелучей прямо из сознания в сознание Ип объяснил ему все, что следует знать собаке, когда она воет на луну.

Мэри стояла перед выдвижным ящиком и перебирала в нем папки. Только одиннадцать утра, а ноги уже болят убийственно. Она посмотрела на гору бумаг, которые ей предстояло разложить по папкам. В вентиляционную бы их шахту, вот красивое было бы зрелище: порхающая корреспонденция!

— Когда у вас появится возможность, Мэри, вы сообщите коммерческому отделу о моих соображениях?

Когда у нее появится возможность. Она посмотрела на своего шефа. Тупица, тиран, садист и дурак, будь он одинокий, она бы вышла за него замуж. Чтобы наконец можно было присесть.

— Конечно, мистер Краудер, постараюсь как можно скорее.

— И заодно не могли бы вы…

— Конечно, с радостью.

— Но ведь я еще не сказал вам, что я имею в виду. — И шеф удивленно наморщил лоб.

— Простите, мистер Краудер, мне показалось, что шкаф сейчас повалится. С ним это иногда бывает.

— Правда?

— Если выдвинуть все ящики.

Отвлекающий маневр удался: мистер Краудер стоял и смотрел на шкаф. Удивительно, каким образом он, ничего не умея, достиг своей должности в корпорации. Но еще удивительнее, что она на своей должности до сих пор не сошла с ума. Надо уходить, она уйдет сегодня же и наймется на бензозаправочную станцию. Похоже, что чувства юмора у автомехаников, особенно когда они обслуживают ее машину, больше, чем у шефа.

— Значит, если выдвинуть все ящики.

Краудер внимательно разглядывал шкаф.

— Лучше и не пробуйте.

— Но ведь тогда нужно прикрепить его к стене?

— Возможно.

А еще интереснее было бы прикрепить к стене мистера Краудера. И использовать в качестве доски для объявлений.

— Я должен сказать об этом хозяйственникам.

И Краудер удалился; до обеденного перерыва она от него избавилась.

Обеденный перерыв Мэри провела на скамейке в парке, жуя сандвич с дарами моря и растирая подъем ноги. Рядом с ней пожилая женщина разговаривала о чем-то со своей бумажной продуктовой сумкой.

Наверно, эта женщина тоже в свое время раскладывала по папкам бумаги.

Этим же кончит и она. Тесным общением с бумажной сумкой.

Мэри вытянула ноги и вздохнула. Ну почему все не появляется мистер Тот-Что-Нужно с роскошной визитной карточкой? Она закрыла глаза и попыталась представить его себе.

Но вместо него в ее воображении снова и снова появлялся кто-то ростом с подставку для зонтиков, он шел к ней, переваливаясь с боку на бок, и в руке у него был леденец.

Эллиот открыл свой шкафчик в подвальном этаже школы и свалил туда в кучу учебники, мятые тетради, записи. Удрученно посмотрел на эту груду: скука смертная, совсем не то, что свет звезд. Он захлопнул дверцу шкафчика, повернулся и зашагал по коридору. Стены серые, весело, как в тюрьме. И в довершение всего навстречу идет Лэнс, Всезнайка Года.

В руках у Лэнса было зеркало. Он поднял его так, чтобы в нем отразилось лицо Эллиота.

— Мальчик Года, друг президентов, королей и…

Лэнс стал так чтобы в зеркале оказалось и его лицо.

— Конечно, вместе с тобой там будет и еще кто-то. И мы знаем кто, правда? Розовый, смешной, с голубыми глазами — так?

Эта пошлая, такая типичная для всезнайки тирада возымела желаемое действие: Эллиоту очень захотелось как следует Лэнса пнуть.

Лэнс улыбался: наконец и он чего-то добился в жизни. Если его лицо появится на обложке «Тайма», его прямо из пятого класса школы возьмут в аэрокосмическую программу, и он будет давать консультации по способам общения с инопланетянами: ведь именно от инопланетянина непрерывно принимает теперь сигналы его голова.

— Он говорит со мной. Эллиот, все время говорит. Я ему очень нравлюсь.

— Интересно, чем?

— Он чувствует, что я могу быть ему полезен. Эллиот… — Лэнс взял его за рукав. — Ты понимаешь, что важнее нас в нашей школе теперь никого нет? Потому что мы в контакте.

Всегда прищуренные глаза Лэнса сузились еще больше и стали похожи на глаза разбуженной днем белки-летяги.

Эллиот посмотрел в эти водянистые глазки и вынужден был признать: да, правда, в них светится Ип. Пнуть Лэнса, как ему этого ни хотелось, он не мог.

— Ты прав, Лэнс, так оно и есть. Мы в контакте. Ну, пока, мне надо идти.

Он зашагал дальше по коридору, а Лэнс в другую сторону. В голове у обоих жужжало, особенно у Эллиота, и жужжание было окрашено тоской: сквозь стену школы вошла и прокатилась по обоим мальчикам волна космического одиночества. Обнаружить источник этого чувства можно было бы очень легко: для этого достаточно было пройти через городок, повернуть направо, к домам около холмов, и в один дом войти; там, в чулане на втором этаже, сидел и держал в руках горшочек герани космический путешественник преклонного возраста, погруженный в глубокое отчаяние.

— …инопланетянин, — бормотал микробиолог по дороге в комнату совещаний. Он повернулся к коллеге, шедшему рядом. — И черт меня дернул согласиться, чтобы меня внесли в этот список!

— Мне, — отозвался тот, — так или иначе нужно было поехать куда-нибудь отдохнуть.

— Правительство, — сказал микробиолог, — могло бы придумать лучший способ растрачивать попусту наше время…

Они вошли в комнату совещаний, где у стола уже почти не оставалось свободных мест, а под потолком клубился табачный дым: вперемешку сидели ученые, военные, медики, и звуки их голосов сливались в негромкий гул.

Позвякивание ключей возвестило о приходе руководителя группы, который занял место во главе стола, воцарилось молчание.

— Дамы и господа, я вас задержу очень ненадолго. Я знаю, что вы с дороги, устали, а встать вам придется завтра до рассвета. Карантинная система, которую мы используем, сложна, и потребуется подготовка…

Что такое был Ключник, этот спокойный человек в середине набирающего скорость циклона?

В детстве ему не давала покоя странная мечта, будто на Землю прилетает инопланетный корабль и именно ему из всех людей экипаж корабля решает передать свои знания. А он потом передает эти знания всему человечеству. Детские мечты сбываются редко. Мечта Ключника привела его к наблюдению все более и более необычных явлений, и в конце концов он оказался одним из тех, кто видит загадочное во вспышке в небе, в полоске газа на горизонте, в непонятном контуре на экране локатора. Ключник подружился с пустынями и вершинами гор. Он проводил там месяцы, и над головой у него по ночам разворачивалась карта звездного неба, по которой, доводя до исступления таких, как он, своей недоступностью, плыла тайна.

Но, как любой настоящий охотник, он постепенно обнаружил систему в движении своей жертвы. Ему за ней было не угнаться: он ездил в «джипе», а ее энергию можно было сравнить с энергией кометы; в его распоряжении была только земная техника, а разве может земная техника двигаться с легкостью, с какой движется инопланетный корабль? Однако похоже, что привычке подвластно все, что живет во вселенной, и Ключник установил, что подвластен ей и капитан небесного корабля: появления корабля определенно были связаны с жизненным циклом растительности на Земле. Ключник обнаружил закономерность: огромный корабль прилетает в пору цветения. И теперь на стене кабинета Ключника висела крупным планом фотография корабля в момент взлета в холмах за домом Эллиота. За стенами его кабинета «склад» гудел, как потревоженный улей, от развернувшейся в нем лихорадочной деятельности: прибывали все новые и новые специалисты, техники, помощники. Ловушка закрывалась медленно, гораздо медленнее, чем хотелось бы Ключнику, но, чтобы трофей не пострадал, нужно было тщательно ее собрать, не забыв ни одной детали.

Внутри «склада» были теперь все существующие на Земле системы жизнеобеспечения, ибо мертвое существо из космоса не было бы для Ключника настоящей наградой за его труды. Наградой был бы только живой трофей, и Ключник делал все, что было в его власти, чтобы сохранить трофею жизнь. Ключник располагал средствами, нейтрализующими любое вредное воздействие, от которого инопланетянин мог пострадать из-за длительного пребывания в чужой для него среде, в распоряжении Ключника были все достижения медицинской науки, все, что Земля могла предложить оказавшемуся на ней члену инопланетного космического экипажа, она предлагала.

Ключнику не приходило в голову, что опасной может быть и чрезмерная опека, что маленький космонавт не нуждается, возможно, ни во внутривенном питании, ни в пересадке органов и что самая лучшая пища для него — лепешечки М&М и шоколадное печенье.

Но Ключник накинул на инопланетянина единственную сеть, какую мог вообразить, гигантскую сеть, в которой каждому узлу соответствовал высококвалифицированный специалист в какой-нибудь области знании: действуя как единое целое, сеть эта была в состоянии вернуть к жизни замороженного мертвого мастодонта, пробудить любой орган, омолодить любую клетку, поддерживать жизнь существа, дышащего любой мыслимой во Вселенной атмосферой.

Уже шла сборка невероятного количества всякого оборудования; если бы каждый из висевших уже сейчас наготове проводов подсоединили к телу Ипа, Ип стал бы похож на телефонный коммутатор.

«Мертвый инопланетянин мне не нужен» — эти слова, которые Ключник снова и снова повторял съезжающимся членам группы и своим подчиненным, были приказом.

Будто электричество бежало по гигантской сети Ключника, казалось, что она добела раскалена и она вот-вот должна была упасть на существо в три фута ростом. И существо это каким-то образом о ней знало.

Герань повесила голову, и повесил голову Ип, чьи руки, лежавшие у него на коленях, были похожи сейчас на две мертвые каракатицы. Он потерял всякую надежду, что передатчик ему поможет. Радиомаяк работает уже несколько недель, а ответа из космоса нет. Огромный корабль со своим экипажем где-то далеко, его уже не дозовешься.

«Я гибну, Учитель», — чуть слышно пролепетала герань, но старый ботаник ничего не мог сделать: растению передавались его чувства, а чувства были ему сейчас неподвластны. Космическое одиночество пронизывало его до костей.

Он оперся о голову Маппита и выглянул в окошко чулана. Сфокусировавшись на телескопическое зрение, взгляд его ушел в синюю глубину неба, но нигде не сиял корабль, не мерцал его ореол, не тянулась полоса газа. Зато пролетел самолет, он тащил за собой воздушный баллон с рекламой ярмарки: сегодня после полудня ее посетителям будут демонстрировать двух орангутанов.

Он отвернулся. Скоро будут демонстрировать и его. Из него сделают чучело, покроют лаком, и он будет стоять на полке. Возможно, рядом положат шоколадное печенье, тоже лакированное, чтобы показать, чем это существо питалось.

Он открыл дверь чулана и вышел в комнату Эллиота. С трудом поднимая ноги, перебрался через кучи хлама. Шагнул в коридор.

Шлепая перепончатыми ногами по ковровым дорожкам, спустился, глубоко подавленный, вниз по лестнице.

В коридоре на первом этаже он остановился, переполненный внутренним пульсом дома. Сумасшедшее место, и хотя все здесь вверх дном, он его любит. О, если бы он мог принести в этот дом достаток и осуществить мечты тех, кто здесь живет! Но он может только сделать, чтобы мебель повисла в воздухе, а какая от этого польза? Только труднее сесть на стул.

