Кэрол Дринкуотер

Оливковая ферма

Мишелю, который умеет радостно жить и побеждать.

Очень личная история, рассказанная вслух.

Je t’aime.

От автора

Если бы не Мишель, эта книга никогда не была бы написана. Поэтому ему первому я приношу свою благодарность: за поддержку, душевную щедрость и бесконечную любовь. Кроме этого, я хочу сказать спасибо нашим родным и друзьям, многие из которых появились на этих страницах.

Я выражаю глубокую признательность моему агенту и подруге Софи Хикс, Маги Филипс, Хитеш Шах и Грэнни Фокс, всем, кто умело сглаживал острые углы в моей непростой профессиональной жизни, и старым друзьям, Крису Брауну и Бриджет Андерсон, всегда оказывавшимся рядом в трудные минуты.

Огромное спасибо я должна сказать всем замечательным работникам издательского дома «Литтл, Браун и Компания», в частности редактору Каролине Норт и в особенности Алану Сэмсону за то, что он вдохновил меня на написание этой книги, а потом купил ее.

Когда хорошего чересчур много — это очень хорошо.

Мэй Уэст

На юг, в иное, солнцем обожженное…

У. X. Оден

Пролог

Девочки озираются, и на их лицах появляется нескрываемое разочарование.

— Это и есть твой сюрприз, папа? — недовольно спрашивает Ванесса.

Мишель кивает.

Папа явно пообещал им виллу с плавательным бассейном. Просто, преисполненный энтузиазма, он забыл упомянуть, что в этом бассейне нет ни капли воды. А кроме того, у него облупившееся, все в трещинах дно, а голубые когда-то стенки едва видны под густо разросшимся плющом.

— Папа, но я хочу купаться! — ноет Кларисса.

— Завтра срежем весь плющ, а в воскресенье нальем в него воду. Обещаю.

Я слышу это заявление, когда прохожу мимо, нагруженная коробками со всяким древним кухонным хламом, который неизвестно для чего извлекла из тяжелых, вечно заедающих ящиков своей лондонской кухни и привезла сюда. Намерения-то у Мишеля, несомненно, добрые, но чувствует мое сердце, что нам еще придется пожалеть об этом легкомысленном обещании. А что, если в бассейне обнаружится течь? Впрочем, я оставляю эти сомнения при себе и спешу приписать их усталости после бессонной ночи.

Почти всю ее мы провели в дороге, ради того чтобы избежать пробок, наглухо закупоривших в эти летние дни все главные автомобильные артерии Франции. Когда вчера в половине девятого вечера мы приблизились к пригородам Лиона, то обнаружили, что подъезд к péage[1] превратился в настоящий филиал курорта. Было объявлено, что задержка составляет примерно два часа, и верные национальной традиции французы воспользовались ею, чтобы со вкусом пообедать. Что, разумеется, отнюдь не ускорило продвижение очереди.

Зрелище это было колоритное: хвост застывших автомобилей длиной в несколько миль, а вдоль него — россыпь раскладных стульев и столиков, за которыми поглощали обеды из трех блюд и немалое количество алкоголя автовладельцы с семьями и домашними животными; наименее предусмотрительные устроились на разостланных одеялах прямо на шоссе. Я прогулялась вдоль очереди, любуясь на то, как на обочине устраиваются импровизированные dégustations местных вин, как тают прихваченные из дома запасы провизии, как от машины к машине передаются разноцветные десерты и происходит обмен рецептами и кулинарными секретами. К концу обеда на столиках появились чашечки кофе, колоды карт, а кое-где — и стаканчики с кальвадосом. Я не уставала удивляться способности французов превращать любое событие в утонченный праздник желудка.

К тому времени, когда дорожная пробка откупорилась, многие семьи, оказавшиеся в ней соседями, успели подружиться и, расставаясь, обменивались адресами, как делают те, кто несколько недель провели вместе на курорте.

После Лиона мы всего на пару часов остановились вздремнуть на придорожной парковке, а к ноге бедного Мишеля пришлось привязать толстуху Памелу, на случай если той вздумается сбежать. Еще до рассвета мы снова тронулись в путь, а завтракали уже в Фрежюсе, где половина местного населения сидела в барах, с удовольствием потягивая первый за день коньяк.

И вот, после шестнадцати часов, проведенных в дороге, несчастная Памела наконец-то обрела свободу и теперь, громко пыхтя, ходила по пятам за мной. Я не могу понять, с какой стати это странное существо вдруг воспылало ко мне такой любовью.

— Собака хочет пить! — кричу я, но никто не обращает на это сообщение никакого внимания.

— Так, значит, бассейн будет готов через два дня? — ребром ставит вопрос любящая точность Ванесса.

Мишель кивает и обнимает обеих дочерей за плечи.

— Ну как, вам здесь нравится? В смысле — дом и все вокруг? Конечно, придется поработать, но зато жарко и светит солнце…

Последняя фраза дрожит и плавится в полуденном зное, а девочки смотрят на отца так, словно он лично создал это солнце и поместил его на небо специально для них. От первого разочарования не осталось и следа, и они, кажется, совершенно счастливы. Слава богу.

Я нахожу кран, торчащий из стены гаража, и отправляюсь на поиски какой-нибудь миски. Несчастную псину надо срочно напоить. Вскоре на глаза мне попадается забытая в густой траве под кедром грязная пластмассовая крышка от термоса, я хватаю ее и спешу обратно к крану, а Памела, тяжело дыша, плетется за мной. Похоже, она готовится упасть в обморок.

Тем временем Мишель с девочками вытягивает из багажника моего «фольксвагена» два перекрученных, потерявших всякую форму матраса. Всего два односпальных матраса на нас четверых. В такую жару. Чем мы думали?

— Куда их класть? — кричит мне Мишель через двор.

— Сам решай. — Мне никак не удается провернуть проклятый кран. — Давненько им не пользовались! — ворчу я, но никто меня не слышит.

Даже Памела удалилась под сень двенадцати кедров, полукругом обрамляющих парковку, и, удовлетворенно вздохнув, разлеглась там в тени; она сейчас очень напоминает выброшенного на берег кита.

Я дергаю кран с такой силой, что едва не вырываю его из стены. Крошечная зеленая ящерица высовывается из трещины в штукатурке и, обнаружив незваных гостей, стремительно удирает. Мне невыносимо жарко, по лицу катится пот, а вода нужна мне сейчас еще больше, чем Памеле. Она, кстати, уснула, забыв про жажду.

Наконец древний кран подается и начинает с жутким скрипом поворачиваться. «Смазать маслом», — говорю я себе и тем самым начинаю мысленно составлять бесконечно длинный список неотложных дел. Кран крутится и крутится, но из носика не появляется ни капли воды.

— Либо он сломан, либо…

Меня никто не слышит. Я решаю попытать удачи в доме.

* * *

Внутри сумрачно, прохладно, сыро и полно насекомых. Влажный запах плесени напоминает мне о детстве и принудительных визитах к престарелым родственникам, жившим в домах, где никогда не открывались окна.

Москитная сетка кое-где отстала от окон, свернулась в трубочку, что придало большой комнате вид тюремной камеры. В прямоугольных пятнах света на полу из красных керамических плиток — горы скопившейся за годы пыли и высохшие трупики насекомых и ящериц. Мишель стоит рядом со своими les filles[2], а у тех на лицах написаны ужас и отвращение.

— C’est dégueulasse, Papa![3] — возмущается Ванесса, и я вижу, что она едва сдерживает слезы.

— Мы тут все уберем, — спешит успокоить ее Мишель, но и его энтузиазм явно идет на убыль.

— До того как нальем бассейн или после? — саркастически осведомляется одна из девочек и в негодовании выскакивает из комнаты.

— Chérie![4]

— Мишель? — Я замолкаю, так как понимаю, что сейчас не самый подходящий момент для моей новости.

— Oui? Догони-ка сестру, — просит он вторую девочку.

— У меня тут появилось подозрение…

— Какое?

У Мишеля расстроенный вид: похоже, он готов опустить руки. Долгий переезд из Парижа в раскаленной машине, доверху набитой людьми, вещами и животными (Памела), в сплошном потоке машин и клубах выхлопных газов, был изматывающим. Мы почти не спали, и нервы у всех на пределе. Даже глухой треск цикад — звук, который обычно кажется мне романтичным, — сейчас выводит из себя.

Я пытаюсь взглянуть на все, что нас окружает, глазами девочек, а не влюбленной женщины, переживающей замечательное приключение вместе со своим возлюбленным. У них летние каникулы. Я — не их мать. Они меня едва знают. Отец уже давно не живет с ними, а место, куда он их привез, принадлежит (вернее, будет принадлежать) ему и чужой женщине, которая к тому же не слишком хорошо говорит на их родном языке. А вдобавок вилла оказалась совершенно непригодной для жилья и у нас не осталось денег на то, чтобы привести ее в порядок.

— Девочки разочарованы, — вздыхает Мишель.

Я слышу в его голосе горечь и усталость и изо всех сил стараюсь не оказаться в роли стороннего наблюдателя.

— Мишель, я понимаю, сейчас не самый подходящий момент, но…

— Может, зря я привез их сюда. В конце концов, это была не их, а наша с тобой мечта.

Была? Слово больно режет мне слух, но я пока воздерживаюсь от комментариев.

— Мишель.

— Что?

— У нас нет воды.

— Что?

— Нет воды.

— Ну значит, ты просто не открыла главный вентиль! — сердито бросает он и спешит следом за дочерьми на улицу. Я остаюсь одна среди теней и комков пыли. Сквозь высокие стеклянные двери я наблюдаю за тем, как две тоненькие девчушки гневно жестикулируют, а их высокий красивый отец пытается успокоить и ободрить их. А мне, наверное, надо заняться разгрузкой машины.

Чуть погодя, успокоив девочек и заметно повеселев, Мишель находит меня.

— Гараж заперт?

— Я его еще не открывала, — отвечаю я, не прерывая попыток починить метлу. В багажнике под тяжестью коробок ее верх отвалился от низа.

— Думаю, главный кран там.

Он скрывается в гараже, находит кран, открывает его, но вода от этого не появляется. В задумчивости Мишель наливает себе стакан вина, а я ухожу в дом.

— Наверное, водопровод питается от наружного резервуара, а он пересох, — через некоторое время сообщает мне он.

— А резервуар откуда питается?

— Пока не знаю. Надо сначала его найти. Мадам Б. говорила что-то об источнике. Я подумал, что это дополнительный источник воды, но возможно, что и главный. Как девочки?

— В порядке, — киваю я. — Пошли на разведку.

— Хорошо. Ты за них не волнуйся. Все утрясется. Им здесь нравится. Правда.

На мгновение я встречаюсь с ним глазами. Последние несколько дней были суетливыми и трудными, и у нас совсем не оставалось времени друг для друга. Я продолжаю водить метлой по выложенному tommette[5] полу в надежде отскрести с него хотя бы верхний слой грязи. Мне не хочется, чтобы Мишель видел, как я расстроена, и не хочется говорить об этом. Это все глупости и скоро пройдет. Просто мы очень устали. Мишель подходит ко мне и гладит по волосам, по шее. Я упрямо продолжаю махать метлой, но поднятая мною пыль через минуту оседает на прежнее место. Все бесполезно. Чтобы отмыть этот дом, требуется огромное количество мыла и горячей воды.

— Je t’aime[6]. Пожалуйста, не забывай этого, — шепчет Мишель и поспешно уходит.

Как же нас угораздило ввязаться в это безнадежное предприятие? Я начинаю вспоминать.

Всю свою жизнь я хотела стать хозяйкой старого, пусть запущенного, но элегантного и благородного дома с видом на море. В мечтах мне представлялся райский уголок, где станут собираться друзья, для того чтобы поплавать, отдохнуть, поговорить и поспорить, поесть фруктов, собранных здесь же в саду, и насладиться восхитительными блюдами, которые я стану готовить на открытой кухне и выставлять на освещенный свечами длинный стол. В моей Утопии рекой текли мед и домашнее вино, а гости с радостью ели и пили, дремали под шелест листвы и тихие звуки джаза и до рассвета сидели на улице под усыпанным звездами небом. Там, забыв о светских условностях и городской суете, собирались путешественники, художники, влюбленные, дети и большие семьи. А я, незаметно ускользнув от веселящихся гостей, пряталась в своей прохладной комнате с каменным полом, книжными полками вдоль стен, разложенными картами и словарями, включала компьютер и с наслаждением погружалась в работу.

Да, это моя безумная фантазия завела нас сюда.

Но, с другой стороны, кто из вас не предавался таким мечтам в сырой зимний день?

«Аппассионата»

Четырьмя месяцами раньше

— Заглянем внутрь? — предлагает Мишель и поднимается по лестнице к главному входу, расположенному на северо-западной стороне верхней террасы.

Месье Шарпи, местный агент по недвижимости, признается, что у него нет ключей.

— Нет ключей?

Только теперь выясняется, что никто официально не поручал ему продавать виллу. Впрочем, если у нас серьезные намерения, он заверяет, что сможет fair le nécessaire[7].

Мы находимся на юге Франции, любуемся на Средиземное море, которое кажется совсем близким — только руку протяни, и с первого взгляда влюбляемся в эту заброшенную оливковую ферму. Дом с явными следами былой красоты сейчас превратился почти в руины и продается вместе с десятью акрами земли.

Когда-то давно, рассказывает месье Шарпи, это было haut standing[8] поместье. В него входили все земли вокруг насколько хватает глаз. Он широко раскидывает руки, а я смотрю на него с недоверием.

— Ну, во всяком случае, вот эта долина перед нами и лес справа, — пожимает плечам агент. — Но, hélas[9], большая часть земли продана.

— Когда?

— Много лет назад.

Это кажется мне странным, потому что за все эти годы ничего так и не было построено вокруг. Вилла по-прежнему красуется на склоне в гордом одиночестве, а великолепные оливковые рощи густо заросли сорняками.

— Оливковая ферма с виноградником и бассейном, — упрямо утверждает месье Шарпи.

Мы оглядываемся на пресловутый бассейн. Он напоминает огромную, выкинутую за негодностью кухонную раковину. Кроме того, по участку разбросаны несколько цветущих фруктовых деревьев, а также имеется ряд прекрасных итальянских кедров, но ничего похожего на виноградник мы не видим. Зато вместе с виллой продаются два коттеджа. В домике привратника у самого подножья холма заколочены дверь и ставни, но даже снаружи видно, что без серьезного ремонта там не обойтись. Другой коттедж, где когда-то, видимо, жил садовник, почти скрыт буйно разросшейся зеленью. Ближе чем на двести метров к нему не подобраться, а издалека кажется, что от строения сохранилась только одна каменная, изгрызенная временем стена.

— Вилла построена в тысяча девятьсот четвертом году. Богатая итальянская семья использовала ее в качестве летней резиденции. Они назвали ее «Аппассионата».

Я улыбаюсь. «Аппассионата» — это музыкальный термин, обозначающий «со страстью».

— Les pieds dans l’eau[10], — продолжает Шарпи.

И в самом деле — до моря всего десять минут на машине. Внизу, под множеством уступов заманчиво сверкает на солнце Каннский залив, а два Леренских острова и впрямь кажутся уснувшими на солнце ящерицами[11].

Позади дома раскинулась сосновая рощица. Названия других деревьев и кустов мне неведомы, а кроме того, среди них много мертвых, а потому неопознаваемых. Мишель спрашивает, не засуха ли погубила небольшой апельсиновый садик и миндальное дерево, которое торчит перед полуразрушенным гаражом, напоминая перевернутую метлу.

— Je ne crois pas[12], — отзывается месье Шарпи. — Они умерли от простуды. Прошлая зима была здесь суровой. Побила все рекорды. — Он мрачно смотрит на четыре куста бугенвиллеи, когда-то льнувшие к колоннам дома. Сейчас они, точно пьяные, бессильно валяются на земле. — Aussi[13] здесь четыре года никто не жил. А до этого дом арендовала иностранка, которая разводила собак. Evidemment[14], она совсем не интересовалась участком.

Несколько лет забвения и недавние капризы погоды, конечно, не пошли на пользу «Аппассионате», но все-таки мне нравится ее поблекшая элегантность. Вилла сохранила свою прелесть. И в ней чувствуется очарование истории. Даже корявые, перекрученные стволы олив выглядят так, словно уже тысячу лет стерегут этот холм.

— Propiétaire[15] будет рад от нее избавиться. Я смогу устроить для вас скидку.

В голосе Шарпи слышится явное презрение. Видимо, с его точки зрения, эти развалины не стоят и гроша.

Я закрываю глаза и представляю себе, как следующим летом мы будем исследовать тропинки, которые обязательно обнаружим в гуще зарослей. Рядом со мной Мишель внимательно изучает фасад. Выцветшая краска цвета ванили под его пальцем хлопьями отваливается от стены.

— Может, все-таки попробуем забраться внутрь? — предлагает он и, не дожидаясь ответа, идет вдоль дома, дергая двери и ставни.

Несколько скандализованный месье Шарпи устремляется за ним, и я тоже спешу следом, улыбаясь про себя. Мы с Мишелем знакомы всего несколько месяцев, но я уже знаю, что его не может остановить такая мелочь, как отсутствие ключа.

Участок ничем не огорожен, его границы не обозначены, и ворот тоже нет. Ничто не мешает случайным охотникам или прохожим проникнуть сюда. В доме много разбитых окон.

— Иди-ка взгляни, — зовет меня Мишель из-за угла.

Глаз у него поопытнее, чем у меня, и он обнаружил остатки заброшенного огорода.

— Скваттеры, — объясняет он. — Видимо, жили тут еще недавно. И замки на всех трех дверях взломаны. Забраться внутрь будет нетрудно. Месье Шарпи, s’il vous plaît[16].

Мы не без удовольствия наблюдаем за тем, как высокомерный месье Шарпи в своем безупречном костюме от Армани пытается плечом вскрыть тяжелую дверь.

Внутри нам приходится двигаться через густые завесы паутины. От кислого, застоявшегося запаха на мгновение перехватывает дыхание. Вдоль стен висит пришедшая в негодность проводка. Большие комнаты с высокими потоками сейчас кажутся мрачными. Полоски сорванных обоев валяются на полу. Под ногами похрустывают крошечные скелетики ящериц. Полный упадок. Мы медленно продвигаемся вперед. Крутим головами, озираемся, впитываем в себя этот дом. Если сорвать с окон пыльную москитную сетку, здесь станет светло и радостно. У комнат простые, благородные пропорции. Коридоры, укромные закоулки, просторные ванные комнаты со старинными ржавыми ваннами. В главном salon воздвигнут большой, облицованный дубом камин. У этого дома есть атмосфера. Chaleur[17].

Наши шаги и голоса эхом разносятся по пустому дому, а мне кажется, нас окликают люди, жившие здесь раньше. Я тяну и отдираю от рамы сетку, царапаю при этом палец, но меня вознаграждает открывшийся из окна изумительный вид на землю, воду и цепь гор на западе. Пропитанные солнцем летние дни у Средиземного моря. «Аппассионата». Я уже влюбилась в нее.

Шарпи с раздражением стряхивает пыль со своего модного пиджака и нетерпеливо ждет, пока мы открываем двери, заглядываем в ящики старых комодов, чертим пальцами линии по толстому слою пыли и без всякого результата щелкаем выключателями и крутим краны. Агент не разделяет нашего энтузиазма.

— Beaucoup de travail[18] — ворчливо замечает он.

Мы возвращаемся на улицу, к теплу и солнечному свету. Я встречаюсь глазами с Мишелем и без слов понимаю — он видит то же, что и я: запущенный и заросший, но бесконечно соблазнительный участок. Беда только в том, что, даже если мы сможем наскрести деньги на покупку, у нас уже ничего не останется на то, чтобы привести его в порядок.

* * *

В старом порту Канн мы заходим в бар, где часто бывает Мишель. Patron выходит из-за стойки, чтобы приветствовать его. Они жмут друг другу руки.

— Bon festival?[19]

Мишель кивает, patron кивает в ответ. На этом разговор, вероятно, и закончился бы, но тут Мишель берет меня за руку и представляет:

— Моя будущая жена.

— Mais félicitations! Félicitations![20] — Хозяин с жаром трясет нам руки и предлагает выпить за счет заведения.

Мы усаживаемся за столик на улице, и я радуюсь полуденному солнцу, которое светит мне прямо в лицо.

Еще только конец апреля, но на улицах уже полно иностранцев, нагруженных пакетами с покупками. Некоторые из них здороваются с Мишелем, задают тот же вопрос, что и patron: «Воп festival?» В ответ он кивает, а иногда поднимается, что бы пожать кому-нибудь руку или, на французский манер, обменяться поцелуями. По большей части Мишель переговаривается с похожими на бизнесменов мужчинами в дорогих блейзерах, легких брюках и мягких итальянских мокасинах. Они говорят о делах. Сегодня последний день весеннего телевизионного фестиваля, который всегда предшествует прославленному Каннскому. И тот и другой проходят параллельно с кинорынками, и именно последние диктуют правила игры. Мне кажется, что мир создания программ и съемок фильмов бесконечно далек от этих коммерческих хитросплетений. Я восхищаюсь Мишелем, который, похоже, чувствует себя в мире бизнеса как рыба в воде, и лишний раз убеждаюсь, что нам предстоит еще многое друг о друге узнать.

Проворный официант приносит нам бокалы с розовым «Кот-де-Прованс», ставит на стол фарфоровые мисочки с оливками, нарезанной темно-розовой saucisson[21] и хрустящим картофелем и, не сказав ни слова, удаляется. Мы чокаемся и тоже молчим, потягивая вино. Наши мысли все еще там — на напоенных ароматом сосен склонах холмов, где вдалеке от шикарных отелей прячется в зелени «Аппассионата».

— Все-таки жаль, что мы не сможем ее купить, — наконец произношу я вслух.

— А я думаю, попробовать стоит. Они, кажется, хотят от нее избавиться, так давай предложим свою цену.

— Да как же мы сможем?..

Мишель достает из кармана ручку, разворачивает на столе салфетку, и мы начинаем записывать на ней суммы и курсы валют. Чернила расплываются на мягкой бумаге. Все и так ясно. Эта вилла нам не по карману. Есть ведь еще Ванесса и Кларисса, дочки Мишеля от первого брака, и о них тоже надо помнить.

— Правда, у фунта сейчас высокий курс, — с надеждой говорю я, — и это нам на руку. Но все равно мы не можем позволить себе такую покупку.

Я украдкой бросаю взгляд на башенные часы в старом городе. Начало второго. Шарпи уже закрыл свой офис на бульваре Круазетт до понедельника. А к понедельнику мы отсюда уедем. Я вернусь в Лондон, где, говорят, идет дождь, а Мишель — в Париж. Я отворачиваюсь, смотрю на аллею, ведущую к старому рыбному рынку, а потом поднимаю взгляд выше, туда, где над кварталами ярко раскрашенных домов виднеются верхушки зеленых холмов. Я не могу определить, на каком из них скрывается «Аппассионата», но точно знаю, что жизнь там будет отличаться от пропитанной запахом денег жизни в Каннах так же сильно, как телевизионный рынок отличатся от хорошо знакомого мне захватывающего процесса создания фильма.

— Давай я поговорю с Шарпи в понедельник, — говорит Мишель. — У меня есть одна идея.

— Какая?

— Может, хозяева согласятся продать ее поэтапно?

— Да ни за что на свете они на это не пойдут!

* * *

Окна нашего pension[22] выходят на старый порт, и я целый день наблюдаю за тем, как приходят или отчаливают яхты и паромчики курсируют между берегом и островами. Мишель ушел на последнюю деловую встречу фестиваля и вернется только вечером. Меня гложет желание опять съездить наверх, в холмы, но я точно знаю, что одна никогда не найду дорогу. Вместо этого я провожу весь день в комнате, читаю и делаю заметки в блокноте.

Я приехала в Канны не для того, чтобы покупать дом. Мишелю надо было присутствовать на фестивале, и он пригласил меня провести эту неделю с ним. Но давняя мечта о доме у моря каждый раз, когда я оказываюсь на побережье — в Финляндии ли, Австралии, Африке или Девоне, — заставляет меня внимательно вглядываться в объявления, вывешенные в окнах агентств, а иногда и смотреть дома и участки. Я не оставляю надежды на случайную удачу — на встречу с местом, про которое сразу пойму, что оно мое. И еще ни один дом не казался мне таким моим, как «Аппассионата». Но в любом случае покупать ее было бы безумием. До этого момента все, что зарабатывала, я всегда тратила на путешествия. Мне нравится пересекать границы и открывать мир. Я непоседлива и неугомонна, точно стараюсь за отпущенный мне срок прожить сотню жизней. Я никогда даже не делала попытки где-нибудь осесть. Никакого капитала у меня нет. Французский учила в только школе и говорю на нем с трудом. С сельским хозяйством знакома больше понаслышке: у маминой семьи ферма на юге Ирландии, и я девочкой проводила там школьные каникулы, а кроме того, мне довелось сыграть жену деревенского ветеринара в сериале. Вряд ли это можно считать серьезным агрономическим опытом. И все-таки мысль о том, чтобы вернуть к жизни старую оливковую ферму с видом на море и пустить наконец корни вместе с этим мужчиной…

Но я ведь его едва знаю. Он сделал мне предложение на второй день знакомства. Coup de foudre[23], как он сам выразился. Но зато, с тех пор как мы встретились, у меня непрерывно кружится голова, и я, как перекати-поле, лечу куда-то, подхваченная ветром. Может, это и нелогично, но я точно знаю: то, что происходит сейчас в моей жизни, правильно.

Я начинаю набрасывать на листочке бумаги список предстоящих дел, хотя это для меня совсем нехарактерно. Сейчас это просто попытка немного обуздать воображение и оценить масштаб задуманного. Пока еще перспектива превратиться в землевладелицу представляется мне чем-то из области фантастики. Возможно, так она обретет плоть и кровь.

В шесть часов церковные колокола начинают созывать прихожан к первой воскресной мессе, которую служат вечером в субботу, а я, устав от попыток примирить мечту с реальностью, отправляюсь на пляж. Вода еще холодная, и купаюсь только я одна. Мне это нравится и нравится соленый вкус моря на губах. Я переворачиваюсь на спину и рассматриваю линию набережной, растянувшуюся до самого Кап д’Антиба, и холмы за ней. Все здесь кажется иностранным и непривычным. Розовые и кремовые стены домов, мягкий ностальгический свет, привлекающий сюда столько художников. Впервые мне на глаза попадается обсерватория на холме справа. Я пытаюсь примерить на себя роль habitant[24]. Смогу ли я жить здесь? Да. Да! И хотя уже миллионы людей делали это до меня, я кажусь сама себе отважной и безрассудной искательницей приключений, которая воплощает в жизнь то, о чем другие только мечтают. Я чувствую восхитительный прилив сил и энергичным кролем плыву прочь от берега. Конечно, одна я вряд ли бы решилась на это. Но нас двое. Двое. И я глубоко ныряю, стараясь достичь дна.

* * *

В воскресенье мы уезжаем из города и направляемся в старый очаровательный городок Ванс, прилепившийся к самой верхушке холма, в конце длинной петляющей дороги. Мишель хочет показать мне часовню Розер, которую по заказу доминиканцев спроектировал и построил Анри Матисс, живший тогда в Симье, элегантном квартале на холме прямо над Ниццей. Но часовня оказывается закрытой. Какое разочарование. А я уже представляла себе немноголюдную, скромную мессу. Монахи со склоненными головами, запах ладана. В надежде увидеть хотя бы здание часовни и сад мы просовываем головы через решетку, и Мишель показывает мне на бронзовый крест высотой сорок два фута и потом на крышу часовни. Она выложена сверкающей на солнце лазоревого цвета плиткой. Какая простота и свежесть, какая чистота!

А потом, словно кусочки металла, притягиваемые магнитом, мы едем к вилле.

Теперь, когда Шарпи не дышит нам в спину, мы можем изучить ее повнимательнее. На ведущей к дому асфальтовой дорожке я нахожу несколько стреляных гильз от охотничьих ружей и оглядываюсь, не понимая, на кого здесь можно охотиться. На кроликов?

— На диких кабанов, — предполагает Мишель.

— Так близко к побережью? — недоверчиво смеюсь я. — Быть этого не может.

Мы снова поднимаемся на террасу, но на этот раз не решаемся проникнуть в дом. Одно дело, когда дверь ломал Шарпи, а другое — мы, практически посторонние люди. Вместо этого мы прижимаем лица к пыльным стеклам окон и заглядываем внутрь. Грязно-коричневые ставни выцвели и облезли.

— Мы выкрасим их в ярко-синий, как в часовне Матисса, — говорит Мишель.

В цвет лазури. Кот д’Азур, Лазурный Берег. Я поднимаю глаза и смотрю в небо. Синий кобальт наверху. Внизу — стены цвета ванили и лазурные ставни. Неожиданное, яркое и пленительное сочетание.

— Да, хорошо, — шепчу я.

Многие планки на ставнях сломаны грабителями или скваттерами.

— Придется их заменить.

— Здесь все придется заменить. Целого ничего не осталось.

Забавная пристройка, которую мы не заметили вчера: на верхней террасе к стене дома прилепилась печь для выпечки хлеба, напоминающая огромный улей.

— А это придется убрать.

— Непременно!

— Мы еще не заглядывали в гараж.

— Он наверняка заперт.

Так и есть. Рядом с гаражом — конюшня на два стойла. Верхние и нижние половинки дверей, скрипя, раскачиваются на ржавых петлях. Я ожидаю, что внутри будет пахнуть сеном, но оказывается, конюшня доверху забита старыми картонными коробками с какими-то бумагами и папками. На полу валяются несколько сломанных садовых инструментов и треснувшая фарфоровая чашка без ручки. Вдоль стены выстроился ряд темно-зеленых пыльных бутылок. Интересно, кому принадлежали все эти предметы? И что стало с этими людьми?

Дом — это гораздо больше, чем стены и крыша. А дом в чужой стране — еще более интригующая загадка. Его познание — это работа для души. Настоящее путешествие. И мы с Мишелем отправимся в него вместе. Упоенные нашей новой любовью, мы будем изучать его и друг друга. Нам предстоит пройти долгий путь от тех развалин, что вчера показал нам месье Шарпи, до нашего нового дома и оливковой фермы. Мы вкладываем деньги в мечту, в любовь и друг в друга. И когда мы станем обрезать ветки деревьев или собирать урожай, наша мечта будет превращаться в реальность. А чтобы отпраздновать успех, мы разошлем приглашения нашим родным и друзьям по всему миру.

Под щедрым полуденным солнцем мы сидим, взявшись за руки, на краю пустого бассейна и болтаем ногами. Потом по ступенькам спускаемся на дно, громко кричим, поем и слушаем эхо. Бегаем вдоль стенок, пока не начинаем задыхаться. Высоко над головой, в синем небе мелькают ласточки. Мы закрываем глаза и слушаем тишину. Мне еще никогда не доводилось разгуливать по пустому бассейну. Ногами мы расталкиваем зеленые плети плюща и обнаруживаем несколько лужиц грязной дождевой воды, скопившейся в глубоких трещинах на дне. Вперемешку с пятнистыми листьями в них плавают утонувшие букашки. Стены бассейна высокие, гораздо выше нас с Мишелем. Я прижимаюсь спиной к выгоревшему голубому бетону, и мне кажется, что мы угодили в самое сердце — нет, это мы станем его сердцем! — в самое лоно нашего будущего дома. Я прижимаюсь к Мишелю, и мы начинаем целоваться, и мой пульс бьется в два раза быстрее обычного. Мы смотрим друг другу в глаза и улыбаемся, охваченные одним чувством, — два крошечных взволнованных человечках на дне огромной чаши. Я вспоминаю «Путешествие к центру Земли» Жюля Верна. Мне кажется, что я Алиса, попавшая в Страну чудес. Кто-то уменьшил нас, для того чтобы мы могли начать наше путешествие. Мы будем обживать это место, учиться у него и становиться сильнее и выше. И, возрождая его, мы станем познавать друг друга и самих себя.

Я уже люблю «Аппассионату». Я люблю стоящего рядом мужчину, который очертя голову готов броситься вместе со мной в эту авантюру. Мне кажется, он увлечен ею не меньше, чем я.

Мы знакомы всего несколько месяцев, но рядом с Мишелем я ничего не боюсь. Я доверяю ему. Его любовь щедра и нежна. Он встретился мне вовремя. Я уже начинала терять веру. У меня было несколько коротких, ни к чему не обязывающих романов и один довольно серьезный, ставший достоянием публики, потому что к тому времени я уже пользовалась хоть скромной, но известностью. После этого я замкнулась в себе. В душе поселилась горечь. Я была независимой, беспокойной и очень одинокой.

* * *

Солнце неторопливо уходит вправо, готовясь спрятаться за цепью холмов. Небо меняет цвет, и на нем проступают темно-оранжевые, мягкие красные и сиреневые мазки.

— А что там? — спрашиваю я. — Там, куда садится солнце?

— Мужен.

Мы опять стоим на верхней террасе дома. Мишель курит сигарету, что мне совсем не нравится, и нам пора уезжать.

— Давай вслед за солнцем поедем в Мужен и там пообедаем. Мне еще не хочется возвращаться в Канны.

Да, мне тоже не хочется возвращаться в Канны с их кричащими искусственными огнями и фестивальной вечерней суетой.

Мы садимся в машину и медленно спускаемся по дороге, петляющей между засаженными оливковыми деревьями уступами. Я впервые обращаю внимание на цветы оливы — крошечные белые пятнышки, соцветия тонкие, как кружево. И хрупкие, как любовь.

* * *

При въезде в маленькую деревушку Мужен, по которой запрещено передвигаться на автомобилях, мы находим симпатичный отель с рестораном. С его террасы открывается потрясающий вид на глубокую, спускающуюся к морю долину. Patron указывает нам на парковку на другой стороне узкой улочки.

Мы выбираем столик на террасе.

— Ça, c’est топ parking, — с гордостью заявляет он, подавая нам меню. — Моя собственная личная парковка.

Я очарована его побронзовевшей лысиной, золотыми украшениями и поджарой фигурой в обтягивающих бежевых брюках. Кажется, еще минута — и он начнет танцевать.

Мишель заказывает deux coupes[25]. Хозяин одобрительно кивает и уходит. Мы обращаем внимание на написанное от руки объявление: «140f la chambre, parking inclus»[26].

— Это недорого, — говорит Мишель. И правда, сто сорок франков — это меньше четырнадцати фунтов. — Надо запомнить место на следующий раз. Здесь тише, чем в Каннах, ближе к дому и дешевле.

Patron возвращается с двумя бокалами шампанского.

— Я единственный во всей деревне, le seul, имею собственную парковку, — хвастается он.

Мы одобрительно киваем, стараясь спрятать улыбки, а он убегает приветствовать новых посетителей и показывать им свою парковку.

— Месье Парковка, — шепчет Мишель, и это имя навсегда закрепляется за хозяином.

Мы едим с аппетитом. Предложенный обед за семьдесят франков восхитительно вкусен и, несомненно, стоит этих денег. Я начинаю с теплого козьего сыра, который плавится на поджаренном багете и приправлен салатом из дикой рукколы. Мишель выбирает une petite omelette аи briccio, омлет с козьим сыром и мятой. На второе я беру gigot d’agneau, ляжку ягненка, сочную и розовую, с tian de pommes de terre — блюдо из картошки и помидоров, тушенных под слоем баранины. Мишель заказывает veau aux olives noires à la sauge, запеканку из телятины с черными оливками и шалфеем. Месье Парковка рекомендует нам «Бандоль», красное вино из соседнего региона Вар. Мишель, хоть и преданный поклонник бордо, решает последовать его совету. Вино оказывается более терпким и насыщенным, чем я ожидала, но оно вполне соответствует и еде, и владеющему нами духу первооткрывательства. В конце обеда Мишель заказывает ломтик brie de Meaux, а потом tarte аи citron et aux amandes[27]. От сыра я отказываюсь, но не могу устоять перед десертом, о котором никогда раньше не слышала, — лавандовым крем-брюле. Оно оказывается настоящим чудом — это, наверное, самая чувственная еда, какую мне доводилось пробовать.

Мы уезжаем уже в темноте, сытые и счастливые. Месье Парковка ублажил наши желудки и покорил сердца. Перед расставанием он, к моему удивлению, знакомит нас со своей элегантной красавицей женой, которая оказывается еще и шеф-поваром.

* * *

В понедельник, после нескольких звонков в Брюссель, где проживают месье и мадам Б., нынешние хозяева «Аппассионаты», все решается. Мы покупаем дом и первую половину участка прямо сейчас и подписываем promesse de vente, то есть обязательство выкупить остальные пять акров в течение четырех лет после покупки виллы. А вдобавок Мишелю удается сбить запрошенную цену почти на четверть. Шарпи явно разочарован результатом переговоров и, прощаясь, всем своим видом дает понять, что потратил свои драгоценные выходные без всякого толку.

Теперь нам пора расставаться с югом Франции. Мы и так задержались на день дольше, чем планировали. И хотя мы уезжаем от моря, солнца и веселой средиземноморской суматохи, а этим вечером в Париже нам придется на несколько недель распрощаться друг с другом, я летаю как на крыльях. Дом за границей. И не только дом, а еще перспектива возродить к жизни заброшенную оливковую ферму. Чистый холст, на котором я могу писать все, что захочу. Новая жизнь и человек, с которым я могу разделить ее. В мечтах я уже представляю, как разливаю по бутылкам оливковое масло, это жидкое золото природы.

