Немировский Александр Иосифович

Карфаген должен быть разрушен

Часть первая

В ПЕЩЕРЕ ЦИКЛОПА

ТОРЖЕСТВУЮЩИЙ РИМ

Тот, кто был в Риме вчера, не узнал бы его сегодня. Будничная толпа преобразилась в восторженных и праздных зевак. Сверкающая лента тог и хитонов протянулась по всем улицам от Марсова поля до сердца города — Форума. Приоделись и дома. Гирлянды из хвои прикрыли осыпавшуюся штукатурку и потеки. Выбоины и рытвины на проезжей части засыпаны желтым тибрским песком. Из дверей храмов синими дымками струятся благовония. Благоухание персидского нарда и аравийского кинамона слилось с запахами пестумских роз и лаврентийских фиалок. Чад дешевых харчевен и вонь сточных канав, казалось бы, навсегда изгнаны ароматами, приятными людям и богам.

В первый день триумфа с восхода до полудня на глубоких деревянных носилках важно проплывали раскрашенные терракотовые фигуры в позах пирующих. Ветер тормошил и вздымал на их головах пучки конского волоса или мочала, из которых иногда высовывались бычьи рожки. Рогатые изображали реки Македонии и Эпира, безрогие — горы этих побежденных стран. Нет, это не красочная декорация, наподобие той, что украшает задник сцены, не обозначение театра военных действий. Горы и реки, представленные наскоро слепленными и обожженными фигурами, были призваны свидетельствовать о римской доблести.

Римляне, стоявшие по обеим сторонам Священной дороги — улицы, ведущей на Капитолий, вслух читали надписи на табличках, прикрепленных к фигурам:

— Аксий! Нестос! Граммос! Линкос! Стримон! Родоп! Ахелой! Керван! Олимп!

Последнее название вызвало бурю ликования и выкрики:

— Ио, триумф! Ио, триумф!

Да ведь это Олимп! Обиталище бессмертных богов! Сами боги с высоты Олимпа наблюдали за битвой, навсегда повергшей Македонию и ее царей.

После полудня улицы вновь заполнились праздничной толпой. Над нею, на высоких шестах, — размалеванные и подписанные внизу деревянные щиты. Приглядевшись, можно понять, что они изображают крепостные стены с висящими над ними значками римских легионов и манипулов[1]. Сто двадцать пять щитов! Сто двадцать пять поверженных городов… В бесконечном, чуждом римскому уху перечне их названий есть имена, более древние и знаменитые, чем сам Рим. Один из городов был прославлен Гомером, в другом родился бессмертный певец Орфей, в третьем — великий Александр.

А куда делись люди, их населявшие? Они изображены на деревянных досках — головы смиренно опущены, оковы на руках и ногах. Хаоны, атинтаны, феспроты, кассопеи, молоссы, паравеи, тимфайи, оресты, афаманы… и десятки других племен, превращенных в одно безымянное племя рабов.

Сколько пленных? На этот вопрос ответил огромный деревянный шит (его с трудом несли четверо носильщиков) с цифрой «157 232». Римляне любили точность. Ровно столько вчерашних македонян и эпирцев — мужчин, женщин, детей, сохранив человеческий облик, перестали быть людьми.

Первую половину следующего дня занял показ вражеского оружия. Сариссами — этими длинными, тяжелыми копьями двести лет назад вооружил македонских гоплитов царь Филипп. Сариссы сломили Элладу, бросили к ногам Александра «царя царей» Дария, обратили в бегство слонов индийского царя Пора. Ни один народ, кроме римлян, ни одно войско, кроме римского, не могли выдержать натиска македонской фаланги, ощетинившейся сариссами.

Знатоки безошибочно определяли в груде оружия луки пехотинцев, луки всадников, скифские, родосские, критские, фракийские луки. В толпе завязался спор о дальнобойности луков и пробивной силе стрел. Поэтому повозки с пращами и свинцовыми ядрами для баллист прошли незамеченными. Но вот уже режет глаза блеск начищенных мелом мечей. Мечи короткие и прямые лакедемонские, изогнутые фракийские, длинные сарматские, подобранные на поле боя, все они будут переплавлены в гладиусы[2], ибо лучший меч — это меч победителя.

В тот же день, после обеда, по улицам пронесли захваченные у врага драгоценности. Носильщики сгибались под тяжестью бочек, наполненных до краев золотой и серебряной монетой. А когда глаза утомились от блеска монет, показались лектики[3] с драгоценными кувшинами, чашками, браслетами, ожерельями, зеркалами. Вот из чего ели и пили цари и их гетайры[4], воины и богатые горожане, вот чем украшались их жены, наложницы и дочери. Пусть теперь попьют из глины и дерева. Для рабыни достаточно ожерелья из желудей!

В третье утро триумфа Рим был пробужден хриплыми и дребезжащими голосами труб. Трубачи, собранные со всех легионов, дули что было мочи. Затем юноши в передниках с пурпурной каймой провели жертвенных быков. Широкогрудые, с лоснящейся белой шкурой, они являли собой божественное зрелище. Вздумай Юпитер вновь обратиться в быка, он избрал бы для своего земного облика одного из этих не знавших ярма красавцев.

Не успела улечься пыль, как показалась царская повозка, украшенная чеканным серебром. Ее влекла пара вороных в золотой сбруе. Коней вел человек, которого по одежде можно было принять за царя, если бы таблички — одна на спине, другая на груди — не объясняли: «Царский конюх Эвтих».

Сразу за конюхом другой македонянин в не менее богатом одеянии нес подушечку со сверкающей золотом и драгоценностями короной. Римляне не раз били чужеземных царей и заставляли их раскошеливаться, но короны обычно оставляли им. Эта будет принадлежать победителю. Отныне нет Македонии и македонских царей!

— Ио, триумф! — ревела толпа.

Затем прошли те, кому, будь на то воля богов, принадлежала бы эта корона, — мальчики двенадцати и семи лет, упитанные, красивые, веселые. И рядом с ними воспитатель в черном, то и дело останавливавший детей, что-то им объясняя. Дети, однако, продолжали улыбаться, видно, все происходящее было для них игрой.

Но вот появился пленный царь. Персей был в темном гиматии и грубых охотничьих сапогах. Он шел как-то боком, испуганно озираясь. Может быть, и он не понимал, как он здесь оказался и что его ждет?

— Ио, триумф! Ио, триумф!

Наконец, окруженная толпой сенаторов, показалась колесница победителя. Ее передний борт приходился сидящему в кресле триумфатору по пояс, а стоящему рядом мальчику — по самое горло. Слой сурика на лице неузнаваемо изменил внешность Эмилия Павла. Сейчас он ничем не отличался от всех триумфаторов до него — все они, вознесенные славой, были точной копией глиняной статуи Юпитера в Капитолийском храме.

Но не накажет ли Юпитер того, кто святотатственно принял его облик? Не обрушит ли на него свои громовые стрелы? Для отвращения беды жрецы посадили на запятки триумфальной колесницы раба с плетью. Зрители не слышали его шепота, но триумфатор явственно различает: «Ты человек! Ты — человек!»

Рядом с триумфатором, на пристяжных конях, двое его сыновей от первого брака — Публий и Квинт. Они заслужили эту честь, сражаясь под командованием отца при Пидне. А сзади вразвалку, манипул за манипулом, шли легионеры. Мостовая гудела от тяжелого топота калиг, все наполнилось звоном оружия и приветственными криками.

Но вот центурион первой манипулы подал знак, и грянула припевка:

Павел, наш консул с носом в целый локоть,

Бочками золота Рим наградил,

Нас, воевавших, с носом оставил —

Десять денариев[5] за все наши труды.

— Отец, как они смеют?! — крикнул Публий, обернувшись.

— Молчи! — прошептал триумфатор. — Так отводят гнев Юпитера. Мне напоминают, что я смертный.

Колесница с грохотом выкатилась на Форум, встреченная бурей приветствий:

— Ио, триумф! Ио, триумф!

Взгляд триумфатора упал на ростры[6], издали казавшиеся цветочной клумбой. Но пережитая обида вызвала в памяти другую картину, и ростры предстали такими, как три дня назад, — в окружении беснующейся черни. Подстрекаемая ораторами, она не давала разрешения на триумф. А кто эти ораторы? Его же воины, разъяренные тем, что он обогатил их меньше, чем им хотелось.

Медленно и торжественно поднималась колесница по капитолийскому въезду. Все шире и шире становился кругозор. Форум и все семь холмов. Извивы Тибра. Чаша Великого Цирка. Там уже все готово для гладиаторских боев, которые начнутся после окончания главной церемонии. Пристань, где его торжественно встречал народ. Но громады македонского корабля уже не видно. Его отвели в Остию. И вот после еще одного поворота дороги в синеве неба проступили приземистые строения Капитолия.

В это время Персей с сыновьями спускался вниз по ступеням Мамертинской тюрьмы, выдолбленной в толще того же Капитолийского холма.

ДЕМЕТРИЙ И ДИОДОР

В самый разгар праздника через толпу, жадно наблюдавшую за триумфальной процессией, с трудом протискивался юноша. Гиматий из тонкой милетской шерсти, обшитый по краям золотыми нитями, выдавал в нем человека богатого и независимого. Но лицо его было бледнее мела, губы дрожали.

Преодолев последнее препятствие, он оказался в узком проулке, совершенно пустом, как все улицы, не отданные триумфу. Осмотревшись, юноша побежал вверх.

— Остановись, — слышалось сзади. — Куда ты, Деметрий?

Юноша внезапно остановился и прижался спиной к каменной ограде. Так он стоял некоторое время, вслушиваясь в приближающийся шум шагов своего преследователя.

Подбежавший тяжело дышал. Этот тучный человек, несмотря на возраст, сохранил живость и подвижность. Положив руку на плечо юноши, он сказал:

— Я тебя предупреждал — не ходи. Даже ромеи не все могли вынести это зрелище.

— Ты прав, Диодор! — отозвался юноша. — Но мне казалось, что я смогу с собою совладать. Так хотелось увидеть племянников и издали проститься с ними!

— Может быть, им сохранят жизнь, — неуверенно произнес Диодор.

— Моя несчастная сестра! — простонал юноша.

Деметрий оторвался от стены, и Диодор быстрыми движениями стал очищать его одежду от мела.

— Знал бы отец, — заговорил наконец Деметрий, — на какие страдания он обрек Лаодику.

— Ты не прав, — мягко перебил его Диодор. — Селевк был великим политиком, свадьба Лаодики и Персея была частью его грандиозного плана противостояния Риму. Бывали случаи, когда даже трагедии великого Софокла терпели провал. И было бы несправедливо возлагать вину на Софокла, а не на дурных актеров.

— Разве отец не сам подбирал исполнителей? Персея он избрал мужем для своей дочери, а никчемного пьяницу Антиоха — своим преемником.

— Но в первых актах актеры неплохо играли свои роли, — возразил Диодор, — особенно Персей. Начало его царствования называли утром Эллады. Юный царь сделал все, чтобы снискать любовь не только своих подданных, но и свободных эллинов. Он объявил амнистию и раскрыл тюрьмы, простил государственных должников. А эллинов, находившихся в изгнании или по иным причинам покинувших отечество, пригласил к себе. Он обещал им не только поддержку, но и возмещение утраченного имущества. Эллада не знала подобного благородства даже в лучшие свои времена.

Деметрий вздохнул, опыт подсказывал, что сейчас его воспитатель предастся воспоминаниям.

— В год смерти Филиппа и воцарения Персея я, по поручению твоего отца, отправился на остров Делос, чтобы прикупить рабов для царских кораблей. Как-то утром я вышел на агору[7] и вижу — у булевтерия[8] целая толпа. «Где толпа, там что-нибудь новое», — подумал я и не ошибся. У стелы, исписанной сверху донизу, люди молча читали и перечитывали, словно не веря, царский декрет. «О, боги, — вдруг крикнул кто-то у меня за спиной. — Значит, есть еще в мире справедливость!» — «Вместо винного бурдюка (так тогда называли Филиппа) будет царствовать благодетель человечества!» — подхватил кто-то другой. И сразу все закричали, и уже ничего нельзя было понять. Какой-то старик бросился меня целовать, видимо приняв за изгнанника. С трудом я выбрался из возбужденной толпы.

— А вскоре я увидел и самого Персея, — торжественно произнес Диодор после паузы.

— Как же, — вставил Деметрий, уже не раз слыхавший эту историю, — отец послал тебя сопровождать Лаодику.

— Да, я знаю, что уже рассказывал тебе об этом. Но хочу тебе напомнить, каким был тогда Персей. Атлетически сложенный, он походил на изваяние Лисиппа[9]. Ясные глаза. В каждом движении благородство и царское достоинство. А как он был приветлив с нами, сопровождавшими Лаодику…

— Интересно, какие слова ты отыщешь, чтобы оправдать другого отцовского избранника? — иронически заметил Деметрий.

— Я его не собираюсь оправдывать, но скажу, что воцарения его хотели все. Тебе тогда едва исполнилось тринадцать лет, и, если бы отец назначил наследником тебя, от твоего имени правил бы гнуснейший из царедворцев — Лисий…

— Что же будет дальше? — воскликнул Деметрий. — Я уже не мальчик, а Антиох, кажется, не торопится заменить меня в Риме своим сыном Антиохом.

— Путь в Антиохию не прост, — проговорил Диодор сокрушенно. — Короны не падают с неба. Персею пришлось убить младшего брата, стоявшего на пути к трону. По нынешним временам вряд ли такой путь приемлем. Все равно царей утверждает Рим. Остается доказать сенаторам, что Антиох — не тот человек, которому можно доверять. Он уже однажды против их воли пошел войной на Египет. Его поставили на место. Что он замышляет теперь? Проникнуть бы в его тайные планы и раскрыть их ромеям…

— Разумно! — согласился Деметрий. — Но как это сделать, находясь в Риме…

— Вот именно! — воскликнул Диодор, радуясь, что подвел Деметрия к давно уже принятому им самим решению. — Может быть, мне стоит оставить на некоторое время тебя в Риме одного и попытаться подготовить твое возвращение в Антиохию?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Деметрий.

— На месте виднее. В Сирии немало людей, которые ненавидят твоего дядюшку и особенно Лисия. Неплохо бы также заручиться поддержкой Лаодики. Ее любят в Антиохии, и ее помощь была бы неоценимой.

— Ну тогда скорее в путь! Сколько дней тебе нужно, чтобы собраться?

— Не спеши, — ответил Диодор. — Надо сначала узнать о судьбе Персея и мальчиков, чтобы прийти к Лаодике не с пустыми руками, даже если на это уйдет год-другой.

НА КАПИТОЛИИ

Триумфатор сошел с колесницы и кивком указал ликторам на Гая. Они сняли мальчика и передали его подбежавшему Публию. Он должен отвести Гая домой. Эмилия Павла окружили жрецы и сенаторы, и процессия стала медленно подниматься по ступеням Капитолийского храма.

Триста пятьдесят лет прошло с тех пор, как он воздвигнут этрусскими царями и вскоре освящен римскими консулами. По этим ступеням шествовала сама история: не было ни одной сколько-нибудь значительной победы, в честь которой здесь ни приносили жертв. Сначала побеждали врагов где-то рядом, потом за сотни миль, на краю Италии, а затем так далеко, что весть о победе отставала от нее на недели и месяцы. Но все равно Юпитер получал положенное.

Храм оставался таким, как и триста пятьдесят лет назад. Ни один камень не сдвинут с места. Ни одна черепица не заменена на кровле. Жрецы приносят жертвы тем же богам. И хотя римские боги из обожженной глины, от них больше прока, чем от мраморных и золотых идолов Востока.

Остановившись перед обнаженной статуей Юпитера, Павел снял с себя тяжелую пурпурную мантию. Двое жрецов подхватили ее и тотчас накрыли глиняное тело. Одновременно другой жрец возложил на голову бога золотой венок, который несли за триумфатором. Служитель в это время смывал с триумфатора священный грим.

Теперь Эмилий Павел похож на самого себя. Нездоровая желтизна лица. Лоб в сети морщинок. Дряблая кожа стареющего человека. Подергивающаяся бровь.

Пока возвращали богу его одеяние, с капитолийской площади убрали коней и колесницу, очистив место для быков.

Появление на ступенях храма Эмилия Павла было сигналом для заключительной части триумфа. Флейтисты вскинули сдвоенные флейты, капитолийская площадь заполнилась звуками печального фригийского лада. Двое юношей подвели к алтарю первого быка. Младший жрец провозгласил:

— Жертвенное животное готово.

— Действуй! — ответил старший жрец.

Юноши взялись за рога и приподняли голову животного, обнажив шею с жирными складками. Блеснул жертвенный нож.

Внезапно бык заревел и мотнул головой. В этом движении была такая сила, что юноши отлетели в стороны. Животное медленно пятилось. Никто не пытался его удержать. Это запрещалось священными законами.

Лицо Павла стало белее мела. Юпитер отверг жертву. В тот день, когда на Марсовом поле решалось, быть или не быть триумфу, от внезапного приступа умер младший сын: «Значит, Юпитеру мало одной кары».

Почувствовав прикосновение чьей-то руки, триумфатор оглянулся и увидел Катона. Конечно, только Катон мог себе позволить приблизиться к нему в этот торжественный и страшный миг.

— Мы с тобой старики, — начал Катон внушительно. — Многое видели, многое испытали. Разве нас может сломить какая-то случайность?

Павел вздрогнул.

— Но Юпитер не захотел принять жертву. В тот день, когда я обратился к богам с мольбой лучше покарать меня, чем республику, от внезапного приступа умер мой младший сын. А теперь Юпитер снова показал, что гнев его не утих. Может быть, ему неугоден мой второй брак?

Катон замахал руками:

— Что ты придумываешь? Ведь и у меня вторая жена! И у многих…

— В чем же тогда я провинился? Разве я не отблагодарил Юпитера за победу над Персеем? Может быть, мало пожертвовал Сатурну? Или что-нибудь утаил из добычи? Ты знаешь, что я ничего не взял себе, кроме книг царской библиотеки. И то для сыновей!

— Успокойся! — проговорил Катон строго. — Жертвоприношение надо продолжать.

Катон отошел в сторону, и его грузная фигура скрылась за колонной.

Павел подал знак. И юноши подвели к алтарю второго быка.

— Жертвенное животное готово!

— Действуй!

И вот уже вместо красавца быка громоздится окровавленная туша. Опустившись на колени, жрецы копошились во внутренностях.

Краем тоги Павел стер со лба пот. На белой материи обозначился кровавый след. Что это? Новое знамение! Растерянный и напуганный, он принял остатки грима за кровь.

Внезапно послышался детский плач. Резко обернувшись, он увидел Публия с плачущим Гаем на руках.

— Почему вы вернулись? — спросил отец. — Почему Гай плачет?

— Потому что маленький, — ответил Публий неуверенно.

— Нет! Нет! — всхлипывал ребенок. — Дети Персея такие же, как мы…

Павел от удивления потерял дар речи. Эта мысль не приходила ему в голову. «А если Юпитеру неугодна казнь Персея?»

— Не плачь! — произнес он решительно. — Дети и их недостойный отец останутся живы.

Личико ребенка просияло.

Проводив сыновей, Павел вновь поднялся на ступени храма. Туши принесенных в жертву быков уже заняли половину капитолийской площади.

«Ничего не случилось, — думал Павел, отгоняя тревогу. — Юпитеру неугодна казнь. Ну и пусть живет трус, не сумевший избавить себя от позора».

ТОРЖИЩЕ

Приближаясь к Бычьему рынку, без труда можно понять, что за торг там идет. Владельцы четвероногих не имели привычки расхваливать свой товар, да и покупатели, неторопливо осматривая и ощупывая животных, не спорили из-за каждого асса.

Шум, выкрики, свист бичей, плач, вопли дали знать, что на продажу вывели двуногих. Цены на них скакали в зависимости от войн, которые вели римляне за пределами полуострова. Каждая из побед выбрасывала на Бычий рынок тысячи новых невольников, одновременно снижая на них цену.

Толпа подступила в деревянному помосту с выставленными на нем мужчинами и женщинами, юношами и девушками, детьми. Ноги у всех были вымазаны мелом, головы покрыты лавровыми венками, ибо продавалась военная добыча. На мужчинах и детях не было одежды. Тела женщин покрывали грязные лохмотья.

По краю помоста важно прохаживался человек средних лет, плотного телосложения, с лицом кирпичного цвета. В левой руке у него были небольшие металлические весы, в правой — плеть с раздвоенным концом. Остановившись около высокого крепкого мужчины, угрюмо смотревшего себе под ноги, он ткнул в него рукояткой плети:

— Взгляните на этого эпирского Геркулеса. Такой раб может и поле вспахать, и камни таскать. А цена ему всего триста сестерциев. Кто набавит?

Краснорожий щелкнул плетью.

— Триста, раз.

— Даю триста пять! — крикнул кто-то из толпы.

— Триста пять, раз, — произнес краснорожий, ударяя плетью. — Два, триста пять. Триста пять, три. Забирай Геркулеса.

Покупатель вышел из толпы и, держа в руках монету, произнес:

— Я заявляю, что этот эпирец по праву квиритов принадлежит мне и что я его купил этой монетой и этими весами.

Он постучал монетой по протянутым ему весам и отсчитал деньги. Краснорожий сгреб их и бросил в небольшой деревянный бочонок.

Подойдя к двум прижавшимся друг к другу рабам, бородачу лет пятидесяти и подростку лет пятнадцати, краснорожий ткнул плетью старшего:

— Это учитель. Голова его набита всякой премудростью грекулов[10]. Может читать, писать, считать; стихи сыплются из него, как из решета. И цена этому мудрецу — две тысячи сестерциев.

— Ого! — послышалось из толпы. — За старца-то две тысячи!

— Какой же он старец, Тит? — возразил краснорожий. — Он слышит и так же прекрасно видит, а зубы… Поднимись, взгляни сам.

Тот, кого назвали Титом, вскочил на помост и, подбежав к бородачу, привычным движением схватил его за подбородок.

— Зубы на месте, — подтвердил он, — но просишь много.

— Учителя теперь в цене танцовщиц идут, — заявил краснорожий. — Это раньше они дешевле цирюльника стоили. Ведь каждому хочется, чтобы его дети по-гречески лопотали.

С этими словами он щелкнул плетью.

— Две тысячи, раз!

Толпа молчала.

— Две тысячи, два!

— Беру я его! — выкрикнул Тит.

— Две тысячи, три! Уводи. Я запишу его на счет твоего господина Катона.

Когда Тит подошел к бородачу, тот еще крепче прижался к мальчику.

— Он у тебя строптивый, — протянул Тит. — А ты о пороке не объявил.

— Какой там строптивый! Просто еще неученый.

Краснорожий поднял плеть, и бородач отскочил, видимо опасаясь, что достанется и мальчику.

— Прощай, Андриск! — простонал он, спускаясь вслед за покупателем с помоста.

— Прощай, отец! — проговорил мальчик дрогнувшим голосом.

— А этот юнец, — краснорожий ткнул плетью в сторону Андриска, — взгляните, внук самого Пирра.

Толпа отозвалась на шутку одобрительным хохотом. Имя Пирра было известно каждому. Этот эпирский царь дважды побеждал римское войско и дошел до двадцатого милевого столба[11]. Но бледный подросток с дрожащими губами менее всего походил на родственника великого воителя. И цена ему не царская — двести сестерциев.

Отойдя к краю помоста, краснорожий щелкнул плетью:

— Раз, двести. Два, двести.

— Беру! — послышалось из толпы.

— Три, двести! Забирай внука Пирра. Он находка для твоей мастерской.

В толпе захохотали. Закрыв лицо руками, Андриск спускался с помоста.

ИЗГНАННИКИ

Море затихло и словно бы притаилось в ожидании новой бури. Алкионы[12], встревожив его стремительным полетом, скрылись на прибрежных островках, чтобы снести яйца. Наступили тихие и безветренные дни, которые называются Алкионеями, удобные для плаваний на короткие расстояния.

Но этот корабль, судя по глубокой осадке, шел издалека. Трюмы таких «круглых кораблей» обычно бывают забиты зерном, рудой, рыбой. На палубах едва увидишь двух-трех мореходов. Здесь же люди повсюду — на палубе, на носу, на корме. Стоят, прижавшись к перилам и друг к другу, сидят на связках канатов, подпирают спинами мачты.

Море изменило цвет, став из бирюзового грязносерым, как и всюду, где реки приносят в дань Посейдону свои мутные воды. Мерно поднимались и опускались весла, судно рывками двигалось к песчаному берегу.

— Вот и она, Остия! — воскликнул человек лет тридцати пяти, обратив к соседу огромные горящие глаза.

— Скажи лучше «пасть», Телекл! — отозвался сосед с улыбкой.

— Откуда ты это взял, Полибий?

— Потому что на языке ромеев «Остия» — устье, уста. Но поскольку слово «уста» подходят Риму не больше, чем волку красноречие, я употребил слово «пасть».

— Выходит, Рим открыл свою пасть, чтобы нас проглотить. — усмехнулся Телекл. — Одно утешение, что мы с тобой будем вместе. В конце концов и здесь можно найти дело. Вспомни, Филипп, отец Александра, тоже был заложником.

— Мы не заложники. Мы изгнанники. Рим взял нас к себе. На родине мы для него опаснее, чем здесь.

Полибий стиснул кулак и ударил им по мачте с такой силой, что она загудела.

— Я вспомнил кулачный бой у нас в Мегалополе. Бились двое: один — здоровяк, другой на вид тщедушный и жалкий. Их жребий свел. Слышу, как мой сосед сам с собой рассуждает: «Бедняга! Сейчас тебя сплющат в лепешку». И впрямь! Стал здоровяк тщедушного колошматить. Я глаза прикрыл, чтобы смертоубийства не видеть. Но тщедушный дождался, пока здоровяк выдохнется, и начал! Один удар точней другого. И здоровяк свалился, как мешок с песком. Что тут было! Все десять тысяч зрителей встали. И я среди них!

— Перестань! Ты знаешь мое отношение к этим грубым зрелищам. Я и сам не был на палестре[13], и своего Критолая туда не пускал.

— Кулачный бой я к примеру привел, — перебил Полибий. — Семнадцать лет Рим с Ганнибалом воевал. А эллины наблюдали: «Пусть себе колошматят друг друга, лишь бы нас не трогали!» Рим устоял в смертельной схватке, а потом за Македонию принялся. Вот тут уж эллины наблюдали с интересом: ведь не было для них врага страшнее Македонии. И когда Рим Филиппа Македонского на лопатки положил, Эллада ликовала, вообразив, что обрела свободу. А Рим уже с Сирией схватился: кто кого? Один удар — и Антиох упал на колени. Это случилось на наших глазах. Ты помнишь? Кто молчал, а кто по привычке пел хвалу сильнейшему. И тут-то в драку вступил Персей, сын Филиппа. Тогда считалось безумием задевать Рим. И что же? Не ромеи били Персея, а Персей ромеев! Удар! Еще удар! И нам, глупцам, казалось, что в Персея вселился дух Александра.

— Да! Да! — горячо подхватил Телекл. — Мы, коринфяне, ликовали, хотя для нас македоняне как кость в горле.

— Персею, — продолжал Полибий, — кое-кто помощь обещал, а кто-то тайком и послал. Заколебались самые верные друзья Рима. Но вот Пидна[14]. Я бы ее пигмой[15] назвал, ибо ромеи вот такой кулак показали.

Полибий поднял кулак и потряс им над головой.

— Не только македонянам, но и нам, эллинам. И все на место стало. Начали ромеи расправу чинить. Кому голова прочь! Кого в оковы и на помост, а таких, как мы с тобой, к себе на исправление. Ибо политика — не кулачный бой, где двое бьются, а остальные глазеют!

— Я не перестаю тебе удивляться, Полибий! В нескольких фразах ты обрисовал историю наших полувековых ошибок и заблуждений.

— А что пользы? Скифы говорят: «После драки кулаками не машут».

— Смотри! На берегу один с трубой, а другой со свитком.

— То, что ты назвал трубой, конус для усиления голоса.

Корабль, развернувшись, подходил к причалу правым бортом. Гребцы убирали весла. Матросы бросили на берег канаты. И вот уже изгнанники спускаются по сходням, таща на плечах поклажу.

— Ого! Сколько нас! — воскликнул Телекл, глядя на заполнявшуюся площадь.

— Набили, как яму соленой кефалью! — откликнулся Полибий.

Глашатай поднес руку с конусом ко рту, и площадь заполнилась мощными звуками:

— Ахейцы! Сенат и римский народ постановили разместить вас в разных городах Италии. Сейчас я назову города, предназначенные для вашего пребывания. В каждом дозволено жить по двое, по трое.

Альба Фуцинская, Арреций, Больсенна, Волатерры, Ветулония, Вульчи, Кортона, Мурганция, Мутина, Окрикул, Перузия, Рузеллы…

— Тебе что-нибудь говорят эти варварские названия? — спросил Телекл, не дождавшись конца чтения.

Полибий дернул плечами.

— Удивляюсь, откуда у них столько жалких городов.

— На каком же нам остановиться? — В голосе Телекла звучала озабоченность. — Бывают города на гиблых местах.

— Придется положиться на слух. В имени Больсенна звучит что-то коварное, затягивающее. Кортона — каркает. Перузия сулит скорую смерть. Может быть, выбрать ее, чтобы не мучиться?

— Тебя ли я слышу! — воскликнул Телекл.

— Остается Альба Фуцинская. Первую часть этого названия я могу истолковать как «белая».

— Ты прав! Снежные горы здесь называются Альпами.

— Вот-вот! Высота, белизна! Возьмем этот город.

— Возьмем! И побыстрее, пока он не приглянулся другим.

Мимо растерявшихся людей Полибий и Телекл прошли к писцу, восседавшему на стуле.

— Выбрали? — спросил тот по-эллински.

— Нам Альбу Фуцинскую, — проговорил Телекл.

— Можно и Альбу! Назови свое имя.

— Телекл, сын Филодама.

Писец долго искал в свитке имя «Телекл» и, отыскав его, что-то написал в другом свитке напротив первого города.

Не поднимая головы, он обратился к Полибию:

— А ты?

— Полибий, сын Ликорты.

Писец отложил свиток и произнес торжественно:

— Для тебя, Полибий, свое назначение. Там твоя повозка. Тебя отвезут к месту.

— Но мы хотим вдвоем! — воскликнул Полибий. — Глашатай объявил по двое и по трое.

— Кому вдвоем и втроем, — проговорил писец, отчеканивая каждое слово, — а тебе одному. И слово «хотим» надо было дома оставить, Полибий, сын Ликорты!

— Я останусь один! — воскликнул Телекл. — Один на чужбине, в какой-то проклятой богами Альбе! И мой Критолай не сможет отыскать моей могилы!

— А где буду я? — угрюмо протянул Полибий. — Может быть, меня отделили потому, что я гиппарх[16] и нуждаюсь в особо строгом надзоре?

Они обнялись и долго стояли, не в силах оторваться друг от друга.

ФИЛОНИК И АНДРИСК

По кривой римской улочке шли двое — плотный лысый человек в дорожном гиматии с капюшоном и худенький мальчик в рваном хитоне, босой, со светлыми, давно не чесанными волосами.

— Вот так, Андрокл, — проговорил лысый по-гречески. — С этого дня у тебя начинается новая жизнь.

— Меня, господин, зовут Андриском, — буркнул мальчик.

— Как захочу, так и назову, — отозвался лысый без злости. — Ведь ты раб. И еще, — добавил он, почесывая висок мизинцем, — благодари богов, что твой господин — Элий Пет.

Улочка, змеившаяся вверх, начала спускаться под гору. Двухэтажные дома с неизменной лавчонкой на первом этаже сменились лачугами, жалкими и неряшливыми. Пахнуло гнилью. Видимо, неподалеку была городская свалка.

— Куда мы идем, господин Элий? — осмелился спросить Андриск.

Лысый рассмеялся:

— Какой я Элий! Элий — римский сенатор и консул. Стал бы Элий пешком по Риму ходить? Меня зовут Филоником. Я был рабом Элия, как сейчас ты. А моя супруга Гликерия — рабыней, кормилицей его дочурки. Когда та подросла, господин отпустил Гликерию на свободу и меня с ней заодно. У нас денег хватило свое дело завести, мастерскую в Кумах. Туда мы с тобой и идем. Рабов же я на господские деньги покупаю. И товар продаю. Доход с господином пополам, по справедливости. А дом, что в Кумах, господский. Мастерская наша скорняжная. Работа не чистая. Да и кожи не фиалками пахнут. Но на судьбу не жалуюсь.

Навстречу им двигался человек со странным сооружением на голове. За ним другой. Подойдя ближе, мальчик увидел, что идущий впереди совершенно гол, а на голове у него колодка, куда всунуты руки. При виде прохожих тот, кто шел сзади, с размаху ударил голого бичом по спине.

Филоник взял мальчика за руку и стал вместе с ним у забора, чтобы пропустить идущих.

— Беглый! — произнес он, когда стихли свист бича и стоны. — Обычно такого зрелища римляне не пропускают, но сейчас на Форуме интереснее. Я же на раба никогда руки не подниму, хотя Элий мне власть дал. Рабы меня между собой «добряком» называют. Но тех, кто плохо работает, я продаю и деньги возвращаю господину.

Они подошли к городским воротам. Двое стражников, опершись на копья, переговаривались на своем каркающем языке.

— Судьбу свою клянут! — пояснил Филоник, когда ворота остались позади. — Сегодня на Форуме покажут гладиаторов. Народу будет дано угощение. А им пост покинуть нельзя!

УТРО ПОЛИБИЯ

Рядом с Полибием стоял человек с усталым, невыразительным лицом. Потускневшие глаза. Дряблый подбородок с порезами от бритья. Трудно поверить, что это сам Эмилий Павел, победитель Персея.

— У меня дома книги, — начал ромей, легко выговаривая слова чужого языка. — Я хочу сказать — библиотека царя Персея.

«Начало хорошее! — подумал Полибий. — Книги, значит, не тюрьма».

— Двадцать мешков книг. Свиткам тесно.

— Понял! — подхватил Полибий, не узнавая своего голоса, приобретшего заискивающие нотки. — Свитки надо вынуть, просушить, сложить…

— По авторам и предметам, — добавил Павел. — Философа к философу. Историка к историку. Я же покину этот дом. Он будет библиотекой.

Ромей внезапно умолк. По лицу его пробежала тень. Он повернулся и быстро вышел.

Не успел Полибий опомниться, как из-за колонны вышел черноглазый человек.

— Меня зовут Исомахом, — представился он. — Я — раб Эмилия Павла. Господин приказал тебе прислуживать. Я из Эпира. О судьбе нашего народа ты, верно, знаешь.

— Я — Полибий, сын Ликорты, ахеец. Мы, ахейцы, не успели заключить договора с Персеем. Поэтому нас не обратили в рабство, а потребовали выдачи тысячи заложников. Я — один из тысячи.

— Ваше счастье! Нас же выгнали из домов, заковали в цепи, посадили на корабли. Теперь города Эпира пусты. Ни людей, ни животных. Моя родина превращена в пустыню.

— Да, это страшно, — посочувствовал Полибий. — В один день превратить целый народ в рабов! На это способны только ромеи. Но ты догадываешься, почему они так жестоко поступили именно с вами, а не с теми, с кем вели войну?

Исомах задумался:

— Может быть, потому, что наш Пирр вторгался в Италию и громил ромеев?

Полибий помотал головой:

— Вряд ли! Ромеи — народ расчетливый. Они руководствуются не обидами, а выгодами. Если поработить и вывезти македонян, с севера вторгнутся фракийцы, народ многочисленный и воинственный. Пока ромеям не до них. Вот они и оставили македонян, как свою пограничную стражу. А вы жили в глубине Эллады.

— Именно, жили! — подхватил Исомах. — А теперь по всей Италии прозябаем. Хорошо еще, я к Эмилию Павлу попал. Жаль мне его, хоть он и ромей.

— Это почему же?

— Как, ты не знаешь? Он за несколько дней потерял двух младших сыновей. Один умер в день, когда на Марсовом поле решали вопрос о триумфе. Рабы болтают, будто Павел там сказал: «Пусть лучше боги покарают меня, чем республику». Вот и покарали. А другой, Гай, совсем мальчонка, умер через пять дней после триумфа.

— Он македонского царя спас, — продолжал Исомах после паузы. — Отца упросил, чтобы его и царевичей не казнили.

— А у нас все уверены, что Персей и его сыновья казнены.

— Живы они. Их куда-то отправили.

Раб махнул рукой.

— Пойдем к столу. Там и поговорим.

В триклинии[17], куда прошли Исомах и Полибий, был накрыт небольшой стол, подле которого стояло ложе. Полибий придвинул к себе миску с кашей.

— У нас ромеев кашеглотами называют, — сказал он с улыбкой.

— И у нас их так дразнят. Но дома они обед с яйца начинают. Поговорка у них такая есть, «аб ово» — «с яйца». Пошлют тебя на Форум — здесь так агору называют — за провизией. Придешь. Начнешь отчитываться: купил, мол, то-то и то-то. Видел того-то и того-то. А тебе скажут: аб ово, то есть по порядку.

— Ты мне о яйце напомнил. Давай я его накрошу.

Он накрошил яйцо в кашу и принялся за еду. А его собеседник взволнованно заговорил:

— Жена у меня рано умерла. Позора нашего не испытала. На помосте меня продавали, как скотину, зубы смотрели. С сыном разлучили. Я попытался узнать, кто его купил, да оказалось, не римлянин. А Италия велика, где его найдешь. Сам же я сперва к Катону попал.

Полибий отодвинул миску. Имя Порция Катона было ему известно. Ахейские послы, возвращаясь из Рима, много рассказывали о неуступчивости Катона. «Если бы сенат состоял из одних Катонов, — говорил один из них, — быть бы нам всем в рабстве!»

Исомах налил из кувшина в фиал желтоватую жидкость и пододвинул фиал к Полибию:

— Попробуй! Это мульс. Из меда с вином делают.

Полибий сделал глоток. Напиток был приятным.

— Так вот! — продолжал Исомах. — Суд у себя на дому этот Катон устроил. Свод законов для рабов выдумал, хуже драконовского[18]. На стену приколотил. За неряшливость, за обман, за воровство, за каждый проступок — особое наказание. И рабы руки должны поднимать открыто, словно граждане экклесии[19], чтобы господин видел, кто как судит. Если постановили пороть, господин собственноручно выпорет.

— Ну и изверг! — вставил Полибий. — Придумать же такую пародию! Это он не только над рабами, но и над эллинской демократией издевается!

— А со мной, — продолжал Исомах, — такое дело вышло. Приспособил меня Катон с детьми заниматься. Не прошло и месяца, как один из родителей за старательность дал мне лишний асс. Я его истратил, посчитав, что это вознаграждение мне, а не дополнительная плата господину. Стало это Катону известно. Собрал он рабов и выступил как обвинитель. Спор между рабами-судьями возник — считать ли утайку обманом или воровством? Голоса поровну разделились. Катон присоединился к тем, кто считал воровством. И приговорили меня к ссылке на мельницу[20]. Но моим спасением стала жадность Катона. Пожалев свои две тысячи сестерциев, он перепродал меня Эмилию Павлу.

Бросив на собеседника взгляд, Исомах увидел, что тот уронил голову на плечо.

— Совсем я тебя заговорил! — спохватился он. — А ведь ты с дороги.

— С корабля, — отозвался Полибий.

— Да-да! — подхватил Исомах. — На корабле какой сон. Пойдем, покажу постель.

БЕШЕНАЯ СОБАКА

В то утро Андриск вместе с другими невольниками перетаскивал кожи из мастерской на окраине Кум в центр города, где жил Филоник. С наслаждением вдыхал он утреннюю прохладу, ибо ромеи отняли вместе со свободой и свежий воздух. Не только в мастерской, но и во всем квартале от мокнущих в деревянных чанах шкур стояла удушливая вонь. Опытные мастера ловко орудовали остро наточенными ножами. Андриску же велели таскать обработанные шкуры к протекавшему через двор ручью и мыть их в проточной воде.

Многие в мастерской потешались, наблюдая, как новичок то пытался заткнуть пальцами нос, то дышал открытым ртом, как рыба, вытащенная на берег. Только Блоссий — раб с открытым лицом и светлыми глазами, никогда не смеялся над мальчиком. Поэтому Андриск старался держаться ближе к нему.

Хотя солнце стояло уже высоко, двери домов почему-то были закрыты, окна задвинуты ставнями. Лишь испуганные рабы изредка перебегали улицу и, звеня щеколдами, исчезали в домах.

— Что это господа сегодня заспались? — спросил Андриск.

— Сам удивляюсь! — ответил Блоссий и, приметив выглянувшего из ворот раба, крикнул: — Друг! Какой сегодня праздник?

— Какой еще праздник, вонючка! — бросил раб, не останавливаясь. — В Кумах бешеная собака!

Андриск свистнул:

— Вот оно что! Может, лучше вернемся в мастерскую?

— До мастерской дальше, чем до Филоника. Нам бы в какой-нибудь дом зайти… Но кто к себе вонючек пустит?

Андриск зашагал быстрее. Блоссий его остановил:

— Не торопись! Все равно от судьбы не уйдешь! Мудрец Зенон говорил: «Покорного судьба ведет, непокорного тащит!» Судьба все равно того пса по чьему-то следу направила.

— Выходит, она заранее решила, чтоб нам с тобой быть рабами? — спросил Андриск.

— Разумеется! Но только ей известно, к лучшему это или к худшему. Она ведь и раба может сделать царем, а царя так согнуть, что он будет рабу завидовать. Возьми, к примеру, Персея.

— И ничего нельзя изменить?

— Нельзя! Но к счастью, человек не знает, что его ждет. Поэтому он может вести себя с достоинством.

— Ну вот мы и пришли! — проговорил он после паузы. — Еще с десяток шагов, и мы в безопасности.

Не спуская с плеч ношу, Блоссий потянул веревку звонка, и через мгновение они оказались в перистиле[21]. У двери кухни Добряк распекал какого-то раба. Нарядно одетая девочка лет семи прыгала через веревочку подле цветника.

Блоссий и Андриск сбросили поклажу и ожидали, пока Филоник освободится.

Вдруг за их спиной послышалось какое-то движение. Во двор вбежала собака — взъерошенная, с мордой, покрытой пеной, и, словно не видя никого другого, кинулась к девочке. Андриск был к ней ближе других. Одним прыжком он оказался у клумбы и, схватив девочку, поднял ее над головой. Блоссий же, молниеносно подхватив оставленные кем-то вилы, вонзил их собаке в брюхо.

Филоник стоял с разинутым ртом, бледнее стены. Пот градом тек с его лба.

— О боги! — выговорил он наконец. — Дочь патрона!

Из портика выбежала полная женщина и метнулась к Андриску. Он передал ей девочку, и толстуха стала покрывать лицо ребенка поцелуями:

— Девочка моя! Элия! Жива! Что же ты молчишь? Смотри, вот твоя скакалка… Давай будем играть вместе…

Обернувшись к Филонику, она крикнула:

— А ты что стоишь, как столб? Прикажи убрать собаку. Приглашай спасителей к столу! Сир! Пор! Несите ее прочь. Прямо на вилах! Фила! Ванну и горячей воды! Да не сюда, на кухню! Отмой и надуши спасителей, чтобы они пахли фиалками!

РАБОТА

Полибий с трудом оторвал голову от подушки. Ныли ноги. Ломило поясницу. Пять суток на палубе, полдня на повозке. А потом эта странная встреча.

Он сбросил покрывало и опустил голые ноги на пол. Взгляд упал на груду кожаных мешков. Вот она, царская библиотека, пленница Рима.

Дотянувшись до одного из мешков, он пододвинул его к постели и развязал тесемки. С легким шелестом кожаные футляры покатились по мраморному полу.

«Вот вы и на воле!» — подумал Полибий, вдыхая распространившийся по комнате запах леса. Персей заботился о книгах, и по его приказу папирус пропитывали кедровым маслом, дабы уберечь от книжного червя.

Полибий поднял футляр с отпечатком подошвы и дырками от шести гвоздей — четыре на пятке и два на носке. Калига! Кажется, так здесь называется солдатская обувь. Этому футляру досталось больше других. Но что скрывается в нем? В мешке с футляров слетели ярлыки с именами авторов и названиями произведений. Чтобы найти им место, придется читать свитки.

«Что ж, — подумал он, утешая себя, — работа не хуже других. Благодаря ей я нахожусь в Риме, а не в италийской глуши».

Полибий оглядел полутемную узкую каморку с окном, похожим на щель.

«Пещера Циклопа!» — с грустью подумал он.

Полибий расчистил на полу место и сел, подогнув под себя ноги. Это была поза индийского мудреца, и друзья удивлялись, что Полибию ничего не стоило просидеть в такой позе сколько угодно.

Дверь приоткрылась, в проеме показался поднос с едой, а затем Исомах.

— Не рано ли? — спросил он. — Господа в других домах еще дрыхнут, пока не испекут хлеб.

— Ты хочешь сказать, что здесь хлеб пекут дома, как в деревне?

— Именно так! Здесь на весь город одна пекарня.

Полибий взял ломоть хлеба и откусил. Вспомнилась поговорка: «Горек хлеб чужбины!» Нет, хлеб был душист и солон в меру. И петухи поют здесь, как в Мегалополе. Слышится эллинская речь. Но все здесь чужое и странное.

— Как пройти в палестру? — спросил Полибий, вставая.

Исомах усмехнулся:

— Да здесь и слова этого не поймут! Нет в Риме палестр, как нет и атлетов. Здесь стыдятся обнаженного тела. В баню, здесь ее называют термами, отец с сыном или с зятем вместе не пойдут. На Форуме статуй понаставили — не пройдешь, и все в одеяниях. Палестру здесь заменяет цирк, атлетов — гладиаторы.

— Покажи мне Рим, — сказал Полибий после паузы. — Покажи мне этот город, который считают пупом ойкумены[22].

В АНТИОХИИ

Широкая, всегда шумная улица вела к Оронту. Разделившись на два рукава, река обняла кусок суши с царским дворцом. Сюда сходились все нити управления державой, протянувшейся на восток до парфянских степей, на север — до киликийских гор, на юг — до Аравийской пустыни. Отсюда гонцы доставляли приказы сатрапам и правителям городов. Сюда свозили золото, серебро, жемчуг, драгоценные камни — все, чем уже полтора века народы Азии расплачивались за то, что некогда оказались неспособны противостоять стремительному Александру.

Когда он, будучи совсем еще юным, скончался в Вавилоне, на этом острове, омываемом Оронтом, паслись козы. При полководце Александре Селевке Победителе, унаследовавшем Азию, с острова прогнали коз и воздвигли крепость. При сыне Селевка, Антиохе, построили и дворец, соорудили взамен деревянного четыре каменных моста, связавшие дворец с пустошью на левом берегу Оронта. Тогда же поднялись мощные стены, опоясавшие пустошь, и первые дома обозначали направление четырех главных улиц, ведущих к четырем городским воротам.

Не прошло и полувека, как Антиохия на Оронте стала тем же, чем во времена ассирийцев была Ниневия, при халдейских царях — Вавилон, при персидских — Персеполь. А обладатель Острова стал в этой стране низких поклонов живым богом, повелителем всего, что в ней есть и было. Перед ним склонились бесчисленные народы. Ему принадлежали виноградники, холмы с пасущимися на них стадами, караванные дороги с бредущими по ним навьюченными мулами и верблюдами, пристани и верфи во вновь построенных приморских городах. Даже над прошлым он был властен. Недаром верховный жрец бога Ваала[23] Берос[24] преподнес основателю столицы историю вавилонских царей за три тысячи лет. А кому подчиняется будущее? Вавилонские астрологи, которых по всему кругу земель называли халдеями, ночи напролет изучали звезды над Антиохией, пытаясь это понять. И все чаще с их слов распространялись слухи, что звезда Антиоха Епифана, или, как его называли в народе, Епимана[25], закатилась и на острове надо ждать перемен.

Царь пил фиал за фиалом. Сидевший напротив человек с узкой седой бородкой говорил тихо, вкрадчиво, без всякой интонации, но закончил энергично:

— Итак, казна пуста.

Антиох с усилием повернул голову. Кажется, смысл доклада до него не дошел.

— Как пуста, Лисий? — спросил он.

Лисий не растерялся:

— Ну так, как будет пуст стол, если убрать с него посуду.

Он провел по поверхности стола ладонью, словно бы счищая крошки:

— Не осталось ничего. Половину съел твой египетский поход. Треть — осада Иерусалима. Остальное разошлось по мелочам: пиры, подарки послам, содержание соглядатаев, постройка кораблей. У меня тут все записано.

Лисий протянул Антиоху свиток.

— Но тут одни расходы, — сказал царь, отстраняя свиток. — А доходы? Дань с Армении пятьдесят талантов. Взносы эллинских городов. Портовые сборы. А зерно и масло с моих земель? Монополия на продажу вина? Все это деньги!

Лисий покачал головой:

— Это так. Но Артаксий, которого твой царственный родитель поставил над армянами, не признает твоей власти и отказывается платить. С эллинских городов взято за пять лет вперед. Арабы нападают на караваны. Оронт обмелел, и корабли не доходят до Антиохии…

Глаза Антиоха налились кровью.

— Я заставлю… заставлю Артаксия платить. Я сам поведу войско.

— Война стоит денег, повелитель, — осторожно заметил Лисий.

— Но ведь я разбил Птолемея, завоевал весь Египет, кроме Александрии! — закричал Антиох. — Жрецы Мемфиса провозгласили меня фараоном, возложили на меня корону Верхнего и Нижнего Египта! Все золото Египта было бы моим, если бы не ромеи, будь они прокляты!

Он ударил кулаком по столу. Один из фиалов со звоном упал на пол.

— А пожалуй, с Арменией у тебя верный расчет, — внезапно оживился Лисий. — Конечно, она не так богата, как Египет, но зато и препятствий никаких. Ты достигнешь Артаксаты[26] прежде, чем армянские послы сумеют добраться до Рима… К тому же дорога в Армению идет через Табы…

— Через Табы! — радостно воскликнул Антиох. — Ну конечно же, через Табы! Там единственный храм, где я еще не бывал! Вот где окупится дорога в Армению!

Внезапно послышался шум, как от падения чего-то тяжелого.

Царь и царедворец переглянулись.

Первым обрел дар речи Лисий.

— Что это?

— Тебе лучше знать. Ты как следует проверил, что в зале никого нет?

— Разумеется! И у входа поставил стражу, — быстро проговорил Лисий, надеясь, что царь слишком пьян, чтобы уловить едва слышное шуршание одежды.

Пытаясь отыскать упавший предмет, они обшарили весь зал.

Вдоль стен стояли треножники с бронзовыми статуэтками богов и героев. Они принадлежали Антиоху Великому. Увлекаясь коринфской бронзой, он наполнил ею все свои дворцы.

Лисий наклонился и поднял с пола статуэтку.

— Вот что упало. В зале никого нет.

Он протянул Антиоху статуэтку. Тот взглянул на нее и побледнел. На лбу его выступили капли пота.

— Что с тобою, государь?

— Артемида… — пробормотал тот. — В Табах храм Артемиды.

— Ну и что? — нашелся Лисий. — Артемида пала пред тобою, показав, что готова на жертвы.

ПОСЛАНЕЦ ДЕМЕТРИЯ

Три дня Диодор не мог встретиться с Лаодикой. Сначала он искал загородный дом, где она скрылась ото всех, а когда нашел, едва сумел уговорить слуг, чтобы те его впустили.

При виде бывшего царедворца Лаодика еще ниже опустила голову.

— Я не нуждаюсь в утешениях, Диодор! — проговорила она устало.

Вся в черном, она была прекраснее, чем в то далекое время, когда девушкой отправлялась в Македонию. «Изумруд в черной оправе!» — подумал Диодор.

— Я пришел не утешать тебя, — начал Диодор торжественно. — Я пересек море, чтобы передать тебе благую весть.

Лаодика вздрогнула.

— Твой царственный супруг и твои сыновья милостью всевышних богов живы. Ромеи сохранили им жизнь, поселив в городке, затерянном в лесах Италии…

Слезы хлынули из глаз женщины, и она их не вытирала.

— Живы… Ты не ошибся… Ты их видел?

— Их видел эллин-цирюльник, живший в том городке, а затем переехавший в Рим. Он отыскал меня и сообщил эту новость…

— Но кто верит цирюльнику? — перебила Лаодика.

— Я сказал, что цирюльник видел пленников. Но о том, что они живы, знает весь Рим. Известно также, почему ромеи, вопреки своему обыкновению, не казнили царя и его сыновей после триумфа. У Эмилия Павла, пленившего твоего царственного супруга, за несколько дней до триумфа скончался мальчик, такого же возраста, как твой Филипп. И он, сочтя смерть карой богов, в чем, я думаю, не ошибся, внял мольбе другого своего ребенка пощадить пленников. Этот маленький ромей также внезапно скончался через несколько дней.

Лаодика задумалась.

— Все это звучит как сказка. Жизнь моих мальчиков выкупили своими жизнями сыновья этого ромея. Мне даже его жалко.

— О, нет! — воскликнул Диодор. — Эмилий Павел не достоин доброго слова. Твой супруг и твои сыновья остались живы благодаря его суеверности, а не великодушию.

— Как ты думаешь, смогу ли я их увидеть?

— Не знаю. Вряд ли тебя пустят в Италию… А если попросить Антиоха, чтобы он обратился к ромеям с просьбой…

— Антиоха! — перебила Лаодика. — Да он, как рак, заполз на трон, который по завещанию отца должен занимать мой брат, и вцепился в него клешнями.

Диодор расхохотался:

— Одно слово, и он встает как живой, — краснорожий от беспрерывного пьянства, с неподвижным бессмысленным взглядом. И даже руки он держит, как клешни, да и в политике умеет только пятиться.

— И долго еще ромеи будут держать у себя Деметрия? — спросила Лаодика.

Диодор развел руками:

— У ромеев триста сенаторов — триста царей. У каждого своя голова. Один скажет: «Пусть царствует Деметрий!» Другой, из упрямства: «Пусть останется Антиох». Третьему придет в голову: «Гнать их обоих! Пусть Сирия будет римской провинцией!» И пока нет единого мнения, Деметрию оставаться в Риме.

— Значит, нужно действовать, — сказала Лаодика. — Использовать каждый промах Антиоха. Сейчас он готовится идти походом на армян и, как мне стало известно, собирается по пути ограбить храм Артемиды в Табах.

— Но ведь Артемида — самая мстительная из небожительниц, — оживился Диодор. — Она за пустую похвальбу Ниобы истребила всех ее детей, превратила Актеона в оленя и дала его растерзать псам, убила Ориона. Неужели она потерпит надругательство над святыней?

— Не знаю, Диодор! Не знаю. Но мне известно, что жаждой мести пылают не только боги. Мне служат двое юношей. Рак казнил их отца. Ты можешь на них рассчитывать. Зайди ко мне дня через два.

Царственным жестом она протянула руку для поцелуя.

НАВСТРЕЧУ ФОРТУНЕ

В октябре город наполовину опустел. Разъехались гости, спасавшиеся в Кумах от духоты. Замер и дом Филоника. На кухне не гремела посуда, не скрипели половицы, лишь из сарая доносился приглушенный гул голосов. Андриск запрягал мулов. Блоссий накладывал в повозку посуду и мешочки со снедью. Занятые делом, они переговаривались вполголоса.

— Не люблю откладывать! — Андриск погладил ладонью влажную, пахнущую потом спину животного. — Дорога тянет! Уже давно пора идти навстречу Фортуне!

— Вот именно! — подхватил Блоссий. — Не дожидаться, пока она даст тебе знак. Шагать! А там — будь, что будет. Так учил Зенон!

— Давно я хотел тебя спросить. Вот Сократ яд принял, хотя ему бежать предлагали. Диоген в бочке сидел. А Зенон что учудил?

Блоссий улыбнулся:

— Учудил… Ничего такого за ним не было. Жил без излишеств. Не пил вина. Не любил многолюдства. Спрятав свою душу от праздного любопытства, он и сам не был охоч до чужих секретов. Поэтому его любили македонские цари. А враги македонян, афиняне, оказали ему, чужестранцу, посмертные почести. Более всего он не терпел болтовни. Как-то юношу отчитал: «У нас для того два уха и один рот, чтобы мы больше слушали и меньше говорили».

— Молодец! — похвалил Андриск философа. — У нас в Эпире говорят: «Лучше воду решетом носить, чем языком трепать».

— Когда ему было столько же лет, сколько сейчас тебе, он занялся торговлей. Корабль его налетел на скалу. Вплавь добрался он до Афин и остался там, отыскав учителей. Попав в Афины безвестным, он стал так знаменит, что македонские цари почитали за счастье письмо от него получить. Так ему улыбнулась Фортуна.

— Как и нам с тобой, — сказал Андриск. — Вот долго ли она улыбаться будет?

— Фортуна — скрытная госпожа, — ответил Блоссий. — Поди узнай, что у нее на уме. Но доподлинно известно, что она не терпит ленивых и равнодушных, а благоволит к расторопным и смышленым.

— Значит, и к тебе. Но разве это дело, достойное твоего ума: подсчитывать доходы Филоника и вести его переписку?

— Мне Фортуна тоже улыбнулась. Через несколько дней я буду учителем.

— Тебя нашли ученики?

— Пока ученица.

— А! — пренебрежительно протянул Андриск. — Большое счастье девчонку учить. У нас в Эпире говорят: «Женщину учить — время тратить!»

— Презрение к женщине — гибельный предрассудок, — проговорил Блоссий убежденно. — Римляне его почти лишены. Римская матрона не рабыня, а госпожа. Да и девочкам здесь дают образование.

— Я поеду! — сказал Андриск, поднимая вожжи.

— Но ты не узнал, кто моя ученица. Это Элия.

— Элия! — воскликнул Андриск. — Ты будешь учить Элию?

— Так распорядился наш патрон в письме к Филонику. Ведь Элии уже девять лет. Ее привезут через несколько дней.

— А чему ты будешь ее учить?

— Всему тому, чему учили меня самого. Зенон считал, что душа женщины склонна к добродетели больше, чем мужская. А добродетель и знания неотделимы друг от друга. Следовательно, давая женщине знания, мы развиваем ее склонность к добродетели.

— А можно, когда я вернусь, ты и меня будешь учить?

— Конечно! Я буду учить вас вместе, как в римских школах.

— Не надо, как в римских, — перебил Андриск. — Вчера я мимо школы проходил, что на агоре. Такой вой стоял…

— Можешь не опасаться, — улыбнулся Блоссий. — Зенон запрещает наказание розгами.

— Одобряю! — сказал Андриск, садясь в повозку. — А Элии привет передай. Хорошая она, хоть и ромейка.

У ЦИРЮЛЬНИКА

Полибий стал чаще бродить по городу без провожатых. Он уже разбирался в путанице проулков и тупиков. Теперь он знал, в какое время и куда тянутся людские потоки. Если в направлении к Субурре торопятся люди в черном и коричневом, значит, десять часов дня и ремесленный люд возвращается к своим колодкам и гончарным печам. В это время не встретишь людей в белых тогах.

Именно этот час Полибий избрал для посещения цирюльника, полагая, что ему не придется ждать.

Усадив Полибия в кресло, цирюльник спросил по-гречески:

— Постричь? Побрить?

— Бороду постриги, брить не надо, видишь же, что не ромей!

— Вижу и радуюсь! — ответил цирюльник, доставая ножницы. — Ибо от ромеев, хотя они и стригутся и бреются, никакого дохода.