Он вошел в кухню и открыл холодильник.

Что там есть подходящего для инопланетянина?

Он ощутил странное желание, довольно сильное, поесть сыра.

Чем бы его запить? Он взял бутылку из цветного стекла.

Язык его быстро произвел анализ напитка: ячмень с солодом, хмель, немножко риса и кукурузы. Безвредно.

Он выпил стакан, напиток пришелся ему по вкусу, и он повторил.

На кухонном столе лужей расплескалось солнце. Он посмотрел на окно. Показалось это ему или оно на самом деле покачнулось сперва влево, а потом вправо?

Какое странное ощущение!

Он откупорил вторую бутылку.

Потом встал и обнаружил, что не может сделать ни шагу.

Чтобы не упасть, он вцепился в край стола. Ну, вот и все. Он этого ждал. Земное тяготение его победило.

Ноги у него подгибались, именно этого он и опасался, именно это и должно было случиться в конце концов, когда нагрузка для его скелета станет непосильной. Ноги разъезжаются, лодыжки как ватные. Он натолкнулся на плиту, отлетел как мяч, вылетел в проем двери.

Едва держась на ногах, он перебрался в гостиную и включил телевизор.

— …протяни руку-у, — пел телевизор, — протяни руку-у и коснись…

Он смотрел отупело на экран, веки его смыкались.

Зазвонил телефон. Инопланетянин протянул свою похожую на каракатицу руку, взял (он видел, как это делает Эллиот) трубку. Из трубки послышался женский голос, похожий на голос Мэри, но старше, ворчливей и, пожалуй, немного безумный:

— Алло, это ты, Мэри? У меня только минута, но я хотела дать тебе рецепт, ты от него будешь просто в восторге, в нем есть все, что тебе нужно, учитывая твое несбалансированное питание…

— …протяни руку-у, — пел телевизор, — протяни руку-у и скажи: «Привет»…

— Скажи: «Привет», — сказал пьяный старый домовой.

— Эллиот? Это ты, мой ангелочек? Почему не в школе? Не заболел? Это твоя бабушка, милый.

— Скажи по буквам «механический».

— Тебе нужно лежать. Эллиот. Возвращайся в постель сию же минуту. Передай маме, чтобы она мне позвонила.

— Мне позвонила.

— Выздоравливай, мой дорогой. Укрывайся теплым одеялом.

Болтливая старая дура чмокнула в трубку.

Наклюкавшийся старый ботаник ответил тем же.

Он открыл новую бутылку пива и, задрав ноги вверх, стал смотреть телевизор.

Но он не подумал о том, что его мозг, опьянев, не перестал излучать мощную волну, и волна эта теперь, как и он, не совсем трезвая.

И эта волна, обежав комнату, ударила в стену, прошла сквозь нее и поплыла по улицам, раскачиваясь и петляя, и наконец, достигнув стен школы и замерев на мгновение, ринулась в атаку.

Когда назюзюкавшаяся волна ударила в Эллиота, тот сидел, склонившись над столом, в кабинете биологии.

Учитель говорил:

— Перед каждым из вас стоит стеклянный сосуд. Я буду подходить и класть туда клочок ваты, пропитанной эфиром, а потом каждый из вас опустит в банку свою лягушку и станет ждать, когда жизнь ее оборвется.

Эллиота качнуло вперед, и он приложил к банке губы. И качая издавать космические звуки, невнятные, но явно отмеченные печатью опьянения, похожие на те, которые сам Ип издавал в эту минуту:

— Буль-буль, ба-ба-ба-ба, бэ-э, бэ-э…

— Что касается нашего комика, то мы его очень просим замолчать.

Эллиот и попытался это сделать, но казалось, что комната потеряла правильную форму, расползлась, и то же самое происходит с ним. Пытаясь вернуть себя в нормальное состояние, он посмотрел на девочку, сидящую рядом, некую Пегги Джин: ей, похоже, звуки, которые он только что издавал, доставили удовольствие. Она незаметно улыбнулась ему, он улыбнулся ей в ответ, но ощущение у него было такое, будто его губы сделаны из пластилина.

— Ну, а теперь… — И учитель смочил ватку эфиром.

Эллиот посмотрел на лягушку в сосуде. Лягушка глядела на него во все глаза, и до Эллиота впервые дошло, что Ип на нее похож; будто смотрел на него сейчас беспомощно из сосуда сам космический путешественник.

— Нет, вы вправду хотите убить это бедное беззащитное существо? — спросил Эллиот.

— Да, хочу, — ответил ему учитель.

Эллиот вскочил и стал бегать от стола к столу, освобождая одного за другим пучеглазых пленников, и те, прыгая по полу к двери, стали покидать помещение.

Вытянув под столом длинные ноги. Тайлер грустно покачал головой. Впервые за время, что он знал Эллиота, Тайлеру его стало жаль: что теперь с ним будет? Эллиот изменился, он уже совсем не та скаредная крыса, какой был раньше. Если говорить честно, Эллиот теперь почти хороший. И вот он на глазах у всего класса сошел с ума!

— Сэр, — сказал Тайлер, пытаясь отвлечь внимание учителя от Эллиота, — в ваш пакет с завтраком прыгнула лягушка!

Учитель схватил пакет и вытряхнул из него содержимое; ветчина и сыр из сандвича упали в раствор формальдегида и, мгновенно замариновавшись, опустились на дно. Никакой лягушки в пакете не оказалось. Последнюю из них в эту минуту сталкивали с подоконника за окно, и делал это Грег, на губах которого от возбуждения пузырилась слюна.

Разъяренный учитель вытащил Эллиота из класса. Стив достал свою крылатую бейсбольную шапку, надел ее и подвигал крылышками.

— Исключат, уж это как пить дать, — сказал он.

И задумался над тем, что может случиться с человеком, когда им начинает управлять сестренка.

А тот, кто на самом деле управлял сейчас Эллиотом, тот, кому Эллиот был обязан временной потерей разума, бестолково переключал телевизор с одной программы на другую. Потом Ип, уже совсем опьяневший, уселся поудобнее в кресло, и теперь оттуда торчали не уместившиеся на мягком сиденье две большие ступни. Передавали последние известия, и этот великолепный для Ипа день омрачило сообщение об аварии в шахте:

— …южная штольня обвалилась, — говорил в микрофон обсыпанный пылью спасатель. — Думаю, что мы подняли наверх всех, но состояние этих людей критическое.

Послеполуденному миру крупным планом показали пострадавших шахтеров. Не вылезая из кресла, маленький домовой поднял палец. Кончик пальца засветился розовым светом.

Пострадавшие поспрыгивали с носилок. С криками изумления они задвигали руками и ногами, а потом бросились обнимать друг друга.

Ип раскупорил новую бутылку пива.

Разъяренный учитель тащил Эллиота по коридору. Жизненный путь учителя биологии вообще не усыпан розами, а орды подростков, с которыми учителю приходилось каждый день иметь дело, уже расшатали его нервы; иногда ему приходила мысль, что в эфир, возможно, ему стоило бы погрузить собственную свою голову. А уж о голове Эллиота и говорить нечего, ее бы он погрузил в эфир, не раздумывая. С трудом подавляя в себе это желание, он решил передать Эллиота в руки директора школы в надежде на то, что директор высечет Эллиота сам или прикажет это сделать другим. Но, разумеется, современная система образования таких мер воздействия не допускает, и, когда дрожащий и надломленный учитель вышел, пошатываясь, из кабинета директора, у него было чувство, что с детьми ему не справиться.

А в кабинете директора сейчас претворялись в жизнь мягкость и либеральный подход. Директор, педагог с передовыми взглядами, достал свою сделанную из корня эрики трубку, закурил и стал создавать атмосферу взаимного доверия.

— Скажи, сынок, что с тобой было? — Он погасил спичку и не спеша затянулся. — Такие, как ты, мой мальчик, сами создают для себя преисподнюю. Ты отвечаешь за свою жизнь…

Директора понесло; для него не было собеседника более приятного, чем он сам, и оттого, что аудитория в лице Эллиота слушала как зачарованная и не шевелилась, уверенность его в себе только росла. Он сек мальчика штампами, цепочками штампов, позаимствованных у телевидения, из газет, из скучных специальных журналов, и сек также перлами, рожденными его собственным неглубоким умом.

— …Пойми, что в нашу эпоху человек должен поднимать себя за шкурки собственных ботинок.

Его трубка посылала вверх маленькие самодовольные облачка дыма. Мир стоит прочно. Бунтующая молодежь скоро поймет: оттого, что она раскачивает лодку, ничего хорошего не получится. Вынимая изо рта трубку, он размахивал ею в воздухе. Должность директора в надежных руках. Педагогика неколебима.

Но только Эллиота вдруг стало выталкивать из кресла вверх.

Виноват был, конечно, Ип. Его изрядно хлебнувшая волна, резвясь, носилась по кабинету директора и, наконец, как вода выталкивает вверх пробку, начала толкать вверх бедного Эллиота.

Изо всех сил вцепившись в подлокотники, он пока удерживал себя в кресле: директор не понял, что происходит, ему казалось, что Эллиот просто ерзает.

— …из-за несерьезного отношения к жизни ты и твои друзья теряете драгоценное время. Понятно тебе, о чем я говорю? — Совсем позабыв об Эллиоте, завороженный монотонностью собственной речи, он раскрывал и закрывал рот. — …мир, сынок, величина известная. Оторвись от несуществующего. Именно в этом, мне кажется, корень всех твоих трудностей.

Но настоящий корень трудностей Эллиота был сейчас в том, что его с корнем вырывало из поля земного притяжения. Налакавшаяся волна подбрасывала его, игриво толкала вверх с силой, справиться с которой руки его теперь не могли. И Эллиот всплыл под потолок кабинета.

Директор, повернувшись в другую сторону, в это время протирал очки и бубнил:

— …предсказуемое поведение, мой мальчик. Знаешь ли ты, чего смогло добиться человечество, когда обнаружило, что поведение вещества предсказуемо?

И он посмотрел туда, где должен был сидеть Эллиот.

Эллиота он там не увидел. Эллиот плавал в воздухе под потолком, что и обнаружил тут же директор, чьи выпученные глаза в результате этого открытия выпучились еще больше. Он вжался в свое вращающееся кресло, а его пальцы, впившиеся в очки, выдавили линзу. Его нос распух; ему казалось, что из носа вот-вот хлынет кровь, и еще казалось, что его голову, будто носок, вывернули наизнанку.

Директор поднял руку, призывая к молчанию, хотя молчание и так царило в комнате. Потом еще глубже вжался в кресло и чуть слышно завыл голосом, похожим на голос Харви.

Эллиот плавно опустился в кресло.

— Можно мне идти, сэр?

— Да-да, и-ди…

Мощнее всего пьяная волна была у своего источника, там, где, размахивая руками, слонялся по дому Ип.

Он выпил полдюжины бутылок пива. Для жителя Земли соответствующее количество алкоголя, циркулирующего в организме, не очень велико, но на маленькое, тонко настроенное, прожившее бессчетное множество веков невинное создание с неба это небольшое количество легло тонной кирпичей.

Стукаясь об одни вещи, валя другие, спотыкаясь, он бродил по комнатам. Харви преданно следовал за ним. Благодаря тому, что сейчас поступало телепатически в мозг Харви, пес тоже был в плохой форме, бедное животное не приплясывало, как обычно, а пошатывалось.

