Астрид Линдгрен

В Бюллербю всегда весело

В Бюллербю всегда весело

Меня зовут Лиза, мне девять лет, pi я живу в Бюллербю. Мама говорит, что наша деревня называется так потому, что мы, дети, слишком громко булькаем, когда пьём воду или едим суп. Она говорит, что не понимает, как шестеро маленьких детей могут так громко булькать. Ей кажется, что нас во много раз больше. Но я думаю, что главный «булькальщик» у нас Лассе. Он вообще шумит столько, сколько десять мальчиков вместе взятых. Я в этом уверена. Боссе и Улле тоже помогают ему, как могут. А вот Бритта, Анна и я играем в тихие игры, по крайней мере, иногда.

Если кто-то хочет приехать к нам в Бюллербю, ему приходится проехать много крутых холмов. Потому что Бюллербю лежит очень высоко. А если бы он лежал ещё выше, мы могли бы дотянуться до звёзд обычными граблями. Так говорит Лассе. Из Бюллербю открывается изумительный вид. Хотя в основном нам виден только лес. Но многие считают, что это-то и есть самое красивое. К нам приезжают специально, чтобы полюбоваться нашим видом. Один раз к нам на автомобиле приехала нарядная дама и с ней маленькая девочка.

— Мы только хотели полюбоваться вашим видом, — сказала дама. На ней было красное пальто и красная шляпа, она была очень красивая. Девочка тоже была красивая, в голубом платьице с маленькой красной брошкой. Её звали Моника, и лет ей было примерно, сколько мне.

Мама Моника спросила, нельзя ли им зайти в наш сад и выпить немного вишнёвого сока. А мне она предложила поговорить с Моникой. Мне бы хотелось, чтобы здесь были Бритта с Анной и помогли мне. Но они ушли по делам в Большую деревню. А вот Лассе, Боссе и Улле были дома, но им было неинтересно разговаривать с девочкой. Они веселились за углом дома. Иногда они выглядывали оттуда, что-то кричали и смеялись.

— Это твои братья? — спросила Моника.

— Только Лассе и Боссе, но не Улле, — ответила я.

— А кто такой Улле? — спросила Моника.

— Улле — это мальчик, у которого очень короткие волосы.

В это время из-за угла на ходулях вышел Лассе. Я уверена, что он хотел просто покрасоваться. Ходули у Лассе такие высокие, что, стоя на них, он может заглянуть в окна второго этажа. Он так и сделал однажды, когда я сидела у себя и играла в куклы. Неожиданно он всунул голову ко мне в окно, приподнял шапку и сказал:

— Добрый день, уважаемая сударыня, как вы себя чувствуете?

Сперва я до смерти испугалась, потом бросилась к окну и увидела Лассе на ходулях. Он тогда встал на них первый раз.

Но теперь он хотел пофасонить перед Моникой. Он прошёл на ходулях через весь сад и крикнул Боссе и Улле:

— Здесь сверху отличный вид!

Наша служанка Агда как раз собиралась кормить поросят. Она выставила ведёрко с пойлом перед дверью кухни. Лассе споткнулся о ведёрко и полетел кувырком на землю. Мало того, что он лишил поросят их вкусного пойла, он сам с головой в нём вымазался.

— У нас отсюда тоже красивый вид, — сказал Боссе, он хохотал и бил себя по коленям. Моника тоже засмеялась. Лассе быстро убрался в прачечную и вымылся там под краном. Потом вернулся к нам насквозь мокрый и по-прежнему очень злой. Он выжал воду из волос, взглянул на Монику и сказал:

— Чего не сделаешь, чтобы развеселить человека!

Мама велела ему пойти в дом и переодеться в сухое, он переоделся и тут же вернулся. Потом мальчики разговорились с Моникой. Кроме Улле, конечно, он никогда не разговаривает с незнакомыми. И вдруг он неожиданно предложил Монике:

— Хочешь взглянуть на мою сестру?

Побежал в дом и привёл оттуда Черстин.

Черстин полтора года. Улле очень её любит. И это не удивительно, ведь она такая хорошенькая, к тому же других сестёр у Улле нет. И братьев тоже. Он посадил Черстин Монике на колени, и Черстин тут же вырвала у неё клок волос. Но Моника даже не рассердилась. Она знала, что маленькие дети плохо понимают, что делают.

А я стояла и любовалась её брошкой.

— Какая красивая у тебя брошка! — сказала я.

— Хочешь я её тебе подарю? — спросила Моника.

Но я не захотела, я похвалила её брошку вовсе не для того, чтобы она мне её подарила.

Однако Моника сняла брошку и сунула её мне в руку. И её мама сказала, чтобы я непременно приняла этот подарок. Хотя моя мама была против.

— Нет, так не годится, — сказала мама.

Но брошку я всё-таки получила, она была усыпана маленькими красными бусинками, и ничего более красивого я в жизни не видела. Теперь она моя. И лежит в коробочке у меня в столе.

Вскоре из Большой деревни вернулись Бритта и Анна. Увидев на дороге автомобиль, они страшно удивились. К нам в Бюллербю редко приезжают автомобили, потому что дальше дороги нет. Да и та, что есть, узкая и вся в рытвинах. Бритта и Анна остановились у нашей калитки и не решались зайти к нам, потому что моя мама в саду пила сок вместе с мамой Моники. Но я крикнула девочкам:

— Чего вы уставились? Не видели никогда, как люди пьют сок?

Тогда они вошли к нам и поздоровались с Моникой.

— Сколько всего детей живёт в Бюллербю? — спросила Моника.

— Шесть с половинкой, — ответил Лассе. Он считал, что Черстин ещё слишком мала, чтобы считаться целым ребёнком. Это очень рассердило Улле:

— Сам ты половинка! — крикнул он.

Мы объяснили Монике, что Бритта и Анна живут в Северной усадьбе, Лассе, Боссе и я — в Средней, а Улле и Черстин — в Южной.

— Я бы тоже хотела здесь жить, — сказала Моника.

Напившись соку, мама Моники села в автомобиль, пришлось сесть и Монике. Её мама ещё раз взглянула на открывавшийся из Бюллербю вид и сказала:

— А не слишком ли скучно и однообразно жить в лесу так далеко от людей?

— У нас столько дел, что нам некогда даже думать об этом, — ответила ей моя мама.

Мне мама Моники показалась немного глупой. Вовсе у нас не скучно и не однообразно. В Бюллербю всегда весело!

И автомобиль уехал. Моника махала нам, пока они не скрылись за поворотом.

Больше мы её никогда не увидим, подумала я. Теперь от неё осталась только брошка. Иногда я ненадолго даю Бритте и Анне её поносить.

Потом мы побежали к дедушке, который живёт в комнате на чердаке в Северной усадьбе. Это дедушка Бритты и Анны. Он почти слепой. Но ему хочется знать обо всём, что происходит в Бюллербю, и мы рассказали ему об автомобиле и о Монике. Дедушка говорит, что если бы в Бюллербю не было нас, детей, он бы никогда ничего не знал. Потому что взрослым некогда подниматься к нему и рассказывать новости.

Мы всегда всё ему рассказываем. Дедушку очень заинтересовал этот автомобиль, и Боссе описал его подробнейшим образом. Потом я дала дедушке подержать мою брошку. И сказала, что она вся усыпана маленькими красными бусинками, так что дедушка мог представить себе, что она очень красива. И наконец я сказала, что маме Моники показалось, будто жизнь в Бюллербю скучна и однообразна, на что дедушка сказал:

— О-хо-хо, до чего же глупы бывают люди!

Дедушка думает так же, как я, что в Бюллербю всегда весело.

Мне дарят ягнёнка

Но веселее всего у нас бывает весной. Правда, так считаю только я. Анна считает, веселее бывает летом. Ну и ещё в Рождество, тут мы с Анной согласны.

Я расскажу вам, что однажды случилось у нас весной. В Бюллербю много овец, и каждый год у них бывают ягнята. Ягнята такие хорошенькие! Они гораздо забавнее котят, поросят и щенков. По-моему, они даже забавнее, чем Черстин, но при Улле я этого сказать не решаюсь.

Когда овцы начинают ягниться, мы каждое утро бегаем в овчарню посмотреть, сколько ягнят прибавилось за ночь. Только приоткроешь дверь овчарни, как все овцы начинают блеять. И ягнята блеют, а голоски у них нежные-нежные. И почти каждая овца приносит по два ягнёнка.

Как-то в воскресенье утром я пришла в овчарню и увидела, что на соломе лежит мёртвый ягнёнок. Я побежала к папе и рассказал ему об этом. Папа пошёл выяснить, отчего умер ягнёнок. Оказалось, что у его мамы не было молока. Бедный ягнёнок умер от голода. Я села на пороге овчарни и заплакала. Вскоре пришла Анна, узнала о смерти ягнёнка и тоже заплакала.

— Я не хочу, чтобы ягнята умирали! — сказала я папе.

— А кто хочет? — горестно вздохнул папа. — Но и этот ягнёнок тоже умрёт.

Он показал мне ягнёнка, которого держал на руках. Это был брат умершего. Он тоже умирал от голода. Папа сказал, что ягнёнка придётся зарезать, чтобы избавить его от страданий. Тут мы с Анной заплакали ещё громче.

— Не хочу! — кричала я, катаясь по траве. — Не хочу, чтобы ягнята умирали!

Папа поднял меня на руки и сказал:

— Ну, полно, Лиза! Успокойся! Лучше попробуй выкормить этого ягнёнка через соску, как кормят грудных детей.

Я ужасно обрадовалась. Ведь я не знала, что ягнят можно кормить через соску. Правда, ягнёнок был очень слабенький, и папа боялся, что он всё равно умрёт. Но мы решили попробовать.

Мы с Анной побежали к тёте Лизе и попросили у неё соску и бутылочку, из которых она кормила Черстин. Потом мы вернулись к папе.

— Давай дадим ягнёнку сливок, — предложила я ему.

Но папа сказал, что если я накормлю ягнёнка сливками, он погибнет наверняка. Новорождённые ягнята могут пить только молоко, и то разведённое водой. Папа помог нам развести молоко и опустил бутылку в тёплую воду, чтобы молоко согрелось. А потом я сунула соску ягнёнку в рот. И, представьте себе, он сразу начал сосать! Видно, он был очень голодный.

— Ну вот, теперь ты приёмная мама этого ягнёнка, — сказал мне папа. — Помни, его надо кормить и утром, чуть свет, и днём, и поздно вечером. Смотри, как бы тебе не надоело!

Анна тут же сказала, что если мне надоест, я могу позвать её, и она с радостью покормит ягнёнка вместо меня. Но я ответила:

— И не думай! Мне никогда не надоест его кормить!

Я назвала ягнёнка Понтием, и папа сказал, что он будет только мой. К счастью, это произошло до того, как проснулись Лассе и Боссе, а то бы мы обязательно поссорились из-за Понтия.

— Выходит, в воскресенье уже и поспать подольше нельзя? Ты спишь, а тем временем Лизе достаётся ягнёнок! — сказал Лассе. Он очень рассердился, что Понтий достался не ему.

В первые дни все дети прибегали смотреть, как я кормлю Понтия. Но вскоре им это надоело.

Просто удивительно, как много едят ягнята! Каждое утро перед школой я бежала в овчарню, чтобы покормить Понтия. Едва увидев меня, он сразу подбегал, а сам тихонько блеял и виляя крохотным хвостиком. Я отличала его от других ягнят по чёрному пятнышку на носу. Днём, когда я была в школе, Понтия кормила Агда. А после школы и поздно вечером — опять я.

Однажды я попросила Анну покормить Понтия вместо меня, но она сказала:

— Завтра! Сегодня мне некогда!

А вот мне нисколько не надоедает кормить Понтия. Я его очень люблю. Особенно за то, что он так радуется, когда видит меня. Я даже спросила у Лассе и Боссе, не правда ли, что Понтий думает, будто я его мама, и Лассе ответил:

— Конечно, думает, ведь ты так похожа на овцу!

Через некоторое время папа сказал, что надо научить Понтия пить молоко из ведёрка — большому барану стыдно сосать соску.

В первый раз Понтий никак не мог понять, почему вместо соски я сую ему в нос какое-то ведёрко. Он тыкался в меня носом, искал соску и жалобно блеял.

Боссе долго смотрел на Понтия.

— Ну что же ты не пьёшь, это же так просто! — сказал он ягнёнку. — Вот дурачок!

Я обиделась за Понтия:

— Сам ты дурачок! Лучше помалкивай, если ничего не смыслишь в ягнятах!

А Понтий продолжал нюхать ведёрко и жалобно блеять.

Всё-таки я придумала, как научить Понтия пить молоко, потому что смыслю в ягнятах гораздо больше, чем Боссе. Я обмакнула руку в молоко и дала Понтию облизать мои пальцы. Потом снова обмакнула и снова дала облизать. И делала так, пока молоко не кончилось. Правда, и на землю немного пролилось.

Несколько дней Понтий облизывал мои пальцы. Но однажды ему так хотелось есть, что он не стал дожидаться, пока я обмакну в молоко руку, а сунул в ведро мордочку и начал пить. И выпил всё без остатка. Теперь Понтий обходится без меня. И мне жалко, что я уже не очень ему нужна.

Когда стало теплее, овец выпустили в загон. И Понтий вместе с другими ягнятами научился есть траву. Но молоко ягнята тоже ещё пили. Поэтому я каждый день ходила к загону с ведёрком молока. Подойду к изгороди и кричу: «Понтий! Понтий!» На другом конце загона слышится блеяние, и Понтий со всех ног бежит ко мне, виляя крохотным хвостиком.

Теперь-то Понтий давно вырос, и молоко больше не пьёт. Он ест траву и листья и превратился в конце концов в умного и красивого барашка.

Кто знает, может, у меня будут ещё ягнята. Или собаки, или кошки, или кролики. Но такого замечательного, каким был Понтий, уже не будет. Да и я никогда-никогда-никогда не полюблю никого так, как Понтия.

Понтий идёт в школу

Лассе очень любит дразнить меня.

— А всё-таки собака лучше, чем ягнёнок! — сказал он однажды.

Улле, конечно, тут же с ним согласился: ведь у него собака, а не ягнёнок.

— Понятно, собака лучше! — сказал он.

— Это ещё почему? — обиделась я.

— Потому что собаку можно всюду брать с собой, — сказал Улле. — Собака всегда ходит за человеком.

— А твой Понтий сидит в загоне, — сказал Лассе.