Ножницы застрекотали, и римский цирюльник, видимо не менее словоохотливый, чем люди его профессии во всем мире, не прекращая работы, изливал обиды:

— Целый месяц плюю в потолок. А в последние дни — толпа, еле управляюсь. Что возьмешь с варваров?! Волосы стригут только перед новолунием! А до чего скаредны! Знают, что беру за стрижку асс. Никому не придет в голову дать сестерций. А вот когда я стриг Персея…

— Персея? — удивился Полибий. — Разве Персей в Риме?

— Я в Риме недавно. До этого я работал в Альбе Фуцинской.

Полибий отстранил руку с ножницами:

— Скажи, а не приходилось ли тебе встречаться с эллином по имени Телекл?

Цирюльник всплеснул руками:

— Как не приходилось? Я встречался с Телеклом много раз. Ведь в Альбе Фуцинской, кроме меня и воспитателя царских сыновей Эвагора, и поговорить не с кем было. Телекл мне всю свою жизнь рассказал. И о жене, и о сыне. Кажется, его Критолаем зовут. Очень он по нему убивался. И о друге своем Полибии — как его с ним ромеи в Остии разлучили.

— Он говорил обо мне! — вскрикнул Полибий.

— Тогда радуйся, Полибий, сын Ликорты, — торжественно произнес цирюльник. — Тебе письмо от друга. Я пытался тебя отыскать, но ты сам нашел меня. А ведь в Риме до сотни цирюльников, ты мог бы прийти к другому, наконец, мог обойтись услугами раба, как многие ромеи…

— Где же письмо? — перебил Полибий.

Цирюльник куда-то исчез и вскоре вернулся со сложенным листом папируса в руках. Полибий схватил его и направился к выходу.

— А борода-то недострижена!

— Мы еще увидимся! — крикнул Полибий, бросая цирюльнику крупную монету.

«Полибий, радуйся! Пишу наугад, надеясь, что ловкий цирюльник тебя отыщет, и тогда мы будем с тобою говорить, хотя бы на расстоянии.

Альба Фуцинская оказалась горным гнездом, если не сказать — тюрьмой. Здесь был заточен нумидийский царь Сифакс после того, как его провели по Риму в цепях. Такая же судьба постигла и Персея. Но он, счастливец, оказался здесь вместе с сыновьями и может видеть их два раза в месяц. А мой Критолай далеко…

Меня поселили в доме гончара. Мы обмениваемся с ним только улыбками, ибо он не знает ни одного эллинского слова, так же как я не знаю ни одного слова его варварского наречия: он не римлянин, а экв — население города наполовину состоит из эквов.

Единственный человек, с кем здесь можно говорить, это Эвагор. Он не стар, но совершенно седой — поседел за те несколько часов, когда его вместе с Персеем и царевичами вели по Риму. До последнего мгновения они не знали, что их пощадят. Эвагор сопровождает пленников по своей доброй воле. Он был царским библиотекарем, а стал воспитателем несчастных мальчиков.

В прошлом году получил весточку от Демарата — он был другом моего покойного отца. Демарат выбрал город со звучным названием Теламон, лежащий среди болот и населенный тирренами. Там ему не с кем даже словом обмолвиться.

Если ты все еще в Риме, узнай, как идут наши дела. Может быть, ахейцы, наконец, прислали посольство, чтобы нас выручить. Ведь уже третий год ромеи держат нас здесь. Если мы провинились перед ними, пусть нас судят.

Твой Телекл».

«Телекл, радуйся!

Не было дня, чтобы я не думал о тебе. И хотя «наша Альба» оказалась ближе к Риму, чем многие из тех городов, которыми мы с тобой пренебрегли, найти к ней путь было выше моих сил.

Ты пишешь о библиотекаре, пестующем царских сыновей. А мне приходится заниматься царскими книгами, которых он лишен. Одним словом, я библиотекарь! Наверное, тот, кто доверил мне книги, не догадывался, что я лучше разбираюсь в лошадях, — быть бы мне тогда конюхом! Раньше мне не хватало досуга для книг, теперь у меня его нет из-за них. Свитки приходится не только разбирать, но и склеивать, ибо им в мешках-темницах было хуже, чем нам на палубе. Да и люди выносливее, чем папирус и даже пергамент.

Рим больше моего Мегалополя раза в три, а грязнее — вшестеро. Много открытых сточных каналов и свалок, над которыми висят тучи воронья. Зловонных испарений, разносимых по городу ветром, ромеи не боятся, но перед воронами испытывают панический страх. Однажды мне пришлось видеть, как почтенный сенатор, задрав голову, следил за полетом вороны, я же, остановившись, наблюдал за выражением его лица. Надежда сменилась обеспокоенностью, затем перешла в ужас. Он всплеснул руками и засеменил в обратном направлении. Какая-то ворона нарушила планы этого государственного мужа и отвлекла его от важных дел. Представь себе, сам победитель Персея и разоритель Эпира Эмилий Павел (я живу в его доме, который он покинул из суеверия) свыше тридцати лет состоит в коллегии жрецов-гадателей, исследующих с присущей ромеям серьезностью полет ворон и иных птиц.

Улицы здесь кривые. Дома невзрачные, многие крыты дранкой пополам с соломой. Чуть ли не каждый день то в одном, то в другом конце города вспыхивает пожар. Однажды мне пришлось наблюдать за тушением. Мгновенно сбежались соседи, кто с крюком, кто с серпом на шесте, кто с полотнищем, смоченным в уксусе. Выстроилась цепочка с ведрами. Подъехала повозка с заряженной катапультой. Я и опомниться не успел, как дом был разбит, головни залиты водой. Люди, действующие так слаженно на пожаре, не имеют себе равных в бою.

В центре города Форум. Здесь в первой половине дня торгуют, во второй — судятся и выбирают правителей. В одной части Форума обосновались менялы. На их столиках мои драхмы превращаются в денарии, сестерции, ассы. Сегодня, не веря своим глазам, я видел, как один ромей брал у другого в долг значительную сумму без расписки. У нас же, как тебе известно, и с расписками ухитряются не платить.

В мое первое римское утро, выйдя из дому вместе с приставленным ко мне рабом-эпирцем, я увидел странную процессию. Впереди шагал человек в тоге и красных сапожках — по ним всегда можно отличить ромея, занимающего выборную должность. За ним шли три воина и два раба, один с широким ножом, другой с ведром и кистью. Процессия двигалась медленно, ибо магистрат — так здесь называют должностных лиц — не просто прогуливался, а читал надписи на стенах. В отвратительной привычке марать стены ромеи не отличаются от нас.

Остановившись, магистрат ткнул пальцем в какую-то, видимо не понравившуюся ему, надпись и отошел в сторону. Рабы тотчас соскребли и замазали ее. Процессия двинулась дальше. Такие процессии в Риме нередки. А в ночное время высший магистрат-цензор проверяет, не горит ли у кого допоздна свет. Случись это у нас, мы бы послали рабов с палками как следует отделать соглядатаев. А здесь, услышав шаги, немедленно задувают светильник.

В государстве, где над всем стоит закон, люди обладают иными, чем у нас, характерами. Здесь наивысшим достоинством человека считается «гравитас», а наибольшим недостатком — «левитас». Я привожу латинские слова, так как не могу подыскать им соответствий. Гравитас, дословно, «тяжесть», но ромеи вкладывают в него широкий смысл. Это основательность, важность, правдивость, постоянство, устойчивость, суровость. Противоположное ему «левитас» не просто «легкость», но опрометчивость, непостоянство, беспечность, живость, легкомыслие. Подчеркивая собственное достоинство, ромеи употребляют слово «гравитас». Нас же, эллинов, они считают воплощением «левитас». И на самом деле, ромей и эллин все равно что камень и воздух.

Вот почему я не питаю надежд в отношении нашей судьбы. Лишая нас родины, ромеи действовали не сгоряча и не во гневе. Они заранее обсудили и взвесили свое решение и провели его через сенат. Своих законов ромеи не отменяют, ибо отменить закон значило бы уподобиться нам, эллинам, которые только и делают, что меняют законы.

Итак, не следует обманывать себя несбыточными надеждами. Надо собрать все силы, чтобы в нашем положении не наделать глупостей и пользоваться тем, что нам оставили.

Любящий тебя Полибий».

ГНЕВ АРТЕМИДЫ

Антиох остановился. Ноздри щекотал аромат благовоний. Так пахли все храмы, но здесь в воздухе ощущалась угроза и было темно, как в подземелье.

Приглядевшись, царь увидел статуи Артемиды и Аполлона в человеческий рост. Между ними — проход, куда устремились его воины. Там, впереди, несметные сокровища. Артемида и Аполлон — их стражи.

Отведя взгляд, Антиох попытался успокоиться. «Все идет, как задумано: ворота удалось открыть без шума, внутри никого не оказалось. Сокровища будут моими. Их хватит на постройку сотни боевых кораблей. И тогда ромеи…»

И снова тревога овладела Антиохом: «А что, если воины, пока я здесь стою, расхитят сокровища? Ведь золото ослепляет».

Антиох вздрогнул. Ему показалось, что Аполлон шевельнулся. «И привидится же такое! — успокаивал он себя. — Кто теперь верит басням жрецов о двигающихся и потеющих статуях богов? Если статуя шевелится, значит, колеблется земля, на которой стоит храм. Если потеет — жрецы придумали какое-нибудь устройство». Он поднял голову. Статуи были недвижимы.

Осмелев, царь сделал еще несколько шагов. Темнота сгустилась. Но жажда золота сильнее страха. Антиох шел вперед, стараясь не глядеть по сторонам.

Когда он был в проходе между статуями, Аполлон мягко спрыгнул с пьедестала, а Артемида подняла ступню и с размаху опустила ее на голову царя.

Огромный храм огласился душераздирающим воплем:

— А-а-а…

Антиох бежал, схватившись руками за голову и не переставая кричать:

— А-а-а…

Выбежав за порог храма, он упал. Там его и нашли жрецы. Они закрыли ворота и, не обращая внимания на крики тех, кто остался внутри, подняли неподвижное тело Антиоха и с песнопениями куда-то понесли.

БЕССМЕРТИЕ МАСОК

К вечеру грунтовая дорога сменилась мощеной, и мулы побежали веселей.

Слева потянуло дымком. Повернув голову, Андриск увидел в полусотне шагов от дороги шатер и вокруг него человеческие фигуры.

«Не разбойники ли?» — подумал он, ощупывая матерчатый пояс с зашитыми в нем денариями.

— Дружище! Давай к нашему огоньку! — послышалось издалека.

«На разбойников не похожи, — решил Андриск. — Зачем разбойникам шатер разбивать?»

Соскочив с повозки, он привязал мулов к дереву и подошел к костру.

— Садись! — сказал толстяк, указывая место рядом с собой.

Другой человек, худой, длинный, кивнул юноше головой. Третий спал, уронив голову на грудь и слегка посапывая.

— О занятии своем можешь не говорить! Нос мой пока еще не ошибался. Ты дубильщик. А как тебя зовут?

— Андриск я, сын Исомаха.

— А я Буккон! — представился толстяк. — Он — Макк. А тот, что дремлет, Доссен. По каким делам едешь? Откуда?

— Да шкуры меня послали скупать. Из Кум еду.

— Тогда ты из мастерской Филоника, — заключил Буккон. — Жадный человечишка. Он бы всех быков ободрал, чтобы мошну набить.

— Ты его знаешь? — удивился Андриск.

— Я всех знаю, — ответил Буккон, надувая щеки.

— Ты раб? — спросил Макк.

— Был рабом. Теперь отпущенник. Из Эпира я.

— Счастливец! — проговорил Буккон. — Быстро тебе свободу дали. Странствуя по Италии, мы много эпирцев встречали. И все до одного рабы.

— Значит, мне повезло!

— Да! — согласился Буккон. — Везение — великое дело. Сам я к господину попал… Скажу тебе, живодер! Рабы у него ходили полосатыми, как тигры. И мне не меньше, чем другим, доставалось. Но боги не дали ему долгой жизни, молитв наших наслушавшись. А госпожа нас всех на волю отпустила, да будут к ней милостивы подземные владыки. Доссен, — он ткнул пальцем в спящего, — семь лет лямку тянул. Из нашей братии один Папп свободнорожденный. Умер вчера наш Папп…

Он глубоко вздохнул.

— Странные у вас имена, — сказал Андриск. — Я еще таких не слыхивал.

— Сразу новичка видно! — заговорил Макк. — Эти имена вся Италия знает. Когда возвратишься в свои Кумы, скажи, что познакомился с Макком и Букконом…

— И с Доссеном! — вставил проснувшийся, смешно тряся головой. — Ибо Макк и Буккон обжоры и бродяги, а я человек мудрый и ученый.

— Какой ученый! — иронически протянул Буккон. — Ученый, тот книги читает. А ты и днем дрыхнешь, будто ночи мало.

— Да ведь я не зря сплю, как вы. Я сны вижу.

— Ну и что тебе привиделось? — спросил Буккон, подмигивая Макку.

— А то, что…

Обернувшись, Доссен притянул к себе мешок, вытащил из него матерчатую маску и показал ее Андриску со словами:

— Сначала умер он.

На Андриска смотрел старикан с длинным красным носом и широко открытым ртом.

— А потом ты и ты, — продолжал он, поочередно показав на Буккона и Макка пальцами.

— А ты остался жив? — протянул Макк.

— Как тебе сказать. И не жив, и не мертв. Между живыми и мертвыми где-то посредине. Туда и сюда сную на лодке.

— Понял! — сказал Буккон. — Ты стал Хароном. Но маски Харона у нас нет.

— Как же нет?

Доссен полез в свой мешок, вытащил оттуда другую маску и, выставив ее перед собой, просунул в отверстие рта палец.

— Язык мы приклеим, уши удлиним, щеки подбелим.

— Пойдет! — согласился Макк.

Доссен положил маску на землю.

— Я догадался, — сказал Андриск. — Вы актеры. А Буккон, Доссен и Макк — имена ваших масок.

— Молодец! — похвалил юношу Доссен. — Но остался наш Папп.

Он достал маску Паппа и, протянув ее перед собой, сказал:

— Умирают актеры, а маски живут.

— Да, Доссен, еще как живут! — прошамкал Андриск по-стариковски.

Доссен опустил маску.

— Я слышал голос Паппа! — воскликнул он.

— И впрямь похоже, — подхватил Буккон, — точно душа бродяги Паппа вселилась в Андриска. Но все же продолжай свой рассказ, Доссен.

— Так вот. Сели вы в лодку. Везу вас по Стиксу. Обычно мертвецы молчат, а на вас говорун нашел. Болтаете, словно и не умирали. Едва до другого берега догреб. Ну, пора вам выходить и расплачиваться. А ты, Папп, — обратился он к Андриску, — жадюга, асса не отдаешь, будто проглотил, болтаючи. Ты же, Буккон, и того хлеще отмочил: дал мне, Харону, фальшивую монету.

— А я что сделал? — поинтересовался Макк.

— А ты, — Доссен сделал паузу, — а ты, Макк, асс в кулак зажал и кричишь: «Не могу один в Аиде жить!» Плюнул я в Стикс и обратно вас повез, потому что таким прохвостам в Аиде делать нечего.

— Здорово ты придумал. Каждый самого себя играть будет! — сказал Макк.

— Это не он, а я придумал! — воскликнул Буккон. — Вижу, человек едет, и говорю: «Смотри, Макк, это наш Папп с того света возвращается». А Макк еще обругал меня: «Вечно ты, мол, со своими глупостями».

— Все так и было, — подтвердил Доссен. — И когда Буккон произнес «с того света», меня осенило. Я притворился спящим, чтобы думать не мешали.

— Страшно актером быть, — проговорил Андриск неуверенно. — Все на тебя смотрят.

— А ты не бойся! — успокоил Макк. — Для людей играем, не для богов. И маски наши через смех говорят правду. Сцена становится трибуной.

— И трибуналом, — добавил Буккон,

— А насчет шкур не беспокойся, — вставил Доссен, — как в селение приедем, сразу объявим: «Желаете представления — пять шкур задаток!»

Все расхохотались.

Отвернувшись, Доссен полез в мешок и вытащил оттуда закупоренную флягу.

Буккон раздал всем по фиалу.

— Так за что мы пьем? — спросил Доссен. — За возвращение Паппа?

— За бессмертие масок! — выкрикнул Макк, поднимая свой фиал.

ПЕРВЫЙ ЧИТАТЕЛЬ

Весь месяц был отдан работе. Свитки, разложенные на полу и тщательно классифицированные Полибием, понемногу заполняли стеллажи, сооруженные в доме по приказу Эмилия Павла.

Увлеченный трудом, Полибий не замечал, как текло время. Он совсем никуда не выходил. Завтрак и обед прямо в библиотеку приносил ему Исомах.

Однажды, когда он, сидя на полу, склеивал поврежденные свитки, без стука отворилась дверь. На пороге стоял юноша в тоге, румяный, светловолосый. Бронзовая бритва еще не касалась его щек, но в облике юного римлянина не было бойкости, свойственной этому возрасту.

— Я не вовремя? — спросил он, пятясь. — Было так тихо, что мне показалось, здесь никого нет.

Судя по акценту, юношу эллинскому языку обучал какой-нибудь афинянин.

— Отец разрешил мне пользоваться этими книгами, — продолжал римлянин. — Собственно говоря, он привез их для нас с братом, которого взяли маны.

— Ты Публий? — спросил Полибий, вспомнив рассказ Исомаха о старшем сыне Эмилия Павла.

— Публий Корнелий Сципион Эмилиан, — подтвердил юноша. — Называй меня первым именем. Чужеземцам трудно привыкнуть к нашим длинным именам. Как я тебе завидую, — добавил он после паузы. — Ты можешь прикасаться к творениям мудрецов и поэтов.

— Давай познакомимся. — Полибий протянул ему руку. — Полибий, сын Ликорты.

У Публия была широкая ладонь с короткими пальцами. В его рукопожатии ощущалась сила.

Они сели за стол друг против друга. Юноша с интересом смотрел на Полибия, не решаясь начать разговор первым.

— Хочешь посмотреть библиотеку? — спросил Полибий.

— Я бы хотел почитать… Что-нибудь по истории.

Полибий подошел к полке и вынул футляр.

— «История Пелопоннесской войны» Фукидида. Великая книга!

— Я уже читал ее, — отозвался юноша.

— Тогда возьми «Анабазис» Ксенофонта.

— С этой книги я по совету учителя начал изучать эллинский язык. Мне хотелось бы что-нибудь по истории Рима. Ведь писали же что-нибудь эллины о нас?

— Писали, и немало! В этом я убедился, разбирая книги. Стихами и прозой! Но как? Я внимательно прочитал историю Тимея из Тавромения. Она написана в Афинах, где он как изгнанник провел большую часть жизни. В Риме Тимей никогда не бывал и о твоем народе сообщает лишь басни, которые он нашел у других верхоглядов. Есть, правда, история Фабия Пиктора, римлянина, писавшего по-эллински.

— Я начал ее читать, но она мне показалась очень слабой.

— Я с тобою согласен, — кивнул Полибий. — Твой соотечественник так чернит Ганнибала, что диву даешься, как тот мог одержать столько побед. Но что тебе больше всего по душе?

— Еще я люблю охоту. Отец после окончания войны разрешил мне побывать в лесах под Олимпом. Кажется, Персей совсем не интересовался охотой. Звери попадались на каждом шагу. Я убил двух бурых медведей и огромную медведицу с желтовато-белой шкурой.

— Сирийский медведь в Македонии? — удивился Полибий.

— Македонянин, который меня сопровождал, уверял, что такие медведи водятся и во Фракии. Видимо, моя медведица спасалась в Македонии от фракийских охотников.

— И попала под римский меч… Так бывает и с людьми. Ждешь беды с одной стороны, а она настигает с другой.

— Я убил ее копьем, — пояснил юноша. — Это был очень сильный и свирепый зверь.

Полибий подошел к полке и достал футляр. Раскрыв его, он извлек свиток.

— Надеюсь, ты этого не читал. «Охота с собаками» Ксенофонта.

— Я даже не слышал об этом сочинении. Мне казалось, что Ксенофонт — только историк и философ.

— Стихия Ксенофонта — не история и философия, а охота и война. И трудно сказать, в чем он был более опытен. Читая Ксенофонта, ты словно вместе с ним травишь зайца, поднимаешь кабана, подкрадываешься ко льву…

— А в его время в Греции можно было охотиться на львов? — спросил Публий.

Полибий улыбнулся:

— Конечно, нет! Последнего льва в Элладе видели за сто лет до Ксенофонта. Царя зверей привлек запах верблюдов, приведенных персидским царем Дарием. Любопытство стоило льву жизни. Но Ксенофонт описывает не только свою охоту в Элладе. Он побывал в Азии и там видел львов и охоту на них. Возьми для начала эту книгу. Другие я подберу позже.

— К тебе можно приходить?! — обрадовался юноша.

— Разумеется! Тебе конечно же известно, что здесь я одинок, а твое общество мне приятно. Буду рад побеседовать.

ШКОЛА НА КОЛЕСАХ

Мощеная дорога уходила к невысоким пологим холмам и терялась среди них.

Скрипели колеса. Мулы помахивали хвостами, отгоняя слепней. Андриск шагал рядом с Макком и внимательно слушал.

— Я попал в труппу едва ли не в твоем возрасте. А Папп — его настоящее имя Тит Ампелий — был моих нынешних лет. Всем, что имею, я обязан ему. Какой же это был актер! Ничто не проходило мимо его взгляда. Помню, как-то вечером мы приехали в один городок. Распрягли мулов и отправились в харчевню. Малый принес нам поесть и выпить. Проголодавшись, я набросился на еду и ничего не видел за краями тарелки. Папп же медленно тянул вино, поглядывая на хозяина харчевни. Моя тарелка была уже пуста, а он за свою и не принимался. В глазах его мелькали озорные огоньки.

— Ты что-нибудь вспомнил, Тит? — спросил я.

— Нет, — отозвался он, не спуская глаз с хозяина. — Кажется, так будет лучше.

— Представление давали на следующий день. Пьесу «Папп-либертин» мы играли до этого много раз, и Папп не изменил в своей роли ни одного слова. Но у него появились какие-то новые повадки. Он иначе двигался на помосте, по-другому качал головой. Когда по ходу действия ему давали асс, он как-то по-особому пробовал его на зуб. Я бы счел эти изменения случайными, если б не публика. Она ревела от восторга. Я терялся в догадках, но не мог понять, что вызывает у зрителей такой смех. Это делало мою игру скованной. Заметив мое замешательство, Папп шепнул: «Хозяин вчерашней харчевни».

— За болтовней мы и Рим пропустим! — послышался ворчливый голос Буккона.

Андриск поднял голову. Да, это Рим. Но он его не узнавал. Тогда он был слишком потрясен, чтобы всматриваться в город, оскорбивший и унизивший его.

Теперь он жаждал встречи с Римом, как мечтает о схватке с ненавистным противником.

Андриск хлестнул мулов, и фургон рванулся вперед.

— Держи правей! — крикнул Макк.

— Свернуть с дороги? — удивился Андриск, останавливая мулов. — Но ведь Рим впереди.

Макк догнал повозку и, положив руку на плечо юноши, сказал:

— Дорога для тех, кого ждет Рим, а нас ждет вот тот пустырь.

— Ты хочешь сказать, что мы будем играть на пустыре? — Андриск остановил мулов. — Не для них ли? — Вскинув голову, он указал подбородком на стаю ворон, с карканьем пролетавшую над дорогой.

— Нет! — ответил актер с улыбкой. — Стоит нам сколотить помост, как тотчас появятся зрители.

— А почему бы нам не сделать этого в Риме? — не унимался Андриск.

— Да потому, — ответил Макк, почесывая затылок, — что нам, актерам, в Рим нет дороги. Мы, как Ганнибал, разобьем лагерь у ворот.

— Театр у ворот! Театр у ворот! — со смехом подхватил Буккон. — Вот и тема для нашей новой ателланы[27]. Но постой, — проговорил он озабоченно. — Взгляни налево. Нас кто-то опередил.

— Ты прав. Там идет представление. Но Рим велик, и зрителей хватит на всех. Эй, Доссен! Вставай!

— О, боги! — проворчал Доссен. — Ты всегда прерываешь мой сон на самом интересном месте. Еще немного, и у нас была бы новая ателлана.

— Сыграем старую, — засмеялся Макк. — Папаша Харон нас еще не подводил.

Он взял мула за уздцы и потащил его к мостику, переброшенному через канаву. Колеса задребезжали по бревнам.

Макк оказался прав. Едва они вбили колья и положили доски, неведомо откуда появилось несколько зрителей. Когда же актеры вошли в фургон, чтобы надеть маски, перед помостом уже сидело человек тридцать. Во время обращения к публике, которое всегда произносил Макк, зрители все подходили и подходили, и вскоре весь пустырь заполнила толпа.

Ободренные вниманием, актеры играли с необыкновенным подъемом. Они по ходу придумывали новые реплики, рассчитанные специально на римлян. Андриск старался изображать не просто старика, но важного римского сенатора — он их не раз видел в Капуе. Доссен из деревенского шарлатана превратился в заезжего вавилонского гадателя, которых в те годы можно было встретить на Форуме. В Букконе зрители немедленно узнали ненавистного ростовщика.

Особенно удалась сцена расплаты с Хароном. Видимо, многие зрители не раз оказывались одураченными. Теперь они вскакивали со своих мест, что-то возбужденно выкрикивали, словно сами были участниками представления.

Заключительная фраза: «Коль вам игра понравилась, рукоплещите И все с весельем проводите нас», — была встречена громом аплодисментов. Зрители, римские плебеи — кузнецы, ткачи, валяльщики, каменщики — не жалели своих ладоней, привыкших к тяжелому труду. Медный котелок доверху заполнялся сестерциями и ассами.

Пустырь почти обезлюдел, когда один из зрителей, сидевший в задних рядах, направился к фургону. Это был невысокий юноша, смуглый, черноволосый, но с голубыми глазами. Изящество облика выдавало в нем чужестранца.

Макк, увидев юношу, бросился ему навстречу:

— Теренций? Как ты здесь оказался? Наконец-то среди зрителей подлинный ценитель искусства!

— Я был на представлении своей «Девушки из Андроса», когда толпа, узнав о прибытии ателланов, мигом перекочевала на ваш пустырь. Я последовал за зрителями и не прогадал.

Макк схватился за голову:

— Боги мои! Мы сорвали твое представление. Давай хоть поделимся сбором.

— Спасибо, Макк. Но я сейчас не нуждаюсь в деньгах. У меня появились знатные покровители. К тому же, глядя на вашего Харона, я понял, чего не хватает моей «Андреанке». А почему я не вижу Паппа?

— Наш Папп ушел в Аид! — проговорил Буккон. — Но его маску унаследовал Андриск, так что потерю ощущаем лишь мы, но не публика.

Андриск поклонился Теренцию.

— Ты хорошо сыграл свою роль, — похвалил Теренций. — Сразу видно, у тебя прекрасные учителя.

— Да! — согласился Андриск. — Мне повезло на них. Но для этого надо было оказаться на чужбине, испытать рабскую долю.

— Ты, наверное, эпирец? — спросил Теренций.

Андриск кивнул.

— А я карфагенянин. Наш корабль налетел на скалу, и все погибли. Меня же на берег вытащил дельфин. Отныне я перед дельфинами в долгу.

— А вот Зенон спасся сам, — вставил Андриск. — Он доплыл до берега Аттики и стал философом.

— Ты читал Зенона? — обрадовался Теренций.

— Нет! Но его чтит мой учитель куманец Блоссий, ученейший муж. Блоссий меня убедил, что все мудрецы, вместе взятые, Зенону в подметки не годятся.

Теренций улыбнулся:

— Сказано слишком резко, но я с тобою согласен. В наше время можно рассчитывать только на Тихе, или, как ее называют ромеи, Фортуну. Я ввожу Тихе Зенона в свои комедии как счастливую развязку. Казалось, это должно ей льстить, и она могла бы настроить в мою пользу публику. Но этого не случается. Каждый раз, когда во время моих спектаклей появляются жонглеры или ателланы, римляне бегут от моих пьес, как когда-то от Ганнибала при Каннах.

— Это так! — проговорил Макк. — Но твоя сцена возвышается над жизнью, наши же — вровень с ней. Твои пьесы останутся в веках, а наши уйдут вместе с нами. Если плебей или вчерашний раб тебя не оценил, то их внуки запомнят и станут повторять реплики твоих комедий, как мы ныне повторяем изречения Эпикура и Зенона.

— Спасибо, Макк. Ты даришь мне надежду.

В ВЕЛИКОМ ЦИРКЕ

Публий вбежал в таблин[28]. Полибий заметил: с подбородка юноши исчез пушок.

— Ты побрился! — воскликнул он. — Когда у нас в Ахайе говорят о юнце, добавляют: «Еще бритва не касалась его щек».

— А у нас о побрившемся говорят «обновился». Бритву мы называем «новакулой».

— А нет ли в Риме иных новостей?

— Есть: претор Сульпиций Гал прогнал из дома жену, застав ее стоящей на пороге с непокрытой головой.

— Этот Сульпиций Гал — астроном?

— Да. В астрономии из римлян он первый. А развелся вторым после Спурия Корвина. Но у того была веская причина: брак оказался бездетным.

— Поразительно! А есть ли другие новости?

— Вторая новость в другом роде. Сегодня в цирке представление.

— В цирке? — поморщился Полибий.

— Да! Будут выступать эллинские артисты.

Лицо Полибия просветлело.

— Это другое дело. Слово «цирк» вызывает у меня отвращение. А как эллинские актеры оказались в Риме?

— Их пригласил претор Аниций по случаю победы над иллирийцами.

Полибий накинул хитон. И вот они уже на улице, спускающейся под гору, прямо к цирку.

— Не знаешь, каких актеров привел Аниций? — спросил Полибий, когда уже показалась стена, ограждавшая цирк.

— Беотийца Феодора и этолийца Гермиппа с хором и флейтистами. Они будут исполнять гимны в честь Аниция.

— О боги! Неужели я вновь услышу божественный хор Феодора?! В последний раз он выступал в Олимпии. А Гермипп со своими флейтистами приезжал к нам в Мегалополь за месяц до того, как мне пришлось покинуть родину.

В этот момент их взору открылась огромная лощина, словно самой природой созданная для зрелищ. Склоны Палатина и Авентина вместили зрителей, а пространство между холмами было отведено для состязаний — бега коней и гладиаторских боев. Но сейчас на краю арены возвышался помост, на котором уже стояли артисты.

— Спустимся ниже! — предложил юноша Полибию, с интересом оглядывавшему цирк.

Они спустились на несколько рядов и заняли край длинной деревянной скамьи у прохода. Зрителей собралось не более десяти тысяч, хотя цирк, судя по размерам, мог вместить тысяч пятьдесят.

Слева из деревянного помещения, примыкавшего к арене, показалась процессия. В центре — триумфатор, вокруг него — почетная дикторская стража, в нескольких шагах сзади — сенаторы. Их тоги, освещенные солнцем, сливались в сверкающее белое пятно, отороченное пурпурным подбоем.

— Триумфатору слава! Да здравствует Аниций! — послышались одиночные выкрики.

Два нижних ряда, предназначенные для почетных гостей, медленно заполнялись. Полибий заметил, как сидевший неподалеку юноша вытащил из мешочка горсть тыквенных семечек и протянул своему соседу со словами:

— И чего они тянут. Уже брюхо подвело.

— Наш Аниций торопиться не любит, — отозвался тот.

— Смотри! Смотри! Платок выкинул!

Зазвучали флейты, сначала тихо, потом все громче и громче.

Полибий закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что он не здесь, в этом варварском городе, а в Олимпии, на великолепном торжестве, венчающем победу духа и гармонии над хаосом. Вслед за флейтами в мелодию влились голоса, чистые и звонкие, как бегущие по камням ручьи. «Всепобеждающая гармония! — думал Полибий. — Кифара Орфея заставляла лавры склонять ветви и сплетаться в венки. Ее звучание срывало с гор камни, передавая им свою легкость и ритм. Пока Орфей играл, за ним, как очарованные, шли звери. Может быть, эллинские напевы смягчат черствые души ромеев и сотворят… Но что это?»

Полибий открыл глаза. Зрители вокруг него топали, шикали, свистели. Вдруг со своего места поднялся триумфатор. «Сейчас остановит буянов», — подумал Полибий. И впрямь Аниций что-то сказал сидевшему сзади ликтору, тот быстро встал и направился к помосту. «Сейчас передаст извинение артистам, — подумал Полибий. — Объяснит им, что зрители не могут оценить их чудесного искусства».

Но ликтор произнес, чеканя слова:

— Триумфатор Луций Аниций велел передать, что вы поете и играете дурно, и повелел вам вступить друг с другом в состязание.

Артисты переглядывались, не понимая, чего от них хотят.

— Выходите друг против друга! — пояснил ликтор, становясь в позу кулачного бойца.

Артисты словно окаменели. Теперь они поняли…

Между тем ликтор нетерпеливо приблизился к Феодору. Полибий не расслышал, что он сказал, но тотчас же вперед вырвался один из хористов и, подбежав к флейтисту, стал вырывать у него инструмент. Тот не отдавал, отбиваясь ногами. И вот они вцепились друг другу в волосы. Завязалась общая схватка. Человек пять хористов, схватившись за руки, пошли стеной на флейтистов. Они разбежались, но один, загнанный на край помоста, полетел вверх тормашками. В это время несколько флейтистов поднесли к губам свои инструменты и под дикую их разноголосицу стали наступать на обратившихся в бегство хористов. И только тогда один хорист стал в позу кулачного бойца и нанес первому подвернувшемуся флейтисту удар в челюсть.

Зрители ликовали. Спектакль, начавшийся так скучно, превзошел все ожидания.

Публий схватил Полибия за руку:

— Идем отсюда! Идем быстрее!

Они почти бежали по ступеням. Наверху Полибий оглянулся. На помосте все смешалось. Несколько зрителей выскочили на арену и вступили в драку.

Выйдя из цирка, Полибий и Публий долго шли молча. Публий заговорил первым:

— Прости меня. Я не мог такого и предположить. В Риме впервые эллинские артисты. Я думал…

— У каждого свой вкус, — сказал Полибий сокрушенно. — Я люблю кулачный бой, а мой друг Телекл его не выносит. Конечно, это дикость — предложить артистам сойтись на кулачках. Но как назвать поведение моих соотечественников? Они могли бы сойти с подмостков и удалиться.

Публий помотал головой:

— Виноваты только зрители. В первый раз, когда я был в театре, ставили пьесу Теренция, сейчас уже не помню какую. Как и сегодня, толпе это показалось неинтересно. Откуда-то появились розги. С десяток зрителей выбежало на сцену. Они сорвали с актеров хитоны и стали их сечь: ведь у нас актеры — рабы. Я был тогда с моим другом Лелием. Мы сразу ушли. А все оставались на местах, криком подбадривая добровольных палачей.

Простившись с юношей, Полибий побрел домой. «Вот он, Рим, во всей своей красе, — думал он. — Варварский город. Но ведь и здесь есть мыслящие люди, любящие поэзию и науку. Хорошо бы познакомиться с Сульпицием Галом. Человек, увлекающийся философией и астрономией, должен быть интересным собеседником».

«Полибий, радуйся, произошла беда. От какой-то непонятной болезни в один день и час скончались маленький Филипп и воспитатель царских детей Эвагор. Заботы о похоронах легли на меня. Персею разрешили проводить младшего сына. Но и тут его сопровождали двое стражей. Если бы ты видел лицо несчастного отца… Стражи не дали мне даже сказать ему несколько слов в утешение. Утром моя подушка была мокра от слез.

Александр теперь живет у меня. Братья были удивительно похожи и внешне, и по характеру. И так дружны! Несколько дней Александр не находил себе места. А потом немного успокоился. Он стал вырезать по дереву. Я ему рассказал о поразившей меня картине «Страдание Геракла», которая украшает наш храм. Помнишь, тот, что у восточной гавани. И по рассказу он пытался воспроизвести изображение. Голова Геракла у него получилась прекрасно. Но работу он не завершил, увлеченный другим сюжетом. Несколько дней назад какой-то человек из Антиохии, пришедший повидать мальчиков и заставший в живых одного Александра, передал ему небольшую гемму удивительной работы. На ней изображена Лаодика, женщина редкой красоты. Мальчик не расстается с изображением матери, покрывает его поцелуями. Как это все вынести — смерть брата, разлуку с отцом и матерью, эту чуждую враждебную обстановку! Александр задумал картину «Персей и Андромеда». Я молю богов, чтобы этот труд не разочаровал его.

Будь здоров. Телекл».

ГРЕКОСТАСИС

С тех пор как Рим соприкоснулся с греческими полисами юга Италии и Сицилии, на этой площадке рядом с курией решения сената дожидались греческие послы, отсюда ее название «грекостасис», или «стояние греков».

Если бы эти шумящие листьями вязы могли знать мысли тех, кто прижимался спинами к их стволам, они давно бы засохли, ибо трудно отыскать другое место, где было развеяно столько надежд и родилось столько молчаливого гнева. Вытоптанная площадка в тени деревьев уже не вмещала всех просителей: вслед за греками сюда нашли дорогу карфагеняне, египтяне, македоняне, сирийцы, евреи, капподокийцы, армяне, иллирийцы, фракийцы, сарматы, но она продолжала называться, как и три века назад, грекостасисом.

Вот и сегодня под вязами неторопливо или нервно прогуливалось несколько десятков послов в самых разнообразных одеяниях. Карфагенян можно было узнать по смуглым лицам и шитым золотом гиматиям. Наверное, они вновь явились с жалобами на набеги римского союзника нумидийского царя Масиниссы. Эти двое — светлолицые, в кожаных браках[29] и коротких хитонах, — иллирийцы, явившиеся на переговоры о выкупе взятых в плен сыновей царя Генфия. А эти четверо в широких хитонах, с гордо закинутыми головами, — послы еврейских повстанцев, приглашенные в Рим.

Из курии вышли двое, судя по одежде, эллины. Первый, не дойдя до грекостасиса, обратился к своему спутнику, юноше лет двадцати:

— И как тебе показалось, Диэй?

— Прекрасно, Пифодор, — отозвался юноша. — Ты говорил веско и убедительно. В голосе консула, когда он представлял тебя курии, прозвучали сочувственные нотки. Мне кажется, можно рассчитывать на успех.

— Я тоже так думаю, — подхватил Пифодор. — Пираты, захватывая пленников, отпускают их за выкуп.

Мы признали вину увезенных — такого выкупа и ожидали ромеи…

Сквозь толпу послов пробирался человек, издали приветственно размахивая рукой.

— Да это же Полибий! — воскликнул Пифодор. — Диэй! Это наш Полибий!

Они по очереди обнялись.

— Вот так встреча! — выдохнул Пифодор. — Только сейчас в сенате я взывал, моля о милосердии к страдальцам, поселенным неведомо где. А ты разгуливаешь по Риму, пострижен, благоухаешь, как лавка парфюмера.

— Скорее, как цирюльня, — вставил Полибий. — Четыре раза в месяц я хожу туда за новостями, узнаю, что делается в Риме и в мире, и не просто из любознательности. Придя к цирюльнику впервые, я получил от него письмо Телекла, а сегодня от него же узнал о вашем посольстве.

— От цирюльника… — протянул Пифодор.

— Конечно, — улыбнулся Полибий, — от человека, который в таких случаях незаменим. У него даже не спрашивай, сам скажет.

И продолжил нарочито серьезно и возвышенно:

— Я бы поставил ему памятник. Право, он того заслужил. С белым лоскутом на плече. В правой руке ножницы. Рот полуоткрыт.

— А где мой земляк Телекл? — спросил Пифодор.

— Телекл далеко. Но мы переписываемся. А как его Критолай?

— Критолая я вижу каждый месяц, — быстро заговорил Пифодор. — Я же назначен его опекуном. Он здоров, и денежные его дела в полном порядке…

— Я встречаю его гораздо чаще, — вмешался Диэй, — в восточной гавани. Он там все время… Встречает корабли, идущие с запада. Все ждет отца…

— Бедный мальчик, — проговорил Полибий, — ведь, кроме отца, у него никого нет. Матери он и не помнит, она умерла, когда он был еще младенцем…

— Расскажи лучше о себе, — перебил Пифодор.

— О себе? Живу в доме Эмилия Павла, брошенном им после смерти двух сыновей. Разбираю свитки.

— Что я слышу! О боги! Ты, аристократ и лучший знаток конного дела, занимаешься какими-то книгами!

— Но это библиотека Персея! Разбирая книги, я прошел школу политики. Мне стало ясно многое, чего я не понимал раньше.

— И каковы, думаешь, будут результаты посольства? — спросил Диэй.

— Ромеи не согласятся отпустить нас на суд в Ахайю, как вы предлагаете.

— Но откуда тебе известно, что мы внесли такое предложение?

— От цирюльника.

— Но ведь это тайна! — воскликнул Диэй. Вытянув руку, он показал на глухую стену курии. — О том, что говорится там, цирюльники не болтают. Для того чтобы перехитрить Циклопа, надо иметь голову Одиссея. И кроме того, необходимо, чтобы у людоеда был единственный глаз — так легче его ослепить.

— То, что ты сказал о наших тайнах, Полибий, относится и к тебе! — заметил Пифодор. — Говорят, и у деревьев есть уши.

Полибий вскинул голову.

— Вот они! — бросил он. — Их называют листьями.

— Послы ахейцев! — послышался резкий голос. — Послы ахейцев!

Наскоро попрощавшись, послы поспешили в курию.

* * *

«Телекл, радуйся!

Сегодня я встретил ахейских послов и вместе с ними дожидался решения сената. Циклоп не намерен нас отпускать. Наши мудрецы придумали вытребовать нас на суд в Ахайю, признав, что за нами есть какая-то вина. Твой земляк Пифодор, — кажется, это коринфский Крез[30], — передав послание синода, добавил к нему от себя, что, если наш ахейский суд считают неправомочным в отношении преступлений, совершенных против Рима, пусть судят нас сами, но не держат без суда. И вот ответ, передаю его дословно: «Поскольку синод Ахайи признал вину за теми, кто по решению сената и римского народа переселен в Италию, а сенат не имеет возможности определить в точности вину каждого из них, будет справедливо оставить их там, где они находятся». Видишь, к сожалению, в предвидении нашего будущего я оказался прав.

Теперь могу тебя обрадовать. Критолай здоров и питает надежды на наше скорое освобождение.

Твой Полибий».

ГЛАВНЫЙ ПОМОСТ

Андриск спускался к Бычьему рынку. Оказавшись в Риме, он постарался узнать что-либо об отце. Для этого надо было вернуться к своему позору.

Уже издали Андриск услышал не забытый им еще голос, грубый с металлическим оттенком, словно бы у крикуна была медная глотка:

— Рабыня Ниса, двадцати лет, фракиянка, умеет прясть и ткать, послушна, крепка телом, две тысячи сестерциев. Кто больше?

— Две тысячи пятьсот, — выкрикнул кто-то из окружавших помост.

— Две тысячи пятьсот, раз. Две тысячи пятьсот, два. Две тысячи пятьсот, три. Продано!

Краснорожий — он же продавал и Андриска — сгреб деньги и подтолкнул Нису с помоста.

За этот год ничего не изменилось, если не считать того, что рабов как будто стало меньше, а цены на них взметнулись втрое.

Дождавшись, когда помост опустеет, Андриск подошел к краснорожему. К его удивлению, тот сказал:

— Э, внук Пирра! Как ты сюда попал?

— Я не из царского рода… — отозвался юноша.

— Знаю! Я тебя внуком Пирра назвал в шутку. Очень ты был жалкий.

— А я тогда не понял. Ведь языка вашего я тогда не знал. Скажи, ты так всех помнишь?

— На память не жалуюсь, — отвечал краснорожий. — У меня зять центурион. Вся грудь в фалерах. Идем по Риму — на него все оглядываются. А он мне удивляется! Иду и показываю: «Вот этого тощего я за двести сестерциев продал. Больше не дали. А вон того, лысого, за тысячу. Повара теперь в цене». Он мне все говорит: «Тебе бы, папаша, у меня служить. Я б тебя писарем назначил. Ты бы воинов моей манипулы по именам знал». А я отвечаю: «Да я бы и весь легион запомнил. Но там и без меня обойдутся, а здесь кто меня заменит?»

— Неужели ты и покупателей помнишь?

— Постоянных как не помнить. А тех, кто одного-двух купил, и запоминать нечего.

— А я свободу получил, — проговорил Андриск. — Вот бы теперь отца найти и выкупить. Ты сразу передо мной его продал. Еще в зубы ему покупатель заглядывал.

Андриск протянул горсть монет. Краснорожий сгреб их привычным движением и уверенно произнес:

— Тит купил. Обычно он молодняк покупает и, подучив, опять ко мне на помост. Цена уже тогда другая. А отца твоего он купил не себе, для Катона, патрона своего. Но в Риме его не ищи. Катон его за провинность отправил на мельницу. Тит еще попрекал меня — не тот, мол, товар продал.

Глядя на погрустневшего юношу, краснорожий добавил:

— Не вешай носа, Пирр! Если твой папаша освободится, не иначе ко мне явится, чтобы твой след отыскать. Так что на всякий случай скажи, где тебя найти.

— Постоянно я обитаю в Кумах у либертина Филоника. Он держит скорняжную мастерскую, а сам живет в собственном доме у Нольских ворот. Но дом мне — вся Италия. Шкуры я скупаю.

Краснорожий потянул носом:

— Этого мог бы не говорить.

Бычий рынок Андриск покидал почти бегом. Но разве можно убежать от памяти! Она все возвращала и возвращала его к тому деревянному помосту. И сколько еще тысяч людей с выбеленными мелом ногами поставят на эти доски позора, на главный помост круга земель. В воображении он уже рисовался больше Бычьего рынка и больше всего Рима. Легионы ромеев шагали на север, на запад, на восток и возвращались с живой добычей. «Неужели этому не будет конца! — с отчаянием думал Андриск. — Должен же кто-нибудь их остановить».

ВСТРЕЧА НА ТИБРЕ

В то утро Полибий не мог работать. Из памяти не выходило письмо Телекла. «Боги мои! — думал он. — Пока я занимаюсь разбором книг, совершаются преступления. Странные болезни, от которых умирают цари и царевичи. Целый народ превращен в рабов. А наше изгнание! Безо всякой причины нас вывезли сюда и бросили на погибель».

Вот и Тибр, вздувшийся от осенних дождей, злобно катящий свои отвратительные желтые воды. Полибий различил ветки, камышинки, пучки соломы, бревно со следами копоти.

«Где-то смыло человеческое гнездо, — подумал Полибий. — Такой же поток сломал мою жизнь и понес ее неведомо куда».

Слева послышался всплеск упавшего камня, поднялся фонтан брызг. Полибий повернул голову и увидел незнакомца: смуглое лицо, обрамленное густыми волосами, яркие полные губы.

Полибий отыскал под ногами обломок кирпича, поднял его и, занеся руку за плечо, резким движением выкинул ее вперед. Кирпич с глухим стуком ударился о бревно.

Юноша направился к Полибию, знаками выражая одобрение.

— Что ты загадал? — спросил он по-эллински.

— У меня нет привычки загадывать, — отозвался Полибий.

Юноша развел руками:

— А я загадал, но не попал. Значит, не исполнится.

— Ты не умеешь кидать. Надо заносить руку дальше за спину, немного выгнуться. Не помешает в это время представить себе недруга, нанесшего тебе оскорбление или жестокую обиду.

Юноша поднял камень.

— Давай попробую еще, — процедил он сквозь зубы. — Я представил.

На этот раз его камень угодил в бочку, плывшую в локтях десяти от бревна.

— И это неплохо! — сказал Полибий.

— Неплохо? Но ведь я попал в бочку!

— У нас, ахейцев, есть присказка: «Сорванец, метивший в собаку, но попавший в мачеху, сказал: "И это неплохо!"»

Юноша впервые за все время улыбнулся:

— Тогда будем считать, что я попал в Лисия.

Полибий с интересом взглянул на собеседника.

— Давай познакомимся, — сказал он, протягивая руку. — Полибий, сын Ликорты из Мегалополя.

— Деметрий, сын Селевка, из Антиохии, — сказал юноша, отвечая на рукопожатие.

Ладонь у него была мягкой, видимо, ему никогда не приходилось заниматься атлетикой.

— Так ты царевич? — удивился Полибий. — Твой отец послал тебя заложником вместо своего брата Антиоха? Антиох стал царем, но что-то он не торопится возвращать тебе корону. Ведь ты уже вырос. Кажется, у него есть сын, которого он мог бы послать ромеям вместо тебя. Скажи, а кто этот Лисий, в которого ты попал.

— Коварный царедворец! Это он вверг нашу державу в пропасть. Это ему я обязан своими бедами.

— В твоих и моих бедах виноват твой дед Антиох.

— Это верно, — согласился юноша. — Зачем он ввязался в войну с ромеями?

— Нет! Вступая в войну, он должен был поручить ее Ганнибалу, жившему в антиохийском дворце. Но он не захотел уступать славу победы над ромеями чужеземцу. И вот мы с тобой оказались здесь, вопреки нашему желанию.

— Ты прекрасно соединил эти факты! — воскликнул Деметрий. — Кем ты был у себя на родине?

— Гиппархом, — ответил Полибий. — Но стал немного понимать происходящее лишь здесь, в Риме. Жизнь теперь мне кажется неким лабиринтом, из которого необходимо искать выход.

— Выход… — повторил юноша. — А есть ли выход у меня? Куда ни двинешься — глухая стена. Всюду — глухая стена.

— Выход, конечно же, есть. Но ищи его сам. Если хочешь, и я подумаю над твоей головоломкой.

— Конечно же, хочу! — радостно закричал Деметрий. — Я уверен, твой совет будет так же меток, как твоя рука!

Полибий возвращался домой в приподнятом настроении. Его подавленность сменилась уже забытым ощущением радостного напряжения, требующим выхода в немедленные действия. Ускоряя шаг, он лихорадочно перебирал возможные варианты возвращения Деметрия на престол.

«Чего-нибудь да стоит расположение сирийского царевича, нет — царя! Если только он им станет… Конечно, станет! Благодаря мне, бесправному изгнаннику! Вопреки всему!» — вертелось в голове.

«Размечтался! — одернул он себя и тут же сам себе возразил: — Ничего. Мы еще поборемся. Когда корабль идет ко дну, ухватишься и за щепку!»

В КУРИИ

Курия Гостилия, что на Форуме, медленно заполнялась. Сенаторы входили не спеша, здоровались и, подобрав белоснежные тоги, чинно рассаживались на мраморных скамьях по обе стороны прохода.

Консул Секст Элий Пет, созвавший сенат, уже был на председательском месте и внимательно наблюдал за тем, что происходило в правом углу зала. Жрец-гаруспик[31] в остроконечном колпаке и его помощники склонились там над принесенной в жертву овцой. Из ее внутренностей жрец извлек печень и, поворачивая ее, тщательно вглядывался в очертания.

Если бы он по ошибке или злому умыслу пропустил какое-нибудь необычное утолщение или углубление, это не ускользнуло бы от ревностных глаз его коллег. Обменявшись с ними взглядом и приняв их молчание за согласие, гаруспик отложил печень, вытер руки протянутым ему полотенцем и, подняв над головой кулак, выкрикнул тонким голосом:

— Соизволено!

Консул встал, оглядывая курию ряд за рядом.

— Отцы-сенаторы! — Голос консула звучал торжественно. — Я созвал вас в курию для решения вопроса исключительной важности: в Рим прибыло посольство с известием о смерти царя Сирии Антиоха Эпифана… Будет уместно до обсуждения вопроса о назначении нового сирийского царя заслушать послов.

После паузы, предназначенной для раздумья и выражения иного мнения, если бы таковое существовало, консул крикнул:

— Впусти!

Прошло несколько мгновений, и в проходе, разделяющем курию, появился плотный человек в темном неподпоясанном хитоне. На вид ему было лет шестьдесят. Проседь в бороде, но очень живые черные глаза. Вслед за ним шли послы помоложе, тоже в темном.

Тиберий Гракх толкнул своего соседа Сульпиция:

— Опять Лисий!

Лисий неторопливо поднялся на возвышение. Несколько мгновений посол стоял со скорбно склоненной головой, потом поднял ее, словно бы усилием воли, и одновременно вытянул вперед ладони.

— Комедиант! — процедил Сульпиций, поворачиваясь к Тиберию.

— Взываю к вам, милостивые владыки Рима, — начал Лисий, — от имени осиротевшей Сирии, от несчастного малолетнего Антиоха, от погруженных в глубокий траур царских родственников и друзей.

Лисий замолчал, словно душившие его слезы не давали ему говорить, вытер лоб тыльной стороной руки и вновь заговорил, понизив голос:

— Перед смертью… перед смертью наш Антиох оставил власть своему сыну Антиоху. Но мы, царские родственники и друзья, ставим волю сенаторов превыше всего. Царем Сирии будет тот, кто угоден вам. Мы лишь возносим смиренную мольбу утвердить предсмертную волю Антиоха и обещаем сделать все, чтобы в царствование Антиоха, сына Антиоха, наша дружба с Римом стала еще крепче.

— Сенат рассмотрит вашу просьбу в надлежащем порядке, — объявил консул.

Подобострастно кланяясь, Лисий спустился с возвышения и направился к выходу с низко опущенной головой. Другие послы чинно следовали за ним.

Дождавшись, когда дверь за послами закрылась, консул вновь обратился к собранию:

— Чтобы мы могли решить вопрос с полным знанием дела и ответственностью, нам следует выслушать сирийца Деметрия, сына Селевка. Имеются ли у отцов-сенаторов возражения?

Отцы-сенаторы молчали.

— Тогда, — сказал консул после паузы, — послушаем Деметрия. Впусти его!

В зал вбежал Деметрий. Через несколько мгновений он уже был на возвышении рядом с консулом.

Копна черных волос, матовая бледность лица, мятущиеся, не находящие места руки.

— Я — Деметрий, — начал юноша взволнованно. — Я вырос здесь, в Риме, на ваших глазах. Вам известно, что мой отец, царь Сирии Селевк Филопатор, отдал меня в Рим, чтобы сенат и римский народ не усомнились в его верности. Успокаивая мое детское горе, он сказал мне напоследок: «Сын мой! Тебе не плакать надо, а радоваться. В Риме ты пройдешь школу справедливости. Тебя будут окружать честные люди, а не царедворцы, от которых можно ждать любого коварства». Поэтому он побеспокоился о завещании; ввиду моего малолетня он распорядился в случае своей кончины передать власть Антиоху, с тем чтобы после его смерти корону получил я.

Деметрий вытер вспотевший лоб.

— Царедворец Лисий, который стоит во главе посольства, уничтожил завещание и составил новое в пользу моего двоюродного брата Антиоха, скрепив его царской печатью, которой он распоряжался. Этот Лисий, втершись в доверие к моему любимому дяде, стал его главным советчиком и стратегом. Передавая власть Антиоху, сыну Антиоха, вы вручаете ее Лисию, человеку коварному и злонамеренному. Я живу в Риме много лет, и мне известно, что к вам обращаются как к «отцам-сенаторам». Разрешите назвать вас отцами, ибо в мире у меня нет никого, к кому я мог бы обратиться со словом «отец». Боги взяли к себе моего родителя Селевка. Злодейски убит мой дядя Антиох, которого, умирая, царь просил: «Будь Деметрию отцом!» Отцы мои! Не дайте восторжествовать коварству и беззаконию!

— Можешь идти, Деметрий! — произнес Элий мягко. — О решении сената тебе сообщат.

Юноша, всхлипывая, удалился.

— Приступаем к обсуждению, — возгласил консул. — Слово имеет цензорий[32] Марк Порций Катон.

Все головы обратились к Катону. Он встал, но вместо того чтобы высказывать свое мнение, обратился к консулу с просьбой:

— Я прошу отсрочки, Элий! Я никогда не был в Сирии и хочу выступить после тех, кто ориентируется не по речам заинтересованных лиц.

— Разрешить! Пусть говорит потом! — послышались крики.

— Цензорий Марк Порций Катон, — произнес Элий торжественно. — Можешь выступить позднее. Слово имеет консуляр Семпроний Гракх.

С места поднялся сенатор невысокого роста, с прямой осанкой и выразительным лицом.

— Волчица вскормила основателей нашего города Ромула и Рема, — начал он проникновенно. — Можете себе представить, что было бы с этими младенцами, не отними их у зверя пастух Фаустул. Они ходили бы на четвереньках и выли бы, как их приемная мать и молочные братья. Деметрий усыновлен нашим городом, воспринял наши обычаи. Я с наслаждением слушал его латинскую речь. Я верю ему и призываю вас, отцы-сенаторы, вернуть Деметрию законную власть.

Консул достал список и прочитал:

— Консуляр Марк Юлий Брут.

— Отказываюсь от слова, — послышалось из зала.

— Претор Сульпиций Гал.

— Отцы-сенаторы! — начал Сульпиций Гал, оглядев зал. — Я согласен с мнением Тиберия Гракха. У нас есть поговорка: «О мертвых хорошо или ничего». Позволю себе нарушить это правило. Антиох, второй сын того Антиоха, который называл себя Великим, сразу же после разгрома сирийцев был послан к нам заложником. Незадолго до кончины Селевк вытребовал у нас брата, послав вместо него своего сына Деметрия. Став вскоре царем, Антиох начал войну с Египтом и едва не вступил в Александрию. Нуждаясь в деньгах, он разорил все храмы своего царства. Устроив в честь нашего посольства пир, он скинул одежды и плясал голым. Теперь подумаем, какую силу имеет завещание такого царя?

Зал загудел.

— И еще! Станем на место юноши. Отец дал его нам заложником. Он остался заложником и при своем дяде. Если мы его не отпустим, он будет заложником при своем малолетнем брате. Это абсурдно.

В зале послышался смех.

— Слово имеет Гней Октавий, — объявил консул.

— Отцы-сенаторы! — начал Октавий. — Мы принимаем заложников, чтобы обеспечить выполнение условий мира. А выполняются ли эти условия? Мне стало известно, что в сирийском войске, осаждавшем Иерусалим, было тридцать шесть слонов. А ведь мирный договор с Антиохом Великим не разрешает иметь ни одного. Из другого источника я знаю, что у сирийцев — двадцать боевых кораблей вместо десяти разрешенных. Вот о чем надо подумать, прежде чем назначать царя.

— Слово имеет консуляр и цензорий Марк Порций Катон, — объявил консул.

— Мы умеем усмирять царей, — проговорил Катон решительно, — а делать между ними выбор не научились. Перед нами двое. Один — девятилетний мальчик, за спиной которого толпа воспитателей и родственников. Другой — юноша в расцвете сил, воспитанный у нас в Риме и изъясняющийся по-латыни не хуже, чем вы. Два оратора высказались в пользу Деметрия. Ты, Сульпиций Гал, начитался греков и доказываешь от противного, как какой-нибудь софист. Нет спора, что Деметрия обошли. Для него это несправедливо, для Рима же справедливо то, что выгодно нам.

Катон повернулся к Гракху.

— Ты, Семпроний Гракх, советуешь избрать Деметрия потому, что он воспитан в Риме и знает римские порядки. Боги всеблагие! Впервые слышу столь наивную речь! Ты приводишь в пример младенцев, вскормленных волчицей. У меня на вилле рабыни кормят грудью породистых щенков. Пока еще ни один из них не заговорил.

Зал грохнул от хохота.

— Будет ли зверь, — продолжал Катон в наступившей тишине, — благодарен державшим его в клетке? Оказавшись в Сирии, Деметрий выпустит когти из своих мягких лап, и мы, кого он льстиво называет отцами, ощутим их недетскую силу.