— Что с тобой? — спросило его страшилище. — Разве ты не можешь ходить прямо? Ходи, как я. — И Ип перекатился через подушку.

Ип покатался по подушке, потом встал и, пытаясь изобразить танцевальные движения в стиле «диско», которым учила его Герти, запел:

— Пе-реломы буд-дуттт…

Пел он правильно, но казалось, что воздух от его пения светится. Харви слушал, и ему мерещились огромные вырубленные в камне пещеры далеких миров, в них появлялись и исчезали маленькие страшилища, и в конце концов Харви жалобно завыл.

— …но это толллько роккк-н-роллл..

Страшилище раскачивалось, тряся круглым, как мяч, животом. Эта необычная демонстрация достижений в хореографии продолжалась бы, возможно, и дольше, не вернись домой Мэри. Она вошла в дом через переднюю дверь, полистала журнал, который увидела на столике для корреспонденции, и прошла в кухню.

Гость из космоса решил, что настало время оповестить ее о своем существовании. Он принимал все волны, излучаемые ее мозгом; да, теперь он показаться ей может. И он заковылял по коридору.

Харви, хотя странные видения осаждали сейчас его самого, знал: это безрассудно.

Мэри вот-вот должна была уже появиться из-за угла коридора, когда Харви, прыгнув, очутился впереди Ипа. Пес, встав на задние лапы перед Мэри, загородил собой страшилище, высунул язык и так и остался стоять в этой просящей позе.

— Я и не знала, Харви, — сказала Мэри, — что ты так хорошо умеешь служить. Это Эллиот тебя научил?

Пес кивнул.

— Но кормить тебя еще рано, Харви, ты это знаешь.

И, повернувшись, Мэри пошла в сад.

Изнемогая от боли, Харви буквально рухнул на передние лапы; не склонный вообще переутомлять ни разум, ни тело, он никакого удовольствия от своего подвига не получил. Он посмотрел на древнее космическое страшилище. Древнее страшилище посмотрело на него, а потом за него, в направлении двери, ведущей в сад. Нужно, чтобы Мэри узнала, как он мудр.

Он оттолкнул Харви.

Пес антигравитировался, а потом снова опустился на пол, на два шага правее, и в это мгновение в дом с охапкой цветов в руках вернулась Мэри.

В один прыжок Харви опять очутился перед Ипом и лихорадочно забил хвостом. Ип уже оторвал ногу от пола, чтобы шагнуть к Мэри; поскольку сохранить равновесие в таком положении трудно, удар хвоста Харви, швырнув Ила вдоль коридора, забросил того в открытую дверь.

Харви снова стоял на задних лапах, было ужасно больно, но он терпел: Мэри остановилась перед ним, из-за цветов почти ничего не видя.

— Что-то ты очень возбужденный сегодня, Харви, — сказала она.

Пес кивнул снова.

Мэри прошла в кухню и поставила цветы в воду, потом подхватила со стола узел одежды, которую привезла из химчистки, взвалила на плечо и направилась к лестнице. Интересно, Харви на самом деле кивал или ей это только показалось?

Ип качнулся, вдохнул побольше воздуха и возобновил движение к намеченной цели.

Ибо кто знает? Быть может, сегодня последний день его жизни. Если ноги его будут и дальше, как сейчас, подгибаться под действием земной гравитации, он не протянет и до вечера. Но, прежде чем умрет, он обязательно расскажет о себе Мэри.

Собрав все силы, он вернулся в коридор и заковылял к лестнице. Негромко, но нервно ворча, постукивая хвостом — тук-тук, тук-тук-тук-тук — по стойкам перил, к нему присоединился Харви Но Мэри уже ушла из своей комнаты в ванную принять душ. Душ успокаивал ее и помогал собраться с силами, помогал продержаться в этом жестоком мире хотя бы еще один день.

Ип медленно поднимался по лестнице, напевая:

— …эт-то толллько роккк-н-ролл…

Но Мэри уже повернула краны, и шум льющейся воды лишил ее возможности насладиться его пением. Ип заглянул в ее спальню, и поникшие растения, которые, возможно, тоже были навеселе и, уж во всяком случае, пребывали в растерянности, попадали с подоконника на пол.

Престарелый путешественник повернулся, ушел, шаркая и переваливаясь с боку на бок, к себе в чулан, упал на подушки, и сознание его покинуло.

Ключник не знал, что уже душит добычу, овладеть которой так стремился, не знал, что телепатический щуп Ипа уже обнаружил батарею изумительной медицинской техники в его «складе», и вернувшийся сигнал свинцовой тяжестью лег на маленькое существо. Ип был не в состоянии сказать точно, что значит этот сигнал, этот асимметричный световой узор, эта сеть из щупов и зондов, появляющаяся снова и снова на периферии его сознания. Но сигнал этот поверг его в тоску, наполнил тысячью смутных опасений. Раскинувшись, не в силах поднять голову, он лежал на спине в чулане и чувствовал, как механические руки тянутся к нему, хватают его. Он спал беспокойно, и его мучили страшные видения. А в источнике этих видений, некоем «складе» неподалеку, кипела работа. У Ключника в ожидании близкого триумфа словно выросли крылья. Настроение у его подчиненных было приподнятое: исторический для планеты Земля миг приближался. Кто-кто, а уж Ключник знал, насколько этот миг знаменателен, ибо сам он каким-то образом соприкоснулся телепатически с цивилизацией, создавшей корабль и им управляющей. Сказочные грезы посещали теперь его, они намного превосходили все, о чем он мечтал в детстве, и странная любовь взросла в нем, любовь к этому прекрасному, заинтересовавшемуся Землей разуму.

Группа уже была приведена в состояние готовности, начался отсчет времени. Но все происходящее Ключник воспринимал сквозь призму чувства, не покидавшего его теперь ни на миг, — чувства, что он, корабль и экипаж корабля неразрывно связаны. Над ним все время стояла, наблюдала за всеми его действиями их психическая волна. Ну, что ж, пусть убедятся, что и сочувствия, и готовности помочь у него в избытке. Он делает все, что в его силах, чтобы спасти их оставшегося на Земле товарища. Его автопарк сверкал, а когда дверцы машин открывались, становилось видно и сверкание внутри: вспыхивают цифры, пляшут стрелки, светится сложная электронная аппаратура.

И все это ради одинокого инопланетного существа.

В сопровождении всезнайки Лэнса, который не отставал от него ни на шаг, Эллиот вошел к себе в дом.

— Эллиот, что с тобой случилось на уроке биологии? Ты ведь был не в своем уме, ты это знаешь?

— Знаю.

— Странное поведение, Эллиот. Не кажется ли тебе, что не очень-то умно привлекать к себе внимание, да еще в такое время?

И всезнайка поглядел на Эллиота многозначительно, как мышь, которая проела насквозь головку сыра и смотрит по сторонам.

Эллиот опять подавил в себе желание пнуть Лэнса, вздохнул и пошел к лестнице. Лэнс за ним — как жвачка, прилипшая к подошве ботинка.

— Но нашему биокретину, Эллиот, ты задал жару, уж это точно. Ребята из класса, который занимался там после нас, говорят: они вошли и видят — он совсем чумной.

К двери чулана в комнате Эллиота им пришлось перебраться через рассыпанный по полу хлам: Ип был в чулане, он лежал на подушках, и длинные пальцы ног его торчали вверх.

Лэнс изменился в лице.

— И ты спокойно оставляешь его одного? Ты что, спятил? Ведь он самое ценное, что есть в мире, а сюда кто угодно влезет и его похитит!

Эллиот взял старого путешественника на руки.

— Он наклюкался.

Ип открыл глаза:

— Скажи по буквам: «шесть бутылок».

— Больше чем достаточно, Ип.

Лэнс, все еще негодуя, заговорил снова:

— И зачем вообще нужно его прятать? Ведь на него народу захочет посмотреть больше, чем даже на «Нью-йоркских янки»! Это же настоящая золотая жила, Эллиот! Он, ты и я. Все оформим юридически.

Эллиот, поставив Ипа на пол, его поддерживал, но все равно вечный странник стоял на ногах нетвердо.

— Тебе нужен администратор, Эллиот, — простонал Лэнс, — нужен обязательно: ты никакого представления не имеешь о том, как надо обращаться с инопланетянами.

Эллиот, поддерживая Ипа под руку, ощущал тяжесть в теле древнего существа, тяжесть странную, глубокую: ничего похожего его руки не чувствовали никогда.

— Ип!

Он тряхнул инопланетянина, и тот на него посмотрел, но космические видения, которые сейчас открылись Эллиоту в его глазах, отличались от всего, что Эллиот за все эти недели таи наблюдал. Это были самые чудные знаки, какие только можно себе представить. Они обрушились на Эллиота со всех сторон, и тяжесть Ипа стала его собственной тяжестью.

— Ип, что… происходит?

Существо, прожившее бессчетные века, повисло на руке Эллиота. Плотность его тела менялась. Раздавливаемый земным тяготением, он был теперь как центр коллапсирующей звезды, превращался в черную дыру в пространстве.

То, что обрушилось на Эллиота, обрушилось и на Лэнса, который взял Ипа под другую руку: вес Ипа тянул его вниз, и Лэнс, и так небольшой, стал еще меньше.

— Слушай, он со всеми общается через тебя. Он твой. Но нужно оформить все юридически Мой папан юрист. Он что-нибудь придумает. Мы станем миллионерами, поедем куда только захотим. Все будут стараться с нами познакомиться, ведь мы будем самые знаменитые мальчишки в мире. Все захотят увидеть Ипа, а принадлежать он будет нам!

Но принадлежал Ип только гравитации. Голова у него была уже совсем чистая: он нейтрализовал, сфокусировав на миг свои скрытые силы, весь алкоголь, который был у него в организме. Но вот другому процессу, глубокой имплозии своего тела, он обратного хода дать не мог.

Да, кончается его жизнь среди звезд, внутри у него все съеживается до размеров булавочной головки. Его время истекает.

Но нельзя, если ему суждено уйти, допустить, чтобы вместе с ним ушел и мальчик. Однако именно это сейчас и происходило: черная дыра разверзлась, и избежать ее было невозможно. Тот, кто подлетит слишком близко, бывает проглочен — таков закон космоса.

— Скажи… по буквам… «уходите»…

Он хотел, чтобы они оставили его, ушли. Но они к нему льнули, и он чувствовал, как в него втекает их любовь. Глупые дети не понимают, что дорогами, которыми пойдет он, им не пройти. Он древний путешественник по путям бездны, а они всего-навсего несмышленыши…

В чулан прошмыгнул Харви, вид у него был озабоченный, голова опущена вниз: Мэри вернулась, она близко.

Харви посмотрел на существо из космоса, и в его собачьем воображении появилась темная яма; сотканные из света сахарные кости падали в эту яму одна за другой. Что-то прикоснулось к собственным его костям, и он отпрыгнул назад.

— Оставьте меня… — сказал Ип.

Нужно, чтобы он умер один. Но и тогда темная сила окажется, возможно, такой могучей, что начнет всасывать другие оказавшиеся рядом силы. Не вызовет ли он, одинокий пришелец, имплозию всей Земли? Не вывернет ли Землю его смерть наизнанку?

— Скажи по буквам… «опасность»…

Он сфокусировал сознание по очереди на всех космических уровнях, но так и не смог найти формулу, которая позволила бы нейтрализовать темную могучую силу. Он завяз, ему не вырваться, а до корабля много световых лет пути.