Я возвращаюсь в Англию в состоянии радостного возбуждения, но оно заканчивается в тот день, когда один из друзей приглашает меня на ланч и от чистого сердца дает несколько советов. Он перечисляет ожидающие меня ужасы: французское налоговое законодательство, французские законы о собственности, подзаконные акты, черные дыры Кодекса Наполеона. А если я решу, что вся эта авантюра была ошибкой, и соберусь продать ферму, известно ли мне, что французы не отдадут мне деньги в течение пяти лет? Я ухожу из ресторана напуганная до дрожи в коленках. За этим следует другая встреча со старой приятельницей, которая добивает меня, обвинив в авантюризме и чрезмерной скрытности. Потом приходит очередь семьи. Родные настойчиво уговаривают меня не торопиться.

— Ты предусмотрела все осложнения? — спрашивает отец и рисует жуткую картину обмана, коррупции и предательства, заканчивая словами: — Очень уж ты сумасбродная. А в итоге покупаешь кота в мешке.

Я еще прихожу в себя после этого разговора, когда звонит мама и сообщает, что разрыдалась сегодня, когда они с моей сестрой ходили по магазинам на Бонд-стрит.

— Ей пришлось отвести меня в кофейню Фенвика. Я едва держалась на ногах.

— А в чем дело? — искренне недоумеваю я.

— В тебе.

— Во мне?

— Как ты могла? Мы же ирландские католики! — стонет она.

Я молчу. Что тут можно сказать?

— А он иностранец! — продолжает мама. — Ты всегда была такой. У тебя нет ни капли здравого смысла.

Я кладу трубку и чувствую, что уже ни в чем не уверена. Меня одолевает тревога. Да, я сумасбродная, и у меня, наверное, нет здравого смысла. Правда, я никогда не считала себя особенно скрытной и уж точно никогда не занималась изучением закоулков французской правовой системы. А главное — мы не можем позволить себе эту ферму. Это просто несбыточная фантазия, порожденная нашим бурным романом, который, скорее всего, закончится так же, как и прежние. Надо отказаться, пока не поздно. Звонок Мишеля из Парижа застает меня в состоянии, близком к истерике. Он сообщает, что у него есть новости из Брюсселя.

— Какие? — мрачно спрашиваю я.

— Мадам настаивает, чтобы десять процентов всей суммы мы заплатили им вперед и наличными.

— Ни за что! Это противозаконно.

Я слышала, что во Франции при сделках с недвижимостью так происходит довольно часто. Это называется депозитом. Покупатель платит оговоренный процент наличными, а продавец в документах указывает цену более низкую, чем реальная. Таким образом снижаются астрономические frais[28], которые иначе пришлось бы платить и тем и другим.

— Это финансовое преступление! — кричу я. — Она не имеет права такое требовать!

— Боюсь, что здесь это обычная практика.

Я отказываюсь обсуждать предложение мадам Б. Вернее, я отказываюсь обсуждать что бы то ни было и бросаю трубку, хотя, конечно, понимаю, что, если я не соглашусь, мы потеряем ферму. Решение, всего месяц назад казавшееся таким естественным, теперь повергает меня в ужас. Практически все, чем я владею, включая мою единственную страховку, придется превратить в наличные — кстати, вопреки советам моего бухгалтера — и отдать неизвестно кому. А что, если сделка сорвется? Если все, о чем предупреждали меня друзья и родственники, окажется правдой? Эти страхи будят меня по ночам. Я встаю с кровати и начинаю мерить шагами комнату, мрачные мысли одолевают меня.

Сейчас середина лета. Французский бюрократизм знаменит на весь мир, а потому мало надежды, что покупка будет завершена до начала общенациональных летних каникул. И пока чиновники копаются в сложных проблемах — таких, например, как раздел земли, — фунт стерлингов стремительно падает и все наши расчеты рушатся. Уже сейчас из-за падения фунта стоимость «Аппассионаты» выросла на двадцать процентов. Если так пойдет и дальше, нам придется отказаться от покупки. Я рву на себе волосы. Мишель сохраняет хладнокровие. Наступает День взятия Бастилии, национальный праздник. На машине мы мчимся через пол-Франции, чтобы еще раз взглянуть на заброшенную виллу, успокоиться и принять окончательное решение, после которого пути назад уже не будет.

На этот раз нас приветствует буйным цветением большое дерево у самой террасы. Мы страшно устали после двенадцатичасовой поездки, во время которой по очереди дремали на заднем сиденье, потому что у нас нет наличных даже на комнату в отеле. На негнущихся ногах, точно матросы, пережившие кораблекрушение, мы поднимаемся на террасу. От больших цветов с лепестками цвета слоновой кости идет такой головокружительный аромат, что кажется, им пропитался весь холм. Я бессильно лежу на полу, устроив голову на груди Мишеля, любуюсь на рассвет, вдыхаю этот запах и знаю, что отныне он всегда будет напоминать мне о юге Франции и состоянии беззаветной влюбленности.

День идет своим чередом, и постепенно запахи, виды, солнце и горячий чистый воздух делают свое дело: беспокойство и страхи оставляют меня, и я начинаю проникаться спокойной уверенностью Мишеля. Теперь я понимаю, чем были вызваны мои сомнения: я оставляла позади старую жизнь, готовилась начать новую, полную неизвестности. Страхи, обоснованные и не очень, как и волнение, — неизбежная часть таких переходных состояний. Покончив с сомнениями, мы едем на пляж и окунаем свои усталые тела в Средиземное море. Потом дремлем на берегу. Ближе к вечеру смываем песок и соль прохладной пресной водой и отправляемся за едой и ночлегом к месье Парковке.

Мы обедаем при свечах у него на террасе и любуемся фейерверками, которые взрываются в черном средиземноморском небе и освещают весь залив. Французы празднуют годовщину своей революции, а мне хочется думать только о настоящем, и я делаю вид, что это салют в нашу честь.

Во Франции годовщина взятия Бастилии и последовавшей за этим революции считается главным национальным праздником. Для французов это самый славный миг их истории, тогда как в Англии в годовщину Порохового заговора мы сжигаем неряшливые, уродливые чучела Гая Фокса, революционера, пытавшегося взорвать наш Парламент. Я спрашиваю себя, не в этом ли состоит основное различие между английским и французским характерами. Я читала где-то, что «революционность — это неотъемлемая часть французского духа, ставшая практически инстинктом». В таком случае консервативность — это инстинкт англичан.

Следующим утром, ярким и солнечным, Мишель звонит владельцам виллы в Брюссель. Он подтверждает наше согласие заплатить наличными вперед в том случае, если мадам и ее муж, в свою очередь, разрешат нам поселиться в доме, не дожидаясь завершения сделки.

— A-а, вы хотите начать ремонт, пока погода еще сухая и теплая, n’est-ce pas[29]?

Так бы оно, наверное, и было, останься у нас хоть немного наличности после выплаты им аванса. Нет, дело в том, что Мишель пригласил Ванессу и Клариссу, своих тринадцатилетних дочек-близнецов провести с нами остаток лета. Он хочет, чтобы они поближе познакомились со мной и вместе с нами порадовались, обживая виллу. Им просто не терпится ее увидеть, уверяет он. А кроме того, у него совсем нет денег, чтобы отправить девочек куда-нибудь еще.

Мадам Б. соглашается en principe, но желает обсудить все детали в Брюсселе за ланчем. На прощанье она предлагает Мишелю два варианта: либо еще до брюссельской встречи мы переводим аванс на указанный ею банковский счет в Швейцарии, либо мы привозим оговоренную сумму с собой.

От возмущения я подпрыгиваю до потолка. Ни один пенс из моих накоплений и денег, полученных за страховку, не поступит ни на какой подозрительный швейцарский счет, пока все документы не будут подписаны. Почему мы не можем привезти с собой чек и вручить им его за этим чертовым ланчем?

— Наверное, она опасается, что чек не будет оплачен.

— Естественно! В таких махинациях никто никому не доверяет!

Я еще долго бушую, но в конце концов смех Мишеля и мягкий взгляд его голубых глаз приводят меня в чувство.

Итак, все решено.

Две недели спустя, как раз в начале массового исхода французов на юг — удивительно, что вся эта нация индивидуалистов раз в году устремляется в одну сторону, точно стая леммингов, — мы загружаем в мой маленький черный «фольксваген» старые матрасы, постельное белье и всю лишнюю кухонную утварь из лондонской квартиры и отправляемся в Брюссель.

Там мы собираемся встретиться с владельцами, произвести на них хорошее впечатление (то есть заставить их поверить, что мы можем позволить себе такую покупку), подписать promesse de vente, отдать им заработанные тяжелым трудом деньги, до поры до времени спрятанные в коричневом конверте на дне чемодана Мишеля (это в том случае, если нам не удастся выпросить отсрочку), а потом, покончив с делами, ехать в Париж, где нас ждут les filles.

По мнению Мишеля, наше появление у дома продавцов в машине, доверху набитой старым хламом, может неблагоприятно сказаться на ходе переговоров, а потому мы оставляем «фольксваген» в подземном гараже отеля «Хилтон» и пешком направляемся по адресу, продиктованному секретарем мадам. Я так взволнована, что не замечаю улиц, по которым мы добираемся до широкого зеленого проспекта с нужным нам адресом. В голове крутится тысяча вопросов. Что, если эти люди нападут на нас и ограбят? Или отберут деньги каким-нибудь другим, более изощренным способом? Откуда нам знать, что они не мошенники? И даже если нас не обворуют, то ведь придется подписывать какие-то документы…

И вот мы останавливаемся — а вернее, изумленно застываем — перед красивыми коваными воротами высотой с хороший дуб.

— Слава богу, что мы не явились сюда на машине, — шепчу я и хватаю Мишеля за руку.

Минуты четыре мы рассматриваем это чугунное великолепие, которое вполне уместно смотрелось бы где-нибудь в Версале.

— Ну, вперед, — говорит Мишель и, сжав мои пальцы, нажимает кнопку звонка.

Ворота медленно открываются, и мы шествуем сначала по посыпанной гравием, а потом по выложенной плитками дорожке к широким, как в замке, мраморным ступеням. В дверях нас встречает дворецкий в полной парадной форме. Мишель, с виду совершенно спокойный, называет ему наши имена.

Дворецкий приветствует нас сухим официальным кивком и с сильным бельгийским акцентом сообщает:

— Мадам скоро спустится к вам.

Я со своим школьным французским с трудом понимаю даже такую простую фразу. Что же я буду делать на предстоящих переговорах? По великолепному черно-белому мраморному холлу, оживленному только вспышками ярко-красных гладиолусов в вазах, дворецкий проводит нас в просторный salon, который он называет «комнатой для письма».

— Я перепутала фильмы и надела не тот костюм, — шепотом жалуюсь я, когда мы усаживаемся на золоченые резные стулья эпохи какого-то Людовика.

Как только дворецкий выходит, я вскакиваю на ноги и подхожу к огромным, от пола до потолка, окнам. Они выходят в просторный и безупречно ухоженный сад. Я насчитываю с полдюжины садовников, колдующих над великолепными клумбами, разбитыми в шахматном порядке. На перекрестке посыпанных гравием дорожек расположился старинный итальянский мраморный фонтан; chef d’œuvre[30], из которого бьют хрустальные струи воды. Я завороженно любуюсь этим зрелищем до тех пор, пока дверь не отворяется и в комнату не входит устрашающего вида дама с гладкой прической, поджатыми губами и толстым слоем пудры цвета загара на лице — это мадам Б. Ее сопровождает женщина помладше, подпрыгивающая, как нервная птичка, она оказывается личным секретарем мадам, Иветтой Пастор. Мадам извиняется за отсутствие своего мужа, который, по ее словам, est malade[31]. Она решительно направляется в холл, приглашая нас следовать за собой. У меня падает сердце. Я уже вижу, как все наши счастливые летние надежды тают быстрее, чем бельгийский шоколад.

Мы рассаживаемся вокруг овального орехового стола, за которым легко могли бы поместиться человек двадцать. Лакей на серебряном подносе приносит двухлитровую бутылку шампанского «Кристалл». Мадам посылает слугу к месье с требованием, чтобы тот немедленно встал и явился вниз для подписания документов. Я с трудом сдерживаю рвущиеся с языка протесты.

Начинается деловой разговор. Я практически ничего не понимаю и только с ужасом смотрю на шесть страниц плотного юридического текста — заботливо выложенную передо мной копию документа, который я должна буду подписать.

Немного погодя дверь открывается, и в нее входит худой старик, бледный и дрожащий. Он одет в элегантный спортивный костюм, а на тонких пальцах и покрытых пигментными пятнами запястьях красуются дорогие и тяжелые украшения. Он многословно извиняется за свое болезненное состояние. Вид у него такой, точно он в любую секунду может рухнуть на мраморный пол. Мадам приказывает лакею налить месье бокал шампанского. Месье отказывается. Мадам настаивает. Le pauvre[32] месье подчиняется и провозглашает тост за наше здоровье и счастливую жизнь в «Аппассионате».

— Вам придется немало поработать в саду, — замечает он.

— Глупости, им сейчас не до этого, — обрывает его мадам.

Месье замолкает, берет у жены ручку с золотым пером и ставит на документе дрожащую, неразборчивую подпись.

Теперь моя очередь. Я делаю последний глоток из хрустального бокала, беру потными пальцами ручку и под оглушительный стук сердца послушно пишу свои инициалы и фамилию там, куда мадам указывает наманикюренным мизинцем. Потом смотрю на Мишеля и испуганно улыбаюсь. Надеюсь, он знает, что делает, потому что я-то точно не знаю. Мишель вручает хозяйке наш конверт.

Формальности закончены, и мы поднимаемся из-за стола. Мишель наклоняется к мадам, она, явно очарованная его мужским шармом и деловой хваткой, подставляет для поцелуя щеку. Смотреть на то, как эти двое ведут переговоры, так же увлекательно, как наблюдать за схваткой фехтовальщиков. Ни я, ни месье за все время не произнесли ни слова. При первой же возможности он еще раз извиняется и спешит скрыться наверху.

— Mais поп, а вы не уезжайте! Я хочу пригласить вас на ланч.

На пятерых мы почти прикончили бутылку шампанского — Иветта, все время просидевшая за спиной мадам, то и дело опрокидывала бокалы за наше будущее счастье, — и нам еще предстоит трехчасовой переезд, но мы с Мишелем, даже не обменявшись ни словом, понимаем, что отказ будет сочтен грубостью и может повредить дальнейшим деловым отношениям.

Поэтому мы киваем, старательно изображая энтузиазм:

— Pourquoi pas?[33]

— Très bien[34]. Предлагаю ресторан «Хилтона».

Мадам извиняется и просит подождать ее в саду.

— Ну? — дрожащим шепотом спрашиваю я у Мишеля, как только она выходит.

— Что — ну?

— Она дала разрешение или нет?

— Chérie, ты что, ничего не поняла?

— Почти ни слова, — признаюсь я.

Мишель усмехается:

— Да, у нас имеется подписанное ею разрешение занять виллу на лето. Можно сказать, с этого момента она официально наша.

— Правда?!

— Да, но не просто так, а за определенную цену.

— Какую цену?!

— Ш-ш, cherie, не кричи. Если мы не выполним свои обязательства, независимо от причины, вся выплаченная сумма остается у них.

— Что?! Все, что мы им сегодня отдали? Все до сантима?

— А кроме этого, все, что мы к тому моменту вложим в ремонт. Мы не имеем права потребовать с них ни франка.

— Господи! Да как ты мог на такое согласиться?!

— Cherie, крайний срок оплаты — следующий апрель. Так что беспокоиться не о чем.

— Следующий апрель? Ну, до него почти год. К этому времени мы с ними наверняка расплатимся, — с облегчением вздыхаю я.

В саду мы встречаемся с мадам, и она спрашивает, где наша машина. На мгновение мы оба смущаемся, вспомнив о моем стареньком, доверху набитом рухлядью «фольксвагене» в подземном гараже. К Мишелю первому возвращается самообладание.

— Мы боялись заблудиться, мадам, и оставили ее на парковке в городе.

Мадам понимающе кивает и осматривает меня с ног до головы, точно оценивая. Тут же выясняется, что так оно и есть.

— C’est bon[35] — решает она и приказывает проходящему мимо садовнику вывести из гаража ее автомобиль. — Машина спортивная, но вы поместитесь сзади. Ехать тут недалеко, а вы худенькая.

Минуту спустя дверь гаража распахивается, и, к нашему несказанному удивлению, из нее выезжает спортивный «Мерседес 500SL» ярко-алого цвета. Я ожидала чего-то более степенного.

— Моя слабость, — признается мадам тоном нашалившего ребенка. — Я, видите ли, родилась в очень бедной семье.

Мы втискиваемся в машину, мадам садится за руль и, как ракета, срывается с места. За ланчем в «Хилтоне» выясняется, что она одна из богатейших женщин Бельгии.

— А бедного Роберта, — жалуется она, — совсем не интересуют деньги. Все, что он любит, — это возиться в саду. Обожает цветы и деревья. Просто не знаю, что с ним делать. Мы знакомы с детства, вместе начинали бизнес, много работали, а теперь, когда у нас куча денег, он не желает вставать с кровати. Он просто не в состоянии справиться с той ответственностью, которую накладывает богатство. Я повсюду езжу с Иветтой, своим секретарем. А Роберт выбирается только в наш летний дом. Это très tragique[36].

На минуту устрашающая бизнес-леди куда-то исчезает: перед нами сидит старая женщина с потерянным лицом и грустным взглядом. Но это продолжается недолго. Скоро она уже велит официанту принести счет и настаивает на том, что оплатит его сама — слава богу! — а потом предлагает прогуляться с нами до нашей машины.

Мы с Мишелем смущенно переглядываемся. Теперь уже поздно признаваться в том, что мой «жучок» стоит практически под нашими ногами, в каких-нибудь ста метрах от ее «мерседеса». Вместо этого мы полчаса водим ее по окрестным улицам, чувствуя себя идиотами, и притворяемся, что не можем вспомнить, где оставили машину. Наконец мадам сдается, берет такси, чтобы вернуться к «Хилтону», и желает нам bonne chance[37]. Прощание получается теплым, почти дружеским.

— Увидимся у нотариуса. Адрес я пришлю вам факсом. Буду с нетерпением жать нашей встречи, — говорит мадам и откровенно строит глазки Мишелю.

В Париж мы приезжаем уже вечером. Девочки прождали папу весь день и не скрывают раздражения. Я с ними едва знакома, и потому их дурное настроение производит на меня гораздо большее впечатление, чем на Мишеля. Он, будто не замечая их нытья, курсирует между домом и машиной, с трудом запихивает в нее новые мешки и сумки и велит всем поторопиться, иначе мы доберемся до побережья только к концу каникул.

— А как же Памела? — спрашивает Кларисса.

Я смотрю на нее с удивлением. Кто такая Памела?

Кларисса кивает на калитку, и там пыхтит и машет нам хвостом невероятно толстая восточно-европейская овчарка. Мой «фольксваген» и так опасно перегружен, и прибавление к пассажирам толстухи Памелы отнюдь не улучшает ситуации. К тому же elle fait les pets[38] всю дорогу от Парижа до Канн. Не обращать на это внимания невозможно. А потому, когда мы подъезжаем к Экс-ан-Провансу, я уже серьезно сомневаюсь в том, смогу ли когда-нибудь полюбить эту пахучую псину.

Музыка вод

Настоящее время

Жара стоит просто убийственная. Мишель проводит дни в поисках воды и ее источника. Мы с Ванессой заняты расчисткой бассейна от зарослей плюща. На двоих у нас всего одна пара садовых ножниц, а это значит, что одна стрижет твердые ветви до тех пор, пока не заболит рука, а другая вытягивает, распутывает и складывает их в кучу, а потом мы меняемся ролями. У нас уже выработался хороший рабочий ритм. Ванесса — девочка умненькая и трудолюбивая, и мне приятна ее компания. Обе сестры не говорят по-английски, и я вынуждена объясняться с ними на своем убогом французском. Поэтому разговариваем мы немного: время от времени обмениваемся парой вежливых фраз, да я периодически интересуюсь у Ванессы, как будет по-французски то да се. Но, честно говоря, на улице так жарко, а работа отнимает столько сил, что большую часть времени мы трудимся в дружелюбном молчании.

Мишель тем временем, подобно горному козлу, рыщет по склону среди провансальских джунглей в поисках источника воды или хотя бы следа водопровода. Его ноги в кровь исцарапаны колючками ежевики и покрыты синяками, но он по-прежнему полон решимости. Мадам Б. упоминала в разговоре с ним, что где-то на участке имеется природный источник, но до сих пор обнаружить его не удалось.

— Наверное, придется срубить все, что здесь наросло, чтобы его отыскать, — жалуется он, когда в очередной раз возвращается к дому глотнуть воды и вытрясти из головы, рта и одежды обрывки листвы и ветки. — А где Кларисса?

Мы с Ванессой дружно отрицательно трясем головами и вытираем вспотевшие лбы.

— Не знаем. С самого утра ее не видели. Тебе нужны сапоги и фляга, Мишель.

Он только пожимает плечами и, в шортах и купленных в супермаркете пластиковых сандалиях, вновь исчезает в зарослях, чтобы исследовать новую, едва заметную тропинку. Я вижу, как Мишель озабочен. Если водопровод придется делать заново, мы еще долго не сможем здесь жить. Но пока никто из нас не решается передать свою тревогу словами.

Каждый вечер мы поодиночке или вдвоем едем в деревню и наполняем водой несколько двадцатилитровых канистр. Я впервые узнала, что во Франции в каждом городке и деревне имеется кран с бесплатной eau potable[39] для всех желающих. Возможность утолить жажду считается тут одним из неотъемлемых прав человека. «Vive le France», — смеюсь я, когда Мишель рассказывает мне об этом. Я и правда от всей души благодарна Французской республике за такую предусмотрительность, потому что оставшиеся у нас деньги стремительно тают.

Из-за отсутствия на вилле воды и канализации девочек пришлось поселить в отеле, и, разумеется, мы выбрали заведение месье Парковка, который к тому же предложил Мишелю щедрую скидку. Каждое утро мы едем в Мужен, чтобы забрать Ванессу и Клариссу и заодно позавтракать вместе с ними. Девочки заказывают petit déejeuner[40], включенный в стоимость комнаты и состоящий из традиционных круассанов, рогаликов, confiture и café аи lait[41] (chocolat для Ванессы, которая терпеть не может чай и кофе, хотя и беспокоится непрерывно о своей миниатюрной, ладной фигурке), а мы с Мишелем ограничиваемся одним кофе. После завтрака я засовываю в сумку недоеденные рогалики, которые пригодятся нам для ланча, и мы нежимся на солнышке на террасе месье Парковка. Потом, пока хозяин с женой выписывают счета отъезжающим гостям, мы с Мишелем по очереди на цыпочках поднимаемся по скрипучей узкой лесенке в номер девочек и там принимаем столь нужный нам, краденый душ. Еще никогда в жизни горячая вода не казалась мне такой роскошью и источником блаженства. К третьему дню добродушная веселость хозяина идет на убыль, а его взгляд становится подозрительным. Страшно представить, как он станет приветствовать нас через месяц.

Мишель наведывается в местную la mairie[42] и просит показать ему план водоснабжения «Аппассионаты», но там не находится никого, кто мог бы порыться в папках. Август, все в отпусках. Но даже если чиновники были бы на месте, выясняет он, подобная информация вряд ли нашлась бы. Дом слишком старый, участок не один раз перепродавался, а земля находится в частной собственности. В таких случаях системы водопроводов и канализации не подлежат регистрации. Придется нам продолжать поиски самостоятельно. В отчаянии Мишель звонит в Брюссель мадам Б.

— Я нашел bassin[43] на вершине холма, — говорит он, — но в зарослях не могу найти трубы. Откуда в него поступала вода?

Оказывается, мадам понятия не имеет. Имение было куплено в подарок одной из двух ее дочерей, помешанной на лошадях, но выяснилось, что из-за склона и уступов разводить их там невозможно, поэтому в доме она никогда не жила.

— Hélas, к сожалению, я не могу вспомнить, месье. Это же было пятнадцать лет назад.

— А та женщина, которая арендовала виллу и выращивала там собак?

— Даже не представляю, где ее искать. Она осталась должна нам несколько тысяч, включая, кстати, и счета за воду.

— О! Выходит, счета за воду все-таки были?

— Mais, bien sûr![44] По крайней мере, мне так помнится. Она вообще никаких счетов не оплачивала. В этом-то я уверена.

— Но мне кажется, вы как-то упоминали об источнике?

— A, la source[45]! Да-да, где-то там вроде бы есть источник. Возможно, у моей дочери остались какие-нибудь схемы, но она вернется только в середине сентября. Конечно, к моменту окончательной продажи мы постараемся предоставить вам всю информацию. А завтра мы с Робертом уезжаем в отпуск, так что bonne chance.

* * *

Ранний вечер. Солнце светит сквозь оливковые деревья и бросает длинные тени на поросший сорняками склон. Мы сидим в двух приобретенных в местном супермаркете шезлонгах на пыльной лужайке, когда-то бывшей газоном, и потягиваем местное vin de Provence rosé[46]. Разговор идет, разумеется, о воде, и я впервые понимаю, до какой степени Мишель не любит проигрывать.

— Если скваттеры жили здесь и выращивали овощи, значит, был и водопровод. Про источник они знать не могли. Завтра же утром пойду в местный Совет по водоснабжению, и будем надеяться, что они не закрылись на весь август.

— Может, скваттеры делали то же, что и мы, — предполагаю я, подливая ему и себе прохладного вина.

— Что именно?

— Пользовались французским гостеприимством и набирали воду в деревне.

Пока Мишель раздумывает над такой возможностью, я сообщаю ему, что пообещала девочкам вывезти их сегодня вечером в Канны и угостить пиццей. Денег, конечно, почти нет, но все-таки они хотят проветриться. Я чувствую, что им уже начинает надоедать наша жизнь без удобств и однообразное меню, продиктованное скудным набором кухонной утвари: пара старых сковородок из лондонской квартиры, дешевенькое барбекю, пластиковая салатница, поднос, бумажные тарелки, несколько ножей и вилок, купленные уже здесь, и какая-то странная штука, принадлежащая Мишелю, которая с виду напоминает бунзеновскую горелку, но вполне успешно кипятит воду для картошки и кофе.

— С девочками все в порядке. Это ты хочешь проветриться, — дразнит меня Мишель.

Только теперь я начинаю понимать серьезную разницу между мною и им. Если в моей прошлой настоящей жизни что-нибудь отказывалось работать, я выбрасывала это, шла в магазин и покупала новое. Нет кухни? Отлично. Буду питаться где-нибудь в городе, легко решала я. У Мишеля же, в отличие от меня, хватает терпения, он умеет ремонтировать вещи и делать что-нибудь нужное из бесполезных кусков дерева или обрывков проволоки.

— Может, ты и прав, — вздыхаю я, и он начинает хохотать, услышав, что в моей биографии это первый опыт жизни вдали от городских удобств.

— Нет, все-таки ты права. Но девочки повеселеют, как только мы наполним бассейн.

Он по-прежнему обещает Ванессе и Клариссе, что, как только мы отыщем источник воды, наполним резервуар — большой и круглый бетонный танк на самой вершине — и вода по незасоренным и непроржавевшим трубам (кстати, все шутки, что мне доводилось слышать о французских водопроводах, оказались чистой правдой) весело побежит в дом, — так вот, когда случится вся эта серия petits miracles[47], мы первым делом наполним водой бассейн. Я поворачиваю голову, смотрю вниз, на выцветшую голубую чашу, и представляю себе, как в ней будет плескаться прохладная, прозрачная вода. Да, с бассейном наша жизнь станет гораздо веселее.

— А что наши соседи? — спрашиваю я у Мишеля. — Ты с ними уже общался?

— Все уехали. Или проводят дни на пляже.

Пляж! Мы же там еще не были!

— Давай отложим поиски воды и съездим завтра на пляж.

— Там чересчур много туристов, — говорит Мишель так брезгливо, словно прожил на этом холме уже лет сто.

* * *

Встаем мы рано. Мне повезло — я встретила человека, который любит раннее утро не меньше, чем я. День начинается, когда первые лучи пробиваются сквозь ветки окружающих дом сосен и падают на наши загорелые лица и разложенные прямо на полу ужасные матрасы.

— Я на море, — сонно бормочу я, натягиваю на себя первую попавшуюся под руку одежду и спешу к машине.

На дороге мне встречаются только оранжевые мусорные фургоны да первые редкие любители посигналить. Внизу, в городе, воздух уже пахнет выхлопными газами и только что испеченным хлебом. Целый час я плаваю в полном одиночестве, потом прямо на пляже принимаю холодный пресноводный душ и начинаю чувствовать себя свежей и полной сил. Это гораздо приятнее, чем начинать день с косых взглядов месье Парковка. Мишель смеется и говорит, что я чересчур чувствительна, но, судя по тому, как хозяин отеля багровеет каждый раз, когда мы поднимаемся в комнату девочек, он проводит все ночи, планируя наше убийство. Дома я быстренько глотаю кофе, и мы отправляемся за Ванессой и Клариссой.

За завтраком я делюсь с семьей своими утренними пляжными радостями, с жаром расписываю тишину, покой, отсутствие туристов, видящих в это время десятый сон, чистый золотой песок без единого человеческого следа и восход. Ах, какой восход! В дивном безмолвии солнце поднимается из своего таинственного логова за грядой холмов, приносит с собой тепло и волшебный медовый свет, разливается по воде до самого горизонта, превращает ленивые волны в жидкое золото, а в самой середине этого чуда я одна-одинешенька плыву по соленой глади.

Выслушав этот вдохновенный рассказ, Ванесса тут же выражает желание поехать на пляж со мной.

— Прямо завтра, — умоляет она. — S’il te plaît, Carol, chère Carol![48]

Чтобы избежать ответа, я подношу к губам чашку кофе. Ванесса и ее сестра, дай им волю, будут спать до самого ланча.

— S’il te plaît, Carol, — канючит девушка.

Как я могу отказать ей? Приходится пообещать.

После завтрака мы все возвращаемся на виллу. Воздух дрожит и плавится от жары, а очертания холмов приобретают какую-то нереальную мягкость. Мишель оправляется в Совет по водоснабжению, а мы с Ванессой беремся за остатки плюща, все еще цепляющегося мертвой хваткой за дно и стенки бассейна. Наконец эта изнурительная работа завершена, и мы останавливаемся, чтобы полюбоваться результатами своего труда.

— До чего же он старый и потрескавшийся, — с сомнением говорит Ванесса.

— Ему нужна вода, — утешаю ее я, но бассейн действительно смотрится отжившим свой век.

Под палящим солнцем мы перетаскиваем охапки обрезанных веток подальше от дома и складываем их в кучу, чтобы позже сжечь. Но мы еще долго не сможем поднести спичку к этой груде мусора. Летом на юге Франции разведение костров строго запрещено. Велик риск лесных пожаров. При такой жаре и нехватке воды мы легко можем превратить в головешки половину Лазурного Берега.

Я оглядываюсь в поисках Клариссы. Ее нигде не видно.

С багетами под мышкой из города возвращается Мишель. Вид у него усталый и недовольный. Там было шумно, пыльно и многолюдно, жалуется он, а кроме того, ему пришлось иметь дело с крайне нелюбезной дамой из Совета по водоснабжению, которая заявила, что не предоставит нам никакой информации, пока ей не предъявят документ, подтверждающий покупку дома, или какой-нибудь оплаченный счет. Ни того, ни другого у нас не имеется. А еще она потребовала данные о лице, на чье имя выписывались последние счета. Скорее всего, это была собачья дама, которая, как известно, сбежала, ничего не оплатив. Мишель упомянул имя мадам Б., но чиновница только покачала головой, а потом хмуро сообщила ему, что полтора года назад именно по письменной просьбе мадам Б. участок был отключен от водоснабжения.

— Зачем она это сделала? — удивляюсь я.

— Во Франции, если участок официально отключен от электричества и водоснабжения, владелец освобождается от налога на землю и дом.

— И что теперь?

— Завтра опять поеду туда с нашими паспортами и promesse de vente, подписанным месье и мадам Б. Буду просить, чтобы они немного отступили от правил.

— Coo-coo, Papa!

— А, вы закончили с бассейном? Отлично!

И Мишель спешит в дом за фотоаппаратом, чтобы снять подпрыгивающую на дне Ванессу и Памелу. В самом глубоком месте высота стенок три метра, и даже наша толстуха кажется маленьким щенком. Я прикидываю, сколько же воды потребуется, чтобы наполнить эту огромную чашу, и сколько упорства, чтобы осуществить задуманное.

* * *

С каждым проходящим днем земля вокруг дома все больше напоминает пылесборник. Если дует ветер, пыль проникает повсюду, мы находим ее в своей одежде, посуде, на теле, она скрипит между зубами. Любая, даже самая простая работа в такой обстановке и при этой жаре превращается в каторгу. Но девочки сохраняют жизнерадостность и — каждая по-своему — стараются нам помочь. Они близнецы, но совсем непохожи, и я с интересом изучаю эти два таких разных характера. Менее практичная Кларисса целыми днями собирает одичавшие цветы, и ее тоненькая фигурка то там, то сям мелькает в наших джунглях. Она ставит букеты в пустые винные бутылки или консервные банки и украшает ими наш самодельный стол под большим деревом: доска, покоящаяся на ножках из кирпичей, расколотой черепицы и другого хлама, найденного в саду. Ванесса любознательна и интересуется языками. Она уже призналась, что немного владеет английским, но категорически отказывается разговаривать на нем со мной. Я пытаюсь выяснить почему, но она только качает головой и уходит. Может, так проявляется глубоко скрытая неприязнь ко мне, или она просто считает, что, раз уж мы во Франции, надо разговаривать на ее родном языке.

Возвращаясь из boulangerie[49], мы с ней проезжаем мимо дома под названием «Mas de Soleil»[50]. Дома Ванесса просит у меня словарь, чтобы найти в нем значение слова «mas». Мне кажется странным, что девочка не знает его, но скоро выясняется, что это не французское, а провансальское название традиционного фермерского дома. Ванесса предлагает переименовать нашу виллу в «Mas de Oliviers».

— Тебе нравится этот дом? — решаюсь спросить я, но она молча смотрит на меня, пожимает плечами и уходит по своим делам. Мне хочется задержать ее, разговорить, расспросить об их жизни в Париже, но только во время совместной работы я чувствую что-то похожее на близость между нами. Но что бы девочки ни думали о приобретении этого запущенного имения — а возможно, они вообще ничего об этом не думают, им ведь всего тринадцать лет, — внешне они остаются вполне нейтральными. Я благодарна им за то, что они не осуждают отца и его выбор. У меня нет своих детей, я никогда не была замужем. Все это будет у меня впервые, и потому я нервничаю и не всегда знаю, как себя вести. Довольно часто совершаю ошибки, но до сих пор не сделала ничего непоправимого. Нам приходится нелегко, целыми днями стоит невыносимая жара, но мы все помним об этом и стараемся быть снисходительными друг к другу. По-моему, несмотря на усталость, нам живется совсем неплохо.

* * *

Пока Мишель борется с водопроводным кризисом, мы с девочками осваиваем землю вокруг дома и расчищаем ее от всего, что наросло за прошедшие годы запустения. Это время больших и малых открытий. Пустые бутылки, куски старинной половой плитки, окрашенной в тосканский золотистый цвет. Наверное, ее привез сюда самый первый владелец «Аппассионаты», ее создатель синьор Спинотти, купец из Милана. Я узнала его имя из подписанного нами promesse de vente, где была изложена вся история имения. Мне нравится это имя, и, закрывая глаза, я вижу его как живого — веселого, толстого, чувствительного.

А еще мы нашли пруд! Вернее, его нашла Кларисса. Мишель! Папа! Иди сюда! Смотри! Кто бы мог подумать, что он сохранится в такой безводной пустыне. У прудика овальная форма, и в нем не больше двух метров длины. Он прятался под зарослями длиннолистых ирисов, диких лилий, еще каких-то неизвестных мне растений с толстыми стеблями и только благодаря им не высох. Но вода такая мутная и темная, что мы не можем определить, насколько он глубок.

— Может, он подпитывается нашим неуловимым источником?

Мишель становится на колени и вглядывается в илистую черноту.

— Вряд ли. Вода слишком неподвижная. Но все может быть.

Вспомнив об источнике, он выпрямляется и вглядывается в синее, безоблачное небо, словно надеется найти там разгадку.

А я смотрю на густую, как патока, воду, и мне очень хочется опустить в нее руку, пошевелить пальцами, почувствовать прохладную бархатистую влагу, полюбоваться, как капли с пальцев падают обратно в пруд. Но я все-таки не решаюсь, потому что не знаю, что живет там, под темной поверхностью. Оно может подняться со дна и укусить меня.

— О! Смотрите!

По воде пробежала короткая рябь, и тут же она опять стала гладкой, как зеркало. Мы с Мишелем напряженно вглядываемся в глубину, но ничего не видим.

— Там что-то двигалось. Я точно видела. Может, рыба?

— Скорее уж лягушка, chérie, но точно не рыба, — смеется Мишель. — В доме столько лет никто не жил.