Катон перевел взгляд на Октавия.

— Ты, Октавий, сообщил о нарушении сирийцами договора, однако колеблешься в выборе царя. У меня же нет никаких сомнений. Уничтожить под наблюдением наших послов незаконно построенные корабли и перебить слонов легче теперь, пока правит ребенок, а потому я полагаю, надо утвердить этого ребенка царем. Думаю, мы не ошибемся, если во главе посольства поставим Сульпиция Гала, имеющего опыт обращения с азиатами. Вторым послом логично назначить консуляра Гнея Октавия.

Катон грузно опустился на скамью.

— Все мнения высказаны, — заключил консул. — Я ставлю на голосование предложение утвердить царем Деметрия, сына Селевка. В том случае, если оно не получит большинства голосов, царем будет Антиох, сын Антиоха.

Курия мгновенно заполнилась голосами и шарканьем ног. Сенаторы, поддержавшие предложение, отходили в правую сторону зала, несогласные — в левую.

Через несколько мгновений стало ясно, что Катон одержал решительную победу. Второе предложение — о составе посольства — было принято единогласно.

ВОЛЯ КЛИО[33]

Полибий скакал по горной каменистой дороге. Под ним был не его лаконец, с которым можно было слиться в полете, а какой-то незнакомый, неизвестно откуда взявшийся конь. Он все время крутил головой и неуклюже вскидывал задние ноги. Дорога была узкой. Конь стремился держаться ближе к обрыву. Внизу, на большой глубине змеилась река, казавшаяся издалека ручейком. «Надо остановиться! — лихорадочно думал Полибий. — Но как удержать коня? Ведь он же не слушается узды. Остается спрыгнуть». И в то мгновение, когда Полибий уже напрягся для прыжка, над ухом прозвучал голос Исомаха:

— Вставай! В атрии тебя ждет женщина.

Полибий помотал головой и, открыв глаза, сказал:

— Конь и женщина! Как это соединить?

— Она пришла пешком. Это ромейка, хотя и говорит по-эллински.

Полибий опустил ноги на пол.

— Где мы с тобой живем, Исомах? Ты можешь себе представить, чтобы на родине к тебе в дом пришла незнакомая женщина?

Исомах всплеснул руками:

— Не говори! У нас в Эпире и в доме своего отца или мужа женщина или девушка без приглашения никогда не выйдет к гостям. Но что с них возьмешь? Варвары! Нам с тобой суждено жить среди них и, наверное, умереть. Эх! Увидеть мне, хотя бы перед смертью, Андриска!

Полибий тем временем одевался и причесывался перед висевшим на стене металлическим зеркалом.

— Знать бы мне раньше, — сказал он, приглаживая бороду. — Посетил бы цирюльника. Но жизнь, как говорят, состоит из неожиданностей. Просыпаешься и не знаешь, что или кто тебя ждет…

Выйдя в атрий, он едва не столкнулся с незнакомкой. Она стояла у двери таблина. С первого взгляда Полибий понял, что Исомах не заметил и не сообщил о главном: это была не просто ромейка, а ромейская красавица. На вид ей можно было дать лет тридцать. Удивительно правильные черты лица. Ямочки на щеках. Матовая кожа. Живой и ясный взгляд. Прекрасные, искусно уложенные волосы.

— Прости, Полибий, — начала женщина первой. — Кажется, я тебя разбудила.

— И как раз вовремя, — улыбнулся Полибий. — Во сне я скакал на коне и едва не свалился в пропасть. Судя по твоему произношению, ты жила много лет в Элладе? Интересно, в каком городе?

— О, нет! — воскликнула незнакомка. — Языку эллинов меня обучил отец, да будут к нему милостивы маны. И, собственно говоря, мысль об отце привела меня к тебе. От Публия я узнала, что ты подумываешь об истории. И у меня возникла мысль. Я сообщила о ней супругу, он посоветовался с родственниками… Одним словом, Полибий, почему бы тебе не написать о моем отце?

— Извини, но ты не назвала своего имени, и поэтому…

— Неужели? — смутилась незнакомка. — Но мне казалось, твой раб должен меня узнать. Ведь я бывала в этом доме, когда здесь жил несчастный Павел. Я — Корнелия…

— Боги мои! Дочь Сципиона… Отец твой достоин пера Фукидида или на худой конец Ксенофонта. Мне ли браться за этот труд. У себя на родине я начал писать книгу о выездке коней. Она осталась незавершенной. Ну хорошо, допустим, я принял твое предложение. Но ведь я ничего не знаю о войне с Карфагеном, кроме того, что о ней написал Фабий Пиктор. Фукидид же, собираясь писать историю войны Афин со Спартой, начал делать заметки с первого ее дня. Он встречался с ее участниками, посещал места сражений. Насколько я понимаю, твой отец победил Ганнибала не на римском Форуме?

— Все это верно. Но препятствия, о которых ты говоришь, можно устранить. Отец тридцать лет вел дневник. Он собрал у себя ценнейшие материалы для написания истории. Ты спросишь, почему нельзя передать все это кому-либо из моих соотечественников? У отца было много врагов, и очень влиятельных. Они заставили его покинуть Рим. Не им писать историю отца. О войне Сципиона с Ганнибалом должен рассказать чужеземец. К тому же, вспомни, ведь и лучшие из эллинских историков были изгнанниками.

— Да, ты права, — растерянно проговорил Полибий. — Геродот и Фукидид писали свои труды на чужбине. Не для того ли и меня судьба привела в Италию.

— Для того! — уверенно произнесла Корнелия. — Считай это волей Клио.

— Тогда Клио — это ты, — пошутил Полибий. — Всматриваясь в твое лицо, я думал, где же я тебя мог ранее видеть. Теперь понял — с тебя Пракситель[34] ваял статую Мельпомены[35].

— Но ведь Мельпомена — не Клио, — отозвалась Корнелия.

— Они сестры, — бросил Полибий. — И если сами музы хотят, чтобы я писал историю, мне ли, смертному, с ними спорить. Попытаюсь сделать все, что в моих силах.

— Нам, римлянам, покровительствует Марс, — возразила Корнелия.

— И Фортуна! — вставил Полибий.

— Может быть, и Фортуна, — продолжала Корнелия с улыбкой. — Но музы редко опускаются на нашу почву, чуждую искусствам. Впервые мы увидели у себя Талию[36].

— Благодаря Плавту?

— Ты читал Плавта? — удивилась Корнелия.

— Я учил по его комедиям язык твоего народа.

— Да, Плавт — достойный ученик Менандра, — продолжала Корнелия. — Но Теренций — поэтичнее и возвышеннее.

— Я ничего о нем не слыхал. Судя по имени, он из знатного римского рода.

— О нет, он пун. Восьми лет был продан сенатору Теренцию и воспитан им как свободный юноша. У Теренция божественная латынь.

— Но я не готов писать историю на латыни, — возразил Полибий. — Она, несмотря на все мои усилия, останется для меня чужим языком.

— Ты меня не понял, — мягко проговорила Корнелия. — Я рассказала о Теренций, чтобы тебя вдохновить. Теренций уже прославился среди ценителей искусства. Я уверена, слава ожидает и тебя, когда-нибудь ваши имена будут стоять рядом.

— Но это обязывает нас познакомиться теперь, — рассмеялся Полибий.

— Я об этом подумала. В ближайшие нундины, если не возражаешь, тебя посетят Публий с Теренцием.

Она ушла. Но в таблине, как воспоминание, остался запах кинамона. Полибий вздохнул и задумался.

— Что же тебе принесла ромейка? — входя, спросил Исомах.

— Как говорят, вести. Насколько я понял, разбор библиотеки закончит другой. А мне поручено писать историю.

— Ты согласился?

— В первый день, лишь только я сошел на берег Италии, мне объяснили, кто я и что должен был оставить дома. Я, бывший на родине вторым человеком в государстве, должен подчиняться воле тех, кто лишил меня родины и выбора. К этому трудно привыкнуть. Но на сей раз их воля совпадает с моим желанием. Мне хочется высказать кое-какие мысли. И хорошо, что героем моего повествования станет Сципион.

— Приемный отец Публия? — спросил Исомах.

— Нет. Отец его приемного отца и отец Корнелии. Ту ромейку, которая нас посетила, зовут Корнелией. Запомни это имя. Ее отец был великим полководцем. Он разбил непобедимого Ганнибала, но не стал разрушать Карфаген, а карфагенян не превратил в рабов. Вот бы у кого поучиться нынешним ромеям, так поступившим с твоим народом.

— Наверное, это был хороший человек?

— Не знаю, — ответил Полибий не сразу. — Но бесспорно умный.

ПОИСКИ

Только что прошел дождь, и грунтовая дорога, огибавшая холм, стала скользкой. Мулы шли мелким, неровным шагом. Ноги вязли в размокшей глине, и, чтобы не упасть, Андриск то и дело хватался за повозку.

Местность на южном склоне холма казалась тщательно ухоженной: деревья росли ровными рядами, и по ним вились виноградные лозы, достигая всюду одинаковой высоты. Не было видно обычных нагромождений камней. Все камни, извлеченные при пахоте, были собраны и пошли в дело. Не зря владельца этой виллы Катона считали образцовым хозяином.

Еще больше удивил Андриска высокий кирпичный забор. Он был тщательно выбелен. Из верхних кирпичей высовывались гвозди остриями вверх, словно за ним находились не обычные сельские строения, а тюрьма. Ворота были закрыты, и охранял их не пес, а горбатый раб. При виде незнакомца он встал, потянув за собой железную цепь. Андриск тщетно пытался ему втолковать, что ищет Исомаха, эпирца. Горбун лишь мотал головой и вдруг, широко разинув рот, показал, что у него нет языка.

Юноша отшатнулся. Он уже немало насмотрелся на ромейские порядки. Но вырвать у человека язык и посадить его, как собаку, на цепь мог только отъявленный негодяй!

Видимо, его объяснения с безъязыким кто-то услышал. Перед Андриском появился плотный детина с низким лбом и зверским выражением почти квадратного лица.

— Что тебе? — спросил он грубо. — Посторонним здесь не место.

— Нет ли воловьих шкур на продажу?

— Есть одна…

— За сколько отдашь?

Вилик[37] поскреб затылок.

— Два денария.

Цена была выше, чем на других виллах. Но Андриск не стал торговаться, надеясь, что уступчивость поможет вызвать вилика на разговор.

— Согласен! — проговорил он. — Тащи!

— Сначала задаток… Денарий.

— Какой задаток? — удивленно протянул Андриск. — Деньги за шкуру.

Жестами он показал операцию обмена. Вилик помотал головой.

— Шкуру обработать надо. Ты пока в соседнюю виллу отправляйся. Нечего здесь маячить. Завтра приезжай.

С этими словами он протянул ладонь. Андриск швырнул денарий.

— Послушай! — внезапно спросил он. — Ведь это вилла Порция Катона?

— Ну да…

— А нет ли среди рабов Исомаха, эпирца?

— Такого нет.

— Но я знаю, что он на вилле твоего господина! — с отчаянием воскликнул Андриск.

— А ты думаешь, у Катона одна вилла?

Вилик повернулся и, покачиваясь из стороны в сторону, зашагал к видневшемуся вдали хлеву. На его поясе позвякивали ключи.

ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ

Публий в назначенный день явился вместе с Теренцием и миловидным юношей своих лет Гаем Лелием — сыном самого близкого друга Сципиона Африканского, сопровождавшего его во всех походах. «Сам выбор друга, — подумал Полибий, — свидетельство того, что сын Эмилия Павла желает подражать Сципиону».

Двое в тогах и двое в хитонах. Два римлянина и два чужестранца. Но если кто-нибудь взглянул бы на них со стороны, он мог подумать, что находится не в Риме, а в Афинах. Чистая эллинская речь, да и разговор не о войнах, не о доходах, а об искусстве.

— Философия! — с горечью произнес Публий. — Какие у нас философы! Простонародью и смысл этого слова непонятен. Я слышал, как философом обозвали чужестранца-гадателя, вытянувшего у простаков пару ассов.

— А что сказать о живописи! — подхватил Лелий. — Когда поэту Гнею Невию надо было рассказать об эллинском художнике Феодоте, прибывшем в Рим, он не отыскал в нашем языке слова «кисть».

— Как же он вышел из положения? — спросил Полибий.

— А вот так! — воскликнул Лелий и, вскочив, продекламировал:

Грек Феодот в храме римском

Бычьим хвостом малевал

на доске резвящихся

ларвов!

— Вот и хорошо, когда в городе все первое, — сказал Полибий. — Первая библиотека. Первый астроном…

— Его отправили послом в Сирию, — вставил Лелий.

— Первые базилики[38]. Первый портик[39], — продолжал Полибий. — Первый перевод Гомера.

— И очень неуклюжий! — вставил Публий.

— Мне трудно судить, — сказал Полибий. — Но важно, что положено начало. Первые переложения на латынь комедий Менандра Плавтом.

— Великолепным Плавтом! — подхватил Теренций. — Какой живой и сочный язык! Где он подслушал эти слова, эти поговорки, бьющие наповал?!

Публий пожал плечами:

— В гавани, где он, до того как стать драматургом, таскал мешки с зерном. Нет, я не отказываю Плавту в таланте. Но он слишком простонароден. Мне по душе твои комедии, Теренций. Они не только развлекают, но и учат. Сколько прошло веков с тех пор, как смертные взялись впервые за стиль и тростник. Но ведь никто до тебя не сказал: «У книг свои судьбы, и зависят они от читателей».

— Я имел в виду и слушателей, — пояснил Теренций, — они, как я мог убедиться, бегут от моих постановок к ателланам.

— Ателланы не в Риме начались, — успокаивающе произнес Лелий. — К ним, насколько мне известно, привыкали полвека. И гладиаторские игры, от которых наша чернь без ума, появились в Риме лишь сто лет назад[40] и мало кого поначалу привлекали.

— Ты хочешь сказать, что к моим комедиям могут привыкнуть через пятьдесят — сто лет. Но ведь я человек, и мне не чуждо ничто человеческое[41].

В таблине появился Исомах с подносом и стал расставлять блюда.

— За этим столом, — сказал Публий, — когда в доме еще жил отец, не было свободных мест. А теперь их пять.

— Я знаю, как заполнить одно из них, — сказал Лелий. — Пригласим Пакувия.

— Прекрасная мысль! — согласился Публий. — Наш Пакувий — образованный человек и владеет эллинской речью. К тому же он племянник Энния. Перечисляя первых, Полибий с полным правом мог бы назвать и его.

— Да! Да! — согласился Полибий. — Это мое упущение. Энний — первый римский эпический поэт. А племянник унаследовал дар дядюшки?

— Он пишет маленькие пьесы. Мы, римляне, называем их претекстами. Героем одной из них стал мой отец.

— Итак, нас будет пятеро, — сказал Лелий. — Пять пальцев уже кулак. А ведь Энний и Гней Невий действовали в одиночку. Им было тяжелее.

— Еще бы! — воскликнул Публий. — Невия за стихи, высмеивающие Метеллов, бросили в тюрьму, а потом выслали из Рима.

— Разве это возможно? — удивился Теренций. — За стихи в тюрьму?

— Невий был чужестранцем, — пояснил Левий, — так же как Энний и переводчик Гомера Ливий Андроник. Все те, о ком наш друг Полибий сказал как о первых, не были коренными римлянами.

— Но теперь другое время, — продолжал Публий. — Рим повернулся лицом к Элладе и хочет дополнить свою мощь величием ее наук и искусств. Надо ему помочь. Давайте заключим дружеское соглашение во имя торжества муз.

— Прекрасно сказано! — воскликнул Теренций. — Ведь союзы заключают ради войны, и еще не было союза для распространения знаний и искусства.

НА ВИЛЛЕ

Возница еще не успел остановить коней, как из ворот выскочил вилик. Глаза его испуганно бегали.

«Видно, я тебя поймал, вор», — подумал Катон.

Вилик подскочил к коляске и, отворив дверцу, хотел помочь господину сойти. Но тот, брезгливо оттолкнув руку, спустился сам и первым вошел в ворота. По дорожке, мощенной кирпичной крошкой, он направился прямиком к приземистому зданию.

Наверное, это последний деревянный дом во всей округе, соседи понастроили себе каменных домов с колоннами, как у греков. Но Катон не любил пустых трат. «Дорог не дом, а то, что в нем», — твердил он.

Наклонив голову, дабы не задеть низкую притолоку, Катон вступил в полутемный атрий. Пахнуло чесноком и перцем, словно это не жилое помещение, а овощной рынок.

Усевшись на катедру[42], Катон приложил ладонь к уху. Вилик, как всегда, докладывал долго, стараясь ничего не упустить. Хлеба скошены, солома уложена в скирды, зерно в закромах. Виноград в этом году не уродился, всего двадцать долиев[43] молодого вина. Масла тоже двадцать долиев. Еще ни один не продан — цена не велика. Скот не болеет. Племенной бык забодал соседского раба, когда тот подбирал колоски на нашем поле. Поэтому в возмещении отказано. Пеструшка отелилась двойней. Уксуса для рабов запасено сполна. Сейчас колодники прокапывают канавы, а другие рабы чистят скотный двор и вывозят навоз на поля.

— Весь приплод каков? — перебил Катон вилика.

— Десять бычков, семь овечек, сорок поросят.

— А двуногие?

— Весной произведено девять девочек, шесть мальчиков, двое мальчиков, заболев животами, померли. Всего малолеток на вилле сорок.

— Болеют ли рабы?

— А что им хворать? — отозвался вилик. — Работа посильная. Пища добрая.

— Если тебя послушать, то можно было бы мне в Риме сидеть, а не трястись двое суток на дорогах?

Вилик отрицательно помотал головой:

— Никак нет! Вилла без хозяйского глаза — сирота. Разве кто хозяина заменит…

— Это верно. Давай пройдемся.

— Куда сперва? — спросил вилик подобострастно.

Катон задумался. В прошлый свой приезд он начал осмотр со скотного двора, потом проверял винные подвалы и кладовые для зерна. Сегодня надо избрать другой путь.

— Начнем с двуногого молодняка.

У старого дуба ползали малыши, голые и грязные. Старуха рабыня, услышав шаги, проснулась и стала торопливо собирать свое расползшееся стадо.

За дубом, на утоптанной площадке, играли мальчики лет семи-восьми. Катон недовольно поморщился.

— Прыгают без дела, — проворчал он сквозь зубы.

— А какая для них сейчас работа? — оправдывался вилик. — На поле колоски уже собраны. Весной, как корм для скота кончится, они листья будут рвать и овец пасти. А пока растут и сил набираются.

— Теперь в эргастул[44], — бросил Катон, не дослушав оправданий вилика.

Посещений эргастула Катон избегал, ибо не выносил дурных запахов. Но на сей раз он запасся ароматической мазью. Вынув из пришивного кармана деревянную коробочку, он набрал пальцем ароматического состава и тщательно втер его в щетину над верхней губой.

Издали эргастул был едва виден. Стены возвышались над землей всего на два локтя, а крыша была плоской. Вилик, как ему было приказано, сушил на ней брюкву и капусту, которыми кормил колодников.

— Сюда, господин! — крикнул вилик, догоняя Катона.

Они свернули налево. Катон остановился перед спускающимися в темноту ступенями. Несмотря на ароматическую мазь, в нос ударило гнилью и мочой.

Катон зажал пальцами ноздри и храбро шагнул вниз.

Свет из зарешеченных окошек у самого потолка еле освещал унылые длинные нары в два этажа. Нижние, как и полагалось, были пусты. С верхних нар доносились стоны. Сколько ни вглядывался Катон, он не смог разглядеть лицо раба, накрытого каким-то тряпьем.

— Кто это? — строго спросил Катон.

— Пекарь, гречишка, — ответил вилик дрожащим голосом.

— Почему здесь, когда его к мельнице присудили?

— Пришиб я его маленько…

— Выйдем! — приказал хозяин.

Катон взбежал по ступеням вверх и только там вдохнул воздух всей грудью.

— Пришиб! — повторил он, глядя на волосатые кулаки вилика. — Я же тебе наказывал: «Кулаки в ход не пускай, если надо — высеки».

— Виноват! Не удержался…

— Что ты все, как попугай, твердишь: «Виноват! Виноват!» Вот я вычту с тебя стоимость этого раба.

Вилик упал на колени и захныкал:

— Не разори, господин! У жены моей здоровье слабое, детишки.

— Вставай! Я придумал. Пекарь, вижу, уже не работник. Ты его приставь к малолеткам. Пусть он их греческому учит — языку и грамоте.

Вилик разинул рот от удивления:

— Да зачем им греческая грамота?

— Дурак. Ученый раб ныне в цене. Вдвое большего он стоит, если знает греческий. Весной приеду и проверю, как грек учит.

— Теперь куда? — спросил вилик, успокоившись.

— На скотный двор!

В это время послышалось дребезжанье колес. К воротам усадьбы подъехала повозка и остановилась рядом с коляской Катона.

— А это что за гость?

Вилик молчал, лицо его стало бледнее мела.

— Отвечай! Кто это? Ну!

Вилик задрожал.

— Язык проглотил, скотина? Что ж, я и сам узнаю.

Выйдя за ворота, Катон столкнулся лицом к лицу с миловидным юношей в фартуке поверх туники.

— Чей ты? — спросил Катон, сверля незнакомца взглядом.

— Я от Филоника. Он мастерскую в Кумах держит.

— А здесь ты что потерял?

— Вилик мне шкуру быка продал. Я ему же задаток дал. Он ее рабам скоблить отдал.

— Сколько?

— Денарий…

Катон порылся в кошельке и достал оттуда монету.

— Получи. И больше не имей дело с ворами, а то прогоришь.

Юноша попрощался с Катоном, сел в повозку, на кожи, залихватски свистнул, и мулы понеслись.

Катон знаком подозвал вилика. Тот, подойдя, упал ничком и стал покрывать поцелуями сандалии Катона.

Брезгливо отстранившись, Катон повернулся к вознице:

— Возьми у него ключи, а самого отведи на мельницу, к колесу. Там одно место пустует.

— Пощади! — истошно вопил вилик. — У жены здоровье слабое. Близнецы…

— А почему тебя жена беспокоит? — жестко спросил Катон. — Теперь она жена вилика, которого я пришлю. В Рим поеду сам, — сказал он вознице. — Пока побудешь за вилика.

Садясь на место кучера, он крикнул:

— А близнецов его отнесешь к молодняку.

ЛАХТУН

В то утро Публий нетерпеливо прохаживался у ворот своего дома.

Увидев Полибия, спускающегося по улочке, он бросился к нему навстречу.

— Как я рад, что ты пришел вовремя.

— У меня нет привычки опаздывать. Ведь я знал, что ты меня ждешь, тем более — тебе нужна моя помощь.

— Я выразился неточно, скорее совет. Мне известно, что ты командовал ахейской конницей и, по твоим словам, знаешь лошадей лучше, чем книги. Не можешь ли ты высказать свое мнение о коне? Он стоит в конюшне.

— С великим удовольствием, — отозвался Полибий. — Мне и теперь часто снится, что я куда-то скачу. И хотя по нашим поверьям увидеть во сне коня — к смерти, мне кажется, что Гипнос посылает мне в утешение то, чего я лишен наяву. Как у вас говорят: «Мечтает бык ходить под ярмом, а ленивый конь пахать».

— Не конь, — поправил Публий, — а кляча. Ибо в латинской поговорке, которую ты перевел, употреблено слово «кабаллус», а не «эквус». Вот мы и пришли.

С этими словами он приоткрыл ворота конюшни и скрылся. Пахнуло сеном и конским навозом. Полибий вдруг вспомнил, как он осматривал коней, решая их судьбу. За ним толпились конюхи и наездники, а кони гордо вскидывали свои прекрасные головы.

— Вот и я! — раздался голос Публия.

Он вел высокого стройного коня, белого в яблоках, с густой темной гривой и широкой мускулистой грудью. Сквозь лоснящуюся кожу просвечивали вены. Чепрак на спине был из тонкой кожи, шитой узорами и вплетенными буквами, какими — Полибий не разглядел.

— Ну и как? — спросил Публий.

— Чистокровный нумидиец! Могу тебя поздравить.

— Мне известна родословная коня, — перебил Публий. — Его дед — знаменитый Мерг, конь Масиниссы, отец — Лах — конь Гулассы, сына Масиниссы, а мать — породистая кобылица Тун. Отсюда имя коня — Лахтун. Но ты можешь дать ему и другое имя, Полибий, сын Ликорты.

С этими словами Публий разгладил чепрак, и Полибий увидел две буквы — «П» и «Л».

— Так это мой конь? — удивился Полибий. — Ты даришь его мне?

— Это дар моего приемного отца, — радостно заговорил Публий. — Я счастлив его вручить. И сразу же хочу тебя обрадовать: сенат разрешил тебе выезд из Рима в пределах Италии. Ты сможешь посмотреть своими глазами места сражений.

— Конечно же, это Корнелия! — воскликнул Полибий.

— И не только она, — проговорил Публий. — Ее супруг Тиберий Семпроний Гракх, мой отец, мой дядюшка Сципион Назика — все, кто заинтересован в твоей истории. Кстати, мой отец подарил тебе также и Исомаха.

— И я смогу отпустить его на свободу? — спросил Полибий.

— Разумеется! Теперь ты его хозяин. И кроме того, Корнелия просила передать, что ты можешь поселиться на вилле ее отца. Все его документы в твоем распоряжении. Она уже написала вилику.

— О боги! — воскликнул Полибий. — Этот день настолько лучше всех, прожитых мною здесь, насколько Лахтун прекраснее всех коней, каких мне приходилось видеть. Я проеду дорогами Ганнибала, Сципиона и твоего деда Эмилия Павла. История развернется передо мною не как исписанный свиток — полями, пересеченными оврагами, где могли поджидать засады, реками, вздувшимися от дождей, ущельями, где дуют ветры и ревут боевые слоны…

Полибий подошел к Лахтуну. Конь забил копытами и пронзительно заржал. Взяв у Публия узду, Полибий левой рукой погладил животное по лбу и вскочил в седло. Почувствовав тяжесть седока, Лахтун взвился на дыбы, но тут же, осажденный сильной рукой, опустился и помчался, выбрасывая передние ноги.

Развернув коня, Полибий подскакал к юноше, еще не опомнившемуся от восхищения, и, соскочив, стал рядом с ним.

— У меня возникло странное чувство, — проговорил Полибий мечтательно. — Мне кажется, что в глазах Лахтуна, как в зеркале, можно увидеть чудо-коня Мерга и даже самого Масиниссу.

Юноша улыбнулся:

— И не только в глазах коня. Ты сможешь когда-нибудь встретиться и поговорить с Масиниссой. За разрешением покидать Рим, я уверен, последует разрешение покидать и Италию.

Полибий отступил на шаг:

— Ты хочешь сказать, что Масинисса жив?

— Конечно! Это он прислал Лахтуна вместе с двумя его четвероногими братьями в дар моему приемному отцу. Нумидийскому царю сейчас столько же лет, сколько Катону.

— Поразительно! Я смогу увидеть соратника Сципиона! У меня появилась еще одна цель. Но пока меня зовет долг дружбы.

Часть вторая

БЕГЛЕЦЫ

СЛОВЕСНАЯ БИТВА

Катон шел по проходу, разделяющему курию. Шестьсот глаз устремились на его кулак, зажавший свиток. В зрачках сквозили любопытство, неприязнь, тревожное ожидание.

В дебатах по скучному вопросу о распрях в каком-то маленьком италийском городке уже выступили пять ораторов. Судя по тому, как решительно вышагивал Катон, он собирался сказать о чем-то другом, куда более значительном.

В облике Катона не было ничего примечательного: рост ниже среднего, грузное тело стареющего человека, рыжие, коротко стриженные волосы, прямой нос, слегка оттопыренные уши.

О, эти уши Катона! Они умели слышать все, что говорится в Риме, не только на Форуме и в курии, но и в атриумах и перистилях. Не раз выступления Катона удивляли сенаторов знанием таких подробностей частной жизни знатных римлян, что можно было подумать, будто он обладал сверхчеловеческим слухом.

— Вновь, — начал Катон, выпячивая бороду, — я взываю, отцы-сенаторы, к вашему государственному разуму!

Катон вскинул правую руку. Это был его излюбленный прием, как бы вызов недругам. А их у Катона куда больше, чем друзей. Сорок четыре раза привлекали его к суду. Обвинителями выступали выходцы из знатнейших римских родов, которым он, сын плебея, объявил войну, и, преследуя их, как овод, жалил беспрестанно. Это были родственники сенаторов, изгнанных во время его цензорства из курии. И прежде всего Сципионы и их друзья — ведь это Катон добился изгнания Публия Корнелия Сципиона, победителя Ганнибала и Антиоха, величайшего из римских полководцев.

— Республика разрослась, — гремел голос Катона. — Ныне нам приходится разбирать споры в италийских муниципиях и вмешиваться в распри восточных царей. Каждый день послы и послы. Для нашего собственного дома уже не остается времени. Уделим же ему пару часов. Войдем через вестибул[45] во внутренние помещения и…

Катон зажмурил глаза и прикрыл их ладонью.

— Вас ослепляет блеск золотых фиалов, серебряных ваз и блюд. На столах с трудом умещаются чешуйчатые чудовища, выловленные в Меотиде или в другом, еще более отдаленном море. Бросьте взгляд на хозяйку дома. На ней столько драгоценностей, что можно подумать, будто это жена восточного владыки, а не супруга сенатора или римского всадника. А ведь украшением матроне служат скромность и стыдливость — не золотые побрякушки. На Форуме вам встретятся десятки таких модниц. Принюхайтесь, и вы решите, что попали в счастливую Аравию, где, говорят, жгут деревья, чтобы не сойти с ума от благовоний. — Катон повысил голос: — Какой-то грек сказал: «Дурные примеры портят добрые нравы».

— Менандр! — выкрикнули из зала.

Катон поднес ладонь к уху, делая вид, что не расслышал.

— Менандр! Менандр! — закричали еще громче.

— Грек сказал, — продолжал Катон невозмутимо, — «Дурные примеры портят добрые нравы». Вот вам один из них.

Катон поднял над головой свиток и сделал паузу, чтобы отыскать взглядом сенатора Авла Постумия.

— Это, — в глазах у Катона появился злой блеск, — «Анналы» — труд нашего коллеги Авла Постумия. Что может быть достойнее, чем записывать год за годом все случившееся в римском государстве, сохранять для потомков деяния великого римского народа. Но зачем ты, мой друг, для этого воспользовался греческим языком, которым, как сам признаешься в предисловии, овладел не в полной мере? — После риторической паузы Катон продолжал: — Следуя твоему примеру, сенаторы начнут философствовать, декламировать стихи, кое-кто поселится в бочке. И в один ужасный день курия заполнится сенаторами в хитонах и гиматиях[46]. Они будут лепетать: «Хайре, хайре», — и откладывать решения до греческих календ[47].

Хохот потряс курию.

Катон поднял ладонь и после паузы продолжил с новой силой:

— По некоторым лицам я вижу: мои наставления надоели. Но тем, кто готов мне внимать, я все же дам несколько советов. Сверните шею роскоши! Корабль, доставивший в Рим дорогие, но ненужные вещи, подобен деревянному коню, от которого погибла Троя. Обратите золотые фиалы, браслеты, перстни, серебряные блюда в монету. Расширьте свои сельские владения, прикупив землю. Земля обеспечит вам верный доход и уважение соседей. Не забывайте, что наши предки были пастухами и земледельцами. Уймите жен и дочерей. Если не поможет слово, держите их у себя дома на привязи. Пусть прядут и ткут вместе с рабынями. Иначе они овладеют Форумом и курией и посадят за прялку вас. Гоните греков. Не позволяйте своим сыновьям читать греческие книги, ибо греческая мудрость — язва, которая погубит Рим. Вот и все, что я хотел сказать.

Катон повернулся и, тяжело ступая, спустился в зал.

Консул Элий поднялся с председательского места.

— Начнем обсуждение вопроса, поднятого Марком Порцием Катоном. До заката у нас есть время[48]. Слово имеет Сципион Назика.

Все повернули к Назике головы, предвкушая словесную битву. Она началась четверть века назад, когда был жив победитель Ганнибала Сципион Африканский. Назика, тогда ставший зятем великого полководца, пытался защищать его от нападок Катона.

— Сколько раз я тебя слушаю, — произнес Назика с места, — столько же и удивляюсь. Мы были еще молодыми людьми, когда ты ратовал за возвращение к древней бережливости, обрушивал громы и молнии на головы тех, кто читал греческие книги и находил в них какой-то толк. Ушли к манам многие из тех, чьи невинные увлечения ты обсуждал, называя их пороками. А роскошь все растет. Все больше и больше молодых людей обращается к греческой мудрости. Как ты это объяснишь, Катон? — Назика повернулся к Катону, как бы ожидая ответа. И, не получив его, продолжал: — Откуда к нам пришло это бедствие? Почему о нем не слышали наши предки, создавшие Римское государство? Они, одолевая в битвах соседей, таких же пастухов и земледельцев, проносили во время триумфов добычу, которая теперь нам кажется жалкой. Мы же захватываем столько золота и драгоценностей, что для их демонстрации не хватает целого дня. Удивительно ли, что кое-что из добычи оседает в наших домах и оказывается на шеях наших жен и дочерей? Тебя, Катон, пугает также вес серебряных блюд. Но не отлиты ли они из серебра испанских рудников, об устройстве которых ты проявил такую заботу? Ты, Катон, — продолжал Назика, — советуешь избавиться от золота и серебра и купить землю. Допустим, мы последуем твоему совету. Но кто же станет продавать землю? Очевидно, разорившийся плебей?

Послышались выкрики, одобрительные и негодующие. Консул поднял руку, успокаивая разгоравшиеся страсти.

— Столь же неразумен и другой твой совет, Катон. Мы не прячем своих жен и дочерей в гинекеях[49], как греки. Вспомни, Катон! Наши матери отказались от драгоценностей, чтобы снарядить легионы против Ганнибала. Зачем же лишать их дочерей возможности украшать себя на радость мужьям?

Оратор перевел дыхание.

— Тебя, Катон, пугают греки. Нет, не рабы греческого происхождения. Благодаря нашим победам число их недавно возросло на сто пятьдесят тысяч. Тебе не дают покоя греческие поэты и философы, которые не могут нам угрожать, ибо давно уже умерли. Ты советуешь не читать греческих книг. Но откуда тебе известно изречение Менандра, имени которого ты якобы не расслышал? Зачем ты воспользовался образом троянского коня? Выходит, что сам-то ты читаешь греков?

Раздались смешки.

— Не читаю, а проглядываю! — крикнул с места Катон.

— Я помню, — продолжал оратор, — как ты, Катон, обличал сенатора Фульвия Нобилиора за то, что он возил с собой поэта Энния, но ты его сам привел в Рим из Сардинии как раба. Все, что тебе внушает страх, появилось в результате войн, а ты, Катон, первым ратуешь за них. Теперь я хочу сказать в защиту Авла Постумия. Ответь мне, Катон, писал ли кто-либо из римлян историю — ты умышленно избегаешь этого греческого слова — на нашем языке? Может быть, я запамятовал, назови мне хотя бы одну историю, написанную по-латыни. Насколько мне помнится, прославленный Фабий Пиктор, громивший пунов на полях сражений мечом, а на страницах своей «Летописи» — каламосом[50], пользовался греческим языком. Если же настало время писать о деяниях римского народа на латыни, подай пример, Катон! Посмотрим, что у тебя получится!

— И напишу! — выкрикнул Катон. — Вот увидишь, напишу!

«ОКО СЕНАТА»

Эту трирему с удлиненным корпусом и деревянной фигурой Виктории[51] на носу, с нарисованным на смоленом борту желтым, как у ястреба, глазом, в последние годы можно было увидеть едва ли не во всех гаванях Внутреннего моря. И хотя никому не было известно название римского посольского судна, всюду его называли «Око сената». Благодаря этому кораблю сенат знал все, что происходило за сотни миль от Рима, оставаясь на Форуме, он вникал в подробности дворцовых переворотов и заговоров, свергал царей и ставил на их место новых, объявлял войны, превращал далекие царства в свои провинции.

Посол сената Сульпиций Гал, закрывшись ладонью от солнца, вглядывался с борта триремы в приближающийся берег.

— Смотри! — показал он своему коллеге Октавию. — Как мягко переходит изумруд виноградника в темную зелень кедрового леса. Нет, обрати внимание, сколь прелестен этот причудливый узор речек, впадающих в Оронт.

Октавий угрюмо разглядывал палубу у себя под ногами.

— Право же, нет побережья прекраснее, — продолжал Сульпиций. — С ним может сравниться лишь наша Кампания.

— Пропади оно пропадом вместе со своей красотой, — отозвался Октавий.

— Зачем так мрачно? Лучше, что ли, в курии сидеть, света не видя… Что тебя пугает?

— Опять сон. И снова эти слоны. И если бы они тихо стояли. Но ведь они гнались за мной и почти настигли. Слушай, зачем убивать слонов? Ведь можно продать, наконец, отпустить?

— Странный ты человек! Ведь в решении сената ясно сказано «перерезать жилы». Ну, допустим, мы разрешим сирийцам продать слонов. Кто осмелится их купить? Ведь для того, чтобы владеть боевыми слонами, опять-таки разрешение сената требуется. Ты говоришь, отпустить. Но обученный слон привыкает к человеку, как собака. Попробовал бы ты своего Молоса отпустить…

— Мой Молос!

Лицо Октавия помолодело. Морщины разгладились.

— Знал бы ты, что это за собака! Он моим детям как нянька, а на охоте — зверь! От него не уйдешь! А глаза человеческие, все понимает.

Беспорядочный плеск, скрип уключин. Звон ножных цепей. Свист канатов. Хлопанье паруса. Привычные звуки, предвещающие высадку.

Сульпиций поправил тогу и двинулся к сходням. Октавий, несколько помедлив, последовал за ним.

Обычно, высаживаясь на берег, послы направлялись к зданию, где находились городские власти и сообщали о цели своей миссии. Но на этот раз они должны были просить, чтобы их сопровождали в Антиохию, столицу державы Селевкидов.

Решительная походка, необычная одежда привлекали внимание прохожих, которые смотрели на послов, о чем-то переговариваясь.

Благодушное настроение не покидало Сульпиция.

— Вот мы и в Сирии, — сказал он, не замедляя шага. — Селевк Никатор, основав этот город, дал ему имя своей матери Лаодики. Столицу же нарек именем своего отца Антиоха. Третьему городу присвоил имя жены Апамы, а свое имя оставил городу, называвшемуся ранее Гидатос Потомой. Четыре дочери Сирии: Антиохия славится роскошью и многолюдием, Селевкия — неприступностью, Апамея — воинственностью, Лаодикея — изобилием. Нет вина лучше лаодикейского.

— Смотри, кто там стоит на ступенях дома и машет нам рукой?

— Да ведь это царедворец Лисий! — воскликнул Октавий. — Как он тут оказался? Нам теперь и в Антиохию не надо.

Лицо Лисия сияло, как только что отлитый денарий.

— Боги мои! — выговорил он. — Какая неожиданность! Случайно заехал в Лаодикею и вдруг вижу своих благодетелей. Вот обрадуется юный царь, когда узнает, каких гостей я привез.

— Мы можем здесь все дела решить, — сказал Сульпиций. — У нас есть поручение, вернее, приказ.

— Любой приказ будет принят к сердцу и выполнен! — ответил сириец, склонив голову.

— Речь идет об уничтожении кораблей и боевых слонов.

Сириец побледнел. Лоб его покрылся испариной.

— Но без решения царя… Как я могу, — пробормотал он.

— Царю девять лет, — сказал Сульпиций. — Если ты за него правишь, то и решай за него.

— У нас враги, — лепетал Лисий. — Опять восстал Иерусалим. Без слонов и кораблей нам не справиться…

— Все это ваши дела! — оборвал Сульпиций. — Нам же приказано добиться точного выполнения условий мира с Антиохом Великим. Разрешено держать десять трирем, ты же построил корабли с пятью палубами…

Боевых слонов иметь не положено. Мы должны убедиться в уничтожении пятипалубников и боевых слонов.

— Но слоны в Апамее, — сказал Лисий.

— Знаю! — бросил Сульпиций. — Мы начнем с кораблей и кончим, с твоего разрешения, слонами.

— Я схожу за воинами, — проговорил Лисий, опуская голову, — видят боги, я сделал все, чтобы защитить царскую честь.

— Как ты его прижал! — восхищенно воскликнул Октавий, когда сириец удалился. — Мне казалось, он будет дольше сопротивляться.

— Да! Он из тех, о ком говорят: медлителен на ноги, скор на язык. Но запомнил урок, который дали мы его Антиоху.

— О каком Антиохе ты говоришь?

— Об отце мальчика, который ныне правит. Он осадил Александрию египетскую, и сенат принял решение, чтобы царь вернулся в Сирию.

— Да, да! — перебил Октавий. — Я сам за решение голосовал. И, помнится, Антиох выполнил волю сената.

— Выполнил, — согласился Сульпиций. — Но как? Я тогда был младшим послом при Попилии Ленате. Пришли мы в царский лагерь. Жарища. Слепни над головой вьются. Я сорвал прутик, чтобы их отгонять. Антиох выходит из царского шатра и с нами стоит. Попилий Ленат изложил решение сената. Антиох сказал: «Надо подумать!» — и направился к шатру. Тут-то Ленат выхватил у меня прутик и обвел вокруг царя круг. «Думай, — приказал он, — не выходя за черту!»

— Ну и Ленат! — расхохотался Октавий.

Показался Лисий в сопровождении воинов. Октавий насчитал пятнадцать человек.

— Боевые суда в восточной гавани, — сказал Лисий, не поднимая глаз. — Мы готовы.

— Знаю! — бросил Сульпиций. — Но два пятипалубника ты спрятал в бухточке, что в трех милях от города. Прикажи их привести. Сегодня мы покончим с кораблями, а завтра — со слонами.

Над восточной гаванью Лаодикеи полыхало гигантское зарево. По палубам прыгали языки пламени, обнимая деревянные украшения на носах обреченных кораблей. Как пираты в красных туниках, они ползли вверх. И вот уже они скользят по парусам, распространяя удушливый чад. Словно стрелы, с треском вылетают искры и гаснут в розовой воде.

Октавий оглянулся. Толпа безучастно наблюдала за исполнением сенатского приговора. Горели корабли, построенные на деньги лаодикийцев и их руками, а они безмолвствовали. «А если бы по приказу чужеземного царя уничтожались римские суда? — подумал он. — Молчала бы римская чернь? Нет, едва ли. Но тут — Азия, веками приученная к повиновению. Страна льстивых улыбок и низких поклонов».

СУР МЛАДШИЙ

Улочка вела вниз, петляя по склону холма, так что площадка с загонами для слонов, огороженная каменной стеной, занимала место сцены, а часть города над нею казалась амфитеатром.

Сходство это было тем более разительным, что склоны холма заполнились толпой. Снизу уже не было видно улочки, а только тысячи голов и тел, от загонов до верха, откуда начинался спуск в низину.

Октавий поправил на себе черный гиматий — его пришлось одеть поверх туники (ведь, как ему объяснили, к боевым слонам нельзя приближаться в белом, как к быкам в красном) — и перевел взгляд на начальника стражи.

Смуглый лоб сирийца был покрыт крупными каплями пота, хотя было ветрено и нежарко.

— Выводи, — распорядился Октавий.

— Может быть, отложить, — проговорил сириец дрожащим голосом. — Смотри, сколько людей… Вся Апамея…

Обернувшись, Октавий еще раз оглядел молчаливую толпу. «В Лаодикее зевак было больше! — успокаивал он себя. — Они мирно наблюдали и молча разошлись».

— Выполняй положенное! — отчеканил посол.

Воины вывели из загона серую громадину. Слон шел, миролюбиво размахивая хоботом. Ему ничего не стоило броситься на кучку людей. Но кажется, и он, как Октавий, не ощущал смертельной опасности и спокойно дал привязать себя к четырем косо врытым в землю столбам. Так много раз люди уже испытывали его послушание!

В толпе между тем нарастало волнение, из гула голосов выделялись возгласы: «Сур! Сур!»

Даже не знавший арамейского[52] Октавий смутно почувствовал значение этого слова, звучавшего, как призыв, все настойчивей и настойчивей.

— Слона зовут Суром? — спросил он.

— Суром, или Сирийцем, — глухо проговорил начальник стражи.

Октавий вспомнил, что то же имя носил последний слон Ганнибала, на которого он перебрался, когда под ним пал конь. «Значит, — подумал Октавий, — тот слон был тоже из Сирии».

— Приступай! — приказал Октавий.

К слону приставили лесенку. Один из воинов обнажил меч, но не успел он влезть на первую ступеньку, как кто-то со стены прыгнул Октавию на спину, опрокинул его и стал душить. Это послужило сигналом. Толпа ринулась вниз, и будь здесь тысяча воинов, а не пятнадцать, ее не смогли бы остановить.

Пока одни плясали на теле Октавия, другие развязывали слона и выводили его за ворота. Это зрелище запечатлелось в памяти апамейцев на долгие годы. Сур Младший поднимался вверх по улочке в окружении ликующей толпы, и все, кто встречался на пути, падали на колени и, обливаясь слезами, восхваляли богов, сохранивших жизнь любимцу и гордости Сирии.

Приученный пробиваться сквозь тучи стрел и дротиков, слон был напуган дождем цветов, сыпавшихся на него сверху. Возбужденный, он поднял хобот и протрубил громко и призывно.

АЛЬБА ФУЦИНСКАЯ

Это был первый город Италии, который Полибий посетил в самом начале своего путешествия. Холм, опоясанный кирпичной стеной. Улицы, заросшие травой. Бродячие собаки. Запах запустения и одиночества.

Дом изгнанника показал за асс босоногий мальчишка. Со скрипом открылась дверь, и вот уже Полибий в объятьях друга.

— Я ждал письма. Но мог ли я думать, что увижу тебя живого, — проговорил Телекл и закашлялся.

С первого взгляда Полибию стало ясно, что Телекл тяжело болен. Померкли глаза. На щеках — лихорадочный румянец.

— Все произошло так неожиданно, — сказал Полибий, опуская взгляд. — Мне разрешили передвигаться в пределах Италии, и я первым делом к тебе. Видишь ли, некоторым влиятельным сенаторам вздумалось поручить мне написание истории. Я боюсь…

— Не сомневайся! — перебил Телекл. — Ведь ты прирожденный стратег.

— Но не историк, — возразил Полибий.

— Это одно и то же, — продолжал Телекл. — Историю должен писать тот, кто в состоянии сам оценить планы воюющих сторон и обстановку. Меня всегда восхищал твой удивительный дар. Но скажи, нет ли вестей из нашей Ахайи?

— Я слышал, что вскоре прибудет новое посольство. На этот раз можно рассчитывать на успех.

— А что изменилось со времени первого посольства? — спросил Телекл.

Полибий положил ладонь на плечо друга:

— Внешне ничего. Но в сенате обострилась борьба между враждующими семействами и честолюбивыми политиками. За то, чтобы удерживать нас в Италии, стоит Катон и все, кого в Риме называют «новыми людьми». Против Катона выступают Сципион Назика, Сульпиций Гал, Семпроний Гракх, хотя и между ними имеются некоторые расхождения. Лавируя между этими силами, мы можем вывести наш челн в Ахейское море.

— А я ни во что не верю, — грустно произнес Телекл. — Отсюда еще никто не уходил. Незадолго до меня здесь умер несчастливый соперник Масиниссы Сифакс. При мне от той же болезни скоропостижно скончались Филипп, Эвагор и Персей. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Но я слышал, что Персей уморил себя голодом, — возразил Полибий.

— Голодом! — возмущенно повторил Телекл. — Взглянул бы ты на центуриона, которому доверили охранять македонского царя, и все бы понял. Стоило Персею заснуть хотя бы на миг, они его будили. Они замучили Персея, а потом, напившись, этим хвастались.

— А старший, Александр? Ты мне о нем писал.

— Старший жив.

Они прошли через калитку во внутренний дворик, и сразу Полибий увидел склоненную мальчишескую фигурку.

Услышав шаги, мальчик вздрогнул, машинально закрыл руками лежавшую на коленях деревянную доску.

— Не бойся, Александр, — успокоил Телекл мальчика. — Это не ромей, это мой друг Полибий. Ты можешь доверять ему так же, как мне.

Мальчик внимательно посмотрел на Полибия и протянул ему доску с резьбой. И тот невольно залюбовался обнаженной девушкой, прикованной цепями к скале. У скалы — поверженное чудовище со змеиной головой. Юный воин наступил на него, чтобы дотянуться до оков на ногах пленницы. На голове его македонский шлем с вырезом для ушей, рядом, на земле — македонский щит. Это не герой аргосских сказаний Персей, рожденный от золотого дождя Зевса, а македонец Персей, отец юного художника, побежденный и замученный ромеями.

— Это прекрасно! — воскликнул Полибий, обнимая мальчика. — Прекрасно, Александр, сын Персея. Я счастлив, что побывал в Альбе Фуцинской и увидел твое искусство.

Полибий и Телекл вышли и долго молчали.

— Подумай, Телекл, — проговорил наконец Полибий взволнованно. — Мальчик, почти ребенок, постиг тайну поэзии. Помнишь предания нашей родины? Во всем — в камне, в дереве, в водном потоке своя нимфа, дриада.

— Душа природы! — подхватил Телекл. — Древесная душа, открывающаяся поэтам и художникам. Наша родина унижена. Кто — раб, кто — изгнанник! Но сейчас мне кажется, что наши страдания не напрасны. Надежду вселяют и работа Александра, и твоя история. Я рад, что ты собираешься ее писать.

— Готовлюсь к этому, — поправил Полибий.

— Завидую моему Критолаю, — продолжал Телекл грустно и проникновенно. — Он прочтет твой великий труд и…

Телекл схватился за грудь, вздымавшуюся, как кузнечные меха.

— Вот так-то, Полибий, — сказал он, пытаясь унять хриплое и порывистое дыхание. — Мой Критолай — ровесник царевича Александра и, как он, останется сиротой. Когда вернешься, замени ему меня.

— Перестань говорить глупости. Ты сам увидишь своего сына. И чтобы это случилось, я должен уехать. В моем труде заинтересованы Сципионы. Вот что! На летние месяцы я пришлю тебе Исомаха. Это прекрасный человек! И тоже все время думает о сыне. Но его мальчика продали в рабство.

Телекл вздрогнул:

— Я не могу этого слышать! Несчастный отец!

В ЛАОДИКЕЕ

Весть об убийстве ромейского посла взбудоражила Сирию. С тех пор как при Магнезии был разгромлен Антиох Великий, его сыновья делали все, чтобы сохранить мир с ромеями, идя на любое унижение и уступки. И вот теперь у Рима был повод начать войну. Призрак войны уже витал в воздухе. Люди побогаче свертывали дела и собирали вещи для бегства в Египет или Пергам. В антиохийском дворце царил переполох. Лисий, фактически правивший страной, не мог выбрать верного решения: то он готовил послов к парфянскому царю для заключения дружеского союза, то сам собирался в Рим, надеясь умилостивить сенат.

В эти дни в Лаодикее откуда-то появился странствующий философ Исократ. Обросший волосами, в потертом гиматии, босой, он бродил по городу, собирая огромные толпы.

Обращаясь на улице к любому прохожему, он умело заводил с ним беседу. Она начиналась с вопроса:

— Что ты думаешь об убийстве ромея?

И как бы ему ни отвечали, Исократ спрашивал:

— А ты знаешь, кто совершил благодеяние, принеся нечестивца в жертву подземным богам?

Этого никто не знал. В лучшем случае говорили: «Какой-то апамеец».

И тогда Исократ показывал на своего молчаливого спутника, юношу с гибким телом акробата, с узким лицом и пронзительным взглядом близко поставленных глаз.

— Смотри! Это он со стены бросился на спину ромею и задушил его своими сильными руками. Древние эллины чтили своих героев и ставили им памятники. Теперь испарилась древняя доблесть.

После паузы Исократ продолжал с еще большим азартом:

— Итак, ты хочешь знать имя храбреца. До сих пор его звали Лептином, и он занимался тем, что приносит известность, но не славу: ходил по канату, глотал кинжалы, приручал ядовитых змей. Но, узнав, что змеи, страшнее которых не было и нет, прибыли в Апамею, он решился на свой бессмертный подвиг. И это позволяет нам всем называть его Евном. Боги, избрав Лептина из тысяч спокойно наблюдавших, как собираются умерщвлять слонов, оказали ему свое благоволение.

Вокруг философа и его спутника быстро собиралась толпа, и ободренный Исократ горячо продолжал:

— Эти ромеи — враги рода человеческого, коварнее которых не было в круге земель. Вам известно, что они сделали с македонянами и эпирцами. Они ввергнут в рабство и вас, если будете баранами и не последуете примеру Евна. Ведь «Око сената» еще находится в гавани. Давайте же, как хитроумный Одиссей, раскалим на огне кол и проткнем глаз ромейского Циклопа, пожирающего один народ за другим…

Монолог Исократа прерывался восторженными выкриками. Но расчетливые лаодикейцы не торопились последовать совету приезжего философа. Лишь на третий день его бесед несколько сот человек во главе с Лептином, нареченным Евном, бросились в гавань. Но ромейского корабля уже не было. «Око сената» отплыл в открытое море, увозя в наполненном медом пифосе[53] останки Гнея Октавия.

В ШКОЛЬНОМ ЗАЛЕ

Андриск на цыпочках прокрался к колонне. Отсюда можно было все слышать, оставаясь невидимым. Юноша тихо опустил с плеч котомку и прислушался. Голос Блоссия звучал ровно:

— Мир — это совокупность всего сущего. Вне его ничего нет. В мире четыре начала: огонь, из которого произошло небо; вода, без которой нет жизни на земле; воздух, который мы не видим, но ощущаем, земля, которой мы принадлежим. Земля обитаемая, или ойкумена, состоит из трех материков — Азия находится между Танаисом[54] и Нилом, Ливия[55] — между Нилом и Столпами Геракла[56], Европа — между Столпами Геракла и Танаисом. Неоглядное море, омывающее материки, называется Океаном. Там, где он, глубоко прорываясь в сушу, отделяет Европу от Ливии, находится Внутреннее море. Дети! Как называется место прорыва?

— Столпы Геракла, — сказал из-за колонны Андриск, стараясь подражать ребенку.

— Кажется, у меня еще один ученик, — проговорил Блоссий. — Заходи, детка, но больше не подсказывай.

— Не буду, — протянул Андриск и, выбежав из-за колонны, бросился в объятия учителя.

— Обманщик! — воскликнул Блоссий, целуя Андриска. — Однако с каким искусством ты изобразил ребенка! Раньше я за тобой ничего подобного не замечал.

Андриск подошел к Элии и, внезапно схватив ее за талию, поднял вверх.

— Воздух, который мы видим, но не ощущаем, — произнес он голосом Блоссия.

— Андриск! — вскрикнула Элия, залившись румянцем. — Ты вернулся? Андриск! Где же ты пропадал почти целый год?

— Смотри-ка, — проговорил он, опуская девочку на землю. — Не боишься…

— Чего мне бояться? — задорно ответила она. — А почему ты говоришь тремя голосами?

— Подожди, все расскажу по порядку. Вот только…

Скользнув за колонну, Андриск вынес оттуда котомку и аккуратно положил ее на стол.

— Что тут? — спросил Блоссий.

— Учитель! — ответил Андриск.

— Да, я учитель.

— Но это твой учитель! — торжествующе произнес юноша, развязывая котомку, из которой показался мраморный бюст. Узкая голова. Тонкая шея. Нос с горбинкой, высокий лоб.

— Зенон! — воскликнул Блоссий. — Дети! Смотрите! Перед вами величайший из мудрецов. — Блоссий восторженно всплеснул руками. — Отыскать Зенона! Как тебе удалось?

— Очень просто. Постучался в дверь. Скульптор провел меня в перистиль, где ко мне обратились сотни каменных и бронзовых лиц. В одном я узнал Курносого и не смог скрыть радости. «Тебе Сократа? — спросил скульптор. — Два денария». — «Нет, Зенона». Он осмотрел меня с ног до головы и исчез. Появившись с бюстом, он сказал: «Пять денариев». — «Почему дороже? — спросил я. — Шейка у этого тонкая, щеки впалые, нос узкий. А у Сократа шея, как у мясника, а носище — во какой». — «Не за материал берем, — ответил хитрец, — по спросу. До войны с Персеем любая голова стоила денарий. А теперь все хотят иметь Зенона. Время-то какое беспокойное». Дал я ему пять денариев, а Зенона — в мешок.

— Денарии-то откуда взялись? — спросил Блоссий. — Ведь деньги на дороге не валяются.

— Не валяются, — согласился Андриск. — А умеючи подобрать можно. Однажды еду я, посвистываю, вдруг вижу: горит костер, вокруг какие-то люди сидят. Время между тем позднее…

— Испугался? — спросила Элия.

— Не без того. Слышу, однако, зовут меня к костру. Невежливо, думаю, отказываться. Ну, подсел к ним. Поговорили о том о сем. И пригласили они меня в свою компанию. Оттуда и деньги.

— Ты меня пугаешь, — протянул Блоссий. — Честные люди, когда стемнеет, дома спят. Только разбойники…

— Нет! — запротестовал Андриск. — К разбойникам я бы не пошел.

— Пастухи?

— Вот еще! С пастухами мне не по пути, да и скучно. А тут и дело мое не пострадало — Филонику я три повозки шкур отвез, — и мне интересно, и всем весело.

— Весело? — удивился Блоссий. — Да скажи ты, наконец, что это за люди?

— Макк, Буккон, Доссен. А сам я Паппом был.

— Так ты был бродячим актером! — воскликнул Блоссий. — Что ж! Могу тебе сказать, театр — хорошая школа. Он развивает наблюдательность, сообразительность. Актер, меняя маски, живет не одной, а несколькими жизнями, перевоплощаясь в своих героев…

— Можно посмотреть, как ты играешь? — спросила Элия.

— Ты уже видела! — возразил Блоссий. — Андриск, прервав наш урок, сыграл несколько сценок. Первая — встреча, вторая — на дороге, третья — в мастерской скульптора. Думаю, этого хватит.

В ТАБЛИНЕ КАТОНА

Обещая написать римскую историю на латыни, Катон утаил, что работает над нею много лет. Ему, как никому другому, были понятны трудности, заставившие Авла Постумия излагать историю Рима по-гречески. Когда Катон изучал написанные греками агрономические труды, ему было легко вместо греческих слов найти подходящие латинские — сошник, саженцы, перегной, хворост, пар. Но каким латинским словом можно передать греческое «история»? Многие латинские авторы давали своим сочинениям название «летопись». Однако Катон не собирался излагать события год за годом, а ставил целью выяснить, как возник римский народ и как он достиг могущества, сначала в Лациуме, затем в Италии, наконец, во всем мире.

Ближе всего к «Истории» было латинское «Исследование». Но назови он так свои писания, его примут за какого-нибудь медика или астронома, наподобие Сульпиция Гала, и спросят: «Ну что ты там, Катон, наисследовал?»

Можно, конечно, назвать проще: «Молва», — ведь он собирает предания, древнейшие и достоверные, а не сочиняет, как греки. Но ведь тогда скажут: «Ты, Катон, всяких слухов понабрал, а мы хотим истину знать!» — «Истина — неплохое название, ведь слова «история» и «истина» одну основу имеют. От этого же корня возникли слова «истый» и «истец». Исследуй, пытайся, узнаешь истинную историю. Но назвать «Истина» нескромно. Скажут: «Ты, Катон, один истину знаешь, а до тебя, что, враками пробавлялись?»