Спотыкаясь, мальчики поволокли Ипа через комнату.

— Какой он… тяжелый! — проговорил, тяжело дыша, Лэнс.

Собрав все свои силы, они подняли Ипа и опустили на кровать Эллиота, и тут послышались шаги Мэри на лестнице. Через несколько секунд Мэри открыла дверь в комнату.

— Привет, мальчики!..

Перед ней встал, служа, на задние лапы Харви. Наэлектризованная до невероятности шерсть на нем поднялась, и Мэри, глядя на него, не увидела, как Эллиот набросил одеяло на Ипа.

— Что вы делаете с Харви? — спросила Мэри; пес стоял перед ней, тяжело дыша, на задних лапах.

— Харви, — сказал Эллиот псу, — спокойнее.

А Ип падал глубже и глубже. Он ощущал присутствие тонкого и гибкого существа, хозяйки дома, и знал, что действующая в нем сила затянет и ее, и к общению с ней больше не стремился, ибо пути у них разные. Ей никогда не понять, где она оказалась, если она упадет в открывшуюся в нем бездну. Ее сознание, как и сознание детей, распадется… если он не встанет… встанет… скажи по буквам «встанет»…

Но он не мог пошевельнуться; он мог только слушать, что говорят на своем языке земляне.

— Как дела в школе?

— Хорошо.

— Есть хотите?

— Мы через минуту придем, — сказал Эллиот.

— Есть у вас… сыр? — спросил Лэнс.

Ему срочно нужно было подкрепиться. В голове у него творилось что-то очень странное. Ему казалось, будто он падает, падает в бездну, какой он до этого и представить себе не мог. Как той ночью на велике, но только наоборот: тогда у него было чувство, что еще немного, и он взлетит, а сейчас что-то темное, вязкое тянуло его вниз, и помочь ему мог только швейцарский сыр — так ему, во всяком случае, казалось.

— Кто-то уже съел весь сыр, — сказала, подозрительно глядя на маленького всезнайку, Мэри.

Она чувствовала: что-то происходит с ее мальчишками, материнская интуиция подсказывала ей это, но время для того, чтобы доискиваться истины, было сейчас неподходящее. И… у нее вдруг страшно заболела голова.

Она вышла из комнаты. Эллиот сразу повернулся к Ипу. Гримаса ужаса исказила лицо Эллиота, когда он увидел, какого цвета теперь Ип: почти серый.

Схватив его старческую руку, Эллиот опустился на пол около кровати.

— Вылечи себя, Ип!..

Стемнело. За это время Эллиот перетащил к себе в комнату все лекарства, какие были в их домашней аптечке, но они казались ненастоящими, игрушечными — бессильными против болезни космического существа.

А Ипа втягивал водоворот гравитации. Его мечте о том, чтобы пожить жизнью землянина, и мечте о звездном свете пришел конец. Черное солнце теперь светило ему.

И все из-за того, что он не удержался и стал заглядывать в окна.

Он должен, обязательно должен найти способ сделать так, чтобы его несчастье не стало также несчастьем землян или самой Земли; ведь, возможно — для этой планеты уравнение сформулировано не было, — если не станет его, не станет и ее вместе с ним, ибо тело его скрывает в себе некую великую атомную тайну. Все растения в доме были мертвы. Казалось, что стены комнаты надвигаются на него все ближе и ближе с каждым его вдохом.

— Вылечи себя, — снова попросил Эллиот, ибо у него было чувство, что этот престарелый гений может все. Но и старым богам не все под силу.

Ип медленно покачал головой.

— Тогда пусть эта болезнь перейдет ко мне, — сказал Эллиот.

Он и не подозревал, что она у него уже есть, притом в избытке, и что он располагает теперь силой, нужной, чтобы исчезнуть в совсем чужом для него мире. Но сила эта так стара и непреоборима, что установить над ней контроль Эллиоту не удалось бы никогда, и стремительный переход в другое измерение, как ножницами, разрезал бы его сознание пополам.

— Унеси меня далеко… — прошептал Ип, — и оставь…

— Я никогда тебя не оставлю, Ип, — сказал Эллиот.

Обязательно нужно уговорить, упросить его; и брошенный на Земле путешественник страшным усилием воли заставил себя подняться из бездны.

— Я большая опасность для тебя… — он поднял свой длинный палец, — …и для твоей планеты..

Блестя в лунном свете глазами-звездами, он приподнял голову.

— Но наш передатчик, — сказал Эллиот, — ведь он работает.

— Хлам, — сказал Ип.

Глаза его в темноте сверкали. Их взгляд проникал в глубину стремительно рушащейся внутрь самой себя силы, и Эллиот увидел в этих глазах невероятно сложное движение снующих световых нитей. Потолок над головой у него стонал, в углу скулил Харви, а инопланетные глаза все так же созерцали потоки тех тайн вещества, которые простому ботанику со звезд, увы, неподвластны.

— Ты даже не пытаешься, — напуганный этими глазами и притягиваемый ими, сказал Эллиот. — Ну, пожалуйста, Ип!

Ночь продолжалась. Тело Ипа твердело и становилось теперь уже совсем серым. Его губы шевелились, но слов не было слышно, только из глубины тела доносился похожий на рокот водопада звук предельного сжатия звездного вещества. Тело Ила стало невероятно плотным. И ядро тела всасывало сейчас в себя всю сосредоточенную в этом теле огромную энергию. Звездную сердцевину Ипа сжимало все сильнее и сильнее.

У Эллиота было чувство, будто собственное его тело состоит из цепей и эти чугунные цепи тянут его своим весом вниз. Казалось, что этот вес увеличивается; голова раскалывалась от боли, тяжестью в сто тысяч тонн навалилась беспросветная тоска. Когда проглянул наконец серый свет утра, Эллиот невероятным усилием заставил себя подняться и посмотреть на Ипа. В страшилище будто не осталось никаких живых соков, и оно уже было не серое, а белое — белый карлик. Эллиот выбрался кое-как в коридор и спустился, пошатываясь, к Мэри. Когда он толкнул ее дверь, давящая чугунной плитой тоска и чувство космического одиночества были уже в нем неразделимо смешаны. Он чувствовал себя инопланетянином, кем-то чужим самому себе, и от этого ему было страшно.

Мэри открыла глаза, посмотрела на него.

— Что случилось?

— Все… ничего не стоит, — проговорил он с трудом, проваливаясь внутрь себя падая в какую-то бездну, уносясь в бесконечность.

— Ой сынуля, такого чувства быть не должно, — сказала Мэри, хотя именно такое чувство было сейчас у нее: всю ночь ей снилось, будто она под водой и никак не выплывет на поверхность.

— У меня есть нечто замечательное, — прошептал Эллиот, — и по моей вине оно тоскует.

— У всех временами бывает такое чувство, — сказала Мэри.

Вроде бы подходящая к случаю банальность, но ей самой такое не помогает, так почему оно должно помочь Эллиоту? Она похлопала по постели, показывая на место рядом с собой. Тепло лучше, чем слова, в этот серый рассвет ей было холодно, холод пронизывал ее до костей, но ей стало еще холоднее, когда рядом лег Эллиот.

Что происходит в доме? Что-то таится в нем, безымянное, ужасное и притягивает к себе все остальное.

— Можешь ты… рассказать мне? — спросила она.

— Потом.

Свернувшись, Эллиот прижался к матери, но у него по-прежнему было чувство, что они падают все ниже, глубже в водоворот, где не протянется к ним ничья рука, потому что там никого нет.

— Поспи, — сказала Мэри, гладя его лоб. — Поспи…

Эллиот уснул, и ему приснился железный шар, который сначала увеличивался, а потом стал уменьшаться, уменьшаться; а потом Эллиот понесся на нем через пустоту.

Когда в семь тридцать зазвонил будильник, Мэри тихонько поднялась, не будя Эллиота, спавшего крепким сном. Она знала, Эллиот умеет притворяться, что у него температура, однако сейчас, похоже, никакого притворства не было. Надевая халат, она почувствовала, что веки ее смыкаются снова. С трудом, но она разомкнула их, стряхнула с себя сон и остановила взгляд на Эллиоте. Да, что-то с ним сегодня не то. Не похмелье ли это? Неужели ее малыш пошел по стопам непутевого отца? Она нашла несколько пустых бутылок из-под пива…

Дверь открылась, и вошел Майкл.

— Где Эллиот?

— Не буди его, — сказала Мэри и, выталкивая Майкла, вышла вместе с ним в коридор. — Ты не знаешь, что его мучает? — Она плотнее закуталась в халат. — Какой-то он подавленный.

— Из-за школы, наверно, — сказал Майкл. — Школа очень подавляет.

И он, обернувшись, бросил взгляд в глубь коридора. Что-то происходит с Ипом, что-то происходит с Эллиотом, и раскалывается от боли собственная его голова.

— Так или иначе, — сказала Мэри, — я хочу, чтобы он отдохнул.

— Можно, я с ним останусь? — попросил Майкл. — У меня в школе сегодня только половина уроков. Очень прошу, мам…

Мэри достала из кармана халата аспирин.

— Ладно. Может, ты выведешь его из этого состояния.

И, пытаясь сбросить с себя оцепенение, она пошла к лестнице.

— Ну, просыпайся теперь. Ладно?

И Майкл сел около Эллиота на кровать. Он поднял веко Эллиота, и открывшийся глаз ответил ему взглядом, какого он не видел у брата никогда, — каменным.

Майкл издал стон и начал трясти Эллиота.

— Ну, пожалуйста. Эллиот, проснись.

Не сразу, но сознание вернулось к Эллиоту, и Майкл, стукаясь о него и, как и он, пошатываясь, повел брата в его комнату; ощущение у Майкла было такое, будто он тащит чугунный шар. Что за странная сила тянет их вниз? Что происходит с братом? Что происходит с домом? Рушится он, что ли?

Майкл потрогал стену на всякий случай, но стена двигалась в других измерениях, внутри древесных волокон танцевал черный свет.

— Брось, Эллиот, ну что ты так…

Он с трудом втащил брата в его комнату: Эллиот был теперь твердый, как чугун.

А Ип под одеялом на кровати у Эллиота стал уже совсем белым.

Майкл положил Эллиота рядом с Ипом: внутри Майкла тек и разливался страх.

Ип дышал вглубь, внутрь своей огромной атомной мощи. Ничто больше не было ему подвластно.

«Спаси меня!» — воззвал он к своему Капитану, который в далекой ночи мчался на Корабле Наиудаленнейшего Света.

«Приди, мой Капитан, приди за слабеющим ботаником первого класса».

«Растения умирают».

«И я… боюсь, что я тоже умираю».

— Теперь мы обязательно должны обо всем рассказать. Эллиот, — заговорил Майкл. — Без помощи нам не обойтись.

Эллиот повернулся к Майклу: в глазах у младшего брата плавали, сверкали угрожающе, блестели щупальцами медузы-аурелии.

— Нельзя, Майкл. Не делай этого.

Эллиот знал: от остального мира ничего хорошего Ипу ждать не приходится. Армия не поймет. Правительство тоже. Они схватят чудесное существо и начнут делать с ним всякое.

— Он будет наш с тобой… пополам, — сказал хрипло Эллиот. — На это я могу согласиться.