— Но ягнёночек! — сказала Анна, чтобы поддержать меня.

— А что толку, если он бегает только по загону, — сказал Лассе.

Это мы говорили, когда шли из школы домой.

Наутро я, как обычно, пошла к загону кормить Понтия. Он прибежал ко мне такой беленький, хорошенький, и я подумала, что не променяла бы его даже на тысячу собак. А ещё я подумала: «Как жалко, что он бегает только по загону, где его никто не видит».

Быстрый часто провожает Улле до самой школы. Это правда: собака всюду следует за человеком. Однажды учительница даже впустила Быстрого в класс и разрешила ему лечь возле парты Улле.

Пока Понтий пил молоко, я всё думала, почему так несправедливо устроено, что собаки бегают, где хотят, а ягнята — только по загону. И я решила взять Понтия в школу, чтобы утереть Лассе нос.

Наша школа находится в Большой деревне. Путь туда не близкий, и мы всегда ходим в школу вместе, мы все, дети из Бюллербю. Мне тяжело приходилось по утрам, потому что до школы я должна была сбегать в загон и накормить Понтия. И в то утро, когда я решила взять его с собой в школу, все уже с нетерпением ждали меня возле калитки Улле.

— Скорее, Лиза, а то опоздаем! — крикнула Бритта.

Я повернулась к Понтию и сказала:

— Слышишь, Понтий? Скорее, а то опоздаем!

Никогда бы не подумала, что дети могут так изумиться, как изумились и Лассе, и Боссе, и Улле, и Бритта, и Анна, когда они увидели Понтия.

— Ку… ку… куда это он? — спросил Лассе.

— В школу! — ответила я. — Может, вы теперь перестанете говорить, что только собаки всюду ходят с человеком!

— Лиза, а ты, случайно, не заболела? — забеспокоился Лассе.

— А папа и мама знают об этом? — спросил Боссе.

Я немного смутилась, потому что не подумала о папе и маме. Но тут Анна захлопала в ладоши и сказала, что если Быстрому разрешили сидеть на уроках, то уж Понтию и подавно разрешат. Как раз то, что я думала. Лассе засмеялся.

— Ладно, бери с собой своего Понтия, — сказал он. — Учительница, конечно, упадёт в обморок!

И мы побежали в школу, а Понтий — за нами. Иногда он ненадолго останавливался, как будто удивлялся: что всё это значит? Но я звала его: «Понтий! Понтий!», он послушно отвечал «Бе-е!» и догонял меня.

В школу в тот день мы, разумеется, опоздали. Звонок уже прозвенел, и все ребята давно ушли в класс. У нас в школе учеников немного, поэтому все классы сидят в одном помещении.

На ступеньках крыльца Понтий споткнулся, и мне пришлось взять его на руки.

— А может, он ещё слишком мал для школы? — неуверенно спросил Лассе.

Когда сам Лассе первый раз пришёл в школу, он так вертелся за партой, что учительница сказала, что он ещё мал для школы, и велела ему прийти через год. «Видно, он ещё не наигрался», — сказала она. Лассе этого до сих пор не забыл. Вот почему он сказал, что Понтию ещё рано ходить в школу.

Бритта приоткрыла дверь класса.

— Простите, пожалуйста, мы немного опоздали, — сказала она.

Улле сразу начал хихикать. Мы молча ждали, когда нам разрешат войти, а Улле всё хихикал, словно его щекотали.

— Что это тебе сегодня так весело? — спросила его учительница.

Понтий стоял у меня за спиной, и его никто не видел. Вдруг он высунул голову вперёд и сказал: «Бе-е!» Дети как подпрыгнут! Да и учительница тоже.

— Боже мой! — воскликнула она. — Никак, вы привели с собой ягнёнка?

— Это Лиза… — сказал Боссе и замолчал: он испугался, что учительница на меня рассердится.

Я тоже этого испугалась.

— Мы в прошлый раз читали про домашних животных, — сказала я тихо, — вот я и…

— Что ты? — спросила учительница.

— …решила, что надо показать детям живого ягнёнка… — сказала я первое, что пришло в голову.

Учительница рассмеялась, и все дети тоже. Особенно Улле. У него в животе даже что-то громко забулькало.

Понтия подвели к учительскому столу, и все ребята подходили и гладили его. А потом мы читали вслух про овец, и я рассказывала, как выкормила Понтия через соску. Он всем очень понравился. Мы спели ему песню про барашка. Но, по-моему, Понтий устал от нашего шума и заскучал по своему загону. Правда, вёл он себя хорошо: до конца урока спокойно стоял возле моей парты. То есть почти спокойно. Иногда он тихонько блеял, и тогда Улле начинал смеяться. Он опускал голову на парту и смеялся так заразительно, что вслед за ним начинали смеяться все дети.

В хорошую погоду мы на большой перемене завтракаем на школьном крыльце. Так было и в этот день. У меня с собой была бутылка молока, и половину я отдала Понтию. Анна тоже отдала ему полбутылки молока. Он хотел полакомиться ещё и морковкой, что взошла на грядках у учительницы, но я прогнала его прочь и велела вести себя прилично. А шалить будет в загоне.

Когда уроки кончились, и мы стали собираться домой, Лассе сказал:

— Завтра мы будем проходить крупный рогатый скот. Вот будет здорово, если я приведу нашего быка!

Улле от смеха начал икать.

— Боюсь только, ему будет тесновато между партами.

Но учительница сказала, чтобы мы больше не приводили в школу никаких животных. Даже если мы проходим их по естествознанию. Это уж слишком.

— Да, особенно, когда мы начнём проходить про крокодилов, — сказала Анна.

Улле даже завыл от смеха и с трудом выговорил:

— Ой, тогда я приведу крокодила!

По дороге домой Понтий устал, и мы по очереди несли его на руках вверх по склону. Когда его выпустили в загон, он громко заблеял и галопом помчался к другим овцам.

— Нет, конечно, он ещё слишком мал для школы, — сказал Лассе.

Что мы делаем по дороге домой

Нам всегда очень весело, когда мы идём из школы домой. Мы разговариваем про школу, рассказываем сказки, мечтаем, кем станем, когда вырастем, лазим по деревьям, отдыхаем на обочине, не идём по дороге, а лезем по изгороди и всякое такое.

Мама говорит, что ей непонятно, почему мы из школы идём гораздо дольше, чем в школу. Я и сама этого не понимаю. Но так уж получается, и ничего тут не поделаешь.

Однажды, когда мы пришли чересчур поздно, мама попросила:

— Лиза, расскажи мне, что вы сегодня делали по дороге.

И я рассказала всё по порядку.

Сперва мы зашли в лавку и купили дедушке леденцов. Он очень любит леденцы, и мы часто их для него покупаем. Он хранит их у себя в угловом шкафчике и угощает нас, когда мы к нему приходим. В лавку бегала Бритта, а мы её ждали. Нам ужасно хотелось взять себе по одной штучке, но Бритта спрятала кулёк в портфель и сказала:

— Если каждый возьмёт по штучке, дедушке достанется пустой кулёк.

— Правильно, — сказал Лассе. — Пошли скорей, а то мало ли что может случиться!

И мы пошли домой. А Боссе, он ведь такой сластёна, сказал:

— Если бы у меня случайно оказалась хоть одна крона, я бы на всю крону купил леденцов!

— Откуда у тебя случайно может оказаться крона! — засмеялась Анна.

— А разве я не могу случайно её найти? — спросил Боссе.

— Случайно — не можешь, — ответила Бритта. — Кроны валяются на земле, а ты смотришь только на небо!

Тогда Боссе стал смотреть себе под ноги. Не успели мы пройти несколько шагов, как он нашёл крону. Вот чудо, правда?

Наверно, это томте[1] услыхали, о чём мы говорим, и подкинули Боссе крону. Она лежала на развилке, где дорога сворачивает на Бюллербю.

Боссе смотрел на крону, как будто не верил своим глазам. Потом он схватил её и побежал обратно в лавку за леденцами. А мы его ждали на развилке.

— Я и не знал, что находить деньги так просто! — сказал он, угостив нас леденцами. — Вы только подумайте, сколько денег мы проморгали!

Теперь мы все стали смотреть себе под ноги. Лассе сказал:

— Эх, была бы у меня крона!

Он думал, что томте и ему подкинет крону. Но томте не подкинул. Тогда Лассе сказал:

— Ну, хоть полкроны!

Но он не нашёл и полкроны.

— Ну, хоть десять эре! — сказал он, так ему хотелось найти монетку.

Но он не нашёл и десяти эре. Лассе рассердился.

— Вот увидите, одно эре я всё-таки найду! — сказал он.

Но никто из нас не нашёл больше ни эре.

Мы шли и сосали леденцы. Но Боссе показалось, что мы поглощаем их слишком быстро, и он предложил состязаться, кто дольше продержит леденец во рту. Тогда леденцы стали исчезать не так быстро. Мы шли и состязались. У каждого на языке лежало по леденцу, и мы медленно-медленно рассасывали их. Через некоторое время мы остановились, высунули языки и начали сравнивать остатки леденцов. Это было перед домом сапожника. Он увидел нас в окно и закричал, что если среди нас есть хотя бы один нормальный, пусть отнесёт Агде её туфли, которые он только что починил. Мы тут же спрятали языки. Нам не хотелось, чтобы кто-то из посторонних глазел, как мы состязаемся. (Выиграла это состязание Бритта.) Лассе взял у сапожника туфли и положил их в свою сумку.

Потом Улле придумал другое состязание: кто сможет дольше не дышать. И мы опять стали состязаться. Но на всякий случай отошли подальше от дома сапожника. Ведь ему и это могло показаться ненормальным.

Мы не дышали очень долго. Хотя, конечно, не только из-за этого мы пришли так поздно. Лассе сказал, что теперь выиграл он, но Улле с ним не согласился.

— Нет, выиграл Боссе, он посинел гораздо больше, чем ты! — сказал Улле и предложил состязаться, кто дальше плюнет. — Только без девчонок, они всё равно не умеют далеко плевать, — сказал он.

Мы с Анной и Бриттой обиделись, потому что мы делаем это не хуже их. Бритта сказала, что если они будут состязаться без нас, пусть не приходят завтра к ней на день рождения. Тогда они нас приняли. На этот раз выиграл, конечно, Лассе. Зато Анна плюнула гораздо дальше, чем Боссе и Улле.

Мы как раз дошли до луга, который принадлежит сапожнику. Луг был залит полой водой и напоминал озеро, а плоский камень, что лежал на лугу, был похож на островок. Мы остановились там отдохнуть.

— Я иду на камень! — заявил Лассе.

Нам всем тоже захотелось на камень.

Лассе вынул две жерди из изгороди сапожника и положил их концами на камень. Получились мостки. И мы по очереди перебрались по ним на камень. Первым, конечно, Лассе. Светило солнце, и нам было очень хорошо на большом тёплом камне.

— Вот если бы у нас было что поесть! — сказала Анна.

Но поесть было нечего. Леденцы уже кончились. Лассе открыл свою сумку. Там лежали туфли и бутерброд с сыром, который он не доел в школе.

И мы стали играть, будто камень — это корабль, потерявший управление, а мы — матросы, которых ждёт голодная смерть. Лассе разделил свой бутерброд на шесть одинаковых кусочков и роздал нам.

— Друзья мои! — сказал он. — Это единственное, что отделяет нас от смерти. Но берите пример со своего капитана, он не теряет мужества!

Капитаном, конечно, был сам Лассе.

Ещё он сказал:

— Хуже всего, что у нас нет воды. Мы умрём не от голода, а от жажды. Нас всех ждёт страшная смерть!

Боссе засмеялся.

— А это разве не вода? — спросил он.

Но Лассе ответил, что Боссе дурак. Ведь наш корабль плывёт по солёному океану, и капитан собственноручно пристрелит любого, кто вздумает пить морскую воду. Потому что от солёной воды люди сходят с ума. Он лёг на камень и сделал вид, что бредит от голода и жажды.

Боссе сказал:

— По-моему, он всё-таки хлебнул солёной водички. Видите — свихнулся.

А Лассе стал на колени, сложил руки и заорал во всю глотку:

— Спасите! На помощь!

Даже эхо откликнулось на его крик.

И кто же, как вы думаете, бросился спасать Лассе?

Конечно, сапожник! Он решил, что Лассе и в самом деле нуждается в помощи, но когда понял, что мы просто играем, ужасно разозлился.

— Как туда забрались, так и выбирайтесь! — закричал он, но всё-таки вошёл в воду и по одному перетащил нас на дорогу.

Правда, сапожник был в резиновых сапогах и страшно бранил нас, но, по-моему, он поступил очень благородно, когда бросился нам на помощь. Ведь он не знал, что нас не нужно спасать. А сказать ему об этом мы побоялись.

Мы поспешили убраться подобру-поздорову, а сапожник кричал нам вслед, что ему осточертели дети из Бюллербю и чтобы в другой раз мы не смели прикасаться к его изгороди.

И мы пошли дальше. Случайно я поглядела на сумку Лассе и увидела, что она пустая.

— А где же туфли? — спросила я.

Лассе растерялся. Он сказал, что туфли, наверно, остались на камне. Он вынул их, когда доставал бутерброд.

Мы все вместе вернулись к камню и увидели завёрнутые в газету туфли. Но жерди сапожник уже унёс. Светило солнце, было тепло, и Лассе предложил нам разуться и идти прямо по воде. Мы так и сделали. Вода была не очень холодная, и мы стали играть: камень — это корабль, севший на мель, а мы — пираты, которые хотят снять с этого корабля сокровище, то есть туфли. Но и корабль и сокровище охраняли другие пираты. Мы бегали вокруг корабля и стреляли в них. Потом Лассе дал команду, и мы полезли на корабль с ножами в зубах. Ножами служили ручки. Когда мы все стояли на камне, Лассе заорал, размахивая туфлями над головой:

— Ура! Добыча наша! Смерть первому, кто осмелится подойти к нам!

Первым к нам подошёл сапожник. Кто же, кроме него, мог подойти к нам в этом месте? Бедный сапожник! Мне стало по-настоящему его жалко, когда он увидел нас и понял, что спасал нас напрасно. Сначала он онемел, а потом как заорёт:

— Убирайтесь отсюда! Убирайтесь, пока я вас не убил!

Мы спрыгнули с камня и зашлёпали по воде к дороге. Там мы подхватили свои чулки с башмаками и бросились наутёк. А туфли Агды так и остались лежать на камне. Сапожник долго кричал нам вслед, что и в Бюллербю достаточно места, где можно шуметь.