После долгих раздумий, сомнений и колебаний Катон решил назвать свой многолетний труд «Начала». Ведь он первым начинает писать историю Италии.

Бездумные изложения событий год за годом, по правлениям консулов, — не в счет.

Шесть книг «Начал» уже написаны. Для седьмой сделаны выписки из греческой «Летописи» Фабия Пиктора, переполненной изречениями Фабия Максима, которых тот не произносил, и изложением вещих снов Сципиона, которых Долгогривый никогда не видел.

Катон отложил свиток в сторону. Память оживила первую встречу с Долгогривым — так Катон называл Сципиона. Его, Катона, вызвали в преторий по жалобе на жестокое обращение. Другой бы на месте Долгогривого сказал: «Центурион! Всыпь жалобщику, чтобы неповадно было кляузничать!» Но консул проворчал: «Как ты, братец, с моими воинами обращаешься!» В этом «братец» чувствовалась спесь патриция, едва удостаивавшего ничтожного плебея вниманием. И что значит «мои воины»? Так и хотелось выкрикнуть: «Это воины республики!» Однако Катон молчал, опасаясь испортить карьеру. Сципион перекинулся несколькими словами по-гречески с легатом Гаем Лелием. Смысла слов Катон не мог понять, но, видимо, Лелий убеждал не принимать никаких мер.

— Иди, братец! — сказал Сципион. — И чтобы на тебя больше не жаловались. Понял?

— Слушаюсь! — ответил Катон.

С того дня Катон, не жалея времени, наблюдал за Сципионом. Войско тогда стояло в Сицилии, хотя ему давно было пора осаждать Карфаген. Сципион же целыми днями пропадал на агоре Лилибея, накинув поверх туники паллий[57], окруженный философами и другими бездельниками.

Как раз в это время Катону стало известно, что легат Сципиона и его любимчик Племиний захватил город Локры и устроил там чудовищную резню. При этом Племиний разграбил знаменитый храм Прозерпины, остававшийся нетронутым во всех войнах, которые велись на юге Италии. Теперь у Катона был материал для обвинения Сципиона, и он послал в сенат описание «художеств» самого Сципиона и тех преступлений, которым он попустительствовал.

В курии Сципиона не любили и немедленно назначили комиссию для проверки его деятельности. Но Сципион выкрутился, уведя войско в Ливию, где вел себя так, словно карфагеняне его подкупили. Он заключил мир с Карфагеном, вместо того чтобы его разрушить.

Прошло немало лет, пока Катон получил возможность вести против Сципиона открытую войну на Форуме. Он преследовал его без устали. Он выбросил его из Рима. И вот теперь надо писать о человеке, которого ты продолжаешь ненавидеть и после его смерти.

Какая-то мысль озарила Катона. Он развернул папирус, окунул в чернила тростник и стал быстро писать квадратными, как в старинных свитках, буквами.

СКАЗКА

Колесница Гелиоса уже спустилась к горизонту, и через все море тянулась широкая пурпурная полоса. Попадая в нее, паруса кораблей становились похожими на бабочек. Они порхали по волнам, как по лугу, то скрываясь, то вновь появляясь, словно затеяли между собой какую-то игру. На берег с тихим рокотом катились волны, а достигнув его, разбивались с жалобным плеском.

Прижавшись друг к другу, Андриск и Элия, как завороженные, долго молча смотрели вдаль. Они впитывали красоту мира и его тревогу, и какое-то незнакомое им чувство поднимало их, как на крыльях.

— Андриск! — прошептала Элия одними губами. — Ты веришь в сказки?

— Нет, — отозвался юноша. — Но мне снятся сказочные сны. По ночам я летаю. Отрываюсь и без усилий несу свое тело в локте или двух от земли. И когда просыпаюсь, мне кажется, что я смогу повторить этот полет. Но это обман.

— А я живу в сказке, — мечтательно произнесла девочка. — Хочешь, я ее тебе расскажу?

— Да, Элия!

— Я уже не римлянка, а царевна с далекого сказочного острова. Однажды, когда я собирала на лугу цветы, на меня напал дикий бык. Он поднял бы меня на рога, но тут неизвестно откуда появился сильный и прекрасный юноша. Он пронзил быка мечом и вернул меня, потерявшую сознание, к жизни. С первого взгляда я поняла, что это он, о котором я мечтала, царевич из страны, что за морем.

— И вдруг… — вставил Андриск, вживаясь в сказку.

— Да, вдруг, — продолжала Элия, — появляется моя мачеха. Нет, не моя, а сказочная отвратительная старуха. Она уводит меня в подземелье, а царевича превращает в дракона, такого же страшного, как она сама. И вот я во мраке, колдунья заставляет меня собирать рассыпанные зерна, обещая, что выпустит, когда я их соберу. Как же их соберешь в темноте? Но мне помогают муравьи, которые собирают все до зернышка в огромную кучу. Колдунья взъярилась, но слова своего не нарушила. Отпустив меня, она пригрозила, что убьет дракона, если я не отыщу золотую пряжу. Я обошла весь остров. Люди пожимали плечами и смеялись надо мной. Они даже не знали о существовании золотой пряжи. Но камыши, через которые я пробиралась, нашептали мне, как ее найти. Золотые нити плели пауки в темном лесу, я намотала их на руку и отнесла моей мучительнице. Рассвирипев, она прорычала: «Я не убью дракона, но он никогда не станет царевичем, если ты не соткешь мне золотой хитон». Я села за работу, но сотканное мною днем мачеха распускала ночью. И я поняла, что никогда не увижу царевича.

— И все же вы встретились? — спросил Андриск.

— Я увидела в небе орла, — продолжала Элия, — державшего что-то в клюве. Когда он был уже недалеко, я поняла, что это ситула[58]. Опустив ее со мной рядом, осторожно, чтобы не расплескать, он проговорил человеческим голосом: «Это вода от колдовства», — и взмыл в небо. Я положила пряжу в воду, и нити больше не распускались. А когда хитон был готов, я повесила его на плечо и, взяв в руку ситулу, пошла искать дракона.

— И как ты его нашла? — спросил Андриск.

— Мне помогли ласточки, — продолжала Элия. — Они низко кружились над моей головой, и, следуя за ними, я спустилась к реке. Там рос огромный дуб. Верхушка его упиралась в небо. К стволу толстой медной цепью был прикован дракон. И я поняла, что это мой суженый. Я набрала в рот воды и опрыскала дракона, легшего к моим ногам. Цепь рассыпалась, дракон стал юношей, еще более прекрасным, чем был. Я протянула ему хитон из золотых нитей, и он стал неуязвим для козней и колдовства. Мы шли к морю, чтобы сесть на корабль. На пути нас поджидали стражники, посланные колдуньей. Но стрелы отскакивали от золотой пряжи и убивали тех, кто их метал. И не было больше преград для нашей любви.

Элия положила голову на колени Андриску. Он не шевелился, боясь нарушить очарование сказки и забыв обо всем — и о том, что недавно был рабом, и что ничего не знает об отце, и что завтра на рассвете ему опять отправляться за шкурами.

ДНЕВНИК СЦИПИОНА

Вот уже месяц, как Полибий живет в усадьбе Сципиона под Кумами, занимаясь в его таблине, гуляя по дорожке, еще помнящей его шаги. Но дух великого полководца — не в доме, не в вещах, говорящих о скромных привычках хозяина, а в переданных ему свитках и письмах.

Сципион, находясь здесь в добровольном изгнании, заботился о своем архиве. Письма к Сципиону и копии его собственных писем разложены по адресатам. Масинисса, Антиох, Аттал, Птолемей, Никомед, Филипп… Не настаивая, не угрожая, этот человек, не занимавший уже никакой государственной должности, давал советы, и, судя по переписке, цари с ним считались.

Ему удалось умерить пыл нумидийского царя Масиниссы, стремившегося уничтожить поверженный Карфаген. Вряд ли Сципион питал к карфагенянам симпатии, скорее, он боялся усиления Нумидии, уравновешивая с помощью Карфагена ее возросшую мощь.

Письма позволили Полибию понять истинную причину неприязни к Сципиону сената. Сципион не раскрывал средств, с помощью которых добивался успеха, принимал решения самолично, не ставя сенаторов в известность. Победив Ганнибала, он сохранил Карфаген вопреки тем, кто зарился на его богатства.

Условия мира с Сирией также продиктованы им, и они были сравнительно мягкими: Сципион опасался, что ослабленная Сирия станет легкой добычей своего давнего соперника Египта и тот слишком усилится.

К некоторым письмам были приложены счета и расписки в получении крупных сумм. Оказывается, Сципион подкреплял свою дипломатию золотом, оплачивая симпатии царских придворных к Риму. И это были, судя по распискам, его личные, а не государственные деньги!

Особенно обрадовал Полибия дневник Сципиона, сорок склеенных листов папируса, исписанных ровным почерком на языке эллинов. Дневник заполнялся шестьдесят лет, всю войну с Ганнибалом, с того дня, когда юный Сципион вынес с поля боя своего раненого отца, консула, и до битвы при Заме, когда с помощью конницы Масиниссы был разгромлен непобедимый Ганнибал.

Вчитываясь в строки дневника, Полибий вслед за юным Сципионом проходил по залитым кровью полям Италии, Испании и Ливии, которая тогда еще не называлась Африкой, вместе с ним грустил и радовался, вместе с ним мужал. Он восхищался вместе со Сципионом стойкостью Квинта Фабия, сумевшего если не победить, то избежать поражения, и негодовал, когда тот же Фабий, уже после Канн, всячески препятствовал планам и действиям Сципиона.

Но, странным образом, главным героем дневника был не Фабий, не отец Сципиона, не сам Сципион, а Ганнибал. Казалось бы, Сципион заботился, чтобы потомки не забыли великого противника Рима. Все операции Ганнибала были разобраны — одни бегло, другие детально. Более всего Полибия удивил вложенный в дневник листок, исписанный детскими каракулями. Он был приклеен к той странице, где говорилось о взятии Нового Карфагена и посещении уцелевшего дворца Гасдрубала. Полибий понял, что Сципион отыскал каморку Ганнибала и нашел его детские записи.

Сразу после описания дворца Гасдрубала следовала непонятная запись: «Килону — 100 000 сестерциев». Килон упоминался в дневнике несколько раз, и всегда как получатель каких-то сумм. В одном случае он был назван «добрым гением Рима». Последняя запись с именем Килона была вовсе непонятна: «Сто амфор вина капрейцам за Килона». Она следовала за описанием сожжения лагеря нумидийского царя Сифакса. Вообще имя Килона появлялось в дневнике после какой-нибудь крупной удачи Сципиона, при этом суммы вознаграждения «доброго гения» возрастали с каждым годом.

Казалось странным, что Сципион заносил в дневник собственные сны: «За день до того, как меня избрали курульным эдилом[59], мне снился сон, что я в белой тоге» — или: «В ночь перед взятием Нового Карфагена мне снилось, что Нептун награждает меня венком за взятие городов».

Очевидно, Сципион не доверял папирусу всех помыслов. Кое-что выпячивал, а кое-что оставлял в тени. Дневник был головоломкой. Сципион, которого Полибий считал просто талантливым полководцем, оказался сложной, загадочной натурой. Мотивы его решений было так же трудно раскрыть, как намерения Ганнибала.

Война, о которой Полибий хотел рассказать, оказалась схваткой двух равных противников, потому она и длилась столько лет. Полибий стал понимать, что, прежде чем браться за каламос, надо узнать как можно больше о каждом из полководцев, понять их характер, вникнуть в их планы.

И так же тщательно необходимо изучить свойства вступивших в войну народов. Ромеи смертельно опасны после понесенных ими поражений, и чем сильнее поражение, тем они опасней. Персей мог усвоить этот урок, изучив историю Ганнибаловой войны. Но он им пренебрег и жестоко поплатился за это.

ДОЧЬ И ОТЕЦ

В усадьбу нагрянули гости. Сад и дом заполнились беготней и звонкими голосами тринадцатилетней Семпронии и годовалого Тиберия. Корнелия водила их по усадьбе, рассказывая девочке о деде, и Полибий, сопровождая дочь Сципиона, узнавал великого римлянина с новой, подчас неожиданной стороны.

Уложив детей, Корнелия встретилась с Полибием в таблине отца. Полибий смотрел на молодую женщину так, словно видел ее впервые.

Поймав слишком внимательный взгляд, Корнелия густо покраснела, и Полибий, не желая показаться дерзким, смущенно пробормотал:

— Прости меня! Готовясь к написанию истории, я хочу представить себе ее героев — иначе мой труд превратится в сборище безжизненных чучел, как у Тимея. А ты, все говорят, так похожа на отца!

— Ты хочешь увидеть отца! — начала Корнелия глухо. — Мне трудно о нем говорить, как и представить, что его нет. Но тебе я попытаюсь рассказать.

Она встала и, сделав несколько шагов, снова опустилась в кресло.

— Каждое утро, всегда облаченный в тогу, отец обходил виллу с внутренней стороны стены. Его длинные волосы были тронуты сединой, держался он прямо, не горбясь. Все на вилле привыкли к этому утреннему ритуалу. Еще с вечера дорожки были подметены, а осенью листья собраны в кучки. Ничто не мешало отцу совершать свой неизменный обход владений. Ведь все по эту сторону стен было его Капитолием, его Форумом. О Риме, спасенном им от Ганнибала, в доме не вспоминали. Такова была воля отца, не желавшего слышать о завистливом сенате и неблагодарном народе, оскорбившем его подозрениями. Обойдя виллу до завтрака, отец уединялся в таблине и что-то писал. Никто из нас не знал, о чем, ибо таблин был преторием, куда нам не было доступа.

Корнелия замолкла и положила ладони на стол. Блеснул золотой перстень. Приглядевшись, Полибий увидел гемму с изображением Сципиона.

— Благодарю тебя! — проговорил он взволнованно. — Теперь я могу приниматься за историю. Я увидел Сципиона живым.

— Живым? — повторила Корнелия, пожимая плечами. — Но ведь я еще не кончила. Я расскажу тебе один случай. Ты можешь вставить его в свою историю.

— Заранее тебе это обещаю! — воскликнул Полибий.

— Как-то утром, когда отец уже совершил свой обход и занимался в таблине, в тишину ворвался шум голосов. Я выглянула в окно и увидела приближающуюся к стенам толпу вооруженных людей. Мне стало ясно, что это разбойники. О том, что они бродят по окрестностям, говорили давно, и наши соседи вызвали из Рима претора, который безуспешно пытался напасть на их след. Защитить себя сами мы не могли, а появление на вилле людей из Рима лишило бы отца спокойствия. Я бросилась во двор. Молодые рабы, вооружившись кольями, бежали к воротам, которые уже трещали от ударов, и, кажется, не ног, а бревен.

И тут показался отец. Он шел, слегка прихрамывая. С ним не было его неизменной палки. Мать поспешила за ним, но он отстранил ее решительным жестом.

— Открыть ворота! — распорядился отец.

Рабы застыли, не в силах понять, чего от них хотят. Должна тебе сказать, что отец никогда ни на кого не повышал голоса. Он был со всеми ровен и приветлив. Но в тот раз он закричал:

— Открывайте же, трусы!

Заскрипели засовы, и обитые медью ворота, блеснув на солнце, распахнулись. Отец вышел навстречу притихшим разбойникам и властно произнес:

— Я Сципион. Что вам надо?

Молчание длилось несколько мгновений. Но мне оно показалось вечностью. Наконец бревно с грохотом выпало из рук разбойников. И один из них, наверное главарь, с криком: «Видеть тебя!» — бросился отцу в ноги.

Остальные последовали его примеру. Какое это было зрелище! Обросшие волосами, свирепые, вооруженные до зубов головорезы стояли на коленях! Отец был неподвижен и величествен, словно от имени Рима принимал капитуляцию захваченного города и оказывал милость побежденным.

Проговорив: «Посмотрели и хватит!» — отец резко повернулся и двинулся по дорожке к дому. Никто из нас не видел, как закрылись ворота. Мы только услышали лязг засовов, заглушаемый ревом из-за стены. Проходя мимо меня, отец грустно произнес: «Вот мой последний триумф, дочка».

Глаза Корнелии наполнились слезами. «Как ты прекрасна, дочь Сципиона! — подумал Полибий. — Почему я не родился римлянином и сенатором. Тогда бы я, а не Гракх пришел к Сципиону просить твоей руки».

— Прости меня, Корнелия, — прошептал Полибий. — Моя покровительница Клио эгоистична, как все, кроме тебя, женщины в мире. Это она внушила мне дерзкую мысль расспросить тебя об отце, и я, глупец, последовал ее совету. Вся моя история не стоит одной твоей слезы.

Корнелия вскинула голову:

— О чем ты, Полибий! Это я сама пришла к тебе рассказать об отце. Я хочу, чтобы он остался в истории.

В ТАВЕРНЕ

В небе ни облачка. Под пристальным оком Гелиоса млела завороженная земля. По дороге, ломаясь на плитах, скользила тень коня и всадника. Лахтун мотал мордой, отгоняя назойливых мух. Полибий облизывал растрескавшиеся губы. Жажда сжигала гортань.

Повернув в поисках ручья или, наконец, пруда, Полибий заметил прикрепленную на кольях деревянную доску с намалеванной амфорой и надписью корявыми буквами: «Остановись, путник! Вакх обещает тебе вино, а хозяин закуску и отдых по сходной цене».

«Таверна появилась вовремя», — подумал Полибий, сворачивая на пыльную тропинку.

И вот он уже у приземистого каменного дома, с примыкающим к нему деревянным сараем. В его тени виднелся стог сена и рядом с ним — пара мулов. Распряженная повозка стояла в нескольких шагах. В стену вбито несколько железных колец, и от одного из них тянулась длинная веревка, конец которой уходил к каменной ограде и исчезал в колодце.

Спешившись, Полибий отвел Лахтуна к стогу, стряхнул с себя пыль и двинулся к полуоткрытой двери.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к полумраку. Во всю длину помещения тянулся стол, за который могло усесться человек двадцать. Но сейчас на грубо сколоченной скамье сидел один гость, судя по позе, уже успевший отдать должное винной кладовой. Локти незнакомца, при ближайшем рассмотрении оказавшегося юношей лет двадцати, уместились между амфорой, фиалом и грудой обглоданных костей.

При виде Полибия юноша вскинул вверх обе руки, словно бы взывая к богам, и воскликнул:

— Сюда! Тебя послали сами небожители, чтобы скрасить мое одиночество. Да и трактирщик, клянусь Геркулесом, будет рад вытянуть из тебя пару ассов.

Полибий не любил пьяных собеседников, но сейчас ничего не оставалось делать, как занять место напротив. Лицо юноши показалось Полибию знакомым. «Где бы его я мог видеть?» — подумал он.

Юноша, изображая петуха, взмахнул руками, и из его рта вырвалось звонкое: «Ку-ка-ре-ку!»

На этот крик из двери вылетел малый с подносом, и рядом с Полибием появились жареная курица и фиал с вином.

— Надо бы и воды, — сказал Полибий, вытирая ладонью лоб.

Пока Полибий с наслаждением пропускал глоток за глотком, юноша занимал его разговором.

— Сразу отличишь эллина от скифа, — он показал на амфоры с вином и водой, — впрочем, говорят, теперь и скифы не чистое вино хлещут, а с водою его смешивают. Со времен старика Геродота произошло много перемен. Геродот и о Риме не слыхивал, а теперь ромеи миром владеют.

— А ты разве не ромей? — спросил Полибий, внимательно разглядывая юношу.

— Я такой же эллин, как и ты.

— А что ты здесь делаешь?

— Шкуры скупаю. Они, как любит говорить мой патрон Филоник, не фиалками пахнут. А тебя какие дела в эту глушь завели?

— Я путешествую, — отозвался Полибий. — Встречаюсь с людьми. Хочу узнать о мире, в котором не было ни тебя, ни меня.

— Историей, что ли, занимаешься? — поинтересовался юноша.

— Хочу просто знать, как это было, всю правду, без вымыслов и прикрас.

— Поди узнай ее! — хмыкнул юноша. — Вот кости петуха, — он сгреб их обеими руками в кучу. — Попробуй определить по костям, черный он или рыжий. Дня три назад меня на дороге стражники остановили. Двое их было. Один такой страшный, что от одного его вида можно умереть. Схватил меня он за рукав и кричит: «Попался», а я ему: «Отпусти! Хозяйский гиматий порвешь!» Тут другой стражник вмешался: «Оставь, Орбилий! Видишь, этот постарше!» — «Но ведь похож, как две капли молока!» — сказал Орбилий, разжимая кулак. Вот что случается! Людей можно спутать. А ложь за правду принять или, наоборот, истину объявить ложью — раз плюнуть.

— А я знаю, кого стражники искали! — оживился Полибий.

Юноша вскинул голову.

— Александра, сына Персея, ты на него очень похож. Видимо, Александр сбежал.

Юноша свистнул. Лицо его изменилось на глазах, приняв гордое и надменное выражение. Но Полибий, присмотревшись к соседу по столу, уже не удивился этому превращению.

— Тебе актером быть, а не шкуры скупать, — улыбнулся Полибий.

Юноша махнул рукой:

— Уже был. Целое лето разъезжал с актерами по Италии. Ну, пойду я, а то мулы застоялись.

К ЗВЕЗДАМ СЕВЕРА

Царевич Александр держал путь по звездам. Они вели его на Север, в земли, населенные полудикими племенами. Других путей нет. Море принадлежит ромеям.

Хлеба, которым Александр запасся в Альбе, хватило на три дня, и юноша утолял голод яблоками и грушами. Однажды он наткнулся на заблудившуюся корову и высосал молоко прямо из вымени. Оно пахло душистыми травами, вместе с ним по телу разливались тепло и сытость.

Спустившись с лесистых гор, Александр оказался на равнине, также покрытой лесами, только еще более густыми. Здесь можно было идти и днем, не опасаясь кого-либо встретить. Он понял, что Италия осталась позади, и он в стране, которую ромеи называют Цизальпинской Галлией. Царевич знал, что за нею находятся Альпы, а за Альпами живут неподвластные ромеям варвары. Как-то днем он отдыхал у дуба с расщепленным стволом. «Дуб называют деревом Зевса. — Александр вспомнил рассказ Исагора. — Но Зевс поразил его своей молнией. Не так ли царь богов обрушивает бедствия и на земных царей, чтобы испытать их дух?»

Внезапно раздался шум раздвигаемых кустов и шелест сухих листьев. Александр вскочил, приготовясь бежать. Но нет, это не люди, а какие-то странные животные, тощие, с короткой черной шерстью, с длинной вытянутой мордой, которой они шевелили листья, отыскивали желуди. «Может быть, это свиньи, — подумал мальчик. — Но нет! У ромеев свиньи толстые, неповоротливые, с белой шерстью, сквозь которую просвечивает розовый жир. И где это видано, чтобы свиньи сами бродили по лесу».

Внезапно где-то запела пастушья свирель. Животные всполошились и двинулись в том направлении, откуда слышались звуки. Александр пошел за ними.

Так он оказался на опушке леса. Прислонившись спиной к дереву, человек в меховой куртке и кожаных штанах дул в свирель. Мелодия была веселой и задорной, чем-то напоминая песни, которые Александр слышал у себя на родине.

Животные окружили пастуха и с хрюканьем тыкались ему в ноги. Теперь Александр не сомневался, что это — свиньи. «Есть же различные породы собак, — думал он. — Так и свиньи, наверное, бывают разные: белые и черные, жирные и тощие. Человек этот — свинопас и одет не как ромеи. И почему я должен его бояться, если даже животные льнут к нему?»

Александр вышел из своего укрытия. Пастух опустил флейту, долго и внимательно смотрел на юношу, на лохмотья его некогда богатой одежды, на босые, сбитые до крови ноги. Потом он произнес несколько слов на непонятном языке. Александр помотал головой, показывая, что не понимает. Тогда пастух вытащил лепешку и протянул ее Александру.

Тропинка изгибалась вслед за бесконечными поворотами реки. Пенная, зеленовато-белая, разорванная каменистыми островками река шумела внизу, и в ее шуме Александр улавливал уже знакомую ему мелодию свободы. Александр шел, не ощущая ни холода, ни боли в израненных ногах. Когда ему становилось невмоготу, он разжимал кулак и, глядя на гемму, шептал: «Мама! Я жив! Ромеи не убили меня, мама!»

Уже вечерело, и горы розовели в закатных лучах. Не оставалось ни сил, ни мыслей. Но все-таки что-то еще толкало Александра вперед. Вдруг он споткнулся и упал. Открыв глаза, он увидел в нескольких шагах от себя огромного зверя, напоминавшего оленя, с горбатой, покрытой короткой шерстью спиной, почти лошадиной мордой и наростом на нижней губе.

«А не видение ли это, посланное мне богами», — подумал Александр, теряя сознание.

БЛОССИЙ

Полибий остановился у опрятного дома. Над дверью красовалась табличка: «Блоссий Фортунат приветствует своих гостей». Сюда Полибия направил первый же эллин, которого он встретил в Кумах. На вопрос: «Нет ли в городе людей, видавших Ганнибала?» — он сказал: «Иди к Блоссию. Блоссий все знает».

«Наверное, местная знаменитость», — думал Полибий, открывая дверь.

В атрии находились человек в гиматии лет тридцати, девочка лет двенадцати и мальчик лет семи.

Поприветствовав гостя по эллинскому обычаю, человек в гиматии сказал детям:

— Можете идти. Сегодня наш урок окончен.

Пока дети собирали таблички и прощались с учителем, Полибий разглядывал книжный шкаф, мысленно повторяя идущие друг за другом имена: «Геродот, Ксенофонт, Фукидид, Тимей…»

— Я вижу, — проговорил Полибий, когда учитель освободился, — что не ошибся адресом. Ты любишь историю?

— Я люблю судьбу и пытаюсь вникнуть, как она вершит справедливость, — отозвался Блоссий.

— Справедливость? — горько усмехнулся Полибий. — Где ты ее отыщешь в наши дни? Разве справедливо то, как судьба обошлась с Элладой?

— У нас короткое зрение и недалекий ум, — произнес Блоссий. — Мы пытаемся измерить своей жалкой долей величие решений судьбы. Словно можно разлить океан по амфорам и их сосчитать. Историком бы я назвал не того, кто записывает случившееся, а того, кто извлекает из него уроки, кто за поступками людей видит замысел судьбы или, если хочешь назвать ее по-другому, — Божества.

Полибий изумленно слушал собеседника, боясь пропустить единое слово.

— Ты скажешь, — продолжал Блоссий, проводя пальцами по футлярам книг, как по струнам лиры, — что ни один из тех людей не понял законов истории. И я с тобой соглашусь. Тогда ты спросишь, зачем я трачу на эти писания время. Блуждания других помогают нам нащупать верный путь и избежать чужих ошибок. Да и судьбы тех, кто создавал эти бесподобные творения, поучительны. Взгляни: Геродот, Фукидид и Ксенофонт почти всю жизнь прожили на чужбине. Тимей был изгнан из Сиракуз.

— Я не сказал о себе, — с волнением в голосе проговорил Полибий. — Я тоже изгнанник. В своем путешествии я не гонюсь за красотами этой страны. Я иду по следам Сципиона и Ганнибала. Поэтому мне так интересно то, о чем ты говоришь.

— Это его мысли. — Блоссий встал и, сняв с полки бюст, повернул его лицом к Полибию.

«Зенон из Китиона», — было написано на подставке. Плоское лицо с высоким лбом. Нос с горбинкой. Толстые губы. Тонкая шея с выпирающим кадыком. Во всем облике ничего эллинского.

«Китион — финикийский город на Кипре, — вспомнил Полибий, вглядываясь в бронзовое лицо философа. — Для Гомера финикиец — расчетливый торгаш и пират. Все изменилось. Миром владеют ромеи, македоняне — рабы, финикийцы — философы. А что будет с эллинами?»

— Среди свитков, которые мне пришлось разбирать, — проговорил Полибий неторопливо, — были и книги Зенона. Я их сложил в футляры, не читая. В юности мои учителя заразили меня презрением к новой мудрости. А новым они считали все, что после Аристотеля. Так и проскакал я мимо Зенона. Вернувшись в Рим, я освобожу его от футляров, и, может быть, он станет для меня тем же, чем для тебя, — учителем мудрости, ибо мы выбираем себе учителей сами, согласуясь со своей судьбой.

— Прекрасно сказано! — воскликнул Блоссий. — Но когда я был рабом…

— Ты был рабом! — воскликнул Полибий. — Но как же…

— Ты хочешь сказать, откуда у меня этот дом, эти книги, ученики? Судьба вновь показала свое всесилие. В Кумах появилась бешеная собака. В тот день, случайно оказавшись поблизости, я ее убил и вместе с другим рабом спас жизнь юной римлянки. Мы оба получили свободу. Я стал учить детей.

— Удивительное стечение обстоятельств.

— Вот именно. Но Зенон учит, что человек не должен ждать своей судьбы, он должен идти ей навстречу. Вместе со мной свободу получил юноша. С тех пор я учительствую, а он скупает шкуры для нашего патрона Филоника…

— Филоника? — перебил Полибий.

— А разве ты с ним знаком? — удивился Блоссий.

— Нет. Но я случайно встретился с юношей, скупавшим шкуры для Филоника. Скажи, как зовут твоего юношу и откуда он родом?

— Он эпирец Андриск.

— Андриск, сын Исомаха?

— Да, но откуда тебе известно имя его отца?

— Моего вольноотпущенника, тоже эпирца, зовут Исомахом, и он тоскует о своем сыне Андриске, их разлучило рабство.

— Это отец Андриска! — воскликнул Блоссий. — Все эти годы Андриск ищет его. В Риме ему удалось узнать, что отец достался Катону. Юноша объехал поместья Катона, рассыпанные по всей Италии!

— И напрасно! — вставил Полибий. — Катон почти сразу же продал Исомаха своему родственнику Эмилию Павлу, а Эмилий в благодарность за услуги подарил Исомаха мне, и, разумеется, я дал ему свободу.

Глаза Блоссия увлажнились.

— Вот видишь, — проговорил он, — Фортуна избрала тебя для соединения разлученных душ.

— Да! Это удивительно, — согласился Полибий. — Но еще более странно то, что Андриск похож на Александра, сына Персея.

— Похож? На царевича? — переспросил Блоссий.

— Да, так бывают похожи близнецы.

Лицо Блоссия помрачнело.

— Тебя это пугает? — насторожился Полибий.

Блоссий грустно покачал головой:

— Девочка, которой мы спасли жизнь, — знатная римлянка. Она полюбила Андриска, а Андриск, как все истинно влюбленные, не раскрывает своих чувств. Но однажды я увидел, как он любуется Элией, и мне стало страшно.

— Дорогу в твой дом мне указала судьба, — сказал Полибий. — Представляю, как будет счастлив Исомах! Привело же меня к тебе желание отыскать очевидцев взятия Капуи Ганнибалом.

— Очевидцев? — переспросил Блоссий, переводя взгляд на стену.

Проследив за ним, Полибий увидел на стене деревянную доску с портретом человека средних лет, в тоге.

— Вот он, очевидец, лучший из всех, кто рассказал о Ганнибале в Кампании и Ливии.

— Кто этот римлянин? — спросил Полибий.

— Италиец! — подчеркнуто поправил Блоссий. — Вечная ошибка твоих соотечественников, связывающих тогу только с Римом и римлянами. Между тем первыми в Италии ее стали носить этруски, а за ними мы — кампанцы. Перед тобою Гней Невий.

— Я читал его поэму о первой войне Рима с пунами, — сказал Полибий. — Как ни странно, до меня ее читал македонский царь Персей. Поэма Невия попала в Рим вместе с библиотекой несчастного Персея.

Блоссий достал с полки футляр и с благоговением вынул из него свиток.

МЕЛИ, МЕЛИ, МЕЛЬНИЦА

Голос Полибия был слышен уже в вестибуле. «С кем он разговаривает так громко?» — подумал Публий и остановился. Стало явственно слышно:

Мели, мели, мельница, ведь и Питтак молол

Властитель Митилены Великой.

Учитель декламировал. Точнее, пел. Раньше этого за ним не наблюдалось.

— Кажется, у тебя хорошие новости! — спросил Публий, вступая в таблин. — Письмо из дома?

Полибий пожал плечами.

— Из Ахайи, как всегда, нет вестей, ни хороших, ни дурных. Но вот послание из Уттики! Полюбуйся!

Он протянул юноше свиток. Публий быстро его развернул.

— Но это стихи, латинские стихи, кажется, превосходные. Кто этот римский поэт, если не ошибаюсь, поклонник Ганнибала?

— Италийский, — поправил Полибий с той же интонацией, как это произнес в Кумах Блоссий. — И не каждый, кто пишет о Ганнибале, его поклонник. Ведь и я пишу о великом карфагенянине, хотя считаю себя поклонником Сципиона Африканского. Но не буду тебя мучить загадками. Это стихи Гнея Невия. Поэма написана в Уттике, где Невий находился в изгнании. С тех пор как я владею этим сокровищем, я — счастливейший из смертных. Даже стал петь.

— Это я слышал! — вставил Публий.

— С помощью Невия я открыл для себя истину, понял, почему герои моей истории напоминают чучел. Ведь на войне не только сражаются, побеждают и терпят поражения. На войне еще и любят! Чем была история Троянской войны без Гекубы, Андромахи, Кассандры, наконец, без Елены?

Схватив со стола свиток, Полибий поднял его над головой.

— Теперь в этом доме, Публий, поселилась тень Софонибы. Я с ней беседую по ночам, чтобы узнать то, о чем умолчали ученые сухари. А если прибавить еще Клио, то…

— Я вижу, у тебя маленький гарем теней, — улыбнулся Публий, — и, кажется, ты можешь не вступать в брак.

— Оставь свои намеки, мальчик, — проговорил Полибий дрогнувшим голосом. — Мне ли теперь думать о женитьбе, когда пошла моя история. Нет, не пошла — полилась, запела. А вместе с нею пою и я! «Мели, мели, мельница…»

— Мели, мели, — одобрительно проговорил Публий. — Я не буду тебя спрашивать, кто эта матрона с таким странным именем. Надеюсь познакомиться с ней в твоей истории. Я рад, что работа движется. Но и ты порадуйся за меня и вместе со мной!

— Новое назначение? — спросил Полибий.

— Не угадал! На этот раз свадьба! Жду тебя утром у дома Корнелии. Не опаздывай.

«Семпрония! — мелькнуло в мыслях Полибия. — Эта девочка! Да, время быстротечно. Значит, эти два римских рода соединились еще раз. Пока я занимаюсь прошлым, Клио вовлекает в свой магический круг новых персонажей. Тиберий и Гай — еще мальчики, а Семпрония становится матроной. У Корнелии одной заботой меньше. Может быть, теперь…»

— Скажи, Публий, — произнес Полибий, нахмурив лоб, — у вас тоже приносят жертвы Гименею?

— У нас нет Гименея, — отозвался юноша. — У нас лары[60]. Кстати, прихвати с собой побольше орехов.

— Обязательно, — проговорил Полибий таким тоном, словно ему было известно, что делают римляне на свадьбе с орехами. И снова запел:

Мели, мели, мельница!

Обернувшись к Публию, он шлепнул себя по лбу:

— Теперь я понял, почему мне не дают покоя эти строки. В поэме Невия есть приписка: «Мы не рабы, привязанные к мельничному колесу судьбы. Мы свободны, как ветер».

ВСТРЕЧА В ПУТИ

Андриск торопился в Рим. Сходство с царевичем, о котором он узнал от случайного встречного, волновало его все больше и больше. В памяти вставала сцена, свидетелем которой он был, находясь в толпе зрителей: царевичи, подпрыгивая и смеясь, не обращая внимания ни на зрителей, ни на увещевания человека в черном, шли по Риму. Андриск запомнил тогда, что братья очень похожи друг на друга. Но то, что сам он похож на них, не пришло ему в голову. «Наверное, едва сойдя с помоста, я был слишком взволнован, чтобы заметить это сходство, — думал он, — или слишком измучен». И вновь, возвращаясь мысленно к этой сцене, он уже воображал себя идущим по Риму. «Александр, Александр», — повторял он имя царевича, примеряя его к себе. Наверное, давая своему первенцу это имя, Персей думал о том великом Александре, который намеревался захватить Рим. Теперь Персей и его младший сын Филипп ушли из жизни. Александр неведомо где. Но должен же он вернуться, чтобы отомстить за отца и брата, за Македонию, где его ждут. Ведь не может история великого народа оборваться, как струна из бычьей жилы. Кто-то ведь должен отомстить и за мой народ, превращенный в рабов?!

— Андриск! Друг мой! Тебя ли я вижу? — послышался знакомый голос.

Повернув голову, юноша увидел Макка. В памяти вспыхнуло все, что было связано с прошлогодним театральным летом. Они обнялись, как старые друзья.

— Ну, как живешь? — спросил Макк, хлопнув Андриска по плечу.

Андриск показал на мулов:

— Как видишь, у меня все по-прежнему. Филоника я завалил шкурами, и он разбогател. Теперь занимается откупами. Мой друг Блоссий учительствует и обращает своих учеников в веру Зенона. Расскажи лучше о себе. Я не вижу Буккона и Доссена. Где ты их оставил?

— Они переменили свои роли, — грустно проговорил Макк. — Наш бродячий театр распался. Буккон женился, и, кажется, не без выгоды. Доссен захворал. И впрямь, мы не молоды. Но людям без нас трудно. Сколько мы им радостей доставляли! И теперь еще нашего «Харона» в деревнях вспоминают! Мы помогали забывать о горестях и бедах.

— Помогали, — согласился Андриск. — Как вино помогает скорбящему. В такой ли помощи нуждаются те, кого топчет Рим своими калигами[61]? Мы, эпирцы, стали рабами. Вот уже три года, как я ищу отца и не могу его найти.

— Да-а! — протянул Макк. — В таких бедах театр не поможет. Ты человек молодой. А я еще застал время, когда Ганнибал владел всем югом Италии. Он тогда освободил рабов, а италикам обещал Рим сокрушить. Казалось бы, дело к этому шло. А Рим победил. И если римляне самого Ганнибала разбили, кто теперь им осмелится перечить? Персей попытался, а что вышло?

— Но тогда эллины более, чем ромеев, боялись Македонии. Рим этим воспользовался и разгромил Персея, Теперь же ромеев ненавидят все — македоняне, эпирцы, фракийцы. О сирийцах я не говорю. Как Рим унизил этот народ! Ахейцы? Разве можно забыть, как он поступил с лучшими людьми Ахайи, вывезя их в Италию без суда и следствия. Нет, если бы теперь Ганнибал появился, ромеям несдобровать!

— Может быть, — вставил Макк. — Но откуда Ганнибалу взяться? Такие, как Ганнибал, раз в тысячу лет рождаются.

— Кстати, — продолжал Андриск, — какая со мной забавная история произошла. Из Альбы Фуцинской бежал старший сын Персея Александр. Меня стражники задержали, за него приняв. А потом я встретил человека, уверявшего, что у меня с этим Александром одно лицо.

Макк помолчал и, внимательно взглянув на юношу, произнес тоном Доссена:

— Бойся живых. Они имеют дурную привычку возвращаться на сцену, когда их не ждут.

— Наверное, ты прав, — согласился Андриск. — С живыми лучше дела не иметь. К тому же братья были похожи друг на друга. Я сам это видел…

Макк вздрогнул.

— А не выкинуть ли тебе все это из головы? Ведь то, что ты замыслил, — не шкуры скоблить!

— Знаю! — проскрипел Андриск голосом Паппа. — Но роли нельзя бросать.

И, повернувшись, произнес про себя: «Филипп, Филипп!»

СВАДЬБА

В дом вбежала Семпрония с цветами в руках. Щеки ее раскраснелись.

Корнелия бросилась навстречу дочери:

— Где ты была? Тебя обыскались!

— Прощалась с девичеством! — ответила Семпрония, направляясь в комнату, из которой доносилось недовольное брюзжание свахи.

— Наконец-то! — воскликнула она, указывая на катедру.

Рабыни ловко сплели из рыжеватых волос Семпронии шесть косичек. Сваха закрепила их сзади шерстяными лентами и металлической палочкой с наконечником в виде копья. Голову невесты покрыли платком огненного цвета и поверх него надели венок, сплетенный из собранных Семпронией цветов. Рабыни зашнуровали тонкие и узкие башмаки телесного цвета.

Пока разглаживали белую тогу из «девичника» — сундука с приданым, — наступил полдень. В атрий входили гости. Со словами молитвы они складывали свои дары у ниши ларов и занимали места на скамьях вдоль стен.

Сваха долго и нудно наставляла девушку, как вести себя во время свадебного обряда. Наконец, обвязав тогу Семпронии ниже груди тонким пояском, она вытолкнула ее в атрий.

Здесь уже были в сборе все участники свадебной процессии. Мальчики-флейтисты натужно извлекали из своих инструментов хриплые звуки. Жрец-гаруспик, босой, в необычном одеянии, положил на алтарь внутренности только что заколотой овцы. И сразу же в атрий вступил Публий в сопровождении свиты. Подойдя к невесте, жених взял ее за руку и повел к скамье, покрытой еще влажной шкурой жертвенной овцы. Но как только гаруспик стал обходить алтарь, молодые присоединились к нему и, подхватив чаши, стали кропить жертвенник вином и маслом.

Обойдя алтарь семь раз, новобрачные под возгласы: «Будьте счастливы», — первыми заняли места за свадебным столом. Вскоре к ним присоединились друзья и родственники. Семпрония отвечала на какие-то вопросы, что-то пила и ела. Возглас гаруспика: «Пора!» — смутил ее, и она умолкла.

Лелий торжественно встал и вышел в перистиль.

— Звезда вечерняя! — закричал он срывающимся голосом, и весь дом заполнился воплями: «Звезда вечерняя! Вечерняя звезда!»

Наступил самый ответственный момент свадебной церемонии: похищение невесты. Знатоки старинных обрядов уверяли, что этот обычай появился после кражи первыми римлянами сабинянок. По мнению других, легенда о похищении сабинянок возникла под влиянием древнего свадебного обряда. Спор остался неразрешенным, но сцена похищения разыгрывалась в римских семьях из поколения в поколение.

Семпрония, сорвавшись с места, кинулась в объятия Корнелии. Их окружили подружки с венками на головах и завели прощальную песню:

Зачем уводишь, звезда вечерняя,

Подружку нашу голубоокую.

Едва отзвучала песня, как Публий с друзьями оттолкнули девушек и вырвали невесту из объятий Корнелии. При этом гости начали выкрикивать: «Талассио! Талассио!» Значение этого слова в Риме не понимал никто, кроме этрусских жрецов-гаруспиков. Но они не собирались раскрывать его тайный смысл.

На улице невесту встретили сваха с прялкой и пятеро мальчиков, важно размахивающих свадебными факелами. Один из мальчиков, став впереди невесты, возглавил свадебное шествие, четверо — по бокам, сваха замыкала процессию.

Публий, Корнелия и все родственники и друзья двигались на некотором расстоянии от невесты, стиснутые толпой зрителей. Раздавались шутливые и неприличные возгласы. Личико Семпронии залилось краской. Сваха незаметно шепнула ей:

— Не смущайся! Эти песни угодны богам. Без них будешь бесплодной.

К Публию тем временем подбежало несколько мальчиков, среди них Тиберий и Марк. Они запели звонкими голосами:

Орехов дай, жених!

Зачем тебе они?

Парень ты женатый,

Играть тебе не надо.

Улыбаясь, Публий достал из протянутого ему Полибием мешочка горсть орехов и положил в протянутую ладошку Марка Октавия. Тот перевернул ладонь, и орехи упали на камни мостовой. Все участники процессии остановились и, приложив ладони к ушам, вслушались в стук падающих орехов. Гаруспик, первым отнявший руку, произнес:

— Боги благословляют брак!

На всем пути Полибий швырял в толпу орехи и мелкие монеты. Наконец процессия остановилась перед украшенным цветами домом Публия.

Подбежав к Семпронии, Публий спросил:

— Кто ты и как тебя зовут?

— Где ты, Гай, там и я, твоя Гайя! — отозвалась Семпрония, как должна была ответить каждая римская невеста, как бы ее ни звали.

Публий прошел в вестибул. Семпрония остановилась у дверей и, взяв у свахи кусок волчьего жира, помазала им притолоки. Затем ее подхватили подружки и перенесли через порог. В вестибуле ее взял за руку Полибий и ввел в атрий. Здесь у ниши домашних ларов уже дымился алтарь. Окропив невесту и жениха, сваха подвела новобрачных к высокому, тщательно убранному супружескому ложу. На нем никто не спал и даже не мог к нему прикоснуться, кроме особых дней. Это ложе считалось местом обитания гения, покровителя брака в облике змеи. Опустившись перед ложем на колени, жених и невеста шептали слова молитвы гению.

ВОДА ОРОНТА

Деметрий еще отдыхал после продолжавшегося до рассвета пира, когда в спальню вступили двое носильщиков с плотно закрытым серебряным пифосом. За ними на цыпочках крался Диодор. Обойдя комнату, он показал, где поставить пифос, и дал знак носильщикам удалиться.

Предосторожности эти были излишни: Деметрий спал сном Диониса, который, если верить острословам, даруется лишь тем, кто воздает должное изобретенному этим богом напитку.

Царедворец раздосадованно махнул рукой и, отойдя от ложа, на котором раскинулся Деметрий, опустился в кресло, окруженное винными амфорами.

«Значит, купцы не обманули», — с горечью подумал Диодор. Более года он не видел своего воспитанника и знал о нем лишь то немногое, что могли ему сообщить сирийские виноторговцы. По их словам, Деметрий все свое время отдает охоте и попойкам. «Наследственная страсть», — подумал Диодор, вспомнив, как он не раз поддерживал еле державшегося на ногах Селевка. А его брат Антиох плясал на пиру голым, не постеснявшись ромейских послов.

Диодор сокрушенно взглянул на Деметрия:

— Я привез тебе добрую весть. Но для успеха нужна трезвая голова.

— А-а-а, — простонал царевич во сне и резко повернулся.

Глаза его были красны, как у иберийского кролика.

— Это ты, Диодор, — наконец проговорил юноша. — Во сне за мной гнался лев.

— Лев снится к короне! — промямлил царедворец.

Деметрий в отчаянии махнул рукой. Но глаза его оживились, когда он увидел пифос.

— Бьюсь об заклад, что это лаодикейское, — произнес он, дотянувшись до сосуда пальцами.

— Вода! — торжественно воскликнул Диодор.

— Да ты спятил, старик! Везти из Сирии воду!

— Но это светлая вода Оронта, священной реки. Ты столько лет жил на чужбине, что забыл вкус воды твоей родины. Ромеи лишили тебя всего. Твоя царственная сестра Лаодика посылает тебе пока только воду, но вскоре, я уверен, ты получишь и землю вместе с короной твоего отца.

— Как это понимать?

— Двумя словами не обойтись! — проговорил Диодор, устраиваясь поудобнее. — Ромеям откуда-то стало известно, что в Сирии имеются военные корабли и боевые слоны, которых запрещено иметь согласно мирному договору с Римом, подписанному твоим дедом Антиохом Великим.

— Откуда-то, — хмыкнул Деметрий, — ты же сам, наверное, и сообщил.

Диодор, словно не поняв намека, продолжал:

— Сенат обязал послов проследить за уничтожением незаконно построенных кораблей, слонов и…

— Знаю! — перебил Деметрий, натягивая хитон. — Послами были отправлены Сульпиций Гал и Гней Октавий.

— Но возвращается один Сульпиций! — В голосе Диодора звучало ликование. — Октавия растерзала чернь в Апамее, когда он пытался уничтожить слонов. Теперь Лисию и Антиоху-мальчику несдобровать! Возвратится Сульпиций Гал. В сенате начнется разбирательство. И те сенаторы, которые в прошлый раз тебя поддерживали, возьмут верх. Надо бы тебе в сенате вновь о своих правах заявить. Речь я уже написал.

— Опять речь! — выкрикнул Деметрий. — Рим речам не верит. Встретил я тут одного изгнанника, ахейца. Человек он серьезный и деятельный. Пойди с ним потолкуй. Только смотри, ничего лишнего обо мне не наболтай.

Диодор встал и поклонился.

ВЕСТИ

Исомах был в черном гиматии. По его одежде и выражению лица Полибий понял, что произошло неотвратимое.

— Телекл очень страдал? — спросил Полибий после долгого молчания.

— Угас, как светильник. Без стонов и жалоб.

— Когда умирает друг, уходит часть тебя. Конечно, Исомах, ты сделал все, что мог. Знаешь, я принес тебе весть.

Исомах взволнованно взглянул на Полибия:

— Мне бы только знать, что мой мальчик жив.

— Этого мало: твой Андриск получил свободу.

— Откуда тебе это известно? — воскликнул Исомах.

— Я даже видел твоего Андриска и с ним разговаривал. Но о том, что он Андриск, я узнал позднее, от такого же, как он, вольноотпущенника. Сейчас Андриск разъезжает по Италии. Осенью, вернувшись в Кумы, он сможет тебя найти.

— О боги! Дожить бы до осени!.. — простонал Исомах. — Мой мальчик на свободе. Ты мне принес благую весть, а я тебе — дурную. Но ты еще всего не знаешь. На следующий день после похорон Телекла бежал Александр…

Исомах подошел к стене и поднял прислоненную к ней доску.

— Персей и Андромеда! — воскликнул Полибий, вглядываясь в резьбу на дереве. — Хорошо, что ты догадался это захватить. Но как изменилось с тех пор лицо девушки! Она вся — ожидание. Как прекрасны ее протянутые руки!

— Эта картина была последней радостью твоего друга. Он все время наблюдал за работой Александра. За день до смерти Телекл знаком попросил, чтобы ему дали взглянуть на нее еще раз.

«Из нашего горя что-нибудь да родится!» — вспомнил Полибий, и глаза его увлажнились.

— О бегстве Александра, — сказал Полибий, — я узнал от Андриска.

— Мой мальчик был в Альбе Фуцинской?! — воскликнул Исомах.

— Нет. Он похож на Александра, как две капли молока. Из рассказа о том, как его чуть не задержали стражники, приняв за кого-то другого, я понял, что Александр бежал.

— Похож на царевича, — пробормотал Исомах. — Разве такое бывает?

Внезапно он шлепнул себя ладонью по лбу:

— Совсем забыл. Тебе письмо.

Через несколько мгновений в руках у Полибия был квадратик папируса.

— Последнее письмо пришло от Телекла, — проговорил Полибий с горечью в голосе. — Кто же мне пишет теперь?

Почерк был незнакомым, а письмо лаконичным: «Не смог с тобою проститься. Больше нет сил жить в Риме. Может быть, найду счастье в Афинах. Твой Теренций».

Полибий, разгладив клочок папируса на ладони, проговорил с горькой усмешкой:

— Еще один беглец!

— Это ты про карфагенянина? — поинтересовался Исомах.

Полибий утвердительно кивнул головой.

— Вид у него был растрепанный, — сказал Исомах. — Словно бы кто его обидел. Очень он сожалел, что тебя не застал. И еще двое приходили. Спрашивали, когда соберется кружок Сципиона.

— Кружок Сципиона, — повторил Полибий. — Вот и название уже нам придумали. Что ж, будем ждать гостей в следующие нундины[62].

Исомах покачал головой:

— Не явятся. У них еще траур не кончился.

— Какой траур? — удивился Полибий.

— Умер Эмилий Павел. Боги его наказали за то, что он с нашим народом так поступил. Есть все же справедливость!

— Конечно, есть, — подтвердил Полибий, не желая поддерживать разговор на больную для него тему.

— Вот и Андриск отыскался, — продолжал Исомах, — разве это не знак божественной справедливости? Ведь я Авла и Гая как родных полюбил, хотя их отец поработил мой народ. Перед самой смертью Телекл обнял меня и сказал: «Найдется твой сын, Исомах! И будет у тебя все хорошо…»

Полибий, наклонив голову, думал о своем. За три года изгнания он осознал необходимость творчества. Исчезли одолевавшие его сомнения. Да, он создаст историю круга земель и покажет, что возвысило Рим над другими государствами и народами, изучит особенности ромейского государственного устройства и военной организации, непонимание которых эллинами было источником стольких трагедий. Вопреки Катону и другим ромеям старого закала, с презрением относящимся ко всему чужеземному, он возвысит тех, кто чувствует себя эллином, покажет, что без эллинской науки и мудрости город на Тибре никогда не станет тем, для чего он предназначен самой судьбой, — центром круга земель. И если этот труд получится таким, как он задуман, то беда, постигшая его Ахайю, будет воспринята в веках как благодеяние судьбы.

КРУЖОК СЦИПИОНА

Полибий обвел взглядом стол и возлежащих за ним гостей. Место Теренция занимал незнакомый юноша с пышной шевелюрой.

— Ты уже знаешь? — спросил Публий.

— Да, — отозвался Полибий. — Он заходил в мое отсутствие и оставил записку на клочке папируса. Я понял, что он выбрал Афины.

— Но ведь и в Афинах он останется чужестранцем, — произнес Публий с обидой в голосе.

— Чужестранец в Афинах не то, что чужестранец в Риме, — заметил Полибий. — Там нет различия в одеждах, и знание языка уже делает эллином.

— К тому же, — заметил Лелий, — Элладу он выбрал для себя сам, в Италию же попал не по своей воле.

— Да-да! — подхватил Полибий. — Отсутствие свободного выбора — это тяжесть невидимых цепей. Не каждый в силах вынести ее. К тому же Теренций сетовал, что в Риме у него нет зрителя.

— Не было, — согласился Публий, — но видел бы ты, с каким успехом прошло представление его «Братьев» после похорон моего отца, да будут милостивы к нему маны.

— О каких «Братьях» ты говоришь? — спросил Полибий. — Я не знаю такой комедии.

— Он ее принес перед отъездом, когда меня не было дома, и оставил без всякой записки, — пояснил Публий.

— Что творилось в театре! — вставил Лелий. — Люди ревели от восторга.

— А о чем эта пьеса? — спросил Полибий.

— Коротко говоря, — произнес Публий, — о пользе воспитания, соединенного с уважением к личности, и о вреде грубого насилия, превращающего воспитанника в тупого истукана. Да нет, — добавил он, — лучше послушать монолог Микиона, добившегося мягкими и разумными мерами того, чего не удалось достичь наказаниями и суровостью:

Усыновил себе Эсхина, старшего, —

Как своего воспитывал с младенчества.

Любил и холил. В нем моя отрада вся.

О нем забочусь я по мере сил,

И уступаю юноше. Отцовской властью

Пользуюсь умеренно. И приучил Эсхина

Я к тому, чтоб не скрывал он

От меня своих намерений, как те,

Кто от родителей суровых тайны делают.

Стыдом и честью можно легче нам

Детей держать, чем страхом, полагаю я.

— Великолепно! — воскликнул Полибий. — Какой удар по тем, кто слепо следует обычаям предков и отвергает эллинскую образованность!

— И Теренций попал в цель! — засмеялся Лелий. — Катон неистовствовал, и не будь «Братья» включены в поминальные игры в честь нашего Эмилия Павла, он бы добился, чтобы комедия не увидела света.

— Да… — вздохнул Публий. — Мой отец был истинным поборником нового воспитания. Не случайно он забрал в Рим библиотеку Персея. Мне не забыть, как после охоты в Македонии он провез меня по всей Элладе, показал Афины и Олимпию. Если бы ты знал, Полибий, как он радовался, что ты пишешь историю…

Открылась дверь, и в таблин вступил пожилой человек в тоге сенатора, слегка сутулый, с волевыми чертами лица. За ним шел высокий мужчина с живыми черными глазами.

Выскочив из-за стола, Публий бросился к вошедшему:

— Дядюшка! Пакувий! Как хорошо, что ты пришел! Вот ваши места. Полибий, познакомься. Вот Сципион Назика и Пакувий.

Полибий встал и обменялся с вошедшими рукопожатием.

— Мы не опоздали? — поинтересовался Назика, обратив на Публия вопрошающий взгляд. — Чтение еще не началось?

— Что ты имеешь в виду? — удивился Публий.

— Историю Полибия, — отвечал старец.

Полибий вопрошающе взглянул на Публия, и юноша, несколько смутившись, улыбнулся:

— Откуда ты взял, что Полибий будет ее читать?

— Друзья! — сказал Пакувий. — Это я ввел патрона в заблуждение. Я слышал, что Полибий вернулся в Рим после долгого отсутствия, и подумал: «Ведь не с пустыми же руками?»

— Да, не с пустыми, — согласился Полибий. — Много встреч, мыслей, набросков. Несколько глав о Ганнибале, сейчас я принесу их.

Полибий читал тихо, не повышая и не понижая голоса. Лишь дрожащие пальцы и румянец выдавали его волнение. И как не волноваться, когда он, гиппарх Ахайи, впервые выступает в роли историка, причем историка Рима! Полибий ощущал, с каким вниманием его слушают, и это воодушевляло. «Кажется, получилось», — думал он, переносясь вместе со слушателями в страшные для Рима дни, когда со снежных вершин Альп, подобно лавине, скатился Ганнибал.

Вот и последняя фраза. Полибий отложил зашелестевший свиток. Наступила тишина. Слушатели переживали поражение Гая Фламиния.

Первым к Полибию бросился Публий. Обнимая его, он кричал:

— Мы этого ждали! Мы все этого ждали, Полибий!

— Прекрасно! — воскликнул Лелий. — Ганнибал и Фламиний как живые!

— А как дан переход Ганнибала через болота! — вставил Пакувий. — Словно сам вытягиваешь ноги из трясины!

— Если так изображен Ганнибал, представляю, каким у тебя будет Сципион, его победитель! — заключил Назика.

— Благодарю вас, друзья! — с чувством проговорил Полибий. — Сегодня я не собирался вам читать, но теперь рад, что так получилось. Ваше одобрение для меня все равно что попутный ветер для морехода. Теперь, надеюсь, моя работа пойдет быстрее, и я смогу показать вам через год первые две книги.

ОПЛОШНОСТЬ

На третий день сентябрьских календ сенат опять вернулся к судьбе ахейских изгнанников. После того как посол Ахейского союза Диэй был выслушан с явным одобрением, ему предложили удалиться из курии и ждать решения. Претор Авл Постумий, руководивший заседанием, предоставил слово Сципиону Назике.

— Отцы-сенаторы, — начал Назика, — вопрос, поставленный на обсуждение, ясен, и можно лишь удивиться тому, что мы им занимаемся уже второй раз. Решение о высылке в Италию тысячи ахейцев было принято нами в то время, когда существовала опасность объединения Ахайи с Македонией. После того как Персей был разбит и Македония перестала существовать, нам нет смысла удерживать ахейцев. Поэтому я предлагаю немедленно отпустить домой граждан государства, с которым мы никогда не находились в состоянии войны.

Затем выступил Элий Пет:

— Я согласен с Назикой, что задержанных ахейцев следует отпустить. Но надо ли отпускать немедленно?

Несколько дней назад мне стало известно, что возобновилась вражда между ахейцами и Спартой, которая стремится выйти из союза городов Ахайи. Разумеется, это обстоятельство не имеет отношения к ахейским изгнанникам. Но если мы отпустим их немедленно, это будет воспринято как наша слабость. И я думаю, надо отложить освобождение ахейцев на несколько месяцев, дабы мы могли убедиться, что Ахейский союз не применит к Спарте силу.

— Слово имеет Марк Порций Катон, — объявил председательствующий.