Майкл вытер пот с лица, судорожно пытаясь понять, что в моральных пределах их игры означает половинное право владения. Исходившая от постели сила раскачивала его взад-вперед, двигала, как марионетку, по комнате, и Майкл знал, что даже с половиной этой силы им не совладать. Уж слишком велика она по сравнению с их собственной силой. Стены пульсировали тьмой, и в каждой волне этой тьмы Майкл видел тысячу маленьких силуэтов Ипа: за каждым из них горел космический огонь. Не собирается ли космическое существо сжечь весь мир?

— Эллиот… — Пытаясь укрыться от дикого танца перегруженных избыточной энергией атомов, Майкл неверными шагами отошел от кровати. — Если нам не помогут, мы его потеряем. И… тебя тоже, Эллиот.

Глаза Эллиота были теперь как красные физалии, это их красноватые щупальца двигались в его взгляде. Земля и вообразить себе не могла бы ту энергию, которая сейчас была в этих глазах. Эллиот светился, как раскаленный в горне металл. Он и так умел притвориться, что у него высокая температура, но на этот раз…

Майкл подхватил одной рукой Эллиота, а другой поднял Ила.

Майкл был большой и сильный, но вес этих двух существ для его рук…

Только чудом держал он железный шар Эллиота и космическое солнце Ипа. От энергии, сосредоточенной внутри Ипа, пальцы Майкла дергались. Волшебное электричество, накопленное за десять миллионов лет изучения Вселенной, перетекало сейчас к нему.

Майкл втащил их обоих в ванную и поставил под душ. Нужно погасить этот огонь, охладить Эллиота…

На Ипа и Эллиота хлынула вода.

Пошатываясь, Ип шагнул под водопад… но ведь это водопад на Венере, в потаенном гроте, во тьме которого пляшут невидимые реки. Ип закрыл глаза, и реки на него хлынули. Он думал, что будет прилетать сюда снова и снова но нет, скоро для него все кончится.

И ничего он не сберег, забыл, что «горе тому, кто любопытен», а ведь эту поговорку хорошо знают все, кто летает к дальним мирам.

Хочешь, заглядывай в измерение, хочешь, выглядывай из него, но смерти остерегайся.

Какой же он глупец, что не сберег своего бессмертия! Много звездных миль гладко протопал, а все равно оступился.

И вот теперь… последний душ.

Перепончатыми ногами Ип шлепал по воде и напевал чуть слышно: ему казалось, что он в одной из древних пещер космоса и эхо откликается под ее сводами:

— …Пе-реломы буд-дуттт…

Колени его были как из свинца, казалось, тонны свинца спрессованы в них, и он, не в силах больше стоять, опустился на дно ванны.

С ним вместе опустился и Эллиот.

— Ип, вылечи себя…

Эллиота пронизывали мощные разряды энергии, но управлять этой энергией он не мог; для него она была просто огнем, обезумело прыгающим в его теле, и целительный луч был погребен в волнах пламени.

Дверь внизу отворилась, и в дом вошла Мэри, а с нею Герти.

— Пойди развесели своего брата, — сказала Мэри.

Мэри поставила сумку с продуктами на стул: едва она вошла в дом, невыносимая головная боль возобновилась. Будто в лоб, прямо в его середину, вонзили нож.

Пытаясь хоть как-нибудь уменьшить боль, она подвигала головой, сжала виски.

Вниз по лестнице чугунно загрохотали шаги Майкла, который перед ней тут же и появился.

— Потише, милый, — сказала Мэри, — а то пол проломишь.

— Мам, я кое-что должен тебе сказать. Только ты сядь.

Мэри начала медленно опускаться в кресло. О боже, лишь бы не какое-нибудь новое несчастье с ее детьми, лишь бы не сегодня, лишь бы не укусы или еще что-нибудь жуткое, мальчишечье, с драками!

Она тяжело села, и кресло заскрипело под ней, как сухожилия, которые вот-вот лопнут.

— Что-нибудь серьезное?

— Такое серьезное, что ты и представить себе не можешь.

Она вскочила: голова кружилась, что-то ужасное надвигалось на нее со всех сторон.

— Помнишь домового?

Теперь глаза, как медузы, были у Майкла.

На лестнице послышались шаги Герти, и Мэри почувствовала, как в доме сотрясается пол от веса пятилетнего ребенка.

— Мамочка, — закричала Герти, — они ушли! В чулане их нет!

— Их? — Мэри посмотрела на Майкла.

— Лучше я тебе просто покажу, — сказал Майкл.

Он повел ее на второй этаж, к ванной.

— Дай самое торжественное обещание, какое только можешь, что… — начал он.

— Майкл… — Как заколки, выскальзывающие из волос, остатки мыслительных способностей покидали ее голову, а тут еще Майкл заговорил на языке «Подземелий и драконов». — О чем идет речь?

Майкл сдвинул занавеску ванны. Мэри моргнула, и мгновение глаза ее были закрыты, потому что она боялась их открыть: ей сперва показалось, будто на дне ванны шевелится клубок рептилий. Но когда Мэри открыла глаза, она увидела в ванне Эллиота и…

— Мы болеем… — Эллиот поднял руку. — …Мы умираем…

По ним текла вода, по Эллиоту и этой страшной маленькой фигуре, башне кошмаров в три фута вышиной. Башня кошмаров обнаружила признаки жизни: губы существа задвигались, и Мэри услышала надтреснутое эхо огромных пещер:

— …тон… ко… е… и… гиб… ко… е… су… ще… ство…

— Он с Луны, — сказала Герти.

Мэри схватила Эллиота и рывком вытащила из ванны. Только бы убежать скорей, откуда бы ни была эта мокрая, похожая на рептилию тварь, такая страшная, что на нее смотреть невозможно, и цеплявшаяся, как ей показалось, за Эллиота.

— Все вниз! — крикнула она, заворачивая Эллиота в полотенце и толкая детей вперед.

Разум сейчас не управлял ее поведением, ее вело только чувство. Страшилище в ванне может там оставаться — ее с детьми через минуту в доме не будет. Ни о чем другом она сейчас не думала.

— Мы не можем оставить его одного, — запротестовал Эллиот.

Не отвечая ему, Мэри по-прежнему толкала детей вперед. Она открыла наружную дверь, и последний остаток разума тут же ее покинул: по ту сторону двери стоял космонавт.

На космонавте был скафандр с круглым прозрачным шлемом. Она захлопнула эту дверь и бросилась к боковой. Ту уже открывал другой космонавт.

Мэри кинулась к окну. С наружной стороны опустилось полотнище из прозрачного пластика, и она увидела, как третий человек в скафандре прикрепляет его к оконной раме.

А через несколько мгновений весь дом накрыл огромный пластиковый колпак.

К наступлению темноты дом был весь упакован в прозрачный, но непроницаемый для воздуха винил; воздух поступал через огромного диаметра трубы из гибкого пластика, опоясывавшие дом кругом и сверху. Со всех сторон, закрепленные на специально для этого воздвигнутых лесах, дом освещали прожекторы. Улица была перекрыта, а на асфальтовом въезде стояли грузовики и трайлеры. Появлялись и исчезали люди в светло-синих тренировочных костюмах.

Войти в дом можно было только через фургон.

Сейчас в фургоне был Ключник, он как раз надевал тренировочный костюм и шлем. Потом он открыл заднюю дверь фургона и вошел в одну из прозрачных труб. Пройдя по ней, он оказался перед переходной дверью на «молнии»: открыв эту дверь, он вступил в находящийся на карантине дом.

— …невероятно… просто невероятно…

Скептически настроенный микробиолог в герметическом шлеме разговаривал сам с собой, голос его странно хрипел, а лицом он напоминал золотую рыбку, оказавшуюся в слишком маленькой баночке; растерянный, он стоял в части дома, отведенной его бригаде специалистов; они изучали соскобленные с Ила образцы поверхностных тканей, первое же знакомство с которыми лишило их дара речи; и дар этот не спешил к ним возвращаться теперь, когда они пытались хоть что-нибудь в организме Ипа понять.

В другой части дома бригада медиков работала с членами семьи. В гостиной, переоборудованной в палату «скорой помощи», у Мэри сейчас брали кровь на анализ.

— Наблюдались ли какие-либо изменения среды в доме с тех пор, как этот… ЭТО… у вас находится? Изменения в температуре, влажности, интенсивности света?

Не желая или не будучи в состоянии говорить, Мэри смотрела на врача и молчала. Рядом другой врач измерял кровяное давление Майкла.

— Ты не замечал каких-нибудь изменений в цвете кожи, в дыхании этого существа? Выпадения волос, выделения пота?

— А у него никогда никаких волос не было.

— По-видимому, — сказал один врач другому, — детям удалось наладить с этим существом примитивное языковое общение.

— Это я научила его говорить, — заявила Герти врачу, отстригавшему в это время прядь ее волос.

Перед ней присел на корточки психиатр.

— Говорить его научила ты?

— Моей игрушкой «Скажи по буквам».

Психиатр, по-видимому, этой игрушки не знал.

— Обнаруживал твой друг какие-нибудь чувства? Смеялся, плакал?

— Плакал, — ответила Герти. — Он хотел домой.

А руководитель всех бригад тем временем прошел в столовую, где рентгенологи, изучая скелет Ипа, почесывали свои шлемы. Открыв еще одну пластиковую дверь на «молнии», Ключник вошел в комнату, которая была на карантине более строгом, чем все остальные. Пол, стены и потолок в этой комнате были затянуты пластиком, и внутри нее была еще одна комната, переносной бокс размером десять на десять футов, тоже из прозрачного пластика. Внутри бокса лежали Ип и Эллиот, и над ними работала бригада медиков высокой квалификации.

— Записываю ЭКГ, не имеет ничего общего с человеческой.

— Есть зубцы Q, R, S?

— Нет.

— Ну, а вообще какие-нибудь зубцы есть?

— Не… не знаю.

Запись на ленте не соответствовала ничему, что можно увидеть в руководствах по кардиологии. Но врачи — люди странные: дайте им побыть несколько минут наедине с любым отклонением от биологической нормы, и они исследуют ее своей аппаратурой так спокойно, что успокоятся и все кругом.

— Интересно… — только и сказал один из врачей.

А сказать можно было гораздо больше. В существе, лежавшем на столе перед ними, одно не соответствовало другому; некоторые области тела напоминали мирные овощи, другие обладали плотностью камня.

— Сонар, вы определили, где находится сердце?

— Не могу понять.

— Ну, а вообще-то сердце у него есть?

— Освещен весь экран. Выглядит так, будто сердце заполняет всю грудь.

Они тыкали в него инструментами, сгибали и разгибали его конечности. Кололи иглами в поисках вен, другие иглы проверяли рефлексы. Были найдены ушные клапаны, открыты нежные слуховые стебельки. В его просматривавшие вселенную, сверхчувствительные глаза направлены были лучи безжалостного света. Бригада лихорадочно работала, пыталась расшифровать Ипа, исследовала его истерзанное тело всеми способами, какие есть у медицины для раскрытия тайн живой материи.

Возглавлявший бригаду врач то и дело поднимал руку, чтобы вытереть пот со лба, но рука натыкалась на пластик шлема. Он был расстроен, Ипа он воспринимал как лишенное разума морское чудовище, как в корне отличное от человека существо, чей смысл и назначение ему так и не удастся раскрыть.