Больше мы нигде не задерживались. Только один раз. Боссе показал нам гнездо. Мы по очереди влезали на дерево, чтобы рассмотреть гнездо, в котором лежали четыре голубоватых маленьких яйца. В коллекции у Боссе есть такие яйца. Боссе беспокоился за птиц и за гнездо, поэтому мы были очень осторожны, и это не заняло у нас много времени.

Когда я закончила свой рассказ, мама сказала:

— Вот теперь я понимаю, почему вы приходите из школы так поздно.

А Лассе пошёл к Агде и сказал, что сапожник только что починил её туфли, и завтра она их получит. Они хранятся в надёжном месте. Пусть не беспокоится, за ночь они никуда не денутся. Они лежат на обломках корабля. Их охраняют пираты. И злющий сапожник.

Как мы вырывали Улле зуб

Однажды учительница спросила Улле:

— Почему ты всё время держишь палец во рту?

Улле смутился.

— У меня зуб качается.

— Так выдерни его, когда придёшь домой, — сказала учительница. — Сейчас мы будем заниматься арифметикой, а завтра Улле покажет нам вместо зуба дырку.

Улле испугался. Он боится вырывать зубы, как бы сильно они ни качались. Я тоже боюсь, но всё-таки меньше, чем Улле.

— Чепуха! Вырвать молочный зуб ни капельки не больно, — говорит мой папа.

Может быть, и не больно, но страшно. Мы получаем по десять эре за каждый зуб, который папа нам вырывает. Конечно, он вырывает только молочные зубы, но этого вполне достаточно. По-моему, у человека всегда есть зубы, которые качаются. А вот Боссе совсем не боится вырывать зубы. Он привязывает к зубу шелковинку — раз, два, три! — и зуба как не бывало. Поэтому я считаю, что ему не следует платить по десять эре за зуб. Однако папа всё равно платит ему — за храбрость.

Но Улле боится выдёргивать молочные зубы ещё больше, чем я. По дороге домой он дал нам потрогать свой зуб. Зуб сильно качался.

— Хочешь, я тебе его выбью и ты даже не заметишь? — предложил Боссе.

— Не хочу! — ответил Улле.

Он шёл мрачный и ни с кем не разговаривал.

— Подумаешь, так раскиснуть из-за какого-то молочного зуба! — сказала я. Когда зуб нужно вырвать другому, а не тебе, страшно не бывает.

— Я знаю, что нужно сделать! — сказал Лассе. — Дома мы привяжем тебе к зубу нитку, а другой её конец привяжем к изгороди. Потом я раскалю железный прут и суну тебе в нос. Ты отпрыгнешь, и зуб вылетит.

— Так я и согласился, — мрачно сказал Улле.

Ему это предложение совсем не понравилось. Но всё-таки дома он привязал к зубу шёлковую нитку и стал за неё дергать, чтобы зуб закачался ещё сильнее. Ведь всё равно он должен был его вырвать и завтра в школе показать всем дырку. Если он этого не сделает, учительница поймёт, что он струсил. А этого Улле боялся ещё больше.

Анне захотелось утешить Улле, и она сказала:

— Вот увидишь, завтра учительница и не вспомнит про твой зуб!

Но все мы прекрасно знали, что учительница никогда ничего не забывает.

— У неё железная память, — часто говорит Лассе.

Вечером мы, по обыкновению, играли на дороге в лапту. Изо рта Улле болталась длинная чёрная нитка. Так смешно: бежит, а за ним нитка тянется. Когда Улле забывал про зуб, он начинал весело смеяться, потом вдруг мрачнел, испуганно дёргал за нитку и вздыхал.

— Смотри, уже семь часов, а твой зуб всё ещё на месте, — сказал Лассе. — Давай раскалим прут!

Боссе заглянул Улле в рот и сказал:

— Да он у тебя еле держится!

Улле вздрогнул — еле не еле, а всё равно страшно.

Когда мы устали играть в лапту, мы отправились к дедушке и рассказали ему, что у Улле качается зуб.

— Он должен его выдернуть сегодня вечером, — сказал Лассе. — И завтра утром показать учительнице дырку вместо зуба.

Улле чуть не заплакал, услышав эти слова.

— О-хо-хо! — сказал дедушка. — О-хо-хо, эти зубы! Когда я был мальчишкой…

И дедушка начал нам рассказывать, как жили люди в его детстве. Однажды у него заболел зуб и болел целый месяц. В конце концов дедушке пришлось пойти к кузнецу, чтобы тот вырвал ему зуб. Зубных врачей в то время в их приходе не существовало. Кузнец взял большие щипцы для конских копыт и выдернул дедушке зуб. Это было ужасно больно. А когда дедушка вернулся домой, у него снова заболел зуб, потому что кузнец перепутал и выдернул ему здоровый зуб. Дедушка боялся снова идти к кузнецу и мучился от зубной боли ещё целый месяц. Ведь это очень больно, когда коренной зуб вырывают щипцами для конских копыт! В конце концов он всё-таки не выдержал боли и пошёл к кузнецу. На этот раз кузнец не ошибся и выдернул дедушке больной зуб. Но он погнул ручку своих щипцов, сказал дедушка, потому что у зуба были очень крепкие корни.

— Бедный дедушка, — сказал Улле, но, наверно, он думал, что его зуб вытащить будет ещё труднее, хотя у него вообще не было корней.

— Подумать только дедушка, и ты тоже был когда-то маленьким и тоже боялся вырывать зубы, — сказала Анна.

— О-хо-хо, это было очень давно, — сказал дедушка. — Теперь-то у меня осталось всего три зуба, а они, того и гляди, не сегодня завтра выпадут сами собой.

— И ты сможешь уже не бояться зубных врачей! — с удовлетворением сказала Анна.

— Да, дружочек, я уже больше ничего не боюсь, — сказал дедушка.

Потом он подошёл к угловому шкафчику и угостил нас всех леденцами. При этом он сказал:

— Не ешьте леденцы! От них у вас будут болеть зубы! О-хо-хо!

Вскоре мы попрощались с дедушкой и ушли от него.

— Ну, а что же будет с твоим зубом, Улле? — спросил Лассе. — Так он и будет сидеть у тебя во рту, пока ты не станешь таким же старым, как дедушка?

Улле рассердился, и это не удивительно.

— Ну что вы ко мне пристали? — закричал он. — Это мой зуб, а не ваш! Чем он вам помешал?

— Конечно, твой. Вот и скажи, когда ты его выдернешь? — вмешалась Бритта.

Улле подёргал за нитку и ответил:

— Может быть, завтра утром! — и побежал, бедняга, домой.

— Мне его жалко, — сказал Лассе. — Но я знаю, как ему помочь. Когда он уснёт, я влезу к нему и выдерну ему этот зуб!

— Ничего у тебя не выйдет! — сказали мы.

— Ещё как выйдет! Зубной врач Ларе Эрикссон удаляет зубы под наркозом, — ответил он с важным видом.

Тогда мы решили, что полезем вместе с ним и посмотрим, как он будет удалять зуб под наркозом.

Наш дом стоит рядом с домом Улле, их отделяет друг от друга всего несколько метров. А между ними растёт липа, и Лассе, Боссе и Улле перелезают друг к другу по этой липе. Мы побежали в комнату к Лассе и Боссе и стали ждать. Нам было слышно всё, что делает Улле. Наконец Лассе крикнул:

— Улле, почему ты не ложишься?

— Ложись сам, если хочешь! — ответил Улле.

— А я уже лежу! — крикнул Лассе, и мы засмеялись, потому что он лежал на полу и даже не думал раздеваться.

— Улле, ты спишь? — крикнул Боссе через несколько минут.

— С вами уснёшь, вы же всё время со мной разговариваете! — ответил Улле.

Значит, он уже в постели!

— Улле, погаси свет! — крикнул Лассе.

— Сам погаси свет! — крикнул Улле.

Лассе так и сделал. Теперь мы ждали в темноте. Вскоре Улле тоже погасил свет.

— Кажется, я сама сейчас усну! — сказала Анна и зевнула.

Вдруг мы услыхали, как Улле лезет по липе. Анна, Бритта и я спрятались в шкаф, а Лассе и Боссе легли, не раздеваясь, в постели и натянули одеяла до самого подбородка.

— Боссе, ты спишь? — Улле просунул голову в окно. — Слушай, я, может, завтра заболею и не пойду в школу. Вы меня не ждите.

— С чего это ты вдруг заболеешь? — спросил Лассе. — Ложись вовремя спать, и тебя никакая хворь не возьмёт!

— У меня живот болит, — сказал Улле и полез обратно.

Я уверена, что живот у него заболел от страха.

Мы ждали долго-долго и чуть не уснули сами.

— Ну, теперь-то он уже наверняка спит, — сказал Лассе и полез по липе.

— Улле, ты спишь? — спросил он шёпотом.

— Сплю, — ответил Улле.

Мы подождали ещё немного. В конце концов Лассе заявил, что если Улле так и не уснул, значит, он по-настоящему болен и надо бежать за доктором. Мы тихонько полезли вслед за Лассе. У него был с собой фонарик. Он зажёг его, и мы увидели, что Улле спит, а изо рта у него висит нитка. Мне стало так жутко, точно зуб собирались выдернуть у меня. А вдруг Улле закричит от боли? И что он скажет, когда увидит нас?

Лассе взялся за нитку и сказал:

Раз, два, три —

Курок возводи!

Четыре, пять —

Пора стрелять!

При слове «стрелять» Лассе дёрнул нитку, и мы увидели, что на ней болтается зуб. Улле даже не проснулся. Он только пробормотал во сне:

— Ой, как у меня болит живот!

Боссе хотел разбудить его, но не смог. Лассе сказал, что так даже лучше: пусть Улле думает, будто зуб ему вырвало привидение. А нитку с зубом он привязал к лампе.

Утром Улле был здоровёхонек. Он стоял возле своей калитки и, как обычно, ждал нас. И улыбался во весь рот, чтобы мы сразу увидели у него во рту дырку.

— Это ты сделал? — спросил он у Лассе.

И мы рассказали Улле, как Лассе ночью вырвал ему зуб. Улле ужасно смеялся, когда узнал, что он во сне разговаривал. Всю дорогу он весело подпрыгивал и поддавал ногой камешки, которые попадались ему на пути.

— Оказывается, вырывать зубы совсем не больно! — сказал он.

— Конечно, если под наркозом! — сказал Лассе.

И мы решили теперь всегда вырывать друг другу зубы во сне. Разумеется, только молочные.

В школе Улле подошёл к учительнице и сказал:

— Смотрите, я вырвал зуб!

— И вовсе не ты, а я! — проворчал Лассе, но учительница этого не слыхала.

А мы и сами не знаем, что делаем

У нас с Анной есть одно местечко за прачечной, где распускаются самые первые фиалки. И ещё у нас есть местечко, где цветёт первый гусиный лук. А подснежников всюду столько, что даже в глазах рябит. Мы собираем букеты из подснежников, гусиного лука и фиалок. Стоит поднести такой букет к носу — и сразу станет ясно, что наступила весна, даже если у тебя закрыты глаза и ты ничего не видишь.

У нас с Анной много любимых местечек, где весной особенно хорошо. Одно из них в глубоком овраге. Мы даже притащили туда два деревянных ящика из-под сахара, чтобы сидеть на них. На дне оврага журчит ручей, но там, где мы играем, почти сухо. Кругом растёт густая черемуха, и нам кажется, будто мы сидим в зелёном зале. А вот Бритта этого не понимает. Однажды, когда мы с Анной сидели в овраге, к нам пришла Бритта. Она просунула голову в кусты и спросила нас:

— Что вы тут делаете?

Мы с Анной переглянулись.

— А мы и сами не знаем, что мы делаем, — сказала я.

Потому, что мы действительно этого не знали. Бритта сказала, что раз люди не знают, что они делают, значит, они не делают ничего и будет лучше, если они найдут себе какое-нибудь занятие. Но мы с Анной всё равно остались в овраге, хотя и не знали, что делаем.

Вокруг нас рос златоцвет. И я вдруг сказала Анне, что меня зовут принцесса Златоцветка.

— А меня зовут принцесса Первоцветка, — сказала Анна.

— Это мой Зелёный дворец! — сказала я.

— Нет, это мой дворец! — возразила Анна.

Мы чуть не поссорились из-за дворца, но потом придумали, что принцессы Златоцветка и Первоцветка — близнецы и живут в одном дворце.

— О, мой Зелёный дворец! О, мой журчащий ручей! — сказала Анна таким голосом, каким она всегда говорит, когда мы с ней в кого-нибудь играем.

Я тоже сказала:

— О, мой Зелёный дворец! О, мой журчащий ручей!

Потом я воткнула себе в волосы ветку черёмухи. Анна тоже воткнула себе в волосы ветку черёмухи.

— О, мои белые-белые цветы! — сказала я и ждала, что Анна повторит мои слова.

Но она их не повторила, она сказала:

— О, мои белые-белые… кролики!

— Какие кролики? — удивилась я.

— Заколдованные, — ответила Анна. Она сказала, что у неё в Зелёном дворце в золотой клетке живут два заколдованных белых кролика.

— Ха-ха-ха! — засмеялась я. — Нет у тебя никакой клетки с кроликами!

В ту же минуту я увидела лягушку и сказала:

— О, моя маленькая заколдованная лягушка!

И быстро схватила её. Ведь каждый знает, что большинство лягушек — это заколдованные принцы. Во всяком случае, так говорится в сказках. Анна, конечно, знала об этом, и ей стало завидно, что у меня есть лягушка, а у неё — нет.

— Дай мне её подержать! — попросила она.

— Держи своих белых кроликов! — ответила я.

Но Анна так пристала ко мне, что я уступила и отдала ей лягушку.

— А что, если это и вправду заколдованный принц? — спросила Анна.

— По-моему, ты одурела от черёмухи, — сказала я и задумалась.

Наверно, я тоже одурела от черёмухи, потому что я думала так: «Кто знает, а может, это и правда заколдованный принц? Может, в прежние времена его приняли за простую лягушку, и ни одна принцесса не догадалась поцеловать его. О нём забыли, и он навсегда остался лягушкой. И с тех пор живёт в этом овраге». Я поведала об этом Анне, и представьте себе, оказалось, что она думала о том же!

— Ну ладно! — сказала я. — Раз так, придётся поцеловать его, чтобы разрушить чары.

— Фу, гадость! — скривилась Анна.