— Когда у нас будет вода, я его вычищу, и мы поселим там рыбок.

— Угу, когда будет вода… — Он смотрит на часы. — Мне пора ехать.

* * *

Он находит месье Шарпи, агента по недвижимости, и уговаривает того дать письменное свидетельство, которое, наряду с фотокопиями наших паспортов и promesse de vente, убеждает Совет по водоснабжению в нашем праве на воду. В тот день Мишель возвращается домой как триумфатор, с победной улыбкой на лице. Он несется в гараж, поворачивает там главный вентиль, но воды по-прежнему нет.

Мы переглядываемся, не скрывая отчаяния. Неужели именно поэтому мадам Б. согласилась сделать нам такую скидку? Неужели мы купили ферму без воды? Кота в мешке, которым пугал меня отец?

— Что теперь? — спрашиваю я.

— Завтра придут люди из ЭДФ[51] подключать электричество. Вроде бы оно не должно влиять на подачу воды, но, может быть, все-таки влияет. Давай подождем до завтра, chérie. Если вода не появится… ну, тогда посмотрим.

* * *

Похоже, моим одиноким утренним походам на пляж «Палм-бич казино» пришел конец. Их сменили бестолковые и хаотичные семейные вылазки а-ля месье Юло из «Времени развлечений». С нами отправляется даже Памела. Раньше эти долгие, неторопливые заплывы служили мне своего рода медитацией перед началом трудного дня, полного почти бесплодных попыток восстановить заброшенный дом без всяких на то средств. Теперь вместо этого я имею багажник, забитый мокрыми полотенцами, купальниками и подтекающими бутылочками с шампунем. Не говоря уж о Памеле, которая в своей мокрой шерсти притаскивает в машину килограммов двадцать песка. Раньше я приходила, плавала и уходила в блаженном безлюдии, и все море было в моем полном распоряжении, а сейчас, к тому времени, когда весь наш отряд оделся и уселся в машину, на ведущем к пляжу бульваре Карно уже начался час пик. Естественно, я очень раздражена.

— Больше я такого не хочу! — срываюсь я на крик. — Это мое утреннее купанье!

Веселый шум в машине тут же смолкает, и повисает неловкое молчание. Наша поездка теперь напоминает похороны, а девочки отворачиваются, когда я обращаюсь к ним. Обе всерьез надулись.

Позже, за чашкой подогретого кофе — подогретого, потому что у нас кончилась вода и не осталось времени, чтобы наполнить канистры в деревне: в половине одиннадцатого должен прийти электрик из ЭДФ, — Мишель ласково упрекает меня. Он считает, что я вела себя не как член семьи.

— Ты просто не привыкла к этому, chérie. Девочки всё понимают, — говорит он и целует меня в нос.

Однако я в этом далеко не уверена. По-моему, они считают меня слегка чокнутой, а я и в самом деле ловлю себя на желании забиться в папоротники или спрятаться на дне нашего черного пруда.

Пока я в одиночестве предаюсь самобичеванию, появляется электрик, месье Дольфо, и с восхитительной легкостью подключает нас к электричеству. Вот если бы и с водопроводом все получилось так же просто! В присутствии Дольфо Мишель идет в гараж и еще раз поворачивает вентиль, но трубы никак не реагируют — из них не доносится даже шипения.

— Вы об этом, случайно, ничего не знаете? — спрашивает у электрика Мишель, и тот в ответ только качает головой и пожимает плечами.

Чтобы не впадать в уныние, мы решаем отпраздновать наш первый шаг в сторону цивилизации, отправляемся в огромный гипермаркет по соседству и покупаем там маленький, скромный холодильник. На обратном пути Кларисса обращает внимание на яркие афиши, приклеенные к фонарным столбам по всей деревне. Они сообщают, что сегодня вечером на пляже в Каннах состоится фейерверк. Девочка умоляет Мишеля отвезти ее вечером на набережную. Отец пытается отговорить ее, объясняет, что там будут толпы туристов и что с нашего склона мы увидим все гораздо лучше, но к мольбам сестры присоединяется и Ванесса, и в конце концов он уступает. А потому вечером мы усаживаемся в машину, берем с собой Памелу, которая, если оставить ее в одиночестве, может испугаться грохота салюта и умереть от сердечного приступа или сбежать и навсегда потеряться, и втискиваемся в длинную очередь автомобилей, с черепашьей скоростью ползущих вниз. На набережной буквально яблоку негде упасть из-за толп отдыхающих. Все парковки переполнены, и мой «фольксваген» невозможно никуда пристроить. Я уже готова бросить машину посреди дороги и отправиться дальше пешком, но Мишель предлагает другой выход. Мы отъезжаем на пару километров от города, находим пустой клочок пляжа и решаем любоваться салютом оттуда. Девочки о чем-то оживленно разговаривают со своим отцом, а я отхожу в сторонку и усаживаюсь на небольшой, выступающий в море каменный причал. Я все равно не понимаю ни слова из их разговора, а кроме того, нервы натянуты как струна и мне лучше побыть одной. Прямо у моих ног серебрится под луной море. Волны чуть слышно плещутся о причал, но этот мирный звук не может меня успокоить. Вдалеке, на городском пляже, начинается фейерверк. В небо взмывают огромные шары цветов французского флага — синие, красные, белые — и распадаются на тысячи сверкающих искр. Я чувствую себя иностранкой, чужой на этом празднике. Такое уже случалось со мной и раньше. Я много путешествую и часто оказываюсь одна в самых диковинных ситуациях, но на этот раз все гораздо сложнее. Я отдала буквально все, что имела (хоть это и не слишком много), и пустилась в авантюру с человеком, которого едва знаю. Окунулась в прекрасную мечту, даже не представляя, где вынырну. А в итоге имею ферму, которую не могу себе позволить, отсутствие воды и очень призрачную надежду ее отыскать, двух девочек, едва выносящих меня…

Рядом на причал плюхается Кларисса и тесно прижимается ко мне.

— Ти est très pensive, Carol[52]. Ты, случайно, не беременная? — справляется она без лишних предисловий.

— Не знаю. Возможно. А что, ты против?

— Нет, — трясет она головой после небольшой паузы, — просто мы с Ванессой об этом только что говорили.

— Да? А что вы говорили?

Она опять задумывается, а я с волнением жду ее ответа.

— Лучше бы это была девочка.

— Почему?

— Вы оба такие кудрявые. Мальчику это не пойдет.

От этого невинного замечания мое сердце немного оттаивает.

Позже, раздеваясь перед сном, я спрашиваю у Мишеля:

— Ты с девочками разговаривал о том, что у нас будет ребенок?

— Нет, с какой стати? — удивляется он. — Мы говорили о бассейне. Они считают, нам нужно выяснить, как за ним ухаживать.

— Может, сначала дождемся, чтобы в нем появилась вода? — не без сарказма осведомляюсь я.

— Я им пообещал и хочу сдержать обещание. Тогда у них хотя бы будет на что надеяться.

— Так вот что вы обсуждали так бурно? Бассейн?

Мишель смотрит на меня удивленно, потом на его дочерна загорелом лице появляется усталая улыбка.

— А в чем дело? — спрашивает он, аккуратно складывая рубашку на картонном ящике, играющем роль туалетного столика.

Я забираюсь в постель, мне в спину немедленно вонзается пружина, и я с головой закрываюсь простыней. Мишель стаскивает ее у меня с лица.

— Эй, в чем дело?

— Ни в чем. Просто я ненавижу этот матрас и хочу принять ванну.

На следующий день даже без традиционного утреннего купания и без всякого видимого повода хорошее настроение возвращается ко мне, и я нежно целую Мишеля на прощанье — он отправляется в душную, прилепившуюся к самому краю шоссе контору под названием «Piscines Azuréene (Construction et filtration — Produits — Accessoires — Robots de nettoyage)»[53], чтобы купить упаковку хлорных таблеток и прихватить пару буклетов с рекомендациями. Женщина за стойкой сообщает ему, что, поскольку бассейн долго пустовал, нам необходимо пригласить для консультации профессионала.

Уже через час, вздымая клубы пыли, на нашу дорожку влетает голубой фургон специалиста по бассейнам и, взвизгнув тормозами, останавливается у дома. Я спешу ему навстречу.

— Привяжите эту чертову псину, а то я немедленно уезжаю! — вопит водитель вместо приветствия, и бедную толстуху Памелу, тихо радовавшуюся жизни, волокут в бывшие конюшни и там привязывают к железному кольцу. Только тут она начинает лаять.

Из фургона выбирается удовлетворенный l'expert. Это грузный тип в мешковатых брюках, стоптанных туфлях и с прочно приклеившимся к нижней губе окурком. У него красные в прожилках глаза, темные висячие усы, и уже в одиннадцать утра от него невыносимо разит алкоголем. Едва взглянув на бассейн, он вздымает руки к небесам и начинает причитать:

— Бог мой! Он же построен в конце двадцатых!

— Ну и в чем проблема? — сурово справляюсь я.

Он кривится, критически осматривает меня, а потом начинает вышагивать по периметру бассейна, то наклоняясь, то вытягивая шею наподобие страуса.

— Это, конечно, весьма вместительное и солидное сооружение, — наконец заявляет эксперт, — но в нем ведь нет очистительных фильтров!

Хорошо, что девочки этого не слышат, потому что я уже понимаю: нас ждут плохие новости. Так оно и есть.

Через три дня после того, как бассейн будет наполнен водой — в том случае, разумеется, если мы ее найдем, — она зацветет и станет изумрудно-зеленой, а в таком климате это может представлять реальную опасность для здоровья. Короче говоря, мы не сможем просто залить в бассейн воду, как мечтали, — предварительно нам придется устанавливать очистительную систему, а ее приблизительная стоимость, названная нашим гостем, повергает меня в шок.

За ланчем Мишель все-таки сообщает об этой неутешительной новости девочкам, и они даже не пытаются скрыть своего разочарования. Как, впрочем, и я. Подавленные, мы возвращаемся к очистке территории.

В надежде поднять упавшее настроение Мишель весело кричит нам вслед:

— J’ai ипе bonne idée![54]

— Папа, пожалуйста, больше не надо твоих дурацких идей, — фыркает Ванесса, даже не оглянувшись в его сторону. — Весь этот дом — одна глупая идея, — доверительно сообщает она сестре, а я чувствую, как в горле встает комок.

— Гениальное изобретение! — как ни в чем не бывало продолжает Мишель. — Я придумал, как использовать пустой бассейн.

Но девочки по-прежнему не смотрят на отца, и он, грустный, уходит в дом. Правда, через пару минут возвращается с нашим старым кассетным магнитофоном и зачем-то спускается с ним в бассейн. Я заинтригована.

— Посмотрите-ка на своего отца, — окликаю я Ванессу и Клариссу, но они не реагируют.

Остановившись ровно посредине пустой чаши, Мишель опускает магнитофон на дно и вставляет в него кассету. Голос Стинга в сопровождении гитары многократно отражается от бетонных стенок и поднимается к самой вершине нашего холма. Мы втроем тут же забываем о своей нудной и изнурительной работе, и на наших расстроенных лицах расцветают улыбки. Побросав инструменты, мы бежим вниз, к бассейну. Мишель весело оглядывает своих трех потных и грязных девочек.

— Во всем плохом есть что-нибудь хорошее, — смеется он и подмигивает мне, а Памела лает от удивления, не в силах понять, с какой стати мы вдруг начинаем вопить как сумасшедшие и скакать под музыку.

В самый разгар этого слегка безумного веселья к дому подъезжает белый пикап «рено», и из него вылезает вчерашний электрик месье Дольфо. Он бросает на нас изумленный взгляд, а потом старательно притворяется, что не замечает орущего в пустом бассейне магнитофона, исходящей лаем толстой овчарки и трех прыгающих на дне обезумевших существ. От этой демонстративной скромности мы хохочем еще сильнее.

Месье Дольфо отводит Мишеля в сторонку, подальше от трех чумазых истеричек, и заводит с ним какой-то серьезный и крайне секретный разговор.

Выясняется, что вчера вечером он распил бутылочку вина со своим приятелем, водопроводчиком и по совместительству местным трубочистом, и в разговоре между прочим упомянул о проблеме, с которой столкнулись новые владельцы дома на холме. Quelle surprise![55] Оказалось, что его приятелю, родившемуся и выросшему здесь же деревне и в юности излазившему все ближайшие склоны, в точности известно расположение нашей водопроводной станции. И теперь месье Дольфо предлагает вечером заглянуть к нам в гости вместе с этим водопроводчиком, месье Ди Луцио. Общий восторг. Я несусь в деревню, закупаю несколько ящиков пива и заталкиваю их в новый холодильник, чтобы было чем угостить дорогих гостей. Но до поры до времени, наученная несколькими разочарованиями, я не позволяю себе радоваться. Кто бы мог подумать, что одна только мысль о льющейся из крана воде сможет привести меня в такой экстаз?

В час, когда вязкая дневная жара начинает сменяться вечерней прохладой, на нашей дорожке опять появляется дребезжащий белый «рено» (у которого, как позже выясняется, нет заднего хода), а за ним следует еще более древний автомобиль размером с небольшой автобус. Из кабины выбирается человек в грязном синем комбинезоне, с ног до головы покрытый сажей. Это сам месье Ди Луцио. Он со смехом объясняет, что весь день чистил камины, и белки его глаз сверкают, как у актера, загримированного негром. Я немедленно проникаюсь симпатией к нему и к его густому провансальскому акценту и предлагаю нашим гостям холодного пива. Месье Ди Луцио охотно соглашается, но при этом опасливо оглядывается по сторонам с видом напроказившего ребенка. Несколькими глотками осушив бутылку, он удовлетворенно треплет себя по внушительному животу и объясняет, что жена недавно посадила его на строгую диету.

Потом мужчины отправляются в экспедицию. Позже Мишель рассказывает мне, что втроем они пересекли границу нашей земли и попали в небольшую долину, отделяющую наш участок от узкой дороги, что спускается к деревне и к морю. Посреди этой долины стоит небольшое каменное строение, похожее на хижину пастуха.

— Вот ваша водопроводная станция, — торжественно провозглашает месье Ди Луцио.

Этот неведомый нам сарайчик был построен нашим славным предшественником синьором Спинотти в том же году, что и сама «Аппассионата». Тогда в имение входила и долина и холмы за ней. Теперь долиной владеет какой-то синдикат в Марселе, но право собственности на сарайчик, вмещающий электрощит, счетчик воды и электрический насос, а также право прохода к нему навсегда закреплены за хозяевами виллы. Толстая деревянная дверь заперта, но Ди Луцио, особо не церемонясь, взламывает ее и гордо демонстрирует Мишелю толстую трубу, тянущуюся к сараю со стороны городка. Первым делом мужчины пускают воду. Она с шумом вырывается из трубы и быстро заполняет небольшой каменный колодец в полу.

— Теперь включай электрический насос, — командует водопроводчик, и месье Дольфо торжественно жмет на кнопку.

Насос начинает трястись и дергаться, будто толстушка, исполняющая танец живота.

— Отсюда вода накачивается в резервуар на вершине холма, а уже оттуда течет вниз к дому, — объясняет электрик.

Мишель с двумя нашими спасителями запирают дверь и, довольные, спешат домой, чтобы выпить по второй бутылке вполне заслуженного холодного пива.

Ди Луцио делает долгий глоток и, прищурившись, вглядывается на верхушку холма. Мы толпимся вокруг него, как массовка вокруг главного героя, и с надеждой смотрим туда же. Большая черно-белая бабочка садится мне на плечо.

— Deux heures[56], — уверенно произносит наш эксперт.

Два часа. Мы шепотом, как заклинание, повторяем эти волшебные слова. Через два часа у нас будет вода!

— Quelle heure est-il?[57] — спрашивает любящая точность Ванесса.

Кларисса пожимает плечами. Она потеряла часы, пока собирала свои букеты или искала причудливые ветки среди мусора, выброшенного мной и Ванессой.

— Половина седьмого.

— Значит, в половине девятого? Ура!

* * *

Половина девятого наступает и проходит, а воды как не было, так и нет. Каждые полчаса один из нас, тяжело пыхтя и задыхаясь, взбирается на вершину холма, чтобы проверить, не начала ли она поступать в резервуар. И каждый раз посыльный возвращается, сокрушенно качая головой. Pas encore[58]. Пять часов спустя, когда мы ложимся спать, воды все еще не видно.

На следующее утро возвращается месье Ди Луцио. Он вооружается косой и садовыми ножницами и в сопровождении Мишеля, который уже наизусть знает каждый сантиметр здешних зарослей, отправляется на поиски лопнувших труб и протечек. Ничего подобного они не находят. Теоретически нет никаких причин, по которым вода не должна поступать в резервуар. В конце концов они опять добираются до каменного сарая и там обнаруживают, что насос, вчера так бодро заработавший после нажатия кнопки, сегодня мертв. Видимо, после стольких лет простоя это одно-единственное усилие доконало его. Нам нужен новый насос. Во время ланча происходит совещание с участием месье Дольфо, и мы узнаем, что стоимость нового насоса вместе с установкой составляет примерно десять тысяч франков. Это очень плохая новость: таких денег у нас уже нет, а мы ведь еще не расплатились с месье Парковка. Мы благодарим Дольфо и Ди Луцио за помощь и обещаем, что свяжемся с ними в следующий приезд. Они с сочувствием пожимают нам руки и, огорченные, уходят.

* * *

Ближе к вечеру из Англии на двух машинах приезжают мои друзья и привозят с собой несколько предметов обстановки: два больших глиняных горшка с Крита, которые будут дивно смотреться по сторонам ведущей в бассейн лесенки, другие полезные мелочи и, самое главное, мою почту. Мы даже не пытаемся скрыть своего огорчения из-за фиаско с водопроводом. Пока Мишель кормит их салатом и рассказывает всю водяную сагу в подробностях, я ухожу в нашу спальню, чтобы прочитать письма. В большинстве из них рекламные листовки, некоторые пришли от дальних друзей, из вторых рук узнавших о последних событиях в моей жизни — «звучит просто изумительно, дорогая!» — а кроме того, есть и письмо от моего агента. В нем может быть одно из двух: либо полученные на мое имя письма от поклонников, либо чек. Конверт совсем тоненький, и у меня в груди загорается надежда. Трясущимися руками я открываю его и про себя молюсь, чтобы это не был чек на какую-то смешную сумму вроде сорока семи пенсов, которые я недавно получила от Би-би-си за продажу моей программы одному карликовому кабельному каналу в Ботсване. В конверте оказывается банковское извещение о том, что на мой счет переведены деньги за несколько продаж моего фильма «Все существа, большие и маленькие». Этой суммы вполне хватит на новый насос. И еще на то, чтобы сделать первый взнос за очистительную систему для бассейна. Теперь я точно знаю, что у нас все будет хорошо!

Словно победным флагом, размахивая письмом, я выбегаю на верхнюю террасу. Семья и друзья, сидящие внизу, шумно радуются счастливой новости и поднимают за нее бокалы.

Мишель садится в машину и мчится в деревню звонить месье Дольфо, а мы тем временем накрываем стол и меняем кассету в магнитофоне. Ликующая музыка эхом отражается от склона. Проблема с водой решена!

Сколько важных вещей мы в городах принимаем как должное. Простейшая радость умыться и почистить зубы. Неземное блаженство намылиться с головы до пят и взбить на голове пышную шапку шампуня… Ванесса находит течь в одной из труб — из крошечной дырочки, как из гейзера, вырывается фонтанчик. Девочка прыгает в нем, скользит по намокшей земле, вопит и хохочет. Ее восторженные крики заставляют замолкнуть даже цикад.

* * *

— Видите, дом выходит на юго-запад. Из окон виден Каннский залив и гавань Фрежюса. А если встать на цыпочки на верхней террасе или по приставной лестнице подняться на нашу плоскую, посыпанную гравием крышу, можно ясно увидеть два дремлющих у каннского берега острова-ящерицы, Леренские острова.

По вечерам вдоль дороги, бегущей по самому краю берега, зажигаются фонари, и с нашей верхней террасы она кажется бесценным бриллиантовым ожерельем, небрежно брошенным на берег чьей-то рукой. А иногда горы Эстерель бывают дымчато-голубыми и напоминают японскую гравюру. На закате небо над ними становится нежно-розовым и похожим на стаю фламинго из какого-то миража.

Наши друзья вслед за нами начинают проникаться очарованием этой заброшенной фермы, а значит, мы теперь не одиноки. И, возможно, не такие уж сумасшедшие.

Благодаря нашим гостям отель месье Парковка теперь полон. Он с удовольствием вывешивает табличку «Complet» и отныне готов навсегда забыть о случаях незаконного пользования душем. Мы рассчитываемся с ним, а Ванесса и Кларисса собирают свои вещи, чтобы перебраться к нам на виллу. И — самое главное! — они делают это с радостью.

* * *

— Papa! Papa, viens içi![59] — кричит Кларисса.

Мы бросаем инструменты и спешим к ней. Сестры стоят на коленях и смотрят в темную гладь пруда.

— Il у a des poissons![60]

Я так и знала! С того знойного, комариного утра, когда мы обнаружили пруд, я часто возвращалась к нему и пытливо вглядывалась в непроницаемую, как черное стекло, поверхность. Кларисса, всегда занятая маленькими тайнами живой природы, весь последний час банками набирала воду под краном — какая невероятная роскошь! — и таскала ее в пруд. Свежая вода взбаламутила тину и тех, кто жил в ней. И вот почти на самой поверхности плавают три большие рыбины — каждая не меньше фута в длину.

— C’est incroyable![61]

Мы все вчетвером, точно страдающие от жажды мартышки, склоняемся к пруду и разглядываем его обитателей. Это либо карпы, либо огромные золотые рыбки. Со дна поднимается еще одна. И еще. Всего мы насчитали их пять или шесть. А может, и семь — трудно сказать точно, потому что они то появляются, то снова уходят на глубину. Но первые три были самыми большими.

— И как же они здесь выжили? — вслух удивляюсь я.

— Наверное, питались планктоном и водорослями. Но все равно это чудо.

И правда, чудо. Еще одно свидетельство того, что «Аппассионата» жива. Интересно, какие диковины ожидают нас завтра?

* * *

Откуда ни возьмись у нас объявляется еще один и на этот раз не слишком приятный гость — пожилой джентльмен, у которого дело к Мишелю. Он писатель и хочет продать ему свой сценарий. Мы не в силах понять, как ему удалось отыскать нас. К счастью, наши примитивные жилищные условия избавляют нас от необходимости предлагать ему ночлег, но вежливый и добросердечный Мишель все-таки приглашает его остаться на обед. Еду мы готовим на барбекю все вместе и получаем от этого огромное удовольствие.

Стол накрыт под Magnolia Grandiflora. Отсюда открывается изумительный вид на горы и море. Золотой свет старинной масляной лампы, которую я привезла из Англии, играет на лицах гостей. Журчание воды, льющейся в бассейн, вплетается в «Легкую жизнь» Билли Холидей. Мы не возражаем. Сам по себе этот звук кажется нам райской музыкой, несмотря на то что, по нашим подсчетам, такими темпами бассейн будет заполняться три недели. Крис, один из самых старых моих друзей, предлагает купить нам несколько садовых шлангов в качестве подарка на новоселье. Мы выпиваем за это и обещаем, что будем счастливы видеть его у себя и в будущем году.

Для нашего нового гостя мы в подробностях повторяем всю историю поисков и обретения воды. В ответ он, будто старая мрачная Кассандра, цедит:

— Раз уж проблема с водой была, то будет и всегда. Вот в моем доме в Испании… — и рассказывает нам о своих бедах с таким удовольствием, точно желает и нам таких же.

Веселый шум за столом смолкает, и теперь слышно только журчание воды, треск неугомонных цикад да грудной голос Билли Холидей.

— Но мы-то решили свою проблему. Теперь у нас есть вода! — жизнерадостно замечаю я.

— А кроме того, всегда есть вино, — подхватывает Мишель и наполняет всем бокалы.

* * *

Позже наши многочисленные гости рассаживаются по машинам и отправляются в уютный и гостеприимный отель месье Парковка, где наверняка заглянут в бар и выпьют еще стаканчик перед сном. На прощанье мы долго целуемся, обнимаемся, шутим и обещаем друг другу, что в следующие несколько дней непременно выберемся на пляж и поездим по знаменитым блошиным рынкам Лазурного Берега. Наконец шум двигателей смолкает в темноте, и мы остаемся одни. Еп famille[62].

Перед тем как отправиться спать, мы еще несколько минут сидим, обнявшись, и любуемся на звездный ковер над головой: мужчина, две обожающие его дочери и его новая женщина. Актриса, чужой человек, совсем непохожая на маму. Мы никогда не говорим о наших отношениях. Иногда я замечаю в поведении девочек растерянность или что-то похожее на чувство вины. Особенно сегодня, когда они получили толстое письмо от Матап, схватили его, точно две маленькие белки, и унесли в свою комнату, чтобы прочитать там без посторонних. Я понимаю, что зарождающаяся симпатия ко мне может казаться им предательством по отношению к матери и к прошлой жизни своих родителей, но все-таки мне кажется, мы стали немного ближе. Жаркими вечерами, разбитые после тяжелой дневной работы, обреченные на молчание из-за незнания языка, мы понемногу учимся понимать и принимать друг друга. А сейчас, расцеловавшись, мы отправляемся спать.

У Мишеля из-за всех этих бесконечных экспедиций вверх и вниз по склону и из-за ужасного матраса разболелась спина, но это нисколько не мешает ему спать. Я же лежу с открытыми глазами, и в голове крутится тысяча разных мыслей — в частности, о том, что не мешало бы купить настоящую кровать. И все-таки я счастлива. Я люблю этого доброго и красивого человека, мирно спящего рядом. Я уже люблю этот старый дом, хотя только сейчас начинаю понимать, какая огромная задача стоит перед нами. Но мы ведь никуда не спешим. Это наше первое лето на вилле, и она еще даже не принадлежит нам. Зато уже есть электричество и вода, а значит, здесь вполне можно жить. Завтра в бассейне начнут устанавливать очистительную систему. Для готовки у нас есть барбекю. Прибавьте к этому свежайший салат с великолепного рынка в Каннах, широкий выбор самых лучших сыров, теплый, только что из духовки, хлеб и неограниченное количество местного вина. Скажите — можно ли питаться лучше? Когда мы вернемся сюда на Рождество, Мишель обещает научить меня готовить на открытом огне. Я ворочаюсь, стараясь обогнуть яму и самые злые пружины, и закрываю глаза. Пусть мне приснится наша первая зима на «Аппассионате»: поленья, пылающие в камине, зажаренная на огне индейка и неторопливые прогулки в лес за хворостом. Сквозь надвигающийся сон я слышу дробный глухой перестук где-то наверху.

Что-то происходит на нашей крыше. Как будто по ней бегают чьи-то маленькие ножки. Неужели крысы? Перестук становится все громче и быстрее. И только тут я понимаю, что идет дождь. Первый дождь после долгих знойных и засушливых дней. Лежа под тонкой простыней, я вслушиваюсь в него и жадно вдыхаю новые, головокружительные запахи вымытой природы. Наверное, небеса разверзлись специально для того, чтобы помочь нам побыстрее наполнить бассейн. Под звук барабанящих по крыше струй я сладко засыпаю.

Утром я встаю первой и, еще не проснувшись, бреду на кухню, чтобы сварить кофе. Каково же мое удивление, когда босыми ногами я вдруг чувствую что-то мокрое! Я смотрю вниз и вижу на томатно-красной плитке три небольшие лужицы. Я уже готова обвинить бедную Памелу в том, что ночью она пробралась на кухню в поисках еды и оставила нам сувенир, но потом поднимаю голову к потолку и вижу три маленькие дырочки в облупленной штукатурке. Только тут до меня доходит весь ужас случившегося.

— Мишель! — кричу я. — Мишель, у нас течет крыша!

Кабаны и Анри

У нас уже нет денег ни на починку крыши, ни на штукатурку, ни на одну из сотни других первоочередных задач. А ведь нам еще предстоит окончательно выкупить дом. По ночам я просыпаюсь в холодном поту, потому что мне снится мадам Б., зловещим шепотом говорящая: «Если вы ошибетесь, то потеряете все… все». Мы уже вложили в «Аппассионату» гораздо больше, чем собирались на этом этапе. И все-таки главная проблема с водой решена, и, посовещавшись с Мишелем и девочками, мы решаем расслабиться и отложить заботы обо всем остальном на потом. В конце концов, мы еп vacances[63].

В нашей с Мишелем спальне широко распахнуты окна, и мы первыми в доме приветствуем рассвет. Наша комната окнами выходит на запущенную заднюю террасу, затененную двумя душистыми эвкалиптами и вечнозеленым португальским дубом, чьи серебристые листья напоминают оливковые. Здесь же на террасе мы и завтракаем, пока девочки еще спят: кофе, тосты, свежие фрукты. С нее единственной в доме не видно моря, но все рано она мне нравится, потому что принадлежит только нам.

Первые лучи солнца пробиваются через верхушки деревьев и сулят еще один жаркий день. Пока я варю кофе, Мишель садится в машину, проезжает километр до деревни и покупает хлеб в пекарне, начинающей работать в три ночи. Он привозит домой еще теплые багеты, pain аи chocolat[64], такую легкую, что практически тает во рту, и sable, круглое печенье с миндалем, на которое я, несмотря на вечную борьбу за фигуру, набрасываюсь с жадностью, достойной Памелы.

Утренние поездки на пляж уже забыты. Вместо этого я иду к бассейну и спускаюсь в него по ступенькам: он еще полупустой и нырять опасно. Вода в его мелком конце доходит мне только до бедер. По-собачьи загребая руками, я добираюсь до глубокого края и там с удовольствием делаю несколько кругов. При этом я стараюсь не плескаться особенно громко, чтобы не разбудить девочек, которые только в полдень распахивают ставни навстречу слепящему солнцу.

В первые две недели мы трудились до изнеможения и теперь с удовольствием привыкаем к более легкому, ленивому ритму. Я возвращаюсь к работе над своим первым романом. Сюжет уже придуман, и Мишель успел предложить его нескольким студиям и даже договорился о финансировании сериала в Австралии в конце этого года.

Сам он теперь не выходит из дома без фотоаппарата. Фотография — это его страсть. Разумеется, готова уже целая серия снимков нашего дома «до и после», но больше всего Мишель любит фотографировать деревья и цветы. Он часами любуется через объектив на заросли мелких желтых роз. Просто удивительно, какое количество садовых цветов сумело выжить на заброшенном участке и приспособиться к новым условиям.

Наблюдая за тем, как Мишель с Клариссой вместе рассматривают бутоны и увлеченно обсуждают нежную сеть прожилок на листике или форму травинки, я начинаю замечать очевидное сходство между отцом и дочерью. Они на несколько часов исчезают в зарослях и там ищут и раскрывают все новые тайны природы. Настоящие дети земли. Впрочем, по-своему мы все дети земли, потому что все четверо — Тельцы.

Итак, Мишель и Кларисса рыскают по участку, Ванесса у бассейна грызет яблоки и загорает, тысячи пчел жужжат, собирая мед, а я решаю произвести полную инвентаризацию наших владений, начав с деревьев. Насчитываю пятьдесят четыре оливковых дерева вдоль террасы и за домом. Может, выше на склоне есть и другие, но пока до них не добраться. Я припоминаю все рассказы и мифы, которые мне приходилось слышать или читать об оливе, самом древнем из деревьев. Кажется, в Прованс их два или три тысячелетия назад привезли греки, торговавшие по всему Средиземному морю.

Я твердо решила культивировать доставшиеся нам деревья. Сами по себе оливки горькие, и их нельзя есть, просто сорвав с дерева. Зато я знаю три способа их использования в кулинарии: из них можно выжимать оливковое масло; их можно солить или мариновать, а потом подавать к аперитивам или добавлять в салат, а еще из них можно делать тапенад — пасту, изобретенную месье Менье из Марселя в конце девятнадцатого столетия. Ее название происходит от прованского слова tapéno, означающего каперсы. Оливки, каперсы и анчоусы (лучше всего свежие, из Камарга) перемалываются, а получившуюся пасту намазывают на горячий поджаренный хлеб и подают с холодным вином. Это изумительно вкусно.

Наверняка есть и еще какие-то способы извлечь пользу из этих удивительных древних деревьев, но мне они пока неведомы. Пока я успела узнать только, что их ветки горят лучше любого другого дерева, а это значит, что нам надолго хватит топлива: все оливы нужно подстричь. Их крона чересчур густая и высокая. Я читала где-то, что между ветвями правильно подстриженной оливы должна легко пролетать ласточка, не задевая их крыльями. Бродя по участку с тетрадкой в руке, я старательно припоминаю подобные обрывки полезной информации и обещаю себе, что, когда в следующий раз поеду в Канны, непременно куплю там книгу о том, как ухаживать за оливами. Но мне ясно, что одной книги здесь мало и нам не обойтись без помощника, который возьмет на себя эту сложную и очень специфическую работу. В Провансе таких специалистов уважают и высоко ценят. Пока я даже не представляю себе, к кому можно обратиться, но не сомневаюсь, что в свое время нужный человек найдется.

Еще у нас есть четыре миндальных дерева, самое большое из которых растет на одном уровне с бассейном, справа от дома и слева от убитой морозом апельсиновой рощицы. Оно опасно клонится на один бок, и его надо срочно подрезать и укрепить, иначе первый же мистраль вырвет его с корнем, а вместе с ним и кусок соседней каменной стены. Мне бы очень не хотелось терять этого красавца. Его нежно-розовое цветение будет отлично видно с нашей главной террасы. Миндаль цветет раньше остальных деревьев, и я надеюсь, мы сможем полюбоваться им уже в феврале. А потом будут плоды, которые мы станем извлекать из похожей на мохнатую гусеницу кожуры и жарить на огне.

Наша крошечная апельсиновая рощица представляет собой печальное зрелище. Все шесть деревьев мертвы. Перед отъездом надо будет их спилить.

Слева от дома, на нависшем над морем уступе я разглядела две вишни. Их тоже не мешало бы подстричь, а собирать урожай мы будем, наверное, во время Каннского кинофестиваля. Тогда вместо попкорна можно будет брать с собой на просмотры сочные красные ягоды. Напротив вишен растет большой лавр, к которому из-за зарослей невозможно подобраться. Зато я уже чувствую запах будущих супов и рагу, приправленных розмарином, собственным оливковым маслом и только что сорванным лавровым листом.

Пока я насчитала восемь фиговых деревьев, и одно из них — просто гигант. Его изрытый морщинами, искривленный ствол наводит на мысли о каких-то доисторических чудовищах. Оно бросает густую тень на ведущую к дому дорожку и прячет уродливый бетонный столб с проводами, который надо будет снести, как только у нас появятся деньги на подземный кабель.

Несколько веток нависают прямо над бассейном. Я представляю себе, как приятно будет в перерывах между энергичными заплывами отдохнуть на спине и полакомиться спелыми плодами прямо с дерева. Раньше я никогда особенно не любила инжир, но, возможно, здесь мои вкусы изменятся. Что-то гедонистическое и сексуальное есть в этих плодах со сладкой мякотью, густым соком и множеством семян. Они ассоциируются у меня с пирами в римских термах и с рабами, подносящими гостям целые подносы спелых фруктов. Задрав голову и придерживая одной рукой панаму, я пытаюсь обнаружить в массе зелени хоть один цветок, но не нахожу. Интересно почему? И как же тогда происходит опыление? Жаль, если пчелам не доведется попробовать этого сладкого сиропа.

* * *

Я сняла свои часы уже две недели назад и с тех пор, кажется, ни разу ими не пользовалась. Время теперь я определяю по солнцу. Оно поднимается из-за холмов, пробирается в нашу спальню и завтракает вместе с нами. Между завтраком и ланчем навещает вишневые деревья, в полдень стоит прямо у нас над головой, а потом, совершив плавную дугу над морем, ненадолго зависает на западе и неторопливо прячется за холмами, оставляя после себя кроваво-алый след на небе.

Сейчас оно стоит высоко над Фрежюсом. Четыре часа, пора пить чай. Я разворачиваюсь и медленно бреду к дому, где на кухне меня ждет по-стариковски капризный прародитель всех электрических чайников. А куда же подевались Мишель с девочками?

Я продолжаю размышлять над своим списком. Хорошо бы посадить яблони, мандариновые и лимонные деревья; спилить погибшие апельсиновые и еще посадить груши… Нет, одну грушу я, кажется, видела. Она растет на уступе ниже бассейна, примерно там, где завтра начнут устанавливать очистительную систему. На ней есть даже несколько плодов довольно жалкого вида и все изъеденные червями. Грушу тоже надо будет привести в порядок. Мне всегда хотелось иметь настоящий фруктовый сад. Когда я была совсем маленькой, родители купили дом с садом, но мы там не жили постоянно, а несколько коротких визитов были единственными случаями, когда я видела, как мой отец копается в земле. И еще неплохо бы завести небольшой виноградник. Интересно, где разбивал его синьор Спинотти?

Мечты, мечты… Но ведь говорят, что мечты — это топливо для реальности. Я горжусь тем, сколько мы успели сделать этим летом при весьма ограниченных средствах. «Аппассионата» уверенно возрождается, и дом уже зажил собственной жизнью. Свет и тени, краски, формы и запахи как будто разговаривают с нами.