Да, облик его леденил кровь; но главная беда была в том, что несказанное безобразие этого существа убивало во враче, возглавлявшем бригаду, свойственную этому врачу мягкость. Усталое сознание врача наполняли сейчас образы птеродактилей, первобытных ящеров-уродов, которые вообще не должны были бы появиться и, к счастью, перестали существовать. Эта тварь на столе была из их числа, холодная, бесчувственная, настоящее порождение кошмара.

— Он живой, — сказал техник рядом, — но я не могу обнаружить дыхания…

— …пульс ровный…

Престарелый путешественник лежа безмолвствовал, как мертвая луна какой-нибудь безвестной планеты. Сверху в него бил из нескольких ламп яркий флюоресцентный свет землян, безжалостный, слепящий, проникающий в самую глубь нервов. Он, беспомощный, был сейчас целиком во власти врачей Земли, а ведь их инструментарий так груб по сравнению с медицинскими приборами Великого Корабля!

«Где ты, настоящая медицина?» — вздохнул он, взывая к Большой Ночи, тьма которой унесла собственных его врачей.

— Запишите: умеренная экзофтальмия…

— С двух сторон симптом Бабинского…

— Регистрирую вдох, всего один…

Он попытался нащупать путь к кораблю, к своей высокой цели, для осуществления которой он так нужен Вселенной. Неужели он все это потеряет?

Да, теперь конец.

Он закован в чугунные цели Земли, и под их тяжестью его жизненная сила проваливается в самое себя.

— Какие-нибудь микроэлементы обнаружены?

— Мы установили, что радиоактивность на пределе допустимого. Но в семье нет никаких признаков ожогов кожи, никаких изменений костного вещества.

— Хоть какое-нибудь кровообращение обнаружили, Допплер?

— По-моему, да — мы видим что-то похожее в области паха.

— А у нас записываются экстрасистолы, одновременно у этого существа и мальчика.

И опять главный доктор нервно провел рукой по шлему. Мальчик и страшилище каким-то непонятным образом связаны; впечатление такое, будто жизнь ребенка служит пищей страшилищу. Ребенок приходит в сознание и снова сознание теряет, галлюцинирует, бормочет что-то нечленораздельное, впадает снова в бессознательное состояние. «Я бы перерезал то, что их связывает, — подумал врач, — если бы знал, что это такое».

Он опять вернулся к своим приборам. Инопланетное существо умирает, это ясно; сейчас важно сласти мальчика. Сердце у мальчика бьется аритмично, пульс слабый, и все это каким-то непонятным образом синхронизировано с происходящим в безобразной твари — один каким-то образом сцеплен с другим.

«Черт побери, — подумал доктор, глядя на прозрачную стенку бокса, — неужели никто еще этого не понял?»

Сквозь пластик он увидел головы в прозрачных шлемах, склоненные над приборами, и понял, что никаких ответов ни у кого нет.

Он посмотрел на лицо страшилища. Если существовало когда-либо во Вселенной бесчувственное, безразличное ко всем, холодное, никого не любящее существо, то вот оно, это маленькое чудище, которое лежит сейчас перед ним. Каким-то образом чудищу удалось обрести разум (ведь прибыло оно на космическом корабле), но те, кто на корабле прилетел, — паразиты, хищники, не знающие сострадания, доброты, лучших человеческих качеств. Это так же верно, как то, что он сейчас около страшилища стоит; как хорошо было бы задушить урода! Ведь тот опасен; он не знал, почему, но чувствовал, что урод опасен для всех.

В кожу Ипа вонзилась игла. У Эллиота, лежавшего рядом, лицо исказила боль, как если бы укололи его. Эллиот повернулся к единственному знакомому лицу, к Ключнику.

— Вы делаете ему больно. Вы нас убиваете…

Ключник не отрываясь смотрел на Ипа. Столкнувшись с уродливостью инопланетянина, представление Ключника о благородном облике существ из космоса радикально изменилось; и однако сознание Ключника до сих пор пылало от прикосновения к нему психических волн высшего порядка. ЭТО, лежащее перед ним, как оно ни уродливо, появилось с Корабля, а Корабль не ограничен ничем в своем движении и мощи. Ключник видел свое предназначение в том, чтобы Кораблю служить.

— Мы сделаем для него все, что только возможно. Эллиот. Ему нужна наша помощь.

— Он хочет остаться со мной. Он вас не знает.

— Эллиот, твой друг — необычное существо, и мы очень им дорожим. Мы хотим с ним познакомиться. Если мы с ним познакомимся, мы узнаем очень много о Вселенной и жизни. Ты спас его и был к нему добр. Дай же нам сделать то, что должны сделать мы.

— Он хочет быть со мной.

— И будет. Куда бы он ни отправился, ты отправишься с ним. Я тебе это обещаю.

Но последовать за Ипом туда, куда он теперь отправлялся, не мог бы никто. Взвихренная сила в глубине его тела не успокаивалась ни на миг. Старый ученый ощущал огромность этой силы, силы древних драконов. Этот огонь, эту жизнь взнуздали когда-то подобные ему существа. Неужели все кончится катастрофой? Неужели по его вине погибнет Земля? Нет, этого нельзя допустить! Что может быть страшнее, чем оказаться виновником гибели прекрасной планеты? Вселенная его проклянет.

Но дракон в центре его существа плясал, и глаза дракона, слепящие, как солнца, были полны страшных тайн. Могучая сила вырвется на свободу и выбросит врачей и приборы, друзей и врагов, все и вся сквозь крышу космоса.

— Мальчик опять потерял сознание.

— Позовите мать.

Ип висел на краю пропасти, держался на последней тоненькой ниточке энергии. В ушах у него ревело, а под ним зияла разинутая пасть дракона; вселяющие ужас черные языки космического пламени рвались вверх, готовые глотать планеты, солнечные системы — все, что окажется на пути. Ип чувствовал, как разрывается оболочка его личности и оттуда бьет струей, вылетает быстрее и быстрее накопленное среди звезд знание.

— Кровяное давление падает.

— …и пульс пропал…

— Увеличьте кислород.

— Этот зубец просто перешел в зубец U!

— В зубец U или помеху? Как можно их отличить, если нет Q, R или S?

— Сердце не бьется.

— Дефибриллируйте!

К груди Ипа приложили дефибриллятор. Стали пропускать электрические разряды через его грудную клетку, впрыскивать адреналин, молотить по его телу руками.

— Ничего… Пусто…

ЭКГ старого космического путешественника представляла собой теперь четкую ровную линию; сердечная деятельность прекратилась. Ип лежал мертвый, но зашевелился Эллиот; как только перестало биться сердце Ипа, к Эллиоту вернулись все его силы. По крайней мере одну из формул, которые Ип искал, он сумел найти — формулу щита, и щит этот, опустившись за Ипом сразу после того, как тот погрузился в забытье смерти, не дал мальчику за ним последовать.

Эллиот сел рывком, закричал:

— Ип, не уходи!

— Никакой реакции, — сказал врач. — Дыхания нет.

— Он умеет сдерживать дыхание! — закричал Эллиот.

Врачи качали головами. Существа, которое они пытались спасти, не стало, и их чувства и разум, уже и без того подвергшиеся тяжелым испытаниям, стояли теперь перед новой загадкой; над кем же именно в конце концов они только что работали?

Они почти не обратили внимания на то, что свет мигнул, выключились и тут же снова включились приборы, и они также не заметили, как вздрогнул дом и вздрогнула вся долина. Это заметили другие люди, другие приборы — те, что следят за происходящим в земном ядре.

Ключник, как ребенок, который не может поверить, что существует смерть, наклонился к инопланетянину и прошептал:

— Как нам связаться с твоими собратьями?

Эллиот не чувствовал руки матери у себя на плече, не чувствовал ничего, кроме своей утраты.

— Лучше его… никого не было, — И Эллиот зарыдал.

Он смотрел на умершего друга полными слез глазами. Он не видел, как в бокс, не обращая внимания на протесты возглавлявшего бригаду врача, вошли Майкл и Герти.

Герти подошла к столу и стала на цыпочки, чтобы лучше видеть страшилище.

— Он умер, мамочка?

— Да, дорогая.

— А можем мы пожелать, чтобы он ожил?

Меньше всего на свете желала Мэри, чтобы маленькое страшилище ожило. Она смотрела на страшную съежившуюся фигурку, на огромный рот, на длинные пальцы, при виде которых мурашки бегут по коже, на безобразный живот — сплошное уродство, и ведь это именно он едва не убил Эллиота.

— Желаю, — сказала Герти, — желаю, желаю, желаю…

«Желаю», — подумала Мэри, повторяя детский стишок и сама не зная, почему она это делает.

Бокс освободили от всех, включая Эллиота, и Эллиот стоял теперь снаружи и смотрел через прозрачную стенку, как Ипа кладут в пластиковый мешок на «молнии» и сыплют в мешок сухой лед. В других комнатах уже складывали медицинское оборудование и снимали со стен виниловые полотнища.

В бокс внесли небольшой свинцовый гробик. В него положили инопланетянина.

Ключник подошел к Эллиоту и положил руку ему на плечо.

— Хочешь увидеть его в последний раз?

Жестом он приказал всем, кто был в боксе, чтобы они оттуда вышли, и пустил Эллиота; тот приподнял пластиковое полотнище и вошел.

Эллиот стал над гробиком. Смахнул сухой лед с лица Ипа. Слезы Эллиота, стекая, падали на пластиковую пленку, закрывавшую изрезанный морщинами лоб страшилища. Как он ошибался, думая, что Ип будет около него вечно! Он мог бы показать Ипу столько интересного! Ведь Ип был его сбывшимся заветным желанием. Такое желание было у него всегда, но понял он это, только когда около него появился Ип. Где ты теперь, Ип?

Гипл гиипл сннннннннннн орг…

Сквозь космос ударил луч золотого света. Историки Вселенной расходятся в вопросе о том, с какой стороны этот луч пришел. Луч был старше Ипа, древнее самых древних ископаемых Некоторые утверждают, что это всеисцеляющая душа самой Земли сверкнула жилкой, всего лишь одной, накопленных ею знаний. «Не заглядывай больше в окна», — сказал якобы этот луч и исчез.

Другие утверждают, что Земля была обречена погибнуть и сама бы не могла сласти себя, и спасшую ее, усмирившую ядерного дракона силу послала в помощь ей планета-сестра.

А некоторые слышали: дриипл зунннннн ггггггг у мммммтврррдссс… — прилетевшее, очевидно, из бесконечных далей.

Что бы это ни было, оно коснулось исцеляющего пальца Ипа, и палец засветился.

И Ип исцелил себя.

Как это случилось, он не знал и сам.

Но его внутреннему взору предстал Капитан, такой прекрасный, что и вообразить невозможно.

«Добрый вечер, Капитан», — сказал Ип.

«Не заглядывай в чужие окна», — услышал он в ответ.

«Больше никогда не буду, мой Капитан», — ответил Ип.

Яркий свет наполнил все его тело, и у Ипа появилось чувство, будто он весь, с головы до ног, золотистый, но особенно там, где свет-его-сердца; золотой цвет стал красным, красный снова золотым и цвета начали чередоваться. Пар над сухим льдом стал цветным. Заметив это, Эллиот смел лед с груди Ипа и увидел, как то одним, то другим цветом вспыхивает свет-его-сердца.

Эллиот повернулся к двери; по ту сторону ее стояли и разговаривали Мэри и Ключник. Эллиот быстро закрыл свет-сердца Ипа руками.

Глаза Ипа открылись.

— Ип звонить домой.