Но я сказала, что если бы в прежние времена все принцессы были такие же дуры, как она, то и теперь бы в наших канавах водились заколдованные принцы.

— Но ведь мы не настоящие принцессы, — попыталась оправдаться Анна.

— Подумаешь, всё равно надо попробовать, — сказала я. — Может, вдвоём мы и сможем его расколдовать.

— Чур, ты первая! — воскликнула Анна и протянула мне заколдованного принца.

Я взяла лягушку и посмотрела на неё. При мысли, что мне надо её поцеловать, меня слегка затошнило. Но тут мне кое-что пришло в голову.

— Послушай Анна, — сказала я. — Если это действительно заколдованный принц, не забудь, что поймала его я.

— Ну и что? — спросила Анна.

— А то, что принц женится на принцессе и получит в приданое полкоролевства!

Анна рассердилась:

— Раз ты хочешь, чтобы я тоже целовала эту лягушку, значит, она общая! Пусть принц сам выбирает, кто из нас ему больше нравится.

И мы решили, что принц сам выберет себе принцессу.

Я сказала:

Раз, два, три —

Курок возводи!

Четыре, пять —

Пора стрелять! —

а потом зажмурилась и поцеловала лягушку.

— Наверно, этот принц очень сильно заколдован, — сказала Анна, когда лягушка так и осталась лягушкой. — Наверно, мне даже не стоит её целовать.

— Это нечестно! — возмутилась я. — Пожалуйста, принцесса Первоцветка, ваша очередь!

Анна взяла лягушку и быстро-быстро поцеловала.

Но она так спешила, что выронила её, и лягушка ускакала прочь.

— Растяпа! — сказала я. — Упустила заколдованного принца!

— Знаешь что, всё-таки нужно быть настоящей принцессой, чтобы расколдовать такого урода! — сказала Анна.

И тут в кустах раздался хохот. Там стояли Лассе, Боссе, Улле и Бритта. Они все видели и слышали.

— Эти девочки и в самом деле не знают, что они делают! — сказала Бритта.

А Лассе закатил глаза и воскликнул:

— О, мой журчащий дворец! О, мой белый ручей! О, мои белые-белые цветы!

— О, мои белые-белые кролики! — подхватил Боссе.

— И лягушке досталось королевство и полпринцессы в придачу! — пропищал Улле и от смеха повалился на траву.

Тогда Анна взяла пустую банку, зачерпнула воды и плеснула в Улле.

— С ума сошла! — завопил Улле. — Что ты делаешь!

— А я и сама не знаю, что я делаю! — ответила Анна.

Я тоже захватила горстью воды из канавы и плеснула Лассе в ухо.

— Вот так. Ведь мы с Анной и сами не знаем, что делаем, — сказала я.

Шкатулка мудрецов

Улле так дорожил своим зубом, который ему выдернул Лассе, точно это был золотой зуб, а не молочный. Он носил его в спичечном коробке и всё время на него любовался.

Потом раскачался зуб у Боссе. Раньше он сразу вырвал бы его, но теперь потребовал, чтобы Лассе и ему вырвал зуб во сне. Перед сном он привязал к зубу длинную нитку, а конец этой нитки прикрепил к двери. Утром Агда пришла будить мальчиков, отворила дверь и выдернула Боссе зуб. Боссе тут же проснулся, его даже будить не пришлось.

— А мы и не знали, как надо вырывать зубы! — сказал он по дороге в школу. Он тоже положил зуб в коробок, и они с Улле без конца сравнивали свои зубы и хвалились ими. Лассе стало завидно, и тогда он вспомнил, что у него где-то спрятан коренной зуб, который ему в прошлом году вырвал зубной врач.

Вечером Лассе перерыл весь комод и нашёл множество своих ценных вещей, которые считал пропавшими навсегда. В коробке из-под сигар лежали несколько каштанов, стреляные гильзы от охотничьего ружья, сломанная свистулька, пять сломанных оловянных солдатиков, сломанное вечное перо, сломанные часы, сломанный карманный фонарик и его коренной зуб! Зуб тоже был сломан, иначе бы Лассе его не вырвали. Лассе посмотрел на свои сломанные сокровища и сказал, что он все их починит, когда у него будет время. Кроме зуба, конечно. Зуб он положил отдельно в спичечный коробок.

Весь вечер Лассе, Боссе и Улле гремели своими спичечными коробками и так заважничали, что даже не захотели играть с нами в лапту. Мы с Анной и Бриттой прыгали в классики и не обращали на них никакого внимания.

— Они мне уже надоели со своими зубами, — сказала Бритта. — Подумаешь сокровище, как будто у нас нет зубов!

Мальчишки подошли к нам. Они успели посекретничать в комнате Лассе и Боссе и выглядели как заговорщики.

— Только девчонкам не говорите, что у нас есть! — предложил Лассе.

— Этого ещё не хватало! — возмутился Боссе.

— Ни за что в жизни! — сказал Улле.

Мы чуть не лопнули от любопытства, но сделали вид, что нам это ни капельки не интересно.

— Анна, твоя очередь, — сказала я, и мы продолжали прыгать в классики.

Лассе, Боссе и Улле сидели на обочине и посматривали в нашу сторону.

— Ты её надёжно спрятал? — спросил Боссе.

— Можешь не сомневаться, — ответил Лассе. — Шкатулку Мудрецов прячут только в надёжное место.

— Само собой, а то девчонки найдут, и тогда всё пропало, — сказал Улле.

Лассе изобразил на лице ужас.

— Ты меня не пугай! — сказал он Улле. — Если девчонки доберутся…

— Лиза, твоя очередь! — крикнула Бритта.

Мы прыгали и притворялись, будто ничего не слышим. Мальчишки посидели-посидели и ушли. Анна показала на них пальцем и засмеялась:

— Вон идут три мудреца, ха-ха-ха!

Мы с Бриттой тоже засмеялись. Лассе обернулся и сказал:

— Смейтесь, смейтесь! Но я бы на вашем месте плакал, а не смеялся!

Тогда мы решили отыскать Шкатулку Мудрецов, хотя и понимали, что это всего-навсего очередная выдумка Лассе.

Мальчишки пошли на луг кататься на Шведке, а мы побежали в комнату к Лассе и Боссе искать таинственную шкатулку. Мы всё перерыли, но не так-то просто найти Шкатулку Мудрецов, если даже не знаешь, как она выглядит. Мы обшарили комод и полки в шкафу, заглядывали под кровати и в печку, обыскали весь чердак, но ничего не нашли.

В самый разгар поисков мы услыхали, что наверх поднимаются мальчишки, И быстро спрятались за старые пальто, которые висели на чердаке.

— Давайте достанем её, — предложил Боссе.

— Сперва надо проверить, где девчонки, — сказал Лассе. — Небось у Лизы играют со своими дурацкими куклами.

— Нет, — сказал Улле. — Если бы они были у Лизы, мы бы их слышали. Они, наверно, ушли к Бритте с Анной. Доставай шкатулку!

Мы не смели шелохнуться. Я ужасно боялась чихнуть или рассмеяться. Лассе шёл прямо на меня. Но вдруг он остановился, присел на корточки и что-то вытащил из-под половицы, а вот что именно, я разглядеть не успела. Анна толкнула меня в бок, а я толкнула её.

— Мудрецы, клянитесь, что никогда не выдадите наш тайник! — торжественно сказал Лассе.

— А как надо клясться? — спросил Боссе.

Он соображает гораздо медленнее, чем мы с Лассе. Но Улле сказал:

— Клянёмся, что никогда не выдадим наш тайник!

— Клянитесь, что никогда не отдадите неверным Шкатулку Мудрецов! — сказал Лассе.

Неверными были, конечно, мы — Бритта, Анна и я. Я снова толкнула Анну в бок. Боссе и Улле поклялись никогда не отдавать шкатулку неверным.

— Ибо если неверные прикоснутся к ней, она потеряет свою чудодейственную силу! — сказал Лассе.

Мне страсть как хотелось увидеть эту шкатулку, но мальчишки заслоняли её со всех сторон. Наконец Лассе спрятал её обратно в тайник, и они с грохотом скатились с лестницы.

Как только дверь на чердак захлопнулась-, мы принялись за дело. Найти половицу было просто. Мы приподняли её и увидели Шкатулку Мудрецов. Это была старая сигарная коробка, в которой Лассе хранил свои сокровища. На крышке большими буквами было написано «ШКАТУЛКА МУДРЕЦОВ» и нарисован череп со скрещенными костями.

— Открывай скорее, Бритта! — попросила Анна. — Давайте посмотрим, что в ней лежит!

Бритта открыла шкатулку. Мы с Анной вытянули шеи, чтобы лучше видеть, но увидели только три белых зуба. Два маленьких и один побольше. И это всё, больше в шкатулке ничего не было.

— По-моему, мальчишки сошли с ума, — сказала Бритта.

А я предложила их проучить и придумала, как это сделать.

У нас на чердаке стоит старый комод, в котором Агда хранит свои вещи. Мама не разрешает нам даже прикасаться к этому комоду. Но добрая Агда сама часто показывает мне всё, что там лежит: хорошенькая подушечка для иголок с кружевной каёмочкой, открытки с цветами, бутылочка из-под духов, которая очень хорошо пахнет, ручные часы, похожие на золотые и много всего другого, я даже не помню.

В прошлом году в Большую деревню приезжал зубной врач. Он сделал Агде новую вставную челюсть. «У красивой женщины должны быть красивые зубы!» — сказал врач. Но старую челюсть Агда не выбросила: ведь кормить поросят и доить коров можно и со старой челюстью. Старую она решила носить по будням, особенно в плохую погоду, а новую — оставить на воскресные дни. Однако скоро ей надоели старые зубы. Она была влюблена в Оскара, и ей хотелось быть красивой даже в будни.

Теперь старая челюсть Агды хранилась в верхнем ящике комода, и я знала, где она лежит.

— Давайте спрячем в Шкатулку Мудрецов старую челюсть Агды! — предложила я. — Наверно, в целой челюсти больше чудодейственной силы, чем в каких-то молочных зубах!

Анна и Бритта даже запрыгали от радости. Бритта сказала, что это гораздо лучше, чем просто стащить шкатулку. Пусть не думают, что мы верим любой их глупости!

Мы положили вставную челюсть в Шкатулку Мудрецов и спрятали шкатулку обратно в тайник. А потом пошли посмотреть, что делают мальчики. Они играли в шарики. Мы уселись рядом и стали смотреть, как они играют.

— Какие же вы мудрецы, если играете в простые шарики? — сказала Бритта.

Они промолчали. Руки у Лассе были заняты шариками.

— По-моему, эти шарики следует спрятать в Шкатулку Мудрецов! — сказала я.

Они опять промолчали. Только Лассе тяжело вздохнул. По его вздоху мы поняли, что сегодня неверные кажутся ему ещё глупее, чем обычно.

— А что это за шкатулка? — спросила Анна и толкнула Лассе в бок.

Лассе ответил, что с девчонками о таких вещах не говорят. Шкатулка Мудрецов обладает тайной силой и может творить чудеса. Она хранится в надёжном месте, сказал он и добавил, что мы никогда-никогда не узнаем, в каком. Только тайное братство, которому принадлежит шкатулка, знает это место. Шкатулка лишится своей силы, если её увидят посторонние.

— А тайное братство — это ты, Боссе и Улле? — спросила Бритта.

Лассе замолчал, вид у него был неприступный. Мы громко засмеялись.

— Что, завидно, что не знаете, где лежит наша короб… наша Шкатулка Мудрецов? — спросил Боссе.

— А мы знаем, она у вас в шкафу! — ответила Бритта.

— Вот и неправда! — засмеялся Боссе.

— Ну, значит, она на чердаке под половицей, — сказала Анна.

— Ничего подобного! — сказали Лассе, Боссе и Улле в один голос, но очень встревожились и даже бросили играть в шарики.

— Боссе, пойдём посмотрим твою коллекцию! — предложил Лассе.

Словно мы такие дурочки и сразу поверим, что ему и вправду захотелось посмотреть птичьи яйца, которые собрал Боссе! Конечно, мы догадались, что он хочет проверить, где шкатулка. Но ведь Боссе не такой сообразительный, как мы. Он сказал:

— Вот ещё, да вы её сто раз видели!.. — Лассе так взглянул на него, что Боссе мгновенно всё понял. — Ладно уж, идём, покажу, если тебе так хочется, — буркнул он.

И они медленно пошли к дому, чтобы мы чего-нибудь не заподозрили. Когда они скрылись из виду, мы побежали к тёте Лизе и сказали, что нам очень нужно взять одну вещь в комнате Улле. Она, конечно, разрешила.

Из комнаты Улле мы по липе перелезли к Лассе и Боссе, вышли на наш чердак и опять — спрятались за пальто. И тут же на лестнице послышались голоса мальчишек.

— Как вы думаете, почему Анна говорила про чердак? Неужели они что-то пронюхали? — спросил Боссе.

— Чепуха! — ответил Лассе. — Ничего они не пронюхали. Просто она брякнула первое, что пришло в голову. Но шкатулку мы всё-таки перепрячем.

Он поднял половицу. Нам были видны только их спины.

— Открой, я хочу посмотреть на свой зуб! — сказал Улле.

— И я тоже! — сказал Боссе.

— Мудрецы, помните, неверные не должны видеть содержимое шкатулки! — торжественно сказал Лассе. — На него можно смотреть только нам!

Наступила тишина. Мы поняли, что Лассе открывает шкатулку. А потом раздался вопль — это они увидели челюсть Агды. Тогда мы со смехом выскочили из своего укрытия, и я сказала:

— Ну вот, теперь вам на целый год хватит волшебной силы!

Лассе швырнул челюсть на пол и сказал, что девчонки всегда всё портят.

— Милый Лассе, пусть ваша шкатулка покажет нам хоть маленькое-премаленькое чудо! — попросила Анна.

— Смотри, ты у меня допросишься! — пригрозил Лассе.

Но в конце концов мальчишки выбросили свои зубы, и мы все вместе побежали играть в лапту.

Лассе ловит зубров

Я часто завидую Бритте и Анне по двум причинам.

Во-первых, это дедушка. У них есть дедушка, а у меня нет. Правда, он говорит, что раз нас всего шестеро, он может быть дедушкой нам всем. Но Анна возражает:

— А всё-таки это не по-настоящему! По-настоящему ты дедушка только Бритте и мне!