— Я знаю, — начал Катон резко, — что многие жалеют ахейцев и считают их удержание беззаконием. Но решение, принятое сенатом, — закон, а отменять законы не в наших обычаях. Поэтому пусть себе ахейцы живут там, где мы их поселили, а ахейские послы не морочат нам голову.

— Итак, — заключил Постумий, — выступили три оратора. Двое из них высказались за то, чтобы ахейцев отпустить, один — чтобы оставить. Кто желает отпустить ахейцев — переходите направо, кто не желает — налево.

Сразу же стало ясно, что за освобождение ахейцев голосовала почти половина сената. Но за удержание — все же на несколько человек больше.

— Постумий! — выкрикнул Назика. — Почему Элий Пет среди тех, кто за удержание? Ведь он меня поддерживал!

— Но я был против немедленного освобождения! — крикнул Элий. — А голосовалось всего два предложения.

— И мы тоже, как Элий, против немедленного освобождения, — раздались голоса из левой части зала.

— Что же ты наделал! — возмущенно кричал Назика. — Если бы голосовалось три предложения, ахейцы были бы освобождены.

— Как бы то ни было, — проговорил Катон, — голосование состоялось. Какой у нас следующий вопрос?

В тот же день ахейский посол Диэй встретился с Полибием.

— Я уже знаю, — начал первым Полибий, — Постумий совершил оплошность. В следующий раз…

— О чем ты?! — перебил Диэй. — Следующего раза не будет! Ромеи понимают только язык силы.

— Но разве мы в состоянии воевать с Римом? — проговорил Полибий.

— Сейчас нет. Ахайя обезглавлена. Но поколение, к которому принадлежим и я, и Критолай…

— Несчастный Критолай! — вставил Полибий.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Скончался его отец, мой друг Телекл.

— Мы, сыновья тех, кого угнали ромеи, — воскликнул Диэй взволнованно и словно не слыша печальной новости, — сыты по горло уговорами, переговорами, обещаниями. Мы никогда не простим тем, кто стоял во главе Ахейского союза, их слабость и уступчивость. Чего вы достигли, не оказав помощи Персею? Стали не рабами, а заложниками? Заложниками чего, позволь тебя спросить, Полибий? Нашей покорности, нашего позора?!

ДИОДОР

Отказ сената удовлетворить просьбу ахейских послов был воспринят Полибием как удар. Занятый своей историей, он не чувствовал потребности покидать Италию. Но решение сената показало, что он ошибочно оценил политическую ситуацию и не разглядел подводных камней на пути ахейского корабля. «Телекл был прав, когда сомневался в возможности нашего возвращения, — думал он. — Сенаторы вовсе не так умны, как мне казалось. Ведь они восстанавливают против Рима его друзей и укрепляют силы его недругов. Диэй говорит, что Критолай способен на все. Значит, он, потакая черни, пойдет на конфискацию земель порядочных и достойных людей, даст свободу рабам. Начнется хаос».

Растущую тревогу Полибий хотел заглушить работой. Но теперь это был не тот творческий порыв, на волнах которого возник рассказ о походе Ганнибала в Италию. Продолжая заниматься историей, Полибий и себя чувствовал беглецом, но только беглецом в прошлое.

Раздумья Полибия были прерваны. Открылась дверь, и в комнату заглянул Исомах.

— Явился какой-то эллин. Я вижу его впервые.

— Впусти!

Седобородый человек поклонился Полибию. Полибий, не вставая, показал ему на стол, где лежал книжный каталог.

— Присаживайся. Здесь ты отыщешь нужную тебе книгу.

— Я по поручению Деметрия, — проговорил незнакомец.

— Как твое имя? — спросил Полибий.

— Диодор. Я из Сирии. Обогнал посольское судно. В Апамее разъяренной толпой убит Гней Октавий. Военные корабли сожжены, а слонов ромеям уничтожить не удалось. Мне кажется, сейчас самое время для обращения в сенат с просьбой о пересмотре прежнего решения. А как считаешь ты?

— Не надо дважды спотыкаться об один и тот же камень, — произнес Полибий вполголоса. — Это любимая поговорка моего покойного друга. Поверь мне! Деметрия из Рима не выпустят, даже если в Сирии убили обоих послов и потопили посольское судно.

— Что же делать?

— Бежать, и как можно скорее. Твои соотечественники встретят Деметрия с ликованием — ведь он жертва ромеев.

— Я в этом не сомневаюсь. Но ведь царей утверждает Рим. Деметрия вернут силой.

— Нет! — успокоил Полибий. — До этого не дойдет. Многие в сенате даже обрадуются, узнав, что не надо отменять сенатское постановление и все решилось само собой. Необходимо лишь подумать, как бежать.

— Хорошо, мы подумаем, — отозвался Диодор.

— И я тоже. Давай встретимся через нундины в полдень у водяных часов.

— В Риме есть водяные часы?

— Появились, пока ты был в Сирии. Их соорудил Сципион Назика в пику своему недругу Катону.

— Но ведь Катон всемогущ, — вставил Диодор.

— Не во всем. А часы он обходит за милю, поэтому мы там и встретимся.

МЕНИЛЛ

Обещав Диодору подумать, Полибий знал, что вскоре в Рим должен прибыть кариец Менилл, добившийся высокого положения при египетском дворе. В бытность свою гиппархом Полибий принимал Менилла в Коринфе, а потом и сам пользовался его гостеприимством в Александрии.

Каждый день Полибий приходил на грекостазис, пытаясь отыскать в толпе послов знакомое ему лицо. Наконец его терпение было вознаграждено.

— Менилл! — крикнул он.

Менилл обернулся, несколько мгновений стоял неподвижно, а затем кинулся к Полибию в объятия.

— Полибий! Тебя ли я вижу! — радостно повторял он. — Все эти годы я думал о тебе! Несчастье, постигшее Ахайю, известно всему миру. Но как ты нашел меня?

— Я тебя ждал, — отозвался Полибий. — Мне было известно, что ты служишь египетскому царю, но я не знаю, какому из двух Птолемеев.

— Разумеется, старшему! Младшему может служить лишь такой же негодяй, как он сам. Мой Филометор, человек мягкий, вместо того чтобы прогнать брата, которого ненавидит весь Египет, согласился, по совету ромейских послов, на раздел царства. Он великодушно выделил ему Ливию и Киренаику, и Эвергет поклялся перед богами больше не чинить козней, но не прошло и двух лет, как заявил, что его обделили, и требует теперь Кипр.

— А как ромеи?

— Поддерживают Эвергета. Между Римом и Александрией бесконечно курсируют послы. Наконец Филометор послал и меня.

— Ты ничего не добьешься. Ромеи всегда поддерживают слабых, чтобы ослабить сильного.

И вот старые друзья шагают по городу. Ветер обдувает их разгоряченные лица, донося запах дыма. Пред глазами Менилла разворачиваются сцены прощания в Мегалополе. Суровое молчание Ликерты и сплетенные пальцы его рук. Корабль, набитый ссыльными. Набережная в Остии. Первая неудача в сенате. Альба Фуцинская и встреча с Телеклом. Весть о его смерти.

— Ромеи хуже пиратов, — сочувственно произнес Менилл, выслушав друга. — От тех можно отделаться выкупом. Как же тебе помочь? Хочешь, я увезу тебя в Египет?

— А что скажут другие изгнанники? «Вместо того чтобы хлопотать о нас в Риме, спасся сам!» У меня есть другая просьба. Надо помочь бегству сирийского царевича Деметрия. Может быть, когда-нибудь это нам поможет.

— Но ведь Деметрий — сирийский грек, — сказал Менилл нерешительно.

— Ты думаешь, что, став царем, он придет по стопам своего дядюшки Антиоха, едва не захватившего Александрию?

— И не только. Меня не раз отправляли послом в Антиохию. Я встречался с Антиохом и Лисием. Они не выполнили ни одного из своих обещаний.

— Но они не были ничем обязаны лично ни тебе, ни твоему Птолемею. К тому же Лисий — известный лгун. Диодор же, воспитатель Деметрия, производит приятное впечатление. Ведь недаром говорят: «Каков советчик, таков и царь!»

— Я готов, друг мой! — тотчас же отозвался Менилл. — Мне доставит это к тому же истинное наслаждение. Хоть раз провести ромеев! Как только кончатся переговоры, я возьму Деметрия на корабль, даже если, узнав об этом, мой повелитель прогонит меня прочь.

— Надо остерегаться! — перебил Полибий. — Будет беда, если ромеи догадаются, с чьей помощью бежал Деметрий. В Остии много других судов. Кстати, с Деметрием придется прихватить его наставника Диодора.

— Это я беру на себя! — воскликнул Менилл. — Завтра же отправляюсь в Остию.

У ВОДЯНЫХ ЧАСОВ

Полибий сидел на горячем от солнца камне, прислушиваясь к падению воды. «Время течет и в Риме по нашим эллинским часам[63], — с удовлетворением думал он. — Консул Эмилий Павел привез эллинские книги для своих сыновей. Теперь ими зачитывается едва ли не весь сенат. Консул Сульпиций Гал по ночам изучает звезды. А сколько бородатых эллинов разгуливают со своими питомцами в претекстах[64]?! В варварский говор вплетается журчанье эллинской речи. И никакому Катону этого не остановить!»

Появление Диодора прервало поток мыслей. Полибий встал, приветствуя сирийца движением руки.

Ответив поклоном, Диодор начал вполголоса:

— Поразмыслив, мы решили воспользоваться твоим советом.

— А я могу вас обрадовать, — сказал Полибий, приблизившись к сирийцу. — Обстоятельства складываются чрезвычайно благоприятно. Мой друг отправился в Остию договориться с корабельщиками, и вот оказалось, что там стоит едва ли не под парусами карфагенская триера, держащая курс к побережью Сирии.

— Как же она оказалась в Остии? — удивился Диодор.

— Думаю, вам надо принести жертву Посейдону, — улыбнулся Полибий. — Он наслал бурю на корабль, везущий в Тир[65] священные дары, и не потопил его, а только отнес к Италии. Потребовалась месячная починка. На корабле нет пассажиров. Это очень важно для безопасности. Глава священного посольства Гасдрубал согласился взять египетских послов, за которых вас выдали, до Тира. А оттуда — день до Лаодикеи.

— Полдня! — поправил Диодор.

— Еще лучше.

— Мы готовы в путь хоть сегодня, — добавил Диодор.

— Торопливость излишняя, — возразил Полибий. — Скажи лучше, много ли у вас рабов?

— Семеро, — ответил сириец. — Но если их нельзя захватить с собой, мы их бросим или подарим. И разумеется, прикажем им молчать.

Полибий расхохотался:

— Сразу видно, что ты не знаешь ромейской присказки: «Сколько рабов, столько врагов». Не успеете вы отойти и на милю, как кто-нибудь из невольников помчится к претору с доносом. Занимаясь историей, я узнал, что почти все неудавшиеся побеги или заговоры выданы рабами.

— Но наши рабы преданы Деметрию, — перебил Диодор. — Он добр и никогда их не наказывает.

— Даже если раб предан господину, он выдаст тайну под пыткой. Ты же знаешь, что допросы рабов в Риме производятся только под пыткой, — возразил Полибий. — И вообще о наших планах не должен знать никто, кроме тебя и царевича. Но и в ваших разговорах мое имя не должно упоминаться. Пусть я буду для вас «врачом». Обо мне можно говорить лишь так: «врач сказал», «врач советует», «пойду к врачу».

— А что же делать с рабами? — растерянно проговорил Диодор.

Полибий задумался:

— Не ездил ли Деметрий за город? Не увлекается ли охотой?

Диодор всплеснул руками:

— Как же! Охота — его страсть.

— Великолепно! — воскликнул Полибий. — Значит, рабы привыкли, что господин охотится, и не удивятся, если их, разбив на две группы, отошлют к месту предполагаемой охоты.

— Да ты настоящий стратег! — с восхищением проговорил Диодор. — Когда Деметрия не будет, рабы не скоро всполошатся, решив, что он с другими!

— Мой друг придет за вами вечером, — продолжал Полибий. — Приготовьтесь к дороге и оденьтесь, как охотники. Лишних вещей не брать. Оставьте все на своих местах, чтобы казалось, будто господа отлучились ненадолго. Доброго вам пути!

— А я… Что я могу тебе сказать? — проговорил Диодор взволнованно. — Такие услуги не забываются, и мой повелитель не забудет о человеке, вытянувшем его из ромейской трясины. До встречи, Полибий!

Полибий хлопнул себя ладонью по лбу:

— Чуть не забыл! Мой друг передаст тебе резную доску работы Александра, сына Персея. Отвези ее Лаодике.

Я БУДУ ТЕБЯ ЖДАТЬ

Элия смотрела на юношу удивленно и испуганно, словно его не узнавала.

— Андриск! Где же ты был? Даже Блоссий ничего о тебе не знает…

— Учителю я написал. Тебя — должен был увидеть.

Он взял в свои руки тонкие пальцы Элии и поднес их к губам. Повеяло морем, близ которого они бродили в то первое для них лето, и вновь возникло ощущение неправдоподобного счастья.

Элия молчала. Еще не высохшие слезы сверкали на щеках.

Они долго вспоминали свои короткие встречи и не могли наговориться.

Наконец Андриск с усилием проговорил:

— Мне надо уходить, Элия.

— А как же я? — В голосе ее звучал ужас.

Он оглянулся, чтобы убедиться, что они одни.

— Как тебе объяснить? Понимаешь, я должен убить дракона.

— Дракона? — растерянно повторила она. — Но это же моя выдумка, сказка!

— Нет, не сказка! — отозвался Андриск после долгого молчания.

Подняв руку, он очертил ею полукруг во весь размах:

— Он огромен, и пасть его полна острых зубов. Своим туловищем он придавил круг земель от моря до моря, и никто не может поднять головы. Народы дрожат под его железной пятой. Цари раболепствуют перед ним и приносят ему кровавые жертвы.

— Но ведь это Химера! — воскликнула Элия. — Ее убил Беллерофонт!

— Нет, не Химера. У Химеры было три головы. Новый дракон — о семи головах. Страшное, ненасытное чудовище…

— Милый, опомнись! О чем ты говоришь?!

— Я должен его уничтожить! — упрямо повторил Андриск. — И после того я вернусь. На Форуме появится колесница, запряженная белыми конями. Я буду царем…

— Как это прекрасно! Но можно ли стать царем, им не родившись?

— Можно, если очень захотеть! — ответил Андриск, покрывая лицо девочки поцелуями. — Великий народ, потерявший своих царей и вместе с ними свободу, призовет меня к себе, вручит корону, даст меч и благословит на схватку с семиглавым драконом.

— Я не понимаю, о чем ты, Андриск, — сказала Элия, — но я верю тебе, и знай, я буду тебя ждать.

Андриск растерянно взглянул на Элию. Теперь он не понимал, о чем она говорит, ведь ему было известно, что в римской семье всем распоряжается отец.

— Разве такое возможно? — пробормотал он. — Тебе не дадут ждать, девочка!

— Я знаю, как это сделать, Андриск. Ведь я римлянка.

И хотя Андриск по-прежнему ничего не понял, он закивал головой и воскликнул:

— Вот мы и поклялись в верности друг другу!

— Да помогут тебе боги, Андриск! — сказала Элия и отвернулась, чтобы скрыть хлынувшие слезы.

«СЫН МЕЛЬКАРТА»

Солнце уже стояло высоко, когда Деметрий и Диодор, покинув трюм, поднялись на нос корабля. Влажный ветер трепал волосы, вздымал края хитонов. Дышалось всей грудью.

Слева по борту тянулись покрытые черными лесами холмы, среди которых, как драгоценные камни, блистали белые виллы. Деметрий то следил за разворачивающимся берегом, то, наклонившись, разглядывал зеленоватые валы, рассыпающиеся сверкающей пылью. Ему было все внове. Диодор радовался удачному побегу и мысленно строил планы возвращения в антиохийский дворец.

Шум шагов заставил обернуться. Перед ними был человек толстый, как пифос, с красным лицом и седеющими волосами. Не трудно было догадаться, что это глава священного посольства Гасдрубал.

— В Египет торопитесь! — проговорил толстяк неестественно тонким для своего телосложения голосом.

— В Александрию, — небрежно бросил Деметрий. — Наш юный Птолемей…

Заметив, что Диодор вытаращил глаза, царевич оборвал фразу на полуслове. На лбу у него выступил пот.

— Можешь не продолжать, красавчик! — злорадно прошипел карфагенянин. — Сразу видно, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Юный Птолемей в Киренаике правит. А насчет беглых рабов в договоре между нашим городом и Римом есть особая статья, и я ее выполню, хотя бы мне пришлось еще на один день опоздать в Тир.

— Это низко! — закричал Деметрий. — Тебе же заплачено!

— За свободнорожденных египтян, членов посольства, а не за беглых.

— Не беглые мы! — вмешался Диодор, обретя дар речи. — Перед тобой, почтеннейший, царевич Деметрий, сын Селевка, внук Антиоха Великого, принятый ромеями в заложники. Я же — его воспитатель и советник.

— Царевич! — расхохотался карфагенянин. — Царевичем себя каждый назвать может. Это доказать надо!

— Доказать! — вспыхнул Диодор. — Когда великий Ганнибал у Антиоха Великого, моего благодетеля, убежища просил, доказательств не требовали. Я был тогда при дворе и помню, какой прием оказали твоему соотечественнику. И ведь не мы, сирийцы, решили выдать Ганнибала, хотя договор с ромеями это предписывал. Антиох его предупредил, и Ганнибал бежал в Армению. Все это на моих глазах было. Но если ты хочешь доказательств…

Диодор засунул руку за хитон и, выворотив внутренний карманчик, вытащил монету, блеснувшую на солнце.

— Сравни, почтеннейший! Похож внук на деда?

Гасдрубал отстранил монету.

— Я тебе верю, старик, — проговорил он вполне дружелюбно. — Антиохийку я на взгляд узнаю. Чистое золото, без обмана. И откуда бы ей у беглого раба взяться? — продолжал он, рассуждая сам с собой.

— И не каждый свободный ее имеет, — вставил Диодор. — Ведь это неразменная монета из рук самого Антиоха мне за усердие пожалована. Я ее все эти годы храню как талисман.

— А если вас ромеи хватятся? Как быть? — проговорил карфагенянин.

— Скоро не хватятся! — пояснил Диодор. — Ведь мы на охоту шли, да на другую дорогу свернули. Дня через три наши рабы нас искать начнут. А когда их пытать будут, чтобы узнать, где господа, они выдать не смогут, ибо сами ничего не знают. Рабов мы отослали, чтобы они все для охоты готовили. Еще два дня пройдет…

— А за пять дней мой «Сын Мелькарта» будет у Кипра, и его ромеям не догнать, — сказал толстяк. — Ловко вы следы замели! Да и повезло, что на меня напали. У меня с ромеями особые счеты. Ты же, царевич, — он обратился к Деметрию, — помни, на какой я риск иду.

Деметрий прижал руку к груди:

— Разве такое забыть! Сделаю все, что будет в моих силах.

Толстяк удалился, и его визгливый голос донесся с кормы. Матросы забегали по палубе, натягивая канаты. Захлопали дополнительные паруса, радуя сердце. «Сын Мелькарта» несся, как норовистый конь.

— Слушай, Деметрий, — проговорил Диодор, вытаскивая из-под гиматия сверток. — Ты вынес ромейский плен. Но теперь тебя ожидает самый страшный экзамен — испытание властью. Вот тут я выписал тебе несколько наставлений на всякий случай. — Он поднес свиток к глазам и начал читать: — «Будь подобен льву. Ходи на мягких лапах, а то когти затупишь. Не таи обиды на друзей. Будь к врагам беспощаден. Бойся лести. Она, как туман ядовитый, ползущий с гнилых болот. Головы кружит царям и помыслы вражьи скрывает…»

Деметрий громко зевнул:

— Много у тебя еще, старик?

— Столько, сколько необходимо, чтобы твое царствование стало счастливым, — ответил Диодор обиженно.

Деметрий пожал плечами:

— Счастливым… Разве тебе понять, что такое счастье?

АНТИОХИЙСКИЙ ПАРАД

В то утро, навсегда вошедшее в историю, главная улица Дафны приняла едва ли не все население Антиохии. Люди заняли одну сторону улицы. Другая сторона была отдана богам. Их вынесли не только из храмов Дафны, но собрали со всей Сирии. Статуи людей в пышных одеяниях и воинских доспехах, фигуры быков и львов стояли рядами, устремив на Деметрия неподвижный взгляд глиняных, каменных, яхонтовых и берилловых зрачков.

Деметрий стоял на помосте, утопавшем в роскошных мидийских коврах. На его голове сверкала золотом и тысячами драгоценных камней корона, о которой он мечтал столько лет. Когда-то она принадлежала основателю великой державы Александру. Едва остыло тело покорителя Вселенной, как пронырливый Птолемей похитил его из-под носа других полководцев и захоронил в Александрии. Корона и вместе с нею большая часть державы достались Селевку. С тех пор между Антиохией и Александрией, двумя сестрами-красавицами, не затухает пламя вражды. Наследники Селевка Селевкиды уверены в том, что верховенство должно принадлежать им, раз у них корона. Птолемеи считают наследниками Александра себя — ведь в царских садах Александрии, рядом с дворцом, покоятся останки великого македонянина.

Но вот под звуки труб вышли первые участники парада. Смуглолицые воины были одеты и вооружены как римские легионеры. Ветерок с Оронта колыхал красные и черные перья на шлемах. Блестели обнаженные гладиусы. Камни Антиохии содрогались от топота калиг.

Откуда-то послышались выкрики:

— Слава ромейскому оружию! Да здравствует Рим!

Но толпа угрюмо молчала. Антиохийцы помнили, что сирийцев вооружил по-римски Антиох, которого, в отличие от других носителей этого имени, в народе называли Пьяницей. Сама же затея принадлежала Лисе, как называли в народе Лисия. И если кончилась эра Антиохов — отца и сына — и началась эра Деметрия, зачем сохранять ромейское оружие, принесшее столько бед? Швырнуть бы его в Оронт вслед за Лисием!

Сирийский легион сменился отрядом мизийцев. Головы в черных кожаных шлемах. В правой руке — копье с треугольным наконечником, в левой — квадратный щит. За мизийцами двигался не меньший по численности отряд киликийцев — все в остроконечных шлемах и шерстяных хитонах цвета любимого ими моря.

Оживление вызвало появление македонских наемников. Они шли по шестеро боевой линией, выставив щетину сарисс[66]. У первого отряда были начищенные до блеска медные щиты. У остальных — серебряные. Пехоту сменила конница: гетайры[67] на белых нисейских конях, в золотой сбруе, с копьями к земле.

Затем началось нечто невообразимое. Вперед вышли юноши в длинных одеяниях с золотыми сосудами в руках. Они по данному кем-то сигналу их опрокинули, и тотчас распространился божественный аромат смешавшихся в воздухе кинамона, финегрена, амирака и шафрана.

Не успел он улетучиться, как появились носильщики. На богато разукрашенных носилках с золотыми и серебряными ножками в разнообразных позах возлежали совсем юные, молодые, немолодые, пожилые и совсем старые женщины. Это были жены Антиоха Пьяницы, доставшиеся красавцу Деметрию.

Сразу вслед за царским гаремом народу показали двух обросших волосами людей в железных ошейниках и кандалах. Находившиеся в толпе апамейцы узнали в одном из несчастных своего земляка, который первым прыгнул на ромейского посла. Второй, с безумными глазами, был известен едва ли не всем антиохийцам. Этот бродячий философ Исократ прибыл в столицу из Коринфа через несколько дней после происшествия в Апамее. Собирая огромные толпы, он употребил всю силу своего красноречия, доказывая, что Гней Октавий убит по праву и так же следует поступить с другим послом, а ромейский корабль должен быть сожжен, как сирийские корабли.

Поравнявшись с помостом, философ протянул к Деметрию руки в оковах и завопил:

— За что ты меня выдаешь ромеям, Деметрий? Я — чужеземец, и руки мои чисты, а твои запятнаны кровью брата. Будь проклят, убийца!

Толпа загудела. И не столько ее взволновала несправедливость к чужестранцу, защищавшему честь Сирии, сколько проклятье, завершившее парад. Антиохийцы были суеверны.

Расходясь по домам, люди вспоминали Лаодику. Почему она не разделила радость брата? Не помышляет ли сама о царской власти?

ЛАОДИКА, РАДУЙСЯ!

«…Тебя приветствует Полибий, сын Ликорты, находящийся в изгнании. В городе, где оказались твой супруг и сыновья, жил и кончил жизнь своей смертью мой друг Телекл. Получив возможность его навестить, я познакомился с твоим сыном Александром и видел, как он работает над картиной, которую тебе посылаю. Я имел возможность убедиться, как талантлив и благороден твой сын. Быть настоящим художником, особенно в наше время, более почетно, чем носить корону. Как только мой друг скончался, Александр бежал. С тех пор прошло несколько месяцев, но ромеям не удалось его поймать. Италия покрыта лесами, особенно густыми на севере. Там беглец может скрыться, как иголка в стоге сена. Будем молить богов, чтобы они сохранили Александру жизнь.

Полибий».

Лаодика отложила письмо в сторону и поставила перед собой картину.

«Персей и Андромеда! Прекрасная эллинская сказка! — думала она. — Я рассказывала ее детям, когда мы были в Пелле. Борьба с чудовищем. Шапка-невидимка. Крылатые сандалии. Дети слушали, затаив дыхание. А потом Александр радостно закричал:

— Это про моего папу! Про моего папу!

Я засмеялась:

— Персей, спасший Андромеду, был сыном Зевса, а твой отец — сын Филиппа.

Но мальчик оказался прав. Мой Персей в самом деле бросил вызов ромейскому дракону, подмявшему под себя едва ли не все народы круга земель. Только у него не было шапки-невидимки и крылатых сандалий. И никто из царей не пришел ему на помощь. Мой сын! Может быть, ты явишься из свободных, неподвластных дракону, лесов и гор и продолжишь дело отца? Или это будет смельчак с другим именем… Вы освободите Македонию и Сирию, Элладу, Ливию, вы спасете многих Андромед. Но храбреца не будут звать Деметрием».

Губы Лаодики покривила презрительная усмешка.

— Тебя, мой брат, хватило лишь на то, чтобы прикончить беззащитного мальчика Антиоха и старца Лисия, верно служившего нашему отцу. Ты выдал ромеям людей, защитивших достоинство Сирии, чтобы заслужить похвалу своих тюремщиков. В Италии у тебя хватало времени лишь на охоту и вино. Ты даже не попытался встретиться с племянниками. Ты, как ворона павлиньими перьями, щеголял красноречием Диодора. Даже мысль о бегстве принадлежала не тебе, а эллину Полибию, приславшему мне с Диодором весть об Александре.

Лаодика прижала картину к груди. Сердце ее наполнилось гордостью: «Мой сын не похож на Деметрия».

ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ К ЗВЕЗДАМ

Улица поднималась в гору. Полибий знал, что вскоре будет перекресток, а после него — спуск. Дом Сульпиция Гала — слева.

Этой встречи захотел сам Сульпиций. Раб, которого он прислал, объяснил, как быстрее дойти, указал час визита, а также передал просьбу сохранить приглашение в тайне. «И зачем я понадобился Сульпицию? — недоумевал Полибий. — Не хочет ли он сообщить какие-нибудь благоприятные для ахейцев новости? Или просто хочет познакомиться? Ведь человеку, занимающемуся астрономией, не так легко найти в Риме собеседника».

Так он шел, почти бежал, теряясь в догадках. Огромный зал. Полки с книгами. Рядом — сфера. Хозяин дома выходит из-за стола ему навстречу. На высокий лоб ниспадают седые волосы. В карих глазах светится ум.

Они садятся друг против друга. Первые слова приветствия. Сульпиций говорит по-эллински, как эллин.

— Я призвал тебя, чтобы поблагодарить за оказанную помощь.

Полибий вскинул брови.

— Не удивляйся! — продолжал Сульпиций. — Речь идет о побеге Деметрия, который ты устроил. Могу сообщить, что Деметрий достиг Антиохии и занял престол. Его послы везут в дар Юпитеру Капитолийскому золотой венок в десять тысяч фунтов и убийцу Гнея Октавия. Тебя это радует?

— Но… — смутился Полибий.

Сульпиций Гал поднял ладонь:

— Я догадываюсь о твоих мыслях. Разумеется, ты горд, что, будучи изгнанником, без всякой поддержки, решил судьбу великой державы, вернув ей законного царя. Но тебя пугает, что я, сенатор, знаю о твоем участии в этом деле. Ведь так?

Полибий утвердительно кивнул.

— Не волнуйся. После посещения Сирии у меня самого возникла мысль дать Деметрию тот же совет. Я сделал бы это, если б не был сенатором. Ты словно прочел мои мысли. С замиранием сердца следил я за подготовкой побега.

— Хорошо, что я об этом не догадывался, — вставил Полибий, — а то быть бы Деметрию и сейчас в Риме.

— В том, что твоя тайна стала мне известна, виноваты другие. Что ты скажешь о людях, теряющих такие письма?

Он перевернул лежавший перед ним листок, и Полибий тотчас узнал свою печать.

Взяв письмо, консул разорвал его на мелкие клочки.

— Не исключено, — продолжал он, глядя в глаза Полибию, — что тобою руководило не только желание проверить свои силы, которым нет сейчас применения, но и надежда на возможную помощь из Сирии. Должен тебя разочаровать. Головы у царей устроены по-иному, чем у нас, смертных. Они помнят обиды, но забывают благодеяния. За примерами ходить не надо. В Сирии Деметрий уже успел убить своего братца Антиоха и его воспитателя Лисия. Своего наставника Диодора он прогнал — хорошо еще, что не казнил! Думаешь, Деметрий помнит о тебе?

Полибий отрицательно помотал головой.

— Поговорим о другом! — произнес сенатор, благоговейно касаясь пальцами сферы. — Тебя, наверное, заинтересует, что до меня этой сферой владел Архимед и что она — дело его рук и ума.

— Как же она оказалась у тебя?! — воскликнул Полибий.

— Не удивляйся! Под командованием Марцелла, осаждавшего Сиракузы, были не только убийцы Архимеда, но и его почитатели. Им не удалось спасти жизнь великого ученого, но они сделали все, чтобы сохранить его творения. Эту сферу вместе с сочинениями Архимеда привез в Рим мой отец. Он был квестором Марцелла. С детства я познаю мудрость Архимеда и стараюсь продвинуться в астрономии.

— Но как же ты сочетаешь астрономию со службой государству?

— Я вижу, ты знаком с учением Эпикура, — сказал хозяин. — Ты имеешь в виду его наставление: «Мудрец не должен заниматься политикой». Доживи Эпикур до времени Ганнибала, он мог бы добавить: «Судьба Архимеда — пример того, что ожидает мудреца, вникающего в государственные дела». Но зато противник Эпикура Зенон, окажись он долговечнее, ответил бы: «Нет! Архимед погиб потому, что слишком поздно занялся государственной деятельностью. Если бы он сочетал занятия геометрией с политикой, Сиракузы не втянулись бы в пагубную войну с Римом». И мне кажется, прав Зенон.

— Я тоже согласен с Зеноном, — продолжил Полибий. — Ученый, будь он астрономом или историком, прежде всего гражданин, а следовательно, и политик.

— Но ведь Зенон говорил о гражданине ойкумены, о космополите, а не о гражданстве в том смысле, которое вкладывал в это слово Аристотель.

— Во времена Аристотеля возникла всемирная держава Александра, но она оказалась недолговечной. Другое дело — Рим. Он объединил весь Запад и часть Востока. Пройдет немного времени — Пергам, Сирия и Египет тоже станут римскими владениями, и тогда слово «римский гражданин» приобретет смысл «гражданин ойкумены»… В своей истории я стараюсь показать, что…

В глазах Сульпиция блеснул огонек.

— Ты избрал трудный путь, Полибий, мне остается тебе пожелать: через тернии к звездам!

Возвращаясь домой, Полибий пытался осмыслить встречу с астрономом в тоге: «Моя помощь Деметрию осталась безнаказанной. Но окончилась провалом моя попытка доказать самому себе и поколению отчаявшихся, что я что-то разумею в политике. Полагая, что действую в интересах Ахайи, я действовал в интересах Рима. Не потому ли Сульпиций назвал мой путь трудным?»

В БРУНДИЗИИ

Корабль, на котором должен был отплыть Андриск, стоял под погрузкой, и у юноши оставалось время, чтобы пройтись по городу, о котором он много слышал.

Эпирские купцы испокон веков привозили сюда свои товары, и по их рассказам брундизийцы отличались редким гостеприимством. И отсюда же на кораблях переправилось ромейское войско, превратившее Эпир в пустыню.

Едва Андриск прошел два десятка шагов, как столкнулся лицом к лицу с Теренцием.

— Как хорошо, что и в чужом городе можно встретить старого знакомого! — воскликнул карфагенянин. — А где Макк и Доссен?

— Наш театр распался, — сказал Андриск. — Я по поручению патрона направляюсь в Пергам.

Он назвал этот город наугад, не желая посвящать Теренция в свои планы.

— А я в Афины, — отозвался Теренций. — Меня охватило непонятное отчаяние, и я почувствовал, что больше не могу оставаться в Риме. Я не помню своей родины, я вырос в Италии, и все же я чужестранец. Все здесь мне чужое.

— Мне тоже, — вздохнул Андриск.

— Тогда ты меня поймешь. Может быть, в Афинах я почувствую себя по-настоящему свободным. Окунусь в толчею древнего и великого города, вдохну воздух, которым дышал Менандр. Когда же приду в себя, поеду в Карфаген, поищу родителей.

— Все эти годы я искал отца и уже отчаялся его найти, — сказал Андриск. — А ведь он где-то в Италии.

— Да, — подхватил Теренций. — Рабство наложило невидимые клейма на наши души. И как ни стараются те, которым мы дороги, не напоминать нам о нашем прошлом, разве его можно забыть? Кажется, в этом истинная причина моего бегства.

— Почему ты называешь это бегством? Ведь ты волен распоряжаться своей судьбой.

Теренций задумался.

— Видишь ли, — сказал он доверительно. — В Риме остались мои знатные покровители. Это милые, прекрасно образованные юноши, сделавшие все, чтобы мои комедии имели успех. Я им многим обязан. Но надоело чувствовать себя бедным родственником. Я хочу быть свободным. Я не смог бы объяснить им всего, что говорю тебе. Я уехал, не простившись. Даже не написав письма. Но я оставил им свою комедию «Братья», — кажется, это лучшее из написанного мною.

— Понимаю тебя. У каждого человека порой возникает неодолимое желание начать новую жизнь. Сознаюсь, я тоже нахожусь на таком перепутье: я надеюсь создать свой театр и уже выбрал для себя коронную роль. Какую? Не спрашивай меня. Скажи, когда отправляется твой корабль?

— Завтра утром, — ответил Теренций.

— А мой — через два дня. Желаю тебе, Теренций, счастливого плавания, новых друзей и новых зрителей.

— А тебе, Андриск, удачи в твоей коронной роли, какой бы она ни была.

Не зная, как убить время, Андриск стал наблюдать за судном, подошедшим к молу. Это был «торговец», как называли в Эпире круглые грузовые суда в отличие от длинных военных. В трюме «торговца» его самого привезли в Италию.

Один из матросов спрыгнул на берег и прикрепил к каменному столбику брошенный с борта канат. Спустили лестницу. К ней подошли два легионера с обнаженными мечами. «Сейчас выведут рабов, — подумал Андриск. — Вот и они!»

Те двое, которых Андриск принял за рабов, были в цепях. Один грязный, обросший волосами, словно его год не касались ножницы, другой — подтянутый, опрятно одетый, с бледным выразительным лицом. Спустившись на берег, звероподобный узник стал мычать что-то невразумительное. Взгляд его блуждал.

Другой крикнул:

— Смотрите на меня! Я — Лептин!

Имя это не говорило Андриску ни о чем, как и десятку неведомо откуда подошедших брундизийцев.

— Да, я Лептин, убивший Октавия и спасший честь Сирии. Не давайте становиться себе на горло! Действуйте как я! А Деметрий — пес, вскормленный ромеями, будь он проклят!

Андриск почувствовал прикосновение к своему плечу и обернулся.

Это был ромей.

— Ты должен знать греческий, — сказал он по-латыни. — О чем он?

Андриск подумал, что не следует распространяться, и ответил коротко:

— Он назвал свое имя. Его зовут Лептином. Он гордится тем, что совершил.

— А что он такое сделал?

Андриск пожал плечами:

— Он сказал что-то непонятное.

Оставшись один и стараясь вникнуть в смысл только что им увиденного и услышанного, юноша вспомнил слова Блоссия: «В мире нет ничего случайного». «Значит, — думал он, — судьба, направив меня в Брундизий и столкнув сначала с Теренцием, а затем с этими узниками, хотела о чем-то предупредить? О чем?»

В РИМ

Блоссий торопливо шагал по обочине дороги. Широкополая шляпа защищала от солнца, но не могла укрыть от пыли, поднимавшейся при каждом порыве ветра. Старик шел, не замедляя движения, не поворачивая головы.

Это была одна из мощеных дорог, пересекавших Италию во всех направлениях и сходившихся в Риме. Они носили имена тех цензоров или консулов, которые добились решения об их постройке, — та же, по которой он шел, называлась не только дорогой Аппия, но и царицей дорог, потому что была древнее других.

Издали она казалась гладкой, как лезвие меча, — ни единой выемки и шероховатости. Камни будто вросли в землю и стали такой же частью местности, как холмы, поросшие рыжей травой, как пинии и небо в бегущих облаках.

Блоссию вспомнился яркий солнечный день, когда его в толпе рабов гнали по дороге в Кумы. Тогда он уже ни на что не надеялся. Но судьба подарила ему свободу, сделала учителем, дала учеников. Он успел их полюбить, и они полюбили его. У него появился дом и книги. И все это унесено, словно порывом ветра. Недаром говорят: «Не носись со своим счастьем. Подуешь, и улетит». Элия в Риме. Андриск неизвестно где. Он прислал письмо, из которого можно понять, что тот покидает Италию. Судьба соединила Блоссия с другими двумя учениками. Он уже знал их имена: Семпрония и Тиберий. Их отец — консул Тиберий Семпроний Гракх, мать — Корнелия, дочь Сципиона Африканского. Его рекомендовал эллин Полибий. Филоник не захотел отпускать, и тогда Блоссий оставил ему дом и все, что в нем было, кроме вот этого.

Он опустил с плеч котомку и нащупал сквозь материю толстые твердые губы, нос с горбинкой. «Что было бы с миром, — думал Блоссий, — если бы ты в ту бурную ночь не доплыл до берега? Ты не нашел бы в Элладе учеников, и Эллада не обрела бы в тебе своего учителя. И о тебе никто бы не узнал в Риме. Ты учил, что нет ни эллина, ни варвара, ни господина, ни раба, а есть добро и зло, красота и безобразие, целесообразность и хаос. И есть мир, созданный разумом для людей и богов, ибо разум — это то, что главенствует надо всем. И может быть, отблеск божественного знания проникнет в темные души, и Рим станет для тебя тем же, чем были Афины».

ЗОВ БУРИ

Снаружи бесновалась буря. Она выла сотней разъяренных молосских псов и билась о стены кудлатым лбом, бессильная понять, что перед нею не наскоро слепленная пастушья хижина, а сложенный из крепких камней дом фракийского князя.

От пылающего очага по залу разливалось приятное тепло. Языки пламени выхватывали из мрака то мужественное лицо князя Барсабы, то стройного юношу, то брошенный в угол холщовый мешок странника, то стол с пузатыми кувшинами и снедью.

— Надо ли ожидать чуда? — проговорил Андриск, наливая себе вина. — Люди забыли простые истины. Ты ведь знаешь поговорку: «Действуй так, словно пожар в твоем доме». А мы, македоняне, когда пожар объял Сирию, делали вид, что это нас не касается. Потом, когда пламя войны добралось до нас, все отвернулись, чтобы не вдохнуть дыма.

Взглянув на юношу, Барсаба произнес торжественно:

— Ты прав! Сотни лет наши народы жили бок о бок. Что с соседями не случается? Порой мы без спроса появлялись у ваших домов. Но и вы не оставались в долгу, помогая нашим недругам. Теперь же надо забыть о раздорах и протянуть друг другу руки.

Он сделал большой глоток и сунул ритон в подставку, имевшую форму треножника.

Андриск отпил из своего фиала и, приблизив его к княжескому ритону, сказал:

— Мой дед Филипп первым понял, какую угрозу представляет Рим. Он заключил союз с Ганнибалом и сделал все, чтобы вражда между македонянами и фракийцами была забыта. Мой отец Персей отдал тебе в жены мою сестру. С горечью я узнал, что она ушла в Аид. Но все же мы остались родственниками. Я пришел к тебе, как к брату, с просьбой о помощи.

Барсаба поднес ритон к губам и выпил его до дна.

— Во Фракии двадцать племен. Под моей властью лишь одно из них. Если я призову к войне, князья мне скажут: «Откуда ты знаешь, что юноша, пришедший к тебе, сын Персея?»

— А ты им ответь: «Он похож на мою жену, которая ушла в Аид», и они тебе поверят.

— Может быть, и поверят. Но одни они войну против ромеев все равно не начнут. Вот если бы тебе согласился помочь царь Пергама Аттал… Словом, советую тебе посетить Пергам. Я помогу тебе добраться до Салоник. Тебя посадят на корабль. Аттал, после того как выслали из Рима его брата Эвмена, стал римоненавистником. Ты можешь на него рассчитывать.

ЭЛИЯ

«Вполне счастливы одни лишь боги». Каждому приходится когда-нибудь на самом себе или на судьбе близких познать справедливость этой поговорки. Казалось бы, чего недоставало консуляру Элию Пету для полного счастья. Если кто-нибудь хотел указать пример благополучия, обычно вспоминал его семью — жену, двух сыновей и трех дочерей. А сам ее глава? Разве это не образец человека, умеющего сохранить в любых обстоятельствах трезвость ума и спокойствие духа? Поэтому его миновали обвинения и нападки, которые подчас превращали курию в поле бескровного боя.

Но вот совершенно неожиданно что-то стряслось с Терцией[68].

Всю семью, всех домочадцев вконец измучили ее, казалось бы, беспричинные слезы и крики. Вызывали медика-грека. Прописал какие-то капли. Не помогли.

Наконец призналась: «Хочу служить Весте». — «А ты знаешь, что это такое? — в ужасе спрашивала мать. — Тридцать лет ты будешь жить вне дома. У тебя не будет своей семьи и детей». Пришлось Элию Пету успокаивать обеих. Жене он внушал, что служение Весте принесет семье великий почет, и приводил примеры того, как весталки удостаивались большей славы, чем консулы. У дочери он пытался выяснить, откуда возникло желание стать весталкой. Терция долго молчала, а потом с таинственным видом сказала:

— Мне снился сон. Я видела себя в белом, идущей по Риму, и все называли меня Аматой.

Это объяснение успокоило отца, но не мать.

— Мало ли что снится! — кричала она, пытаясь убедить мужа. — Однажды мне приснилось, что я скачу на коне. Верная примета к смерти. А вот видишь — жива! И потом, все равно не возьмут: у нее родинка на том же месте, что и у меня, под ухом.

— Да! — обрадовался Элий. — О родинке я не подумал. Но знаешь что: не будем расстраивать ее. Пусть идет к великому понтифику. Ведь ему придется выбирать из сорока девочек.

Взволнованная мать немного успокоилась, а Терция, узнав, что ей разрешено идти к понтифику, упорно твердила:

— Все равно выберут меня!

— Почему ты так уверена? — улыбнулся отец.

— Я же сказала, мне снился сон…

И вот настал день, которого все, кроме Элии, ждали со страхом. Вернется ли Элия домой, чтобы жить, как все, или станет одной из шести жриц, лишенных всего, о чем мечтает любая девушка, но обладающих почетом, которого не может добиться ни одна из них.

Она вышла из дому одна, как было предписано священными правилами, и исчезла в дверях храма Весты. Почти одновременно с ней в храм вошли еще тридцать девять девочек.

Через час из святилища одна за другой потянулись отвергнутые. Элии среди них не было. И вскоре к дому Элия Пета зашагал великий понтифик.

— Поздравляю тебя, Секст Элий Пет, с великой честью! — торжественно произнес он, входя в атрий. — Твоя младшая дочь Элия угодна Весте.

АТТАЛ

Аттал слушал Андриска, наклонив голову. С первых же слов юноши царь заподозрил, что человек, назвавшийся Филиппом, сыном Персея, не тот, за кого себя выдает. Разумеется, несколько лет пребывания в плену, особенно в ромейском, могли многое стереть из памяти. Но есть вещи, которые не забываются. Юноша говорил на эллинском языке, произнося свистящие согласные не так, как македонцы. Македонец сказал бы не «Сирия», а «Ширия». Несколько раз царь порывался встать и позвать стражу. Но в словах юноши было столько страсти, желания отомстить Риму, веры в возможность союза царей против кровожадной римской волчицы, что Аттал подумал: «Может быть, это все-таки сын Персея?»

— Скажи, — спросил он, — откуда родом твой наставник Эвагор, с которым ты оказался в Альбе Фуцинской? Я был в юности послом моего брата при дворе Персея и познакомился в Пелле с одним из царских друзей. Его тоже звали Эвагором. Он был из Эпира.

— Мой Эвагор был коренным македонянином, — сказал Андриск.

Теперь Аттал был уверен, что перед ним самозванец, и все же продолжал слушать.

— После того как мне удалось бежать, — продолжал Андриск, — я жил сначала в горах. Италийцы — прекрасные люди. Не чета римлянам. Впервые после всего, что мне пришлось пережить в Альбе Фуцинской, я ощутил себя человеком. Я научился делать все, что делали они, не гнушаясь никакой работой: стриг животных, спаривал баранов и овец, сдирал шкуры, мыл их в ручье. Пастухи помогли мне добраться до Брундизия. Оттуда я на рыбачьем суденышке переправился в Эпир, пешком прошел по некогда цветущей стране, превращенной ромеями в пустыню. Представь покинутые города, вой молосских псов, стаи которых добывают себе пропитание в обезлюдевшей стране охотой на диких зверей. Избежать верной гибели помогло мне знание повадок этих собак. Ведь и италийцы используют молосов для охраны стад.

— А чем ты питался в пути? — поинтересовался царь.

— Я могу тебе ответить словами Филемона из его трагедии «Философы»: моими спутниками были «сухая смоква, корка да глоток воды». Ромеи не вырыли садовых деревьев, чтобы увезти с собой. Воды было вдоволь, а ячменными лепешками меня снабдили италийцы. Эвагор мне много рассказывал о Зеноне Китионском и о его воздержанности в пище. Мне представилась возможность стать последователем Зенона…

— Как тебе удалось прочитать Филемона? — спросил Аттал. — Может быть, в Альбе Фуцинской была библиотека?

— В Альбе не найти даже одной книги, — отвечал Андриск, — и Филемона я не читал. Но Эвагор был библиотекарем моего отца и обладал невероятной памятью.

«Молодец, — подумал Аттал. — Но как этот самозванец узнал о Зеноне?»

— Пройдя горами родной Македонии, я оказался во Фракии. Князь Барсаба оказал мне гостеприимство. Ведь он женат на моей сестре. Но помощи он не обещал. Во Фракии много князей, и он не может решать за всех.

— Нам труднее, чем Барсабе, — сказал Аттал. — Я единоличный правитель, но за мною следят тысячи глаз. Пергам переполнен ромейскими лазутчиками. Тебе лучше поселиться в одном из моих приморских городов. Там много твоих соотечественников. Ты найдешь с ними общий язык. Но будь похож на Зенона, презиравшего болтунов. Храни свою тайну, чтобы не подвести ни себя, ни тех, кто к тебе благоволит.

Опускаясь в нижний город, Андриск припоминал каждое слово и каждый жест царя. «Кажется, Аттал не поверил, что я Филипп. Но он не вызвал стражей, не приказал меня схватить. Он разрешил мне поселиться в своем царстве, надеясь, что я ему когда-нибудь пригожусь. А как понять его слова о македонянах и общем с ними языке? Наверное, мне надо влезть в шкуру настоящего македонянина, чтобы с первого слова было ясно, что я не чужак. Но ведь Аттал не дал мне денег. Придется заняться телячьими шкурами[69]. На них здесь большой спрос».

СОЗИДАНИЕ

Спит Рим, утомленный дневными заботами. Ночь простерла над ним звездную тогу. Спит Рим, вознесшись в своих честолюбивых помыслах над всем миром. Спит город, чье короткое имя внушает ужас и обитателям болот, скованных сарматским морозом, и жителям аравийских пустынь, сожженных полуденным зноем. Спит Рим, не ведая, что принесет ему новый день. Какие цари склонят перед ним головы? Где прольется кровь? Через какие ворота будут введены толпы новых рабов? Спит Рим, не зная, что угроза зреет в нем самом. Спящему Риму видятся счастливые сны. Завистливые боги, уже обрекшие его на губительную междоусобицу, не посылают правдивых знамений.

Спит Рим, и только в таблине дома на Палатине всю ночь не гаснет свет. Полибий — за столом, в ночном хитоне, босой. Ни звука. Только шелестит папирус, и ему в такт поскрипывает каламос. Слов не надо искать. Они сами возникают на гребне памяти и, скатываясь на папирус, занимают свои места. К одной фразе пристраивается другая, и все они вместе, заполняя дарованное им пространство, скрываются за изгибом свитка. Полоса папируса, разворачиваясь под пальцами, кажется дорогой, ведущей в бескрайнюю даль. Путник не испытывает страха оттого, что эта дорога длинна, а ощущает неведомую ему радость созидания и непонятную уверенность в том, что никому не удастся остановить движения к цели.

А до этого три дня он ходил из угла в угол таблина, не замечая никого. Откуда-то, словно из небытия, возникали первые фразы. Он повторял их сначала про себя, а затем и вслух, но они не связывались друг с другом. И он ходил и ходил, пока не свалился в изнеможении. И теперь словно кто-то разбудил его. Он вскочил, не одеваясь, подбежал к столу, зажег светильник и вытащил папирус.

Ганнибалу потребовалось девяносто дней, чтобы пройти Иберию, спуститься в земли кельтов с Пиренейских гор, перейти Рону, подняться в Альпы и спуститься оттуда в Италию. Полибию же хватило половины длинной зимней ночи, чтобы повторить этот путь на папирусе, и еще осталось время для того, чтобы рассказать о первых битвах в Италии, о Тицине и Требии, о молниеносных ударах, заставлявших ромейских полководцев бежать, устилая поля и леса трупами.

Уже запели петухи, когда Полибий дошел до описания перехода Ганнибала через болота Этрурии. Тимей, доживи он до Ганнибаловой войны, наверное, уделил бы этому событию целую книгу. Он начал бы с описания болот, сравнив их с болотами Колхиды, и заодно вспомнил бы об аргонавтах, прошедших эти болота тысячу лет назад. Потом он перешел бы к живописанию ужасов блуждания во мраке. Луну нужно спрятать за облака, чтобы читателем овладел ужас, пережитый войском. А чтобы он почувствовал и нестерпимую боль, Тимей рассказал бы о болезни глаза у Ганнибала и о том, как полководец пересел с лошади на слона и индийский погонщик обвязал ему голову черной повязкой. И книга была бы, конечно, закончена длинным перечнем всех одноглазых воителей и описанием их побед.

Раздражение, вызванное воспоминанием о Тимее, влило в Полибия новые силы. Ганнибалу приходилось сражаться с Семпронием, Фламинием, Фабием, Марцеллом, Сципионом. «А мой соперник, Тимей, — думал Полибий, — историк болтливый и лживый. Фукидиду приходилось отстаивать истину в соперничестве с теми, кого он называет рассказчиками басен. Но он не указывает их имен. Я же назову их поименно, разберу их труды, выставлю на посмешище. Но это будет потом».

Окунув каламос в чернила, он поднес его к папирусу и написал, завершая главу: «Многие лошади потеряли подковы, потому что шли непрерывно по грязи. Сам Ганнибал едва спасся на уцелевшем слоне. Тяжелые страдания причинила ему глазная болезнь, которая лишила его глаза».

Розовый свет, пробившись сквозь окошко у потолка, осветил скользящую полосу папируса и нависшую над ней загорелую руку, совершавшую мерные движения. Полоса, заполненная остроугольными эллинскими буквами, сползала со стола. Но это уже был не папирус, купленный на Велабре за один денарий, он превратился в книгу, созданную на века.

Часть третья

ЦАРИ И САМОЗВАНЦЫ

В ШКОЛЕ

Солнце еще не взошло, но на Палатине уже хлопали массивные двери особняков. Заливисто кричали петухи. Угрюмые и заспанные рабы сновали туда-сюда с метлами, ведрами и совками. По плитам мостовой прогромыхала груженная кирпичом повозка. Дюжий возница, привстав, нахлестывал лошадей. Днем ездить на повозках в Риме запрещалось.

В то раннее утро дом Корнелии покинули Тиберий и его педагог Спендий. Раб нес фонарь, освещая им дорогу. Мальчик обеими руками прижимал к себе коробку с навощенными табличками. Он любил эти утренние прогулки, когда ночь еще не уступила всех своих прав дню, а день был еще не господином, а робким просителем.

Вот топают в подбитых гвоздями сандалиях городские эдилы. Они уже совершили обход и делятся ночными впечатлениями. Нетрудно догадаться, что они взволнованы поимкой беглого раба и решают его судьбу. По другой стороне улицы прошел нетвердыми шагами какой-то завсегдатай Субурры. Вместо песни из его глотки вырывались булькающие звуки. Язык заплетался не меньше, чем ноги.

— Тьфу! — сплюнул ему вслед Спендий. — Этому бездельнику каждый день — Сатурналии[70].

Тиберий не заметил, как они вышли на Форум, казавшийся из-за утренней пустоты бесконечно огромным. У высокой деревянной арки с надписью «Сенат и римский народ» педагог остановил мальчика.

— Красиво? — спросил Спендий, показывая на буквы, ярко блестевшие в первых лучах восходящего светила.

— Очень! — согласился мальчик.

— Под этой аркой проезжал на триумфальной колеснице твой отец Тиберий Семпроний Гракх.

— Ты мне никогда не рассказывал об этом триумфе, Спендий! Как это было?

— Твой отец получил триумф в свое первое консульство[71] за победу над дикими обитателями Сардинии. Весь Форум был заполнен. Встречать победителя вышел сенат в полном составе. На золоченой колеснице стоял рядом с отцом твой старший брат, покойный Марк[72]. Семпрония была еще совсем малышкой, а тебя и вовсе не было на свете. За колесницей шагали воины с лавровыми ветвями в руках. Они пели припевки, высмеивавшие твоего отца, хотя он был достойнейшим человеком.

— А что это за припевки?

— Если бы я их и запомнил, тебе пересказывать не стал бы. Они предназначены только для времени триумфа и поются, чтобы триумфатору не завидовали боги. Люди же твоему отцу никогда не завидовали, хотя ему улыбалась фортуна. Тиберий Семпроний Гракх доставил в Рим столько рабов, сколько до него не удавалось никому. Кстати, как раз тогда и возникла поговорка: «Дешев, как сард». Сарды оказались такими дикими, что их никто не хотел покупать.

Видимо, Тиберий ожидал, что ему расскажут что-нибудь более интересное. Во всяком случае, не дав педагогу закончить, он потянул его за тунику:

— Пойдем, Спендий, а то опоздаем!

И они торопливо зашагали мимо многочисленных статуй из бронзы и мрамора. В левом углу Форума, напротив памятной колонны, воздвигнутой в честь морской победы, находился длинный портик. Прикрепленный к его колоннам льняной занавес отделял школьное помещение.

Занятия еще не начались, но ученики были на своих местах. Мальчики и девочки, сидя на низких скамейках, смеялись и громко обменивались детскими новостями. Увидя Тиберия, краснощекий мальчик Марк Октавий бросился к нему. После того как его отец, претор Октавий, был растерзан толпой в Лаодикее, богатая вдова Корнелия стала помогать осиротевшей семье. Дружили вдовы, дружили сыновья. Марк и Тиберий в школе сидели на одной скамье, а после занятий направлялись на Марсово поле поиграть в мяч, побегать с Молосом, посмотреть на обучение новобранцев.

Устроившись на скамье рядом с Марком, Тиберий достал стилос и раскрыл навощенные таблички. Вошел учитель, чернобородый грек из Тарента. Он основал свою школу лет десять назад, когда выкупился из рабства. Это была едва ли не первая публичная школа в Риме, и, поскольку она находилась на Форуме, сюда отдавали детей многие знатные обитатели соседнего Палатина.

Учитель сел на катедру и положил на колени длинную узкую линейку. В римской школе была военная дисциплина. Малейшее неповиновение или оплошность — и в ход пускались линейка или розги.

Сегодня суровое лицо учителя выглядело необычно приветливым. Его длинные волосы были причесаны. Ведь завтра каникулы, и он наконец отдохнет от своих учеников.

— Марк! — обратился учитель к Октавию.

Мальчик встал.

— Расскажи статью о земельном максимуме в законах Секстия Лициния!

— Никто да не имеет более пятисот югеров[73] общественной земли.

— Можно спросить? — раздался голос Тиберия.

— Спрашивай!

— Если запрещено занимать более пятисот югеров, то почему у Сципиона Эмилиана более двух тысяч югеров? Я слышал об этом, когда сестра выходила замуж.

— Пусть тебе это объяснит сам Эмилиан, — ответил учитель.

Потом учитель взял свиток и стал его читать по-гречески:

— У водоема повстречались ягненок с волком. Щелкая зубами, ища повода для ссоры, волк закричал: «Зачем ты, негодный, мутишь воду!» — «Но ведь вода течет от тебя ко мне!» — робко возразил кудрошерстый. Бессильный перед истиной, волк заорал: «Но ты возводил на меня хулу в прошлом году!» — «Тогда меня не было на свете», — жалобно проблеял ягненок. «Так это был твой отец!» — зарычал волк и, оскалив зубы, бросился на ягненка.

Марк толкнул Тиберия локтем:

— Вот тебе и ответ! Сила сама себе закон!

Учитель улыбнулся:

— Октавий прав. Ответ дан на эзоповом языке.

Когда солнце поднялось высоко и залило ярким светом Форум, зазвонил колокол. Казалось, что он вместе с учениками радовался предстоящему отдыху.

— Ка-ни-ку-лы, ка-ни-ку-лы! — заливался он. — Каникулы!

Дети выбежали на Форум. Их звонкие голоса смешались с криками зазывал:

— Кому раков? Кому раков?.. Свежие пирожки с рыбой! Меняю сикли на денарии!

Тиберий направился к сестре. Мать сказала, что он узнает у нее интересную новость.

СУПРУГИ

Тиберий Семпроний Гракх отодвинул занавес и на цыпочках вступил в кубикул[74]. Бурное заседание в курии протянулось до заката, а после того пришлось еще идти к Сципиону Назике для приватного обсуждения государственных дел.

У изголовья мерцал светильник, выхватывая из мрака милое лицо Корнелии, ее обнаженную руку и белый свиток папируса на полу. Тридцать лет назад он ввел ее в свой дом. Тогда он был народным трибуном, а она — четырнадцатилетней девочкой, выделявшейся из своих сверстниц лишь тем, что ее отцом был великий Сципион. Теперь она сама красота, дар богов. Тиберий мог бы так стоять часами и любоваться ею. Но он приходил усталый. Да и шестьдесят пять лет — немалые годы. На Корнелии лежали дом и воспитание детей. На нем же тяжелым грузом — государственные дела: дважды консульская власть, цензура, проконсульство в Сардинии, а затем в Испании Ближней, посольства в Македонию и в Азию. Находясь многие годы вне Рима, он всегда был мысленно с ней и, возвращаясь домой, находил Корнелию еще более прекрасной.