* * *

Мишеля с девочками по-прежнему не видно и не слышно, и я решаю не заваривать чай, тем более что я его не люблю. Вместо этого можно вытащить уродливый полосатый шезлонг на верхнюю террасу и спокойно посидеть там, любуясь на море. Я могу смотреть на него часами, наслаждаясь непрерывным движением и игрой света на волнах. У меня уже давно не было такой возможности. Слишком давно. Время идет, а я смотрю, слушаю, наблюдаю, и тревоги с заботами постепенно отступают. На земле даже в полной тишине постоянно бурлит жизнь. Муравьи, ящерицы, жуки и цикады занимаются своими делами, добывают пищу, отбиваются от врагов, ухаживают, спариваются, радуются теплу или страдают от жары. У них не бывает каникул.

Как, впрочем, и у меня. Конечно, случается несколько коротких дней или недель передышки, как сейчас, но по большому счету — нет. Ведь даже теперь я поворачиваю штурвал своей жизни и становлюсь на новый курс. Беру свою судьбу в собственные руки, превращаю мечту в реальность. И не может быть ничего важнее и священнее этого — выбрать свой путь, не пропустив ни одного указателя судьбы.

— Чем это ты занималась все утро?

— А, привет! Пересчитывала деревья.

Вернулись Мишель с Клариссой, пыльные и запыхавшиеся. Девочка показывает мне маленький карандашный рисунок, сделанный во время прогулки. Он очень хорош, и я говорю ей об этом. Радостно просияв, она скромно отвечает:

— C’estla lumière[65].

Да, здесь, на Лазурном Берегу, и вправду какой-то особенный свет, и недаром он привлекает сюда столько знаменитых художников. Каждый день я замечаю его новые оттенки и состояния. Иногда он бывает таким чистым, что ослепляет, а иногда облака, ветер или жара привносят в него новые оттенки. Иными словами, свет здесь живой, а потому способен оживлять пейзажи и даже фотографии, а созерцая его, можно познать самого себя.

* * *

А вот созерцание Памелы доставляет мне гораздо меньше удовольствия. Я с тревогой слежу за тем, как, тяжело дыша, она перебирается из одного кусочка тени в другой, не в силах найти спасение от дневной жары. Всю свою жизнь собака прожила в предместье Парижа, и, мне кажется, безжалостное местное солнце просто убивает ее.

— У нее не выдержит сердце, — мрачно предсказываю я.

Все остальные подшучивают над моей страстью все преувеличивать, но я твердо стою на своем и как-то утром за завтраком объявляю, что с сегодняшнего дня наша толстуха садится на строгую диету.

— Кэрол, ну почему ты такая зануда? — ворчит Ванесса. — Пей свой кофе и оставь бедняжку Памелу в покое.

— А ты что об этом думаешь? — поворачиваюсь я к Мишелю, но он меня не слышит. Наподобие Памелы, он стоит на четвереньках и пристально смотрит на стену.

— Тебе же хуже будет, — предупреждает меня Кларисса.

— Идите-ка сюда, посмотрите на этих ребят!

Мы подходим к нему и видим, как мохнатые коричневые гусеницы, выстроившись в цепочку примерно метр длиной, дружно ползут куда-то по нашей стене.

— Похоже, они знают, куда идут.

Да, они явно знают и двигаются довольно быстро. Может, они направляются в какое-то известное только им укромное местечко, где состоится волшебное превращение гусениц в бабочек? Все вчетвером, опустившись на четвереньки, мы завороженно наблюдаем за этой необыкновенной процессией и, наверное, со стороны выглядим довольно забавно.

За час, прошедший после завтрака, гусеницы успели спуститься по каменной стене, пересечь террасу и заползти в дом, а мы, забыв про свои дела, следили за их путешествием. Потом они вышли из дома, оставив ясный след на пыльном полу большой гостиной, до которой у нас пока не дошли руки, пересекли еще одну террасу и спустились по колонне. Сейчас они маршируют мимо бассейна по направлению к зарослям папоротников. Неужели они в них и скроются? Или, может, им не понравится этот первозданный хаос и они вернутся в дом? Теперь я наблюдаю за ними одна, потому что уже наступил самый жаркий час сиесты и все остальные отправились вздремнуть. Цепочка гусениц похожа на крошечный поезд, едущий открывать неведомые земли. Или на трактор, который пересекает Россию, направляясь в Сибирь. Вот колонна достигла границы папоротников, без малейшего колебания углубилась в заросли и исчезла в них. Bonne chance!

Я не устаю любоваться местными бабочками. Их тут огромное количество, самых разнообразных цветов и размеров. Наверное, через пару недель я стану пристальнее вглядываться в каждую, гадая, не она ли оставила когда-то автограф на пыльном полу нашей гостиной.

* * *

Я совсем расслабилась, больше никуда не спешу и с удовольствием смотрю, как медленно утекает время. Это весьма приятное занятие позволяет мне замечать всякие мелочи, на которые в своей обычной, в своей настоящей жизни я никогда не обратила бы внимания.

Ведро, которым мы носили воду в туалет, пока в доме не работал водопровод, теперь стоит в верхней кухне — если, конечно, можно назвать кухней помещение, оборудованное только жалкой алюминиевой раковиной, неработающей посудомоечной машиной, наверное самой древней из всех посудомоечных машин на свете, электрическим чайником примерно того же возраста да старым, изъеденным жучком буфетом. Я поставила его прямо под тремя зловещими дырочками в потолке. Каждый раз, заходя в кухню, я с опаской поднимаю на них глаза, а они мрачно смотрят на меня в ответ, будто три одноглазых циклопа. На семейном совете было решено, что лучшее, что мы можем сейчас сделать с текущей крышей, — это не обращать внимания. К счастью, после того тропического ливня у нас не выпало ни одной капли дождя. И все-таки я сомневаюсь, что моего легкомыслия хватит надолго.

Я неторопливо прохожу по сумрачным, пыльным комнатам, где благодаря толстым каменным стенам сохраняется подобие прохлады, выхожу на верхнюю террасу, и зной наваливается на меня, как шерстяное одеяло. Я сажусь на стул и прислушиваюсь. Из кустов на секунду выпархивают и вновь ныряют в зеленую гущу маленькие птички, чья песня похожа на нежные трели птиц-колокольчиков. Я слышала их в прошлом году во время съемок в Мельбурне, но даже не подозревала, что они встречаются и в нашем полушарии. Иногда, заслышав их щебетание, я бросаюсь в дом в надежде, что это звонит мой агент, и только потом вспоминаю, что у нас нет телефона.

Я бы могла делать кучу полезных вещей: работать над романом, мыть стены, отскребать с оконных рам въевшуюся грязь, нервничать из-за мадам Б. и гадать, состоится ли покупка, или мы просто проводим лето в царстве фантазий, которые непременно закончатся финансовым крахом. А вместо всего этого я просто сижу, слушаю пение птиц и наслаждаюсь жизнью.

Приближается вечер, и мне приходится встать, чтобы покормить Памелу. Ее миску мы поставили у стены каменного гаража, подальше от кухни и съестных припасов. Она моментально проглатывает все, что я принесла, и смотрит на меня с ненавистью. Я явно недооценила любовь Памелы к еде. Утешает меня только то, что собака вроде бы немного похудела. До вчерашнего дня она только лежала под кустами и дышала так тяжело, словно пришел ее последний час, а вчера вечером, когда Мишель пошел к баку в конце дорожки относить мусор, поплелась за ним. Слава богу, Памела становится активнее!

* * *

Хотя наша вилла называется «Аппассионата», я до сих пор не нашла в саду ни одного страстоцвета. Возможно, они и затерялись где-нибудь в джунглях, но я решаю не ждать и отправляюсь в местный питомник, чтобы купить рассаду и заодно двадцатикилограммовый мешок садовой земли. Там я не могу отвести глаз от маленького гранатового деревца, охапок кудрявой вьющейся герани и от десятков разноцветных роз, не говоря уж о бананах, лимонах и пальмах. Список бесконечен, но мне приходится быть благоразумной. Я обожаю питомники, les pépinières (кстати, так же называются и школы для начинающих актеров). Мне нравится тут все: буйство зелени, тропические, влажные ароматы, яркие пятна экзотических цветов, искусственная прохлада и — теперь еще больше, чем прежде! — непрерывно сыплющаяся из специальных шлангов мелкая водяная морось. Я провожу в питомнике пару часов, не замечая времени, которое, надо сказать, могла бы использовать с куда большей пользой.

По дороге домой мне надо остановиться в деревне, чтобы купить зеленого салата и еще кое-какие припасы. Оставив машину на парковке, я перехожу площадь, на которой несколько стариков в шляпах и черных очках, похожих на мафиози-пенсионеров, всегда играют в шары, и захожу в crémerie-fromagerie[66]. Там я запасаюсь двумя головками козьего сыра и двумя зажаренными на вертеле экологически чистыми цыплятами, щедро приправленными травами и чесноком. Ими мы сегодня поужинаем у себя на террасе.

Я уже собираюсь уезжать, когда рядом со мной останавливается старый фермерский фургон. Мне случалось видеть его и раньше, и он постоянно возбуждал мое любопытство, потому что в дребезжащей машине, только что не связанной веревочками, хозяин постоянно возит пеструю компанию домашних животных. Они кудахчут, крякают и блеют, но не делают никаких попыток убежать, хотя фермер и оставляет дверь открытой настежь. Каждый раз, когда фургон приезжает в деревню, повторяется одна и та же процедура. Хозяин выгружает из него три деревянных ящика с небольшими пластмассовыми банками. Они доверху наполнены золотым оливковым маслом, а в масле плавают куски козьего сыра, обваленные в прованских травах. Хозяин заносит ящики в crémerie-fromagerie, а потом достает из машины окорока, как правило не меньше десятка, обернутые в тонкую хлопковую ткань. Бородатый и остроглазый владелец вполне современного магазина и это огородное чучело, которое, похоже, ни разу в жизни не причесывалось и спит прямо в этой же изъеденной молью одежде, делают свой маленький бизнес тут же, на глазах у терпеливо ждущих покупателей. Каждый окорок тщательно взвешивается, и пухлая пачка купюр отправляется в карман фермера, после чего, топая резиновыми сапогами — это в такую-то жару! — он возвращается к своему передвижному зверинцу. Я никак не могу понять, зачем он возит его с собой. Первый раз, когда я его увидела, в машине ехали две белые козы, четыре утки, полдюжины куриц и несколько гусей. Все они стояли, плотно прижавшись друг к другу, только курицы сновали между козьими ногами. Тогда я подумала, что он везет их на продажу или на бойню, но оказалось, что это не так. Просто они составляют ему компанию в дороге и, кажется, нисколько против этого не возражают. Может, у него нет жены, которая позаботилась бы о них дома? Судя по его виду, так оно и есть. А если бы свиньи не превратились в окорока, он бы тоже взял их с собой? Но владелец магазина — его постоянный клиент, значит, какие-то свиньи должны остаться дома, иначе откуда он будет брать jambon[67]? Позже я узнала, что окорока — это не его продукция. Их производит фермер-сосед, а он только доставляет в город и таким образом покрывает стоимость бензина. Сам этот чудак зарабатывает деньги только на козьем сыре и на домашней птице. А жены у него и вправду нет.

Дома я кладу продукты на стол в нижней кухне и возвращаюсь в машину за землей и рассадой. Увы, в спешке я забываю запереть дверь, а когда десять минут спустя прохожу мимо, то вижу на кухонном полу обрывки двух бумажных пакетов из-под цыплят. Чуть позже выясняется, что даже сыр исчез. Я торопливо обхожу сад и под кипарисами нахожу мирно спящую Памелу, окруженную кучей обглоданных костей и целой армией муравьев, которые уже принялись за куриные останки. Решив, что наказывать животное, тем более чужое, бессмысленно, я сажусь в машину и снова еду в деревню за новыми цыплятами и сыром. Владелец магазина и его жена взирают на меня с изумлением, когда я покупаю ровно то же, что полчаса назад, а я лепечу какие-то объяснения о неожиданных гостях — мне стыдно признаться, что наш ужин слопала собака.

Тени становятся все длиннее, а истерический треск цикад — все глуше. Наступает вечер. Ванесса зажигает на террасе противомоскитные свечи и мою масляную лампу, и между перилами балюстрады вспыхивают золотые светящиеся шары. Мы с Мишелем торжественно сажаем у стены близ входной двери мою рассаду и выпиваем в ее честь по бокалу холодного розового вина. Нежные ростки страстоцвета, наша первая покупка для сада, своего рода символ. Кларисса щедро поливает их, а Ванесса щелкает фотоаппаратом. Уж скоро наше первое лето на «Аппассионате» закончится, но некоторые мгновения навсегда останутся с нами. Я буду хранить эти счастливые воспоминания в памяти и черпать в них силу и радость. А сейчас я просто любуюсь Мишелем, стоящим рядом со своими девочками-подростками, и гадаю, что же принесет нам будущее.

* * *

К такому я не была готова. Добродушная и флегматичная Памела, лишенная привычного рациона, превратилась в хитрого, безжалостного хищника и объявила мне войну. Этим утром обнаружилось, что мусорные баки, не только наши, но и двух ближайших соседей, опрокинуты и тщательно проинспектированы. На земле и вдоль дороги валяются пустые консервные банки, обгрызенные куски хлеба, разорванная упаковка и куча другого мусора. Я трачу полчаса на то, чтобы запихнуть все это обратно в баки. В пришпиленной к крышке записке от нашего соседа содержится вежливое требование держать животное на привязи, раз уж мы не можем отучить его от дурной привычки рыться в les poubelles[68]. Пристыженная, я пишу письмо с извинениями и опускаю его в их почтовый ящик. Такого больше не случится, обещаю я.

Такого действительно больше не случится, потому что девочки и толстуха Памела сегодня уезжают. Какая суматоха! Какой бедлам из наполовину упакованных сумок, сломанных молний, потерянных расчесок, мокрых купальников, подарков для мамы, которые оказываются très fragile[69], завывающих фенов и встревоженной собаки, еще не подозревающей, что ее, бедняжку, сегодня повезут в ужасной клетке в багажном отделении самолета. К счастью, вся эта бурная деятельность не оставляет нам времени на грусть. Наконец все более или менее упаковано, и мы вчетвером отправляемся в Ниццу, в аэропорт. Это только первые проводы из многих, которые ожидают нас впереди. Отныне вся моя жизнь будет состоять из поездок сюда и отсюда, из радостных встреч и грустных прощаний. Я успела полюбить девочек: Ванессу, так бурно переживающую свой переходный возраст и с трудом привыкающую к зарождающейся юной сексуальности, и Клариссу, спокойно и безмятежно ждущую своего скорого расцвета. Надеюсь, что и они чувствуют ко мне что-то подобное, что это чудесное лето сблизило нас. Я очень хочу, чтобы они полюбили меня — не как мать, конечно, но как хорошего друга. Разумеется, мы ни слова не говорим о чувствах, но обе девочки на прощанье неловко обнимают меня и уходят прочь со своими многочисленными сумками, пакетами и свертками. Оглядываясь от стойки паспортного контроля, они машут руками и посылают многочисленные воздушные поцелуи своему отцу и, надеюсь, хотя бы один его новой женщине.

Их отъезд — это первая примета приближения осени. На следующей неделе и Мишелю надо возвращаться в Париж. У меня пока нет работы ни в театре, ни в кино, и я решаю остаться здесь, в «Аппассионате», чтобы серьезно заняться романом и просто потому, что мне пока не хочется уезжать. Мишель будет прилетать ко мне на выходные.

Последнюю неделю вместе мы проводим каждый за своим рабочим столом, готовясь к тому, что французы называют la rentrée — к возвращению из летнего отпуска. Стол Мишеля — шаткое деревянное сооружение, купленное на одной из brocantes[70] вблизи Антиба, — стоит в тени Magnolia Grandiflora. Я выяснила, что родина этих великолепных деревьев — южные штаты Америки. Там их обнаружил ботаник Плюмье, отправленный Людовиком XIV на поиски экзотических растений для королевских садов. Первые экземпляры появились во Франции в начале восемнадцатого столетия. Их назвали в честь Пьера Маньоля (1638–1715), директора Ботанического сада в Монпелье.

Я, в отличие от Мишеля, не могу сосредоточиться на такой жаре и предпочитаю работать в доме. Я уже давно приглядела себе под кабинет одну из комнат, до которых мы еще не добрались — только помыли там пол да проветрили. Она светлая, но в то же время не слишком солнечная. Ее фасадные окна выходят на подъездную дорожку и на ряд кипарисов, а если немного наклониться влево, можно увидеть мелкий край бассейна со сверкающей в нем прозрачной водой. В задней стене большие французские окна до полу выходят на террасу, где мы с Мишелем завтракаем. Из них хорошо видны грубые, вырубленные в камне ступени, ведущие в сосновую рощу, а оттуда — к верхушке холма и нашему знаменитому резервуару с водой. В этой комнате я поставила складной стол, на него поместила лэптоп, а вокруг разложила свои записки, справочники, словари, карты и все прочие бумаги. Каждый раз, заканчивая работу, я закрываю все это простыней от пыли и падающей сверху штукатурки. Когда Мишель уедет, я избавлюсь от старых обоев в ужасный розовый цветочек и побелю стены. Мне нравится эта комната: в ней я погружаюсь в свой собственный мир, а поскольку окна выходят на две стороны, я не чувствую себя запертой. Смущает меня только какое-то шуршание, периодически доносящееся из длинных металлических коробочек над окнами, в которых раньше, наверное, прятались жалюзи. И — что удивительно! — каждый раз, когда я зову Мишеля послушать, шуршание смолкает.

* * *

Днем я делаю перерыв в работе и иду прогуляться в долину, лежащую сразу за нашим участком. Там мне встречается удивительный человек, при виде которого в голову приходят мысли о Голиафе или Минотавре. Он представляется и оказывается нашим соседом Жан-Клодом. Бог мой, это тот самый, что написал грозную записку о Памеле. Я улыбаюсь как можно любезнее. С этим парнем лучше не ссориться — он здоров как бык. У него черная жесткая борода и черные волосы, завязанные сзади в хвост длиной до того места, где у остальных людей бывает талия. Из одежды на нем только красные ситцевые шорты странного фасона, а из обуви высокие резиновые сапоги. В руках — два пустых ведра, словно он собрался доить коров.

— По какому тарифу вы платите за воду? — грозно спрашивает он, едва я успеваю назвать свое имя.

Я понятия не имею и даже не подозреваю, что тарифы могут быть разными.

— Пожалуйста, узнайте у своего мужа и сообщите мне.

Я обещаю, что так и сделаю, и сосед, видимо удовлетворенный ответом, приглашает нас заглянуть к нему и его жене Одиль сегодня часов в семь, на аперитив. Я очень заинтригована и сразу же соглашаюсь.

— И захватите свой счет за воду! — кричит он мне уже вслед.

До аперитива можно еще пару часов поработать, но я отвлекаюсь ради того, чтобы посмотреть статью «Олива» в оксфордском словаре, и поражаюсь, сколько разновидностей этого дерева существует на свете.

Вечнозеленое дерево Olea Europaea и ее культивируемая разновидность О. Sativa с узкими цельными листьями, зелеными сверху и серыми с белым пушком снизу. Цветки обоеполые, мелкие, белые, соцветие — метельчатая кисть. Распространено в странах Средиземноморья и Малой Азии, где из него получают оливковое масло. Термин Olea относится ко всему семейству маслиновых, в которое входят как деревья, так и кустарники.

Разновидности: дикая олива, ложная олива, черная олива, калифорнийская олива, китайская олива, олива падуболистная, олива негро, олива молочайная, белая олива…

Плод Olea Sativa мелкая, овальная костянка, незрелые — зеленые, спелые — темные до черных.

Еще в словаре говорится, что чем темнее плод оливы снаружи, тем спелее он внутри. Я считаю, что наши деревья принадлежат к виду Olea Sativa, но в этом все-таки не мешает удостовериться. А где можно увидеть белую оливу или все остальные разновидности? А если их посадить, приживутся ли они на нашей ферме? И какие плоды принесут? А еще мне кажется, что «серые с белым пушком» — это чересчур холодное и безликое описание для восхитительной, нежной, перламутровой изнанки оливкового листа.

* * *

В сгущающихся сумерках по узкой дорожке между высокими кипарисами мы с Мишелем, рука об руку, идем в гости к соседям. Наутро Мишель улетает, и мне грустно. Ровно в назначенный час мы подходим к воротам, за которыми виднеется внушительный каменный дом под названием «Le Verger»[71], и тянем за цепочку звонка. В моей сумке — бутылка нашего лучшего бордо, захваченная в качестве извинения за неприличное поведение Памелы. Через пару секунд нам навстречу вылетает крупный ротвейлер с головой широкой и круглой, как автомобильная шина, и яростно бросается на решетку. Бах! Бух! Он рычит и лает будто пес, охраняющий преддверие ада, и мы на всякий случай делаем несколько шагов назад. Говорят, со временем собаки становятся похожими на своих хозяев, и эта сложением и свирепым видом, несомненно, не уступает Жан-Клоду.

Откуда-то из-за бассейна доносится сердитый оклик, и грозный пес, словно провинившийся щенок, поджимает хвост и поспешно прячется в припаркованном у дома жилом фургоне. Ворота открываются, и мы, хрустя гравием, идем по дорожке между великолепными агавами, некоторые из которых уже выпустили длинные стрелы с желтыми цветами на верхушке. Домик на колесах, в котором прячется ротвейлер, по степени проржавелости можно сравнить только с пикапом Ди Луцио. Из дома появляется Жан-Клод по-прежнему в красных шортах, но уже без резиновых сапог. Широким жестом он приглашает нас войти.

Жуткий пес опять выныривает из пикапа и следует за нами по пятам, заставляя нас то и дело опасливо оглядываться.

В доме нас приветствуют Жан-Клод и высокий прыщавый юнец, который оказывается его сыном Марселем. Коротко кивнув нам, он поспешно удирает, как будто даже минимальное общение с другими человеческими особями для него непереносимо. Мы озираемся и видим, что стоим в просторной, но довольно мрачной кухне с темно-зеленой мебелью, украшенной вычурными металлическими вставками.

— Триста тысяч франков, — гордо объявляет Жан-Клод и прибавляет к этой астрономической цифре название фирмы, по-видимому ответственной за этот кошмар. Мне оно ничего не говорит, и эффект пропадает. В комнату стремительно влетает женщина с зажатой в пальцах сигаретой.

— Ма femme, Odile[72], — рычит Жан-Клод.

У Одиль такие же длинные волосы, как и у него, но, в отличие от супруга, она одета в причудливый наряд из кусков развевающейся ткани и в массу дорогих, хотя и довольно аляповатых золотых украшений. Она невероятно худа, чрезвычайно экспансивна, и при первом же взгляде на нее невольно вспоминается семейка Адамс.

— Ah, les jeunes![73] — восклицает она с грудным смехом и бросается целовать нас.

Меня подобное приветствие немного удивляет, потому что, судя по виду, женщина ничуть не старше нас. Жан-Клод объясняет ей, что показывал нам кухню. Она машет руками, словно извиняясь за то, что прервала занятие такой важности.

— Счет за воду принесли?

Я извлекаю из сумки счет, а заодно и бутылку и протягиваю хозяину, бормоча извинения за опрокинутые баки. Вино Жан-Клод совершенно игнорирует, а счет забирает, минуту, нахмурившись, рассматривает его, а потом куда-то уносит, видимо, чтобы изучить без помех. Демонстрацию кухни продолжает за него Одиль. Лампочки в самых невероятных местах вспыхивают и выключаются, ящики выдвигаются, подставка для овощей крутится, дверцы шкафов, тихо шурша, поднимаются и опускаются, кухонные приборы выдвигаются и с приятным щелчком возвращаются на место. Мы охаем и ахаем. Откуда-то из глубины дома до нас доносится призывный рык Жан-Клода. Одиль вздрагивает, как нервная белка, ведет нас наверх по короткому лестничному пролету, потом по темному коридору, и вот мы оказываемся в salon. Это огромная и, в отличие от кухни, практически пустая комната, протянувшаяся на всю длину трехэтажного mas с восьмью спальнями. Даже в этот теплый летний вечер посредине ее в довольно красивом каменном камине во всю мощь пылает электрическое пламя. Вся скудная меблировка странной гостиной состоит их четырех пластиковых садовых стульев, такого же стола, под которым притаился ротвейлер, и рояля в дальнем углу.

В соседней комнате звонит телефон, и Жан-Клод, топая босыми ногами, идет к нему.

— Цюрих! — вопит он, и Одиль спешит на зов, аккуратно прикрыв за собою большую раздвижную дверь.

— Она все время работает, — объясняет Жан-Клод, размахивая нашим счетом. — Asseyez-vous[74].

Чем дольше я смотрю на хозяина с его удивительной прической, босыми ногами и забавными шортами, тем больше он напоминает мне волшебника из какой-то странной сказки — не хватает только затканного звездами плаща. Мы выдвигаем два пластиковых стула и опускаемся на них. На принесенное вино никто по-прежнему не обращает внимания, хотя я уже пару раз пыталась вручить его Жан-Клоду, и теперь я просто ставлю бутылку на стол, где уже имеется упакованный в целлофан, нарезанный батон — первый раз вижу, чтобы кто-нибудь ел такой хлеб во Франции! — портвейн, виски, пустое ведерко для льда, четыре простых стакана, большая миска с каким-то бурым паштетом и три ножа.

— Марсель! — орет Жан-Клод, и доносящиеся сверху звуки рока тут же смолкают.

На площадке слышатся шаги, и по ступенькам с явной неохотой спускается его сын. Они с отцом занимают два свободных стула, но Жан-Клод тут же вскакивает. Похоже, он ни минуты не может усидеть спокойно.

— Ну и что вы об этом думаете? — спрашивает он Мишеля, кивнув на счет, и, не дожидаясь ответа, открывает бутылку портвейна и щедро наливает в стаканы.

Я не особенно люблю портвейн и, уж разумеется, не имею никакого желания пить эту теплую, приторную жидкость в семь часов жаркого летнего вечера. К счастью, едва мы делаем первый глоток, он приказывает Марселю устроить нам экскурсию по дому, а сам опять углубляется в счет. Одиль в соседней комнате продолжает разговаривать по телефону. Судя по тому, что я непрерывно слышу ее оживленный голос, собеседник женщины еще не успел произнести ни слова.

Меня все сильнее разбирает любопытство. Что это за странные люди? Следом за Марселем мы переходим из комнаты в комнату и выясняем, что обстановка в них еще более скудная, чем в гостиной.

— Вы тоже недавно переехали? — спрашиваю я.

— Нет, — удивляется юнец. — А что?

Во всех восьми комнатах наверху меблировка состоит из одних спальных мешков на полу. Исключение составляет только хозяйская спальня: здесь окна украшены шторами в сине-желтую полоску, имеются встроенные шкафы, светильники на стенах, несколько зеркал от пола до потолка и богато украшенный позолотой туалетный столик — наверняка шедевр той же фирмы, что оформляла кухню.

— Комната ваших родителей? — спрашиваю я, просто чтобы что-нибудь сказать.

— Да, только они здесь не спят.

— А почему?

Может, они на ночь укладываются в гробы? Мишель дергает меня за рукав. Вероятно, он считает, что подобное любопытство не вполне прилично. Но уже поздно, бестактный вопрос прозвучал. Марсель, впрочем, нисколько не смущен.

— Они спят в фургоне с собаками, — бесхитростно объясняет он.

Эта новость заставляет замолчать даже меня. Мы завершаем обход дома и возвращаемся в salon одновременно с закончившей разговор хозяйкой. По пятам за ней идет второй ротвейлер — крупный щенок, который обещает вырасти в такое же чудище, как его мать.

— Виски мне! — обессиленно стонет Одиль.

Жан-Клод отмеряет ей щедрую порцию, доливает портвейн в наши стаканы, к которым мы едва успели прикоснуться, и отставляет в сторону пустую бутылку. Марсель распаковывает батон и мажет маслом чахлые ломтики булки.

— Santé![75]

Мы поднимаем бокалы и подносим их к губам. Звонит телефон. Марсель бежит в соседнюю комнату.

— Амстердам! — кричит он оттуда.

Его мать устало вздыхает, прикуривает сигарету и уходит, прихватив с собой стакан с виски и пачку «Кэмел».

— Пьем до дна! — жизнерадостно провозглашает Жан-Клод и заставляет меня сделать именно то, чего мне больше всего хочется избежать.

Мы провели в гостях уже почти час, это наш последний вечер вместе, и мы хотим домой. Но Жан-Клод объявляет, что, как только Одиль закончит разговор, мы будем обедать. Мишель приходит на помощь и объясняет, что дома нас уже ждет обед. Но хозяин не желает ничего слушать. Обедать мы будем у них. А до этого надо непременно доесть паштет, который приготовлен из застреленной лично им дичи. Sanglier. Я интересуюсь, где же в здешних местах он мог подстрелить дикого кабана. Может, наш холм и остался последним островком неиспорченной природы на всем побережье, но все-таки от него лишь десять минут езды до Канн.

— Что-то я не встречала кабанов у нас в саду, — хихикаю я.

— Mais si, si[76], на дальней стороне вашего холма, — кивает он. — Они там бродят целыми семьями.

Жан-Клод не похож на шутника, хотя мне по-прежнему не ясно, на что именно он похож. Я вглядываюсь в его лицо и не нахожу на нем ни тени насмешки.

— Вы шутите? — с надеждой спрашиваю я.

— Конечно, он шутит, chérie, — спешит успокоить меня Мишель.

— Да нет же. А еще змеи и скорпионы, — настаивает Жан-Клод, а я залпом выпиваю полстакана портвейна.

Пока Одиль по очереди беседует с Парижем, Лионом и наконец с Женевой, ее муж загоняет нас всех к роялю и силой усаживает за него Марселя. Юнец колотит по клавишам, а мы, с трудом преодолевая неловкость, поем хором. Позже к нам присоединяется и сияющая Одиль. Она сообщает, что обожает музыку (музыку!), наливает себе новую порцию виски и открывает новую пачку сигарет.

— Le boulot est fini! — Работа на сегодня закончена!

Обе собаки тем временем забрались на стулья и с наслаждением пожирают паштет и булку. На стол падают слюни и крошки, но никто, похоже, нисколько не возражает (и эти люди еще жаловались на нашу бедную, деликатную, хоть и прожорливую Памелу!). Мы с Мишелем уже совершенно пьяны, и я попеременно вижу то трех, то шестерых Жан-Клодов, причем все они завывают и топают ногами, как раненые слоны. Наконец песня допета, и хозяин с радостным ржанием захлопывает рояль. Вся огромная комната дрожит и трясется от его буйной энергии.

Разумеется, уйти нам не удается.

Уже в полной темноте мы, то и дело спотыкаясь, возвращаемся домой. Над нами темно-синее небо со звездами, такими крупными и яркими, словно ребенок нарезал их из золотой бумаги. Есть уже поздно, да и готовить мы не в состоянии, а потому не спешим в дом. Чтобы немного протрезветь, мы долго плещемся в бассейне, а потом без сил валимся в шезлонги и ждем, пока ночное небо перестанет крутиться у нас перед глазами.

— О чем вы так долго беседовали с Одиль? О нашем счете за воду? — спрашиваю я, не поворачивая головы, потому что даже от этого простого движения мир опять начинает раскачиваться.

— Нет, никто из них ни слова не сказал о счете. Она рассказывала мне о своей работе.

— И что у нее за работа?

— Она ясновидящая. Клиенты звонят ей со всей Европы, платят кредитными картами, и она по полчаса рассказывает им об их будущем. Забавно.

Я довольна:

— Так, значит, я не зря решила, что Жан-Клод — волшебник!

— Жан-Клод? Нет, Жан-Клод агент по недвижимости.

* * *

Рано утром страдающий от жестокого похмелья Мишель улетает в Париж, а у меня в душе поселяется странная пустота. В воздухе уже чувствуются первые дуновения осени. Ласточки летают совсем низко и собираются в стайки, готовясь к путешествию в Африку. В окружающей дом зелени появляются желтые и ржавые тона. Нашему счастливому лету, как и всему на свете, приходит конец. Я всегда тяжело переживаю такие потери, и сейчас мне приходится напомнить себе, что жизнь на этом не кончается, что нам еще только предстоит окончательно купить «Аппассионату» и что Мишель вернется в пятницу. Настроение быстро поднимается.

Чтобы окончательно развеять уныние, я начинаю обдирать обои в своем кабинете. Шуршание в коробочках над окнами все продолжается, а иногда оттуда доносится какой-то странный писк. Может, там рождается новое таинственное существо? Я вспоминаю голливудские фильмы ужасов, в которых маленькие пластиковые уродцы потихоньку поселяются на чердаках в домах ничего не подозревающих американцев. В начале фильма они забавные и милые, но потом быстро растут и к середине уже претендуют на мировое господство. Можно, конечно, отодрать коробочку от стены и проверить, что там, но я не решаюсь. Пусть себе шуршат. Скорее всего там прячется геккончик, встревоженный нашим вселением. Эти ребята сами всего боятся и предпочитают темные углы и тишину.

* * *

В воздухе уже чувствуется влага, и по утрам выпадает обильная роса, но дни еще стоят жаркие, а поэтому поливать свою недавно посаженную герань я предпочитаю по вечерам.

Закат. Мой первый вечер в одиночестве. Высоко в небе прямо надо мной кружат два ястреба. Я задираю голову (все еще не слишком ясную после вчерашнего портвейна) и наблюдаю за ними. Интересно, какую жертву они наметили? Одна из птиц хрипло кричит, и в полной тишине этот звук эхом отражается от склонов холмов. И вдруг до меня доносится другой звук: чьи-то тяжелые шаги у меня за спиной и чужое шумное дыхание. Я в ужасе застываю. Разве смогу я в одиночку справиться с грабителем?! В руках у меня только садовый шланг. Можно облить незваного гостя холодной водой и, пока он будет приходить в себя, убежать. Я делаю глубокий вдох и медленно поворачиваюсь. На уступе, всего в нескольких шагах от меня стоит огромный кабан.

Это явно самка, а они, как известно, наиболее свирепы. Наверное, она пришла разведать, нет ли тут еды для ее выводка. Мне приходилось слышать, как опасны бывают рассерженные кабаны. Если я напугаю ее, она может не убежать, а броситься на меня. И задавить одним только своим весом. Я стою не шевелясь и уже очень сильно жалею о том, что это оказался не грабитель. С ним можно было бы договориться, а с этой серой волосатой тварью вряд ли. Двинуться с места я не решаюсь, но и оставаться здесь мне тоже совсем не хочется. Очень медленно я поворачиваю насадку шланга, выключая воду; присев на корточки, опускаю его на землю, так же медленно выпрямляюсь и делаю осторожный шаг в сторону дома.

Огромная хрюшка пристально наблюдает за мной. Интересно, о чем она думает? Я оглядываю окружающие дом сосны, полагая, что там может пастись ее супруг или отпрыски. Никого не видно. Значит, бояться надо одной этой дамы. Двумя прыжками я подлетаю к двери дома, захлопываю за собой, закрываю на задвижку и прислоняюсь к ней, дожидаясь, пока успокоится неистово колотящееся сердце. Даже мирная Памела, будь она здесь, смогла бы прогнать этого дикого зверя. Должна признать, что я скучаю по нашей толстухе. Наверное, надо завести собственную собаку. Она будет меня охранять, а заодно и скрасит мое одиночество.

* * *

Возвращается Мишель. Первым делом мы едем в собачий приют и там выбираем себе живого, энергичного зверя по имени Анри. Он похож на сеттера-переростка, только вот шерсть у него угольно-черная. Просто удивительно, что такое великолепное животное оказалось на улице. Пес кажется очень ухоженным, и бока у него блестят, точно недавно вымытый лимузин. В справке от ветеринара говорится, что ему три года и он абсолютно здоров. Я расспрашиваю заведующую приютом, и наконец она неохотно признается, что у пса проблемы с дисциплиной. Какие же? Он убегает. Постоянно.

Ах вот оно что…

— Но у вас так много земли, — спешит успокоить нас она. — Ему будет где потратить излишек энергии. Он вам идеально подходит, а вы — ему.

Мишеля это явно не убеждает.

— Надо все обдумать, chérie, — уговаривает меня он. — У нас ведь даже ограды пока нет.

Но Анри смотрит на нас с такой надеждой и мольбой, так тяжело и часто дышит, что у меня просто не хватает духу отправить несчастного обратно в тесную клетку.

— Можно мы несколько минут погуляем с ним? — прошу я. — Просто чтобы окончательно убедиться.

Заведующая отрицательно качает головой. К сожалению, это запрещается правилами. Если вы потом откажетесь, у животного будет тяжелая психологическая травма.

— У вас есть испытательный месяц, — убеждает меня женщина. — Если ничего не получится, вы его вернете, а мы примем. Но я уверена, что этого не случится. Он у вас приживется.

Анри крутит хвостом в знак своего полного согласия.

Мы платим деньги, подписываем документы, покупаем ошейник и ведем пса к машине. Вернее, это он нас ведет, даже тащит. Я с трудом удерживаю в руке поводок. Анри силен как медведь.

В первый вечер Мишель настаивает на том, что собаку следует привязать на длинном поводке к стволу магнолии. Он будет с нами, пока мы готовим и едим обед, и постепенно привыкнет все время находиться поблизости от хозяев. Надо приучать его к дисциплине, объясняет Мишель. Анри ложится, кладет голову на лапы и обиженно замолкает.