И когда мы приходили к дедушке читать ему газету, Анна всегда сидит у него на коленях, и он называет её «своим дружочком». Не понимаю, как он отличает Анну от нас остальных, ведь он почти слепой. Но он отличает. А ведь Анна даже не косматая, как Исав из Библии. Отцу Исава ничего не стоило различать своих сыновей, потому что один из них был косматый, а другой — нет. Но дедушка, по-моему, молодец.

Во всяком случае, дедушка любит нас всех, так что я даже не обращаю внимания на то, что он называет Анну «своим дружочком».

А во-вторых, почему я им завидую, — это озеро. Кроме дедушки, у Бритты и Анны есть ещё собственное озеро. Оно находится за их коровьим загоном. Летом мы всегда в нём купаемся. Там очень хорошее песчаное дно. Однажды, когда мы поссорились, Анна сказала, чтобы я не смела купаться в их озере. Но её мама сказала, что я могу купаться сколько захочу. Это разрешено законом. Так что теперь Анна не может запретить мне купаться в их озере, даже если мы поссоримся. Но ссоримся мы редко.

Противоположный берег озера не годится для купания — он очень высокий. Правда, Лассе говорит, что он не такой уж высокий и что Скалистые горы в Америке гораздо выше. Мы иногда играем, будто тот берег — это Скалистые горы, и плаваем туда на лодке.

Лассе говорит, что, наверно, какой-нибудь великан накидал там столько скал и утёсов. Давным-давно, когда ещё не было ни людей, ни Бюллербю. Хорошо, что кто-то догадался построить Бюллербю, а то уж и не знаю, где бы мы тогда жили. Лассе говорит, что не будь Бюллербю, мы жили бы в пещере в Скалистых горах, там как раз есть одна подходящая пещера.

Когда мы приплываем на тот берег, мы всегда высаживаемся в одном и том же месте и привязываем лодку к одной и той же сосне, а потом начинаем карабкаться наверх. Это очень трудно. Если не знаешь, за что ухватиться и куда поставить ногу, ни за что не вскарабкаешься.

Сначала надо лезть по расселине, которая называется Коварная Царапина. Она такая узкая, что пока по ней лезешь, обязательно оцарапаешься. Но другого пути нет. Потом надо ползти по скале, которая нависает над озером. Эта скала называется Носоломка. Лассе говорит, что однажды Боссе свалился с неё и сломал нос. А Боссе говорит, что это неправда. То есть он, конечно, упал и чуть не сломал руку, но носа он никогда не ломал. Это всё выдумки Лассе. Однако скала всё-таки называется Носоломкой. После Носоломки идёт самое опасное место — Рука Мертвеца. Того, кто оттуда свалится, домой придётся везти по частям на тачке. Так говорит Лассе. А за Рукой Мертвеца начинается скалистая терраса, на которой находится наша пещера. Мы называем её Пещерой Грома.

Как-то в воскресенье, ещё до летних каникул, мы отправились в Скалистые горы. Мы взяли с собой корзину с едой и сказали родителям, что уходим на целый день.

Лассе привязал лодку к сосне, и мы стали карабкаться наверх. По дороге мы спорили, что приятнее: лазить по горам или по деревьям? В конце концов решили, что по горам всё-таки приятнее. По пути мы открыли новую расселину и назвали её Поджатое Брюхо. Когда по ней лезешь, надо поджимать живот. Вообще-то мы уже много раз лазили по этой расселине, но тогда мы ещё не знали, что она называется Поджатое Брюхо.

Мама, наверно, никогда в жизни не видела ни Коварной Царапины, ни Носоломки, ни Руки Мертвеца, а то бы она ни за что не позволила нам лазить по Скалистым горам. Лассе заглянул вниз и сказал:

— Кто из вас собирается упасть вниз, поднимите руку или ногу!

Но никто не пожелал поднимать ни рук, ни ног, они нам нужны, чтобы карабкаться по Скалистым горам.

В лесу возле Пещеры Грома есть уютная полянка, и мы решили первым делом позавтракать. Так всегда — дома есть не хочется, а только куда-нибудь уйдёшь, и сразу оказывается, что ты умираешь с голоду. И мы решили поесть не откладывая. У нас были с собой блинчики с вареньем. Очень много, наверно, сто штук. А кроме того, молоко, бутерброды и печенье. И ещё мясной рулет, который принёс Улле. Шесть кусков мясного рулета, каждому по куску. Но после блинчиков с вареньем никто не захотел есть холодный мясной рулет. К тому же у нас были крендельки, которые напекла мама Бритты и Анны. Боссе ужасно любит эти крендельки, и он попросил, чтобы последний кренделёк отдали ему.

Улле обиделся из-за того, что мы не захотели есть его рулет, Бритте стало его жалко, и она сказала:

— Ладно, Боссе, если ты съешь весь рулет, кренделёк — твой!

И Боссе снова принялся за еду, хотя был уже сыт. Первый кусок он слопал быстро. Второй — не так быстро. Третий — совсем медленно. Чтобы подбодрить его, Бритта дала ему понюхать кренделёк. Боссе вздохнул и взял четвёртый кусок рулета. Он сказал:

— Уже чечвёртый!

— Дурак, не чечвёртый, а четвёртый! — поправил его Лассе.

— Если бы ты так объелся, ты бы тоже забыл, как правильно, — сказал Боссе.

Анна прыгала вокруг Боссе на одной ножке и кричала:

Раз, два, три —

Курок возводи!

Четыре, пять —

Пора стрелять!

— Сейчас у меня лопнет живот! — объявил вдруг Боссе и отказался проглотить ещё хотя бы кусочек рулета.

— Всё равно кренделёк твой! — сказала Бритта.

Но Боссе заявил, что больше никогда в жизни не станет есть ни крендельков, ни мясных рулетов.

Потом мы пошли в пещеру. Лассе сказал, что, наверно, в каменный век тут жили люди. Представляю себе, как холодно им было зимой! Ведь между камнями большие щели и в них обязательно задувает снег. Бритта предложила играть в людей каменного века. Лассе это понравилось. Он сказал, что они с Боссе и Улле пойдут ловить зубров, а мы с Анной и Бриттой останемся в пещере и будем следить, чтобы не погас огонь. Мальчишки всегда выбирают себе что поинтереснее. Бритта сказала, что мы наломаем веток, подметём пещеру и украсим её цветами.

— Делайте, что хотите, — великодушно разрешил Лассе. — Айда, ребята, нам надо ловить зубров!

Но Боссе объелся мясным рулетом, и ему было не до охоты. Он мог только лежать.

— Тогда оставайся дома, — сказал Лассе. — Если хочешь, можешь бить женщин и детей. Главное, чтобы у тебя было какое-нибудь дело!

— Пусть только попробует! — пригрозила Бритта.

Но Боссе был не в силах шевельнуться, он лежал, пока Лассе и Улле охотились, а мы подметали пещеру. Возвращаясь с охоты, Лассе и Улле громко выли. Это для того, чтобы мы заранее узнали, что охота прошла удачно. Мы много раз слышали, как воет Лассе, но такого жуткого воя никто из нас ещё не слышал. Лассе сказал, что это первобытный вой, именно так выли первобытные люди, когда охотились на зубров.

— Охотиться на зубров очень опасно! — сказал Лассе и похвастался, что он убил много зубров.

Однако мы не видели ни одного.

Начался дождь, и мы спрятались в пещеру. Небо так потемнело, что казалось, будто погода испортилась на весь день. Но неожиданно из-за туч выглянуло солнце. Мы выбежали из пещеры и остановились в изумлении — таким красивым было озеро после дождя. Посреди озера лежал остров, а рядом с ним — большой камень, возле которого мы любим купаться.

— Поехали на остров купаться! — предложил Лассе.

Два дня назад он спросил у мамы, можно ли нам уже купаться, но мама ответила, что надо ещё немного подождать.

— По-моему, мы уже немного подождали, — сказал Лассе.

Мы спустились к лодке и поплыли на остров.

Возле камня мы стали раздеваться наперегонки. Первым в воду прыгнул Боссе — мясной рулет у него в животе уже немного переварился.

Вода оказалась ледяная, и мы тут же выскочили на берег. И нос к носу столкнулись с бодливым бараном, которого зовут Ульрик. Ульрик поджидал нас, нагнув голову с большими изогнутыми рогами. Ульрика нельзя пускать в загон вместе с овцами. Он перепрыгивает через изгородь и бросается на любого, кто попадётся ему на глаза. Поэтому весной его отвозят на остров, и он живёт здесь в полном одиночестве. Перевозить его очень трудно. Наш папа, дядя Эрик и дядя Нильс, втроём, связывают барану ноги и относят его в лодку.

Мне всегда жаль Ульрика, когда его связывают и тащат в лодку на глазах у его жён и детей. Ведь это очень обидно. Наверно, он потому такой злой. Да и жить одному на острове тоже скучно.

— Мамочки, я совсем забыла про Ульрика! — воскликнула Анна.

Мы все забыли, что Ульрика уже перевезли на остров, и теперь страшно испугались.

В этот день Ульрик был ещё злее, чем обычно. Он наклонил голову и кинулся на нас. Мы бросились врассыпную. Ему удалось боднуть Улле, так что тот кубарем покатился по берегу. Правда, Улле тут же вскочил на ноги. Боссе, Бритта и Анна забрались на высокий камень. Мы с Улле влезли на дерево, а Лассе спрятался за кустом.

Я крикнула Лассе:

— Ты говорил, что любишь охотиться на зубров! Чем Ульрик не зубр? Покажи-ка нам, как ты на них охотишься!

Анна и Бритта поддержали меня:

— Давай, Лассе! Убей этого зубра!

Но Лассе даже не ответил нам, он боялся, что Ульрик его увидит.

Сперва Ульрик стоял под деревом, где сидели мы с Улле, и бодал ствол, так что кора летела во все стороны. Не добравшись до нас, он отошёл к камню, на котором сидели Боссе, Бритта и Анна. Он стоял внизу и с ненавистью смотрел на них.

— Смотри, смотри, всё равно не достанешь! — сказала ему Бритта.

Ульрик не уходил, и в конце концов мы задумались: как же нам выбраться с острова? Казалось, Ульрику никогда не надоест нас караулить.

— Жалко, что у нас нет с собой мясного рулета, — сказал Боссе, и мы все почувствовали, что опять хотим есть. Ведь наш мясной рулет остался в Пещере Грома, мы забыли захватить его с собой.

— Эй ты, за кустом! Заснул там, что ли? — крикнул Улле.

Лассе высунул голову и огляделся. Он решил пробраться к камню, на котором сидели Боссе, Бритта и Анна. Но этого делать не следовало. Увидев Лассе, Ульрик радостно подпрыгнул и кинулся на него. Лассе бросился наутёк, а мы заорали во всё горло. Нам было очень страшно. Лассе мчался среди можжевельника, а Ульрик преследовал его по пятам.

— Быстрее, Лассе! Быстрее! Спасайся! — кричала Анна.

— Я не могу быстрее! — отвечал Лассе.

Ульрик сбил Лассе с ног. Тут мы все издали такой первобытный вой, что Ульрик в страхе остановился. Лассе вскочил и побежал дальше. Ульрик снова припустил за ним, а мы завыли ещё громче. Но Ульрик больше нас не боялся.

На острове есть старый сеновал. У него прохудилась крыша, и теперь им не пользуются. Двери сеновала были распахнуты. Лассе влетел внутрь, Ульрик — за ним. Я заревела:

— Ой, Ульрик забодает Лассе насмерть!

Но вскоре мы увидели, как Лассе, целый и невредимый, вылез через дырку на крышу. Он спрыгнул вниз и быстро запер двери сеновала. Ульрик остался внутри. Лассе раскланялся и сказал:

— Пожалуйста, зубр пойман!

Мы спустились на землю. А потом забрались на крышу сарая и сквозь щели заглянули внутрь. Боссе даже плюнул на Ульрика и сказал:

— Горе тебе, несчастный!

А я подумала: «Хоть бы мой Понтий не вырос таким злющим, как этот Ульрик!»

Мы собрались ехать домой. Лассе велел нам сесть в лодку и быть наготове, а сам пошёл к сеновалу выпускать Ульрика. Он должен был успеть открыть двери, вернуться на берег и сесть в лодку, прежде чем Ульрик сообразит, что он свободен.

— Хоть Ульрик и зол, как сто чертей, он непременно сдохнет от голода, если оставить его взаперти, — сказал Лассе.

Мы так и сделали. Мы всегда делаем всё, что говорит Лассе.

Когда мы плыли по озеру, Ульрик стоял а берегу и смотрел на нас с таким видом, будто очень жалел, что мы уплываем.

— Ну как, умею я ловить зубров или нет? — спросил Лассе. — Могу ещё одного поймать, если надо.

Но нам больше не хотелось охотиться на зубров. Мы очень устали и проголодались.

— Надо спросить, может, у нашей мамы тоже найдётся мясной рулет, — сказал Боссе.

Иванов день

Наверно, Анна всё-таки права, считая, что веселее всего нам живётся летом. Хотя я люблю ходить в школу, и, когда учительница прощалась с нами перед каникулами, я чуть не заплакала, зная, что теперь очень долго её не увижу. Но начались каникулы, и я всё-таки её забыла.

В первый же вечер каникул мы обычно ходим на озеро Бритты и Анны удить рыбу. Рыбалка — это самое летнее занятие, и ничто не может с этим сравниться. Мы делаем себе удочки из длинных веток орешника. А вот леска, поплавки, грузила и крючки у нас настоящие, их мы покупаем в лавке в Большой деревне.

Лассе называет этот вечер Вечером Большой Рыбалки. На озере есть одна подходящая скала, с которой мы обычно удим. Она называется Окунёвой скалой. Окунёвая она потому, говорит Анна, что мы с неё ни разу не поймали ни одного окунька. Зато нас искусали комары. Правда, Боссе всё-таки поймал там недавно большого окуня, а Бритта двух маленьких плотвичек.

После рыбалки мы с Анной сидели у нас на кухонном крыльце и расчёсывали комариные укусы. На правой ноге у меня было четырнадцать укусов, а на левой — пять. А у Анны на каждой ноге — по девять укусов.

— Это всё равно, что задачка по арифметике, — сказала Анна. — Надо записать её для нашей учительницы. «Если у Лизы на одной ноге четырнадцать комариных укусов, а на другой пять, а у Анны по девять на каждой ноге, у кого из них больше укусов и сколько укусов было всего?»

Но тут мы вспомнили, что у нас уже начались каникулы и заниматься на каникулах арифметикой глупо. Поэтому мы просто чесали свои укусы, пока не пришло время ложиться спать. Я обожаю летние каникулы!