— Хорошо, — ответил веселым шепотом Эллиот. — Хорошо. — Он снял с себя рубашку и набросил на свет-сердца Ипа. — Нужно как-то вытащить тебя отсюда… Пока лежи…

Эллиот снова посыпал Ипа сухим льдом и задернул «молнию». Потом, закрыв лицо руками и всем своим видом выражая печаль, задев плечом Мэри и Ключника, он вышел из бокса. Через мгновение он был уже в кухне рядом с Майклом, у стола, заваленного хирургическими инструментами, микроскопами и масками. На этом же столе стояла и увядшая герань Ила. Когда Эллиот зашептал Майклу, герань, как и Майкл, подняла голову, и почти сразу же ее мертвые стебли покрылись зелеными листьями. Появились бутоны. Герань опять расцвела.

Майкл кому-то позвонил, поговорил вполголоса и выскользнул через боковую дверь из дома.

Эллиот стоял в главной виниловой трубе, в том месте, где она выходила из дома, и мимо него пронесли свинцовый гробик. Открыли запертую на «молнию» дверь, и человек с ключами придержал пластиковое полотнище. Его помощники поставили гробик в фургон и вернулись.

— Я еду с Ипом, — сказал Эллиот.

— Ты и твоя семья поедете со мной, Эллиот. Мы едем в одно и то же место.

— Куда он поедет, туда и я. Вы обещали. Я еду с ним.

Ключник вздохнул, открыл дверь, снова запертую на «молнию», и выпустил Эллиота. Эллиот влез в фургон и постучал в заднюю дверь кабины водителя. Майкл обернулся.

— Я забыл сказать, Эллиот; до этого я ездил только задним ходом.

Майкл включил сцепление, дал газ, и фургон сдвинулся с места. Раздался ужасающий треск, это система пластиковых труб отрывалась от дома, и, когда она оторвалась, пластиковый колпак над домом осел. Фургон занесло, но сейчас он был уже у ворот и тащил за собой двадцать футов главной трубы, мотавшиеся из стороны в сторону, — казалось, будто дракон бьет хвостом.

Майкл налег на клаксон. Полицейские заметались, спеша отодвинуть от ворот барьеры, и толпа, пропуская фургон, шарахнулась в стороны. Бросая Эллиота от одной стенки кузова к другой, фургон выехал на улицу. И только тут Эллиот заметил внутри куска трубы, волочившегося за фургоном, двоих помощников Ключника — хватаясь за ребра трубы, они пытались вскарабкаться в фургон.

Если бы он смотрел не из фургона, а из волочащегося куска трубы, он бы увидел, как вместе с Герти прыгнула в свою машину Мэри.

Минуя машины, принадлежащие ведомству Ключника, она сейчас выезжала из ворот, отправлялась в погоню за фургоном, очень надеясь, что угон его, только что совершенный ее детьми, не является преступным действием, хотя в душе она сомневалась, что он таковым не является.

— Куда мы едем, мамочка? — спросила Герти.

— За кремом из плаценты, — ответила Мэри, и машина, скрипнув тормозами, проехала между раздвинутыми полицейскими заграждениями.

— Эллиот и Майкл украли фургон?

— Да, детка.

— А почему они не взяли с собой меня?

— Потому что таким маленьким, как ты, нельзя воровать фургоны, — ответила, мчась на полной скорости, Мэри.

Взвизгнув шинами, ее автомобиль завернул за угол, преследуя удаляющийся фургон. Мэри чувствовала теперь, что страшилище ожило, чувствовала каждым окончанием своих истерзанных нервов. И независимо от того, что именно — случайность или их горячее желание, чтобы он ожил, — вернуло его к жизни, она была рада, ибо, хотя это еще больше осложняло ее жизнь, хотя за ней гнались сейчас полицейские машины, она чувствовала, что… лучше его никого нет.

Подпрыгивая внутри пластмассовой трубы, судорожно вцепившись в ее ребра, двое снова и ома пытались вскарабкаться в фургон. Наверху, откуда шла труба, они видели Эллиота; он, лихорадочно спеша, что-то делал.

«Ой-ой, — подумал один из агентов, — уж не отцепляет ли мальчишка трубу?»

Через мгновение оба агента барахтались, запутавшись в пластике, посреди улицы, а фургон от них удалялся.

Майкл воевал с управлением мчащегося фургона.

— Мы убьемся, Эллиот! — крикнул он через плечо. — И еще мне никогда не дадут водительские права!

Его изумляло, как это другие машины, столкновения с которыми, казалось, уже не избежать, ухитряются уйти в сторону, а он благополучно мчится дальше. Эллиот между тем взобрался на ящики к подпрыгивающему свинцовому гробику Ипа, открыл его и расстегнул пластиковый мешок.

Ип сел, стряхнул с себя сухой лед и огляделся вокруг.

— Ип звонить домой.

— За тобой летят? — спросил Эллиот.

Зиип зипл звак-звак…

Глаза Ипа горели, но еще ярче горел свет-его-сердца, ответивший Эллиоту сиянием, которое наполнило весь фургон.

Не сбавляя скорость, Майкл свернул с улицы на боковую дорогу, поднимавшуюся на холм, который местные жители называли Наблюдательным Пунктом. И с Наблюдательного Пункта наблюдала сейчас вся компания игроков в «Подземелья и драконы» — именно им он звонил за полчаса до этого. Они приехали на велосипедах, захватив еще два складных велосипеда с собой, и теперь ждали.

Въехав ка вершину холма, фургон резко остановился, и Майкл с Эллиотом помогли Ипу спуститься на землю.

«Подземельщики» (Грег, Тайлер и Стив) стояли, разинув рот, и смотрели, как к ним ведут маленькое страшилище.

— Он из дальнего космоса, — сказал Эллиот, — и мы отвозим его к кораблю.

Хотя «подземельщики» уже совсем ничего не понимали, они помогли усадить Ипа в корзину на велосипеде Эллиота, а потом вместе с Эллиотом помчались по одной из четырех дорог, спускавшихся с Наблюдательного Пункта.

Впереди несся Тайлер, его длинные ноги сгибались и разгибались с головокружительной скоростью. Он посмотрел через плечо на немыслимое существо в корзине и Эллиота и завертел педалями еще усердней, чтобы как можно скорее избавиться от ЭТОГО, что бы ЭТО ни было. А то размножится, и что тогда делать?

— Эллиот! — взвизгнул Грег. — Что… что…

Но язык его не слушался, и он, крутя педали изо всех сил, только и мог изумленно пускать слюну. Рядом с ним склонился над рулем своего велосипеда Стив, на голове — шапка с крылышками, ветер их откинул назад. Стив тоже посмотрел на страшилище, и почему-то у него исчезли все сомнения в том, что оно, что бы ЭТО ни было, причастно к тому, что сестренка заставляет человека печь для нее из глины пирожки. Детали он выяснит потом. Но сейчас он решил, и решил твердо, до конца жизни держаться подальше от всех сестер, даже своей собственной. От сестер можно ждать чего угодно. Он пригнулся еще ниже к рулю; ноги на педалях взлетали, как птицы, а юное сознание Стива терзали вопросы, ответов на которые у него не было.

Едва исчезла эта странная группа велосипедистов, как верхушка холма ожила снова: ее заполнили машины полиции и машины, принадлежащие ведомству Ключника; среди них была и машина Мэри. Машины, визжа тормозами, окружили фургон и остановились; из них выскочили вооруженные полицейские. Выскочила из своей машины и Мэри и бросилась к полицейским, крича:

— Не трогайте их, это дети!

Голос ее звенел напряжением и страхом, накопившимися за многие месяцы, и казалось, что она на грани помешательства; полицейские растерянно уступали ей дорогу.

Эта заминка позволила велосипедистам еще больше увеличить расстояние между ними и преследователями; те все еще осматривали снаружи фургон и сухой лед, который из него сыпался. Но когда двери фургона распахнули, все увидели, что внутри никого нет.

Тут из-за кустов появилась еще одна фигура, почувствовавшая каким-то непонятным образом, что сегодня вечером на Земле нет места более важного, чем это.

— Они на велосипедах! — завопил Лэнс. — Я знаю, куда они поехали!

Мэри зажала рукой полный торчащих наружу зубов рот маленького всезнайки и втащила того в свою машину. Но Лэнс опустил окошко и закричал:

— Гоните на озеро, они поехали на ту сторону озера!

И полиция вместе с агентами, работавшими в ведомстве Ключника, отбыла к озеру.

Лэнс повернулся к Мэри:

— Нам нужно в лес, я покажу вам, куда.

— Но… а к озеру?

— Если я и всезнайка, то это еще не значит, что я дурак.

Ип и компания мчались по извивающемуся шоссе.

«Подземельщики» то и дело оглядывались на Ипа, но разуму, ошеломленному его видом, сердца их хоть и безмолвно, говорили им другое: что он их друг и что наконец они играют в Игру с большой буквы. И они еще яростней нажимали на педали, везя Ипа к месту, где его ждала судьба.

Полицейские машины огибали в это время озеро, проезжали мимо кемпингов, коттеджей, мимо домика, в котором жил сторож автомобильной стоянки.

— Нет, никто не проезжал… — Сторож, разинув рот, таращился на машины.

Завертелись рули, в сторожа полетели из-под колес грязь и камни, и группа захвата поползла по грунтовой дороге вокруг озера назад на асфальтированное шоссе.

«Куда теперь?» — думал водитель головной машины.

У этого сержанта полиции дергалось веко, дергалось с утра, и казалось, будто оно сигнализирует. Так же судорожно, как веко, дернулись руки сержанта и повернули руль влево, повинуясь приказу локатора, который работал сейчас у него в голове.

Остальные машины последовали за первой и теперь неслись назад по шоссе. Люди из ведомства Ключника настояли на сложном прочесывании: шла большая охота, и нужно было исключить любые случайности.

— Развилка… разъезжаемся…

Переговариваясь по рациям, полицейские машины разъезжались в разные стороны, образуя веер, проходивший через сетку улиц, и веер этот, прочесывая квартал за кварталом, вращался, открывался, складывался.

— …поворачивай, поворачивай…

Дергалось веко, и дергались автомобильные колеса, снова и снова поворачивались на неосознаваемый сигнал, а шел этот сигнал к водителям от преследуемой ими жертвы, инопланетянина, чей психический радар, лихорадочно обшаривавший небеса в диапазоне телепатической связи, сейчас ощущали даже камни.

Ип, вцепившийся длинными пальцами в проволочную сетку, подпрыгивал в корзине Эллиота. В голове у него жужжали сигналы: знакл нерк нерк снакл ты нас слышишь?

Да, мой Капитан. Очень прошу вас, поспешите, зинггг зингл нерк нерк.

Длинные ноги Тайлера слились с педалями в одно колеблющееся пятно, выкачивая из велосипеда все его десять скоростей; Тайлер по-прежнему несся впереди, а сразу за ним, сгорбившись над рулем, Майкл. Сейчас Майкл услышал звук полицейской сирены, пока еще слабый.

— Догоняют!

Взгляд его метнулся к Эллиоту.

— В проезд между домами! — закричал Эллиот.

И ринулся вбок, а за ним повернули все остальные.

Тонкие резиновые шины взвизгивали, подпрыгивая на разбитом асфальте узкого, как коридор, проезда; проезд этот был кратчайшим путем к дальним холмам, до которых нужно было добраться и которые сейчас казались далекими, как никогда.