Корнелия открыла глаза, и ее лицо осветила улыбка. Она протянула ладонь, и Тиберий, поднеся пальцы к губам, покрывал их один за другим поцелуями. «Моя владычица, — думал он. — В сенате мы решаем судьбы царств, а дома я не господин, а счастливый подданный».

Корнелия не имела привычки спрашивать, как прошел день. Но по ее глазам Тиберий всегда угадывал каждое ее желание. Он начал рассказывать, ничего не пропуская, по порядку, делая ее соучастницей государственных дел. Она внимательно слушала, мысленно представляя тех, кому он вслед за консулом давал слово. Лицо у нее стало суровым, когда Тиберий пересказывал речь Катона — смертельного врага ее отца, и постепенно смягчилось, когда Катона сменил Сципион Назика. Тиберий ощутил ее волнение, когда он рассказывал о решении сената.

— Какое счастье, что на этот раз тебя не избрали послом! Ты уже послужил государству! Дети тебя почти не видят. Да, сегодня Тиберий пришел расстроенным. Эта школа на Форуме не для него. Ему нужен настоящий учитель, гуманный и образованный, знающий не только латынь, но и греческий.

— Это верно, дорогая, — отозвался Тиберий, устраиваясь поудобнее. — Правда, Катон уверен в том, что греческая мудрость не может принести Риму ничего, кроме вреда. Однако он обучает на своей вилле греческому языку юных рабов, чтобы продать их подороже. Для своего же сына Марка он написал латинский учебник и учит по нему.

Корнелия усмехнулась:

— Риму достаточно с лихвой одного Катона. Зачем плодить собственные подобия? Теренций в «Братьях» показал, что из этого выходит. Наш сын должен быть не таким, как мы, лучше нас. Сегодня весь день я читала диалоги Платона. Кем бы он был, не столкни его фортуна с Сократом? Нашему Тиберию скоро десять. Ему нужен такой учитель, как Сократ.

— Где же его здесь найти? — задумался Тиберий. — Сократ был свободным человеком и афинским гражданином. Греки же у нас — чужеземцы. Учителя — рабы или либертины. Впрочем, поговори с Полибием. Может быть, он согласится сыграть Сократа?

— Я думаю, Полибия можно было бы уговорить. Но неразумно отвлекать его от занятий историей. И прежде, чем выбирать, надо сделать выбор между эпикурейцем и стоиком. Эпикур открыл законы природы, а Зенон понял, что надо следовать природе как бесстрастной и безупречной художнице жизни. Эпикур выступает против увлечения государственной деятельностью. Зенон же создал учение об обязанностях, позволяющее направлять человеческие характеры к добродетели. И по совету Полибия я выбрала стоика. Как ты к этому относишься?

Тиберий не отвечал. Взглянув на него, Корнелия увидела, что он мертв[75].

У СЦИПИОНА

Дом Сципиона Эмилиана не выделялся среди соседних зданий Палатина ни своими размерами, ни архитектурой. Туфовая стена с крошечными окошечками выходила на улицу. Дверь вела из вестибула в атриум.

Тиберий подошел к шкафу предков. Последней в верхнем ряду была маска Сципиона Африканского, победителя Ганнибала.

Сколько он слышал от нее о деде, о его доблести! Тиберий вспомнил ее слова: «Слава не переходит по наследству. Я хочу, чтобы ты был известен людям не как внук Сципиона, а сам по себе».

Приоткрыв занавес, Тиберий вышел в перистиль, украшенный статуями из мрамора и коринфской бронзы. Когда-то они украшали дворец македонских царей в Пелле, а потом стали трофеями отца Сципиона — Эмилия Павла, перейдя в дом вместе с библиотекой. Тиберий не раз уже бывал здесь, где и познакомился с ахейцем Полибием, ведавшим книгами. Судя по шуму голосов, доносившемуся из таблина, сегодня здесь снова какое-то сборище.

Тиберия заметили.

— Входи! — услышал мальчик голос Сципиона.

Гости, опираясь на тугие волосяные подушки, возлежали на ложах. Среднее ложе занимал Публий. По правую руку от него находился высокий и худой, как жердь, старик, поэт Марк Пакувий. Тиберий знал, что Пакувий написал претексту «Павел», посвященную отцу Эмилиана — Эмилию Павлу, но в школе читали не ее, а переложение Пакувием трагедии Еврипида «Антиопа»[76]. Загадку из этой трагедии учитель заставлял учить наизусть:

Четвероногая, неторопливая,

Жилица нив, шершавая, ползучая,

Малоголовая, змеиношеея,

Живые звуки испускает замертво[77].

На другом ложе возлежал Полибий. Он приветливо махнул мальчику рукой. Рядом с Полибием — Гай Лелий.

На левом ложе Тиберий приметил незнакомца с открытым прямым взглядом, высоким лбом, изрезанным морщинами. В промежутке между ложами, на низком табурете, сидела Семпрония. Она поднялась навстречу брату и показала оставленное ему место.

Обед еще не начался. Рабы уносили тазики с водой, в которых хозяева дома и гости ополаскивали руки.

Сняв претексту и положив ее на скамью у стены, где лежала верхняя одежда других гостей, Тиберий устроился рядом с сестрой.

Раб поставил серебряный поднос с яйцами всмятку, белый пшеничный хлеб, маринованную рыбу — закуску, с которой обычно начинался римский обед. Затем на столе появилась пузатая амфора с фалернским, кратеры для смешивания вина с водою, фиалы.

На широкой части амфоры было написано углем: «При консулах Эмилии и Марции».

— Боги мои! — воскликнул Публий. — Как стремительно течет время! Вино заложено в год консульства моего отца и его победы над Персеем. Я был тогда всего лет на шесть старше Тиберия, но уже стоял рядом с отцом на триумфальной колеснице.

— Но ведь ты был на войне и, как говорила сестра, успел уже тогда объехать всю Элладу, видел в Олимпии статую Зевса Олимпийского, я же не был нигде, кроме дедовского поместья в Кампании.

— У тебя все впереди! — утешил Публий мальчика. — Если меня пошлют на войну, я возьму тебя с собой. Ты будешь служить под моим началом.

В таблин вступил новый гость. Видимо, никто среди собравшихся его не знал, поэтому вошедшего приветствовал один Публий:

— Входи, Филоник! Хотя ты и не явился вовремя, у меня в доме для опоздавших не одни кости[78].

Положив гиматий на скамью, Филоник направился к своему месту, и тут его взгляд упал на незнакомца. Несколько мгновений он стоял с полуоткрытым ртом и только после этого занял пустое ложе.

Пока рабы накрывали для него часть стола, Филоник объяснялся с Публием:

— Прости, Публий! Тебе ведь известна моя пунктуальность. На этот раз она была причиной моего опоздания. Я не хотел явиться с пустыми руками. Сообщаю тебе, что ты — обладатель виллы. Она, как ты просил, рядом с поместьем Публия Корнелия Сципиона Африканского.

Едва Филоник произнес эти слова, как Семпрония встала с места и тихо покинула таблин.

— Тиберий, — обратился Публий к мальчику, — я полагаю, что наш разговор тебе неинтересен. Ты можешь уединиться со своим новым учителем.

Показав на незнакомца, он добавил:

— Это Блоссий. Он будет жить у вас в доме. Теперь тебе не придется ходить в школу. Блоссий поможет тебе стать таким же образованным человеком, каким был твой дед, да будут к нему милостивы подземные боги!

Тиберий перевел взгляд на Блоссия. Италиец стоял у ложа, где лежала верхняя одежда гостей. Встретив взгляд мальчика, он улыбнулся естественной и доброй улыбкой простого человека.

— Будем знакомы, маленький римлянин, — сказал он, подходя к нему. — Тебе предстоит прочесть много прекрасных книг, познакомиться с замечательными мыслями великих людей. Только тогда ты сможешь правильно оценить то, что тебя окружает. У меня нет семьи, и я буду относиться к тебе, будто ты мой сын, которому предстоит унаследовать все, что у меня есть, мои знания и опыт.

В голосе Блоссия было столько теплоты и искренности, что Тиберий сразу почувствовал к новому учителю расположение. Домой они шли вместе, непринужденно разговаривая, точно знали друг друга много лет.

ДОРОГУ МАСИНИССЕ!

Когда гномон водяных часов уже перевалил за пять[79], на Форуме негде было упасть яблоку. Римляне в тогах и туниках, эллины в гиматиях и хламидах, галлы в лацернах и подбитых мехом каракаллах[80] толпились, сидели на ступенях храмов, окружали менял, звеневших за своими столиками драхмами, сиклями, денариями и ассами. Стайки голубей и ворон, клевавших на плитах у алтарей жертвенное зерно, при появлении людей взмывали в воздух. Гадатели, отыскав простаков, что-то им загадочно шептали. Шум голосов разноязыкой толпы, топот ног, хлопанье крыльев сливались в невообразимый гомон, висевший над этой огромной площадью от грекостасиса до святилища Весты. Но вот в него врезался крик глашатая:

— Дорогу! Дорогу царю Масиниссе!

Толпа прижалась к стенам и колоннам, давая путь шести носильщикам, на лоснящихся, как черное дерево, плечах которых плыла открытая лектика[81]. Седые, слегка курчавые волосы сидевшего в ней человека оттеняли смуглость кожи его лица, изрезанного глубокими морщинами. Узкий, слегка изогнутый нос придавал ему сходство с орлом.

— Масинисса! Масинисса! — передавалось из уст в уста. Чтобы лучше разглядеть пришельца из Ливии, люди поднимались на ступени храмов, выбегали вперед. Менялы, боясь отойти от своих столиков, становились на цыпочки.

— Масинисса! Масинисса! — шелестело по Форуму.

Старец в лектике, казалось, не замечал переполоха и оставался невозмутимым, словно статуя ливийского идола, занесенного в Рим свирепым ветром пустыни.

Это был он, прославленный нумидийский царь, о котором говорится в недавно обнародованной истории грека Полибия. Соратник Ганнибала, переходом на сторону Сципиона решивший судьбу самой ужасной войны. Бродячие актеры разнесли по всей Италии приукрашенную вымыслом трогательную историю его любви к карфагенянке Софонибе, которую он вынужден был отравить. Это он всего за полвека превратил свой народ из кочевников в земледельцев, и теперь корабли с хлебом Масиниссы можно встретить едва ли не во всех гаванях круга земель.

И вот этот человек из легенды — в Риме. Что может означать его неожиданное посещение? Не для того же пригласили сюда нумидийского царя, чтобы оказать ему почести или договориться о покупке зерна? Ведь с тех пор, как государственная мудрость Сципиона разлучила Масиниссу с Софонибой, у Карфагена нет страшнее врага, чем Нумидия, управляемая сильной рукой.

Поэтому и притихла толпа на Форуме. К любопытству в глазах у римлян примешивалась тревога. После победы над Персеем прошло семнадцать лет, и все эти годы не было войны. Ведь не назовешь же войной стычки в Испании.

У курии чернокожие носильщики остановились. Масинисса неторопливо спустился на землю Рима и вступил в распахнувшиеся перед ним двери.

Люди устремили взгляды на двери курии, словно бы желая проникнуть через них, узнать свою судьбу.

Из курии не доносилось ни звука.

ПИСЬМА

Полибий сидел перед столом, заваленным письмами. Погружая пальцы в хрустящую груду папируса, он брал письмо, какое попадется. Это были отклики тех, кто познакомился с шестью первыми книгами[82] его «Всеобщей истории», разошедшейся по Италии и эллинскому миру.

«Полибий, радуйся!

Не подумай, что тебе пишет незнакомец. Это я, Диодор, старый глупец, забывший, что царская память — решето, удерживающее одну лесть и пропускающее все, не приятное слуху. Десять лет я прожил с моим воспитанником в Риме и, как тебе хорошо известно, сделал все, чтобы вернуть его в Антиохию. Но, прибыв туда, оставался при Деметрии не более месяца. Деметрий прогнал меня, ибо ему был не по душе человек, которому он обязан слишком многим. Я покинул Антиохию и все эти годы жил, стараясь изгнать из памяти прошлое, как дурной сон. Но вот сегодня мне попалась в руки твоя «История», и былое ожило в памяти. Мог ли я думать тогда, что ты, командовавший конницей, прославишь свое имя на поприще, столь далеком от воинской службы! Все, что написано тобою о Риме и Карфагене, — превосходно. Но в главах, посвященных Сирии, имеются пробелы, причина которых понятна тебе самому: ведь ты пишешь, что историк должен побывать в тех местах, о которых рассказывает, и побеседовать с очевидцами событий, достойных описания. Приезжай же ко мне в Пергам! Я расскажу тебе обо всем, что помню. А помню я многое…

Твой Диодор».

«Полибий, радуйся!

Тебя приветствует царь Пергама Аттал Филадельф! Ознакомившись с тем, что ты написал о моем покойном брате Эвмене, я шлю тебе благодарность за твою правдивую историю. Как благородно ты пишешь: «Царь Эвмен не уступал никому из царей своего времени, а в делах достойных и достославных превосходил их величием и блеском». А как прекрасно ты показал несправедливость выдвинутых против моего брата обвинений со стороны сената, не остановившись перед порицанием римского посла, несмотря на то что Сульпиций Гал, как известно, — твой друг. Ты поистине доказал этим, что и на практике придерживаешься того, с чем справедливо связываешь честность настоящего историка, ибо, как пишешь ты в первой книге своей «Истории», в частной жизни человек обязан любить своих друзей и разделять их ненависть и любовь к врагам их и друзьям. Необходимо забыть об этом и нередко превозносить и украшать своих врагов величайшими похвалами, когда поведение их того заслуживает, порицать и беспощадно осуждать ближайших друзей своих, когда требуют того их ошибки. У нас в библиотеке твоя история публично зачитывается при большом стечении слушателей. Нам не хватает лишь твоего бюста, который будет поставлен рядом с бюстами Геродота, Фукидида, Ксенофонта и Эфора. Будет справедливо, если эти великие историки потеснятся, чтобы дать место тебе. Сейчас ищу скульптора, который достоин того, чтобы взяться за изваяние.

Аттал, сын Аттала, царь Пергама».

«Полибий, радуйся!

Тебе пишет этолиец Феодор, которого, помнишь, ты похвалил за искусное руководство хором. За это я тебя благодарю. Но когда ты дальше начинаешь укорять меня и других за то, что мы стали драться на подмостках, роняя этим достоинство эллинов, ты не прав и не справедлив. Видимо, ты сидел высоко и не расслышал, что нам сказал римлянин, посланный триумфатором Аницием. А он нам сказал, что, если мы не будем драться друг с другом, нас высекут розгами. Интересно, как бы ты поступил на нашем месте?

Будь здоров. Феодор».

«Полибий, радуйся!

Я — Пифодор Коринфянин. Помнишь, мы встретились в Риме на грекостасисе, и я удивился тому, что ты, великий знаток конного дела, занимаешься книгами. Теперь я вижу, что твои занятия не прошли напрасно. С великой радостью прочитал я написанное тобою о людях, зараженных безумием и готовых будто бы во имя справедливости ограбить достойных людей, раздать их имущество и землю рабам. Эти безумцы подняли голову у нас в Коринфе и во всей Ахайе, и я думаю, не покинуть ли мне родину. Знай же, Полибий, что в глазах достойных людей ты самый великий из эллинов.

Будь здоров. Пифодор».

«Полибий, радуйся!

Тебе пишет Ганнибал, сын Ганнибала. Я родился вскоре после бегства моего отца в Сирию и никогда его не видел. Об отце у нас сейчас говорят плохо, обвиняя его во всех несчастьях Карфагена. Ему не могут простить, что во время своего суффетства[83] он дал права простому народу, к которому я принадлежу. В твоей истории я увидел отца, как живого, именно таким помнят его в Картхадашт. Видно только, что ты в Картхадашт не бывал: ведь ты поместил нашу курию не в той части города, где она находится. Тебе необходимо приехать и посмотреть все самому так же, как ты посмотрел места сражений моего отца в Италии. Приглашаю тебя в гости. Я живу близ Утикских ворот, где у меня кузнечная мастерская. Спроси Ганнибала-кузнеца. Тебе покажет мой дом каждый.

Ганнибал, сын Ганнибала».

В таблин заглянул Исомах и потряс квадратиком из папируса.

— Еще одно письмо! — с отчаянием воскликнул Полибий. — Давай его сюда.

«Предатель, радуйся!

Ты остался жив и прославился, а мой отец Телекл, другом которого ты себя считал, умер и не может тебе написать. Я делаю это за него, потому что прочел твою гнусную пачкотню. Ты восхваляешь ромеев, их вооружение, их государственный строй в то время, когда вся Эллада их ненавидит и молит богов расправиться с ними, как до того покарали деспотов персидских и македонских.

Будь проклят, предатель!»

Полибий сжал письмо в кулаке. Он вспомнил покойного друга и его просьбу позаботиться о Критолае.

«Письмо Критолая… Он даже не захотел поставить свое имя».

В таблин вбежал Публий.

Взглянув на Полибия, он внезапно остановился:

— Ты чем-то расстроен?

— Это письмо! — Полибий разжал кулак и бросил смятый папирус на стол. — Столько лет отдал я написанию истории! На своем горьком опыте хотел показать эллинам… И вот я — предатель…

Публий махнул рукой:

— Брось! Завтра ты забудешь об этом письме и прочих огорчениях.

Полибий вскинул голову:

— Что же будет завтра?

— Охота!

— Боги мои! — радостно воскликнул Полибий. — Наконец-то пришло время для одного из трех занятий, без которых нельзя представить себе настоящего мужчину!

— Я помню эту твою мысль. Ты имеешь в виду охоту, войну и политику!

— Да! Но политику, от которой я оторван, — в первую очередь.

МЕЧ ПЕРСЕЯ

Дорога терпеливо повторяла извивы Оронта. С любого ее участка можно было увидеть белый поток, пенившийся и бурливший на стремнинах, и огромные сглаженные камни. Но Андриск брел, как в тумане, не замечая ничего. Меньше чем через час он должен предстать перед Лаодикой, вдовой Персея, матерью Александра и Филиппа, и назвать себя ее сыном.

«Стой, безумец! — мысленно приказывал себе Андриск. — Подумай, на что ты решился! Куда идешь?» И он машинально останавливался. Но через несколько мгновений что-то неудержимо влекло его вперед.

Поднеся ко лбу ладонь, чтобы стереть капли пота, он внезапно ощутил привычный кисловатый запах. В отчаянии он бросился к реке, вошел в нее по щиколотку, не почувствовав ледяного холода. Набирая воду пригоршнями, он яростно тер лицо и руки, до изнеможения, до боли.

«Неужели, — думал он, — я никогда не избавлюсь от этой вони? Она, как клеймо на лбу ромейского раба, расскажет обо мне всю правду. И Лаодика не услышит сочиненной мною басни о чудесном спасении. А чем пахнут настоящие цари? Фиалками? Миррой? Кинамоном? Наверное, эти ароматы въелись в их кожу, как в мою — вонь шкур…»

За спиной послышалось блеяние и дробный перестук копытец. Оглянувшись, Андриск увидел овец и пастуха.

«О боги! — радостно подумал он. — Да ведь это водопой! Запах овец, а не вонь шкур!»

Андриск стремительно выбежал на дорогу. Солнце поднялось. Бешено стрекотали кузнечики. С придорожных тамарисков доносился щебет птиц.

«Видишь, Судьба! — обратился он к божеству Зенона и Блоссия. — Это я, Андриск, сын Исомаха. Ромеи перебили настоящих царей, а без них народы, как овцы без пастуха. И потому ты сделала меня похожим на Александра и Филиппа. Я выполняю их долг. И я иду, повинуясь твоему велению».

Андриск не заметил, как оказался в Антиохии у дома Лаодики. Он замер, словно в шаге от него открылась пропасть.

Взять чужое имя? Придумать безупречную историю спасения? Десять лет в жалком Адрамиттии[84] постигать искусство фехтования, изучать историю Македонии и ее язык? Но за этой дверью — вдова и мать. Как выдержать ее взгляд?

Ему вспомнился театр в Кумах. Какие слезы исторгал актер, игравший Эдипа! Но зрители подготовлены к восприятию вымысла давней привычкой. Они льют над ним слезы, и эти слезы быстро высыхают. А если бы актер, представившись отцом, сыном, братом, явился в дом любого из зрителей, ему бы сказали: «Прочь, жалкий комедиант! Тут тебе не сцена!»

Андриск оглянулся. Слуга, показавший ему дверь, исчез. И он, Андриск, может уйти со сцены, снять котурны и маску, стать простым зрителем. Умереть в безвестности! Или вновь оказаться на помосте с ногами, вымазанными мелом, и дощечкой на груди. Женщина за дверью помнит своего сына ребенком. Годы меняют облик и ослабляют память, но кое-что не забывается. Хотя бы костяной волчок, что подарила мне мать в день рождения. А что дарили Филиппу? Собачку? Медвежонка с каким-нибудь смешным именем?

Он мог укусить за лодыжку и оставить маленький шрам. О боги!

Внезапно в памяти Андриска возникло лицо Элии, ее заплаканные глаза, и он явственно услышал ее голос: «Я тебе верю, Андриск!» — «Нет! — одними губами крикнул Андриск. — Я, вернусь к тебе, Элия, как царь!»

Он с силой толкнул дверь, вбежал и остановился в двух шагах от Лаодики.

Женщина в черном смотрела на него внимательно, испытующе. Но внезапно, что-то уловив в его внешности, отшатнулась и закрыла лицо руками.

— Царица! Я пришел, — начал Андриск, заменив в заученной фразе слово «мать».

Лаодика открыла лицо и еще раз внимательно взглянула на Андриска.

— Как ты похож на Александра! Александр бежал и исчез. Но он вернется. Подойди ко мне, Филипп.

Андриск вздрогнул. Готовясь к встрече с Лаодикой, он думал лишь о своей коронной роли, а не о ней, для которой это была не игра. Глядя в лицо ей, он не смог лгать.

— Ты называешь меня Филиппом? Но я — Андриск, сын Исомаха. Моя мать умерла. Ромеи ворвались в наш город и увезли нас к себе как рабов, мой отец остался в Италии, и я не знаю, жив ли он.

— Забудь обо всем, что ты сказал. Запомни: твой отец — Персей, македонский царь, замученный ромеями. А я — твоя мать, счастливая Лаодика. Сейчас я призову придворных и объявлю им, что боги сохранили мне сына. Ромеи убивают храбрых. Слабым они даруют жизнь. Я живу, а мой брат Деметрий царствует. Мне казалось, что в мире остались одни трусы. Но ты пришел, отважный мальчик. Сходство с моим сыном дает тебе право на македонскую корону. Но помни, Филипп, когда вернется Александр, ты ее отдашь ему.

— Как настоящему царю. А для посторонних — как старшему. Мне нужна не корона, а меч!

Лаодика встала с кресла и направилась к огромному сундуку с богато украшенной крышкой. Откинув ее, она стала выбрасывать наряд за нарядом. Казалось, уже половина зала заполнилась царской одеждой, и царица почти скрылась за нею. Поэтому не было видно, что она достала со дна сундука. Выпрямившись, Лаодика пошла навстречу Андриску, топча и разбрасывая лежащие на полу одежды. И только когда она подошла к нему совсем близко, он увидел в ее руках меч в ножнах, сверкавших драгоценными камнями.

Развернув перевязь, царица затянула ее вокруг пояса Андриска. Он ощутил на левом боку непривычную и обязывающую тяжесть.

— Это меч, подаренный Антиохом Великим моему супругу. Уходя на решающую битву, он сказал: «Если я не вернусь, передай его сыновьям!» Весть о возвращении Деметрия заставила меня задуматься: «А не отдать ли меч брату?» Но вскоре я поняла, что его сломило римское рабство и ему нужен не меч, а амфора с вином. Поклянись, что ты защитишь поруганную честь Македонии.

Андриск вытащил клинок из ножен. Прикоснувшись к стали разгоряченными губами, он почувствовал необыкновенную гордость. Этот меч вручен ему, вчерашнему рабу! «Честь Македонии, это ведь слава победителя народов Александра, сына Филиппа. Это судьба затерянного в горах маленького княжества, которое превращено отцом и сыном в великую державу. И все это вручают мне!»

Лаодика с удивлением и страхом наблюдала за тем, как менялось лицо юноши, как глаза его приобретали блеск стали.

— Клянусь! — воскликнул Андриск, поднимая меч. Да, это был Филипп!

ОХОТА

Солнце, поднявшись над холмами, уже успело высушить травы на склонах, но из глубоких оврагов, разрезавших равнину, дымкой расходился утренний туман.

Публий лежал на спине и бездумно следил за полетом ласточек, причудливо кувыркавшихся в небесной синеве. Полибий устроился рядом, прислонившись спиной к искривленному стволу старой акации. Положив на колени церы[85], он заносил на воск пришедшие в пути мысли.

Снизу, где паслись кони, доносилось сердитое ржание. Кони скакали всю ночь, чтобы поспеть к этим поросшим вязами холмам. Сюда уже несколько дней назад прибыли рабы-загонщики.

Неожиданно послышалось тявканье собак. Публий вскочил. Полибий спрятал церы и стилос во внутренний карман гиматия и потянулся к копью. И вот они уже бегут навстречу усиливающемуся лаю.

Длинношерстные собаки лаконской породы, дрожа от нетерпения, тащили поводырей с такой силой, что те еле за ними поспевали.

— Смотри! — крикнул Полибий, показывая на дерево. — След клыков!

Охотники остановились, дав рабам знак расставлять сети. Зверь где-то рядом. Дальше идти опасно. Полибий выставил вперед копье. Публий вытащил из ножен охотничий кинжал. Поводыри пытались унять собак. Те грызлись, рвались и едва не валили с ног.

Полибий и Публий ждали, затаив дыхание, пока не послышались приглушенные голоса:

— Готово!

Публий махнул рукой:

— Отпускай!

Поводырь отвязал от поводка одну из собак, и она скрылась в зарослях. Через мгновение послышался ее отчаянный лай.

— Рекс! Рекс! Назад! — закричал поводырь.

Взъерошенный пес вылетел из кустов и занял место в своре.

Послышались свист, улюлюканье, хлопанье в ладоши. Блестели глаза, развевались бороды. Спустили собак.

И тотчас же из зарослей слева выскочил кабан. Он хотел уйти в сторону ручья, но там были расставлены сети, которые он сумел разглядеть. Мгновенно зверь повернул в другую сторону, где стояли рабы, вооруженные дротиками и камнями. Свист камней и радостный возглас:

— Попал!

И сразу же:

— Берегись!

Кабан помчался в другом направлении. Собаки — по пятам. Впереди Рекс. Сейчас он схватит добычу. Но кабан с удивительной ловкостью обернулся и поднял собаку на клыки. Рекс упал с распоротым брюхом, забрызгав кровью траву. Зверь кинулся на охотников.

Публий успел отскочить за дерево. Кабан пролетел мимо, но тотчас же оказался рядом с Полибием. Бросать копье уже не было времени, и Полибий, выскочив вперед, вонзил копье в предплечье кабана. Но кабан рвался вперед. Полибий не отпускал копья, и оно уходило все глубже и глубже, пока морда зверя чуть не уткнулась в руки охотника. Внезапно кабан обмяк и упал, сломав копье.

— Ну и силища! — воскликнул Полибий, вытирая пот тыльной стороной ладони.

Публий выбежал из-за дерева.

— Поздравляю! Ты — любимец не только Клио, но и Дианы! Вторая подарила тебе великолепного кабана. А первая? — Он прикоснулся к гиматию учителя. — Надеюсь, ты не остановишься на шестой книге? Об этом я узнаю, когда вернусь.

Полибий удивленно вскинул брови:

— Так вот почему ты так торопился с охотой! Куда же ты едешь?

— В Испанию! На войну. Слишком многие под разными предлогами увиливают от набора в испанские легионы! Война без перерыва, летом и зимой, днем и ночью, не для неженок. И я решил, что мне пора вступать на тропу Сципионов.

Полибий одобрительно кивнул головой:

— Ты прав. Но будь поосторожнее. Ведь у меня нет семьи, и ты…

Публий порывисто схватил руку Полибия и, с чувством сжимая ее, воскликнул:

— Если бы ты знал, как ты мне дорог! Когда я вернусь из Испании, мы больше не будем расставаться. Будем вместе читать, путешествовать, охотиться. А если меня изберут претором или консулом — вместе служить Марсу. Ты будешь жить со мною в претории. Мы будем командовать войском и разделять славу побед.

Полибий обнял юношу:

— Я жду твоих писем, Публий!

ТРУС

В тот час дня, когда антиохийцы садились за обеденный стол, царь Деметрий с трудом оторвал голову от подушки. Спустив ноги на ковер, он озирал роскошную спальню бессмысленным взглядом. Первые пришедшие на ум мысли были мутными и бессвязными: «Какой сегодня день? Здесь все дни на одно лицо. Какое лицо у дня? Надо отмерять царствование ночами. Сколько я выпил ночью? Цари персов не принимали решений на трезвую голову».

Что-то вспомнив, Деметрий дернул шнур, и тотчас вбежали слуги с одеждой и ловко облачили в нее дряблое тело. И вот уже царь, пошатываясь, бредет в тронный зал. В нескольких шагах от него в почтительной позе скользит секретарь Филарх, «царская тень», как его называют во дворце, ибо Филарх никогда не расстается со своим повелителем, присутствуя даже во время ночных попоек. Не принимая в них участия, Филарх обычно дремал за царской спиной, а в дневные часы, когда Деметрий спал, Филарх развивал такую деятельность, словно вся царская канцелярия состояла из него одного. Поэтому в Антиохии говорили: «Пока Деметрий пьянствует, Филарх спит, пока Деметрий спит — Филарх царствует».

Взобравшись с помощью Филарха на трон, Деметрий долго крутился в поисках удобного положения для расплывшегося тела. Наконец, положив ногу на ногу и упершись в спинку трона, он обратил взгляд на своего верного слугу: тот, не ожидая вопросов, начал, как обычно:

— В Апамее схватили двух египетских лазутчиков. Под пыткой они сознались, что по наущению Птолемея Филометора злоумышляли против твоего величества. Иудеи в храме Иерусалима провели молебствие по случаю годовщины заключения союза с Римом.

Деметрий заскрипел зубами:

— А лучших новостей у тебя нет?

— Твой брат, царь Индии, прислал тебе в подарок своего слона вместе с погонщиком.

— Отошли назад, — испугался царь.

— Твоя сестра Лаодика встретилась со своим сыном Филиппом, бежавшим из ромейского плена, — продолжал Филарх.

Деметрий выпучил глаза:

— Что ты мелешь? Разве мертвецы умеют бегать?!

— Но твоя царственная сестрица признала его своим сыном, — усмехнулся Филарх. — Видел бы ты, с какой гордостью сидит он в приемной, ожидая, когда ты проснешься.

— Гони! Гони его! — в ужасе закричал Деметрий.

Филарх покорно повернулся.

— Подожди! — воскликнул Деметрий, немедленно протрезвев. — За каждым моим шагом следят. Через месяц в сенате станет все известно!

— Прикажи закрыть гавани, — посоветовал Филарх.

— Ты издеваешься! — рассвирепел Деметрий. — Ромейский соглядатай пролезет в любую щель. Меня сгноят в тюрьме, как Персея.

Он бессильно склонил голову.

— Государь! Тебе плохо? Позвать врача?

— Какого врача?! Чтобы он увидел Филиппа у меня в передней?!

Филарх вопросительно посмотрел на Деметрия.

— Я придумал, — сказал тот, с усилием поднимая голову. — Скажи этому Филиппу, что бежишь за врачом, а сам — за стражниками! Пусть свяжут самозванца и доставят в закрытой повозке в Лаодикею. Поедешь с ними и проследишь, чтобы ночью его посадили на наш сторожевой корабль. Нет! Поедешь сам до Остии и сдашь самозванца претору. Пиши. — Филарх взял папирус и каламос. — «Примите задержанного в Антиохии самозванца, объявившего себя Филиппом. С почтением, Деметрий, сын Селевка, воспитанник Рима». Написал?

Филарх кивнул головой.

— Не забудь поставить мою печать. Вот теперь в Риме поймут, на кого можно положиться. А теперь иди. Что ж ты стоишь? Иди!

«Публий Сципион Полибию желает радоваться!

Ты просил меня писать, и я выполняю твою просьбу тем охотнее, что с того времени, как покинул Рим, мысленно все время с тобой.

Итак, я на войне, как говорят мои бывалые товарищи по оружию, самой странной и страшной из войн, в какой им приходилось участвовать. На самом деле, последняя из наших войн, война с Персеем, длилась неполных три года. Здесь же войне не видно конца. Ни одна из битв не может решить ее исхода. Консул Тиберий Семпроний Гракх, да будут к нему милостивы маны, в своей реляции сенату заявил, что разрушил триста городов кельтиберов[86] и завершил войну. То, что он назвал городами, это крепости, которые восстанавливаются после их разрушения уцелевшими кельтиберами. Война то утихает, то разгорается, как пламя костра. Поэтому я бы назвал ее огненной войной. Так же как для огня нет разницы между временами года и суток, у этой войны нет никаких правил и ограничений, я бы сказал, никаких законов, лишь бы было чему гореть.

А теперь я расскажу тебе о деле под Интеркатией. Это укрепленное поселение племени ваккеев[87]. Консул приказал разбить лагерь, и едва воины вырыли ров, насыпали вал, укрепили его кольями, как из ворот Интеркатии выехал вперед великан на низкорослом, как у всех испанцев, коне. Ноги его едва не касались земли, панцирь на его груди пламенел в лучах заходящего солнца. Приблизившись к нам на полет стрелы, он сорвал с головы шлем, так что длинные волосы рассыпались по его плечам, и что-то громко выкрикнул на своем варварском языке.

«Вызывает на бой», — объяснил мне центурион, трижды побывавший в Испании. «Почему же никто не принимает вызова?» — спросил я. «А кому охота рисковать жизнью, — ответил он, — в одиночном бою с ваккеями лучше не иметь дела».

Проскакав вдоль линии нашего вала на том же безопасном расстоянии, всадник повернул своего коня и с песней удалился в свой город. Варвары, высыпав на стены, приветствовали его торжествующим ревом, словно победителя.

Наутро повторилось то же самое, только кто-то из наших попытался достать всадника стрелой и, разумеется, не попал, вызвав его хохот. Вот тогда-то я и принял решение вступить в схватку с наглецом и отправился к консулу за разрешением. Тот, услышав о моем намерении принять вызов, пожал плечами: «Конечно, было бы хорошо наказать этого варвара и поднять боевой дух нашего войска. Но ведь он выше тебя на две головы». — «В лагере многие выше меня, — сказал я, — но они терпят издевательства варвара». Консул покраснел — он сам ведь высокого роста — и раздраженно бросил: «Делай, как хочешь. Я не возражаю».

Вечером ваккей вновь выехал из крепости. И сразу я поскакал ему навстречу. Подо мной был рыжий жеребец той же породы, что твой Лахтун, да будут к нему милостивы подземные боги коней, если они существуют. Ощущая мое бешенство, конь вздымался на дыбы, а испанская лошадка невозмутимо трусила под своим седоком. Нас разделяло шагов сорок. Я едва различал черты лица противника. И вдруг — мог ли я ожидать! — он метнул на таком расстоянии дротик. И не промахнулся! Конь подо мной зашатался, но не упал. Я успел соскочить на землю и остался на ногах. Обнажив гладиус, я двинулся навстречу. Ваккей тоже спешился и, что-то вопя, наступал на меня. Я применил прием, которому ты меня научил, и поразил противника в незащищенное панцирем место. Сняв с убитого доспехи, я возвратился к своим. Жаль, что я не консул, а военный трибун. Это лишило меня возможности принести свой трофей Юпитеру Феретрию, что удалось сделать всего четверым полководцам, начиная с Ромула. Но поединок возвысил меня в глазах легионеров. Консул же, чтобы от меня отделаться, отправляет меня в Африку за боевыми слонами. Жди писем оттуда.

Твой Публий».

СПАСЕНИЕ

Андриск лежал в трюме со связанными руками. Все шло, как по маслу, и вдруг под ногами разверзлась пропасть. По приказу царя его схватили и бросили в трюм. Можно было ожидать самого худшего: его выдадут ромеям и, как преступника, пригвоздят к кресту.

Андриск пошевелился, и крыса, наблюдавшая за пленником, отскочила в сторону. Зверек был таким же остроносым и острозубым, как царский секретарь Филарх, заманивший его в ловушку. «С каким бы наслаждением я размозжил ему голову», — подумал Андриск.

Рядом за перегородкой послышалось падение чего-то тяжелого, возня, сопение и визгливый выкрик: «Отпусти! Что ты делаешь?» В ответ кто-то раскатисто захохотал.

Прошло еще несколько мгновений, и открылась крышка люка. В отверстие свесилась чья-то голова и вслед за нею рука с ножом. На Андриска с видимым сочувствием смотрел старик с лицом кирпичного цвета, обросшим седыми космами.

— Выходи, Филипп! Ты свободен! — крикнул он.

Андриск не заставил себя ждать. Он подбежал к лесенке и, поднявшись на несколько ступенек, протянул вверх связанные руки. Незнакомец, человек огромного роста и могучего телосложения, полоснул по веревкам ножом.

И вот они стоят, прижавшись спинами к перилам. Потирая ладонями отекшие кисти, Андриск слушает рассказ освободителя, судя по проницательному взгляду и твердым чертам лица, человека умного и решительного.

— Меня зовут Николаем. Я служил на царском корабле твоего отца Персея. Когда же ромеи сожгли наши македонские суда или увели их к себе, перешел на службу к Селевку, а затем к Антиоху. Меня уже считают сирийцем. Когда Деметрий, бежав из Рима, оказался в Тире, я стоял там на починке. Мне выпала честь отвезти царевича в Лаодикею, где его с ликованием встретил народ. Тогда он нам казался орлом, а теперь всем известно, что это пьяный петух. — Он вытащил свиток папируса с обломанной царской печатью и, протянув его Андриску, сказал: — Вот письмо, которое Филарх должен был вручить ромеям.

Андриск взял папирус и, быстро пробежав его глазами, прочел вслух:

— Примите задержанного в Антиохии самозванца, объявившего себя Филиппом…

— Самозванца! — громко расхохотался моряк. — Сам он самозванец. Антиохийцы уверены, что ромеи убили царевича и вместо него подсунули какого-то пьянчужку. Тебя же я сразу узнал. Помню тебя мальчишкой, как ты по верхней палубе носился.

— Так это был ты, — нашелся Андриск, лихорадочно соображая, что еще мог делать ребенок на верхней палубе. — Ты удержал меня, когда я хотел забраться на деревянную статую на носу.

— Это была статуя Артемиды! — подсказал Николай. — И судно по статуе называлось «Артемидой». Крупнее этого корабля никто не строил, кроме сиракузян. Говорят, на нем Эмилий Павел привез в Италию свою победу над Персеем.

— А мы куда путь держим? — поинтересовался Андриск.

В глазах у моряка блеснули искорки.

— В Остию! Выполним царский приказ. Этого Филарха я связал. Вредный человечишка. Пусть прохладится в трюме. А в Остии мы его сдадим ромеям, расписку получим, как положено. А там куда прикажешь, государь. Я перехожу к тебе на службу.

— Путь у нас один! — произнес Андриск, вскидывая голову. — В Пеллу!

«Публий Сципион Полибию желает радоваться!

И вот я на земле Африки, которую вы, эллины, называете Ливией. В день моего приезда развернулась ожесточенная битва между нумидийцами и карфагенянами. Мне посчастливилось наблюдать за нею с холма. Я ощущаю себя Зевсом, следящим с Иды за сражением троянцев и тех давних ахейцев, возглавляемых Агамемноном. И так же, как Зевс, я не питал симпатии ни к одной из воюющих сторон, а только любовался боем, как захватывающим зрелищем.

Два дня спустя меня, как внука Сципиона, принял с распростертыми объятиями Масинисса. Легионы в Испании получат слонов! Но я не верю, что это будет способствовать успеху. Наш консул — человек жестокий, алчный и непорядочный. Он, как я убедился, ведет беззаконную войну ради собственного обогащения. С местными жителями он обращается как палач. Все это не кончится добром.

А потом я побывал в Карфагене и любовался красотою и многолюдием этого великого города. Осматривая городскую крепость с ее великолепным храмом, искусственную гавань, заполненную торговыми судами, я все время вспоминал связанные с Карфагеном великолепные главы твоей «Истории». Вот бы кому быть сейчас рядом со мной!

Карфагеняне, услышав мое имя, проявили несвойственное им гостеприимство. Они умоляли меня выступить посредником при заключении мира с Масиниссой. Мне кажется, что и он готов пойти на мировую. Но этого ему наши не позволят. Я слышал, что вскоре в Карфаген во главе посольства прибудет Катон.

Будь здоров. Твой Публий».

CARTHAGO DELENDA EST[88]

Перед возвышением для консула и оратора возникла старческая фигура. Катон шел медленно, с трудом волоча худые ноги, видневшиеся из-под короткой, низко подпоясанной тоги. Взойдя на помост, он поправил тогу и начал так тихо, что в задних рядах курии его едва могли расслышать:

— Отцы-сенаторы! В тот день, когда в Рим с жалобой на Карфаген прибыл Масинисса, вы назначили меня главою посольства в Африку. Я хочу доложить о своей миссии.

Голос Катона зазвучал тверже:

— Нет! Я не могу сказать, что карфагеняне нарушили условия договора, некогда подписанного от вашего имени консулом…

— Сципионом! — выкрикнул кто-то из зала.

— У карфагенян, — невозмутимо продолжал Катон, — как раз столько военных кораблей и боевых слонов, сколько мы им разрешили иметь. Но разве в этом дело?

Надо ли давать противнику возможность прикрываться договором, как щитом? Я видел процветающий город, гавань, наполненную торговыми судами, страну, еще более богатую, чем была до того, как мы наложили на пунов огромную дань и отняли у них Испанию. Я видел долины, покрытые виноградниками и садами, виллы богатых купцов и землевладельцев. Консул совершил преступление, не уничтожив Карфаген после битвы при Заме! И вот результат.

Катон вытащил из-под тоги большой круглый предмет и, потрясая им в воздухе, вдруг завопил:

— Эта смоква растет на расстоянии трех дней пути от Италии! Видали вы что-нибудь подобное? А виноград! Мой Геркулес! Я никогда не ел более крупного и сладкого винограда, чем в Карфагене!

Сенаторы изумленно переглядывались, не в силах понять, чем досадила старику карфагенская смоква. Да и посылали его в Карфаген вовсе не для того, чтобы сравнивать смоквы.

В наступившей тишине прозвучали заключительные слова, произнесенные вполголоса. Тем не менее их услышали все.

— Карфаген должен быть разрушен!

Невозмутимое выражение Катона и равнодушный тон, которым он произнес слова, ставшие поговоркой, только подчеркнули их беспощадный смысл.

Едва Катон успел сойти с помоста, его место занял Сципион Назика.

— Отцы-сенаторы! — начал он. — Я не могу по примеру Катона что-либо показать вам. Ибо вместо смоквы мне пришлось бы поднять такую тяжесть, с которой не справиться и Геркулесу. Поэтому я полагаюсь на ваше воображение. Представьте себе нумидийского скакуна с оседлавшим его смуглолицым всадником и добавьте еще тысячу таких же нумидийцев — несущуюся на вас лавину коней и людей. Теперь нумидийскую ярость принимает на себя Карфаген. Карфаген — щит, закрывающий нас от огненного ливийского смерча. Вот о чем надо думать! Не об убытках торговцев смоквами и виноградом, о выгодах или невыгодах существования Карфагена, ранее нашего смертельного врага, а теперь — естественного союзника. Поэтому я утверждаю: Карфаген должен быть сохранен!

Поднявшись со своего места, консул сказал:

— Выступившие ораторы отклонились от обсуждаемого вопроса. Пока речь идет не о разрушении или сохранении Карфагена, а о нарушении пунами договора, согласно которому они не могут вести внешних войн. Нам известно, что карфагенский полководец Гасдрубал выступил против нумидийцев и нанес им поражение. Как отнестись к этому? Не обратить внимания или покарать пунов? Ставлю на голосование. Кто за первое предложение — влево, кто за второе — вправо.

Курия заполнилась шарканьем ног и шелестом одежд. Через мгновение стало ясно, что смоква, привезенная Катоном, оказалась более весомым аргументом — сторонники мира остались в меньшинстве.

— У нас еще один вопрос, — начал консул, когда сенаторы вернулись к своим местам, — о судьбе задерживаемых ахейцев.

— Какой это вопрос! — выкрикнул с места Катон. — Пусть убираются! Есть ли разница в том, кто похоронит ахейских старцев — наши или их могильщики?!

В курии повисла тишина. Большинство сенаторов были явно смущены цинизмом Катона. Уместно ли человеку, чей возраст перевалил за восемьдесят, вспоминать о могильщиках? Да и что заставило Катона так резко изменить позицию? Ведь все эти годы он выступал против отмены решения сената об удержании ахейцев в Италии?

— Итак, — невозмутимо произнес консул. — Имеется лишь одно мнение: ахейцев следует отпустить. Есть ли другие суждения?

Поднялся Сульпиций Гал:

— Разреши сказать. Ахейцев надо не просто отпустить, а нашим постановлением вернуть им те должности, которые они занимали до изгнания. Например, Полибий, сын Ликорты, ныне историк, был до изгнания гиппархом. Справедливо ему и вернуться к этой должности.

— Вот что, — произнес Катон со злостью, — пусть твой Полибий запомнит урок Одиссея. Когда тот под пузом барана выбрался из пещеры Циклопа, он не стал возвращаться туда за потерянным поясом.

— Итак, — заключил консул, — имеется два предложения: отпустить и отпустить с восстановлением в должностях. Кто за первое — влево, кто за второе — вправо.

И на этот раз победу одержал Катон.

СЕМЬЯ МЕММИЯ

Известие о наборе двух легионов для отправки в Африку дошло до небольшого селения в области фалисков на третий день. Деревня растянулась по берегу Тибра. Окрестные поля принадлежали римскому всаднику Титу Рупилию, которого сельчане помнили еще носившим набеленную тогу[89]. Занявшись откупами на постройку дорог, Рупилий разбогател и приобрел усадьбу вместе с окрестными полями у жившего не по доходам римского нобиля. Со времени покупки Рупилий еще больше расширил свои владения за счет задолжавших ему сельчан. Землю Рупилия обрабатывали многочисленные рабы, но он, по совету Катона, «Земледелие» которого стало в доме настольной книгой, использовал на жатве, сборе оливок и других сезонных работах также мелких колонов[90], которых не могли прокормить их жалкие участки.

В хижине Квинта Меммия сегодня царило необычное оживление: глава семьи отправлялся в Рим, чтобы стать легионером. Меммий давно понял, что сколько ни поливай потом два югера, из долгов не вылезешь. А семья росла. Вслед за первенцем Авлом на свет явилась Меммия, а в прошлом году близнецы — Луций и Марк.

— Тебе везет на сыновей! — говорили Квинту соседи.

— Везет, — соглашался Квинт. — У моего отца я тоже был пятым. Только не знаю, доживу ли я до той поры, когда буду иметь столько земли, чтобы спокойно работать на ней с сыновьями.

Иметь нормальный участок было мечтой каждого жителя деревни. Но только одному из них — Гаю Постумию удалось приобрести сто югеров.

Гай Постумий привез с Македонской войны мешочек с золотыми. На вопрос Меммия: «Как ты разбогател?» — Постумий ответил со снисходительной улыбкой человека, умудренного житейским опытом:

— Наш полководец Эмилий Павел — да будут к нему милостивы маны — думал об обогащении казны, а не воинов. Но я не растерялся, потряс одного грекула, как яблоню. Только в мой шлем падали золотые.

После войны с Персеем почти двадцать лет Рим не вел крупных войн, и у Меммия не было возможности пойти по пути Постумия. Но как только он узнал о наборе легионов для отправки в Африку, заявил своей Огульнии:

— Ну, жена, собирай меня в дорогу. Марс зовет!

— На кого ты нас оставляешь! — закричала женщина. — Разве я справлюсь с хозяйством и детьми. Да и на войне всякое случается.

— Да разве это война! — сказал Меммий. — Пуны теперь слабы и трусливы, как овцы. И, говорят, стали еще богаче. Если бы в Испанию или куда еще отправляться, я бы подумал. Только круглый осел от такого счастья может отказаться!

Скрепя сердце Огульния открыла деревянный сундук, бывший вместе с парой мулов ее приданым, и, порывшись, достала несколько денариев, отложенных для уплаты долга. Теперь они пойдут на покупку оружия. Впрочем, кожаный шлем и круглый щит Квинт уже приобрел у Постумия, который также собирался в поход, но был достаточно богат, чтобы купить себе новый шлем и панцирь.

Квинт раскрыл шлем и, прищурив глаз, заглянул внутрь, проверяя, много ли туда войдет золота. Затем он натянул его на голову. Семилетняя Меммия, качавшая привешенную к потолку люльку с близнецами, смотрела на приготовления, отца с неподдельным восторгом. Квинт подошел к девочке и погладил ее по голове:

— Помогай матери! Вернусь и куплю тебе настоящую греческую куклу. А где Авл? Авл!

Авл, мальчуган со светлыми волосами и облупившимся носом, сидел у хижины под платаном и плел сеть. Он встал и поспешил на зов отца.

— Слушай, Авл! — проговорил Квинт строго. — Теперь ты здесь старший. Теперь придется забыть об игре в мяч и о других забавах. Ты понял?

Авл кивнул головой.

— Пойди умойся, — продолжал отец. — Пора молиться ларам!

Прошло немного времени, и вся семья стояла на коленях перед божницей ларов.

Квинт произносил нараспев слова древней молитвы:

— Нам, лары, помогите, даруйте урожай на поле, здоровье в доме. Да не переступит его порог беда-злосчастье!

— Лары путевые! — шептала Огульния. — Помогите и сохраните!

Квинт бросил перед божницей горсть хлебных крошек и плеснул вина.

После жертвоприношения Квинт поцеловал Огульнию и старших детей и качнул люльку с близнецами. Низко поклонившись, он вышел из дому. Жена и дети смотрели ему вслед, пока он не скрылся за купой ив.

В КАРФАГЕНЕ

Великий город напоминал в эти дни встревоженный муравейник. Никто не занимался обычными делами. Закрылись лавки и мастерские. Прекратилась работа в доках. Чужеземные корабли ушли неразгруженными. Томимые неизвестностью, люди высыпали на улицы. Собираясь кучками, они делились тревожными новостями. Огромная толпа, заполнив все пространство между полукругом внутренней гавани и зданием городского совета, терпеливо ожидала решения.

Послы привезли из Рима страшную весть. Ромеи объявили Карфагену войну, и два войска во главе с консулами вышли из города, чтобы погрузиться на корабли. К войне Карфаген не был готов. Не было флота, который мог бы воспрепятствовать высадке ромеев на берег. Не было и армии, которая могла бы сбросить недругов в море. Войско, которое было собрано для защиты от нападения Масиниссы, распущено, а его командир Гасдрубал — приговорен к смерти и скрывался неведомо где. Меры эти были приняты, чтобы у ромеев не было повода для объявления войны. Но они не помогли. Тогда были избраны послы с неограниченными полномочиями, которым было представлено право принимать решения на месте, сообразуясь с обстановкой. Допущенные в сенат, они объявили, что Карфаген отдает себя Риму на его усмотрение и готов выполнить любое его требование.

Эта капитуляция как будто была принята благосклонно. Послам объявили, что сенат предоставляет карфагенянам свободу и самоуправление. Они восприняли этот вердикт с радостью, решив, что меч, занесенный над головой, отведен. Но тут же претор объявил, что карфагеняне получат указанные милости лишь в том случае, если в течение тридцати дней доставят в сицилийский порт Лилибей триста заложников, сыновей сенаторов и именитых людей, а также выполнят требования консулов.

Послы поспешили в Карфаген с этой новостью, обогнав по пути римские суда с двумя консульскими армиями. Карфагенский совет одобрил решение послов, но ответ претора вызвал тревогу. Ведь ничего не говорилось о городе Карфагене, а лишь о государственном и частном имуществе. И мало ли какие еще требования смогут выставить консулы. И все же по жребию был составлен список заложников. Таково было решение совета, принятое после долгих колебаний и споров. Перед лицом войны победила покорность.

Следующим утром на набережной торговой гавани слышались исступленные вопли. Матери метались по берегу. Они хватали за руки матросов, протягивали кульки со сладостями, упрашивали пустить на корабль. Они раздирали ярко накрашенными ногтями щеки, рвали на себе богатую одежду. Окружив кормчего, которому было поручено доставить детей в Лилибей, они кричали ему:

— Пожиратель детей! Отдай моего мальчика!

Кормчий закрывал уши ладонями.

— Да замолчите же вы! — старался он перекричать женщин. — Детей отдали ваши мужья. Что вы хотите от меня?

С помощью матросов ему удалось вырваться из рук обезумевших женщин.

На борту корабля, медленно отчаливавшего от мола, кормчий сказал своему помощнику:

— Жаль, что у меня нет черных парусов.

— Черных парусов? — удивился помощник.

— Один эллин рассказывал: когда афиняне посылали своих юношей и девушек на съедение критскому чудовищу Минотавру, они снаряжали корабль с черным парусом.

Внезапно помощник схватил кормчего за плечо и крикнул:

— Смотри!

За кораблем плыла женщина, одна из матерей. Ее силы явно были на исходе. На мгновение она остановилась, протягивая руки, и снова поплыла. Ветер надул паруса. Корабль вышел из гавани, а женщина все плыла, словно надеялась его догнать.

Когда юные заложники были доставлены консулу, он передал новое требование: сдать оружие и вывести из гавани военные корабли.

Из города потянулись нескончаемые ряды подвод и повозок, нагруженных мечами, дротиками, копьями, щитами, частями катапульт. Из гавани вывели корабли и на рейде их подожгли. Флот горел на глазах у карфагенян. Это должно было, по расчету римлян, сломить их дух.

На следующее утро, после того как было увезено оружие и флот превращен в пепел, консул вызвал к себе в Уттику десять советников, чтобы передать новые распоряжения.

УРОК НЕНАВИСТИ

Андриск и Николай шагали по набережной Остии мимо стоявших на приколе кораблей. Останавливаясь, они смеялись и, перебросившись несколькими фразами, шли дальше. Со стороны их можно было принять за эллинских торговцев, успешно завершивших сделку и поэтому находившихся в приподнятом настроении.

— Я знал, что не возникнет сомнений! — воскликнул Николай.

Андриск расхохотался:

— А какое было важное лицо у этого претора. Представляю, как оно вытянется, когда он узнает правду.

— Это будет нескоро. Филарха доставят в тюрьму, пригласят секретаря и переводчика.

— А если бы он знал эллинский? — спросил Андриск.

— Ничего бы не изменилось, государь, — отозвался Николай. — Ведь царское письмо было в наших руках.

Для любого здравомыслящего человека сдача Филарха ромеям показалась бы ребячеством. Он не стал бы рисковать и выбросил бы царского секретаря за борт или высадил бы его на каком-нибудь пустынном берегу. Но прием, оказанный Лаодикой, чудесное спасение, наконец, встреча со старым моряком, признавшим его сыном Персея, показали Андриску благоволение Фортуны, и он смело пошел на риск. К тому же Андриск надеялся еще на одну ее милость: в Остии он мог встретить отца. Конечно, пришлось бы отослать Николая и объяснить отцу, к чему он стремится. Отец бы понял. О встрече с Элией Андриск не думал, хотя не было дня, когда бы он ни вспоминал о ней. Ведь он обещал ей стать царем и встретиться с нею как царь.

— Государь! — послышался испуганный возглас Николая.

Андриск повернул голову.

Моряк с ужасом смотрел на огромный корабль, стоявший на якорях в полустадии от берега.

— Это наша «Артемида»! — выдохнул он. — Смотри, как величаво вознеслась корма, выставляя изгиб своей золотой шеи. Как могуча эта мачта! Но я не вижу рей и парусов!

— Да, это она, — задумчиво проговорил Андриск, словно погружаясь в невеселые воспоминания. — Но на носу нет Артемиды…

— И палубы пусты, — продолжал Николай. — А в тот день, когда я, будучи помощником кормчего, принимал твоего отца со свитой, все матросы в нарядных одеждах выстроились на верхней палубе. Я дал знак. Музыканты поднесли к губам флейты. Какой это был праздник!

— Смотри! Видишь там двух легионеров? — вскрикнул Андриск. — Они тащат мальчишку. Он упирается. Негодяи! Они ударили его по голове.

— Да, да! Он кричит!

На крик из зарешеченных люков высунулись руки. Огромный корабль, казавшийся пустым, заполнился звуками, плачем, рыданиями.

— О боги! — воскликнул Николай. — Что они сделали с нашей «Артемидой»?!

— Я думаю, что они превратили ее в тюрьму, — предположил Андриск.

— Видимо, ты прав, государь. Но кто эти несчастные узники, которым, может быть, никогда не придется ощутить под стопой твердую землю? Наверное, такие же дети, как тот мальчик, которого тащили легионеры?

— Сейчас я узнаю.

Андриск отошел на несколько шагов и, перебросившись несколькими фразами со стоявшим сзади них ромеем, вернулся.

— Это юные карфагенские заложники. Три дня назад их доставили сюда из Лилибея. А еще раньше в Африку отплыли корабли с легионами.

Потрясенные виденным, они долгое время шли молча. Каждый думал о своем. «Рим объявил Карфагену войну, — думал Андриск. — Сейчас самое удачное время для моего выступления. Надо торопиться».

— Хорошо, что мы здесь побывали! — сказал Николай. — Такое надо было увидеть самим.

— Ты прав, — согласился Андриск. — Фортуна привела нас в Остию, чтобы преподать еще один урок ненависти.

НА РАСПУТЬЕ

В доме Эмилия Павла царила суматоха. Переписчики книг под наблюдением Исомаха собирали и увязывали вещи Полибия. Сам Полибий, уединившись в таблине, просматривал свитки. Буквы прыгали перед глазами. Через несколько дней отъезд, ждали, пока соберутся в Рим оставшиеся в живых ахейцы. За это время надо успеть сделать выписки. Кто знает, как сложится судьба? Найдутся ли в Ахайе необходимые книги и будет ли время их читать? А ведь историю не оборвешь на полуслове. Главные мысли не высказаны…

Полибий потянулся к каламосу. «Главные мысли» — так назвал Эпикур одно из своих сочинений, в котором объединил разрозненные заметки. Но история — это связь времен, последовательный ряд событий, происшедших в круге земель. Историк — в прокрустовом ложе пространства и времени, и свои главные мысли он может высказать попутно при объяснении причин событий и рассказе о царях, полководцах, политических деятелях…

Отворилась дверь, и на пороге возник Менилл, пышущий здоровьем и источающий благовония.

— Боги мои! — воскликнул Полибий, бросаясь к другу. — Что нового в твоей благословенной Александрии?

— В Александрии все по-старому, — отвечал кариец. — Так же сияет Фаросский маяк, и на его свет, как бабочки, слетаются крылатые корабли. Ученые составляют каталоги книг и высматривают в ночном небе неизвестные нашему миру созвездия. Имеется лишь одна новость, и она привела меня в Рим. Пришел к тебе за советом.

— Слушаю тебя.