А теперь я расскажу вам, как мы праздновали Иванов день, первый летний праздник. На лугу был установлен высокий купальский шест. Его наряжали сообща все жители Бюллербю. Сперва мы поехали на телеге далеко в лес и нарезали там много-много веток. Папа правил лошадью, и даже Черстин ездила с нами. Улле дал ей в руки веточку, и она размахивала ею, а Улле пел старинную песню:

В золотой коляске

По дороге тряской

Едет крошка Черстин.

Держит кнутик золотой,

Всем кивает головой

Наша крошка Черстин.

Вообще-то пели мы все, каждый своё. Агда пела такую песню:

Настало лето,

Сверкает солнце

И пахнут цветы на лугу!

А Лассе пел так:

Настало лето,

Сверкает солнце

И пахнет навоз на лугу!

И он был прав. На лугу и в самом деле пахло навозом, но ведь петь об этом не обязательно.

Потом мы с Бриттой, Анной и Агдой наломали сирени, что растёт за нашим дровяным сараем, и отнесли её на луг. Там уже был приготовлен шест. Мы обвили его ветками и повесили на него два больших венка сирени. Шест установили на лугу, и вечером все танцевали вокруг него. Дядя Эрик замечательно играет на гармошке. Он играл разные танцы, а мы танцевали. Все, кроме дедушки и Черстин. Дедушка сидел на стуле и слушал музыку. Сначала он держал Черстин на коленях, но она дёргала его за бороду, и потому дядя Нильс посадил её к себе на плечи и стал танцевать вместе с нею. А дедушка не мог танцевать, но мне показалось, что он не очень огорчился из-за этого. Он только сказал:

— О-хо-хо! А ведь когда-то и я танцевал вокруг купальского шеста!

Потом мы все на лугу пили кофе, который приготовили наши мамы, и ели плюшки и печенье. Дедушка выпил целых три чашки кофе, потому что кофе он любит больше всего на свете.

— Без кофе я жить не могу, — всегда говорит он.

А вот я кофе совсем не люблю. Но когда пьёшь его на зелёном лугу в Иванов день, он мне кажется даже вкусным.

Мы пили кофе, а в лесу заливалась какая-то птица. Боссе сказал, что это чёрный дрозд. Мне очень нравится, как поёт дрозд.

А после кофе мы играли в горелки и разные другие игры. Мы любим играть вместе с папами и мамами, но они играют с нами только в Иванов день.

В этот вечер нам разрешили лечь спать попозже. Агда сказала, что перед сном надо девять раз перелезть через изгородь и положить под подушку девять разных цветков, и тогда тебе приснится жених.

Нам с Бриттой и Анной очень захотелось увидеть во сне женихов, хотя мы и так уже знали, кто за кого выйдет замуж. Я собиралась выйти замуж за Улле, а Бритта с Анной — за Лассе и Боссе.

— Хочешь лазить через изгородь? Лазай себе на здоровье, — сказал Лассе Бритте. — Но предупреждаю, я на тебе не женюсь, даже если ты увидишь меня во сне. Я не верю в приметы!

— Надеюсь, я им не приснюсь! — сказал Боссе.

— Я тоже, — подхватил Улле.

Вот дураки, не хотят жениться на нас!

Агда предупредила, что лазить через изгородь надо молча, нельзя ни смеяться, ни разговаривать.

— Тогда Лизе лучше сразу лечь спать! — сказал Лассе.

— Это ещё почему? — возмутилась я.

— Потому что дольше двух минут ты молчала, только когда болела свинкой. А за две минуты девять раз через изгородь не перелезть.

Мы махнули на мальчишек рукой и полезли через изгородь.

Сразу за изгородью начинается густой лес. Ночью в лесу всегда таинственно, даже если эта ночь совсем светлая. И тихо, потому что птицы уже спят. И сладко пахнет деревьями и цветами. Мы в первый же раз, как перелезли, собрали по девять разных цветочков.

Не знаю, почему смеяться больше всего хочется именно тогда, когда нельзя. Нам стало смешно, как только мы влезли на изгородь. А мальчишки ещё и нарочно нас смешили.

— Анна, смотри, вляпаешься в навоз! — сказал Боссе.

— Откуда тут… — начала Анна и вспомнила, что говорить тоже нельзя.

Мы тихонько захихикали, а мальчишки засмеялись во весь голос.

— Ха-ха-ха! Нам можно смеяться, а вам нельзя! — сказал Лассе. — А то ваше гадание не будет считаться!

Мы захихикали громче. Мальчишки бегали вокруг и щекотали нас, чтобы ещё пуще рассмешить.

— Убе-либу-бели-мук! — крикнул Лассе.

Тут уж мы не выдержали, хотя это было ни капли не смешно. Я сунула в рот носовой платок, но смех вырвался из меня тонким писком.

И самое удивительное, что нам расхотелось смеяться, как только мы в последний раз перелезли через изгородь. Мы очень рассердились на мальчишек, ведь они испортили нам гадание.

Однако цветы под подушку я всё-таки положила. Там были лютик, незабудка, подмарённик, колокольчик, ромашка, камнеломка, солнцецвет и ещё два цветочка, названия которых я не знаю. Но никакой жених мне не приснился. Наверно, потому что мальчишки нас рассмешили.

А замуж за Улле я всё равно выйду!

Вишнёвое акционерное общество

У нас в Бюллербю много вишнёвых деревьев. И у нас в саду, и у Бритты с Анной. А вот у Улле их нет, по крайней мере таких, о которых стоило бы говорить. Зато у него есть одна груша, она поспевает уже в августе, и ещё две сливы с очень вкусными жёлтыми плодами. А у дедушки под окном растёт огромная черешня. Наверно, это самая большая черешня в мире. Мы зовём её Дедушкина Черешня. Ветви Дедушкиной Черешни свисают до самой земли. Каждый год она бывает усыпана крупными сочными ягодами. Дедушка разрешает нам есть черешню сколько влезет. Он только просит не рвать ягоды с самых нижних веток. Это ягоды Черстин. Дедушка хочет, чтобы Черстин могла сама рвать себе черешню. Черстин так и делает, но Улле приходится следить, чтобы она не проглотила косточку. Мы никогда не трогаем ягод Черстин. Ведь нам ничего не стоит влезть на дерево. Там столько удобных веток, на которых можно сидеть и объедаться черешней, пока у тебя не заболит живот. Каждый год, когда поспевает черешня, у нас у всех немного болят животы. Но к тому времени, когда поспевают сливы, они уже не болят.

У Лассе, Боссе и у меня есть по собственному вишнёвому дереву. Моя вишня не очень большая, и ягоды на ней не крупные, но очень сладкие и почти чёрные. И на деревьях Лассе и Боссе тоже.

Мама сушит вишню на зиму. Она насыпает её на противни и ставит их в духовку. Вишня высыхает и сморщивается. Такую вишню можно хранить всю зиму и делать из неё компот.

В этом году у нас был невиданный урожай вишни. Наши деревья были сплошь усыпаны ягодами. Мы никак не могли их съесть, хотя Бритта, Анна и Улле честно нам помогали. Лассе тоже решил посушить вишню. Он насыпал полный противень, задвинул его в духовку, а сам убежал с нами купаться. Конечно, его вишня сгорела.

Вечером мы сидели у дедушки и читали ему газету. Там было написано, что в Стокгольме банка вишни стоит две кроны. Лассе ужасно сокрушался, что его дерево растёт не в Стокгольме.

— Я бы стоял на перекрёстке и торговал вишней, — сказала он. — И сделался бы такой же богатый, как король.

Мы попробовали подсчитать, сколько денег мы могли бы получить, если б наши деревья росли в Стокгольме. Получилось жутко много. Лассе даже побледнел при этой мысли.

— А если бы наше озеро было в Сахаре, я могла бы продавать там пресную воду. Вот бы я разбогатела! — засмеялась Бритта.

Наверно, Лассе всю ночь думал о вишне, которая стоит в Стокгольме так дорого, потому что утром он объявил, что намерен открыть продажу вишни на шоссе за Большой деревней. Там с утра до вечера ездят автомобили.

— Кто знает, может, туда занесёт каких-нибудь стокгольмцев, — сказал он.

Нам с Боссе тоже захотелось продавать вишню, и тогда мы втроём создали Вишнёвое акционерное общество. Мы приняли в него также Бритту, Анну и Улле, хотя у них не было своих деревьев. За это они обещали помочь нам собрать нашу вишню.

На другой день мы проснулись в пять часов и побежали в сад. К восьми мы наполнили три большие корзины. Потом мы хорошенько наелись каши, чтобы у нас надолго хватило сил, и отправились в Большую деревню. Там мы зашли в лавку к дяде Эмилю и купили много-много бумажных пакетов. Деньги на пакеты мы взяли у Боссе из копилки.

— Зачем вам столько пакетов? — поинтересовался дядя Эмиль.

— Мы будем продавать на шоссе вишню, — ответил Лассе. Наши корзины стояли на крыльце, их охранял Улле.

— Страсть как люблю вишню! — сказал дядя Эмиль. — Продайте и мне немного.

Лассе принёс одну корзину, и дядя Эмиль отмерил себе две банки. Он заплатил нам по кроне за банку и сказал, что столько стоит вишня в наших краях. Мы тут же вернули Боссе деньги, которые взяли у него из копилки, и у нас даже ещё осталось. Как всегда, дядя Эмиль угостил нас леденцами. Когда Улле через стеклянную дверь увидел леденцы, он бросил свой пост и влетел в лавку, точно за ним гнались собаки. Дядя Эмиль угостил и его, и Улле так же быстро убежал обратно.

Мы поблагодарили дядю Эмиля и ушли. На крыльце мы увидели, что Улле рассыпал в траве немного вишни.

— Что ты наделал? — сердито закричал Лассе.

— Хотел почистить твои ягоды, — испуганно ответил Улле.

Но он успел выбросить только несколько штучек, так что это было не страшно.

Шоссе проходит совсем близко от Большой деревни. Осенью и зимой по нему ездят почти одни грузовики. Зато летом там полно всяких машин, потому что дорога очень красивая.

— Как же они увидят, что дорога красивая, если гонят как сумасшедшие! — сказал Лассе, когда мимо промчалась первая машина.

Мы принесли с собой плакат, на котором крупными буквами написали «ВИШНЯ». И каждый раз, когда появлялась машина, мы высоко его поднимали. Но ни одна машина не остановилась. Лассе сказал, что, наверно, этим людям показалось, будто тут написано не «ВИШНЯ», а «ВЫ ШЛЯПЫ», они обиделись и проехали мимо.

Только Боссе нравилось смотреть на несущиеся мимо машины. Он даже забыл про вишню. Глаза у него чуть не вываливались из орбит, и он знал все марки машин. Он сел на обочину и сделал вид, будто ведёт машину, и гудел, как настоящий мотор. Потом он решил, что с его мотором что-то случилось.

— Ничего с ним не случилось! — сказала Бритта. — Просто он притворяется, будто он не мотор, а Боссе!

Вскоре Лассе рассердился не на шутку.

— Сейчас я их проучу! — сказал он и, когда вдали показалась очередная машина, выскочил с нашим плакатом на самую середину шоссе. Его чуть не задавило, но машина всё-таки остановилась.

Из неё вылез злющий дядька, схватил Лассе за руку и сказал, что его следует высечь.

— Смотри не вздумай проделать это ещё раз! — пригрозил он.

Лассе обещал не выскакивать больше на дорогу, и тогда злой дяденька подобрел и купил у нас банку вишни.

На шоссе было ужасно пыльно. Хорошо, что мы догадались прикрыть корзины бумагой. Но прикрыть себя нам было нечем. Каждая машина поднимала густое облако пыли, и вся пыль садилась на нас. Это было очень противно.

— Фу, как пыльно! — сказала я.

Лассе спросил, почему я сказала «Фу, как пыльно!», а не «Фу, как светит солнце!» или «Фу, как щебечут птицы!»? Кто постановил считать пыль противной, а солнце — приятным? И мы решили отныне считать пыль приятной. Когда нас опять окутало пылью, так что мы едва различали друг друга, Лассе сказал:

— Какая приятная пыль!

— Да, здесь очень хорошо пылит! — подхватила Бритта.

— А по-моему, здесь ещё маловато пыли! — сказал Боссе.

Но он ошибся. Вдали показался большой грузовик, за которым тянулась целая туча пыли. Она окутала нас со всех сторон. Анна подняла руки и воскликнула:

— Волшебная пыль!.. — Тут она закашлялась и умолкла.

Когда пыль улеглась, мы оказались такими грязными, что даже не узнали друг друга. Бритта высморкалась и показала нам платок.

Он был чёрный. Мы тоже стали сморкаться, и у всех платки были одинаково чёрные. Только Улле не мог высморкаться, потому что у него не было носового платка, но Боссе дал ему свой. Правда, Бритта сказала, что это не считается, потому что платок у Боссе был чёрный ещё до того, как они стали в него сморкаться.

— Ну тебя! — сказал Боссе. — На тебя не угодишь!

И хотя на шоссе так хорошо пылило, нам всё-таки было обидно, что машины не останавливаются. Наконец Лассе сообразил, что просто мы выбрали неудачное место. Здесь машины несутся на самой большой скорости, и им трудно остановиться.

— Давайте станем на повороте, где они едут потише, — предложил Лассе.

Так мы и сделали. Мы даже выбрали место, где дорога делает сразу два поворота, один за другим. И ещё мы решили взяться за руки и поднять руки вверх, чтобы нас скорей заметили.

— Вот увидите, это поможет! — сказал Лассе.

Так и было. Теперь почти все машины останавливались возле нас. В первой сидели папа, мама и четверо детей. И все дети кричали, что им очень хочется вишни. Их папа купил три банки, а мама сказала:

— Как вы удачно придумали! Нам так хотелось пить!

Им понравилась моя вишня, не очень крупная, но почти чёрная и сладкая-пресладкая. Их папа сказал, что они едут далеко, в чужую страну. Мне показалось удивительным, что моя вишня поедет в чужую страну, а я сама останусь в Бюллербю. Но Лассе сказал:

— Выдумала, в чужую страну! Да дети съедят её через несколько километров!

Но я сказала, что моя вишня всё равно попадёт за границу, хотя бы у них в животах.

Торговля у нас шла бойко. Один дяденька купил почти целую корзину! Это была вишня Боссе. Дяденька сказал, что из этой вишни его жена приготовит вишнёвый компот, который он очень любит.