В такой позе он проводит всю субботу.

— По-моему, он очень страдает, — жалуюсь я.

— Он привыкнет.

Черные глаза Анри смотрят на меня с обидой и упреком. «Вы освободили меня только для того, чтобы посадить на цепь», — написано в них. Я мучаюсь угрызениями совести и подолгу сижу рядом, разговаривая с ним и гладя. Но пес никак не реагирует и отказывается от еды. Как же он не похож на Памелу!

К обеду мы ждем гостей. Итальянского художника и его жену-датчанку. Trés chic[77]. Модная пара, вращающаяся в мире богатых и знаменитых. Он маленький и толстый, однако при этом не пропускает ни одной юбки, и пару раз после одной или двух распитых бутылок приставал и ко мне. Но я-то знаю, что внутри этого Казановы скрывается славный и щедрый человек с добрым сердцем.

Я познакомилась с ними в начале восьмидесятых, когда играла в театре в Копенгагене. Пару лет назад они купили дом на юге Франции, недалеко от нас, и вот теперь мы оказались соседями. Они приезжают довольно поздно и привозят с собой несколько кассет с записями латинской самбы — музыки, под которую любят обедать. Интересно, что они скажут, когда увидят наш жалкий кассетник, думаю я, с широкой улыбкой принимая подарок.

Датчанка, стройная, сдержанная и холодная, как снежная королева, выступает в длинном, ослепительно белом льняном платье. Итальянец, как обычно, с головы до ног в модном черном. Как выясняется, собак он не особенно любит, хотя у них есть две свои.

С прибытием гостей Анри впервые за сутки оживляется, встает и начинает махать хвостом, приветствуя их.

— А почему он на привязи? — интересуется наш друг художник.

— Мы только вчера взяли его из приюта, и чтобы он не убежал… — начинаю объяснять я, а он тем временем открывает бутылку шампанского — приношение гостей к нашему столу.

На другой стороне лужайки Мишель колдует над барбекю. В вечернее небо поднимается дым, пахнущий местными травами и зажаренным на углях мясом.

— Пес привыкнет, только если вы спустите его с привязи. Он на свободе должен почувствовать границы участка.

Мне кажется, Ольга права, да и в любом случае я весь день ищу предлог, чтобы отвязать Анри. Мишель зовет меня и вручает блюдо с выложенными на него кусками жареной баранины. Я передаю ему то, что сказала Ольга.

— Ну, если ты так думаешь, — с сомнением говорит он.

Одним прыжком я поднимаюсь по ступенькам и отвязываю Анри. Пес вне себя от счастья. За двадцать четыре часа он сделал только три коротенькие санитарные прогулки и одну длинную, во время которой на поводке таскал меня вверх и вниз по склону. Хвост у него мотается, как взбесившийся маятник.

— Пошли, малыш, — приглашаю я его, полагая, что он сейчас спустится со мной по ступенькам туда, где наши друзья потягивают шампанское и восхищаются видами. Однако пес не двигается с места, и только его хвост все набирает скорость. Я уже чувствую неладное, но не успеваю принять никаких мер, потому что в следующую секунду Анри делает гигантский прыжок и приземляется прямо на спины наших гостей. Те, естественно, валятся на пыльный, вытоптанный газон. Бокалы, к счастью, остаются целы, но пара с ног до головы облита шампанским, а на платье у Ольги появляются два зеленых пятна от травы.

— До чего же дружелюбный парень, — добродушно комментирует художник, поднимаясь на ноги и стряхивая с себя пыль. — Хорошо было бы, если бы мои любовницы приветствовали меня таким же образом.

* * *

А в следующую пятницу я получаю телеграмму от мадам Б. Оценка участка была произведена неверно, говорится в ней. У меня холодеет спина. Все лето я с ужасом ждала чего-то подобного. Взяв себя в руки, читаю дальше. Вследствие того, что вторая часть участка оказалась на треть акра больше первой — то есть той, которую мы сейчас покупаем, — нам полагается возмещение в несколько тысяч франков. Я издаю такой радостный вопль, что только что отъехавший на своем мопеде почтальон испуганно оглядывается. Мне уже неоднократно приходило в голову, что этот бородатый толстяк и его маленький, хрупкий мопед совсем не созданы друг для друга. К нам он обычно приезжает, уже раздав большую часть своей ноши, но я ума не приложу, как ему удается проделать первую половину пути с полным грузом газет, журналов и писем.

Впрочем, сейчас мне не до этого. Я несусь в деревню, чтобы поскорее обрадовать Мишеля в Париже.

А он говорит мне, что теперь мы сможем позволить себе кровать.

Кровать!

Через час я уже в Каннах и заказываю самую большую кровать, какую только смогла найти. Пока я оставляю в магазине аванс. Остальную сумму придется заплатить через два месяца, когда покупка будет доставлена. Все наше возмещение я ухнула на один-единственный предмет меблировки, но это ничуть не омрачает моего счастья.

* * *

Заслышав дальний треск мопеда, Анри несется по дорожке и прячется в кустах, готовясь приветствовать почтальона. Когда на повороте тот слегка сбрасывает скорость, пес подпрыгивает в воздух и приземляется ровно посреди дороги, прямо перед мопедом, отчаянно лая. Увы, в результате этой сердечной встречи почтальон тоже взлетает на воздух.

Я слышу крики и лай и выбегаю из кабинета, чтобы узнать, что случилось. Посреди дорожки прямо на асфальте стоит на четвереньках несчастный, толстый, трясущийся от страха человек и дрожащими руками пытается собрать рассыпавшуюся корреспонденцию, а вокруг него, обезумев от радости, с лаем скачет собака. Переднее колесо мопеда получило серьезные повреждения.

Анри смотрит победителем.

Я хватаю его за ошейник и оттаскиваю прочь, а почтальон грозит мне вслед судебным процессом.

— J’avais presqu’une crise cardiaque![78] — ругается он.

* * *

Я еду по бегущему вдоль берега шоссе, проезжаю старинный городок Антиб, огибаю бухту Дез-Анже — и все это для того, чтобы попасть на антикварный рынок в Ницце. Он находится в старом итальянском квартале, где все дома выкрашены в охряной или ярко-желтый цвет. Там мне скоро попадается на глаза то, что я ищу, — прилавки, заваленные старинными простынями и кружевными наволочками. Они такие большие, такие квадратные и восхитительно дешевые, и совсем как новые! На некоторых из них — белым на белом — вышиты чьи-то инициалы. Мне хотелось бы знать, для кого их так любовно вышивали и что случилось с этими людьми. Почему они ни разу не воспользовались этими восхитительными вещицами? Внезапная смерть? Расстроившаяся свадьба? Мне хотелось бы купить их все для нашей новой роскошной кровати. Я уже представляю, как буду застилать ее свежевыглаженной, пахнущей лавандой тканью. Прохладной, белой и манящей. Мы будем нежиться на них жаркими летними днями и зимними ночами, тесно прижавшись друг к другу, слушая треск дров в камине.

Продавщица, крошечная женщина, едва видная за горами постельного белья и скатертей, обедает за маленьким столиком в компании с мужчиной и ребенком. Я замечаю цыпленка в густом томатном соусе, несколько бутылок красного вина, фрукты, два багета и ассорти сыров. Ничего удивительного — это ведь Франция! Мы быстренько договариваемся о цене, она упаковывает льняные простыни, наволочки и скатерть в пакеты, и мы расстаемся, довольные друг другом и сделкой. Я еще некоторое время брожу по рынку, приглядывая большие стеклянные банки, кувшины или бутыли для будущего урожая оливкового масла. Ничего подходящего мне не попадается, но ведь пока не сезон.

Вернувшись, я собираю в саду букет: маргаритки, листья эвкалипта и ветки пальм — все из шести маленьких горшочков, купленных в питомнике всего по двадцать франков за штуку. Красиво расставив все в банках из-под конфитюра, я украшаю нашу спальню.

Сегодня вечером возвращается Мишель, и я не помню, когда последний раз так волновалась. Теперь надо заняться обедом. Процесс фаршировки цыпленка прерывает отчаянный лай Анри. Неужели еще один кабан? Я выглядываю в окно кухни и, к своему изумлению, вижу в нашей сосновой роще на склоне целую кучу народа. Они ходят вокруг деревьев и тычут палками в кусты. Я бегом поднимаюсь по склону, не обращая внимания на острые шипы ежевики, и представляюсь им. В ответ они сообщают, что собирают здесь грибы. Очень деликатно я намекаю им, что они находятся в частном владении, но в ответ слышу, что они всю жизнь собирали грибы в этой роще и намерены собирать и дальше.

Пристыженная, я возвращаюсь в дом. В следующем году непременно надо будет опередить их и собрать все грибы самой. Хотя не исключено, что я отравлю нас обоих, потому что совсем в них не разбираюсь.

Когда часом позже я еду в деревню за свежим хлебом, то замечаю в витрине аптеки большие плакаты, на которых в цвете изображены все виды местных грибов. А кроме того, выясняется, любой может прийти сюда с полной корзиной и аптекарь скажет, что можно есть, а что — нельзя. Значит, мы можем спокойно собирать собственный урожай funghi. Я с интересом изучаю картинки в витрине. Среди прочих вижу белые грибы и лисички, которые, как я потом прочитала, перекочевали сюда из Италии. А еще обращаю внимание на березовый гриб, растущий прямо на стволе и размером, как сказано, напоминающий детскую голову. Не уверена, что это звучит очень аппетитно.

* * *

За обедом мне приходится рассказать Мишелю о подвигах Анри. Он сокрушенно качает головой. Но худшее еще ждет нас впереди: почтальон выполнил свою угрозу, и в субботу мы получаем из почтового управления письменное предупреждение, что, если мы не призовем к порядку свою собаку, дело будет передано в суд и тогда животное придется уничтожить.

Я с отчаянием смотрю на Анри, жизнерадостно машущего хвостом.

— Придется отдать его, chérie, — вздыхает Мишель.

— Но пока он у нас живет, я не видела ни одного кабана. И мне с ним веселее. Пожалуйста, давай его оставим!

— Мы еще серьезно об этом подумаем, — хмурится Мишель.

А днем — последняя соломинка! — к нам является Жан-Клод с ужасной новостью: ему позвонили из полицейского участка в Каннах и сообщили, что большая черная собака по имени Анри (оно указано на ошейнике) терроризирует отдыхающих на частном пляже отеля «Мажестик». Мишель благодарит Жан-Клода, после чего едет в Канны и забирает собаку, а заодно и платит солидный штраф: Анри обвиняют в нарушении общественного спокойствия.

Я беру бутылку вина и иду к соседям, чтобы извиниться за причиненное беспокойство. Жан-Клод трубно хохочет и одним взмахом руки отметает все мои извинения, а потом приглашает нас на очередной аперитив. Я еще помню, как тошно мне было после предыдущего, а потому вежливо отклоняю предложение и объясняю, что теперь их очередь приходить к нам. За ужином мы с Мишелем обсуждаем проблему, и я скрепя сердце вынуждена согласиться, что для всех, включая самого Анри, будет лучше, если он возвратится в приют.

В понедельник, чувствуя себя очень неловко под мрачным взглядом заведующей, мы снова подписываем документы, на этот раз снимающие с нас всякую ответственность за судьбу несчастного животного.

Я плачу в три ручья и целую Анри на прощанье, а потом его уводят, чтобы снова посадить в ужасную клетку. В следующем году, когда наша жизнь будет лучше организована, мы обязательно вернемся за тобой, мысленно обещаю ему я.

Острова сокровищ

Сегодня солнечное и прозрачное осеннее утро, а вчера целый день шел дождь, первый за два месяца. В воздухе чувствуется свежая прохлада, а это означает, что даже здесь, на юге Франции, лето не может быть бесконечным. Еще несколько дней, и нам придется попрощаться с «Аппассионатой». Мы с Мишелем летим в Австралию, где будет сниматься фильм по моему роману. Я играю в нем главную роль, и эта перспектива захватывает нас обоих, но все-таки мне бесконечно жаль уезжать отсюда. Австралия слишком далеко — домой на выходные оттуда не прилетишь.

Вот если бы действие романа происходило здесь, мечтаю я, перекладывая простыни в комоде мешочками с лавандой.

Перед отъездом у нас куча дел — мне надо собрать все свои бумаги и заметки, упаковать вещи, а кроме того, мы не оставляем попыток поймать неуловимого нотариуса и договориться о дате завершения покупки, — но вдруг Мишель объявляет:

— Бросай все это. Мы отправляемся в экспедицию.

— Куда? — смеюсь я.

— Сядем на паром и поедем на острова. Будем искать сокровища.

Я тут же соглашаюсь — перспектива путешествия по воде всегда приводит меня в чисто детский восторг. К тому же я еще ни разу не была на Леренских островах.

— А какое сокровище?

— Увидишь. Сначала сплаваем на дальний остров, потом вернемся на ближний, там поедим и успеем домой еще до темноты.

Мы покупаем билеты в маленькой кассе, приютившейся у конторы капитана порта, и в ожидании парома идем прогуляться по пирсу. На самой дальней его точке мы останавливаемся и смотрим на высокую башню Сюке, вокруг которой располагается старый город. Когда-то на этом месте стояла небольшая рыбацкая деревушка Кануа, что означает «камышовая гавань». Здесь и правда не было ничего, кроме зарослей камыша да заболоченного берега. Глядя на сегодняшние Канны, в это трудно поверить. С моря дует легкий бриз, и вдоль линии берега неслышно покачивается целое ожерелье из белоснежных яхт.

— Кому они принадлежат? — задаю я вслух вопрос, который уже давно интересует меня. Я даже не представляю, сколько миллионов должно быть у человека, чтобы он мог позволить себе такую великолепную игрушку. Некоторые из них длиннее железнодорожного вагона и стоят наверняка больше, чем средний служащий зарабатывает за всю жизнь.

— В основном иностранцам. И, конечно, здесь крутится немало грязных денег. Одному из бывших мэров Ниццы даже пришлось уехать в Уругвай.

— Почему?

— Потому что во Франции его арестовали бы за взятки и уклонение от налогов. Он присвоил большую часть денег, выделенных на благоустройство Ниццы, и перевел их в Южную Америку. Видимо, копил на старость.

— Ну конечно! Я же помню! Его звали Жак Медесен. Его ведь, кажется, в конце концов посадили?

— Да.

Тут я вспоминаю, что Грэм Грин, который жил на мысе Антиб и с которым я была немного знакома, в восемьдесят втором году написал книгу «J’accuse»[79]. В ней как раз рассказывалось и о расцвете коррупции в Ницце, и о связях Медесена с итальянской мафией. Кажется, упоминался еще какой-то скандал с казино. По мнению Грина, пугающий процент полицейских и судей состоял в близких отношениях с milieu, миром криминала.

— Как ты думаешь, после ареста Медесена на Ривьере больше нет коррупции? — спрашиваю я у Мишеля.

— Что-то я сомневаюсь.

— А что, если он не вывез все эти миллионы в Уругвай, а зарыл их на одном из островов?

— Кто знает?

— Тогда мы их откопаем и расплатимся с мадам Б.!

— Нет, — смеется он. — Сегодня мы будем искать другое сокровище.

— Какое?

— Увидишь.

Я улыбаюсь: мне нравится эта игра. Оглядевшись, я замечаю, что почти на всех яхтах трудится, подобно муравьям, целая армия молодых загорелых людей, одетых в одни шорты. Одни до блеска натирают алюминиевые мачты, другие драят тиковые палубы или моют из шлангов фибергласовые корпуса.

Мишель тянет меня за руку:

— Пойдем, нам пора.

Часы на башне Сюке бьют десять, и паром уже готов отойти, но тут на причале появляется группка опаздывающих. Они машут руками и что-то кричат. Капитан ухмыляется, паром ждет. Наконец они прыгают на борт, все по очереди благодарно пожимают руку капитану, и мы отправляемся.

А я тем временем любуюсь старым портом и вынуждена признать, что он еще сохранил немалую долю очарования. Очень хорош, например, отель «Сплендид» с его простым белым фасадом и радугой разноцветных флагов. Потом мне на глаза попадаются большие черные буквы «Джим-клуб» на уродливом, бежевом фасаде и кричаще-синяя надпись «Казино» под ними, и я недовольно морщу лоб. Трудно представить себе что-то более убогое.

Паром набирает ход, и порт остается позади. Я стою, облокотившись на поручни, и голова просто кружится от восторга. Я с детства обожаю воду и только поблизости от моря бываю счастлива. Над нашими головами кружатся чайки, за кормой вскипает белая пена, поднимается кверху и приносит с собой прохладу и влагу. Мы плавно огибаем пятимачтовый роскошный лайнер «Клуб Мед-2» и битком набитую туристами прогулочную лодку со стеклянным дном.

Издалека Канны все еще красивы, хотя при ближайшем рассмотрении напоминают стареющую и уже почти отчаявшуюся шлюху. Я припоминаю забавную компанию трансвеститов, с которыми когда-то давно подружилась в Бразилии. Им всем было лет по сорок — сорок пять, и их лучшее время осталось далеко позади, но издалека, с помощью огромного количества грима и щадящего освещения они все еще умудрялись выглядеть неплохо. Я улыбаюсь, вспоминая их кипучую энергию, отчасти подпитываемую кокаином, чудовищные заведения, в которые они иногда таскали меня, и невероятные истории их похождений.

Мой взгляд невольно притягивает белоснежный, словно накрахмаленный фасад отеля «Карлтон» посреди набережной Круазетт. Отсюда он кажется величественным и элегантным, а пропитавший его рыночный дух, к счастью, не ощущается на таком расстоянии. Заслонив глаза от солнца, я нахожу взглядом купол обсерватории высоко над городом и россыпь старых вилл, чьи окна подмигивают, как будто пираты посылают оттуда сигналы своим товарищам. На склонах холмов уже проступают осенние — золотые, красные, желтые — краски, но сотни загорелых тел все еще нежатся на пляжах. Эта морская прогулка кажется мне просто восхитительной. Пассажиров на пароме совсем немного, и, похоже, в основном это местные, съездившие с утра пораньше за покупками на рынок Форвиль. Даже сидя, они крепко прижимают к груди сумки, разбухшие от разноцветных овощей и фруктов. Две старые деревенские кумушки сблизили головы и о чем-то вдохновенно сплетничают, поблескивая бойкими, любопытными глазками.

— А сколько народу там живет? — спрашиваю я.

— На Сент-Маргарите люди живут, но я не знаю сколько. Домов двадцать, наверное. Сент-Гонорат необитаемый, если не считать кучки монахов-цистерцианцев и жутко дорогого ресторана на самом берегу пролива между островами.

— А кто же в него ходит?

— В ресторан? Публика с яхт. В разгар сезона в этом проливчике собираются лодки со всего Лазурного Берега. Они назначают здесь встречи, встают на якорь и на шлюпках начинают ездить друг к другу в гости, а потом всей компанией отправляются на берег, чтобы поесть лобстера на гриле.

— Звучит недурно.

— Летом в проливе такая толкучка, что якорь некуда бросить, — смеется Мишель.

Мы подходим к острову Сент-Маргарита.

«Pour St Honorat, la deuxième île, vous restez abord»[80], — раздается из громкоговорителя. Я не отрываясь смотрю на каменный бастион на верхушке утеса.

— Это крепость?

Мишель хитро усмехается:

— Форт Руаяль. Я знал, что он тебя заинтересует. Его построил Ришелье для защиты от испанцев, но они все равно захватили остров. Я тебе все расскажу, но только позже.

— Там спрятано наше сокровище? Или вон в том здании на пляже? Что это? Заброшенный отель?

— Все позже. После ланча.

Мишель знает, что моего терпения надолго не хватит, но пока ему нравится дразнить меня. Я не настаиваю. Пусть посекретничает, раз ему так хочется. Он крепко обнимает меня за плечи и прикасается губами к щеке.

— Jet’aime.

— Moi aussi[81].

Все пассажиры, кроме нас, готовятся к высадке на дощатый причал. Он словно вырастает из мелкой, кристально-чистой воды, в которой то и дело мелькают серебристые стайки мальков. На берегу несколько туристов с чемоданами и набитыми сумками, видимо, собираются подняться на борт. Но почему-то не поднимаются. Наверное, им надо в Канны. Паром теперь принадлежит только нам. Он дает задний ход, разворачивается и спешит обратно в море. На песчаной полоске удаляющегося берега мы видим черные рыбацкие лодки, похожие на отдыхающих тюленей, и ряд маленьких, ярко-желтых поплавков на воде. Чуть выше на берегу различаем какие-то заброшенные бункеры и сосны с широкими, как зонтики, кронами. Воздух свеж и ароматен.

Я оборачиваюсь и смотрю на Мишеля, глубоко погруженного в свои мысли. Даже за это короткое путешествие его кожа успела покрыться золотистым загаром. Он всегда загорает легко и ровно. Соленый ветер треплет его кудрявые волосы. Какое мужественное, какое красивое лицо.

В проливе между двумя островами — скопление судов. На палубах стройных, изящных яхт загорают такие же стройные женщины с телами, блестящими от масла. Гораздо менее стройные мужчины провожают глазами наш паром. В руках у них зажаты бокалы, в которых плещется виски со льдом. Я бросаю взгляд на часы. Половина одиннадцатого. Теперь мы проплываем мимо «шикарного» ресторана, который кажется заброшенным. Может, лето кончилось и они закрылись?

Переход до второго острова занимает всего несколько минут. Мы осторожно огибаем ряд зловещих острых скал и благополучно прибываем в крошечную гавань. Мишель берет меня за руку и ведет на берег. И в первую же секунду нас буквально накрывает пропитанная сосновым ароматом тишина. Это место излучает гармонию и покой. Я глубоко вдыхаю изумительный воздух и озираюсь. Вокруг нет ничего, кроме сосен, берега и Средиземного моря, похожего на сшитое из голубых и бирюзовых лоскутков одеяло. Соленые волны ласково набегают на песчаный пляж и не спеша откатываются обратно. Такое впечатление, что мы оказались на необитаемом острове. Трудно поверить, что отсюда всего пятнадцать минут до нашего дома и этот эвкалиптовый и сосновый рай хорошо видно с нашей террасы. Высоко над верхушками деревьев я вижу статую Девы Марии. Ее руки широко раскинуты, словно она благословляет эту землю и море.

— Пошли. Сначала заглянем в Леренское аббатство, купим у монахов лавандовое масло, потом обойдем остров кругом, дождемся парома и поедем на Сент-Маргариту на ланч.

Мы направляемся в глубь острова, минут пять идем по тропинке среди виноградников и останавливаемся у церкви. За старинной каменной аркой начинается дорожка, ведущая в сад и магазинчик. Вдоль нее в нескольких местах поставлены каменные скамьи, наверное, для того, чтобы посидеть, подумать и помолиться. Мне хочется задержаться здесь, впитать в себя эту красоту, надышаться ароматом эвкалиптов и сосен, но Мишель торопит меня.

Пока идем к аббатству, он коротко знакомит меня с его историей. Два маленьких Леренских острова были когда-то важнейшими религиозными центрами юга Франции. На одном из них в пятом веке поселился отшельником святой Гонорат. Скоро остров стал местом паломничества, здесь были построены церковь и школа, где готовили священников и богословов. Святой Гонорат, ставший впоследствии епископом Арля, умер в 429 году нашей эры, но жизнь монастыря продолжается до наших дней с одним лишь коротким перерывом в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого века, когда государство конфисковало остров, выставило его на аукцион и он был куплен актрисой из «Комеди Франсэз».

Мне приятно, что остров когда-то принадлежал актрисе. По словам Мишеля, мадемуазель Альзиари де Рокфор была большим другом живописца Фрагонара. Мне хотелось бы узнать о ней больше. Была ли она так же очаровательна и изысканна, как ее имя?

В 1869 году остров по какой-то неизвестной причине вернули цистерцианцам, и с тех пор они трудятся здесь, возделывают землю и содержат в порядке старый монастырь. Члены ордена дают обет молчания, а при входе в аббатство висит объявление, в котором посетителей просят разговаривать только шепотом, не слишком оголяться и уважать обычаи местных обитателей. Тем не менее спустя минуту мы встречаем группу пузатых американских туристов, одетых в одни лишь шорты, непрерывно щелкающих камерами и громко перекликающихся. Я возмущена. Неужели они не заметили табличку? Или просто решили, что к ним она не имеет никакого отношения? Правда, я тут же вспоминаю, что объявление написано по-французски. Они могли его просто не понять.

Через чугунные ворота, увитые буйно цветущей бугенвиллеей, мы входим на территорию аббатства, и первым делом я вижу камень с выбитой на ней старинной надписью: оказывается, сам святой Патрик учился здесь под руководством святого Гонората, до того как отправился на север, в Ирландию. Я ирландская католичка, и эта информация не оставляет меня равнодушной.

В магазинчике хозяйничают две пожилые дамы, одна из них продает нам лавандовое масло и килограмм розмаринового меда. Слышатся негромкие звуки религиозных песнопений, и, оказывается, диск с ними можно приобрести здесь же. Тут в магазин вваливается толпа американцев. Они покупают знаменитый местный ликер. Один немедленно вытаскивает бутылку из специального мешочка, отворачивает крышечку и пьет прямо из горлышка.

— Ух ты! Не слабо! — восхищается он и передает бутылку товарищам.

Дамы взирают на американцев с изумлением, а мы спешим выйти из полумрака на яркий, солнечный полдень.

На дальней, наветренной оконечности острова виднеются развалины древней монастырской крепости. Изрытый ветрами камень, одиночество, безмолвие. Обветренные стены обители со временем приобрели какой-то нежно-персиковый, волшебный оттенок. Здесь, на высоте, из-за постоянно дующих ветров не растет даже трава, и только россыпь незнакомых мне мелких красных цветов пробивается через щели в камнях. Снизу доносится непрерывный свирепый грохот разбивающихся о скалы волн. На ржавом железном стуле одиноко сидит светловолосая девушка и читает книжку, страницы которой то и дело норовит вырвать из ее пальцев ветер. Мы платим ей по пятнадцать франков за право осмотреть развалины.

Пока поднимаемся по крутым каменным ступеням, я из чисто женского любопытства пытаюсь рассмотреть, что творится внизу, в жилых помещениях аббатства. К сожалению, ни одного монаха не видно. Впрочем, смешно было бы ожидать, что они станут выглядывать из окон, как любопытные кумушки. Меня удивляет толстый слой пыли на этих самых окнах, и только потом я понимаю, что это не грязь, а противомоскитные сетки, точно такие же, как защищали когда-то окна нашей виллы. Все так тихо и неподвижно, что монастырь кажется заброшенным. Я пытаюсь представить себе, как в тишине своих келий коленопреклоненные монахи разговаривают с Богом. Какая же самоотверженная духовная работа непрерывно совершается за этими стенами! Это тайна навсегда закрытая от меня. Мне не дано даже представить себе, какое мужество и жертвенность требуются, чтобы навсегда захлопнуть за собой двери в мир. Орден цистерцианцев был основан в одиннадцатом веке для того, чтобы вернуть первоначальную строгость и чистоту служению Богу. Его девиз, завещанный святым Бенедиктином: «Ora et labora», «Молись и трудись». На первый взгляд — ничего трудного.

Я с интересом изучаю крепость. Да, жизнь на острове сильно изменилась с тех пор, когда ее бастионы служили защитой от извечных врагов — свирепых сарацин. Внутри, если слово «внутри» применимо к помещению, у которого вместо потолка синее небо, смотреть особенно не на что: там только стены, сложенные в одиннадцатом и двенадцатом веках, да несколько расчищенных реставраторами участков. В salle du chapitre[82] — темной, сырой комнате — свалены старые деревянные стулья и висит один-единственный образ — Богоматерь с младенцем. Здесь сохранилось несколько прекрасных каменных колонн, арок и мраморные ступени, но все-таки главное украшение крепости — это потрясающий вид из бойниц и окон. К сожалению, все они закрыты толстыми стеклами в уродливых металлических рамах. Как же реставраторы такое позволили? Неужели это сделано для того, чтобы уставшие от вечного безмолвия монахи или потерпевшие любовную неудачу туристы не могли броситься вниз, на торчащие из воды острые скалы?

Из salle du chapitre мы переходим в соседнее просторное помещение. Посредине какое-то углубление, которое я сначала принимаю за крестильную купель, но потом, заглянув внутрь, понимаю, что это колодец. Внизу, очень глубоко, поблескивает черная гладь. Она совершенно неподвижна, а значит, вода поступает сюда не из моря. На поверхности плавает десяток банок из-под кока-колы да скользят какие-то насекомые. Я оглядываюсь, но Мишеля нигде не видно.

Я нахожу его в соседнем помещении: он внимательно изучает вывешенную на стене справку с историческими фактами и датами. Строительство монастыря и крепости началось в 1073 году. В 1653-м остров был захвачен испанцами, а в 1791-м выставлен на аукцион и продан актрисе Мари-Бланш Сенваль, которая и владела им до 1810-го. А как же Альзиари де Рокфор? Может, это экзотическое имя было ее сценическим псевдонимом? Оно нравится мне гораздо больше настоящего. Может, бумаги и были выписаны на имя Мари-Бланш Сенваль, но я все-таки стану называть ее Альзиари. Она представляется мне темпераментной соблазнительницей с огненно-рыжими волосами, une femme d’un certain âge[83]. Одному богу известно почему.

Мы добираемся до предпоследнего этажа и заходим в le cloître de la prière[84], где стены датируются двенадцатым и тринадцатым веками. Выходит, у тогдашних строителей на один этаж уходило примерно сто лет. Ах, если бы современные застройщики могли позволить себе такой темп и такое качество! Однако тут же располагается часовня Святого Креста, освященная в 1088 году. Я что-то совсем запуталась в хронологии.

В часовне деревянные скамьи стоят под углом друг к другу вокруг каменного алтаря с изображением распятого на кресте Христа. Как и в саду, они расположены таким образом, что на них хочется сесть и задуматься. Что я и делаю и несколько минут сижу молча, слушая грохот волн, разбивающихся о скалы тремя этажами ниже. Я задираю голову и смотрю на прохладный и синий простор наверху. Умиротворяющее зрелище, настоящий бальзам для глаз.

По мраморной, постепенно сужающейся лестнице мы карабкаемся на вершину башни, и звук наших шагов эхом отражается от древних стен. Площадка наверху огорожена красивой металлической решеткой. Страховка от несчастного случая или попытки самоубийства? Вид, который открывается отсюда, с такой высоты, иначе как божественным не назовешь.

«Когда Господь хотел поговорить со Своими пророками, Он часто заставлял их подниматься на вершины гор. Раньше я не понимал, зачем Он это делал, но теперь мне известен ответ: когда ты наверху, то все на свете становится маленьким». Эти слова принадлежат писателю Пауло Коэльо, который в юности несколько лет учился в семинарии. Мне как-то довелось обедать с ним в Рио. И правда, отсюда все кажется маленьким, включая и меня. И здесь чувствуешь себя ближе к Богу.

Наверху дует приятный свежий бриз. Я подхожу к самой ограде и смотрю вниз. Обычно высота меня не пугает, но тут при виде зловещих острых скал, торчащих из прозрачной воды далеко внизу, по спине пробегает холодок.

— Какая натура для съемок фильма! — замечаю я, любуясь бирюзовым морем и холмами Прованса вдали.

— Если бы ты жила здесь, неужели тебе бы хотелось, чтобы весь этот рай наводнила съемочная группа? Это будет почище сарацин. — Часы на крытой красной черепицей башне бьют полдень. — Нам надо идти, — спохватывается Мишель.

Прогулка по острову получается отчаянно романтичной. Мы, разувшись, бредем по самой кромке прибоя, и волны лижут наши босые ноги. Большие рыбы проскальзывают между камнями и играют в прятки с двумя бегущими по воде тенями. Воздух благоухает то нагретым эвкалиптом, то лавандой. Крошечные крабы разбегаются у нас из-под ног, ступни время от времени ощущают пружинистые подушки высохших водорослей. Мы идем, взявшись за руки, то и дело касаясь друг друга. Горячая, влажная кожа, мокрые волосы, соль на губах. Мы целуемся и слизываем ее. Намокшие полотенца волочатся по песку, как обессилевшие воздушные змеи. Мы то болтаем, как счастливые мартышки, то идем в блаженном молчании. Мы будто влюбленные Адам и Ева, еще не изгнанные из рая.

Окружность острова составляет не больше трех километров, и за полтора часа с небольшим перерывом на купание мы обходим его весь. Я мечтала искупаться голой, но почему-то не смогла. Хоть мы и не видели ни одного монаха, их духовное присутствие чувствуется в любом уголке острова и не позволяет вести себя чересчур фривольно.

Все здесь пропитано изумительными миром и гармонией. Ритмичные удары волн о песок, беззвучный плеск далеких парусов, шорох ветерка в листве и непрерывное пение птиц. Над головой проносятся чайки и ласточки, скворцы заливаются, точно маленькие стеклянные колокольчики, в кустах мелькают крошечные ярко-синие птички. Я снова задумываюсь о парижской актрисе и тех годах, когда остров принадлежал ей одной. Приглашала ли она сюда своих друзей, артистов и художников, чтобы поделиться с ними этой красотой? Чувствовала ли она духовные вибрации этого намоленного за века места, приносили ли они покой в ее душу? Или ей больше нравились шумные раблезианские пиры, на которых рекой лилось собственное вино? Я сама актриса и легко представляю себя и в той и в другой роли. А может, Альзиари мечтала создать на Сент-Гонорат то, что хочу сделать я на «Аппассионате»? Превратить несколько акров сорняков и зарослей в благодатную ферму? Конечно, у нее здесь были совсем другие масштабы. На острове есть и виноградники, и благоуханные лавандовые поля, и пасеки. Возможно, остров стал для нее убежищем, спасением от мира драм и иллюзий. И было ли ее имя известно жителям Канн, ведь телевидения в то время не существовало? Закатывали ли они в ужасе глаза, когда актриса поселилась здесь? Испытывали ли они к ней такой же жгучий интерес, какой, например, вызывала бы Катрин Денев, купи она виллу в окрестностях? Сомневаюсь, но все-таки надо будет разузнать побольше об этой загадочной леди, временной хозяйке древнего монастыря. Забавно было бы выяснить, что она, подобно мне, хотела круто изменить свою жизнь. Или что на юг ее тоже заманила любовь.

— Когда вернемся из Австралии, обязательно приедем сюда и устроим пикник на берегу, — вздыхаю я.

Только на пароме, по дороге на Сент-Маргариту, я вспоминаю о поисках сокровищ. Но пока нам не до этого: мы умираем с голоду и почти бегом спускаемся с причала.

— Ресторан вон там, — говорит Мишель и показывает на здание с белой верандой на самом берегу.

За ним между деревьями прячется еще с полдюжины домов со светло-бирюзовыми и сиреневыми ставнями. И над всем этим возвышается холм, на вершине которого красуется королевский форт. А я-то о нем и забыла!

— Сначала ланч, — смеется Мишель.

Мы подходим к ресторану и выясняем, что он закрыт. Как же быть?

— Тут есть еще один, — утешает меня Мишель, — забыл его название. Он на пляже за фортом. Придется подняться на холм и спуститься по другому склону. Это недалеко, но надо поспешить, ланч уже заканчивается. С вершины холма мы увидим, работает ли он, если нет, то и спускаться не будем. Боюсь, они уже закрыли сезон.

Мы трусцой бежим по пляжу и скоро приближаемся к заброшенного вида зданию, которое я еще утром заметила с парома. Неряшливая надпись, выложенная из обломков керамики, гласит: «Hôtel du Masque de Fer», отель «Железная маска». Странное название. Уверенная, что здание необитаемо, я все-таки прижимаю нос к застекленной двери и неожиданно вижу за ней фигуру сгорбленной светловолосой женщины, идущей между столиками по высокой, плохо освещенной столовой.

— Там кто-то есть!

Но Мишель твердо решил попасть в ресторан. Он тянет меня за руку:

— Заглянем сюда позже.

— По-моему, отель работает. Может, они нас накормят?

Он тоже заглядывает внутрь:

— И ты в самом деле хочешь здесь есть?

Но у меня настоящая страсть к полуразрушенным домам.

— Давай спросим.

Мы открываем дверь, и из-за сооружения, похожего на старинную печь, нам навстречу выходит пожилой мужчина. Он не выражает никакого желания кормить нас и сообщает, что ланч уже кончился и еды не осталось. Мы мужественно принимаем отказ и уже поворачиваемся, чтобы уйти, когда он говорит:

— Ну, если вы не хотите ничего особенного, тогда могу предложить вам…

Сама запущенность этого места кажется мне живописной, и потому мы соглашаемся на предложенные стариком пиццу, салат и розовое вино с виноградника на соседнем острове. Мы выбираем столик у окна, выходящего на пустую пристань. Море напоминает стиральную доску: мелкие волны, обгоняя друг друга, бегут в сторону Канн и переполненных ресторанов. Хозяин приносит вино.

— Если бы мы не нашли «Аппассионату», я бы, возможно, подумала об этом месте. Это, конечно, не ферма, но… А почему отель называется «Железная маска»?

— Потому что в форте наверху есть вырубленная в скалах тюрьма, где в одной из камер содержался Человек в железной маске.

Глаза у меня делаются круглыми, как только что принесенная пицца.

— Тот самый, из романа Дюма?