— Мой повелитель решил жениться…

— И он послал тебя испросить согласия сената, — усмехнулся Полибий.

— Ты шутник. Пока еще до этого не дошло! Птолемей наконец сделал выбор. С тех пор как прошел слух о странной смерти Семпрония Гракха, царь бредит Корнелией. Разумеется, у него есть и политические расчеты. Но правда ли, она хороша?

Полибий удивленно вскинул брови:

— Хороша? Нет, прекрасна. И к тому же на редкость умна и образованна. Правда, если Птолемей рассчитывает на приданое, то он прогадал. У Корнелии нет ничего за душой, кроме триумфов ее отца.

— О каком приданом ты говоришь! — выкрикнул Менилл. — Мой повелитель так богат, что может не думать о таких мелочах.

— И все же ему не видать Корнелии, как своих ушей! — жестко проговорил Полибий.

— Почему ты так в этом уверен? Какую женщину не прельстит царская корона! К тому же мне известно, что у нее есть сыновья. После смерти Птолемея они станут царями.

— Постарайся понять, Менилл, — сказал Полибий мягко. — Корнелию нельзя сравнивать с другими женщинами, как ее отца — с другими ромейскими политиками. Слава Корнелии такова, что еще при жизни о ней рассказывают небылицы.

— Так это неправда, будто в ее дом заползли две змеи и Гракх убил самца, потому что жрец, к которому обратились, предсказал, что смерть самца принесет гибель хозяину дома, а самки — его жене?

— Разумеется, выдумка! Но правда то, что Корнелия — единственная женщина, ради которой можно пожертвовать жизнью.

— И все-таки мне придется выполнять поручение, — сказал Менилл. — Но что мы все о делах! Расскажи о себе. Ты что, меняешь дом?

— Жизнь! — сказал Полибий. — Нас отпускают в Ахайю.

— Но я не чувствую в твоем голосе радости!

— А чему радоваться! Если бы раньше отпустили… Ведь нас уже в Ахайе похоронили и чтут как мучеников. А поймут ли нас, когда мы вернемся? Не знаю…

— Как это все печально, — сказал Менилл. — Может, и впрямь лучше не ехать… Давай ко мне в Александрию. Мой дом будет твоим домом. Ты сможешь заниматься в лучшей библиотеке мира и кормиться в Мусейоне за царский счет.

— Благодарю тебя, мой друг. Но завтра я вместе со всеми плыву в Ахайю.

КОРНЕЛИЯ

Корнелия сидела у себя в комнате перед дверью, открытой в перистиль. Из памяти не выходили слова Полибия, сказанные им вчера при прощании: «Здесь я оставляю счастье».

«А мое счастье? — думала Корнелия. — Один за другим умирали дети. Из двенадцати осталось трое. А Публий? Что заставило его торопиться с браком?»

Из перистиля послышались шаги и скрип скамейки. Через несколько мгновений раздался звонкий голос Тиберия, и на душе матери стало спокойно.

— Учитель! Зенон пишет, что все люди — творения судьбы и что в каждом человеке — частица божества. Но почему же эти частицы гаснут, как искры в воздухе? Почему в мире столько зла?

— Этот вопрос поставлен тобою правильно, Тиберий, — послышалось в ответ. — Зенон бы на него ответил так: «В несправедливости, царящей на земле, надо винить не судьбу, установившую справедливый порядок, а самих людей, не понимающих велений судьбы…»

Снова скрипнула скамейка, и голос Блоссия стал затихать. Теперь они идут по дорожке сада и, достигнув ворот, повернут назад. Мысль всегда в движении. Поэтому Сократ ничего не писал. Только думал и говорил.

И вновь стал слышен голос Блоссия:

— Нет, не в дар дана человеку жизнь, а в долг, и судьба, как суровый заимодавец, ждет в конце пути, нередко отнимая долг по частям — слух, зрение, ноги, память. Поэтому то немногое время, что нам выделено, надо тратить на борьбу и на труд, дающий радость.

Корнелия вспомнила, что эту притчу сочинил какой-то мудрец — имя его она забыла — с самого каменистого из греческих островов, где старики кончали жизнь самоубийством, чтобы не отнимать кусок хлеба у молодых. Мудрость чаще всего спутница нищеты. Ведь и Блоссий явился три года назад в Рим с одной статуей Зенона…

В комнату вбежал раб.

— Госпожа! — закричал он. — К тебе египетский посол.

— Посол? — удивилась Корнелия. — Может быть, он спутал мой дом с курией? Покажи ему дорогу.

— Нет! Он назвал твое имя.

— Тогда впусти.

В комнату вступил Менилл в сопровождении двух юношей в белом.

Сам он был в голубой мантии, шитой золотом.

— Мой повелитель Птолемей Филометор, — торжественно начал посол, — предлагает тебе руку, сердце и корону. Он готов разделить с тобою все свое состояние, которое исчисляется в пяти тысячах талантов золотом и в недвижимом имуществе, перечень которого мне поручено тебе передать.

Менилл протянул Корнелии папирусный свиток.

— Птолемей делает мне предложение? — проговорила Корнелия, едва опомнившись от удивления. — Но ведь он ни разу не видел меня!

— Он наслышан о твоей красоте и добродетелях! — важно произнес Менилл.

— А ему известно, — усмехнувшись, спросила Корнелия, — что у меня дочь уже тринадцать лет, как отпраздновала свадьбу?

— Но, выдав дочь замуж, — быстро нашелся Менилл, — ты стала свободна!

— У меня двое сыновей, — перебила Корнелия. — Они потеряли отца. Я решила посвятить себя воспитанию моих мальчиков. Передай царю, что долг матери вынуждает меня ответить отказом.

— Но ты хотя бы раскрой свиток! — умоляюще произнес Менилл. — Посмотри, от чего ты отказываешься. В мире не будет женщины богаче тебя.

— Мое богатство — мои сыновья, — ответила мать.

Стихли шаги посла и его свиты, и снова скрипнула скамейка.

— Добродетель не нуждается в поощрении, — с чувством проговорил Блоссий. — Она черпает награду в самой себе. Раб может быть счастливее царя, если он ощущает в душе божественный огонь. А истинное счастье царя — когда он служит народу. Был ли кто-либо счастливее спартанского царя Клеомена, раздавшего землю беднякам?

— Но Полибий, — возразил мальчик, — называет Клеомена тираном. Ведь он пишет в своей второй книге: «Клеомен упразднил исконное государственное устройство и превратил закономерную царскую власть в тиранию».

— У тебя хорошая память, Тиберий. Это подлинные слова Полибия из Мегалополя, города, разрушенного Клеоменом.

Корнелия вышла из своей комнаты. Мальчик бросился к матери.

— Прости, что я прервала вашу беседу, — обратилась она к Блоссию. — Из твоих слов, учитель, я поняла, что ты объясняешь неприязнь Полибия к Клеомену тем, что он был врагом его родного города. Я внимательно читала труд Полибия, и мне кажется, тут дело в другом. Полибий опасается, что последователи Клеомена — а их немало в Ахайе — могут раздать землю беднякам и освободить рабов. Тогда неизбежно в Ахайю войдут наши легионы, и рабами станут все. Полибий осторожен и мудр!

— Мама! — воскликнул Тиберий. — Я с тобой не согласен! Если дать землю беднякам, они будут отчаянней сражаться за родину. И тогда ей никто не страшен.

АХЕЙСКИЕ СТАРЦЫ

На палубе было несколько десятков человек. Зефир лениво трепал седые волосы, то обнажая, то прикрывая лбы в густой сети морщин. Гелиос высвечивал синие жилы на руках и ногах. Семнадцать лет все эти люди были в разлуке с морем и родиной. Семнадцать лет они ждали этого дня. Почему же они не радуются? Или они вспомнили о тех, кто остался на чужбине? Или, впервые глядя друг другу в лица, как в потускневшие и покрытые патиной бронзовые зеркала, они ощутили себя стариками и поняли, что Рим отнял у них молодость, выпил их кровь, а потом вышвырнул, как паук выбрасывает из паутины обескровленных мух. А может быть, возлюбленная родина теперь не казалась им такой желанной, как в первые годы изгнания. Умерли их отцы и матери. Живы ли супруги? А сыновья? Помнят ли их сыновья? Многие оставили их детьми. А теперь у них самих дети.

Полибий, самый молодой среди заполнивших корабль людей, быстро взбежал по лесенке и остановился, окинув взглядом палубу, гребешки волн и далекий, едва проглядывающийся в тумане берег. Всю ночь, охваченный волнением, он обдумывал книгу, которая должна рассказать о событиях четвертого года 152-й Олимпиады[91], переломного в судьбе мира и в его судьбе. В такой же ясный летний день, выполнив возложенные на него обязанности посланника в Египте, он высадился в западной гавани Коринфа, не подозревая, что через несколько дней ему придется отправиться в другое, долгое путешествие на ромейском корабле. На том корабле, доставившем его в Остию, он был юношей, а его спутники — зрелыми людьми в расцвете сил. Теперь они старики, а он в их возрасте. Тогда на палубе нельзя было повернуться. Теперь можно побежать на корму или нос, никого не задев. Мог ли он думать тогда, что его жизнью, его надеждой станет история?!

По губам Полибия скользнула улыбка — вспомнился забавный случай в доме Эмилия Павла, о котором он узнал незадолго до отъезда. Павел застал дочурку в слезах. Прижимая к груди неподвижное тельце щенка, Эмилия хныкала:

— Папа, умер мой Персей…

— В добрый час, дочка! — радостно воскликнул Павел.

«Включать ли этот эпизод в книгу, чтобы проиллюстрировать присущее ромеям суеверие? — думал Полибий. — Или это даст повод обвинить меня в том, что я, подобно Тимею, засоряю историю мелочами?»

— Полибий! — послышался резкий оклик.

Полибий обернулся. Перед ним стоял сгорбленный старец с тяжелым неподвижным взглядом. В лице что-то знакомое, но имени его вспомнить не удалось.

— Ты написал историю, — проговорил старец, отчеканивая каждое слово. — И наверное, тебе хочется знать, как нам жилось эти годы?

— Это входит в мои планы, — ответил Полибий.

— Входит в планы, — язвительно повторил старец. — Но завтра мы разъедемся. И ты не узнаешь об ахейцах, бежавших по дороге к местам назначения, пойманных ромеями и распятых на крестах. Ты видел когда-нибудь своего соотечественника распятым на кресте? Молчишь! — продолжал старец после паузы. — А я не только видел, но и снимал с креста своего близкого друга. Мы вместе с ним выбрали один город, и его привезли туда, чтобы казнить при мне. Я до сих пор вижу его пустые глазницы, выклеванные птицами. Ты напишешь об этом, Полибий?

— Но ведь я пишу историю, а не трагедию, — возразил Полибий.

— Я так и думал! — яростно выкрикнул старец. — Ведь в своей шестой книге ты, захлебываясь от восторга, воспеваешь ромейские порядки, восторгаешься государственным устройством и храбростью смертельных врагов своего отечества, умалчивая об их коварстве и жестокости. Скажи, для кого ты написал свой труд?

— Прежде всего для эллинов. Я хотел их предостеречь от решений и действий, гибельных для Эллады. Ведь судьба ясно показала, что она повернулась к ней спиной.

— Не судьба отвернулась от эллинов, — строго произнес старец. — Ты отвернулся от Эллады, обратившись лицом к ромеям. Ты вступил в Рим в цепях, но свободным душой, а выходишь ромейским прихвостнем, ромейским рабом. Жаль только, что ты затянул свой никчемный труд. Появись он раньше, мы бы давно возвратились в Ахайю…

Это обвинение было столь оскорбительным и неправдоподобным, что Полибий захлебнулся от негодования. Расталкивая безмолвных свидетелей спора, он двинулся к лестнице в трюм. Спустившись вниз, он сжал виски ладонями и ощутил бешеное биение крови. «Окончание первой части моего труда и постановление сената о нашем освобождении — всего лишь совпадение», — почему-то убеждал он себя. А в висках стучало: «Но все-таки предложение внес Катон».

ЯРОСТЬ

Возвращения послов из Уттики ожидал весь Карфаген. Люди высыпали на стены, вышли за городские ворота. И только к вечеру тревожное молчание нарушил громовой возглас:

— Идут!

Но что с послами? Почему в беспорядке их одежда? Почему они то вздымают вверх руки, то бьют ими себя в грудь, выкрикивая что-то бессвязное? Может быть, это переодевшиеся в послов актеры какой-нибудь из трагедий Еврипида изображают скорбь и отчаяние? Но нет, это не маски. Это лица. Это послы. Они принесли весть, что город должен быть покинут, а его жители — поселиться там, где им укажут.

— А-а-а! — раздался вопль.

Мгновенно опустели стены. Ремесленники и матросы заполнили площадь перед зданием Большого Совета. Теперь они не ждали, а требовали, колотя кулаками и ногами в окованные медью двери.

Перепуганный суффет вышел на террасу, чтобы успокоить толпу. Но его голос заглушался ревом:

— Ору-жи-я! Ору-жи-я!

Суффет показывал знаками, что оружия нет. Силясь перекричать толпу, он объяснял, что оружие выдано римлянам. Толпа ничего не хотела знать.

— Ору-жия-а! — вопила она, подступая к суффету.

— Там, — прохрипел он. — В арсенале!

Арсенал был в пустотах городской стены, имевшей в толщину 30 локтей. Тут же находились стойла для слонов и коней. Железные ворота арсенала были закрыты. Суффет не дал ключей. Несколько мгновений толпа была в замешательстве. Как быть? Но вот вперед протиснулись люди с ломами и топорами. Сбиты массивные замки. Сорваны петли. Люди хлынули внутрь. Арсенал был пуст.

— А-а-а!

Это был вопль разъяренного зверя. Люди, которых никогда не допускали к управлению государством, с которыми никогда не советовались, почувствовали себя преданными. Но может быть, остались слоны?

— К слонам! К слонам!

Слоны были последней надеждой. Но и стойла для слонов оказались пусты. Обманутые люди ворошили полусгнившее сено, будто бы слон мог в нем спрятаться. Они рвали на себе волосы, разрывали ногтями щеки.

— В Магару! — заревела толпа. — В Магару!

Магара покоилась в зелени своих садов. От каналов, омывающих сады, тянуло свежестью. По блестящей, как бронзовое зеркало, поверхности пруда безмятежно плыли лебеди. Казалось, здесь не было никому дела до страшных бедствий, обрушивавшихся на город.

Под напором плеч и локтей, под ударами ног затрещали ворота особняков. Толпа ворвалась внутрь, ломая драгоценную мебель и утварь, выволакивая из чуланов, из-под лож перепуганных богатеев. «Это они выдали врагу оружие? Смерть им!» Из подземелий выводили рабов, изможденных, с кровоподтеками и шрамами на теле. От яркого света рабы щурили глаза. Не зная о том, что случилось, они протягивали к своим избавителям руки.

— Теперь вы свободны! — кричали им, показывая на растерзанные тела их господ.

Рабы тысячами вливались в толпу и вместе с нею текли в город.

Никогда еще Карфаген не был так прекрасен, как в эти дни! Решимость и уверенность пришли на смену тревоге и отчаянию. На площади Большого Совета образовалась очередь из желающих сдать драгоценности. Росла куча золота и серебра. Сюда же вынесены горны, наковальни, мехи. Нет угля! Его заменили скамьи, на которых недавно сидели советники, предавшие Карфаген ромеям; столы, шкатулки из эбенового дерева — все, что может гореть. Нет металла! В горны бросили бронзовые статуи граждан, пощадив статуи богов. Вздулись мускулы на полуобнаженных телах кователей. Тяжелые удары молотов наполнили площадь.

Нашлась работа и цирюльникам. К ним выстроились очереди женщин, молодых и старых. На землю падали косы и косички: черные, светлые, седые. Вырос целый холм из волос. Тут же из них плели канаты для метательных машин. Если бы для этого потребовались нервы и сухожилия, не было бы недостатка и в них! Прекрасен был Карфаген в ярости и справедливом гневе.

И когда напряжение достигло предела, кто-то увидел со стены приближающееся войско. Нет, это не ромеи. Это Гасдрубал с тремя тысячами наемников. Это был он, приговоренный к смерти, исчезнувший в пустыне, как призрак, чтобы вернуться оттуда спасителем.

Карфагену нужен был герой. И он его обрел.

— Гасдрубал! Спаситель! Суффет! — вопила толпа, бросившись к воротам.

Впервые за семьсот лет истории Карфагена суффет был избран, в нарушение всех установленных правил, не членами Совета тайным голосованием, а открыто, волеизъявлением всего народа. Гасдрубала несли к зданию Совета на руках. Сияло его красное, словно обожженное солнцем пустыни, лицо. Он что-то кричал. Но его тонкий голос заглушался ревом толпы: «Суффет! Суффет!» Темнокожие наемники с удивлением следили за этим зрелищем, не понимая, что было причиной ликования. Вот и их забрасывают цветами, обнимают, целуют. Прекрасен был Карфаген в своем ликовании.

ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

Город детства и юности Полибия остался таким, каким сберегла его память. Широкие, прямые улицы с общественными колодцами на перекрестках. Заборы, исписанные объявлениями о выборах и продаже. Прохожие в хитонах и гиматиях, пеплосах и калиптрах. Мальчишки, гоняющие обруч. Те же улицы и дома. Те же занятия и игры. Но ни одного знакомого лица.

И первая встреча с тем, о ком думал все эти годы, пытаясь понять, что ждет Ахайю. Бронзовый Филопемен[92] сидел посреди агоры, устремив на идущих неподвижный взгляд. Плащ бронзовыми складками спускался до колен. Охотничьи сапоги с отворотами упирались в мраморную плиту.

Таким его Полибий увидел почти сорок лет назад. Вспомнилось, как какой-то незнакомец, толкнув калитку, спросил, дома ли отец. И, узнав, что его нет, попросил разрешения остаться. Не желая никому мешать, сел на поленницу. Мать, занятая обедом, выглянула во двор.

— Чем сидеть, наколол бы дров! — крикнула она и исчезла.

Он встал и, подобрав валявшийся топор, молча взялся за работу. По тому, как он с ней справлялся, его можно было принять за дровосека. Поленья раскалывались с треском. Иногда щепки отлетали в сторону, и Полибий, бросив свой обруч, стал их подбирать.

За этим занятием его застал отец.

Бросившись к гостю, он закричал:

— Боги мои! Филопемен! Я ищу тебя по всему городу, а ты…

Отец выхватил у гостя топор. Потом они оба ушли в дом. Проскользнув за ними, мальчик увидел необычайное волнение матери.

Воздев руки, она голосила:

— Что я наделала! Что скажут соседки, узнав, как я встретила великого стратега!

— Для того, кто хочет сохранить молодость, нет лучшего труда, чем этот, — сказал Филопемен, застенчиво улыбаясь.

Но его слова не успокоили мать. Залившись слезами, она убежала на второй этаж, в женскую половину дома. Отец и гость склонили головы у алтаря семейных божеств.

Бронзовый воин на агоре не улыбался. Лицо у него было спокойным и суровым, каким оно виделось тем, кто знал Филопемена непобедимым воителем, добившимся объединения всего Пелопоннеса и независимости его народов и городов от Македонии и Рима.

Лет через пять после встречи с Филопеменом, когда Полибий уже стал эфебом и, принеся клятву верности своему городу и Ахейскому союзу, получил оружие и вместе с ним гражданские права, вся Эллада была потрясена вестью о гибели Филопемена. Плененный после поражения ахейских всадников у стен Мессены, Филопемен был брошен в подземелье и по приказу мессенских властей приговорен к казни.

Говорят, когда государственный раб подносил ему кубок с ядом, полководец его спросил: «Нет ли вестей от Ликорты и его всадников?» Раб ответил: «Ликорта и его всадники спаслись». — «Значит, у нас дела неплохи», — отозвался Филопемен и осушил чашу до дна.

Через несколько дней после этого ахейцы избрали стратегом отца. Вторгшись в Мессению, Ликорта опустошал страну до тех пор, пока Мессена не открыла ворота. В страхе перед возмездием члены городского совета, приговорившие Филопемена к казни, сами приняли яд.

Так произошла вторая встреча Полибия с Филопеменом. Траурный путь от Мессены до Мегалополя занял целый день. Ликорта и ахейские старейшины шли, увенчанные венками. Урну с прахом едва было видно из-за множества лент и цветов. Ее нес Полибий. И все жители окрестных городов и деревень выходили к дороге и, прикасаясь к урне, бросали взгляд на юношу. И сам он всегда помнил об обращенных к нему лицах, о слезах, лившихся из глаз, о жалобных воплях, раздававшихся на пути до Мегалополя.

На агоре была воздвигнута колонна, и возле нее с почестями погребена урна. Статуя Филопемена появилась позднее, когда тысяча ахейцев была увезена римлянами.

На мраморе лежали цветы. Народ Мегалополя не забыл Филопемена. «Значит, он помнит и о нас, — думал Полибий, — о наследниках Филопемена, вынесших несправедливые удары судьбы».

Сердце его наполнялось гордостью.

«Теперь в Коринф! — думал он, и в памяти встал этот залитый солнцем город у двух морей. — В столице Ахейского союза я встречусь со старыми друзьями, найду Критолая, побываю на заседании ахейского синода. Может быть, я опять смогу быть полезным отечеству. Пожалуй, если меня будут выдвигать в гиппархи, я откажусь. Но какие-то советы дать смогу. Ведь недаром я провел в Риме целых семнадцать лет и занимался к тому же историей. Скольких бед может избежать тот, кто и в трудных обстоятельствах настоящего, и для предвосхищения будущего использует опыт прошлого! Люди это почему-то забывают».

О МЕРТВОМ — ПРАВДУ

Катона провожал сенат в полном составе. Покойник в пурпурной тоге цензора уже не внушал страха. Лицо пергаментного цвета с выступившими на скулах желваками приобрело выражение умиротворенности.

Впереди, извлекая из труб, рожков, кларнетов жалобные звуки, шли музыканты. За ними следовали мимы в масках сатиров. Они, как им полагалось, кривлялись и приплясывали. Архимим в рыжем парике на голове изображал самого Катона. При виде какого-нибудь раба, наблюдавшего за похоронами, он устремлял на него пронзительный взгляд. «Почему разинул рот, вороний корм? На мельницу! Раб должен работать или спать!» На вопрос: «Катон, сколько тебе лет?» — архимим к восторгу толпы обронил: «Карфаген должен быть разрушен!»

Процессия достигла ростр[93]. Гроб прислонили к ним таким образом, что покойник оказался в полу вертикальном положении со склоненной головой, словно бы Катон приготовился слушать похвальную речь.

Мимы и музыканты отошли в сторону, и вокруг гроба на своих переносных креслицах из слоновой кости расположились сенаторы. Вперед вышел Секст Элий Пет. Ему предоставили слово как единственному сенатору, с которым Катон не был в ссоре.

— Здесь, о квириты, — начал оратор, — вы не видите изображений предков покойного. Но знайте, это были достойные люди. О прадеде Катона известно, что он потерял пять коней в сражениях, и государство возвратило ему их стоимость. Сам Катон вступил на службу семнадцати лет, когда Ганнибал, сопровождаемый удачей, опустошал Италию. Уже тогда Катон отличался силой удара, стойкостью и гордым выражением лица. Своим свирепым криком он вселял в неприятеля такой ужас, что тот бежал без оглядки.

Среди сенаторов произошло движение.

— Катон, — продолжал оратор, — начал свою службу при Фабии Максиме и сблизился с этим человеком, взяв его жизненные правила себе за образец. Потом он стал квестором[94] при Сципионе Африканском, а вернувшись в Рим, вошел в сенат. Затем он исполнял должности претора, консула и цензора. Воюя в Испании, он разрушил больше вражеских городов, чем провел там дней, а был он там год. Нужно ли вспоминать о цензуре, обессмертившей его имя! Какое рвение проявил он в борьбе с роскошью и в защите государственных интересов! За свою долгую жизнь Катон произнес более трехсот речей, полных остроумия и блеска. Вы знаете, что каждую из речей он начинал обращением к богам, и потому мы запомним его как человека богобоязненного, верного отеческой религии и враждебного всяким новшествам. Преданный супруг, справедливый господин — таким он был дома для близких и слуг. А что мне сказать об ученых трудах усопшего по истории, агрономии, военному делу?! У нас в Риме нечего узнать, нечему научиться, чего бы он не знал и не описал в своих сочинениях.

После окончания речи гроб опустили. Сенаторы помоложе взвалили его на плечи, и похоронная процессия двинулась к городским воротам.

За воротами, поодаль от дороги, с обеих сторон украшенной погребальными сооружениями, был уже подготовлен костер из сложенных накрест еловых ветвей. На него положили тело. Сын Катона от второго брака (своего первенца Катон пережил) поднес к ветвям факел. Костер задымил, и вскоре пламя скрыло то, что осталось от Катона.

И вот уже сенаторы расходятся по домам, предоставив родственникам честь собирать в пепле полуобгоревшие кости для погребальной урны.

Два старика, Сульпиций Гал и Элий Пет, возвращались вместе.

— Мой друг, — сказал Сульпиций, — ты честно выполнил свой долг, сказав о покойнике, как положено обычаем, одно хорошее. Но признаюсь, слушая твою речь, я не узнавал Катона и мысленно произносил другую речь. Я говорил сам себе: «Да, с Катоном ушла целая эпоха. Это был последний из римлян, сражавшихся с Ганнибалом. С его именем связаны события полувека. Но на войне с Ганнибалом он более всего прославился враждой с великим Сципионом. С патрицианской щедростью Сципион осыпал своих смелых воинов подарками, чем вызвал ярость скаредного Катона. Катон осмелился публично порицать своего начальника за то, что он нарушает старинную простоту и умеренность. Сципион ответил на это: «Напрягая все силы для завершения войны, я не нуждаюсь в бережливом квесторе и буду отчитываться отечеству не в деньгах, а в делах». После этого Катон засыпал сенат кляузами, обвиняя Сципиона в таких страшных грехах, как появление в греческой одежде и обуви, в занятиях гимнастическими упражнениями, в чтении греческих книг. Сенат едва не отнял у Сципиона командование войском. Победив Ганнибала, Сципион одолел и Катона. Но тот не сдавался и, упрочив свое влияние в сенате и в комициях[95], в конце концов добился того, что Сципион покинул Рим. Ты вспомнил о цензуре Катона. Она действительно останется в памяти своей парадоксальной строгостью и злоупотреблением властью. Одного сенатора Катон исключил за безобидную шутку…

— Да, да, — перебил Элий. — Катон обратился к нему с вопросом: «Скажи, Авл, по совести и по душе, есть ли у тебя жена?» По совести говоря, есть, но она мне не по душе», — ответил вопрошаемый.

— А как грубо и оскорбительно проводил он ревизию всадников, — продолжал Сульпиций. — Как он насмехался над одним толстяком, сказав, что не может быть полезен государству тот, у кого все от ног до головы — сплошной живот. Вообще это был человек грубый и невежественный, хотя и не лишенный способностей. Дома он был отвратительным тираном для жены и сыновей и палачом для своих рабов.

— Вот и все, что сказал бы я о Катоне, будь принято говорить о мертвых правду.

— Ты забыл коня Катона, — проговорил Элий, разглядывая запылившиеся носки своих красных сенаторских сапожек.

— Какого коня? — удивился Сульпиций.

— Того, которого он оставил в Испании перед посадкой на корабль. Животное служило ему верой и правдой, а он его бросил. Свое предательство Катон объяснил тем, что экономит государственные деньги на перевозках. Словно бы, радея об экономии, он не мог заплатить за провоз из своих средств. А какой отвратительный совет он дает сельскому хозяину о состарившемся рабе: «Продай его вместе с прочим хламом». А ведь человеческий закон справедливости предписывает доставлять пропитание не только слугам, из которых выжаты соки, но и обессилевшим от работы коням.

— Верно, мой друг! — вставил Сульпиций. — В отношении к животному сказывается человеческая натура. Но хватит о Катоне. Пусть будут к нему милостивы подземные боги, если он к ним допущен.

Элий удивленно вскинул голову.

— Я имею в виду эпиграмму, которую слышал еще вчера, — пояснил Сульпиций. — «Доступ в Аид преградила Катону сама Персефона. Был он отчаянно злым, синеглазым и рыжим»[96]. Да, но мы вновь вернулись к рыжему. Расскажи лучше, как твоя Элия. Правда ли, что она назначена старшей весталкой?

— Правда, — отозвался Элий, с отчаянием махнув рукой. — Прошло уже тринадцать лет, но и до сих пор мы не можем понять причины ее внезапной и странной решимости. Ни я, ни мать не могли ее отговорить. Она рыдала дни и ночи, и мы уступили.

— Видимо, Элия родилась под созвездием Девы, — проговорил Сульпиций, положив руку на плечо Элия. — Такова воля Фортуны.

АЛЫЕ МАКИ

Жестокая в этом году в Македонии зима сменилась необыкновенно мягкой весной. Склоны гор и холмов покрылись алыми маками. Зазеленевшие леса распахнулись навстречу южным ветрам и заполнились легкомысленным птичьим щебетом. Не эти ли ветры принесли на своих могучих крыльях долгожданную весть: сторожевой сирийский корабль высадил на македонском прибрежье Филиппа, сына Персея?

И вновь у всех на устах изречение оракула Додоны[97], произнесенное сразу же после поражения Филиппа V, союзника Ганнибала, в войне с Римом: «Ждите нового Филиппа!» Кажется, зная об этом, Персей дал одному из своих сыновей имя Филипп. Но это не принесло удачи. Персей вместе с сыновьями оказался в ромейском плену. И более, чем кончина самого Персея, македонян поразила весть о гибели его младшего сына Филиппа. В народе говорили: «Отеческие боги отвернулись от Македонии!»

Весть о том, что коварные ромеи обманули и Филипп жив, возвратила пророчеству его первоначальный смысл. Филипп, сын Персея, освободит Македонию от ромейского рабства, вернет ей былое могущество.

И закурились алтари с благодарственными жертвами Дейпатеру, Дионису, Сабазию, Артемиде и другим македонским богам и богиням. Все, кто мог держать оружие, двинулись навстречу Филиппу. Людская масса потекла, повторяя извивы речек и ручейков, к широкому и полноводному Аксию. Шум голосов и говор вод слились в торжествующий рев, заполнивший зеленые долины. И не было во всей Македонии сердца, которое ни ощутило бы в эти дни горячего прилива крови.

На лугу в нижнем течении Аксия вырос царский лагерь. Сюда сходились рослые и сильные люди в овчинах и домотканых плащах — пастухи, охотники, лесорубы, рыболовы, изнеженные горожане. У шатра Николая теснилась очередь. Старый моряк придирчиво рассматривал каждого новобранца, ощупывал мускулы и даже заглядывал в рот. В фалангу зачислялись самые молодые и сильные. Предпочтение отдавалось пастухам и лесорубам. Многие пришли с топорами и кольями, готовые сражаться привычными орудиями. Но фаланга должна иметь единое вооружение. Новобранцев надо обучить строю. И тут начинались трудности, поначалу казавшиеся непреодолимыми.

Во всей Македонии сейчас не отыскать ни одной сариссы: после поражения Персея это грозное оружие переломано или вывезено в Рим. Пришлось послать людей с топорами в горы, где во мраке пихтового леса кизиловые деревца, тянущиеся к солнцу, выбрасывали из искривленных и толстых стволов тонкие и длинные отростки. Только они годились на древки для сарисс.

В царский лагерь из селений и городов были призваны ремесленники. Кузнецы, разбив походные мастерские, ковали мечи, дротики, кинжалы. Грохот молотов заглушал плеск струй Аксия. Портные шили гиматии и заплечные мешки. Сапожники тачали крепкие башмаки, подбивая подошвы подковками. Вокруг лагеря днем и ночью горели костры кухонь. Туда и сюда сновали царские гонцы. Со всех четырех регионов, на которые мстительные ромеи разбили единое Македонское царство, шли обозы с мукой, тканями, кожей. Вели стада быков и отары овец. Все приходилось начинать сначала.

Андриск понимал, что без помощи извне не выстоять. Но как обрести союзника в то время, когда еще не была забыта расправа с Эпиром лишь за одно сочувствие к Персею? Естественным союзником, как и во времена Филиппа, отца Персея, был бы Карфаген. Но тогда Ганнибал господствовал в Италии, а теперь его город осажден ромеями. Египет раздираем враждой между двумя братьями. Сирия? Что о ней говорить? Остаются два соседа: северный — Фракия и южный — Ахайя. С ними отношения македонян ранее были враждебными. Но теперь фракийцы и ахейцы понимают: угроза их свободе и существованию исходит не от Македонии, а от Рима. Во Фракию надо направить послов теперь. В Ахайю — позднее, когда там произойдут перемены и власть окажется в руках тех, кого ромеи семнадцать лет держали у себя, или у их сыновей.

И СНОВА В СЕНАТЕ

Весть о том, что, казалось бы, навсегда поверженная Македония вновь подняла оружие, взбудоражила весь Рим. Распространялись слухи, что в Альбе Фуцинской пятнадцать лет назад похоронили не Филиппа, а другого мальчика и сын Персея, похищенный македонянами, ныне занял трон и движется с несметными полчищами на Италию. Тревожное настроение подогревалось вестями о странных происшествиях, в которых видели проявление гнева богов: в Капуе будто бы из-под ворот появился кровавый ручей, а в Брундизии волк сожрал ночного сторожа и унес его копье.

В связи с воцарением в Пелле Филиппа был созван сенат. Открывая заседание, претор Ювенций Фална, председательствовавший за отсутствием консулов, повернулся лицом к стоящей перед возвышением для ораторов бронзовой статуе Катона. Цензор был изображен в широченной тоге старинного образца со вздернутым подбородком и вскинутой правой рукой.

— О, Марк Катон! Если бы ты дожил до этого дня, тебе было бы дано первое слово и ты, как всегда, сумел бы дать нам самый разумный совет. Ныне же придется принимать решение без тебя. Пусть начнет старший из нас, Секст Элий Пет.

— Отцы-сенаторы! — произнес Элий с места. — Случилось то, чего удавалось избегать нашим предкам — войны с двумя врагами одновременно. Консульские армии в Карфагене, и нам не обойтись без объявления призыва в легионы. Надо затушить пожар, пока он не охватил всю Грецию и Македония не объединилась с Карфагеном.

— Сципион Назика, — объявил претор.

— Много лет я спорил с тобою, Катон, — проговорил Назика, повернувшись к статуе. — Теперь я буду спорить с твоей политикой, которую мы приняли от тебя в наследство. Не тебе ли, Катон, мы обязаны тем, что остались без двух консульских армий, отправленных в Карфаген, и вынуждены идти в Грецию с необученными новобранцами, пусть против таких же необученных, но воодушевленных мыслью об освобождении своей родины македонян. Твоя политика, Катон, принесла нам и другие горькие плоды. Семнадцать лет ты, упершись, как бык, возражал против возвращения на родину незаконно задерживаемых ахейцев и тем самым испортил наши отношения с Ахейским союзом городов, обладающим военной силой, достаточной, чтобы подавить в зародыше македонский мятеж. И все же нам не обойтись без помощи ахейцев, питающих к нам недоверие, если не ненависть. Надо будет уговорить ахейцев послать армию против лже-Филиппа.

— Сульпиций Гал! — вызвал претор.

— Я, — начал Сульпиций, — поддерживаю предложения и о наборе легиона, и о направлении в Ахайю посольства с просьбой о военной помощи. Да, в нынешних условиях это нелегкая задача, и выполнить ее сможет лишь такой опытный дипломат, как Сципион Назика. Я хочу добавить только одно. Поскольку мы собираемся вести войну с Македонией, нам следует выяснить до конца всю ситуацию. Действительно ли тот, кто называет себя Филиппом, самозванец? Можем ли мы быть уверены в том, что вместо Филиппа в Альбе Фуцинской не захоронили другого мальчика и нам не придется иметь дело с настоящим Филиппом?

— Я предусмотрел этот вопрос, — произнес претор. — Впустите центуриона Орбилия.

По проходу, отделяющему правую половину зала от левой, выпятив грудь, прошагал человек средних лет. Остановившись перед претором, он вскинул свою почти квадратную голову.

— Орбилий! — спросил претор. — Правда ли, что ты возглавлял стражу, охранявшую в Альбе Фуцинской Персея?

— Так точно! — выкрикнул Орбилий.

— И видел ли ты в лицо младшего сына Персея Филиппа?

— Как не видеть? Он вместе со своим братом Александром приходил к отцу на свидания, пока не помер, заболев животом.

— И ты был на похоронах?

— Как не быть? Я приводил на кладбище прощаться царя. Филипп и Эвагор лежали в открытых гробах.

— Кто это — Эвагор?

— Воспитатель царских сыновей.

— Ты уверен, что в гробу лежал Филипп, а не какой-нибудь другой мальчик?

— Это был он самый, — ответил центурион. — Персей плакал, а Телекл произнес речь и тоже плакал.

— А кто такой Телекл?

— Ахеец, сосланный в Альбу Фуцинскую, — ответил центурион, — потом он тоже помер.

— Можешь идти, Орбилий.

Когда центурион вышел из курии, снова взял слово Сульпиций Гал.

— В тот год, когда в Альбе Фуцинской умер Персей, я был консулом, — сказал он. — И мне стало известно, что Персей умер не своей смертью, как было доложено сенату, а был убит этим Орбилием. Ему показалось скучным пребывание в захолустном городке, и он лишил пленника жизни, несколько дней не давая ему спать. Есть пословица: «Обманувшему раз больше не верят».

— Разумно, — согласился Ювенций. — Я полагаю, что следует создать сенатскую комиссию для выяснения обстоятельств, связанных с Филиппом или лже-Филиппом, кем бы он ни был.

Предложения о наборе легиона, отправлении посольства в Ахайю и создании комиссии были поставлены на голосование и прошли единогласно. Главой комиссии назначили Элия.

АХЕЙСКИЙ СИНОД[98]

Залитые солнцем улицы древнего Коринфа, столицы Ахейского союза, были пусты. «Где же шумная коринфская толпа? — недоумевал Полибий. — Хорошо, что я помню дорогу к дому Телекла, — думал он. — А то спросить не у кого. Мой бедный Телекл, ты предчувствовал, что не увидишь сына. Интересно, какой он, Критолай? Ведь когда я был в Коринфе последний раз, ему было не более десяти лет. Остаться без отца в таком возрасте! Отсюда его озлобленность».

Вот и дом Телекла. Полибий остановился, не решаясь дернуть рукоятку звонка. «Что сказать юноше? — думал он. — О том, как мы встретились с его отцом в Альбе Фуцинской? Нет! По порядку. Как мы выбрали эту могилу царей! Воспоминание об отце и нашей дружбе смягчит его душу. И потом — попытаться его убедить, что он неправильно понял смысл моего труда».

Полибий дернул рукоять. Прошло немало времени, пока на пороге показался заспанный раб.

— Критолай дома? — спросил Полибий.

— Это дом Пифодора, — ответил заспанный раб, зевая.

Полибий вздрогнул. Ему стало все ясно. Негодяй Пифодор, словно мало было ему собственных богатств, воспользовавшись правами опекуна, присвоил имущество Телекла.

— Мой господин сейчас на заседании синода, — сказал раб, заметив, что незнакомец расстроен. — Там ты найдешь и Критолая.

Полибий повернулся и, погруженный в раздумья, двинулся к агоре. Ему вспомнились обвинения старца на корабле. «Мы готовы винить во всех наших бедах ромеев, — думал он. — Да. Они погубили Телекла. Но его соотечественник Пифодор, ратовавший перед сенатом о справедливости, воспользовался несчастьем и ограбил его сына».

И вот Полибий уже стоит в толпе, слушая сменяющих друг друга ораторов. Неизвестные имена. Резкие движения. Нетерпимость. Выкрики. Ахейский ли это синод или афинская экклесия[99] времен Клеона?

По проходу, разделяющему скамьи для представителей городов Ахейского союза, неторопливо шел человек в гиматии военного покроя. Что-то в его походке показалось Полибию знакомым. «Да это же Пифодор!» — догадался он. И тотчас в его памяти возник грекостазис. Он вспомнил беседу с послами. «Если бы ромеи нас отпустили сразу, — подумал он, — наше отечество не было бы в таком плачевном состоянии. Но тогда бы и не родилась моя история, дочь ахейской беды».

— Сенат ромеев, — начал Пифодор, — просит нас участвовать в войне против нашего исконного врага Македонии и того, кто вопреки законам стал ее царем. Я не могу понять, почему у всех выступавших до меня почетная для нас просьба ромеев вызвала такое негодование. Надо передать через посла Сципиона Назику, что мы согласны.

По площади прокатился возмущенный рев. Полибий оглядел своих соседей, неистово оравших и размахивавших кулаками, и сокрушенно покачал головой: «Что понимают в политике эти крикуны, чья одежда пахнет дымом, а руки черны от копоти? Они знают пропорции, в которых надо смешивать медь, олово и серебро, чтобы получить коринфскую бронзу. Но мир и война складываются из множества поступков, решений, действий и даже мыслей. Их нельзя пощупать руками, но можно лишь ощутить чутким и опытным разумом. Правы ромеи, когда они подготавливают ответственные решения за закрытыми стенами, взвешивая, как они говорят, «про» и «контра». Так было и у нас, пока был жив Филопемен».

К ораторской трибуне решительной походкой шел человек лет тридцати, не более. По внезапно наступившей тишине, прерываемой приветственными возгласами, Полибий почувствовал, что синод знает и любит этого оратора.

— Как-то я пристал к отцу, — начал оратор издалека, — «Скажи, чем умный человек отличается от глупца?» — Ошибаются все, — ответил отец, — но глупый много раз спотыкается об один и тот же камень».

Полибий вздрогнул. Это была любимая поговорка Телекла.

— Умный, — почти выкрикнул оратор, — учится на ошибках, чужих и своих собственных. Глупец на это не способен. Не прошло и года, как послы ромеев явились в Карфаген и потребовали, чтобы карфагеняне не воевали с нумидийским царем, который сам же на них нападал. Карфагеняне пошли на уступки и даже осудили на смерть полководца, который нанес нумидийцам поражение. И что же? Разве им это помогло?

По площади прокатился гул одобрения.

— Вытягивая у карфагенян уступку за уступкой, — продолжал оратор, — ромеи обезоружили великий город и теперь хотят его уничтожить. Такая же судьба постигнет и наш Коринф, если мы споткнемся о тот же камень. Ромеи требуют, чтобы мы оказали им помощь в войне против Филиппа, сына Персея, объявив его самозванцем. А я считаю, что надо объединиться с Филиппом и изгнать ромеев из Эллады. Македоняне были нашими врагами пятьдесят лет назад. Теперь наши враги — ромеи. Они, как разбойники, ворвались в наш дом и увели к себе в Италию наших отцов. Семнадцать лет мы бессмысленно слали посольство за посольством. Теперь же, когда из тысячи увезенных в расцвете сил вернулось менее трехсот состарившихся на чужбине, у Рима хватило наглости обратиться к нам за помощью. Семнадцать лет мы терпели произвол ромеев! Неужели же и теперь, как рабы, по первому окрику выполним повеление самозваных господ?

Последние слова потонули в восторженном реве. Сосед Полибия, судя по одежде и облику — ремесленник, закричал:

— Молодец, Критолай!

В голове у Полибия помутилось.

«Критолай, сын Телекла… Твой отец морщился при одном слове «бой». Ты вырос бойцом. «Из нашего страдания что-нибудь родится», — сказал Телекл. Он имел в виду творения духа — картину Александра, мою историю, а родился гнев. Дочерью гнева стала страсть. Страсть породила красноречие. Из бушующего красноречия, как из пламени, летят искры. Они могут сжечь города».

Полибий закрыл лицо руками: «Нет! Нет! Здесь мне нечего делать! К Мениллу! В Египет! В Египет!»

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

В то утро начальники отрядов собрались в царском шатре. Николай, облаченный в кольчугу, начал первым:

— Теперь у нас семь тысяч обученных воинов. На подходе отряд прославленного фракийского воителя Барсабы. И еще пятьсот молосских псов.

— Откуда в моем царстве столько этих могучих животных? — поинтересовался Андриск. — Ведь это собаки Эпира.

— Именно поэтому их так много, — ответил Николай. — Когда ромеи превратили четырнадцать свободолюбивых племен Эпира в одно племя рабов, стада остались без людского присмотра. Македонские пастухи, перейдя Пинд[100], увидели овец и коз, охраняемых одними собаками. Верные животные терпеливо ожидали хозяев, никого не подпуская к стаду. Стоило немало трудов приручить собак, ставших еще более свирепыми.

— Прекрасно! — воскликнул Андриск. — Эпирцы были союзниками моего отца Персея. Теперь же в моем войске будут сражаться с ромеями эпирские псы. Но не разбегутся ли они, когда их спустят с поводка?

В глазах старого моряка зажглись искорки.

— Будь уверен, повелитель. На эпирских псов можно положиться. К тому же в нашем лагере никого не кормят чесноком и луком.

Шатер наполнился хохотом. Но внезапно стало тихо. Стражи впустили человека в запыленном гиматии. На вид ему можно было дать лет сорок с небольшим, впрочем, годы ему могла прибавить усталость, сквозившая во всем его облике.

— Я вижу, у тебя новости, друг, — сказал Николай, положив ладонь на плечо незнакомца.

— Это так! — выдохнул незнакомец. — В Пирее высадился легион, носящий у ромеев третий номер. Им командует претор Ювенций Фална. Не дав воинам отдыха, он повел их через Афины в Беотию.

Андриск наморщил лоб, делая вид, что вспоминает.

— Третий легион… Кажется, в битве при Пинде им командовал легат консула Сципион Назика.

— Да, государь, — подхватил Николай. — Это тот легион, который решил исход несчастного для Македонии сражения. И сразу же Эмилий Павел, чтобы вознаградить отличившихся воинов, направил его в Эпир, где были разрушены десятки городов. Затем, отягощенные добычей, воины вернулись в Беотию и разбили лагерь близ Фив.

— Не туда ли меня привели с отцом и братом? — спросил Андриск.

— Туда! — сказал Николай.

— Многое выветрилось из памяти, — проговорил Андриск. — Но мне не забыть оскала злорадных усмешек. Один легионер толкнул меня, когда я задержался, выходя из палатки Эмилия Павла. Вместе с консулом был его сын, юноша лет шестнадцати.

— Теперь он, принявший имя усыновителя — Публий Корнелий Сципион, — избран консулом и направлен под стены Карфагена, — сказал Николай.

— Не поэтому ли против нас послан лишь один легион? — спросил Андриск.

— Не думаю! — отозвался Николай. — Вряд ли в Риме догадываются, что нам удалось собрать армию. Ювенций Фална идет к нам в Македонию, словно бы перед ним мятежники. Он не рассчитывает на серьезное сопротивление.

— Недавно, — сказал Андриск, — в мои руки попала история, написанная эллином Полибием. Мне запомнилась битва при Тразименском озере, в ходе которой было уничтожено консульское войско Гая Фламиния. Гай Фламиний двигался, не соблюдая предосторожностей. У нас, как я понимаю, сходная ситуация. Ювенций Фална торопится как можно быстрее попасть в Македонию. Поэтому разумнее всего будет выйти ему навстречу и дать ему бой в Фессалии.

— Прекрасная мысль! — воскликнул Николай. — В Македонию ромеи могут пройти двумя путями, через Перребийские горы и через Аскуридское болото.

— Да! Да! — подхватил Андриск. — В этих Перребийских горах мой отец был обойден Эмилием Павлом и отступил к Пидне. Сейчас у претора Ювенция лишь один легион, и об обходе не может быть и речи. В Перребийских горах следует устроить засаду, чтобы у ромеев не осталось времени для отступления или постройки лагеря.

— Верно! — поддержал Николай. — Мы выступим сегодня ночью.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ФИЛАРХА

Филарх приоткрыл дверь. Его взгляд столкнулся со взглядом сидевшего за столом Деметрия. За год царь еще более обрюзг и стал удивительно похож на своего отца Селевка в последние годы его жизни.

— А, это ты, Филарх, — проговорил Деметрий с таким безразличием, словно бы расстался со своим секретарем вчера. — Кто-то мне говорил, что корабль попал в бурю и ты утонул вместе с самозванцем…

— Мало ли что болтают! — проворчал Филарх. — А дело было так: в открытом море наварх[101] Николай напал на меня и, связав, доставил в Остию, где по твоему письму сдал претору вместо лже-Филиппа.

Глаза у Деметрия округлились.

— Ха-ха! Вместо самозванца. Но ведь ты старик… А он… Ха! Ха!

Его толстые щеки тряслись, как желе из свиных ножек.

— Что тут смешного? — произнес Филарх обиженно. — В твоем письме не было указания примет. А ромеи верят написанному. Меня отпустили лишь через месяц. Тогда уже была осень, и навигация прекратилась. Пришлось зимовать в Риме. Дав событиям такой оборот, судьба оказала тебе, царь, великое благодеяние.

— Мне? — удивился Деметрий. — Странная мысль! Тебя спутали с самозванцем, а благодеяние оказали мне?

— Совсем не странная! — возразил Филарх. — В Риме я узнал о кознях твоих врагов, а через меня о них узнаешь ты.

— У меня враги всюду! — произнес Деметрий заученно. — На Тибре, на Тигре, на Ниле и на Оронте.

— Раньше они действовали порознь, а теперь объединились, — продолжал Филарх. — Апамеец Гераклид, один из прихвостней твоего дяди Антиоха, представил сенату десятилетнего Баласа как сына Антиоха.

— Постой! — перебил Деметрий. — Дядя умер двенадцать лет назад. Откуда у него десятилетний сын?

— Как будто ты не имел дело с ромеями! — воскликнул Филарх. — Они признают все, что идет им на пользу. Ведь объявили же они карфагенянам войну под тем предлогом, что те напали на Масиниссу, хотя Масинисса по их же наущению стал разорять владения Карфагена.

— Вот тебе благодарность! — устало проговорил Деметрий. — Я им выдал самозванца, а они принимают у себя другого самозванца.

— Если бы только приняли! Большинством голосов сенат постановил (я привожу точные слова): «Разрешить Баласу, сыну Антиоха, вернуться на царство отца».

Деметрий схватился за голову:

— Что же мне делать? Увеличить войско? Или лучше бежать в Индию? Что же ты молчишь?! Скажи, что мне делать?

— Давай подумаем вместе, — проговорил Филарх после паузы. — Если ты выступишь против самозванца, ты только увеличишь его силы — твои воины при первом удобном случае перебегут на его сторону, так же как воины младшего Антиоха после твоей высадки в Лаодикее стали твоими воинами. Не буду тебя обманывать: ты не пользуешься симпатией антиохийцев. Они любят твою сестру Лаодику. Ведь, признав самозванца своим сыном, она, женщина, объявила ромеям войну. Ты же попытался купить их благоволение и ничего не достиг. Если бы ты разделил власть с сестрой, твоими сторонниками стали бы те, кому она дорога…

— Никогда! — выкрикнул Деметрий. — Лаодика меня ненавидит. Она не может мне простить, что я вернулся, а ее супруг и сыновья остались в Италии.

— Тогда жди кораблей самозванца. Я их обогнал на четыре дня.

— Согласен! — выдохнул Деметрий. — Делай, что хочешь! Но спаси!

На следующий день царское казначейство выпустило новую золотую монету с женским и мужским профилями. Надпись по краю гласила: «Царствующие Деметрий и Лаодика».

ВО ДВОРЦЕ ПТОЛЕМЕЕВ

— Полибий! — Менилл обнял друга. — Какому из богов принести жертву за то, что он направил тебя по истинному пути?

— Эриде[102], — ответил ахеец, грустно улыбаясь. — Это она отвратила меня от родины и заставила вспомнить о твоем любезном приглашении. А путь мой был не прямым и не легким. Помнишь, у Гомера — «Длинным и трудным путем возвращался в Египет».

— Добавь «славным», — вставил Менилл. — Во время твоего первого посещения Египта ты был безвестным юношей, о котором могли сказать: «Смотрите, это сын Ликорты, стратега Ахейского союза». Теперь же я приветствую на земле Александрии знаменитого историка, трудом которого зачитываются и эллины, и варвары. Мой царственный повелитель, еще не зная о нашей дружбе, стал меня расспрашивать, не встречал ли я в Риме Полибия, написавшего историю. Я рассказал, как давно мы знакомы. Царь обрадовался и выразил надежду, что ты приедешь в Египет и он сможет оказать тебе гостеприимство. Сегодня это произойдет…

— Сегодня? — удивился Полибий. — Ведь я прямо с корабля.

— Ну и что?! Завтра Птолемей отправляется в плавание вверх по Нилу. От этого обычая не отступал ни один из двухсот сорока царей Египта. Три тысячи лет подряд после новолуния в этом месяце каждый из них спешил склонить голову перед богами в облике крокодила, шакала, льва, сокола…

— Но ведь Птолемей македонянин, — удивился Полибий. — Почти эллин.

— Никто не сможет управлять этой самой древней в мире державой и ее трудолюбивым народом, — продолжал Менилл, — если не будет чтить египетских богов. Именно поэтому персам не удалось удержаться в Египте. Александр же начал с того, что совершил паломничество в храм Аммона и провозгласил себя его сыном. Но зачем я говорю это тебе, знатоку истории.

— Но не египетской, — добавил Полибий. — Я очень мало знаю об этой великой стране. Поэтому считай меня послушным учеником, а себя — учителем. И если ты сочтешь, что мне надо посетить царя сегодня, я готов.

И вот они в тронном зале. Полибий едва опомнился, как Менилл уже подвел его к ряду кресел перед троном и усадил в одно из них.

— Что ты делаешь! — шепнул Полибий. — Сажаешь меня, скромного путника, в кресло, а столько почтенных людей в гиматиях, шитых золотом, ждут стоя.

— Где же твое послушание? Это кресла для ромейских послов. Только им разрешено сидеть в присутствии его величества. Будем считать, что ты ромей, раз ты друг Рима. Да, кстати, — добавил он с улыбкой, — как только выйдет царь и эти почтенные люди упадут, кто на колени, кто на живот, ты поднимешься, склонишь голову и снова сядешь. Впрочем, я буду с тобой рядом. Я доложу царскому секретарю о твоем прибытии и вернусь.

Ожидая царского выхода, Полибий с удивлением разглядывал убранство огромного зала. Здесь не было кричащей роскоши царского дворца в Антиохии. Поражали рельефы с изображением древних египетских богов во весь рост по обе стороны двери. Нельзя было отвести глаз от трона. Его массивные ножки из золота были сделаны в форме львиных лап, в деревянную спинку вставлена золотая плита, на которой художник изобразил царя в челне с высокой короной на голове, натягивающего огромный лук, тростники и стаю гусей. «Вот бы и мне так поохотиться на Ниле! Видимо, египтяне понимают в охоте толк», — подумал Полибий.

— Будет доложено! — послышался над ухом удовлетворенный шепот Менилла. — Царь немного запаздывает, и я тебе успею кое о чем рассказать.

Вдруг по толпе придворных прошло движение. Из-за трона вышел черный зверек чуть поменьше зайца. Он сладко потянулся, как после сна, выгнул спину и неторопливо двинулся к креслам.

— Осторожно! — предупредил Менилл. — Не наступи на хвост, а то вызовешь переполох.

Полибий следил за животным одними глазами, не поворачивая головы.

— А как его зовут?

— Этого — «Услаждающий взор его величества». А вообще — кот.

Дойдя до кресел, зверек, принюхавшись, лег у ног Полибия.

— Ради богов, не шевелись! — испуганно зашептал Менилл. — Два года назад один ромейский торговец нечаянно убил бродячего кота. Толпа его растерзала. С тех пор, если чужестранец увидит мертвую или даже спящую кошку, он вопит, что есть сил: «Это не я! Это не я!»

— А как отнесся к гибели римского гражданина сенат? — спросил Полибий.

Менилл не успел ответить. Растворилась дверь, и оттуда торжественным шагом вышли два воина в полном вооружении, а за ними выкатился толстяк с такой же высокой короной на голове, как у царя-охотника на спинке трона.

Придворные пали, как им положено, на колени и на живот. Зверек, мяукнув, двинулся к трону.

Не повернув головы, Полибий увидел Менилла стоящим на коленях. Тот кивком головы показал, что пора вставать.

Толстяк тем временем тяжело опустился на трон. В облике царя не было ничего неприятного или отталкивающего, и, если бы не чрезмерная полнота, его можно было бы назвать привлекательным.

Царь показал придворным рукой, что процедура приветствия окончена, и повернулся лицом к подбежавшему секретарю, сухощавому подвижному человеку. Тот что-то ему докладывал, и царь кивал головой.

Внезапно лицо Птолемея расплылось в улыбке. Он обвел взглядом зал и столкнулся глазами с Полибием. Секретарь выпрямился, и Полибий окончательно убедился, что речь шла о нем.

— Иди! — шепнул Менилл.

Полибий встал и медленно прошагал к трону. Остановившись в нескольких шагах от него, он еще раз поклонился.

— Как я рад приветствовать тебя, Полибий, сын Ликорты, в Александрии! — начал царь, и Полибий отметил, что у него приятный голос и чистое эллинское произношение. — Я получил огромное наслаждение, читая твою историю, — продолжал Птолемей, внимательно рассматривая Полибия. — Я бы сказал, это лучший исторический труд в моей библиотеке. И ты заслуживаешь нашей благодарности.

Он взглянул в сторону секретаря, и тот мгновенно протянул изящную деревянную коробочку. Царь раскрыл ее и вытащил массивный золотой перстень с геммой.

— Это портрет моей матери, любовь к которой я сохранил на всю жизнь, — сказал он, поворачивая перстень так, чтобы гемма была видна Полибию.

— Твоя мать Клеопатра, — проговорил Полибий, — была мудрой женщиной. Сам Сципион Африканский с похвалой отзывается об ее уме.

— Откуда тебе это известно? — удивился Птолемей.

— Мне был доступен дневник Сципиона и его переписка с ее отцом, твоим дедом Антиохом Великим.

— Тем более мне приятно, что ты будешь владеть этим перстнем, — проговорил Птолемей. — Это на память о нашей первой встрече.

Полибий взял коробочку и поклонился.

— Я надеюсь, — продолжал Птолемей, — что мы еще встретимся после моего возвращения в Александрию. Тогда мы всласть поговорим о твоей истории, и я выскажу тебе некоторые мои пожелания. Во время моего отсутствия Менилл — он останется с тобой — покажет все достойное твоего просвещенного внимания. И ты сможешь вместе с другими учеными жить у меня во дворце и заниматься в библиотеке.

— Благодарю тебя, Птолемей Филометор, — проговорил Полибий с чувством. — Пользоваться твоим покровительством — великое счастье. А заниматься в твоей библиотеке — моя давняя мечта.

Полибий еще раз склонил голову и, повернувшись, зашагал к сиявшему от восторга Мениллу.

АТРИУМ ВЕСТЫ

Элия бросила в алтарь несколько щепок, и пламя, приняв их в свои объятия, воинственно вскинуло острые алые флажки.

Уже пять сотен лет горит это ненасытное пламя, и девять тысяч девушек сменяли друг друга у этого алтаря, не сводя с него глаз. В нем сгорала их одинокая, лишенная любви юность. К концу службы прекрасные лица покрывались морщинами и становились похожими на кору старого дуба.