Велосипеды перепрыгивали трещины в асфальте, резко поворачивали, и задние стены домов, выходившие на проезд, глазели на них, моргали окнами, поднимали сонные веки.

— Правее, — показал пальцем человек рядом с сержантом полиции, и казалось, что кончик его пальца светится.

Он не мог понять, откуда он знает, куда ехать. Но, как ни удивительно, он знал это точно. Вон туда… и туда…

Полицейские машины въехали в проезд почти одновременно в семи разных местах, потом, образовав цепочку, понеслись вперед по искореженному асфальту. Головная машина, которую по-прежнему вел сержант с дергающимся глазом, стрелой промчалась по узкому коридору; сирена ее выла, не умолкая ни на миг, а хороший глаз сержанта работал с двойной нагрузкой, но… помогай бог старой леди, подумал сержант, если таковая выйдет вдруг из-за мусорных баков покурить.

На внешнем краю веера, в противоположном конце проезда, появились, отрезая выход, люди Ключника.

— Вон они!

Эллиот спрыгнул с велика и вкатил его вверх по бетонным ступенькам к какому-то старому гаражу. За ним последовали Майкл и Тайлер, и все четверо, включая Ипа, оказались на заднем дворе, огороженном с двух сторон деревянными заборами.

По тем же ступенькам взобрались со своими велосипедами Грег и Стив, крылышки на шапке у Стива торчали сейчас концами вверх; оба остановились перевести дыхание, а потом, снова вскочив на велосипеды, в один миг оказались в проезде, параллельном первому.

Тайлер и Майкл уже катили бесшумно по правой стороне, а между ними ехал Эллиот с Ипом в корзине. Ип оглядывал все вокруг, его огромные глаза вращались.

Не допусти, чтобы меня поймали ксерксер нарк вмммммммннн ты меня слышишь?

Зерк нергл вммммнннн знакл наш великий Капитан просит, чтобы ты поспешил, опасность, опасность, опасность.

В конце проезд перевернутой аркой уходил вверх, и пять велосипедов понеслись по нему, едва касаясь асфальта, к холмам — как бы с черного хода, по маршруту, лучше известному велосипедистам, нежели водителям машин. А в первом проезде в это время машины, съехавшись, загородили дорогу друг другу, и пришлось, чтобы продолжать погоню, давать задний ход, выползать из проезда, перестраиваться.

— Скользкие маленькие крысенята, — процедил сквозь зубы сержант в головной машине.

Его левый глаз сейчас работал как стробоскоп, моргал со скоростью, на какую веки не рассчитаны. Дав задний ход, сержант опрокинул несколько мусорных баков, моля бога, чтобы за ними или в них не оказалось старушки, собаки, ребенка или алкоголика в бессознательном состоянии, — окажись они там, они обязательно попали бы ему под колеса. Увеличив скорость, он вырвался вперед; сирена истошно выла, а фуражка, надвинутая чуть не до самого носа, придавала сержанту весьма решительный вид. Машина с ревом вылетела из дальнего конца проезда, и, повинуясь своему дергающемуся глазу, водитель снова повернул влево.

— Маленький негодяй, — прошипел Ключник. — Ничтожный маленький сукин сын.

Перед его глазами стояло улыбающееся лживое лицо Эллиота. С таким лицом мальчишка в жизни добьется многого. Ведь как сумел обвести всех вокруг пальца, и это в самый последний момент, когда добыча уже была в руках!

— Поворачивай, поворачивай! — заорал он, ясно чувствуя направление, ощущая его в пальцах рук и ног.

Разрушая рисунок веера, водитель дал задний ход и снова оказался на улице, и в это мгновение из проезда выехали Тайлер и Эллиот.

— А, черт! — воскликнул Тайлер. — Они!

Последний отрезок улицы, который им предстояло проехать, последний квартал, отделявший их от леса, от спасения, неожиданно заполнился людьми: это в машинах открылись дверцы и из них высыпали преследователи.

Эллиот повернул было назад в проезд. Но оттуда высунулось рыло полицейской машины, и она, вращая мигалкой, пошла прямо на него.

Веер сложился, середина его плотно сжалась, деваться было некуда. Длинный Тайлер почти лег на руль своего велика.

— Попробуем проскочить.

Он понесся вперед, рядом Майкл, сразу за ними Эллиот. Впереди был узкий просвет между двумя машинами. Тайлер показал на него, и Эллиот кивнул. Грег и Стив были боковыми углами летящего клина, и впервые в жизни во рту у Грега было сухо.

— У нас ничего не выйдет, — сказал он.

Фаланга велосипедов неслась на плотную стену из полицейских, агентов правительственного ведомства, военизированной охраны. Все пути были отрезаны.

«Еще одна неудача, последняя, — подумал Эллиот. — Больше мы не можем сделать для него ничего».

Ип поднял палец. Велосипеды взмыли в воздух, и машины преследователей оказались внизу, под ними.

— Будь я проклят! — сказал главный полицейский; он стоял и смотрел, разинув рот, руки на бедрах, фуражка сдвинута на затылок.

Пять велосипедов плыли над крышами.

Ощущение у Ключника было такое, будто его желудок провалился, — так бывает, когда вдруг шагнешь в пустоту. Велосипеды пролетели над телефонными проводами, едва их не задев, поднялись над верхушками столбов и растворились в сумерках, оставив на память о себе только бейсбольную шапку с крылышками.

Ил посмотрел вниз, на землю. Да, лучше так, без тряски. Свет-его-сердца сиял опять, пробивался сквозь проволочное плетение корзины в сгустившуюся темноту.

Какая-то сова на дереве проснулась и расправила лениво крылья. Пора, пожалуй, подкрепиться мышкой… Она поднялась в воздух.

Что это такое?

Мимо нее плыли в воздухе пять велосипедов, и она, нервно щелкая клювом, кувыркнулась назад. Ее свирепый взгляд задержался на идущем из груди Ипа свете. Сова уставилась на старого ученого, который щелками суженных на третьем уровне осознания глаз наблюдал ночь.

«Летучие мыши в наших местах становятся крупнее, — подумала сова, — а может, я просто спятила».

Но велосипеды уже исчезли, скрылись в темноте. Эллиот повернул руль, он чувствовал, в какую сторону нужно повернуть, и остальные повернули за ним.

— Скажите, когда кончится, — зажмурив глаза, ныл Грег.

Рядом развевались на ветру волосы оставшегося без шапки Стива; стоило Стиву посмотреть вниз, как волосы у него вставали дыбом.

— Вот что делают сестры, — сказал он негромко самому себе.

На одной стороне с Эллиотом плыл Тайлер, на другой — Майкл, а Ип смотрел в небо, прощупывая психическим зондом пространство за облаками.

Знакк зеркл даргггг о мой Капитан, это действительно ты? знеркл дарггг даргггг.

Внезапно его внутреннему взору предстало лицо, это было лицо самого замечательного, самого совершенного, самого надежного из всех древних путешественников. Оно улыбнулось ему своей черепашьей улыбкой высшего сознания и исчезло в коммуникационных диапазонах стремительного спуска.

— Наш лес, спускаемся! — закричал Эллиот.

Велосипеды сделали в воздухе вираж, и все, кто летел с Эллиотом, увидели впереди, за округлыми холмами, темные тени деревьев.

Хоть и по земле, но машина Мэри двигалась в том же направлении, и сейчас Мэри, следуя указаниям всезнайки, петляя, вела ее вверх по склону холма.

— На пожарную просеку, — буркнул Лэнс.

Самый великолепный, какого еще не знал мир, побег на велосипедах, а он не участвует!

Герти сидела между ними, держа на коленях герань, которую она подарила Ипу. Все новые соцветия распускались на герани в то время, как машина Мэри, подпрыгивая на ухабах, продвигалась по просеке.

Лэнс не отрывал глаз от темных деревьев впереди.

— Сигналы теперь очень сильные, — сказал он вдруг. — Остановите здесь…

Мэри остановила машину, они вылезли и вошли под деревья — впереди Лэнс, за ним, ведя Герти за руку, Мэри. Путь был нелегкий, совсем не такой, как тот, над деревьями, по которому доставил своих спутников к замаскированному передатчику Эллиот.

— Туда, — сказал Ип. Он опустил палец, и велосипеды стали снижаться. Они скользнули в траву, немного проехали и остановились.

Уллллл-лиипл-лиип…

Передатчик гудел. Эллиот бросился было к нему, но замер как вкопанный во вспыхнувшем вдруг широком луче бледно-лилового света. Эллиот оглянулся на Ипа. Древний ученый тоже вошел в свет, и оба одновременно посмотрели в небо.

Светясь мягкими огнями, словно огромное елочное украшение на дереве ночи, Корабль висел у них над головой. Эллиот смотрел и не мог насмотреться на прекрасную космическую колесницу, упивался ее величием и мощью. Это был Ип, помноженный на миллион, величайший свет-сердца, какой когда-либо видел мир. Внутрь Эллиота светили его тайны, и по телу мальчика, расплавляя Эллиота, превращая в ничто, пробегали послания любви и чуда.

Он повернулся к Ипу. Переполненные видом родного Корабля, Царицы Млечного пути, огромные глаза старого путешественника стали еще огромной. Опоясывая корпус узорами, светились огни сигнализации, и у Ипа было чувство, что Корабль несет в себе разум самого космоса, опередивший все другие формы разума во Вселенной.

Ип посмотрел на друга, который помог ему дозваться до своих через немыслимые дали.

— Спасибо, Эллиот.

Голос его звучал громче: в гармонии с Кораблем, с энергией все более и более высоких порядков обертоны становились звучнее.

«Обещаю, — сказал Ип светящемуся люку, — никогда больше не заглядывать в окна».

Но тут он ощутил на поляне еще один энергетический рисунок, увидел тонкое и гибкое существо и надолго задержал на нем взгляд.

К нему подбежала Герти.

— Вот твой цветок, — сказала она и протянула ему герань.

Он взял девочку на руки.

— Будь хорошей.

На краю поляны мелькнула тень, и звяканье ключей наполнило ночь. Ип быстро опустил Герти на землю. Повернулся к Эллиоту, протянул ему руку.

— Полетим?

— Я останусь, — ответил Эллиот.

Старый путешественник обнял мальчика, и Ипа пронизало такое космическое одиночество, какого он не чувствовал никогда. Он коснулся лба Эллиота и кончиками пальцев нарисовал в воздухе над ним сложный волнообразный знак, который должен был освободить ребенка от дурмана звезд.

— Я буду здесь, — произнес Ип, показывая светящимся кончиком пальца на грудь Эллиота.

И древний ботаник заковылял вверх по тралу. Из люка ему светил внутренний свет Великой Драгоценности, и он почувствовал, как снова в нем загорается миллионами огней сознание Корабля; теперь и его сердце, как и сердце Эллиота, было переполнено не одиночеством, а любовью.

С геранью в руках он вступил в мягкий свет внутри Корабля и в нем растаял.

Перевел с английского Ростислав РЫБКИН.

Примечания

1

Популярное в США шоколадное драже. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Канун праздника Всех Святых (31 октября).

3

Популярная американская киноактриса.

4

Персонаж популярной в США серии мультипликационных фильмов (напоминает Чебурашку).

5

Один из персонажей популярной в США серии мультфильмов.

6

Из «Питера Пэна и Венди» Джеймса М. Барри.

Content

Уильям Котцвинкл
Ип

Примечания