— И не только Дюма. Его история уже триста лет вдохновляет писателей.

— Так это был реальный человек? А я и не знала.

— Он провел здесь в заключении одиннадцать лет, и никто ни разу не видел его лица.

— Расскажи мне эту историю. Bon appétit.

— Существует легенда, что он был братом-близнецом Людовика XIV или его сводным братом.

— Так это Людовик XIV держал его в заточении? Жаль. А я думала, этот король был славным парнем. Это же он расчистил долину Роны и послал ботаника Плюмье на поиск новых растений. Без него у нас не было бы нашей магнолии.

— А что там он сделал с Роной?

— Течение реки было сильно засорено, вода застаивалась. В прибрежных городах свирепствовали эпидемии, и население постепенно вымирало. По приказу короля было проведено инженерное исследование, и в результате берега реки укрепили. Все пришло в норму. Я всегда уважала Людовика за это. Так, значит, это его брат носил железную маску?

— Есть разные теории. Некоторые считают, что маску носил Мольер. Или что это была женщина, переодетая мужчиной. Точно можно утверждать только одно — этот человек был знаменитостью.

— Почему?

— Простая логика. Зачем так старательно прятать того, кого все равно никто не знает? Когда он содержался в Бастилии в Париже, даже доктор не видел его лица.

— А как же он брился?

Хозяин приносит кувшин с водой и наполняет наши стаканы.

— Il vous plaît, le déjeuner, Monsieur, Madame?[85]

— Все очень вкусно, спасибо, — с энтузиазмом киваем мы, хотя пицца малосъедобна, а салат, поданный в треснутой миске, завял, будто выброшенные на берег водоросли.

Но нас это нисколько не огорчает. День получился отличным, а пища для удовлетворения моего любопытства, в отличие от пищи телесной, оказалась обильной и качественной. Отель без единого гостя тоже очень занимает меня.

— Отель закрыт? — спрашиваю я у хозяина.

— Он продан, и скоро на этом месте будет новый роскошный «Карлтон» с собственной стоянкой для яхт, — объясняет старик, с тоской и надеждой глядя туда, где на горизонте виднеется каннский берег. — Осталось только решить одну небольшую проблему.

— Какую?

— Местные жители подписали петицию: они протестуют против строительства вертолетной площадки.

Ну и молодцы, думаю я про себя. Мне совсем не нравится план превращения чудесного, тихого острова в стандартный модный курорт.

В этот момент двери распахиваются, и в зал стремительно входит высокий, темноволосый джентльмен лет сорока в костюме, похоже, от Черутти и сверкающих как зеркало итальянских туфлях. Его сопровождают штук восемь или девять прихлебателей. Владелец, шаркая туфлями, спешит ему навстречу и только что не преклоняет колена. Из какого-то пыльного угла появляется мадам и приветствует гостя с той же угодливостью. Мы с интересом наблюдаем за тем, как составляются столы, придвигаются стулья, тщательно разглаживаются проворными руками бумажные скатерти. На скатертях появляются бутылки: белое, розовое, красное. К бутылкам скоро прибавляются мисочки с местными оливками и розовая нарезанная saucisson, блестящие от масла маринованные баклажаны и разнообразные травы. Бокалы и графины с водой словно сами собой появляются на столе. Мы совершенно забыты. Нас словно нет в этой комнате. Все внимание концентрируется вокруг этого денди с зализанными волосами, похожего на героя сериалов для домохозяек: каждый его жест кажется заученным и тщательно отрепетированным.

— Может, это местный мафиози? — шепчу я Мишелю и от всей души надеюсь, что нам удастся подслушать какие-нибудь страшные криминальные тайны.

Я слежу за предполагаемым мафиози так пристально, что он, видимо почувствовав мой взгляд, оборачивается и даже милостиво кивает. Мое внимание ему явно приятно. Мишелю не терпится идти дальше, исследовать остров, осматривать форт и тюрьму, но я никак не могу оторваться от разворачивающейся перед нами комедии. Да и выбора у нас, кстати, нет: хозяин совершенно забыл и о нас, и о нашем счете.

Вдвоем с женой они застыли по сторонам темноволосого мужчины и смотрят на него с выражением собаки, ожидающей подачки. Насытившийся клиент жмет им руки, благодарит и улыбается голливудской улыбкой ценой в несколько тысяч долларов. Хозяин низко кланяется ему и тоже благодарит за оказанную честь. Потом руки старику и его жене пожимают все члены свиты. Наконец под аккомпанемент бесконечных «merci» и «merci beaucoup» гости уходят, хозяева начинают убирать со стола, а Мишель требует счет.

— Ты видел? Они же ничего не заплатили! — возбужденно шепчу я.

Владелец возвращается с нашим счетом, и я, не сдержавшись, спрашиваю у него, кто такой этот холеный, высокий мужчина. В глазах старика вспыхивает гордость:

— Mais, c’est Michel Mouillot[86].

— Qui? — хором переспрашиваем мы.

— Он будет следующим мэром Канн и уже пообещал нам разрешение на строительство. С таким разрешением продать отель можно гораздо дороже.

* * *

На горизонте виднеются далекие холмы в голубой дымке. Наевшиеся, мы лениво поднимаемся по зеленому склону холма и опять обсуждаем тайну железной маски.

— Интересно, как он значился в книге регистрации заключенных, — задумчиво говорю я, любуясь на вытащенную на пляж, перевернутую рыбачью лодку далеко внизу. Вокруг нее, словно часовые, стоят четыре стройные пальмы.

Мы останавливаемся, чтобы перевести дыхание и полюбоваться видом.

— Если бы этот узник и правда был женщиной, — продолжаю рассуждать я, — уж наверное, тюремный врач заметил бы это. Нет, это неправдоподобная теория, а мне все-таки хотелось бы знать, как он брился и ел. Если маску периодически снимали, то, значит, у кого-то был ключ. Выходит, хоть один человек да знал его в лицо. В наши дни он непременно продал бы эту историю в газеты.

Мы подходим к стене форта. На хлипкой деревянной будке имеется надпись «Билеты», но она явно необитаема. Сезон окончен. Взявшись за руки, мы проходим дальше. Нас приветствуют широкие, вымощенные булыжником улицы, вдоль которых выстроились, похожие на казармы двухэтажные каменные здания с одинаковыми бордовыми ставнями на окнах. Улицы выходят на просторные площади, где обитают только маленькие ящерицы, разбегающиеся при нашем появлении. Похоже, весь форт принадлежит нам двоим, а еще чайкам и крачкам, которые кружатся у нас над головой. И все-таки это место не кажется нежилым и покинутым.

— А что здесь сейчас?

Наши шаги отдаются гулким эхом. Воздух чист и ароматен, солнечный свет безжалостно ярок. Ветер доносит сюда плеск волн и крики морских птиц.

Мишель не знает. Нам на глаза попадается стрелка, указывающая дорогу в океанографический музей. Мы поворачиваем и идем в ту сторону. Внутри, за столом, усыпанным туристическими проспектами, вяжет седая женщина в толстых очках.

— Извините, музей закрыт, — сообщает она.

— Может, пустите нас хотя бы на минуточку? — молю ее я, но она только отрицательно мотает головой.

— Ну тогда скажите, пожалуйста, как пройти к тюрьме.

— Тюрьма тоже закрыта. Ее редко открывают для публики, только для особых гостей.

Она вновь углубляется в свое вязанье и больше не обращает на нас внимания. Мы выходим на залитую солнцем улицу, и вдруг откуда-то до нас доносятся приглушенные звуки рок-музыки. В этой фантастической обстановке они радуют своей нормальностью и современностью.

— Слышишь? Это, наверное, радио.

Мы идем на звук, пересекаем огромный пустой двор, где из щелей мостовой растут ярко-желтые альпийские цветочки. Звуки музыки по-прежнему слышны, но они не становятся ни дальше, ни ближе. Здесь тепло, тихо и приятно пахнет нагретыми на солнце травами, но все-таки меня не оставляет ощущение какой-то смутной тревоги и опасности. Мы попадаем в пыльный каменный тупик, выбираемся из него, идем по широкой, совершенно пустой улице. Здесь тоже царят безлюдье и покой, но он совершенно не похож на покой острова Сент-Гонорат. Форт будто излучает злую энергию, и мне все время кажется, что за нами враждебно следят чьи-то глаза.

Я делюсь этим тревожным чувством с Мишелем, а он слегка приобнимает меня за плечи и улыбается. Он уже привык к постоянной работе моего воображения. Или, возможно, следует назвать это интуицией.

Слева мы замечаем большое бронзовое орудие. Его ствол через отверстие в крепостной стене направлен на море. Наверное, в незапамятные времена оно шумно приветствовало незваных гостей, а его ядра размером с футбольный мяч легко могли разорвать человека на клочки.

Я перегибаюсь через крепостную стену и вижу внизу растущие прямо из камня папоротники и кусты. Еще ниже волны непрестанно бьются о скалу, на которой выстроен форт, и рассыпаются в белую свирепую пену. Мне кажется, мы на корабле плывем по штормовому морю.

Я еще сильнее перевешиваюсь через парапет и замечаю отверстие, вырубленное в скале прямо подо мной.

— Смотри, наверное, это и есть одна из темниц!

Отверстие слишком узкое для того, чтобы в него мог пролезть мужчина или хотя бы ребенок.

— И сколько лет он провел там? — спрашиваю я Мишеля, сползая с парапета на твердую землю.

— Одиннадцать.

Я задумываюсь. Пока на соседнем острове трудились и молились монахи, добровольно принявшие обет, всего лишь в полумиле от них другого человека, лишенного даже права на собственное лицо, удерживали здесь силой. Все, что у него оставалось, — это сырая, мрачная камера и узкая щель, для того чтобы смотреть на море, небо и весь огромный мир. У меня сжимается сердце от жалости к этому узнику, три сотни лет служащему источником вдохновения для множества писателей, режиссеров и сценаристов. Должно быть, его жизнь была невыносимой. Как он справлялся? Как удавалось ему выносить одиночество и не сойти с ума? Приезжали ли к нему монахи с соседнего острова, чтобы выслушать его исповедь? Была ли у него возможность отвести душу в разговоре с мудрым человеком, специально обученным искусству сострадания? Поминали ли монахи в своих молитвах несчастного в кандалах и железной маске? А ведь и сейчас есть на свете страны, в которых еще возможна такая варварская жестокость. Там могут отнять свободу без всякой причины — только из-за цвета кожи, религии или убеждений.

— А может, бедолага страдал каким-нибудь ужасным уродством, — размышляю я вслух. — Вроде человека-слона.

— А почему бы тебе не написать историю, действие которой происходит здесь? — предлагает Мишель.

— Боюсь, это уже сделали до меня гораздо более талантливые люди, — смеюсь я.

— Нет, современную историю. Телевизионный сериал для детей. Пусть часть действия происходит на этих островах. Изучи их получше. А если напишешь роль и для себя, то сможешь сниматься, не уезжая из дома.

На этот крючок он меня и ловит. Я вспоминаю о нашей оливковой ферме и о том, что кому-то из нас придется жить здесь постоянно, если мы хотим, чтобы из нее вышел толк.

— Подели действие между Германией, Англией и Францией. Серий тринадцать, я думаю, — продолжает Мишель.

Я улыбаюсь:

— Так, значит, мы охотились здесь не за сокровищем, а за новым сценарием?

— Да, если тебя привлекает такая идея. Но даже если нет, я думал, что острова тебе все равно понравятся.

Так оно и есть. Особенно этот второй остров запал мне в душу. Заставил задуматься. И, пожалуй, вдохновил.

Последний паром отходит от Сент-Маргариты в шесть вечера, и домой мы отправляемся на нем. За время короткого перехода по заливу небо становится нежно-голубым, как веджвудский фарфор, а легкие облака на нем густеют и отливают перламутром. Я стою у поручней, рассеянно глядя на разноцветные виллы, веселой цепочкой тянущиеся вдоль берега до самого мыса Антиб, но тут мои раздумья прерывает громкий детский крик, а сразу за ним взволнованный мужской голос:

— Regardez, là-bas!

— Où?

— Dans la mer![87]

Я в ужасе оборачиваюсь, с мыслью, что ребенок упал за борт, и вижу, как кучка пассажиров и все члены экипажа, перегнувшись через борт, указывают пальцами на воду.

Что там? Мы подбегаем к ним и видим, как в двадцати ярдах от парома по воде скользит блестящее серое существо. Вот рядом с ним показывается еще одно.

— Dauphins!

— Oui, ce sont dauphins. Regardez comme ils jouent![88]

Стайка дельфинов плывет рядом с нами, потом немного меняет курс и оказывается впереди, словно указывает нам путь к берегу. Они переворачиваются в воде, иногда подпрыгивают, сверкая боками. Один из них отделяется от остальных, выпрыгивает высоко в воздух и делает сальто, продемонстрировав нам свое пухлое белое брюшко. Его морду озаряет совершенно очевидная озорная улыбка. Какое зрелище! Сколько беззаботной радости в их движениях!

— Знаете, они ведь могут выпрыгивать из воды на скорости тридцать или сорок миль в час, — доверительно сообщает нам капитан.

— Вы только посмотрите на него!

Мы с Мишелем смеемся, наблюдая за удивительными трюками этих волшебных существ. Люди вокруг нас тоже смеются, хлопают в ладоши и щелкают камерами. Даже экипаж и наш просоленный капитан с окурком «Житан», постоянно прилипшим к нижней губе, кажется, зачарованы этим зрелищем. Какой замечательный финал природа придумала для этого трудного, но самого прекрасного в моей жизни лета.

Рискованная покупка

Я возвращаюсь из Австралии в самый разгар предрождественской покупательской лихорадки. Температура в Лондоне по ночам опускается ниже нуля, и букмекеры принимают ставки на то, ожидает ли нас в этом году «белое» Рождество. После нечеловеческой жары Сиднея и изматывающих съемок я мечтаю только о том, как бы поскорее, не задерживаясь в Англии, попасть на виллу. Встретить наше первое Рождество в собственном доме. Несколько долгих недель, сидя на балконе своего отеля, наблюдая за серферами или читая сценарий, тоскуя по уехавшему в Париж Мишелю, затягиваясь в викторианские корсеты на сорокаградусной жаре, я утешалась мечтой о том, как мы будем жарить рождественскую индейку на нашем барбекю. Омрачает эту воображаемую идиллию только то, что «Аппассионата» все еще не стала нашей. Мы оба очень нервничаем по этому поводу. А пока мы, грызя от нетерпения ногти, ждем окончания всех бюрократических процедур, курс фунта по отношению к франку продолжает стремительно падать.

Никто не считает нужным информировать нас о ходе дела, а потому мы можем только догадываться, что причина задержки — le bureau des impôts[89]. Похоже, французские налоговые органы сомневаются в праве мадам и месье Б. продавать поместье. Все необходимые документы уже представлены во все заинтересованные учреждения, все формы заполнены, письмо от дочери мадам Б., которая полностью отказывается от своих прав на землю, приложено, и нам остается только ждать, пока эта проклятая организация разберется с нашим делом.

Нас с Мишелем заверили, что теперь ничто, кроме смерти — упаси бог! — несчастного месье Б., не может помешать завершению сделки. После получения официального разрешения властей нам останется только организовать встречу всех заинтересованных сторон, то есть нотариуса, месье и мадам Б. и нас двоих, чтобы подписать документ о купле-продаже. Воспользовавшись тем, что бельгийцы и французы, в отличие от британцев, не отдыхают две недели после Рождества, Мишель предлагает устроить такую встречу двадцать восьмого декабря. Теперь мы с волнением ждем ответа нотариуса.

На ночном пароме мы с Мишелем переправляемся через Ла-Манш и еще до рассвета высаживаемся в Кале. Оттуда на несколько часов заезжаем в Париж, где Мишелю надо заглянуть в офис, а потом всю ночь мчимся на юг, чтобы встретить рассвет в своем доме. Такое странное расписание вполне устраивает меня, потому что я пока еще живу по австралийскому времени.

Несколько дней назад Мишель созвонился со знакомым арабом, который, в частности, занимается разведением деревьев — хотя проще сказать, чем он не занимается! — и попросил его доставить нам елку или, еще лучше, голубую сосну. Амар выполнил свое обещание, и первое, что мы видим, подойдя к дому, — это лежащее на террасе огромное дерево, размерами больше подходящее для Трафальгарской площади. Только чтобы втащить его в дом, от ствола придется отпилить кусок фута три длиной. Умирая от смеха, пьяные от усталости, радости возвращения и еще от голода, потому что немного перекусить нам удалось только в начале вечера в Боне, мы при свете луны орудуем пилой и топорами, а потом, словно труп, тащим гигантскую ель через большое французское окно и устанавливаем в гостиной. Я предлагаю сразу же, не откладывая дела в дальний ящик, украсить дерево игрушками, купленными в Париже, но Мишель считает, что нам лучше лечь спать.

— У нас же есть новая кровать, — напоминает он мне.

А я и забыла! Наперегонки мы бежим в спальню и — о ужас! — видим на полу наши старые, комковатые матрасы. Сейчас они к тому же покрыты паутиной, слоем пыли и отходами жизнедеятельности гекконов. Что за чертовщина?! Тем не менее мы с удовольствием валимся на них и засыпаем как убитые.

Утром Мишель отправляется на рынок, а я пешком иду в деревню и из телефонной будки звоню в мебельный магазин в Каннах. Какая-то девица ледяным тоном сообщает мне, что магазин выполнил все свои обязательства и кровать по опаснейшей горной дороге была доставлена к нашему порогу в оговоренный день и час. Но потом водителю пришлось везти ее обратно на склад, потому что заказанную мебель никто не принял. Наши соседи, Жан-Клод и Одиль, обещавшие встретить мебель, куда-то исчезли, и водитель не смог до них дозвониться.

Я рассыпаюсь в извинениях и просьбах, но девица остается непреклонной. Она снимает с себя всякую ответственность. Свою часть договора они выполнили. Новая доставка кровати обойдется нам в четыреста франков, и ждать придется не меньше месяца. С трудом мне удается вытянуть у нее более точную дату, да и та наступит уже после нашего отъезда. Выходит, Рождество мы будем встречать на старых матрасах. Но это не слишком нас огорчает. Очень уж велика радость вновь оказаться дома. Я хожу из комнаты в комнату, заново обживая их, вдыхаю аромат ели и апельсинов, смотрю в окна на ставшие уже привычными пейзажи. В камине ярко горят и потрескивают сосновые, дубовые и оливковые ветки. В кухне на плите булькает бульон из деревенского цыпленка, заправленный букетом провансальских трав, морковкой, луком и лавровыми листьями, только что сорванными с нашего дерева. Из магнитофона звучит высокий, рыдающий голос Рэнди Кроуфорд.

Держась за руки, мы обходим дом, поднимаемся по каменным ступеням, спускаемся по тропинкам и обнаруживаем, что все расчищенные за лето участки вновь густо заросли высокими, в человеческий рост, сорняками. Вся работа пошла прахом.

Я оглядываюсь и смотрю на нашу виллу со стороны. В окне гостиной подмигивает серебряными огоньками елка. На столе в ярко-синей стеклянной вазе, купленной в Ницце после посещения музея Матисса, стоят ярко-желтые гладиолусы, которые привез с рынка Мишель. Вдоль бассейна лениво мигает только что повешенная гирлянда. Вся эта mise en scène[90] в стиле ар-деко наводит на мысль о старом, но все еще элегантном лайнере, поднимающем паруса, чтобы выйти в открытое море.

— Это место просто создано для меня, — обращаюсь я к Мишелю. — Такое удивительное сочетание: с одной стороны ферма и природа, а с другой — немного поблекший голливудский шик.

Мои рассуждения прерывает какой-то сдавленный писк, донесшийся со стороны бывших конюшен. Мы спешим на разведку и в одном темном стойле находим забившуюся в угол кошку. Я хочу подойти поближе, но она угрожающе шипит. Мишель придерживает меня за руку. И тут я вижу, что это худое, как доска, серо-белое существо не просто злится, а защищает целый выводок новорожденных, еще слепых котят. Я осторожно отступаю назад. Что же нам делать? Кошки уничтожают мышей и крыс, а их здесь, наверное, масса, хотя мы пока ни одной не видели. Зато мне неоднократно попадались на глаза черные зернышки их помета. Может, попытаться приручить пару котят? Словно отвечая на мой невысказанный вопрос, кошка снова шипит. Мы ей явно не нравимся. Нет уж, пусть эти мохнатые комочки ведут ту же жизнь, что их одичавшая мать. И разве после истории с беднягой Анри я имею право брать на себя ответственность за какое-нибудь живое существо?

Тут я вспоминаю о доисторических карпах, обитающих в нашем пруду. Не выловила ли их эта пятнистая хищница? Но через несколько минут выясняется, что рыб уже не семь, как мы считали летом, а по крайней мере одиннадцать. Мы находим в гараже большой кусок москитной сетки и на всякий случай все-таки прикрываем прудик.

* * *

Мишель поехал на рыбный рынок в Каннах за устрицами. Здесь они считаются обязательной частью рождественского меню и к тому же восхитительно дешевы: всего тридцать франков за дюжину. Я сижу за столом и делаю первые наброски к новому роману, действие которого будет происходить на Леренских островах. Вдруг со стороны сада до меня доносится автомобильный гудок. Я выглядываю в окно и вижу на нашей дорожке пожарную машину. Взволнованная, я спешу вниз, и там меня приветствуют пятеро атлетично сложенных и очень красивых пожарных в темно-синей эффектной форме.

— Что-то случилось? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь не кокетничать.

— Bonjour. Nos meilleurs vœux[91].

Они по очереди жмут мне руку, а потом один из них — юноша с нежной, как персик, кожей — достает из машины пачку календарей и спрашивает, какой мне больше нравится. Календарь мне особенно не нужен, но я догадываюсь, что это какая-то местная традиция — наверное, в ответ я должна пожертвовать небольшую сумму на благотворительность, — поэтому выбираю один, и пять загорелых лиц освещаются улыбками. Они сообщают мне, что никакой официально установленной цены нет, и терпеливо ждут, пока я схожу наверх за деньгами. Вероятно, сумма их устраивает, потому что мне опять жмут руку, улыбаются и желают веселого Рождества. Они уезжают, а я возвращаюсь к работе, но ненадолго, потому что очень скоро на дорожке появляется месье le facteur со своим желтым мопедом. Я спускаюсь, и он тоже предлагает мне календари.

Всю свою жизнь я прожила в городе и потому незнакома с этой календарной традицией. Даже не знаю, существует ли такая в Англии. Я отклоняю предложение почтальона, объяснив, что у меня уже есть один календарь, и тут же по выражению его бородатого лица понимаю, что сделала ошибку. Мне вспоминается счастливый Анри, скачущий вокруг стоящего на четвереньках толстяка и поток угрожающих писем из почтового управления, и я понимаю, что лучше бы мне с ним не ссориться. Я отдаю почтальону свою последнюю стофранковую купюру, и он, довольный, уезжает, пожелав мне веселого Рождества.

Следом за ним появляются сборщики мусора. Вся процедура повторяется сначала, но, к сожалению, в кошельке больше нет денег. Мусорщики непритворно этим огорчены, и мне приходится долго рыться в вещах в поисках французской чековой книжки. Я выбираю календарь, выписываю чек и долго машу им вслед. Потом кладу на кухонный стол три практически одинаковых календаря с видами нашей деревни и начинаю готовить ланч.

Возвращается Мишель, нагруженный устрицами, салатами всех оттенков от зеленого до красного и мандаринами с Корсики. Я прижимаю оранжево-зеленую шкурку к носу и глубоко вдыхаю свежий, знакомый с детства запах. Рождество! Еще Мишель привез несколько пластиковых контейнеров с провансальскими оливками: солеными и маринованными в масле, чесноке и жгучем красном перце. Еще не раскрытые устрицы мы бережно убираем в самый холодный угол нашего маленького холодильника: там они будут ждать праздничного ужина. Девочки проводят праздники в Париже с матерью, и мы будем встречать Рождество при свечах à deux[92]. Я разбираю покупки и рассказываю Мишелю о сегодняшних визитерах с календарями.

— А что, полиция еще не приходила? — смеется он, откупоривая бутылку молодого «Шабли».

* * *

Зима в этом году выдалась мягкая, с теплыми, безветренными вечерами. Молодой нежный месяц висит прямо над нашим маленьким раем. Закутавшись в пледы и прижавшись друг к другу, мы сидим на террасе, и я делюсь с Мишелем своими мыслями о будущем сериале, описываю ему главных героев, уже живущих в моем воображении. Мы потягиваем вино и не спешим уходить в дом, пока на воде не погаснут последние отблески уходящего дня. В воздухе приятно пахнет дымом. Гулко ухает проснувшаяся в роще сова. Прямо над нами, будто маленькие птички, проносятся летучие мыши. Издалека долетает зов муэдзина. Для мусульман пришло время молитвы. Я замолкаю и слушаю.

Хотя наша ферма и располагается в самом центре zone verte[93], неподалеку от нас, на самом краю долины, тридцать лет назад купленной у владельцев «Аппассионаты», стоит маленький арабский поселок. Разрешение на строительство прямо посреди «зеленого пояса» каким-то невероятным способом было получено у местного городского управления строительной корпорацией из Марселя. Это тем более странно, что даже для сооружения простой садовой беседки или сарая в этой зоне требуется заполнить массу форм, пройти множество согласований и годами ждать разрешения.

Нам рассказывали, что в то время все местное население яростно, как это умеют делать французы, выступило против незаконной застройки, но проиграло войну. Думаю, причина такого дружного отпора отчасти кроется в самом обыкновенном расизме. Юг Франции недаром считается главным оплотом Ле Пэна. Здесь бытует сильное предубеждение против иностранных рабочих, а в особенности арабов.

Мы же с Мишелем против арабов ровным счетом ничего не имеем, и мне очень нравятся их заунывные призывы к молитве. Они будят мое воображение, и я представляю себе бредущие через пустыню караваны верблюдов и всадников в белом на великолепных конях. Но скоро голос муэдзина смолкает, и мы возвращаемся на юг Франции, где нас ждет изысканный рождественский ужин.

* * *

Утром мы просыпаемся под далекий крик осла и щебетание стайки веселых птичек. Теплое зимнее утро пахнет сосной и свежестью. Солнце янтарно-желтое, будто осенний лист, а море отливает холодным серебром. Такой зимы я еще никогда не видела. Но вместе с новыми удовольствиями она приносит с собой и новые обязанности, которые мы, к сожалению, пока плохо выполняем. За несколько месяцев нашего отсутствия вода в бассейне стала изумрудно-зеленой, а его дно покрылось слоем гниющих фиговых листьев. Конечно же, бассейн нельзя оставлять без присмотра так надолго. За ним надо постоянно ухаживать: сливать воду, прочищать трубы, промывать фильтры и удалять грязь со стенок. Иначе весь вложенный в него труд и средства пропадут даром. Приходится «уход за бассейном» внести первым номером в список самых неотложных дел.

Но я привыкла купаться в любой воде и при любой температуре и сейчас раздеваюсь и смело ныряю в изумрудную воду. Она до того холодная, что обжигает, и я с воплем выскакиваю на поверхность. После купания я, чтобы согреться, как безумная ношусь по саду, и на мои босые ноги налипает по тонне грязи. Поглядев на это, Мишель качает головой и тащит кучу хвороста к камину. Он разводит огромное пламя, и, сидя перед ним, я постепенно оттаиваю. Огонь весело гудит в трубе, а моя мокрая, покрытая пупырышками кожа разглаживается и розовеет.

Зимой вся наша жизнь сосредоточена в просторной гостиной с камином. Здесь в первой половине дня мы обычно сидим за своими книгами и компьютерами. Я, устроившись на подушках поближе к огню, работаю над новым сценарием. Отблески пламени играют на наших лицах и на облупленных стенах комнаты. Нам так хорошо и спокойно в компании друг друга, что работа идет легко и быстро, словно сама собой, а это немаловажно, если мы хотим привести «Аппассионату» в порядок. Ослепленные любовью, мы очертя голову кинулись в это предприятие, очень неразумное для людей, живущих от контракта к контракту. Мы об этом ни чуточки не жалеем — во всяком случае пока, — но только сейчас нам становится ясно, сколько сил, энергии и денег потребует наша оливковая ферма в будущем. Поэтому до самых сумерек мы работаем как одержимые и только на закате выключаем лэптопы, закрываем книги и откладываем карандаши и ручки. До утра они будут лежать рядом с грудой хвороста и напиленных дров. Закат, вечер и ночь принадлежат только нам двоим.

Наша кухня оборудована очень примитивно, и потому рождественский обед мы готовим, как и обещал Мишель, на открытом огне. Когда дрова превращаются в кроваво-красные и оранжевые угли, Мишель помещает над ними самодельную решетку с кусками мяса. Меню у нас довольно скромное: зажаренные на гриле стейки с хрустящим свежим салатом и молодой картофель, круглый и гладкий, как галька, сваренный в медной кастрюльке на маленькой газовой плитке с одной конфоркой. Вместо рождественского пудинга и десерта у нас два вида сыра: рассыпчатый пармезан и мягкий, сливочный сент-марселен, хранящийся в оливковом масле с местными травами. Все это мы запиваем отличным красным бордо, и, кажется, еще никогда в жизни я не ела и не пила ничего вкуснее.

В комнате пахнет гвоздикой, которую я высыпала на остывающие угли, и шкурками съеденных мандаринов. Их аромат пробуждает воспоминания о детстве, о набитых подарками чулках и о том, как нетерпеливо мы их потрошили под наряженной елкой. Мы еще немного сидим перед камином, а потом ложимся спать на свои комковатые матрасы, которые перетащили из будущей спальни поближе к огню. Уже засыпая, мы насчитываем на каминной полке пять гекконов.

— Интересно, они вообще понимают, что мы здесь поселились? — вслух думаю я.

— Конечно. Они ведь стражи этого дома. И нас они тоже охраняют.

Может, в том, что он говорит, есть доля правды. В каждом открытом ящике комода, за каждой дверью непременно обнаруживается геккон, поспешно удирающий от яркого света. Но сейчас они, похоже, немного привыкли к новым жильцам и, пристроившись на теплой каминной полке, празднуют вместе с нами Рождество.

— Наверное, мы уже никогда в жизни не будем так счастливы, — не открывая глаз, шепчу я и сама пугаюсь. Такие вещи нельзя произносить вслух.

На следующее утро Мишелю наконец-то удается дозвониться до мадемуазель Бланко из нотариальной конторы. Она сообщает ему, что документы из налоговых органов еще не получены, да и в любом случае месье и мадам Б. уведомили ее о своем отсутствии в указанное время. Мишель вешает трубку, и мы храбро улыбаемся друг другу, но на душе у обоих скребут кошки. Когда же это все кончится?

Январь — время, когда положено собирать оливки, но к нашим деревьям даже не подобраться сквозь гущу кустов, сорняков и лиан. Весь урожай падает в траву и там потихонечку гниет, а у меня обливается кровью сердце, оттого что такое сокровище пропадает зря.

Я говорю Мишелю, что, как только сделка совершится, надо будет нанять профессионала для расчистки участка. Наверное, больше всего нам подойдет Амар, если мы сможем договориться о цене. Амар родом из Туниса, но на юг Франции приехал еще ребенком. В отличие от многих своих соотечественников, зимой уезжающих на родину, он в Провансе женился и живет здесь круглый год. Конечно, Амар порядочный мошенник, но при этом очень добродушен и общителен. Его круглое улыбчивое лицо похоже на полную луну. Или на блестящий каштан, учитывая цвет его кожи. Однако на этой сияющей физиономии поблескивают проницательные и очень хитрые глазки.

Сразу же после звонка Мишеля Амар заходит к нам. Увы, нам еще неизвестно, что любой иностранец, купивший землю в этом районе Франции, автоматически причисляется к разряду богачей и, следовательно, считается легкой добычей для огромного количества работников, добросовестных и не очень, жаждущих предложить свои услуги. Амар неторопливо обводит взглядом участок, мысленно подсчитывает стоимость этой недвижимости, прибавляет к этому цену старенькой и явно недорогой машины, стоящей у дома, и на основании всего этого прикидывает, как далеко он может зайти. Сумму он называет очень осторожно, словно пробуя ногой холодную воду, но все равно она кажется нам астрономической. Заметив выражение шока на наших лицах, он тут же дает задний ход.

— Но вы же понимаете, это только рыночная цена, cher месье. Для вас я, разумеется, сделаю скидку.

Мишель хмурится, смотрит себе под ноги, чертит ногой туфли линии на песке — словом, имеет вид человека, тщательно обдумывающего предложение. В результате этих раздумий он называет сумму на девяносто процентов ниже первоначальной. Амар заметно оживляется, широко улыбается и охотно вступает в игру. Они с Мишелем с наслаждением торгуются и наконец останавливаются на цифре, которая устраивает всех и составляет одну пятую от запрошенной. Амар жмет нам руки, выпивает стакан кока-колы — как правоверный мусульманин, он не прикасается к алкоголю — и уже идет к машине, как вдруг, вспомнив что-то, останавливается.

— Ээ-э, месье…

— Да?

— Мы же забыли про елку.

Мы и правда про нее забыли и теперь в два голоса извиняемся.

— Да-да, конечно. Сколько мы вам должны? — Мишель достает из кармана бумажник.

Улыбаясь во весь рот, Амар требует за елку две тысячи франков, что при нынешнем курсе составляет двести тридцать шесть фунтов.

* * *

Уже начало марта. Только теперь наконец-то установлена дата, когда мы все должны собраться в нотариальной конторе в Грассе, городе парфюмеров, и подписать купчую на дом и землю. Я узнаю об этом, находясь в Англии, где мы репетируем новый спектакль. Премьера должна состояться в пригородном Бромли, потом три недели мы будем играть пьесу в провинции, а затем отправимся в Лондон, и там в одном из театров Вест-Энда она будет идти как минимум три месяца. Дата, назначенная мадам Б. — по ее словам, единственный в ближайшие сто лет день, когда она будет свободна, — приходится на последний понедельник марта, то есть встреча должна состояться через неделю после премьеры в Бромли.

— Я не смогу приехать, — по телефону объясняю я Мишелю, уехавшему в Париж. — Придется мне выписать доверенность на тебя.

— Может, тогда отложим сделку до лондонской премьеры?

— Нет! В таком случае нам, возможно, придется ждать еще год.

— Не исключено, — соглашается он. — Ладно, пусть будет доверенность. Ее следует оформить во французском посольстве в Кенсингтоне. Сможешь вырваться с репетиций?

По сравнению с полетом в Ниццу и обратно короткая поездка в Лондон кажется мне делом несложным.

Однако через два часа Мишелю звонит помощница нотариуса мадемуазель Бланко и сообщает, что le maître не согласен оформлять купчую по доверенности.

— Но почему?! — возмущаюсь я, когда Мишель передает мне эту новость.

— Потому что мы с тобой официально не женаты, а во Франции по Кодексу Наполеона мои дочери имеют определенные права наследования. Le maître говорит, что оформит сделку только при твоем личном участии. Мадемуазель Бланко уверяет, что он делает это в твоих собственных интересах.

— Понятно… Послушай, а ты не можешь уговорить мадам Б. немного отодвинуть дату?

— Попробую, но… Видишь ли, нотариус напомнил мне об одном важном моменте, который мы совершенно упустили из виду.

— О каком?

— Наше promesse de vent истекает в начале апреля.

Я сразу же соображаю, что это значит, и от ужаса у меня перехватывает дыхание. В контракте, который мы подписали в Брюсселе, сказано, что, если покупка дома не состоится до четвертого апреля, мы потеряем весь уже внесенный и весьма солидный аванс и все деньги, вложенные в ремонт и благоустройство дома, а кроме этого, что еще хуже, мы потеряем преимущественное право на покупку и «Аппассионата» будет снова выставлена на рынок. Об этом мне даже подумать страшно.

— Но ведь все эти задержки происходили не по нашей вине! Это же все французская бюрократия, черт ее подери!

Мишель мягко напоминает мне, что мадам Б. уже предлагала нам одну дату для встречи где-то в середине февраля, и мы оба вынуждены были отказаться, потому что в тот момент находились в Австралии. Значит, по закону жаловаться мы не имеем права. Короче говоря, мы легко можем потерять все. Я сижу у телефона в дальнем углу прокуренного репетиционного зала, судорожно сжав в руке пластиковую чашку с отвратительным пойлом под названием «кофе», и отчаянно пытаюсь найти какой-нибудь выход из трудного положения. Выход может быть только один. Раз нотариус отказывается принять доверенность, значит, мне придется лететь во Францию. Но как?!

Репетиции у нас идут не слишком гладко. Режиссер курит уже пятьдесят девятую сигарету за утро. У меня есть подозрение, что наш ведущий актер, играющий психопата, вот-вот перейдет границу между сценой и жизнью. Второй актер (нас в пьесе всего трое), приятный и покладистый парень, похоже, уже из последних сил терпит безобразные выходки первого. Мы репетируем всего неделю, а между этими двумя ежедневно происходят серьезные стычки. У меня отвратительное настроение, и я уже жалею, что взялась за эту работу, — теперь еще больше, чем раньше. Пьеса новая для нас, и нам придется репетировать каждый день до самой премьеры в Лондоне, то есть до тех самых пор, пока критики и пресса не посмотрят ее и не выскажут все припасенные гадости. А до этого будет целая куча переделок и изменений, автор будет переписывать целые куски, менять сюжет, вносить исправления, сообразуясь с реакцией провинциальных зрителей. Все это совершенно естественный процесс, и я к нему давно привыкла, но что же мне делать? Во всем спектакле (это детектив) нет ни одной сцены без моего участия. Я и сейчас-то не нахожусь на сцене только потому, что два главных героя углубились в профессиональный спор о тонкостях обращения с оружием. Ведется он в тоне «какого хрена ты тычешь этим долбаным пистолетом мне в глаз?!».