Великий понтифик обладал списком всех жриц. Перед некоторыми именами имелись пометки: одна или несколько черточек и очень редко — крест. Каждая черточка означала порку, которой подвергалась та или иная весталка за нарушение установленной в атриуме Весты дисциплины. Крестик был знаком страшной казни, постигшей ту, которая потеряла девственность. Нарушительницу этого обета сажали в носилки, плотно закрытые и завязанные ремнями таким образом, что снаружи не был слышен голос или плач. Четверо ликторов брали носилки на плечи и несли их к Коллинским воротам по безмолвному ночному Риму. За ними шли остальные пять весталок и великий понтифик. У Коллинских ворот весталку, закутанную с ног до головы, бледную, почти задохнувшуюся, снимали с носилок и под слова страшной молитвы подземным богам, произносимой понтификом, ставили на лестницу, ведущую в заранее вырытый склеп, где уже была постлана постель, зажжена лампа, поставлен хлеб и кувшин с водой и молоком. По лестнице весталка должна была спуститься сама. Затем опускалась крышка, и на нее наваливались камни, насыпалась земля.

Чистым должно было быть не только тело жрицы Весты, но и ее помыслы. Ей предписывалось, глядя на огонь, желать благоденствия сенату и римскому народу, возносить молитвы во славу римского оружия. Но даже самому проницательному из великих понтификов не дано было знать, какие мысли роятся в голове девы.

Вчера, встретившись с отцом, Элия узнала о появлении в Македонии самозванца. Мгновенно прояснились казавшиеся ей темными намеки Андриска и его поспешное бегство. «Великий народ, потерявший своих царей, вручит мне корону», — конечно же, он имел в виду Македонию и Персея с сыновьями. Тогда дракон о семи головах — это Рим. Значит, Андриск надеется сделать то, чего не удалось ни его соотечественнику Пирру, ни самому Ганнибалу, — войти в Рим победителем…

Элия бросила в пламя кусок коры и закрыла глаза. В памяти ее возник Андриск, но не таким, каким она его помнила, а с гордым взглядом, глазами, принявшими блеск короны. «Сотер![103] — прошептала она. — Мой сотер! Мир не знал подобных тебе царей! Всем им власть доставалась как наследственная болезнь. Ты же добыл корону ради нашей любви. И что мне до сената и римского народа. Лишь бы ты был жив, мой Андриск!»

НА БЕРЕГУ СТРИМОНА

Могучий Стримон на пути своем к морю раздвигает горные хребты и образует равнины. Одна из них, раскинувшаяся под откосами известняковых холмов, носила имя Бег Коней. Во многих ее местах виднелись углубления, как бы вдавленные гигантскими копытами. Если верить преданиям, это следы коней Диомеда, фракийского героя, кормившего своих лошадей мясом пленников. Оттого-то и выросли кони гигантами, а их ржанье заглушало рев падающей воды. Когда же сюда проник бесстрашный Геракл, чтобы спасти людей, обреченных на съедение, напуганные кони-людоеды перемахнули через Стримон и исчезли.

Весной ямы заполнялись талой снеговой водой и превращались в болотца. К середине лета, когда от зноя все вокруг выгорало, в выбоинах буйно зеленела трава. Овцы и коровы находили здесь корм, и это было известно пастухам, которые стали воинами. От них-то и узнал Андриск о Беге Коней и выбрал это место для засады.

С вечера в ямах обосновались поводыри с молосскими псами. Тогда же ущелье между холмами заняли македонцы и фракийцы.

— Пора высылать разведку! — подсказал царю Барсаба.

— Собери пастухов! — приказал Андриск.

Когда пастухи, вооруженные копьями, выстроились, Андриск объяснил им задачу и предложил выйти тем, кто хорошо знает эти места.

Из строя вышли двое: один — высокий, белобрысый, другой — коренастый, темноволосый.

— Мы оба знаем эти места, — сказал высокий. — Но видишь, — он показал на свои ноги, — я босой, а он обутый.

Раздался хохот.

— Что тут смешного? — удивился Андриск.

— Позволь, царь, я объясню, — вмешался Николай. — Есть такая притча. Послали в разведку босого и обутого. Босой шел медленно, прощупывая подошвами каждую неровность. Обутый торопился: для него вся земля была покрыта кожей. Поэтому он напоролся на вражескую засаду и погиб. Босой же вернулся, разведав все, что нужно.

— Прекрасная притча! — похвалил Андриск. — Но идите оба. Башмаки всегда можно снять.

Воины ответили одобрительным смехом.

Стемнело. Воины полудремали, усыпляемые треском цикад. Но сторожевые посты зорко охраняли равнину, ожидая возвращения босого и обутого. Собаки лежали, высунув языки. Они крутили головами и беззвучно зевали. Казалось, предстоит охота на волков и животные ждали рассвета.

Рано утром с низин в горы пополз туман, вскоре заполнивший всю равнину. В белых клубах пара нельзя было ничего разглядеть. Но было все слышно: позвякивание вражеского оружия, приглушенные голоса центурионов, стук калиг о камни.

Когда первые манипулы, пройдя равнину, достигли ущелья, где прятались македонцы, раздался условный сигнал — крик совы.

Тотчас была спущена первая свора собак. О том, что они достигли цели, можно было судить по отчаянному реву укушенных. Никакое правило римского воинского устава не предусматривало, как действовать в подобных случаях. Наступило полное замешательство. Кто пытался отбиться от псов, кто бросился бежать. В тумане многие падали в ямы, и там их ждали другие псы. Они рвали беглецов, прокусывали им руки и ноги.

В это время раздался воинский клич. В бой вступили фракийцы. Решив, что дорога перерезана сзади и спереди — хотя на самом деле впереди никого не было, — ромеи, преследуемые собаками, бросились к известняковым холмам. Здесь их во всеоружии ожидали македоняне. Даже одинокий римский воин страшен в рукопашном бою. Но до рукопашной не дошло. Римляне наткнулись на лес сарисс. Македонская фаланга шла вперед, сметая все на своем пути.

Поднималось солнце, рассеивая утренний туман. Андриск в сопровождении Николая медленно проходил по полю боя. Бледные лица, неподвижные, обращенные к небу глаза, страшные раны от собачьих клыков.

— Вот! — воскликнул Николай, показывая на мертвеца в серебряной пекторали. — Претор Ювенций Фална.

— Я думал, — проговорил Андриск, остановившись, — ромеи послали военачальника, умудренного опытом. Но я вижу, это был человек моих лет. И он слишком торопился.

Из низины послышался шум голосов. И прежде чем показались головы кричавших, стал виден раскачивавшийся на шесте серебряный орел, знак третьего легиона.

— Клянусь Мелькартом, это твои фракийцы, — воскликнул старый моряк, — они отыскали орла. Теперь твоя победа стала полной.

— Наша победа! — поправил Андриск.

Барсаба был без плаща. На его обнаженной, бронзовой от загара груди пламенела голова барса, чье имя носил он и его соплеменники.

Николай, встав на колено, снял с претора пектораль. Андриск понял его намерения. И когда Барсаба и фракийцы были шагах в двадцати, царь взял из рук старого моряка доспехи римского военачальника. И в тот момент, когда Барсаба швырнул под ноги царя римского орла, Андриск протянул фракийцу драгоценный трофей.

Барсаба приложил пектораль к своей груди, и торжествующий рев победителей потряс горы.

А потом подвели пленных. Их было человек двадцать.

— Что с ними делать? — спросил Николай.

И вдруг один из ромеев выбежал вперед и бросился в ноги Андриску.

— Ты помнишь меня, Филипп? Я тебе из коры вырезал кораблик, и меня прогнали. А тот, — он показал на ромея с бычьей шеей и руками мясника, — центурион Орбилий. Это он замучил твоего отца Персея. Он хотел отравить и тебя, но добрые люди тебя увели и похоронили другого мальчика.

Николай взглянул на царя. Он был бледен. На его лбу выступили капли пота.

— Тебе плохо, царь? — спросил он. — Принесите кто-нибудь воды.

— Не надо! — проговорил Андриск глухо. — Я старался замкнуть свою память от воспоминаний. Но вот отыскался очевидец, и всплыло все страшное, что было со мной все эти годы.

Андриск внимательно изучал лица ромеев. Видимо, никто из них не понимал эллинского. Только на физиономии Орбилия появились следы беспокойства.

— Я узнал этого негодяя. Это начальник стражи. Зверь.

Андриск сделал паузу, ожидая реакции ромея, знавшего эллинский.

И тот понял, что от него требовалось.

— Да! Да! Его поставили над нами. А потом, я слышал, его вызывали в сенат отчитываться.

Андриск кивком подозвал телохранителя.

— Этого, — он ткнул пальцем в Орбилия, с тупым изумлением уставившегося на него, — пусть отведут в Эги и содержат под строгой охраной.

— Будет исполнено. А остальных?

— Остальных продать, кроме этого. — Он показал на ромея, стоящего на коленях. — Его отпусти. Должны же в Риме узнать о своем поражении.

Оставшись наедине с Николаем, Андриск сказал ему доверительно:

— Наша первая удача, но, как бы мы ею ни гордились, надо думать о будущем. Теперь ромеи пошлют против нас несколько легионов во главе с более опытным полководцем.

— Но у нас будет передышка в несколько месяцев, — заметил Николай. — Надо увеличивать наше войско. Ведь многих, пришедших в лагерь, мы отослали. Теперь, услышав о победе, явятся и новые.

— Все равно одни мы с Римом не справимся. Надо не повторить ошибок моего отца. Ты мне говорил, что в Коринфе избран стратегом взамен Диэя Критолай, сын Телекла.

— Да, государь. Я слышал, что он уже давно призывает ахейцев отвергнуть союз с Римом.

— Вот наш союзник. Нам во что бы то ни стало надо договориться о совместных действиях. Я хотел бы сам встретиться с Критолаем, но это невозможно. Надо отправить в Коринф надежного человека, наделив его чрезвычайными полномочиями, и при этом о нашем посольстве не должны узнать ромеи.

— Доверь мне это дело, государь, — внезапно проговорил Николай.

— Нет! Нет! — возразил царь. — Ведь ты же мой главный друг и помощник. Через несколько месяцев могут высадиться ромеи.

— А я обернусь за месяц, — сказал Николай. — У меня есть план.

Они прошли к берегу Стримона и продолжали беседу, глядя на пенящуюся воду. Рев могучей реки заглушал звуки человеческой речи.

С ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА

— Но ты мне обещал показать город, — заметил Полибий, когда Менилл повел его к гавани. — Ведь когда я был послом, я ничего не видел.

— Мои планы не изменились, — ответил Менилл, улыбаясь. — Я покажу тебе Александрию с высоты.

Он протянул руку к находящейся шагах в двухстах от гавани громаде маяка.

Полибий внимательно осмотрел маяк с подножия до вершины, вокруг которой кружились едва видимые птицы.

— Кстати, — спросил он, — я что-то не помню: кто соорудил это чудо света?

— Если бы ты спросил меня два года назад, я бы ответил: Птолемей Филодельф. Ибо надпись на основании маяка гласила: «Птолемей Филодельф на века». А теперь могу сказать — маяк построил Сострат из Книда.

— Нашли в архиве расписку о получении этим Состратом вознаграждения? — предположил Полибий.

— Вовсе нет, обвалилась известка, на которой было написано царское имя, и под ней обнаружилась надпись, выбитая на камне: «Воздвиг Сострат-книдянин ради спасения мореходов». Весь день у маяка стояла толпа, и все удивлялись находчивости архитектора.

— Великолепно! — воскликнул Полибий. — Поучительная история. Жаль, что историк Тимей не написал свой труд на известке…

— Но мы, Полибий, пришли! — перебил Менилл.

И вот уже они поднимаются по винтообразной лестнице, устроенной таким образом, что через каждые сто двадцать — сто пятьдесят ступеней имелась площадка для обзора.

На первой площадке Менилл рассказал о районе близ гавани.

— Видишь этот дворец, — показал он на здание, сверху имевшее форму геммы. — За ним кучка деревьев и круглое озерцо с островком посередине. Это внутренняя искусственная гавань, сооруженная по образцу карфагенской. Вход ее в большую гавань с этой стороны не виден. У островка стоят военные суда. Чтобы их нельзя было сосчитать, на маяк не пускают чужеземцев.

— Но ведь меня пустили! — вставил Полибий.

— Тебя — да. Ведь не каждому Птолемей дарит перстень с портретом своей возлюбленной матушки! Но продолжим осмотр. Как ты думаешь, что это за зеленый квадрат с причудливо рассыпанными домишками? Вон там, за изгибом Нила?

— Наверное, загородные виллы придворных? — предположил Полибий.

— Не угадал. Это царский некрополь. Тот домик, что к нам ближе, мавзолей Александра. Ты же знаешь, что тело его в Египте.

— Конечно! Его похитил первый из Птолемеев, пока спорили о власти остальные полководцы!

Они долго еще стояли на первой площадке, и Полибий жадно расспрашивал о каждом здании, словно бы спеша восполнить то, что не успел прочитать в свитках библиотеки Персея.

Со второй площадки открылась вся Александрия, напоминавшая брошенную на землю плашмя полосатую македонскую хламиду, опоясанную под грудью голубым пояском канала.

Менилл протянул руку влево:

— Александр прибыл сюда, в Ракотиду. Это было жалкое поселение рыбаков и волопасов. Македонец призвал архитекторов. Линии улиц размечали мелом, и, как говорят, его не хватило. В ход пошла мука, запасенная для строителей.

— Да, я знаю эту басню, — произнес Полибий.

— Разумеется, это басня, — подхватил Менилл, — но она призвана объяснить, почему Александрия стала кормилицей ойкумены. Три четверти хлеба, производимого на продажу, идет через этот канал, доступный для плоскодонок, и перегружается в порту.

— Смотри! — Полибий показал в сторону моря. — Суда плывут вереницей, как стая диких уточек. Как же должны быть богаты те, кто продает это зерно!

— Скажи лучше — «тот»! — воскликнул Менилл. — Продажей зерна ведает царь, и все доходы достаются ему одному!

— Сколько же у него земли и рабов, чтобы получать столько зерна!

— Почти вся пахотная земля принадлежит у нас царю, — с гордостью ответил Менилл. — А живущие на этой земле испокон веков ее обрабатывают и сдают почти весь урожай, оставляя себе самую малость. Они не рабы, но от этого им не легче.

— Я и не представлял, как богат Птолемей, — заметил Полибий.

— Да разве только в этом его богатство! Царю достаются также и доходы от продажи масла и папируса, да и чистое золото поступает во дворец без всякой торговли. Ведь на юге Египта есть рудники, где рабы и государственные преступники под жгучими ударами плетей и палящими лучами солнца добывают золото для царя. Вот что потеряла Корнелия, отказав Птолемею и даже не захотев взглянуть на то, что он ей предлагает.

— Но дай она согласие, ты никогда бы не увидел меня здесь.

— Почему? — удивился Менилл.

— Видишь ли… Второй такой женщины нет в круге земель. И мое чувство…

— Да ты в нее влюблен! — перебил Менилл.

— Я не знаю, каким это назвать словом, но сознание того, что Корнелия живет в одном городе со мною, сделал о мое изгнание не столь тягостным. К тому же она сама предложила мне писать об ее отце.

— Да. Но почему ты не сделал ей предложение, когда она овдовела?

— Потому, — ответил Полибий сердито, — что я не обладаю таким самомнением, как твой Птолемей. Услышать похвалу из ее уст — большее, на что я могу рассчитывать.

На третьей площадке, отстоящей от земли на двести локтей, было ветрено, и только здесь Полибий понял, почему Менилл посоветовал одеть облегающий тело гиматий и подпоясаться.

— Вот открывается Нил семиустый, — торжественно произнес Менилл, показывая влево.

— Менилл! — внезапно проговорил Полибий. — А ты мне еще не показал знаменитейшую из библиотек!

Кариец всплеснул руками:

— Да вот же она, почти под нами — вон то здание около дворца.

— Подумать только! Сверху коробочка коробочкой, но как вспомнишь о сокровищах, скрывающихся под этой крышей, охватывает дрожь!

Полибий показал на лестницу, и они стали спускаться.

— Все лучшее, созданное человеческим умом! — продолжал Полибий. — В книгах библиотеки Персея, казавшейся мне сначала огромной, я встречал немало имен историков, философов, поэтов, которыми не заинтересовались македонские цари. Искать их в Риме было бесполезно. И я уже тогда подумал, что они будут в библиотеке твоего города.

— Не сомневайся, — вставил Менилл. — Ведь в царской библиотеке семьсот сорок три тысячи свитков, и среди них, разумеется, и твоя история.

— Как я этим горжусь! — воскликнул Полибий. — Но мой труд — все равно что муравей в сравнении с этим маяком. Сколько мне предстоит еще прочитать и продумать, чтобы стать достойным звания историка. Я уже предвкушаю прохладу залов, наполненных запахом кедра.

— Почему кедра? — удивился Менилл.

— Кедровым маслом пропитывают книги от червеца, который проделывает норы в папирусе и пергаменте и превращает их в труху. Впрочем, еще более страшный враг человеческой мысли — война. Видел бы ты, какие страшные следы оставила она на книгах македонских царей!

— Забудь о войне! — проговорил Менилл. — От нас она далеко.

Полибий остановился:

— Ты думаешь? Но ведь она уже в Карфагене и Македонии. В Элладе воздух насыщен грозой и тяжело дышать.

— Не будут же ромеи воевать с нашим Птолемеем, когда он им в рот смотрит. Поверь, нам война не угрожает.

Так они спускались, беседуя о политике, войне и мире, о будущем, строили планы, и, будь Фаросский маяк впятеро выше, им бы все равно не наговориться.

Выйдя на дамбу, они увидели бегущего к маяку человека.

— Как ты думаешь, куда он так торопится? — спросил Полибий.

Менилл пожал плечами:

— Наверное, какой-нибудь приказ страже маяка.

Но подбежавший человек остановился перед Полибием.

— Только что из Коринфа прибыл корабль, — проговорил он, протягивая запечатанный свиток.

— Тебя, видимо, избрали стратегом Ахейского союза! — обрадовался Менилл.

Полибий вскрыл печать, разорвал свиток и погрузился в чтение.

— Ну как? — спросил Менилл. — Я прав?

Вместо ответа Полибий протянул другу свиток.

— Да-а! — протянул Менилл, опуская папирус. — Попал пальцем в небо, как говорят твои ромеи. И что им надо? За семнадцать лет так к тебе привыкли, что и года не могут без тебя обойтись! Погоди! — вдруг воскликнул он, поднося свиток к глазам. — Да ведь тебя вызывает консул Манилий!

— Ну и что?

— А то, что Манилий — консул прошлого года!

— Выходит, письмо искало меня больше года…

— Да, да! — подхватил Менилл. — А раз консул сменился, можешь оставаться!

Полибий забрал свиток и внимательно посмотрел на подпись.

— Нет! — произнес он. — Манилий — консул прошлого года, но письмо подписано стратегом этого года Диэем, и он настоятельно просит меня отправиться в Лилибей в соответствии с приглашением консула Манилия.

— И ты поедешь?

Полибий пожал плечами:

— А что мне остается делать?

СВИТОК ИЗ ПОСОХА

Ранним утром в той гавани Коринфа, которую называют восточной, причалило небольшое суденышко. Тут же набежали рыботорговцы, торопясь скупить ночной улов. Но высокий костистый старик в одежде рыбака отмахивался от них, как от надоевших мух.

— Нет у меня ничего. Морская лиса порвала сеть.

Убедившись, что старик ничего не привез, перекупщики разбежались. Он же поправил на голове петас[104] и зашагал, постукивая по камням массивным посохом. Иногда он останавливался, осматривая наиболее красивые здания, из чего можно было заключить, что в Коринфе он впервые.

У одного из уличных колодцев старик подошел к девушке, набиравшей воду, и попросил напиться. Прежде чем взять кувшин, он зажал свой посох между коленями. Отдавая кувшин, он достал из пришивного кармана чистую тряпочку, вытер губы и поблагодарил изысканным поклоном.

«Странный старик, — подумала девушка, глядя ему вслед. — Одет, как рыбак, а кланяется, как знатный».

На агоре старик подошел к рыночному служителю и спросил, как отыскать стратега Критолая.

— Пойдешь по той улице и на правой стороне увидишь дом с высокой черепичной кровлей, — объяснил тот. — Там всегда много народу толкается.

Пройдя менее стадия[105], старик остановился у одноэтажного дома, выделявшегося среди соседних своей кровлей. У его дверей толпились люди — судя по одежде, ремесленники.

Долговязый юноша с нездоровым цветом лица и впалыми щеками объяснял своему соседу:

— Да откуда мне денег взять? Богачи разбежались. Мои статуэтки никто не берет. А он мне расписку сует — «Отдавай!»

— Вот бы собрать все эти расписки и сжечь! — отозвался сосед. — А то ведь закон есть, а они не унимаются.

Из дальнейшей беседы старик понял, что Критолай, избранный первым стратегом, провел через синод закон об отсрочке платежей и эти люди пришли жаловаться на ростовщиков, не желающих считаться с законом.

Внезапно открылась дверь, и на пороге показался человек лет тридцати, с красивым энергичным лицом.

— Друзья! — обратился он к собравшимся. — Простите, что заставил вас ждать. Вчера мы обсуждали государственные дела до петухов…

И тут старик протиснулся вперед.

— Стратег! — проговорил он. — Я прибыл издалека. И у меня к тебе дело чрезвычайной важности.

Стратег пропустил старика и закрыл за ним дверь.

Старик поднял свой посох на высоту груди и дернул его за оба конца. В его руках остались две короткие палки, а на пол, шелестя, упал свиток.

И вот они сидят рядом — стратег Ахайи и посол Филиппа.

— Удивительно, как тебе удалось к нам пробраться, — начал Критолай первым. — Ромейские волки рыщут везде.

— Волки не ходят по морю! — отозвался Николай.

— Твой корабль в гавани? — спросил Критолай.

— У нас нет кораблей, — ответил посол. — Военные суда уничтожены ромеями еще при отце нашего государя, Персее. А владельцы торговых кораблей увели их, как только народ призвал Филиппа на царство. В гавани стоит моя лодочка.

— С тех пор как меня избрали стратегом, наша гавань почти пуста, — грустно проговорил Критолай.

— Верно ли, — продолжал македонец, — что Ахейский союз объявил войну Спарте?

— Да, — ответил Критолай. — И поэтому ромеи объявили нам войну. Но пока у нас нет настоящего войска. Богачи, служившие в пехоте и коннице, разбежались. Мы заменили их ремесленниками. Их надо еще обучить.

— Нам известно, — проговорил Николай, понизив голос, — что на корабли посажено два легиона под командой Метелла. Ромеи двинут их против нас, а потом против вас. Сумеете ли вы ударить ромеям в спину, когда мы встретим их грудью?

ЭХО

Еще вчера дворец на острове жил, подчиняясь вековому церемониалу. Каждый из царских родственников, главных друзей, стражников, поваров, цирюльников, актеров, палачей, слуг, евнухов гарема и его обитательниц был занят своим делом или узаконенным бездельем. Все были на своих местах, стояли, ходили, бегали, ожидали, прислушивались, передавали распоряжения, открывали и закрывали двери, накрывали столы, смотрели в бронзовые зеркала, визжали под ударами бичей, падали на колени, ползли по ковру к трону. Сегодня же, сразу после известия об исходе битвы близ Апамеи, дворец обезлюдел.

Деметрий бежал по бесконечным коридорам, метался по залам, отражаемый бесконечными зеркалами, распахивал бесконечные двери. Никого.

— Есть ли кто-нибудь? — кричал он.

— …нибудь… — отзывалось эхо, особенно гулкое в пустых залах.

Все эти люди и людишки, так гордившиеся его расположением, добивавшиеся его дружбы, унижавшиеся, чтобы попасть во дворец или пристроить туда сына, дочь, племянника, разбежались, как крысы с тонущего корабля. Никто из них, узнавших о неудачном исходе сражения под Апамеей, не подумал о нем, не предложил ему помощи. А ведь они могли бы помочь ему бежать. В закрытой коляске его никто бы не узнал. Можно было бы скрыть лицо под маской. Во всем виноват Филарх! Это он отверг план бегства в Индию.

— Филарх! Фила-а-арх! — вопил Деметрий.

— А-а-ах! — отзывалось эхо.

Внезапно он вспомнил о Лаодике, и его охватила ярость. «Это все из-за тебя!» — подумал он, кинувшись на ее половину дворца.

Специально заключенным договором Деметрию запрещалось появляться в покоях царицы, но сейчас он об этом забыл. «Да! Да! Это ты признала лже-Филиппа, и ромеи признали самозванца. Сейчас я тебе покажу!»

Половина Лаодики была тоже пуста, как и весь дворец. «Ага! — злорадно думал Деметрий. — Вот тебе и любимица Антиохии! Тебя бросили! Бросили! Ага!»

Внезапно он остановился. «А не бежала ли ты со всеми? Ты, называвшая меня трусом, бежала первая и увела за собой всех!»

Он распахнул двери в спальню Лаодики и едва не наткнулся на нее. Она лежала на полу, прижав к груди резную деревянную доску. Из-под доски вытекала струйка крови. В руке ее был зажат кинжал.

— А-а-а! — кричал Деметрий, выбегая из спальни, не помня себя от ужаса.

— Не хочу умирать! — вопил он.

— …рать…

Он остановился, вспомнив о вражеском войске. Оно теперь подходит к Антиохии. И все те, кто бежал из дворца, сейчас встречают и приветствуют самозванца, как двенадцать лет назад встречали и приветствовали его, законного царя Сирии.

Не прошло и часа, как воины Баласа, вступив в пустой дворец, отыскали царя, забившегося под кровать, и сразу его прикончили. Тело Деметрия, сына Селевка, было брошено в Оронт.

Лаодике, дочери Селевка и вдове Персея, были отданы царские почести. За гробом шла вся Антиохия.

В ЭГАХ

Андриск сидел на камне в нескольких шагах от дороги. По другую сторону, прямо против него, виднелась полуоткрытая дверь выдолбленной в скале гробницы.

Она была копией расположенной слева гробницы Филиппа, отца Персея. Левее тянулись другие гробницы царского некрополя, мимо которых только что прошел Андриск. В Андрометии, готовясь к своей коронной роли, он тщательно изучал историю Македонии и запоминал имена сменявших друг друга царей. Здесь они были все, кроме Александра, завоевателя Востока, останки которого покоились в Египте, и Персея, погубленного ромеями вдали от царственных предков.

Сразу же после разгрома ромейского легиона Андриск принял решение о сооружении кенотафа[106] Персея, и вот эта гробница воздвигнута, и сегодня же в полдень к ней соберутся все, кого он пригласил для участия в траурной церемонии.

Яркое осеннее солнце нагрело землю, но камень, на который присел Андриск, был холоден. Пахло кипарисами и дорожной пылью. В воздухе кружились большие желтые стрекозы. Одна из них бесстрашно села на колено Андриска, и тот, затаив дыхание, смотрел на насекомое, наслаждающееся теплом и последними днями жизни, и, только когда стрекоза улетела, перевел взгляд на дверь гробницы.

И вновь мысли Андриска перенеслись к тому, чьим сыном он себя называл. «Я видел тебя лишь пленником, сломленным бедами, когда тебя вели по Риму. Но каким ты был на троне и в палатке полководца, царь Персей, сын Филиппа? Ты получил в наследство Македонию, сломленную условиями позорного мира, и возродил ее славу. Даже враждебный тебе Полибий, тот самый, от которого я впервые узнал о своем сходстве с твоими детьми, вынужден был в своей истории сквозь зубы признать, что македоняне мужественно и отважно сражались за царское достоинство этого негодяя. Что он понимает в истории, этот римский прихвостень! Македоняне сражались за Македонию и за самих себя, стремясь сбросить позорное иго рабства. И разве теперь нет таких, которые догадываются и даже уверены, что я не сын Филиппа. Но, приняв имя царя, я стал воплощением идеи».

Внезапно на дороге появилось трое воинов со столбом на плечах. Приблизившись к гробнице, они опустили его смазанный дегтем конец в заранее вырытую яму и стали засыпать ее землей и камнями. Столб был необходим для церемонии, которая состоится через час.

За работой они не спеша перебрасывались словами, не догадываясь, что каждое из них слышно Андриску.

— А я бы с ним не возился, — бросил один из воинов, судя по голосу, юноша. — Да не стоит он пищи, которую на него извели за эти два месяца.

— Точно! — подхватил другой. — Отрубить голову и бросить на корм собакам.

— Много вы понимаете, — проговорил третий, судя по голосу, человек немолодой. — Ведь этот ромей — цареубийца. Сын должен за отца своего отомстить. И так, чтобы все видели.

— А говорят, что он вовсе ему не отец, — сказал вполголоса первый воин.

— Да-да! — подхватил другой. — Когда мы его охраняли, косой — он знает язык ромеев — слышал, как ромей кричал, что наш царь — вовсе не царь, а раб и что настоящего Филиппа он сам в саван заворачивал.

— Молчите, дурни! — крикнул третий. — Нашли кому верить! Презренному ромею! Филипп по всему — царь, и на отца своего похож. А за то, что ромей злословил, ему язык вырвали.

Закончив работу, воины присели отдохнуть.

— Вот что я вам скажу, ребята, — проговорил старший. — Ромеи давно всякую ложь плетут, чтобы нашего Филиппа власти лишить. А царь это или не царь, только в бою можно понять. Наш Филипп — по всему видно — царь!

— Здорово он с эпирскими собаками придумал! — откликнулся один из юношей. — Молосские псы для ромеев пострашнее фаланги оказались! Рвали их, как зайцев.

— А я слышал, — вставил другой, — что наш ромейский боров пса голыми руками задушил. И раны на нем нет никакой.

— Это боги его сохранили для праведной казни, — добавил старший. — Ромеи крест придумали для беглых рабов. А кто эти рабы? Такие же воины, попавшие в плен. И за них пусть он муку примет.

— А на чем он висеть будет? — спросил первый.

— Вот это ты правильно вспомнил, — поднялся третий. — Где тут перекладина и гвозди?

Через некоторое время послышались ровные удары, а потом звук удаляющихся шагов.

Мысли Андриска перенеслись к отцу, нет, не к царю Македонии, а к учителю Исомаху. «Где ты, мой родной? — думал он, и слезы сами заполнили глаза. — Боги свидетели, я сделал все, чтобы тебя отыскать. Жив ли ты или погублен ромейской неволей, как царь Персей? А если жив, догадываешься ли, что это твой сын стал царем великой Македонии? Если догадываешься, не обижайся. Александр отказался от своего отца Филиппа и назвал себя сыном бога Амона из тщеславия. Я — из нужды. Не мог я иначе отомстить за тебя и за весь наш народ. Как хорошо, что выдумку с молосскими псами приписывают мне. Они и правда гнали ромеев, как зайцев».

ПРЕДАТЕЛЬ

Они сидели друг против друга, претор Цецилий Метелл и человек с узким лицом и изнеженными руками.

— Мое имя Архипп, — начал незнакомец. — Много лет назад я представлял в Риме Ахейский союз.

— Припоминаю! — проговорил претор по-гречески. — Добиваясь возвращения тысячи ахейцев, ты тогда произнес яркую речь. За кого же ты ходатайствуешь теперь?

— За несчастную Ахайю. Она во власти смутьяна и безумца Критолая. Возбужденная им чернь лишила меня всего: домов, кораблей, рабов. Я изгнанник и могу сказать о себе словами Архилоха: «В остром копье у меня замешен мой хлеб. И в копье же из-под Исмара вино. Пью, опершись на копье».

— Прекрасные строки! — воскликнул претор. — Архилох — истинный поэт. Но тот, кто берется за копье сейчас, не истинный эллин.

— Я с тобою согласен! — вкрадчиво проговорил Архипп. — Но, взяв в руки копье и поступив на службу самозванцу, я остался коринфянином, ахейцем, эллином и другом Рима.

— Ты служишь лже-Филиппу! — выдохнул Метелл, начавший догадываться, чем вызван ночной визит.

В голосе Архиппа зазвучала ярость:

— Этот негодяй отбирает у достойных македонян землю, раздавая ее черни. Он освобождает рабов. Это второй Клеомен. Если он соединится с Критолаем, Элладе придет конец. Сначала я надумал его убить. Но телохранители самозванца — дикие фракийцы — никогда не подпускают к нему, не обыскав. Мои всадники…

— Ты командуешь всадниками? — перебил Метелл.

— Да, самозванец поручил мне всю конницу. Отдельными отрядами всадников командуют македоняне. В Элладе немало людей, сочувствующих твоему народу и готовых ему помочь в наведении порядка.

— Ты прав, — проговорил Метелл, стараясь сдержать ликование. — Чем скорее будет наведен порядок, тем меньше будет жертв. Я желаю Элладе добра.

— Поэтому я и пришел к тебе! Скажи, что мне делать?

— Нельзя дать самозванцу соединиться с Критолаем. Во время боя уведи конницу. Вот и все!

ДВЕ БИТВЫ

За лагерем Метелла в Эпире велось неусыпное наблюдение. И Андриск уже привык к сообщениям лазутчиков: «Лагерь ромеев на месте». Тем неожиданнее оказалась весть: «Ромеи вошли в долину Эригона».

Эта долина соединяла Эпир с Македонией, и Андриск понял, что Метелл решил нанести удар по македонцам, пренебрегая оставшимся в тылу ахейским войском. Он вызвал Архиппа. Коринфянин выглядел утомленным, словно не спал несколько ночей. Но если раньше гиппарх жаловался, что пастухи и лесорубы с трудом усваивают кавалерийские премудрости, то теперь, напротив, — он рассыпался в похвалах их усердию.

— Моя конница готова к бою, — закончил он уверенно. — Можем выступать хоть сейчас.

— Вот и прекрасно. Но сейчас выступит фаланга, а ты поведешь своих всадников ночью и скроешь их в лесах над ложбиной Тимфе. Мы прибудем туда почти одновременно.

— Понимаю! — сказал Архипп. — Ты опасаешься, что вражеские лазутчики днем узнают, сколько у нас всадников.

— Именно так. Ромеям ложбины Тимфе не миновать. На ней мы дадим им бой. Сначала в сражение вступит наша тяжелая пехота. Потом с правого фланга выйдут из засады легковооруженные. По сигналу — это будут три красных флажка — ты ударишь ромеям в спину.

— Прекрасный план! — воскликнул Архипп. — Удары конницей с тылу всегда удавались твоему деду Филиппу.

Враги быстро приближались. Еще минуту назад их строй казался сплошным, а теперь были видны ряды спускающихся беглым шагом — местность имела уклон — лица воинов первого рада, напряженные, с расширенными от страха или возбуждения глазами.

Воины Андриска заняли всю долину, от речного обрыва справа до лесистых холмов слева. На дороге и правее ее стояли македонцы. Сверкали их позолоченные доспехи, пламенел еще не выцветший пурпур недавно сшитых гиматиев. Выставленные вперед сариссы казались стальной щетиной.

Левее македонцев плечом к плечу стояли их братья по оружию — фракийцы в черных хитонах. Потрясая тяжелыми мечами, они что-то выкрикивали. Грозный рев леденил в жилах кровь.

Строй ромеев, более узкий, был направлен только против македонцев. Это могло показаться ошибкой: оставшись вне боя, фракийцы неминуемо ударили бы в левый фланг наступающих.

Так и случилось. Как только македонские сариссы вонзились своими остриями в ромейские щиты, фракийцы немедленно развернулись. Сражение вспыхнуло на левом фланге, где ромеям приходилось обороняться. И в это время по проходу между дорогой и холмами, умышленно оставленному Метеллом, ринулась римская кавалерия.

— Поднимай флажки! — крикнул Андриск.

Впервые он руководил боем. Он скакал на коне от фланга к флангу, давая приказания и ободряя воинов.

На длинных шестах взметнулись три красных флажка. Сигнал был замечен. Сквозь просветы деревьев можно было видеть крупы и головы коней.

«Сейчас! — думал Андриск. — Сейчас Архипп обрушится на ромеев».

Но вместо того, чтобы ринуться в бой, конница Архиппа выходила из боя. Обойдя строй ромеев, приветствовавших предателей торжествующим воем, всадники вышли на дорогу и, не останавливаясь, поскакали к перевалу.

Видя измену, Андриск дал сигнал отступать. Но его не заметили или не хотели заметить, продолжая сражаться. Фракийцы, теснимые ромейскими всадниками, старались поразить коней, и вскоре тела убитых животных образовали вал, который оказался непреодолимым. На правом фланге в македонской фаланге появились разрывы и бреши, в которые втиснулись ромеи.

Сила фаланги, заключавшаяся в ее монолитности, иссякла. Сражение разбилось на ряд отдельных стычек.

Спешившись, Андриск, сопровождаемый гетайрами, ринулся на помощь македонцам. Его тяжелый фракийский меч сверкал, как молния. Он опускался с такой силой, что пробивал крепкие длинные щиты ромеев.

В бой вступили свежие когорты второго легиона, который Метелл держал в резерве. Повсюду римляне стали брать верх.

— Взять самозванца живым! — приказал Метелл. — Я хочу, чтобы этот храбрец украсил мой триумф.

Центурион побежал передать приказ. Но в это мгновение кем-то брошенный дротик пронзил незащищенное правое плечо Андриска, и он, пошатнувшись, выронил меч. Верные гетайры подхватили раненого и, взяв его на коня, ускакали вместе с ним.

Не дав отдыха, прямо с поля боя Метелл повел победоносные легионы на юг, через Фессалию.

Когда римляне проходили по берегу Ламийского залива, их увидели с палубы стоявшего на якоре ахейского корабля. Кормчий послал лазутчика, и вскоре Критолай узнал, что вместо армии Филиппа, с которой он должен был соединиться у Фермопил, идут ромеи.

Понимая, что своими силами он не справится с двумя легионами, Критолай дал приказ отступать в направлении Эпира.

Римляне настигли отступавших в землях фокейцев у подошвы горы Эта. Критолай выстроил воинов.

В одном строю сражались отряды ахейцев, фиванцев, халкидян и македонцев — последних привел Николай. Силы были неравны. Десять тысяч эллинов и македонцев пали смертью храбрецов.

Метелл приказал отыскать тело Критолая, чтобы отдать воинские почести мужественному противнику. Приказ не был выполнен, потому что Критолая не нашли. Кто-то видел, как он, истекая кровью, нашел в себе силы добраться до солончаков и бросился в топь.

ГОРЕЧЬ ТРИУМФА

Римская толпа заполнила улицы, отданные триумфу, задолго до объявленного времени торжества. Несмотря на это, не ощущалось радостного возбуждения, которое всегда владело римлянами во время подобных зрелищ. Не чувствовалось и мстительного желания насладиться позором поверженного врага. Ведь им был не законный царь, а, если верить сенатской комиссии, какой-то дубильщик и даже не македонянин.

Именно это вызывало жгучее любопытство зевак. Какой силой воли надо было обладать, чтобы захотеть быть царем и стать им, устранив немыслимые преграды! Из уст в уста передавалось, что вдова Персея Лаодика, потерявшая обоих сыновей, самолично опоясала самозванца царским мечом. В его царское достоинство поверили фракийцы, так что Третья Македонская война одновременно стала Первой Фракийской войной. А с какой легкостью самозванец ушел из оков? По письму Деметрия претор принял вместо лже-Филиппа почтенного царского секретаря Филарха, годившегося самозванцу в отцы.

— У него особые чары, — уверял человек в потертой тоге, судя по всему, клиент. — Есть люди, вся сила у которых во взгляде.

— Какая там сила! — возразил сосед. — Разве он македонянам и фракийцам в глаза глядел? Если бы он обладал чарами, его бы Деметрий не выдал.

— В том-то и дело, что Деметрий его не принял и приказал выдать, когда он добивался аудиенции, — парировал клиент.

— И вовсе это не самозванец! — проговорил человек в гиматии, очевидно эллин. — Я слышал, он изъяснялся по-македонски без малейшего акцента.

— Да не сын он Персея, — вмешался в разговор старик. — Сенатская комиссия не ошиблась, назвав его Андриском. Но он не скорняк из ликийского города Адрамиттия, как уверяют сенаторы, а эпирец. И нет ничего удивительного, что он добился того, чего хотел. Андриск — прирожденный актер. Видели бы вы, как он играл Паппа.

— Ты хочешь сказать, что он жил в Италии?! — воскликнул клиент. — Кто тебе поверит?

— Жил! — продолжал Макк. — Был здесь рабом, а потом либертином. Да мне ли о нем говорить. Я вижу Филоника. Он Андриска первый узнал.

Проходивший рядом Филоник остановился.

— Я услышал свое имя или мне показалось? — проговорил публикан важно.

— Нет, не показалось, — ответил клиент. — Говорят, что ты лже-Филиппа знаешь?

— Лже-Филиппа? Опять эта клевета! Меня уже вызывала сенатская комиссия, и я доказал, что не имею никакого отношения ни к лже-Филиппу, ни к Андриску и вообще с проходимцами не имею никакого дела.

— С твоими деньгами все доказать можно, — язвительно заметил старый актер.

— Ведут! Ведут! — послышались возгласы.

Толпа отхлынула, оставив Филоника одного. Первым шел Андриск. Ясное, солнечное лицо. Легкость и непринужденность движений, словно бы на его руках не оковы, словно бы он шел не на казнь, а на свидание с любимой.

Толпа пожирала Андриска глазами, и он не ощущал в них недоброжелательности. В них сквозило удивление: «Вот какой ты, Андриск».

Андриск бесстрашно шел вперед. Он смотрел на ромеев, как в те далекие годы, когда на его лице была маска Паппа, когда он заставлял их смеяться. Раньше он играл у ворот, а теперь — в самом Риме. Что ж! «Игра закончена! Рукоплещите и все с весельем проводите нас».

За Андриском шли македоняне, фракийцы, фессалийцы. Покрытые дорожной пылью, черные, оборванные, они поблескивали лихорадочно горевшими глазами. В них была такая пугающая ненависть, какой еще не приходилось видеть римской толпе. И это отвращало от них взоры римлян. Они смотрели на Андриска и двигались за процессией, чтобы не упустить его из виду.

Не вызвал любопытства и триумфатор Метелл с его четырьмя старшими сыновьями на пристяжных конях и двумя младшими в колеснице рядом с отцом. Кого в Риме удивишь многодетностью? Ничего не ожидали и от песенки легионеров, следовавших за триумфальной колесницей. Метелл был в меру суров, в меру щедр. Не засматривался на юных пленниц. Нос, как у всех. На лбу не было ни бородавки, ни какой-нибудь иной отметины. Ни к чему не прицепишься. И все же нашли чем потешиться:

Торопливый наш Метелл. Взял ты за уши Филиппа.

Критолаю с ходу всыпал, но в Коринф ты не поспел.

Ты добрее всех мужей. Благодетель всех гречишек,

Но коринфскую добычу не видать нам, как ушей!

Не успел стихнуть хохот, как случилось невероятное. Из храма Весты, мимо которого испокон веков проходила триумфальная процессия, выбежала весталка. Она была без ликтора, всегда сопровождавшего каждую весталку. Никто не крикнул: «Расступись!» Но толпа покорно расступилась. Ей уступили дорогу и почтительно застывшие легионеры.

Весталка поравнялась с триумфальной колесницей. Метелл, чего также никогда не случалось, дал знак остановить коней. Видимо, он подумал, что весталка хотела подняться к нему на колесницу — это весталкам разрешалось, — чтобы освятить триумф своим присутствием. Но она, даже не взглянув на застывшего в ожидании триумфатора, быстро обогнала пленников.

Андриск обернулся, когда весталка была в нескольких шагах от него, видимо догадавшись по замешательству зрителей о чем-то необычном.

Теперь они шли навстречу друг другу. Толпа замерла. И только кто-то в толпе крикнул: «Смотрите! Какое у нее лицо!»

Элия была прекрасна. В весталки избирали самых красивых девочек, чтобы не оскорбить Весту, покровительницу государственного очага, каким-либо несовершенством. Слова «весталка» и «красавица» в Риме были синонимами. Но красота весталки была сродни красоте архаических мраморных статуй афинского Акрополя с их холодностью и недоступностью. Главный жрец, великий понтифик, в ведении которого находились весталки, знал, как погасить у юных жриц не подобающий их сану огонь в глазах. Не раз, проходя мимо круглого храма Весты, прохожие слышали, как оттуда доносились свист розог и приглушенные стоны.

Элия была другой. В белой столе с косынкой огненного цвета, с развевающимися от бега желтыми лентами сияла не священной, не мраморной, а юной девической красотой. Когда уже можно было обнять одним взглядом весталку и самозванца, всех поразило сходство юноши и девушки. Римлянка и чужеземец были похожи друг на друга, как брат и сестра или как жених и невеста, ибо влюбленные бессознательно ищут себе подобных.

Андриск поднял руки с цепями, пытаясь обнять Элию. Она споткнулась, и пальцы ее коснулись цепей.

Ужас охватил жрецов, как всегда безучастно и надменно наблюдавших за ходом триумфа. Соприкосновение весталки с цепями, узлами и со всем другим, что может связать и сковывать движения, грозило государству смертельной опасностью. В тех редких случаях, когда весталка встречала на улице скованного преступника или раба, его освобождали от наказания. Но никогда за все столетия римской истории во время триумфа не расковывали пленников, обреченных смерти и подземным богам. Но оскорбить Юпитера? Обречь государство на бедствия?!

По знаку верховного жреца к Андриску бросились люди с ключами. Оковы со звоном упали на камни мостовой. Теперь они могут уйти, и их никто не остановит, как не задерживают у Капитолия быка, не захотевшего стать жертвой.

Взгляд Андриска упал на скованных товарищей и выхватил посветлевшее лицо Николая. Андриск задорно тряхнул головой и двинулся вперед. Весталка безмолвно шла с ним рядом.

На Форуме, у ростр, Андриск на мгновение остановился и, как актер, исполнявший роль, низко поклонился зрителям. Каждый в толпе мог подумать, что самозванец поклонился ему.

Примечания

1

Легион — крупное воинское подразделение римской армии (около 4,5 тыс. воинов, с конца II в до н. э. — 6 тыс.), делившееся, ко времени действия романа, на 30 отрядов, или манипулов.

2

Гладиус — меч римлян, рубящее и колющее оружие.

3

Лектики — носилки у римлян.

4

Гетайры — сподвижники македонских царей и их почетная свита.

5

Денарий — серебряная римская монета, равная 4 сестерциям, 16 ассам.

6

Ростры — ораторская трибуна на Форуме, украшенная носами вражеских кораблей.

7

Агора — торговая площадь и место народных собраний в древнегреческих городах.

8

Булевтерий — место заседаний городского совета (буле).

9

Лисипп — греческий скульптор V в. до н. э.

10

Грекулы (буквально: гречишки) — презрительное обозначение греков римлянами.

11

Расстояние до Рима измерялось в милевых столбах. Римская миля соответствовала 1479 м.

12

Алкионы — зимородки. Необычайная преданность самцов и самок этих птиц друг другу породила в древности легенду, будто даже свирепые ветры смягчают свою ярость в те семь зимних дней, когда зимородки высиживают птенцов.

13

Палестра — в древнегреческих городах место спортивных упражнений и состязаний.

14

Пидна — место разгрома македонской армии в 168 г. до н. э.

15

Пигма — по-гречески «кулак».

16

Гиппарх — начальник конницы, второе по значению должностное лицо в Союзе ахейских городов-государств. Полибий занимал должность гиппарха в 169–168 гг. до н. э. К этому времени ему было немногим более тридцати лет.

17

Триклиний — столовая в римском доме.

18

Законы Драконта (Дракона) в Афинах славились исключительной жестокостью.

19

Экклесия — народное собрание в греческих демократических государствах.

20

Работа на мельнице, где рабы вместе с лошадьми и мулами крутили тяжелое каменное колесо, считалась одной из самых тяжелых.

21

Перистиль — внутренний дворик дома, окруженный колоннадой.

22

Ойкумена — согласно представлениям древних греков и римлян, обитаемая часть мира.

23

Ваал — измененное греками имя вавилонского бога бури, грома, молнии и плодородия Балу, изображавшегося в виде могучего быка или воина, поражающего землю молнией-копьем.

24

Берос написал «Вавилонскую историю» в трех книгах, где изложил местные легенды и исторические предания вавилонян.

25

Епифан, в переводе «славный», — имя, присвоенное Антиоху IV (175–164 гг. до н. э.). Но в народе его называли «епиманом» — «безумцем».

26

Артаксата — столица древней Армении, построенная около 176 г. до н. э., согласно преданию, при участии бежавшего из Антиохии Ганнибала.

27

Ателлана — древнеримское народное представление, часто имевшее политический характер.

28

Таблин — личный кабинет (покои) хозяина дома.

29

Браки — брюки, шаровары, одежда персов, индийцев, скифов, сарматов, галлов, германцев и других чужеземных народов.

30

Крезом, по имени лидийского царя, называли баснословно богатого человека.

31

Гаруспики — в Древнем Риме жрецы, гадавшие по внутренностям жертвенных животных и толковавшие явления природы.

32

Цензорий — бывший цензор. В римском сенате ораторы выступали в определенном порядке. Первое слово представлялось цензорам и бывшим цензорам, затем консулам и бывшим консулам, преторам и бывшим преторам. Низшие должностные лица могли и не дождаться своей очереди.

33

Клио — муза, покровительствующая истории.

34

Пракситель — греческий скульптор IV в. до н. э.

35

Мельпомена — муза, покровительствующая трагедии.

36

Талия — муза комедии.

37

Вилик — в Древнем Риме управляющий виллой, обычно раб или вольноотпущенник.

38

Базилика — общественное здание для деловых операций и встреч. Первая базилика в Риме была построена около 180 г. до н. э.

39

Портик — крытая галерея для прогулок в жаркое и дождливое время. Первый римский общественный портик был построен в 167 г. до н. э. Гнеем Октавием.

40

Первое сообщение о гладиаторских играх в Риме относится к 265 г. до н. э.

41

Латинская поговорка, впервые встречающаяся в комедии Теренция «Самоистязатель».

42

Катедра — высокий стул школьного учителя.

43

Долий — римское название глиняной бочки.

44

Эргастул — в Древнем Риме частная тюрьма для рабов.

45

Вестибул — (лат. vestibulum) — передний двор, часть римского дома в виде площадки перед входом. Во времена Империи над вестибулом нередко воздвигали портик.

46

Хитон и гиматий — соответственно нижняя и верхняя одежда у греков.

47

Календы — первый день римского месяца, у греков календ не было. Отсюда возникло выражение «до греческих календ», означающее «на вечность».

48

Заседание сената должно было завершаться до наступления темноты.

49

Гинекей — здесь: женская половина дома в Древней Греции.

50

Каламос — стилос, палочка для письма из стебля тростника.

51

Виктория — богиня победы у древних римлян.

52

Во II в. до н. э. коренное население Сирии, Палестины и других частей Передней Азии говорило на арамейском языке. Государственным языком Сирии был греческий.

53

Пифос — в Древней Греции — большой яйцевидный глиняный сосуд для хранения зерна, вина и пр.

54

Танаис — древнее название реки Дон.

55

Ливия — древнее названии Африки.

56

Столпы Геракла — Гибралтарский пролив.

57

Паллий — просторный греческий плащ, который обычно носили философы.

58

На языке римлян ситула — ведро.

59

Курульные эдилы — в Римской республике — низшие должностные чины, обладавшие судебными полномочиями.

60

Лары — у римлян духи-покровители семейства, рода и пр.

61

Калиги — у римлян кожаная солдатская обувь в виде полусапог.

62

Нундины — в Древнем Риме базарный день, который выпадал то на седьмой, то на девятый день месяца.

63

Полибий имеет в виду распространенные у греков «водяные часы», называвшиеся «клепсидрами» — дословно «воровками воды». Вода, поступая по узкой трубочке в сосуд, поднимала поплавок с укрепленным на нем стержнем и перпендикулярным штырем (стрелкой), скользящим по плоскости с делениями времени.

64

Претекста — тога с затканной по ее прямому краю алой полосой — одежда подростков.

65

Тир — финикийский город на побережье Сирии, метрополия Карфагена.

66

Сарисса — длинное, до 6 м, македонское копье, применявшееся в боевом построении фалангой.

67

Гетайры — тяжеловооруженная конница у греков и македонцев.

68

В Риме дочери получали родовое имя. Если их было несколько, то, пока они жили в отцовском доме, их звали по порядковым номерам — Прима (Первая), Секунда (Вторая), Терция (Третья) и т. д.

69

Материал для письма изготавливался из телячьих шкур. По месту происхождения он до сих пор называется пергаментом.

70

Сатурналии — в Древнем Риме ежегодные праздненства в честь бога Сатурна. Справлялись после уборки урожая во время зимнего солнцестояния.

71

177 г. до н. э.

72

У Корнелии и Тиберия было двенадцать детей.

73

Югер — четверть гектара.

74

Кубикул (лат, cubicula) — в древнеримском доме — спальная комната.

75

Тиберий Семпроний Гракх умер в 601 г. от основания Рима (153 г. до н. э.)

76

Антиопа — одна из дочерей речного бога Асопа, родившая от Зевса близнецов Зета и Амфиона. Бежав от отцовского гнева, она стала рабыней жестокой Дирки, притеснявшей Асопу. Амфион и Зет отомстили за мать, привязав Дирку к рогам дикого быка.

77

Отгадка — черепаха. Последняя строка Пакувия намекает, что из панциря черепахи делались музыкальные инструменты.

78

У римлян была поговорка: «Поздно пришедшим — кости».

79

Римский час составлял двенадцатую часть дневного или ночного времени. Отсчет дня вели с восхода, начало двенадцатого часа приходилось на закат. Поэтому дневные часы летом были продолжительней, чем зимой, но начало шестого часа всегда падало на полдень.

80

Лацерна — древнеримский темный шерстяной плащ с капюшоном. Каракалла — зимняя накидка из плотной ткани, часто имевшая меховую подкладку.

81

Лектика — носилки у римлян, на которых путешествовали богатые и знатные люди.

82

Античная «книга» соответствует по объему современной большой главе.

83

Суффеты — высшие должностные лица в Карфагене и других финикийских городах Западного Средиземноморья.

84

Адрамиттий — портовый город в северной части Малой Азии.

85

Церы — складные навощенные деревянные таблички для записей.

86

Кельтиберы — племя в древней Испании, покорено Римом в 179 г. до н. э.

87

Ваккеи — древнеиспанское племя, жившее на р. Дурис. Покорено Римом ок. 150 г. до н. э.

88

Carthago delenda est — Карфаген должен быть разрушен (лат.).

89

Люди, не имея средств для покупки новой тоги, белили старую мелом.

90

Колонами во время Катона называли земледельцев (от латинского глагола «colere» — обрабатывать), впоследствии этот термин стал применяться к мелким арендаторам.

91

168 г. до н. э. — год битвы при Пидне и отправления в изгнание тысячи ахейцев. Полибий в своем труде датировал события по Олимпиадам.

92

Филопемен — ахейский государственный деятель и полководец, занимавший восемь раз должность стратега Ахейского союза (253–183 гг. до н. э.).

93

Ростра — в Древнем Риме трибуна на Форуме, украшенная носами вражеских кораблей.

94

Квестор — должностное лицо в Древнем Риме, ведавшее финансовыми делами.

95

Комиции — законодательные и выборные собрания граждан в Римской республике.

96

Подлинный текст эпиграммы, ходившей по Риму после смерти Катона. Персефона — богиня подземного царства, супруга Аида.

97

Додона — древнейший оракул Греции, расположенный в Эпире. Предсказания давались жрецами по шелесту листьев дуба, посвященного Зевсу.

98

Синод — высшее совещательное учреждение Ахейского союза городов.

99

Экклесия — народное собрание в Древней Греции.

100

Пинд — горный хребет, отделявший Македонию от Эпира.

101

Наварх — адмирал спартанского флота, имевший почти такое же значение, как и царь.

102

Эрида — богиня раздора у древних греков.

103

Сотер — по-гречески «спаситель».

104

Петас — в Древней Греции низкая круглая фетровая шляпа с широкими полями.

105

Стадий — древнегреческая мера длины, равная примерно 192 м.

106

Кенотаф — ложная гробница.

Content

Немировский Александр Иосифович Карфаген должен быть разрушен

Часть первая В ПЕЩЕРЕ ЦИКЛОПА

ТОРЖЕСТВУЮЩИЙ РИМ

ДЕМЕТРИЙ И ДИОДОР

НА КАПИТОЛИИ

ТОРЖИЩЕ

ИЗГНАННИКИ

ФИЛОНИК И АНДРИСК

УТРО ПОЛИБИЯ

БЕШЕНАЯ СОБАКА

РАБОТА

В АНТИОХИИ

ПОСЛАНЕЦ ДЕМЕТРИЯ

НАВСТРЕЧУ ФОРТУНЕ

У ЦИРЮЛЬНИКА

ГНЕВ АРТЕМИДЫ

БЕССМЕРТИЕ МАСОК

ПЕРВЫЙ ЧИТАТЕЛЬ

ШКОЛА НА КОЛЕСАХ

В ВЕЛИКОМ ЦИРКЕ

ГРЕКОСТАСИС

ГЛАВНЫЙ ПОМОСТ

ВСТРЕЧА НА ТИБРЕ

В КУРИИ

ВОЛЯ КЛИО

ПОИСКИ

ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ

НА ВИЛЛЕ

ЛАХТУН

Часть вторая БЕГЛЕЦЫ

СЛОВЕСНАЯ БИТВА

«ОКО СЕНАТА»

СУР МЛАДШИЙ

АЛЬБА ФУЦИНСКАЯ

В ЛАОДИКЕЕ

В ШКОЛЬНОМ ЗАЛЕ

В ТАБЛИНЕ КАТОНА

СКАЗКА

ДНЕВНИК СЦИПИОНА

ДОЧЬ И ОТЕЦ

В ТАВЕРНЕ

К ЗВЕЗДАМ СЕВЕРА

БЛОССИЙ

МЕЛИ, МЕЛИ, МЕЛЬНИЦА

ВСТРЕЧА В ПУТИ

СВАДЬБА

ВОДА ОРОНТА

ВЕСТИ

КРУЖОК СЦИПИОНА

ОПЛОШНОСТЬ

ДИОДОР

МЕНИЛЛ

У ВОДЯНЫХ ЧАСОВ

Я БУДУ ТЕБЯ ЖДАТЬ

«СЫН МЕЛЬКАРТА»

АНТИОХИЙСКИЙ ПАРАД

ЛАОДИКА, РАДУЙСЯ!

ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ К ЗВЕЗДАМ

В БРУНДИЗИИ

В РИМ

ЗОВ БУРИ

ЭЛИЯ

АТТАЛ

СОЗИДАНИЕ

Часть третья ЦАРИ И САМОЗВАНЦЫ

В ШКОЛЕ

СУПРУГИ

У СЦИПИОНА

ДОРОГУ МАСИНИССЕ!

ПИСЬМА

МЕЧ ПЕРСЕЯ

ОХОТА

ТРУС

СПАСЕНИЕ

CARTHAGO DELENDA EST

СЕМЬЯ МЕММИЯ

В КАРФАГЕНЕ

УРОК НЕНАВИСТИ

НА РАСПУТЬЕ

КОРНЕЛИЯ

АХЕЙСКИЕ СТАРЦЫ

ЯРОСТЬ

ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

О МЕРТВОМ — ПРАВДУ

АЛЫЕ МАКИ

И СНОВА В СЕНАТЕ

АХЕЙСКИЙ СИНОД

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ФИЛАРХА

ВО ДВОРЦЕ ПТОЛЕМЕЕВ

АТРИУМ ВЕСТЫ

НА БЕРЕГУ СТРИМОНА

С ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА

СВИТОК ИЗ ПОСОХА

ЭХО

В ЭГАХ

ПРЕДАТЕЛЬ

ДВЕ БИТВЫ

ГОРЕЧЬ ТРИУМФА

Примечания