— Ах, как удивительно! — передразнил меня Боссе. — Из моей вишни приготовят вишнёвый компот, а из меня никто не приготовит вишнёвого компота!

Наконец мы распродали все ягоды. В коробке из-под сигар, которую мы взяли с собой, чтобы складывать деньги, лежало тридцать крон. Это была Шкатулка Мудрецов, теперь она оправдала своё название. Мы разделили деньги поровну, каждый получил по пять крон. Хоть у Бритты, Анны и Улле не было своей вишни, они помогали нам собирать и продавать нашу.

— Ну раз у вас нет своей вишни, можете есть её у нас сколько захотите, — сказала Бритта.

— А я дам вам слив, когда они поспеют, — сказал Улле, получив свои пять крон.

Всё было по справедливости.

В Большой деревне мы зашли в кондитерскую и закусили пирожными с лимонадом. Ведь теперь у нас были деньги. Моё пирожное было украшено зелёными марципановыми листочками.

Когда мы вернулись домой, мама всплеснула руками и сказала, что в жизни не видела такого грязного акционерного общества. Она велела нам как следует вымыться. Тут за нами прибежала Анна.

— Идёмте к нам, у нас баня истоплена! — позвала она.

У них есть настоящая финская баня, в которой можно париться. Она стоит на берегу озера. Мы взяли чистое бельё и побежали в баню. Там мы смыли с себя всю волшебную пыль и сравнили воду, она у всех была одинаково грязная. Потом мы полезли на полок париться и, пока парились, решили, что, когда подойдёт срок, создадим ещё и Сливовое акционерное общество.

На полоке была такая жарища, что у нас чуть кожа не полопалась. Мы выбежали из бани и плюхнулись в озеро. Это было так здорово! Мы долго брызгались, плавали и ныряли, теперь даже в волосах ни у кого не осталось ни одной изумительной пылинки.

День выдался жаркий-прежаркий. Мы уселись на берегу, и Лассе сказал:

— Фу, как светит солнце!

— Фу, как щебечут птицы! — сказал Улле и засмеялся.

Мы с Анной решаем стать нянями… но это ещё не точно

Однажды пастор из Большой деревни устроил праздник в честь своего дня рождения и пригласил на него всех жителей Бюллербю. Кроме детей, конечно. Только взрослых. И дедушку. Тётя Лиза очень расстроилась. Она думала, что не сможет поехать из-за Черстин. Ведь её ещё нельзя оставлять одну. Но мы с Анной сказали, что охотно понянчим Черстин, потому что решили стать нянями, когда вырастем, и чем раньше мы начнём упражняться, тем лучше.

— А вам обязательно упражняться на моей сестре? — недовольно спросил Улле.

Он и сам был бы не прочь понянчиться с Черстин, но ему в тот день предстояло доить коров и кормить кур и свиней. Да и Бритта не отказалась бы, но она была простужена, лежала в постели и почти не могла говорить.

Тётя Лиза, конечно, обрадовалась нашему предложению, а мы ещё больше. Я ущипнула Анну за руку и сказала:

— Как хорошо, правда?

А Анна ущипнула меня и сказала:

— Скорей бы они уже уехали!

Но взрослые всегда долго копаются, когда надо ехать в гости. Все, кроме дедушки. Дедушка был готов уже в шесть утра, хотя они собирались выехать не раньше десяти. Дедушка надел свой чёрный костюм и красивую рубашку. И как только дядя Эрик запряг лошадь, дедушка сел в коляску, хотя тётя Грета ещё надевала своё самое нарядное платье.

— Дедушка, ты любишь ездить в гости? — спросила Анна.

Дедушка ответил, что любит, но мне показалось, что не очень, так как он вздохнул и добавил:

— О-хо-хо! Что-то уж очень часто приходится ездить в гости!

Тогда дядя Эрик сказал, что последний раз дедушка ездил в гости пять лет тому назад, и ему грех жаловаться.

Наконец папа, дядя Эрик и дядя Нильс тронули лошадей, и взрослые уехали.

Тётя Лиза сказала, что чем дольше мы будем гулять с Черстин, тем лучше она будет себя вести. В полдень мы накормим её обедом, который надо всего лишь разогреть, а потом уложим спать.

— Ой, как интересно! — воскликнула Анна.

— Да, — сказала я. — Я решила, что стану няней, когда вырасту, это уже точно!

— Я тоже, — сказала Анна. — Ведь ухаживать за детьми очень просто. Если говорить с ними спокойно и ласково, они будут тебя слушаться. Я читала в газете.

— Само собой разумеется, что с детьми надо говорить спокойно и ласково, — согласилась я.

— Я читала, что есть люди, которые кричат на детей. Но тогда дети становятся непослушными, — сказала Анна.

— Кто же станет кричать на такую крошку? — сказала я и пощекотала Черстин за пятку.

Черстин сидела на одеяле, разостланном на траве, и смеялась. Она очень хорошенькая. У неё выпуклый лобик и голубые глазки. И уже восемь зубов — четыре вверху и четыре внизу. Они похожи на рисовые зёрнышки. Говорить Черстин ещё не умеет. Она повторяет только «Эй! Эй!». Но, может быть, каждый раз это означает что-нибудь другое, мы не знаем.

У Черстин есть деревянная тележка, в которой её катают. Анна предложила:

— Давай её покатаем!

Я согласилась.

— Идём, моя деточка, идём, моя Черстин, — сказала Анна и стала сажать Черстин в тележку. — Черстин поедет гулять!

Анна говорила очень спокойно и ласково, как и следует разговаривать с маленькими детьми.

— Садись, вот так тебе будет хорошо!

Но Черстин не захотела садиться. Ей хотелось стоять, она прыгала и говорила:

— Эй! Эй!

Мы испугались, что она упадёт.

— По-моему, её надо привязать, — сказала я.

Мы взяли толстую верёвку и привязали Черстин к тележке. Когда Черстин обнаружила, что не может встать, она заревела на всю округу. Из хлева примчался Улле.

— Что вы делаете? Зачем вы её бьёте? — закричал он.

— Ты с ума сошёл! Никто её не бьёт! — сказала я. — Если хочешь знать, мы говорим с нею спокойно и ласково.

— Смотрите у меня! — пригрозил Улле. — Пусть делает что хочет, тогда она не будет плакать.

Конечно, Улле лучше знал, как надо обращаться с Черстин. Всё-таки это его сестрёнка. Поэтому мы разрешили ей стоять. Я тащила тележку, а Анна бежала рядом и поддерживала Черстин, чтобы она не упала. Так мы доехали до канавы. Черстин увидела канаву и вылезла из тележки.

— Подожди, давай посмотрим, что она хочет, — сказала Анна.

И мы стали смотреть. Почему-то считается, будто маленькие дети не умеют быстро бегать. Это ошибка. Маленький ребёнок, если захочет, может бежать быстрее зайца. По крайней мере, наша Черстин. Мы и глазом не успели моргнуть, как она крикнула: «Эй! Эй!» и оказалась возле канавы. Там она споткнулась и упала головой в воду. И хотя Улле сказал нам, чтобы мы разрешали Черстин делать всё, что она хочет, даже лежать в канаве, мы всё-таки вытащили её оттуда. Она была вся мокрая, громко плакала и сердито смотрела на нас, точно мы были виноваты, что она свалилась в канаву. Но мы по-прежнему говорили с ней спокойно и ласково, посадили её в тележку и повезли домой переодеваться. Она громко плакала. Улле ужасно рассердился, когда увидел мокрую Черстин.

— Что вы с ней сделали?! — заорал он. — Вы хотели её утопить?

Тогда Анна сказала, что он должен быть терпеливым и разговаривать с нами спокойно и ласково, потому что мы тоже ещё дети, хотя и большие.

А Черстин подошла к Улле, обхватила его ноги и рыдала так безутешно, будто мы с Анной и вправду хотели её утопить.

Улле помог нам найти для Черстин чистое платьице и снова убежал в хлев.

— Посадите её сначала на горшок, а потом переоденьте, — сказал он перед уходом.

Хотела бы я знать, попробовал ли он сам хоть раз посадить Черстин на горшок. Было бы интересно посмотреть, как это у него получилось. Мы с Анной старались изо всех сил, но безуспешно. Черстин сделалась негнущаяся, как палка, и орала во всё горло.

— Вот глупый ребёнок! — воскликнула я, но тут же вспомнила, что так говорить с маленькими детьми нельзя.

Поскольку нам не удалось посадить Черстин на горшок, мы начали её переодевать. Я держала её на руках, Анна же натягивала на неё сухое бельё. Черстин извивалась как угорь и громко плакала. На это у нас ушло полчаса. После переодевания мы с Анной сели отдохнуть. Пока мы отдыхали, Черстин перестала плакать, сказала «Эй! Эй!», залезла под кухонный стол и пустила там лужу. Потом она вылезла оттуда и сдёрнула со стола клеёнку с чашками. Чашки, конечно, разбились.

— Противная девчонка! — сказала Анна как можно спокойнее и ласковее.

Она вытерла лужу и собрала осколки, а я сняла с Черстин мокрые штанишки. Пока я искала чистые штанишки, Черстин убежала на улицу. Мы догнали её возле хлева. Улле высунул голову и закричал:

— Вы что спятили? Почему вы позволяете ей ходить без штанов?

— А мы и не позволяем! — ответила Анна. — Если хочешь знать, она у нас разрешения не спрашивала.

Мы втащили Черстин в дом и надели на неё сухие штанишки, несмотря на то, что она всё время извивалась и орала.

— Пожалуйста… будь… паинькой… — говорила Анна почти спокойно и ласково.

Мы надели на Черстин самое нарядное платьице, потому что другого не нашли. Оно было очень хорошенькое, со складочками и оборочками.

— Смотри не запачкай платьице! — сказала я Черстин, хотя она явно не понимала, что ей говорят.

Она тут же подбежала к печке и выпачкалась в золе. Мы отряхнули золу, но платье стало уже не таким белым. Черстин очень смеялась, пока мы её чистили. Она думала, что мы с ней играем.

— Двенадцать часов! — вдруг сказала Анна. — Пора её кормить.

Мы разогрели шпинат, который стоял в кастрюльке на плите, потом я посадила Черстин на колени, и Анна принялась её кормить. Черстин сама широко-широко раскрывала рот.

Анна сказала:

— А всё-таки она очень хорошая девочка!

В ответ на это Черстин сказала «Эй! Эй!»

и так толкнула ложку, что шпинат полетел мне прямо в глаза. Анна от смеха чуть не выронила тарелку. Я даже немного обиделась на неё. Черстин тоже смеялась, хотя она, конечно, не понимала над чем смеётся Анна. Она-то считала, что так и надо, чтобы шпинат попадал людям в глаза.

Когда Черстин наелась, она стиснула зубы и стала отталкивать ложку. Остатки шпината вылились ей на платье. Потом она пила компот. Теперь нарядное платьице Черстин было не узнать — из белого оно стало пёстрым, ну и чуть-чуть белым там, куда не попали ни шпинат, ни компот.

— Как хорошо, что после обеда она будет спать! — сказала Анна.

— Да, очень, — вздохнула я.

С большим трудом мы снова раздели Черстин и натянули на неё ночную рубашечку. На это ушли последние наши силы.

— Если кому и нужно сейчас поспать, так это нам, — сказала я Анне.

Мы уложили Черстин в кроватку, которая стояла в комнате рядом с кухней, и вышли, притворив за собой дверь. Черстин стала плакать. Сначала мы делали вид, что ничего не слышим, но она плакала всё громче и громче. Наконец Анна просунула голову в дверь и крикнула:

— Сейчас же замолчи, противная девчонка!

Всем известно, что с детьми надо говорить спокойно и ласково, но иногда это не получается. Хотя, конечно, газеты правы — дети становятся несносными, если на них кричат. Во всяком случае, наша Черстин. Она просто зашлась от визга. Мы побежали к ней. Она обрадовалась, стала прыгать в кроватке и кричать «Эй! Эй!» Пока мы с ней сидели, она продолжала прыгать. Потом просунула руку между прутьями кровати, погладила меня и прижалась щекой к моей щеке.

— Всё-таки она очень милая, — сказала я.

Но тут Черстин укусила меня за щеку и след от её зубов был виден потом два дня.

Мы снова уложили её и попытались завернуть в одеяло. Черстин мигом его скинула. Когда она скинула одеяло в десятый раз, мы перестали ее заворачивать, а сказали спокойно и ласково:

— Надо спать, Черстин! — И вышли из комнаты.

Черстин завопила благим матом.

— Пусть себе кричит, — сказала Анна. — Я больше не пойду к ней.

Мы сели за кухонный стол и попытались разговаривать. Но не смогли, потому что Черстин кричала всё громче и громче. От её крика нас прошибал холодный пот. Иногда она на несколько секунд замолкала, словно собиралась с силами.

— Может, у неё что-нибудь болит? — испугалась я.

— Наверно, у неё болит живот! — сказала Анна. — Вдруг это аппендицит?

Мы опять побежали к Черстин. Она стояла в кроватке, и глаза у неё были полны слёз. Увидев нас, она запрыгала и засмеялась.

— Ничего у неё не болит! — сердито сказала Анна. — Ни живот, ни голова! Идём!

Мы закрыли дверь, уселись за стол, и от крика Черстин нас снова начал прошибать холодный пот. Но неожиданно в комнате Черстин воцарилась тишина.

— Ой, как хорошо! — сказала я. — Наконец-то она уснула.

Мы вытащили лото и стали играть.

— Детей нужно всегда держать в постели, хоть будешь знать, где они находятся, — сказала Анна.

В ту же минуту мы услышали какие-то подозрительные звуки. Такими звуками маленькие дети обычно выражают своё удовольствие.

— Ну это уж слишком! — воскликнула я. — Неужели она ещё не спит?

Мы подкрались к двери и заглянули в замочную скважину. Кроватку мы увидели, но Черстин в ней не было. Мы влетели в комнату. Угадайте, где мы нашли Черстин? Она сидела в камине, который был недавно вычищен и побелен. Но после того как в него забралась Черстин, он был уже не белый, а чёрный. В руках у неё была банка с гуталином. Черстин вымазалась гуталином с головы до ног. Волосы, лицо, руки и ноги у неё были чёрные, как у негра. Наверно, дядя Нильс забыл перед отъездом закрыть банку.

— Эй! Эй! — крикнула Черстин, увидев нас.

— А что пишут в газетах, бить детей можно? — спросила я.