Сейчас у меня нет времени даже на то, чтобы обсудить свою проблему с продюсером, человеком разумным и сговорчивым. Поэтому я решаю дождаться подходящего момента, а пока забыть обо всем и углубиться в работу.

Во время перерыва на ланч я из телефонной будки звоню Мишелю в Париж.

— Соглашайся на встречу. Я договорюсь с нашим руководством.

— Ты уверена?

— Да.

На самом-то деле я далеко не уверена, просто выбора у меня нет.

От перерыва осталось еще пятьдесят минут, и, вместо того чтобы, как обычно, возвращаться в душную гримерку и зубрить там роль, я решаю прогуляться. В Бромли наша семья жила несколько лет, и сейчас, шагая по пригородной улице, я внимательно вглядываюсь в однообразные фасады домов и стараюсь воскресить детские воспоминания. Вдруг в открытой двери одного из пабов я замечаю знакомое лицо: второй актер из нашей труппы сидит на высоком стуле, облокотившись на стойку бара. Вид у него до невозможности угрюмый, а на стойке перед ним стоит стакан. Мы знакомы всего неделю, но я все-таки решаюсь подойти и нарушить его мрачное уединение.

— Привет, — говорю я и сразу же замечаю, что в его стакане далеко не лимонад.

Он поворачивается ко мне, и по выражению его лица я вижу, что это уже не первая порция. Глаза у парня покраснели, а губы горько кривятся.

— Как дела? — спрашиваю я, хотя все и так ясно. Ко мне подходит бармен, и я прошу принести чашку кофе. — А тебе заказать?

Мой коллега отрицательно мотает головой:

— Я больше не могу с ним работать. Он меня достал. Он полный м***.

Отчасти я с ним согласна, но все-таки не стала бы выражаться столь категорично. В конце концов, нам предстоит провести вместе еще пять месяцев и работать в очень тесном контакте.

— Он просто сильно нервничает. Такая серьезная роль…

Мне приносят кофе, за что я очень благодарна, потому что сама не верю ни слову из того, что говорю. Мой товарищ, воспользовавшись присутствием бармена, заказывает еще одну двойную порцию водки. Я смотрю на него вопросительно, и он раздраженно говорит:

— Послушай, может, тебе немного пройтись по магазинам?

Я киваю, оставляю на стойке нетронутый кофе и несколько монет и ухожу.

Вернувшись в театр, я застаю в зале нашего ведущего актера и режиссера, которые по очереди рассказывают друг другу анекдоты. Почему-то подобное очень часто происходит во время репетиций. Своего рода спектакль в спектакле. Я углубляюсь в текст своей роли, а когда отрываюсь от нее, выясняется, что перерыв уже пятнадцать минут как кончился, а мой приятель из паба так и не появился. Наша звезда начинает мерить шагами сцену, постепенно багровеет и, похоже, готов вот-вот взорваться. Режиссер курит одну сигарету за другой. Чуть погодя администратор компании, милая молодая женщина лет двадцати пяти, появляется в зале и подает ему записку. Режиссер читает, заметно хмурится, яростно мнет записку и швыряет ее в угол.

— Тони уехал домой, — объявляет он. — Похоже, заболел.

Ведущий актер наконец-то взрывается, как канистра с бензином, оставленная слишком близко к огню. Он изрыгает такой поток ругательств, что мы с девушкой-администратором испуганно отшатываемся и недоуменно переглядываемся. Режиссер поднимается со стула и объявляет, что на сегодня репетиция закончена, а свободное время нам стоит потратить на то, чтобы обсудить с костюмером сценические костюмы и снять мерки.

Когда вечером мне звонит Мишель, я ничего не рассказываю ему об этих неприятностях, а только подтверждаю, что в назначенный день приеду во Францию. В эту ночь мне долго не удается уснуть.

Наутро, придя в театр, я застаю там ту же троицу, что оставила накануне: режиссера, ведущего актера и администратора. У всех троих мрачные, напряженные лица. Я еще не успеваю поздороваться, как мне сообщают, что Тони порвал контракт и уволился. И тут же, хоть я и понимаю, что это ужасно непрофессионально, у меня в груди загорается надежда. До репетиций в костюмах осталась всего неделя, времени совсем мало. Компании придется отменить или хотя бы отложить премьеру, а я смогу спокойно съездить во Францию! Разумеется, подобные мысли я предпочитаю держать при себе.

Все утро проходит в звонках агентам и поисках замены для Тони. Я молчу, потому что, по совести, не могу обречь никого из своих знакомых на такую пытку. Наша звезда непрерывно ругается и всех обвиняет. Вдруг он свирепо оборачивается в мою сторону:

— Надо думать, вы будете следующей? — шипит он так, чтобы другие не слышали.

— О чем вы? — спокойно спрашиваю я, хотя мой голос немного дрожит.

— Вы тоже собираетесь меня бросить?!

Наверное, нет смысла напоминать ему о том, что этот спектакль — наша общая работа, а не его личное предприятие.

— Нет, не собираюсь, — коротко отвечаю я.

Я еще никогда не оставляла незаконченную работу, хотя в этот раз, честно говоря, соблазн очень велик. Однако сейчас по многим причинам, среди которых не последнее место занимает ремонт «Аппассионаты», это было бы крайне глупо и нерационально. Поэтому я продолжаю учить свою роль и придумывать, как бы через две недели выпросить у руководства компании выходной.

Замена для Тони найдена. Это жизнерадостный, остроумный и очень обаятельный молодой человек. Я изо всех сил стараюсь не испытывать разочарования из-за того, что премьера не отложена. Мне нужна эта работа, а с нашим новым актером я уже работала раньше, и он мне нравится. Он прекрасно вписывается в спектакль и, как ни странно, выучивает свою роль буквально за два дня. Его предшественник обвинен в непрофессионализме и уже забыт. К тому же новый актер труппы вполне способен постоять за себя, и все попытки нашей звезды сделать из него козла отпущения наталкиваются на веселый и дерзкий отпор. Садист временно остается без жертвы, но, к сожалению, скоро находит новую. Чем ближе день премьеры, тем хуже у него с нервами и тем чаще он срывает свое дурное настроение на мне. После одного из первых прогонов он обвиняет меня — в присутствии всех осветителей, костюмеров и рабочих сцены — в полной бездарности и отсутствии элементарного чувства ритма. У себя в гримерке я несколько минут рыдаю, а потом, как любая актриса, оказавшаяся в отчаянной ситуации, звоню своему агенту. Он старается меня ободрить:

— Ну, дорогая, он же этим и знаменит. Когда Такая-то закончила с ним работать, она пару недель не вставала с постели!

Мог бы сказать мне об этом пораньше.

Единственная радостная новость на этой неделе — это то, что в понедельник после премьеры не будет репетиции. Компания решила дать нам давно заслуженный выходной. А потому я принимаю рискованное решение слетать во Францию, никого не извещая. Если из-за такого непрофессионального поступка я потеряю работу, то, возможно, вздохну с облегчением. Но чтобы хоть немного успокоить свою совесть, я решаю поделиться своим планом с нашим администратором. Услышав о нем, та приходит в ужас и даже бледнеет.

— У вас же нет замены! Если что-нибудь случится, нам придется отменять спектакль! — причитает она.

— Что может случиться? — успокаиваю ее я. — Мы подписываем документы в половине десятого утра. Днем из Ниццы в Англию вылетают два самолета «Британских авиалиний». Оба приземляются в Хитроу задолго до начала спектакля. Я возьму такси и приеду вовремя. Беспокоиться не о чем.

Бедная девушка сдается. А что ей делать? Единственная ее просьба — это чтобы, если случится худшее, ни одна живая душа никогда не узнала об ее участии в этом плане. Разглашение будет означать конец не только моей, но и ее карьеры. Разумеется, я обещаю.

* * *

В воскресенье Мишель встречает меня в аэропорту Ниццы: его самолет приземлился на час раньше. Несмотря на тяжелую неделю и ранний подъем, у меня отличное настроение, под стать чудесному весеннему утру. Завтра мы поедем высоко в горы, в город Грасс, в котором я давно мечтала побывать, и там «Аппассионата» наконец станет нашей. Мы не были на вилле уже три месяца и сейчас, подъехав, не узнаем ее. Оказывается, Амар успел расчистить всю территорию, и география участка совершенно поменялась. Все кусты, все заросли ежевики и джунгли из сорняков вырваны, вырезаны, спилены и свалены в огромные кучи, которые надо будет сжечь. «Аппассионата» выглядит непривычно голой и беззащитной, как новорожденная. Нам предстоит заново узнавать ее. Мы насчитываем шестьдесят четыре оливы (десять из них я раньше не видела) и на верхней террасе обнаруживаем место, где можно будет посадить еще несколько десятков. Сами террасы совершенно изменились и, кажется, впервые за много лет дышат свободно.

— А я думала, Амар возьмется за работу только после того, как…

— Я и сам так думал.

Теперь весь участок открыт взорам, и потому особенно заметным становится отсутствие ворот, забора и вообще всяких обозначенных границ. Скоро нам придется этим заняться. К сожалению, список дел получается бесконечным.

Помимо обновленного пейзажа «Аппассионата» преподносит нам еще один удивительный сюрприз. Оказывается, под зарослями ежевики, неизвестная нам, скрывалась прелестная каменная лестница, поднимающаяся от подножия холма к самому крыльцу. Мишель считает, что до постройки асфальтовой дороги это и был парадный вход в дом. Судя по множеству прямоугольных отверстий в камне, можно предположить, что большую часть этого трехсотметрового подъема прикрывала крыша из вьющихся роз. Какое восхитительное зрелище и какой аромат, должно быть, встречали гостей виллы!

А нас на этот раз приветствует все розовое, уже отцветающее миндальное дерево, нежная, молодая ярко-зеленая листва на вишнях, грушах и фиговых деревьях и сотни — буквально сотни! — цветущих ирисов. Пастельно-розовые, зеленые, белые и чернильно-фиолетовые, они густо обрамляют все террасы. Еще не выбравшись из машины, мы крутим головами, ошеломленные всем этим великолепием. Какое же облегчение испытывает сейчас земля, впервые за много лет увидевшая солнце!

И еще одна неожиданная радость: наша новая кровать наконец-то доставлена!

Едва мы заканчиваем наскоро приготовленный ланч, погода начинает портиться, и небо быстро затягивается тучами. Становится прохладно, но мы согреваемся физическим трудом. До чего же приятно вновь работать на воздухе! Я чувствую, как уставшая от грима кожа дышит и вновь становится гладкой и нежной. Я пропалываю свои клумбы, а Мишель подметает ступени, покрытые толстым ковром листьев, и готовит садовые стулья к покраске. К своей радости, я нахожу у подножия апельсиновых деревьев, которые мы считали погибшими, молодые зеленые побеги. Издалека, со склона, до нас доносятся редкие выстрелы: должно быть, охотники преследуют кроликов или птиц. Ближе к вечеру начинается дождь. Под мелкой моросью я прыгаю в позеленевший бассейн и, повизгивая, плаваю в ледяной воде, а Мишель срочно разводит огонь в камине — топлива у нас теперь хватит на много лет.

Вечером мы сидим на подушках у камина, слушая, как дождь стучит в окна и звенят струйки, стекающие в ведро на кухне. Нас это больше не волнует. Завтра весь этот дом с его протекающей крышей и облупленной штукатуркой официально станет нашим!

Ночью дождь превращается в тропический ливень. Утром по нашей заасфальтированной дорожке бежит настоящая река, несущая с собой листья, сучья, мусор и даже мертвого кролика. Только в сезон дождей на Борнео да во время урагана на Фиджи я наблюдала такие потоки воды, хлещущие с неба. Еще не успев добежать до машины, мы промокаем до нитки. Щетки стеклоочистителя не справляются с этим потоком, но, к счастью, Мишель хорошо знает дорогу, и приезжаем мы вовремя. В приемной у нотариуса нас уже ждет мадам Б., элегантная и совершенно сухая. Нотариус с грустью провожает глазами капли, падающие с нас на его безукоризненный светло-бежевый ковер. Мы все рассаживаемся в кожаные кресла.

Панорамный вид на Грасс, о котором я так много слышала, совершенно скрыт потоками воды.

— C’est dommage[94], — пожимает плечами хозяин кабинета, невысокий человечек с острой, как у пуделя, мордочкой, в старомодном двубортном костюме и в пенсне.

Он ставит локти на ручки кресла, соединяет пальцы, как будто в молитве, и начинает говорить. Уже скоро становится очевидным, что это на редкость дотошный и чересчур обстоятельный человек. Каждый закон и подзаконный акт, каждый пункт договора и знак препинания неторопливо объясняется и снабжается подробными комментариями. История «Аппассионаты» не только занимает несколько страниц подготовленных документов, но еще зачитывается вслух и тоже комментируется.

Вилла была построена в 1904 году. В том самом году, когда провансальский поэт Фредерик Мистраль получил Нобелевскую премию в области литературы. Я, не понимая и трети из того, что вещает нотариус, и от скуки начинаю вспоминать стихи Мистраля, которые когда-то учила наизусть. Стихи не вспоминаются, a le maître — во Франции всех нотариусов называют «мэтрами», по-видимому из уважения к их учености и положению, — все говорит, говорит и говорит… Теперь он обращается исключительно к Мишелю, а тот в ответ утвердительно кивает. Насколько мне удается понять, речь идет о том, что Мишель родился в Кельне, но еще в детстве переехал во Францию и с тех пор проживает здесь. Мадам Б. нисколько не интересуется их разговором, но все время подчеркивает и помечает что-то в своем экземпляре договора. Зато каждый раз, когда мэтр останавливается, чтобы перевести дыхание, она вежливо, но твердо вмешивается:

— Maître, s’il vous plaît…[95]

Я понятия не имею, какие тонкости они обсуждают, и не решаюсь спросить у Мишеля. К тому же в груди у меня уже начал шевелиться маленький червячок беспокойства: не слишком ли затягиваются наши переговоры? Неужели они продлятся все утро? Мне ведь надо успеть на дневной самолет.

Вдруг мэтр поворачивается в мою сторону и пристально смотрит мне прямо в лицо:

— Мадам Дринкуотер?

Теперь все глаза устремлены на меня.

— Oui? — испуганно откликаюсь я.

— Avez-vous compris?

Поняла что? Я беспомощно смотрю на Мишеля, а он улыбается мне и объясняет нотариусу, что я почти не говорю по-французски.

— Аа-а, — тянет мэтр, видимо только сейчас поняв причину моей безучастности во время переговоров.

А затем без всякого перехода он начинает излагать историю моей жизни. Где и когда я родилась; имена моих родителей; с каким банком я имею дело во Франции и в Англии; мой годовой доход (которого я и сама точно не знаю); моя работа; девичья фамилия моей матери; доля, которую я плачу за виллу; тот факт, что я свободна от всяких долговых обязательств. Я совершенно раздавлена таким количеством и качеством собранной им информации.

— Так, значит, вы родом из Ирландии? — спрашивает мэтр, откладывая в сторону бумаги.

Я киваю, и он с удовольствием углубляется в воспоминания об отпуске, проведенном у меня на родине. Очень зеленая страна. Да, киваю я, очень зеленая. И сырая, malheureusement[96]. Да, в Ирландии сыро, соглашаюсь я. Все улыбаются и пожимают плечами, как всегда делают французы, если речь идет о несчастных, обреченных жить в других частях мира.

— Mais… — и он шекспировским жестом показывает на пелену воды за окном.

Некоторое время все молча слушают дождь, и я надеюсь, что про мою биографию забыли. Не тут-то было! Через минуту мэтр продолжает рассказывать подробности моей личной жизни всем присутствующим, включая его помощницу мадемуазель Бланко и забившегося в угол агента по недвижимости месье Шарпи.

Потом он интересуется, знаю ли я о существовании дочерей Мишеля и его бывшей жены; потом задает еще какие-то вопросы, и в итоге мне начинает казаться, что я подвергаюсь допросу с пристрастием. Далее с мрачным видом мэтр предупреждает меня об опасностях вступления в долевую сделку с человеком, у которого имеются дети от другой женщины. Боюсь, что если бы я понимала французский немного лучше, то поспешно схватила бы сумку и удрала отсюда, ничего не подписывая. Но наконец дело доходит и до подписей. Все по очереди мы должны оставить автограф на каждой из двадцати девяти страниц договора, а в некоторых, стратегически важных местах от руки написать слова «Lu et approuvé»[97] и подписать их полным именем. Договор двигается по столу по кругу: сначала ко мне, потом к Мишелю, потом к мадам Б., за ней — к нотариусу и наконец к его помощнице. Со стороны эта карусель, должно быть, выглядит довольно забавно.

Только агент по недвижимости остается не у дел. Как выясняется позже, он присутствует здесь исключительно для того, чтобы по завершении сделки получить от мадам Б. свои комиссионные. Толстая пачка пятисотфранковых купюр переходит из ее украшенных кольцами пальцев в жадные руки агента в буквальном смысле под столом, и только после того, как поставлена последняя подпись под договором. Меня очень веселит то, что наш славный мэтр во время этой не вполне законной трансакции достает из кармана белоснежный носовой платок размером с небольшую простыню и долго сморкается, занавесившись буквально до макушки. Таким образом все приличия соблюдены.

Только после полудня мы выходим из нотариальной конторы и прощаемся с мадам Б., которую увидим еще один только раз, когда с такими же церемониями будем покупать последние пять акров земли. Дождь стал, кажется, еще сильнее. Мадам Б. ныряет в свой лимузин с шофером, и мы вдвоем остаемся на крыльце. Раньше мы собирались устроить на вилле праздничный ланч и поднять тост за наш новый статус землевладельцев, но сейчас на это уже нет времени. Мы переглядываемся и улыбаемся.

— В аэропорт? — спрашивает Мишель, и я киваю.

Дорога до Ниццы просто ужасна. На черепашьей скорости машины форсируют грязевые потоки, в которые превратились дороги. Все едут с включенными фарами. Но времени до отлета самолета еще хватает, и я стараюсь не волноваться. Мы едем молча: Мишель — потому что сосредоточен на дороге, а я — потому что мне ужасно жаль расставаться с «Аппассионатой». Я знаю, что смогу вернуться сюда только в конце июня, а мне так много хотелось бы сделать.

В аэропорту, пока Мишель возвращает взятую напрокат машину, я бегу к стойке регистрации и обнаруживаю, что там подозрительно пусто: ни пассажиров, ни служащих компании. Я испуганно смотрю на часы. До вылета остается тридцать пять минут, и регистрация еще не могла закончиться. Я растерянно озираюсь и вижу справочную «Британских авиалиний»; около нее выстроилась длинная очередь из сердитых пассажиров. У них я выясняю, что из-за погоды наш рейс отменен. От этой новости мне на минуту становится дурно, а придя в себя, я спешу заказать место на следующий рейс. На этот раз я беру «бизнес-класс», чтобы иметь преимущества, если возникнут новые проблемы. Меня находит Мишель, и я объясняю ему, что случилось. Его самолет на Париж вылетает через час с другого терминала, и он спешит поменять билет на более поздний рейс.

— Ну что ж, зато у нас появилось время отпраздновать, — говорит он и ведет меня в ближайшее кафе: я боюсь надолго терять из виду стойку регистрации. Конечно, и второй рейс доставит меня в Лондон задолго до поднятия занавеса, но все-таки мне было бы спокойнее, окажись я сейчас в воздухе.

После ланча мы расстаемся с Мишелем: он спешит в свой терминал внутреннего сообщения, а я — на паспортный контроль. Теперь мы увидимся только через три недели, и на сердце у меня тяжело, несмотря на радостные события сегодняшнего утра. Я буквально разрываюсь между двумя мирами и двумя странами: мой дом и моя любовь теперь во Франции, а работа по-прежнему в Англии. Занятая этими грустными мыслями, я не слушаю разносящуюся по залу информацию, и только когда ее повторяют по-английски, до меня доходит: из-за погодных условий рейс «Британских авиалиний» откладывается!

— Нет! — кричу я и бегу к выходу на посадку, где хорошенькая француженка уже отключает микрофон.

— На сколько отложен рейс?

— Мы не знаем, — пожимает плечами она, и мы обе оглядываемся на стену дождя за окном.

Что мне делать? Звонить в театр? Нанимать частный самолет? Но если уж не летают огромные «боинги», что может сделать маленький частный аэропланчик? Я все-таки спрашиваю, и мои опасения подтверждаются: вылеты запрещены для всех видов воздушных судов. Я возвращаюсь в зал ожидания. Мне остается только сидеть и считать минуты.

Рейс задержан больше чем на час. Все это время я непрерывно произвожу в уме подсчеты: во сколько мы приземлимся? Как много времени отнимет паспортный контроль? Багажа у меня, слава богу, нет. Смогу ли я сразу же найти такси? Может, стоит заказать его прямо отсюда? Но я же не знаю, когда мы вылетим. Через какое-то время становится ясно, что попасть в театр вовремя я смогу только чудом. Стоит ли позвонить нашему администратору? Но что она может сделать? У меня ведь нет замены. Теперь меня уволят. За всю свою почти двадцатилетнюю карьеру я ни разу не пропускала спектакля даже из-за болезни. Как могла я повести себя настолько безответственно? Мои размышления прерывает объявление: начинается посадка.

Стюардессе, провожающей меня на место, я объясняю, что опаздываю на спектакль и прошу дать мне возможность выйти из самолета, как только он приземлится.

— Это ваша проблема, — грубо отвечает она. — Вам следовало взять билет на предыдущий рейс.

Я чувствую себя совершенно разбитой, но уснуть мне никак не удается. Моя соседка, полная американка из Техаса, несколько раз пытается завести со мной разговор, но у меня нет никакого настроения общаться, и я закрываю глаза. Но скоро чувствую на своем плече ее пухлую руку.

— Дорогуша, я хочу вам кое-что сказать.

— Что? — раздраженно спрашиваю я, открывая глаза.

— Вы из-за чего-то страшно волнуетесь, я это точно знаю.

— Знаете? — переспрашиваю я, не понимая.

— Да, я умею чувствовать такие вещи и могу вам сказать, что вы переживаете напрасно. У вас все получится.

— Получится? — снова переспрашиваю я, на этот раз с надеждой, хотя и понимаю, что хватаюсь за самую призрачную соломинку. — Нет, ничего у меня не получится. Ни одно такси не сможет в час пик доставить меня через весь Лондон к театру за полчаса.

— Боже мой, так вы актриса?! А какой-нибудь ваш фильм показывали по телевизору у нас в Штатах?

Я уже жалею, что заговорила об этом, но она так искренне доброжелательна, и мне не хочется показаться грубой. Я называю «Все существа, большие и маленькие» — свою обычную визитную карточку.

Американка в восторге:

— Как же мне повезло! Дорогуша, вы просто изумительны в этом фильме! И вы обязательно успеете в театр, даже не сомневайтесь!

Я улыбаюсь, благодарю ее за оптимизм и снова закрываю глаза. Что бы она ни говорила, я знаю, что никак не могу успеть, а значит, как только мы приземлимся, мне придется позвонить администратору. У нее останется два выхода: задерживать начало или вовсе отменять спектакль. В любом случае с моей карьерой все кончено. Тем временем мы пристегиваем ремни, и самолет заходит на посадку. Едва его колеса касаются дорожки, стюардесса делает все обычные объявления, а в конце прибавляет:

— Скажите, пожалуйста, кто здесь мисс Дринкуотер?

Я поднимаю руку, и она подходит ко мне.

— Мы высадим вас первую, будьте добры, приготовьтесь.

Я благодарно киваю, хотя понимаю, что это уже ничего не изменит.

Моя соседка треплет меня по руке, желает удачи и еще раз напоминает, что у меня все получится. Мне делается стыдно, когда со счастливой улыбкой она заявляет, что в жизни я еще очаровательнее, чем в кино.

Я спускаюсь по трапу и сразу же вижу представителя «Британских авиалиний», который держит в руках табличку с моим именем.

— Мисс Дринкуотер? — Я киваю. — Следуйте за мной.

Он решительно идет по полю, а я послушно семеню за ним, хотя ничего не понимаю.

Сейчас мы на машине переедем на другую сторону поля, — объясняет он. — Это займет не больше двух минут. Ваш пилот уже готов и ждет вас. — Он улыбается с профессиональной уверенностью.

Мой пилот? Да что же это творится?

Машина везет нас в ту часть Хитроу, где мне еще никогда не доводилось бывать, и останавливается рядом с большим вертолетом. Сопровождающий меня служащий распахивает дверь, а потом жмет мне руку:

— Счастлив был познакомиться. Удачного полета.

Пилот машет рукой и подсаживает меня в вертолет. В кабине хватило бы места и на десятерых.

— Простите, что такой большой, — извиняется летчик. — Ничего поменьше под рукой не оказалось.

Я только трясу головой, потому что от всего происходящего начисто лишилась дара речи. Может, это какая-то ошибка? Но спросить я не решаюсь.

— Мы пролетим над Лондоном и через десять минут приземлимся в аэропорту Бигинг-хилл. Там вас встретит такси и довезет до театра.

Вот оно — то самое чудо! Понять его невозможно. Неужели та довольно неприятная стюардесса оттаяла и связалась с береговыми службами? Но они уж точно не стали бы так стараться ради меня и нашего спектакля. Или моя соседка из Техаса все же оказалась настоящей волшебницей?

Наконец я все-таки спрашиваю:

— Это все организовали «Британские авиалинии»?

— Нет, ваш муж.

— Мой муж?

Но я ведь не замужем. Может, все-таки ошибка? Однако на табличке было написано мое имя. Такси действительно ждет меня прямо на посадочной площадке. Оно старое и довольно ржавое, но моя благодарность все равно беспредельна. Водитель, похоже, знает, что я опаздываю, и мчится, лавируя в плотном потоке транспорта, как это умеют делать только французские водители. Через четверть часа он лихо тормозит у служебного входа в театр. До начала спектакля еще двадцать пять минут. У меня насквозь промокла спина и трясутся ноги, но все-таки я успела! По коридору я спешу к своей гримерке и по дороге встречаю нашего администратора. У нее серое от волнения лицо. По правилам все участники спектакля должны являться в театр «за половину», как это называется на театральном жаргоне. На самом деле эта «половина» означает не полчаса, как можно было бы ожидать, а тридцать пять минут. Выходит, я опоздала всего на десять минут.

— Извините, — бормочу я.

— Слава богу, вы здесь! — шепчет она, заходит за мной в гримерку и закрывает дверь. — Никто ничего не знает. Господи, я чуть с ума не сошла!

Я трепещу, как лист, и молча киваю.

— С вами все в порядке?

— Да, — удается выдавить мне.

— Чего-нибудь хотите?

— Успокоительного.

Я знаю, что на случай всяких катаклизмов она держит в аптечке цветочную настойку Баха.

— Уже несу. — Она спешит к выходу, но у самой двери оборачивается. — Он сегодня в отвратительном настроении.

— Тогда лучше двойной бренди.

Я никогда не пью перед спектаклем, но сегодня без дозы транквилизатора мне просто не дойти до сцены.

После спектакля, который, как ни странно, прошел с большим успехом, я наливаю себе большой бокал вина и из гримерки звоню Мишелю в Париж.

— Как ты это сделал?

Он смеется и рассказывает. Оказывается, дожидаясь посадки, Мишель случайно выглянул в окно и увидел на залитом водой поле самолет компании «Британские авиалинии». Он навел справки и выяснил, что рейс до Хитроу задерживается. У него не было возможности связаться со мной, но он прекрасно понимал, что с каждой уходящей минутой тают мои шансы успеть к началу спектакля. Продюсеры привыкли решать и не такие проблемы, поэтому Мишель быстро сдал свой билет, купил несколько телефонных карточек и начал методично обзванивать все вертолетные компании, базирующиеся в Хитроу. Та, чьими услугами он решил воспользоваться, заказала и такси, доставившее меня в театр.

Когда придут счета, выяснится, что эта операция съела все деньги, которые я успела заработать до премьеры в Лондоне и которые могли бы пойти на новые ворота или живую изгородь из лавра. Но мне их нисколько не жалко: ведь они спасли наш спектакль и мою профессиональную репутацию.

Ночью я лежу без сна и вспоминаю все приключения, приятные и не очень, этого долгого дня. За суетой и волнениями я почти забыла, что сегодня утром мы стали владельцами виллы на Французской Ривьере с видом на Средиземное море.

Одна эта мысль наполняет меня счастьем и небывалой гордостью. Потом я думаю о том, кто сегодня совершил для меня такой невероятный поступок, о своем нежном и сильном возлюбленном, которого мне сейчас так не хватает. Веки становятся все тяжелее, тело согревается, и я засыпаю с мыслью, что наконец-то нашла дом своей мечты и, что еще важнее, того единственного мужчину, с которым мне хотелось бы в нем жить. Жаль только, что я еще не скоро окажусь там вместе с ним. Больше тайных побегов во Францию не предвидится!

Дыня и кожаные сапоги

Я выхожу из самолета, и на меня тут же наваливается пахнущая эвкалиптом жара. До чего же приятно возвращаться домой! Мишель уже два дня назад прилетел из Парижа и теперь встречает меня. Он берет мои сумки, и мы идем к машине, а по дороге я жадно впитываю знакомый южный аромат, далекую перекличку автомобильных сигналов, шепот пальм, яркие белые дома и синее небо. Мы трогаемся, и я уже с радостью жду первой встречи со Средиземным морем, и тут Мишель сообщает мне новость: в нашем доме побывали грабители. Мне кажется, он меня ударил.

— Когда?

Оказывается, Мишель знал об ограблении уже несколько недель, но решил зря меня не тревожить: помочь я все равно ничем не могла.

— Я предпочла бы все знать, — сердито говорю я.

Три месяца я так ждала этого дня, а неожиданная новость заметно испортила радость возвращения.

Дома, пока Мишель выгружает из машины мои вещи и купленную на рынке в Ницце зелень, я хожу по комнатам, пытаясь оценить нанесенный ущерб. Пропало немногое, потому что и красть у нас было практически нечего. С радостью я убеждаюсь, что к новой кровати никто даже не прикоснулся. А вот наш дряхлый магнитофон и все кассеты исчезли. Мне жаль их, потому что с каждой мелодией было связано свое неповторимое воспоминание. Мой уютный кабинет совершенно опустел. Украдены все книги, все до одной! Словари, путеводители, история Леренских островов, агрономические справочники, даже детективы в затертых мягких обложках, которые мы брали с собой на пляж. Пропала совершенно новая кофеварка — роскошный подарок, который я сделала себе зимой за день до отъезда и которой еще ни разу не воспользовалась. Как ни странно, постельное белье и скатерти с антикварного рынка в Ницце остались целы. А ведь за них можно выручить гораздо больше, чем за книги. Я рада, что осталась хоть какая-то память о наших первых месяцах здесь.

Мишель находит меня в гостиной.

— Как они забрались в дом? — спрашиваю я.

Он молча показывает на сломанную, но уже аккуратно починенную оконную раму и на новый замок в двери, через которую воры вышли. Кто все это починил? Амар, отвечает Мишель, не сводя с меня внимательного взгляда. Наверное, он не ожидал, что я так расстроюсь. Хотя все уже приведено в порядок, а потери минимальны, мне очень хочется плакать. Я чувствую себя глубоко оскорбленной этим вторжением в мой личный мир и, что еще серьезнее, тревожусь за будущее.

Под кухонным окном я нахожу смятую пачку из-под «Мальборо». Может, это улика и ее надо сохранить? Хотя прошло уж пять недель, и кому сейчас нужны улики? Я выбрасываю пачку в мусорное ведро. Лучше забыть об этом.

Теперь, когда участок расчищен, дом оказался на виду и мы ничем не защищены от грабителей. Возможно, на этом холме никогда раньше не было заборов, но нам сейчас не до романтики. Когда-то на несколько километров вокруг вся земля принадлежала только семейству Спинотти. У них не было никаких соседей, да и жизнь в те времена была гораздо безопасней. А главное — на участке постоянно жили люди: садовники, слуги, сторожа. Мы не можем позволить себе такой роскоши, а значит, надо искать другие способы защиты.

После ланча на террасе Мишель звонит Амару, тот вскоре приезжает и подсчитывает, во сколько обойдется зеленая изгородь из лавра. К счастью, нам пока не надо огораживать нашу землю со всех сторон, потому что по краям расположены два участка, такие же непроходимые, каким еще недавно был и наш. Мы не знаем, кому они принадлежат, но в любом случае с их стороны к нам никто не подберется.

Сегодня я не слишком приветлива с Амаром. Отчасти это объясняется моим плохим настроением, но главным образом дело в том, что постепенно мы стали слишком сильно зависеть от него, а он это понимает и, не стесняясь, пользуется. Вот и теперь предложенное им количество кустов значительно превышает мои расчеты, и я прямо говорю ему об этом. Чуть позже, за стаканами фруктового сока мы договариваемся о более приемлемом количестве и цене, хотя изгородь все равно получается безумно дорогой. Плюс к этому Амар вдруг заявляет, что сумма, полученная им за расчистку участка, недостаточна.

— Но мы же договорились! — возмущаюсь я.

— Позвольте, я все объясню вам, chère мадам! — И с массой извинений и расшаркиваний он растолковывает нам, что из-за рельефа участка двум его рабочим пришлось намного больше, чем он предполагал, курсировать вверх-вниз по склону.

От такой наглости я просто лишаюсь дара речи. Здесь, на Лазурном Берегу, всегда найдется куча причин, по которым цена выросла в два раза против назначенной, а работа не была сделана в срок. Более опытный Мишель, в отличие от меня, принимает такие вещи как должное и добродушно платит вымогателю запрашиваемую разницу, да еще и заказывает у него зеленую изгородь. Он прав: сейчас мы не можем тратить время на поиски более совестливого садовника, и мы хотя бы знаем, чего ожидать от Амара. И все-таки до наступления отпускного сезона с его толпами туристов, очередями и пробками, когда закрываются все производства и офисы, а любая задача занимает в два раза больше времени, чем обычно, нам придется подыскать себе расторопного помощника. Слишком многое надо сделать за лето, и все это свалится на меня одну: Мишеля работа призывает в Париж, и он будет приезжать только на выходные. А я так устала к концу театрального сезона, что радуюсь предлогу задержаться здесь и отдохнуть от сцены. И заодно дописать свой сценарий о Леренских островах. И заняться протекающей крышей. Вечером, захватив бутылку вина, мы садимся за расчеты и очень скоро выясняем, что денег, как всегда, не хватает. Из списка срочных работ нам придется выбирать самые срочные. Однако наше настроение от этого нисколько не портится, и я снова бодра и полна оптимизма.

За прошлое лето мы многое успели, а это наверняка будет не хуже. Тем более что «Аппассионата» теперь принадлежит нам, и мы можем работать гораздо спокойнее. Нам предстоит оборудовать кухню, поменять всю проводку, устроить душевую между двумя спальнями для гостей, оштукатурить и покрасить стены, переоборудовать древнюю посудомойню с великолепной раковиной из белого камня в летнюю кухню, заменить кучу ржавых труб и растрескавшиеся плитки, отремонтировать и покрасить в лазурный, как у Матисса, цвет ставни, посадить пальмы, фруктовые деревья и цветы, очень много цветов, а еще овощи и травы, докупить пять акров земли, вырастить и собрать урожай оливок… Список бесконечен, но ведь мы никуда не торопимся, и если за это лето нам удастся обезопасить дом от воров и дождей, а я освою хотя бы основы фермерского дела, то задачу можно будет считать выполненной.

* * *

Вдвоем с Ди Луцио, местным трубочистом-сантехником, мы стоим на плоской крыше нашего дома. Он согласился покрыть ее слоем битума и гравия, что, конечно, не решит проблему окончательно, но, по крайней мере, должно избавить нас от протечек на год или даже на два. Возможно, к тому времени мы сможем собрать астрономическую сумму, необходимую на капитальный ремонт крыши. Ди Луцио измеряет фронт работ шагами, а потом неторопливо поворачивается на триста шестьдесят градусов, критически озирая окрестности, и замирает, глядя на залив. Вид отсюда просто изумительный, и у него на лице появляется типично средиземноморская гримаса одобрения. Я принимаю ее за комплимент особенно ценный, поскольку до этого Ди Луцио неоднократно советовал нам сравнять старую виллу с землей, а на ее месте построить современный «хорошенький домик». Но сегодняшний солнечный день и приятный ветерок с моря, видно, привели его в благодушное настроение, и, несколько раз кивнув, он снисходительно цедит:

— Pas mal, Madame[98].

Я с ним совершенно согласна.

Потом Ди Луцио обращает свой взор в сторону нашей сосновой рощи и замечает:

— А у вас тут куча дров.

С этим тоже трудно спорить, потому что поваленные стволы и ветки покрывают всю землю.

— Я мог бы дать вам небольшой совет, мадам, если вы не возражаете.