— Не помню, — ответила Анна. — Мне уже наплевать, как надо обращаться с детьми.

Черстин вылезла из камина, подошла к нам и хотела погладить Анну. Анна заорала во всё горло:

— Не смей меня трогать, негодница!

Но Черстин не желала слушаться. Она стала хватать Анну руками. И хотя Анна пыталась увернуться, лицо у неё всё-таки оказалось в гуталине. Я засмеялась так же, как смеялась Анна, когда мне в глаза попал шпинат.

— Тётя Лиза подумает, что мы променяли Черстин на негритёнка, — сказала я, вдоволь насмеявшись.

Мы не знали, как лучше смыть гуталин с Черстин, и решили спросить у Бритты. Так как Анна всё равно уже была грязная, она осталась с Черстин, а я побежала к Бритте, которая была простужена и лежала в постели. Когда я рассказала Бритте, что случилось, она сказала:

— Ду и дяди!

Она хотела сказать «Ну и няни!», но из-за насморка у неё получилось «Ду и дяди!» Потом Бритта отвернулась к стене и сказала, что она больна и не обязана знать, как смывают гуталин.

Тем временем Улле пришёл из хлева и страшно разозлился, когда увидел чёрную Черстин.

— Вы что, с ума сошли? — закричал он. — Зачем вы её выкрасили в чёрный цвет?

Мы пытались ему объяснить, что мы её не красили, он нас и слушать не хотел. Он сказал, что нужно издать закон, который запрещал бы таким, как мы, ухаживать за детьми. И ещё он сказал, чтобы впредь мы упражнялись на каком-нибудь другом ребёнке.

Но всё-таки мы втроём согрели котёл воды и вынесли его на лужайку. Потом мы вывели туда Черстин. От её ножек на полу остались маленькие чёрные следы. Мы посадили Черстин в лохань и намылили её с головы до ног. И мыло, конечно, попало ей в глаза. Тут же Черстин завизжала так, что даже Лассе и Боссе прибежали узнать, не режем ли мы поросёнка.

— Нет, — сказал Улле. — Это Лиза с Анной упражняются на нашей Черстин.

Добела Черстин так и не отмылась. Когда мы её вытерли, она была вся серенькая. Но ей было весело. Серая Черстин бегала по лужайке, кричала «Эй! Эй!» и смеялась так, что были видны все её зубки-рисинки. А Улле с умилением смотрел на неё.

— Какая она всё-таки хорошенькая! — сказал он.

Мы решили, что со временем гуталин сотрётся с Черстин, и она снова станет розовой. Но Лассе сказал, что это будет только к зиме.

После купания Улле сам уложил Черстин спать. Представьте себе, она даже не пискнула, а засунула палец в рот и тут же уснула.

— Учитесь, как надо обращаться с детьми! — гордо сказал Улле и ушёл кормить поросят.

А мы с Анной сели на крылечко отдохнуть.

— Бедная тётя Лиза, ведь она каждый день так мучается, — сказала я.

— Знаешь, по-моему, в газетах пишут неправду, — сказала Анна. — Маленьким детям безразлично, как с ними разговаривают. Они всё равно делают что хотят.

Мы помолчали.

— Анна, а ты станешь няней, когда вырастешь? — спросила я.

— Может быть, — ответила Анна, подумав, потом посмотрела на крышу сеновала и добавила: — Но это ещё не точно.

На лесном озере

Далеко в лесу есть озеро, оно так и называется — Лесное. В Лесном озере нельзя купаться, потому что в нём много тины. Зато там можно ловить раков. А раков там видимо-невидимо! Лассе утверждает, что в Швеции нет другого озера, в котором было бы столько раков.

Анна иногда говорит мне:

— Бедненькая ты, Лиза! У тебя нет своего озера, а у меня есть!

Но я отвечаю:

— И у меня тоже есть озеро. Лесное!

— Ха-ха-ха! — смеётся Анна. — Но ведь оно не только твоё! Оно принадлежит всем в Бюллербю. Значит, оно такое же моё, как твоё. Ха-ха-ха! Значит, у меня целых два озера!

Тогда я обижаюсь на Анну, и в этот день мы с ней больше не играем. Но на следующий день мы договариваемся, что безразлично, кому принадлежат озёра — всё равно мы все купаемся в озере Бритты и Анны и все ловим раков в Лесном. Никто, кроме нас, жителей Бюллербю, не смеет ловить там раков, и, по-моему, это очень правильно.

Раков начинают ловить только в августе. Мы всегда с нетерпением ждём этого дня, почти как сочельника, потому что мы все, кроме Черстин, конечно, отправляемся вместе с папами на Лесное озеро ловить раков. С вечера мы ставим на озере ловушки, потом строим в лесу шалаши, ночуем в них, а на заре осматриваем ловушки. Ночёвка в лесу — это и есть самое интересное! Лесное озеро далеко от Бюллербю, и нет смысла возвращаться домой на несколько часов. Так говорит наш папа. Нам повезло, что Лесное далеко от Бюллербю. Иначе мама заставляла бы нас возвращаться домой и спать в кроватях.

— Я боюсь, что дети простудятся, — говорит мама каждый год.

— Чепуха! — отвечает папа.

В этом году папа тоже сказал «Чепуха!», и мы отправились в путь.

Чтобы добраться до озера, нужно целых пять километров идти лесом по узкой извилистой тропинке. У нас всегда бывает много вещей: ловушки для раков, рюкзаки, одеяла и всякая еда. Но мы не жалуемся, даже когда устаём, а то папа скажет, что нытикам нечего ходить за раками и ночевать в лесу.

На озере мы первым делом побежали осматривать свои прошлогодние шалаши. Но нашли только засохшие ветки можжевельника да старую хвою. Шалаш, в котором спим мы с Бриттой и Анной, устраивается под большой разлапистой елью. Ветви её свисают до самой земли. Папа с дядей Эриком рубят можжевельник, и мы обкладываем им ель. Только для входа оставляем маленькое отверстие. А спим мы на земле, на еловых лапах.

Когда наш шалаш был готов, мы пошли посмотреть, как устроились мальчики. Они ночуют в расселине, которую сверху прикрывают ветками. Спят они тоже на еловых лапах.

— Хорошо бы, девчонки хоть здесь оставили нас в покое, — сказал нам Лассе.

Боссе и Улле, как попугаи, повторили его слова.

— Пожалуйста, — сказала Бритта. — Наш-то шалаш в сто раз лучше вашего!

Лассе, Боссе и Улле захохотали и сказали, что им нас жаль, потому что мы даже представления не имеем, как выглядят настоящие шалаши. Мы не успели придумать в ответ ничего обидного — дядя Нильс позвал нас чинить ловушки. Ловушки для раков делают из сетки, и каждый год их приходится немного чинить, чтобы раки не выползали.

Мы сидели на берегу и бечёвкой завязывали дырки на ловушках. Нам было очень весело. Солнце клонилось к закату, и на озере было необычайно красиво. И тихо. Конечно, когда мы молчали.

— Красивое у нас озеро! — сказал наш папа.

Дядя Эрик вычерпывал воду из двух лодок, которые у нас всегда стоят на озере. А папа с дядей Нильсом клали в ловушки приманку. Как только всё было готово, мы сели в лодки и поплыли вдоль берега ставить ловушки. У нас есть особые места, где мы их ставим каждый год.

А когда ловушки были поставлены, и уже совсем стемнело, папа развёл на скале костёр, и мы уселись вокруг него ужинать. Анна ущипнула меня за руку и сказала, что ловить раков почти так же весело, как танцевать вокруг ёлки на Рождество. И я с ней согласилась. Свет от костра падал на воду, и нам казалось, что озеро так и пылает. В лесу было темно и тихо. Лассе сказал:

— А я слышу, как между деревьями ходят тролли!

Мы с Анной испугались, но Анна сказала:

— Глупости, никаких троллей нет!

И всё-таки мы стали прислушиваться, потому что нам тоже хотелось услышать, как в лесу бродят тролли. Однако мы ничего не услышали и сказали Лассе, что он всё выдумал.

— Вы их не слышите, потому что у них мохнатые лапы и они ступают очень тихо, — сказал Лассе. — Вон они стоят за деревьями и смотрят на нас.

— He-а! Никого там нет! — сказала я, но на всякий случай придвинулась поближе к Анне.

— Нет, есть! — сказал Лассе. — В лесу полно троллей, и все они смотрят на нас. А подойти не смеют, потому что боятся огня.

Тогда папа сказал, чтобы Лассе перестал пугать маленьких девочек своими выдумками. Папа подбросил в костёр веток, и костёр весело запылал. Я не верю, что тролли есть на самом деле, но всё-таки я залезла к папе на колени. А Анна залезла на колени к своему папе. И дядя Эрик стал нам свистеть. Он замечательно свистит. Если захочет, он может свистеть, как любая птица.

А я сидела и думала, что если в лесу действительно живут тролли, вот они, наверно, удивляются, зачем это мы ночью сидим вокруг костра и слушаем, как свистит дядя Эрик.

Потом папа, дядя Эрик и дядя Нильс рассказывали всякие смешные истории, и мы очень смеялись. А Лассе, Боссе и Улле взяли карманные фонарики и спустились к воде искать раков. Они нашли двадцать три штуки и сложили их в бидон. Лассе сказал мальчикам:

— Если девчонки не будут вредничать, мы пригласим их завтра на раковый пир.

— Сначала посмотрим, как они будут себя вести, — сказал Боссе.

— Да уж, придётся им постараться, — сказал Улле.

Когда костёр почти догорел, дядя Эрик сказал, что пора спать. Наши папы не строят себе шалаша, они просто заворачиваются в одеяла и ложатся на землю вокруг костра. Мы с Бриттой и Анной залезли под нашу ель и тоже завернулись в одеяла.

Услыхав шорох, я спросила:

— Кто там?

— Тролль, — ответил Лассе хриплым голосом.

Мы выглянули из-за веток и увидели мальчиков. Они светили карманными фонариками и сказали, что хотят посмотреть наш шалаш. Один за другим они залезли к нам. Мы все поместились в шалаше, хотя и было тесно. Мальчики одобрили наш домик, но сказали, что у них гораздо лучше. Потом они уползли, и мы слышали, как Лассе сказал:

— Шалаш хорош, что и говорить, но от тролля он их не защитит!

Они ушли, а мы немножко поболтали, но ночью в лесу разговаривать неприятно: всё время чудится, будто в темноте кто-то притаился и подслушивает.

Бритта с Анной заснули раньше меня. А я ещё долго-долго лежала и слушала, как шумит лес. Он шумел очень тихо. И так же тихо плескались о берег волны. И странно, я вдруг перестала понимать, весело мне или грустно. Я всё лежала и думала, весело мне или грустно, но так и не поняла. Наверно, человек становится чуть-чуть ненормальным, когда ночует в лесу.

Папа разбудил нас в четыре часа. От холода у меня зуб на зуб не попадал, но солнце светило уже вовсю. Мы вылезли из шалаша и затеяли возню, чтобы немного согреться.

Над озером лежал лёгкий туман, но вскоре он рассеялся. Мы с папой, Лассе и Боссе сели в одну лодку, а дядя Эрик, дядя Нильс, Улле, Бритта и Анна — в другую и поплыли вынимать ловушки.

Мне жаль тех людей, которые никогда не плавали по озеру в четыре часа утра и не вынимали ловушек с раками.

Почти все ловушки были полны. Лассе и Боссе запросто хватают раков руками, а я боюсь. Боссе вынул одного рака и долго смотрел на него, а потом взял и отпустил обратно в озеро.

— Ты что, спятил? — закричал на него Лассе. — Хочешь всех раков выпустить?

— У этого были такие грустные глаза, — сказал Боссе.

— Дурак! — возмутился Лассе. — Теперь он разболтает про нас по всему озеру, и мы в этом году не поймаем больше ни одной штучки. Зачем ты отпустил его?

— У него были очень грустные глаза, — повторил Боссе.

В это время к нам подплыла вторая лодка, и мы спросили у Бритты, Анны и Улле, много ли у них раков.

— Полная лодка! — крикнул Улле.

Потом мы вернулись к нашей стоянке и вытряхнули всех раков в две бельевые корзины. Корзины были с крышками. Собрав свои вещи, мы отправились домой. На траве лежала роса, а на деревьях кое-где висела паутина. Она сверкала, как бриллианты. Мне хотелось и есть, и спать, и у меня промокли ноги, но мне было очень хорошо. Что может быть лучше, чем идти друг за другом по узкой тропинке и нести домой две корзины раков! Дядя Эрик свистел, а мы пели.

Вдруг Лассе закричал:

— Я вижу дым! Это в Бюллербю топят печи!

И тут мы все увидели, как над лесом поднимаются три столбика дыма. Действительно, это в Бюллербю затопили печи. Значит, наши мамы уже проснулись! А вскоре мы увидели и все три дома. В окнах пылало солнце, и наша деревня была удивительно красива.

— Бедные люди, которым негде жить! — сказала я Анне.

— Бедные люди, которые живут не в Бюллербю! — сказала Анна.

Дедушка уже проснулся и сидел на лужайке под вязом. Он услыхал, что мы вернулись, и крикнул:

— Ну как, есть нынче раки в Лесном?

Дядя Эрик ответил, что раков столько, сколько дедушка, наверно, никогда и не видывал. Но дедушка сказал:

— О-хо-хо! Я в былые дни вылавливал там чертовски много раков!

Мы уселись на траву возле дедушки и рассказали ему, как нам было весело. А Лассе открыл бидон, где лежали раки, которых поймали мальчики, чтобы дедушка послушал, как раки барахтаются. Они, когда барахтаются, издают особый звук — «клир-клир». Этот звук не спутаешь ни с каким другим. Дедушка засмеялся и сказал:

— Да, это раки, ошибки тут быть не может!

Тогда Лассе спросил:

— Дедушка, а можно, мы сегодня устроим у тебя в комнате раковый пир?

— О-хо-хо! Конечно, можно! — ответил дедушка.

Примечания

1

Томте — персонаж шведского фольклора, похож на нашего домового.

Content

Астрид Линдгрен
В Бюллербю всегда весело

В Бюллербю всегда весело

Мне дарят ягнёнка

Понтий идёт в школу

Что мы делаем по дороге домой

Как мы вырывали Улле зуб

А мы и сами не знаем, что делаем

Шкатулка мудрецов

Лассе ловит зубров

Иванов день

Вишнёвое акционерное общество

Мы с Анной решаем стать нянями… но это ещё не точно

На лесном озере

Примечания