Я тут же напрягаюсь: скорее всего, он посоветует нам построить из дров хижину и махнуть рукой на не подлежащий ремонту дом.

— Этих дров вполне хватит, чтобы оплатить мой счет за крышу, — продолжает он.

— В самом деле? — удивляюсь я.

— Ну конечно же! — заметно оживляется Ди Луцио. — Продайте их за наличные, мадам, а потом и мне заплатите наличными. Это будет très bonne affaire[99] для вас.

Его глаза радостно блестят при мысли о необлагаемой налогом сделке.

Больше на крыше нам делать нечего, и мы идем к приставной лестнице. Ди Луцио галантно предлагает мне спускаться первой. Я довольно неуклюже перегибаюсь через край и нащупываю дрожащей ногой перекладину: приставные лестницы с детства внушают мне страх. Я надеюсь, что увесистый сантехник подождет, пока я окажусь на земле, но, как выясняется, напрасно: он начинает спуск почти сразу же за мной; лестница угрожающе скрипит.

— А я раскрыл ваш секрет, мадам! — кричит он сверху. Лучше бы ему пока помолчать. — Но я никому не рассказал, кроме моей жены. Не сомневайтесь, я умею хранить тайны. Этим сплетникам в деревне лучше ничего не знать.

Я поднимаю глаза и вижу грязные подошвы его ботинок и чрезвычайно волосатые ноги внутри широких синих штанин. Похоже, неведомый мне секрет очень веселит Ди Луцио: он громко смеется, и лестница начинает сильно раскачиваться. Я мечтаю только о том, чтобы поскорее добраться до земли.

— Расскажете мне через минуту! — кричу я и наконец спрыгиваю с последней ступеньки. — Так что за секрет, месье Ди Луцио?

На его лице застыло выражение, как у ребенка, только что обнаружившего, где взрослые прячут сладости.

— Pas ип mot![100] — клянется толстяк, приложив к губам измазанный сажей палец.

— Но мне-то можно…

— Тсс-с. Рот на замке. — Он откровенно наслаждается этим маленьким спектаклем.

Я пожимаю плечами и иду в сторону двери. Даже не представляю себе, о каком секрете он говорит. Наверное, все-таки не о том, что мы с месье не женаты? Ди Луцио подмигивает обоими глазами и горячо трясет мне руку, оставляя на ней часть сажи.

— Я понимаю, вы заняты, мадам, вам надо работать. Не беспокойтесь, ваша тайна умрет со мной. — И с этими словами он направляется к своему фургону, доверху забитому старыми раковинами, трубами и почерневшими ершиками для каминов.

Насчет секрета я так ничего и не поняла, однако слова о продаже леса запали мне в душу. Беда только, что я не знаю, к кому обратиться со своим товаром. Но через пару дней, возвращаясь из спортзала на недавно приобретенном за пять тысяч франков антикварном «рено», я замечаю у самой дороги огороженный участок, на котором за забором громоздятся штабеля дров. Я останавливаю машину и подхожу к закрытым воротам. В глубине участка виднеется небольшой, тоже запертый домик с каким-то объявлением на дверях. К сожалению, прочитать его с такого расстояния я не могу. Сейчас половина первого: хозяин наверняка ушел на ланч, который в этих местах, как известно, длится от двух до трех часов. Не беда, вернусь сюда попозже. А сейчас мне надо спешить в деревню, чтобы купить оливковую и томатную fougasse[101], пока не закрылась на перерыв и пекарня.

Переходя через площадь, я замечаю нашего добродушного электрика месье Дольфо: он безуспешно пытается припарковать свой фургон у тротуара, где, на мой взгляд, вполне достаточно места. Перегретый фургон визжит тормозами, а перегретый электрик изрыгает ругательства. Завидев меня, месье Дольфо выключает двигатель и выскакивает из машины, оставив ее практически посреди тротуара. Он широко улыбается и трясет мне руку, словно я только что объявила, что он выиграл в национальной лотерее.

— Bonjour, — здороваюсь я, поражаясь столь причудливому способу парковки.

А кроме того, я очень боюсь опоздать в пекарню и остаться без ланча: весь мой завтрак состоял из двух чашек кофе, и после двухчасовых занятий в спортзале я просто умираю от голода. Но Дольфо, решительно пресекая попытку бегства, крепко берет меня под руку и доверительно шепчет на ухо:

— Мы ведь понятия не имели, мадам. Je suis désolé[102].

— О чем вы?

— Et enchanté[103].

Это наверняка работа Ди Луцио.

На противоположной стороне площади начинают медленно опускаться железные жалюзи на окнах пекарни.

— Мне надо бе…

— Месье Ди Луцио сказал: pas un mot, значит, pas un mot. — Он подмигивает и наконец-то отпускает меня.

Я делаю шаг на дорогу, и меня тут же чуть не сбивает черный «пежо», рискованно вильнувший, чтобы избежать столкновения с брошенным посреди дороги фургоном. Из окон соседнего кафе меня, прижав носы к стеклу, жадно рассматривают несколько местных жителей.

Я даже не представляю, какой секрет мог разболтать им всем Ди Луцио.

* * *

До начала ремонтных работ на крыше и до приезда первых гостей у меня еще есть несколько дней, чтобы продумать планы на лето. Мне надо писать сценарий и заниматься садом, а в первую очередь купить новые книги взамен украденных. В прохладном полумраке книжного магазина я ищу все, что касается истории и разведения олив. Из этих книг я узнаю, что с оливковым маслом, произведенным в окрестностях Ниццы, по мнению знатоков, может соперничать только масло из Лукки в Италии. Впрочем, некоторые гурманы считают, что ему и вовсе нет равных по вкусу, а кстати, и по цене. Еще я узнаю, что на могиле Адама была посажена именно олива. Наверное, доказать это теперь затруднительно, и мне гораздо больше нравится другая легенда — о борьбе между воинственным богом морей Посейдоном и богиней мудрости Афиной за право дать имя городу. Победила Афина, поскольку именно она посадила на месте будущего Акрополя первое оливковое дерево — символ мира и благоденствия. Подозреваю, что голосование завершилось в ее пользу еще и потому, что богинь в древнегреческом пантеоне было гораздо больше, чем богов.

От легенд я перехожу к фактам. Оказывается, больше всего оливам подходит именно средиземноморский климат. Они любят каменистые, сухие почвы и отлично выживают на таких высотах, где гибнут другие деревья. После того как саженец прижился, ему требуется очень мало ухода и самый минимальный полив. Оливы не боятся сквозняков и хорошо переносят даже морозы до минус восьми градусов, если те не бывают слишком продолжительными. Эти деревья с причудливо изогнутыми стволами живут веками, но плодоносить не спешат. Первые плоды появляются на них только на седьмой или восьмой год жизни, а полноценный урожай они начинают давать еще через десять-пятнадцать лет. Наверное, именно поэтому во Франции закон запрещает срубать оливковые деревья, и строителям дорог приходится делать петли, чтобы обогнуть их.

Я брожу под их серебристыми кронами, через которые проглядывает синее, как на рекламном плакате, небо, и заново изучаю освобожденную от зарослей и сорняков землю, переплетение корней, изгибы морщинистых стволов и веток. В древности олива считалась целебным деревом, и сейчас я чувствую, как она передает мне свою силу, спокойствие и уверенность.

* * *

Ближе к вечеру я с трудом отрываюсь от книг и истории оливы, для того чтобы еще раз наведаться на лесной склад. Увы, ворота опять оказываются запертыми. Несколько минут я стою перед ними, раздумывая, не оставить ли записку. Неподалеку на полянке пасется несколько лошадей-пенсионеров, и я подхожу к ним, чтобы погладить. Я и раньше несколько раз проезжала мимо, но у меня ни разу не было повода остановиться здесь. Поэтому я решаю задержаться ненадолго и рассмотреть эту с виду необитаемую местность — возможно, за это время вернется хозяин. Здесь все оплетено побегами дикого клематиса. На обочине валяется смятая картонка из-под молока с арабской надписью. Я огибаю высокое, как кипарис, лавровое дерево. Воздух пропитан каким-то горьковатым, пряным запахом. Я не узнаю его. Может, шалфей? Кусты вдоль дороги украшены метелками мелких ярко-желтых цветов. У меня под ногами поблескивают осколки разбитых бутылок, и я стараюсь ступать осторожно. Сразу за поворотом на склоне приютился небольшой виноградник, который я замечала и раньше. С приземистых кустов свисают зеленые грозди, похожие на полную молока грудь. Между аккуратными рядами виднеется несколько вишен. Может, стоит разыскать хозяина и расспросить его о подготовке почвы, сроках посадки, вредителях, сборе урожая и обо всем прочем? По дороге, шурша шинами, проезжает машина, и только тут я обращаю внимание на то, какая удивительная тишина стоит вокруг.

Я останавливаюсь перед узкой тенистой тропинкой, усыпанной галькой и прошлогодними листьями. Как-то Мишель показал мне ее и сказал, что по ней можно выйти на другую сторону холма. Я сворачиваю и через несколько шагов вижу, что тропинку перегораживает деревянный шлагбаум. На нем нет привычной красно-белой надписи «Défense d’entrer»[104], а это значит, что земля, скорее всего, принадлежит местной коммуне, а шлагбаум установлен только для того, чтобы на тропинке не устроили обычную для этих мест свалку из старых холодильников, ржавых раковин и прочего хлама. Местное население привычно уверяет, что это дело рук арабов, но я не знаю, насколько справедливы эти обвинения.

Вдруг до меня доносится какой-то звук, похожий на слабый стон или мяуканье. Неужели его издают пасущиеся на лугу лошади? Звук повторяется, и теперь я понимаю, что его источник в глубине чащи — там, куда ведет тропинка. Нагнувшись, я пролезаю под шлагбаумом, пробираюсь через заросли хилых португальских дубов и мимозы и оказываюсь на небольшой поляне, посреди которой чернеет остов сгоревшей машины. Звук явно доносится оттуда. Я осторожно приближаюсь и вижу лежащую на боку большую и очень худую собаку с чудесной золотистой шерстью. Она тяжело дышит и настороженно смотрит на меня. Я опускаюсь рядом с ней на колени, но погладить не решаюсь. На правой задней лапе у нее кровоточащая рваная рана. Я робко протягиваю руку, и собака тут же приподнимают верхнюю губу, обнажая внушительные клыки. А может, это вовсе и не собака, а волк? Все может быть, но спасать это великолепное животное все-таки надо. Я медленно выпрямляюсь, раздумывая, что же мне делать. До машины я ее вряд ли донесу, даже если она позволит. Машину сюда тоже не подогнать из-за шлагбаума. Значит, надо спешить домой, звонить ветеринару и привозить его сюда. Я поворачиваюсь, чтобы идти, а собака поднимает голову и жалобно воет мне вслед. От этого звука у меня разрывается сердце, и я перехожу на бег.

Рядом с моим «рено», оставленным у ворот, я нахожу пикап с открытым багажником. Невысокий седой человек достает из него две бензопилы. У него румяное, доброе лицо. Я рассказываю ему о собаке и прошу помочь. Без лишних слов он кладет пилы обратно в багажник и жестом приглашает меня на пассажирское сиденье. На его пикапе мы доезжаем до самого шлагбаума, а дальше идем пешком. Собака при виде нас пытается лаять и сначала не подпускает к себе, но постепенно поддается на наши уговоры и позволяет взять себя на руки и донести до машины. Там мы укладываем ее в багажник рядом с бензопилами, несколькими корзинками и дюжиной пустых винных бутылок.

Мы привозим раненое животное в «Аппассионату» и устраиваем его в бывшей конюшне на нашем старом матрасе, за которым я сбегала в дом. Только тут мой помощник сообщает мне, что его зовут Рене, а я объясняю, что как раз его-то и ждала у ворот, чтобы предложить несколько недавно срубленных деревьев.

— Сосны, оливы и дубы. Вы их купите?

— Pourquoi pas?[105] — улыбается он, и вокруг голубых глаз у него образуется сетка веселых морщин. Я сразу же проникаюсь к нему симпатией.

Пока я звоню ветеринару, Рене осматривает товар, а потом предлагает мне за него сумму на тысячу франков большую, чем та, что запросил Ди Луцио за ремонт крыши. Более того, он сразу же достает кошелек и вручает мне толстую пачку банкнот.

— Может, лучше потом, когда вы…

— Нет-нет. Завтра я приеду вместе с сыном, и, если вы не возражаете, мы прямо здесь распилим бревна, чтобы удобнее было везти.

Разумеется, я соглашаюсь, и Рене предлагает подбросить меня до оставленной у ворот машины. Я говорю, что дождусь ветеринара, а потом приду за машиной пешком, и он уезжает.

Приезжает ветеринар — огромного роста пузатый и бородатый немец родом из Баварии. Он очень симпатичный и буквально светится любовью к животным. На найденной мной собаке нет ни ошейника, ни обязательной во Франции татуировки, а это значит, объясняет мне доктор, что ее могут уничтожить или, еще хуже, продать в лабораторию на опыты. Я тут же решаю расстаться с половиной полученной от Рене суммы, чтобы вылечить это великолепное животное. Рану на ноге необходимо зашить, а кроме того, собаку явно били: у нее не хватает пары клыков, а на теле несколько сильных ушибов, плюс к этому серьезные проблемы с желудком.

— Давайте я увезу ее к себе, — предлагает ветеринар, — а через пару дней позвоню вам. Заберете ее, когда она будет здорова. Кстати, вы не знаете, как ее зовут?

Мы разговариваем по-английски, потому что ветеринару, по его словам, требуется практика.

— Нет, у нее нет имени, — качаю головой я.

Ветеринар записывает что-то в карточку, забирает свою пациентку и уезжает, пожелав мне bonne soirée[106] и заверив, что беспокоиться не о чем.

Я сажусь за работу, но мыслями все время возвращаюсь к судьбе несчастной собаки. Что же мы будем с ней делать? Я ведь еще не забыла Анри, которого обещала забрать, как только мы немного обживемся.

Вспомнив о нем, я звоню в приют, и там мне сообщают, что вскоре после того, как мы вернули Анри, он нашел себе новых хозяев и теперь très, très content[107]. Мне немного грустно, но все-таки я рада за этого свободолюбивого, веселого пса, на несколько недель внесшего такое разнообразие в нашу жизнь.

Назавтра Рене не приезжает за своими дровами. Не появляется он и на следующий день. Я не могу позвонить ему, потому что не знаю телефонного номера и даже фамилии. В чем же дело? Я ничего не понимаю. А вдруг купюры, которые он вручил мне и которыми я собираюсь расплачиваться с ветеринаром и Ди Луцио, краденые или фальшивые? А фургон последнего, кстати, уже показался на нашей подъездной дорожке. Через минуту сантехник выгружает из него устрашающего вида оборудование, включая антикварную горелку для подогрева битума. При этом каждый раз, когда я прохожу мимо, он подмигивает, хлопает себя по ляжкам и ухмыляется, демонстрируя ослепительно белые зубы — единственное место на его физиономии, не вымазанное сажей.

— Pas de bottes, eh? — хохочет он.

Без сапог? Что он имеет в виду? Сейчас июль, и я хожу в шортах, майке на лямках и веревочных сандалиях. Мне непонятно, о чем он спрашивает, а уточнить я не решаюсь. Похоже, у нашего сантехника не все в порядке с головой.

* * *

До того как в конце двадцатого столетия диетологи объявили средиземноморскую кухню самой здоровой в мире, оливы и все производимые из них продукты были известны только на юге. Золотое, как знойный летний полдень, оливковое масло так же прочно связано в нашем сознании с Провансом, как, к примеру, чеснок, или буйабес, или морщинистые старики, играющие в шары на какой-нибудь пыльной деревенской площади в окрестностях Ниццы.

Первые оливы примерно два с половиной тысячелетия назад посадили на юге Франции греки, но они были мореплавателям, путешественниками и торговцами, а не крестьянами и потому не стали тратить время на уход за деревьями и на сбор урожая. Вместо этого, продвигаясь на запад, они основали Ниццу, Антиб и, конечно, Марсель — в 600 году до нашей эры он носил греческое имя Массалия. Отсюда, отдохнув и набравшись сил, они отправлялись в глубь континента, как одержимые прокладывая торговые пути в земли «олова и янтаря». В те времена марсельцы говорили на чистейшем греческом языке, одевались и вели себя надменно, как истинные афиняне, и глубоко презирали окружающие их со всех сторон варварские кельтские племена.

* * *

Мне приходится прервать работу, потому что Ди Луцио разгуливает по крыше прямо у меня над головой и от каждого его шага трясется весь дом. А кроме того, он свистит и поет. Непрерывно!

Я откладываю книгу, закрываю лэптоп и иду к бассейну, чтобы искупаться. Но стоит мне погрузиться в прохладную воду, как Ди Луцио с крыши окликает меня и просит пива. Он умирает от жажды. Это и неудивительно: день сегодня жаркий, а у него на крыше кипит битум и из горелки вырывается пламя высотой с человеческий рост. Захватив в холодильнике бутылку, я по приставной лестнице забираюсь наверх и едва сдерживаю хохот при виде Ди Луцио: ручейки пота проделали в покрывающей его саже бороздки, и теперь наш сантехник больше всего напоминает зебру. Меня выручает раздавшийся снизу телефонный звонок. Я поспешно спускаюсь, а Ди Луцио провозглашает мне вслед тост:

— Ваше здоровье!

Его жизнерадостность воистину неиссякаема. Я уже вхожу в дом, когда, перегнувшись через край крыши, он кричит:

— Et votre mari, il porte un melon aussi? — и заливается детским смехом.

«А ваш муж, он тоже носит дыню?» О чем это он, черт возьми?!

Я беру трубку. Звонит молодая помощница ветеринара:

— Безимени уже лучше, и ее можно забирать.

Я улыбаюсь неожиданной кличке и обещаю, что скоро приеду.

Я решила оставить собаку у себя до тех пор, пока она не поправится окончательно, а потом… Что потом, еще не знаю. Сегодня вечером прилетает Мишель, и мы обсудим это с ним.

Счет за лечение составляет примерно пять тысяч франков, но ветеринар отказывается взять у меня деньги.

— Почему?

— Потому что это не ваша собака, и вы не обязаны ей помогать, и потому что мы очень любим ваш фильм о ветеринарах. В Германии он шел под названием «Доктор и его друзья», и мы смотрели все серии. Подпишите для меня фотографию, и будем считать, что мы в расчете.

Я растрогана его добротой и очень рада снова увидеть собаку, которая в самом деле уже откликается на кличку Безимени. У нее забинтованы задняя нога и еще голова так, что наружу торчат только уши, но ходит она уже самостоятельно, хотя и хромает. Меня она сразу же узнает и виляет хвостом, а потом охотно идет за мной в машину. На прощанье доктор вручает мне несколько коробок с антибиотиками.

— Просто не верится, — говорит он, — что кто-то бросил такую прекрасную собаку. Это чистокровная бельгийская овчарка. Если вы не сможете оставить ее у себя, позвоните мне. Я без труда подыщу ей новых хозяев.

Дома выясняется, что Ди Луцио уже закончил работу и ушел, а Рене так и не приехал за дровами. Я устраиваю Безимени в корзине и спешу в аэропорт встречать Мишеля.

Он очень устал за эту неделю в Париже; так устал, что едва может разговаривать, и все-таки я вижу, как он рад возвращению. По дороге домой я рассказываю ему обо всем, что произошло за неделю, а он молча слушает и то и дело гладит меня по плечу и волосам.

Уже дома я вспоминаю о странном поведении Ди Луцио:

— Я ведь правильно поняла? Во французском слово «дыня» означает то же, что в английском?

— Ну да. И он спросил, носит ли твой муж дыню?

Я старательно повторяю французскую фразу.

— А, «porter»! «Носит» в смысле «надевает»!

— А ты часто надеваешь дыню? — хихикаю я.

Мы подходим к корзинке, чтобы Мишель мог познакомиться с Безимени. Она, кажется, еще не решила, как относиться к этому новому мужчине, но зубы, по крайней мере, не показывает.

Я устраиваю для Мишеля короткую экскурсию по саду, показываю посаженные на этой неделе цветы и кусты и упоминаю, что заказала сто саженцев роз у приезжего торговца на рынке и уже заплатила за них авансом. Без тени упрека Мишель мягко намекает мне, что цветы можно было бы сажать посимметричнее, а при их выборе учитывать местную почву и климат.

— Вот куда ты собираешься пристроить эту сотню роз? Если, конечно, ты их получишь, в чем я лично очень сомневаюсь.

— Откуда такой цинизм? Разумеется, получу. А посажу там, — я неопределенно машу рукой направо.

— Chérie, там же не земля, а одни камни, а летом жуткое пекло — нет ни клочка тени. Вряд ли это понравится розам.

— Иногда ты бываешь до того рассудительным, что скучно!

— Überblick, — произносит Мишель свое любимое немецкое слово. По-английски оно означает что-то вроде «общей картины». — А ты уверена, что Ди Луцио не назвал меня дыней?

— А почему он должен тебя так называть? — прыскаю я.

— Потому что во французском это означает еще и «простак» или «дурачок».

— А ты разве дурачок?

— Надеюсь, что нет.

Пока я делаю салат, Мишель готовит мясо на барбекю. Над мысом Фрежюс медленно поднимается молодой месяц. Стол на верхней террасе освещен только бледным мерцанием моей масляной лампы. Вечера в июне еще прохладные, и потому мы переоделись в брюки и рубашки с рукавами. После того как съедены ароматные бараньи котлеты, приправленные травами из моего нового садика, я захожу в дом и возвращаюсь оттуда с пачкой купюр, полученных от Рене: мне хочется, чтобы Мишель проверил их.

— Почему ты не отнесла их в банк? — удивляется он.

Мне приходится немного подумать, так как я и сама не совсем понимаю, почему спрятала сумму, равную тысяче фунтов, в комоде между пахнущими лавандой простынями.

— Я боялась, что они фальшивые или краденные, — наконец признаюсь я.

Мишель хохочет:

— Chérie, до чего же ты любишь все драматизировать! Конечно, деньги эти не вполне законные, потому что с них не будут заплачены налоги, но здесь так принято. И уж разумеется, этот Рене не напечатал их сам!

— Тогда почему он не вернулся за лесом?

— Еще вернется. Это же Прованс. Здесь никто не спешит.

И правда, я совсем забыла, что ко времени здесь относятся не так, как на севере. «Завтра» совсем не обязательно означает завтра, скорее этот термин относится к какому-то неопределенному моменту в будущем. Чтобы узнать к какому, надо просто спокойно ждать, а для такого нетерпеливого человека, как я, это довольно мучительно. Но я признаю, что Мишель прав, и мы проводим с ним два чудесных выходных дня без всяких помех и неожиданных визитов.

* * *

Как всегда, мы встаем с самыми первыми лучами солнца. Теперь, когда территория расчищена, нам нравится начинать день с прогулки. По тропинке, бегущей через сосновую рощу, мы забираемся на самую макушку холма, запыхавшиеся, валимся на мягкую подстилку из иголок, вдыхаем божественный хвойный аромат и любуемся утренней зарей. Мне случалось встречать восход в разных частях света и с разными мужчинами, но нигде и ни с кем я не чувствовала себя такой счастливой. Я закрываю глаза и глубоко вздыхаю. Иногда мне делается страшно от того, как сильно я люблю этого человека.

Мы возвращаемся домой и сразу же ныряем в еще холодный бассейн, а потом — в большую фаянсовую ванну. Нежась в горячей воде, мы через окно наблюдаем за тем, как целые семейства кроликов осторожно выбираются из-под штабелей дров, шевеля усами, принюхиваются к утренним запахам, а потом начинают весело скакать по освобожденной от сорных зарослей земле.

Эти первые часы утра — самое драгоценное для нас время. Целыми днями, включая и выходные, мы с Мишелем работаем, потому что иначе никогда не сможем ни восстановить, ни даже поддержать в нынешнем состоянии эту старую ферму, но утро принадлежит нам. Свет за окном из серого становится золотым, солнце поднимается все выше и заливает весь мир своим теплом.

* * *

— Завтракать! — зовет меня Мишель.

Влажные завитки отросших волос льнут к его шее, и весь он пахнет свежестью и миндальным шампунем.

Дни становятся все жарче, и теперь мы завтракаем не на нашей восточной террасе, а перед домом, куда солнце придет только после полудня. За яичницей и кофе я рассказываю Мишелю о том, что успела прочитать за неделю:

— Оливковое дерево, будто хорошие новости, быстро распространялось во все стороны света. Греки привезли его на юг Франции, одновременно с этим оно появилось и в Северной Африке — в Тунисе, Алжире и Марокко. По всему средиземноморскому побережью континента арабы культивировали его, выжимали масло, мариновали плоды. Шел международный обмен рецептами и технологиями. Несколько позже уже арабы по морю привезли оливу в Испанию и Португалию.

— А тебе известно, — вставляет Мишель, — что в Коране оливу называют благословенным деревом, не принадлежащим ни Западу, ни Востоку?

— Нет, я этого не знала, но вообще-то задумывалась, почему древние приписывали этому дереву некие мистические свойства. Наверное, они знали о нем что-то важное, но потом, во время бесконечных войн и миграций второго тысячелетия, это знание было утрачено, и только сейчас мы начинаем заново открывать его. Говорят же ученые, что с помощью оливы можно уберечься от некоторых видов рака и увеличить продолжительность жизни.

За разговором мы наблюдаем, как рыжие белки с пушистыми хвостами-султанами таскают с миндального дерева не убранные нами орехи. Действуют они на удивление слаженно: по две или по три ловко спрыгивают на мягко пружинящие ветки, хватают по ореху и уступают место следующей тройке. Сумятицу в этот хорошо организованный процесс вносит только появление сороки, которая очень недовольна тем, что белки прямо у нее под носом нахально таскают орехи, и громко выражает протест. Противная птица. Я слышала, что некоторые фермеры их стреляют, и теперь начинаю понимать почему.

После завтрака мы принимаемся за работу. Я ухожу в свой кабинет, откуда едва слышу, как стучат по клавиатуре пальцы Мишеля. Меня ждет недочитанная история оливы. Сегодня я узнаю, что вслед за греками на юге Франции появились римляне. В отличие от каменистой Эллады, земля их родины была плодородна и богата, а сами они знали толк в сельском хозяйстве. Поселившись в Провансе — это Юлий Цезарь дал региону название, означающее «провинция», — римляне быстро оценили огромный потенциал серебристо-серых деревьев, растущих по склонам местных холмов, и с жаром взялись за их разведение.

* * *

В полдень мы занимаемся любовью, спрятавшись от солнечного жара за плотно закрытыми ставнями. Старый дом потрескивает и кряхтит, словно пробуждается от многолетнего сна. Потом, в самый разгар дневного зноя, он замолкает, впадая в дрему, и мы следуем его примеру. В мире царит полное безмолвие. Единственная живая душа на вилле, кроме нас, — это Безимени, которая поправляется и крепнет с каждой минутой.

Потом я читаю или работаю над сценарием, а Мишель отсыпается. Снаружи, за стенами нашей прохладной комнаты, цветет магнолия, и ее кремовые цветы похожи на фарфоровые чайные чашки.

Во время вечерней прогулки по склону холма мы замечаем, что поддерживающая террасы каменная кладка во многих местах начала расползаться. Ее надо будет срочно укрепить. Возможно, виной этому — интенсивная расчистка земли и удаление скреплявших камни корней. Или, как предполагает Мишель, стены в поисках пищи подрывают дикие кабаны. С той первой встречи мы не видели ни одного, но вряд ли они куда-то исчезли. Во всяком случае, следы их копыт попадаются нам то и дело.

На обратном пути Мишель интересуется, как продвигается мой сценарий. Медленно, отвечаю я. Но он ведь будет закончен к концу лета? Я с улыбкой киваю. Нетерпение Мишеля мне понятно. Завершение и продажа сценария значительно повысит наши шансы выкупить оставшиеся пять акров земли и восстановить ферму. А кроме того, успех этой работы будет многое значить и для меня самой, для начала моей новой жизни.

Быстро темнеет, и при свете луны мы долго плаваем в бассейне. Потом готовим на открытом огне ужин. Я уже привыкла добавлять во все блюда чеснок, как это принято в Провансе. Оливковое масло, чеснок, травы. До чего же вкусно!

* * *

В понедельник мы выбираемся из постели еще до рассвета. Мишелю надо успеть на первый самолет в Париж, и мы выезжаем из дома в половине шестого. В аэропорту я целую его на прощанье и одна возвращаюсь в машину, стараясь не поддаваться грусти. Всего через три недели он приедет сюда, чтобы остаться до осени.

Я останавливаюсь в Антибе, чтобы съесть круассан и выпить несколько чашек cafés аи lait, и подъезжаю к дому почти одновременно с фургоном Ди Луцио. Едва успев поздороваться, он спрашивает:

— Вы ведь актриса?

Я киваю, и сантехник не скрывает своего восторга. Уж не знаю, где он разжился этими сведениями, но они ему явно по душе. Уже несколько раз Ди Луцио с гордостью рассказывал мне о живущем где-то неподалеку знаменитом французском пианисте, у которого он менял трубы.

— Я обслуживаю звезд! — простодушно радуется сантехник, а я представляю себе этот слоган, выведенный большими буквами на боку его фургона.

Мне всегда нравилось во французах то трогательное почтение, с которым они относятся ко всем видам искусства. Все мы, даже самые скромные и незаметные, в их глазах artistes[108], и они приходят в искренний восторг при одном только упоминании слова «актриса» или, еще лучше, «писательница». И Ди Луцио в этом смысле не исключение.

— Я ведь вас видел по телевизору?

Я пожимаю плечами. Может, и видел, хотя я не припоминаю, чтобы хоть один фильм с моим участием был продан во Францию. «Все существа, большие и маленькие» показывали по всему миру, даже в тогда еще коммунистической Польше, но только не здесь.

— Вы, оказывается, знаменитость, а я и не знал.

Я молча поворачиваюсь и иду в дом, потому что он сильно преувеличивает мою известность, потому что вследствие этого выставленный им счет может заметно вырасти и еще потому что мне грустно и одиноко.

Впрочем, одиночество продолжается недолго. Следом за Ди Луцио прибывает Амар с целой армией ouvriers или jardiniers[109], которые выгружают из кузова грузовика огромное количество кустов — очевидно, гораздо большее, чем мы заказывали. Разгрузившись, он сразу же уезжает, а его отряд расхватывает лопаты, грабли, заступы и прочие инструменты и споро приступает к работе.

— Стойте! — кричу я.

Но рабочие признают только одного командира — Амара, а я для них просто какая-то чокнутая с холма. На секунду они поворачивают ко мне загорелые лица и тут же возвращаются к работе, за которую им наверняка обещаны сущие гроши. Я несусь в дом, чтобы найти телефон Амара и остановить этот кошмар, прежде чем выяснится, что хитрый араб скупил от нашего имени весь садовый питомник.

В самый разгар этого веселья прибывает Рене, за которым следует вереница машин с прицепами. Теперь наша подъездная дорожка наглухо забита автомобилями.

Рене, невысокий и ладный, с лицом в красных прожилках и роскошной копной седых блестящих волос, ведет свою вооруженную бензопилами команду в сосновую рощицу. Безимени, захлебываясь, лает на них. Ди Луцио на крыше плавит битум, высыпает из мешков гравий и во весь голос поет. Пять бензопил, отчаянно взвыв, одновременно врезаются в бревна, а ниже на склоне колотят заступами по камням и громко перекликаются рабочие Амара. Из-за всей этой какофонии я едва слышу собственный голос и ору в трубку как безумная:

— Немедленно приезжайте и остановите все эти посадки!

— Но свинчатка будет отлично смотреться у вас на участке. Только представьте себе пятна голубых цветов между кедрами!

— Мы не заказывали свинчатку, и мне нечем за нее платить! У нас даже ограды еще нет!

Со вздохом Амар соглашается приехать, как только сможет. Риск не получить деньги, похоже, немного приводит его в чувство. Я кладу трубку и провожу рукой по волосам, которые сегодня еще ни разу не причесывала: утром у меня едва хватило времени на то, чтобы почистить зубы. Мельком заглянув в зеркало, я убеждаюсь, что выгляжу не лучшим образом. Далеко, в городке Ле Канет, где когда-то творил Пьер Боннар и провела свои последние печальные годы Рита Хейворт, звучит полуденная сирена, и сразу же, как по команде, вся работа останавливается. На «Аппассионату» опускается блаженная тишина. Со всех концов участка работники устремляются к своим транспортным средствам — седанам, пикапам, грузовикам и велосипедам, — достают из них еду и устраиваются в тени. Я с интересом наблюдаю из окна за этой картиной. Арабы Амара раскрывают небольшие коробочки, в которых умещается только пара бутербродов и какой-нибудь фрукт: банан или яблоко. Запивают свой ланч простой водой из пластиковых бутылок.

Рене и его бригада, истинные французы, устанавливают раскладной стол, и на нем скоро появляются бутылки с розовым и красным вином, вода, паштеты, салаты, кастрюли с какой-то горячей едой (откуда?), настоящие тарелки, ножи и вилки. Стаканы наполняются вином, и каждый из обедающих выпивает за здоровье остальных. Ди Луцио присоединяется к своим соотечественникам и желает им bon appétit. Из древнего фургона он добыл сумку-холодильник, а из нее — две бутылки пива и одну с холодной водой. Пиво он выпивает двумя жадными глотками, а воду выливает себе на голову, после чего вдруг становится практически альбиносом.

Арабы едят свой ланч в молчании, зато Ди Луцио что-то громко и оживленно рассказывает сотрапезникам. Он говорит с таким сильным провансальским акцентом, что я не понимаю ни слова, зато сопровождает свой рассказ оживленнейшей жестикуляцией, и наблюдать за ним очень забавно. Сейчас Ди Луцио изображает что-то похожее на ограбление банка. Все, включая арабов, смотрят на него, открыв рты. Выставив вперед два пальца, он делает вид, что стреляет из пистолета, потом, виляя задом, изображает женщину, хлопает себя по ляжкам, ногой наносит противнику сокрушительный удар и наконец оборачивается и смотрит прямо на дом. Теперь все взгляды устремлены на меня. Я виновато отскакиваю от окна и только тут понимаю, что Ди Луцио изображал меня.

Из глубины комнаты я вижу, как наш сантехник машет в воздухе выставленным кверху большим пальцем — жест, означающий здесь, в Провансе, очень большие деньги или власть. Все так поражены его рассказом, что перестают жевать. Он что же, рассказывал им, как я грабила банк?

К счастью, прибытие Амара прерывает спектакль. Он направляется к своим рабочим, желает им bon appétit, потом повторяет то же пожелание и французам. Я выхожу из дома и спешу к нему, чувствуя себя немного неловко. Рене громко спрашивает меня из-за стола:

— C’est vous qui jouez dans chapeau melon et bottes de cuir?

Все смотрят на меня, ожидая ответа. Это вы играли в дынной шляпе и кожаных сапогах? Я понятия не имею, что это означает, и на всякий случай неопределенно пожимаю плечами. Видимо, этот жест сочтен присутствующими за скромное согласие, потому что Рене встает из-за стола и подходит, чтобы пожать мне руку, а вслед за ним то же делают и его изрядно выпившие товарищи.

— Enchanté, Madame. Vous êtes charmante, charmante[110], — наперебой восклицают они.

В панике я хватаю Амара за руку и тащу его прочь. Теперь уже ничто не убедит этого пройдоху в том, что мы едва наскребли деньги на покупку «Аппассионаты». Ди Луцио все испортил. Тем не менее после долгих препирательств араб соглашается вырыть те кусты, которые мы не заказывали. Но, говорит он, поскольку собрать удобрения и конский навоз уже невозможно, нам придется за все это заплатить. На мои протесты по поводу астрономической цены навоза он совершенно серьезно заявляет, что это особо качественная субстанция, собранная в лучшей конюшне региона. От самых чистокровных жеребцов.

От такой наглости у меня перехватывает дыхание, но все-таки в очередной раз нам приходится заплатить ему сумму гораздо большую, чем та, о которой мы договаривались. Вслух я благодарю его за работу, но про себя решаю, что никогда больше мы не воспользуемся услугами этого жулика. Слава богу, что хотя бы розы заказала не у него.

Вечером я разговариваю по телефону с Мишелем, и он соглашается с тем, что нам давно уже пора найти себе более надежного помощника. Только когда мы прощаемся, я вспоминаю о сегодняшней пантомиме Ди Луцио. Мишеля мой рассказ очень веселит.

— «Котелок и кожаные сапоги»?! — восклицает он. — Ну конечно, как же я об этом не подумал!

— Котелок и кожаные сапоги? — повторяю я недоуменно.

— Ну да. Дыней здесь называют шляпы-котелки из-за их формы, а все вместе — это название очень популярного во Франции сериала.

— А по-английски он как назывался?

— Не помню. Завтра вспомню и перезвоню тебе.

— А я в нем играла?

— По-моему, нет.

Новость о моей славе распространяется с невиданной быстротой, и вскоре все соседи твердо знают, что я играла роль Эммы Пил в сериале «Мстители», ставшем во Франции культовым. Здесь он шел под названием «Котелок и кожаные сапоги» в честь любимого головного убора Стида и обуви миссис Пил. Все мои протесты пропадают втуне — в ответ на них местные только вежливо улыбаются и кивают, видимо приписывая их излишней скромности или желанию актрисы защитить свое право на личную жизнь. В их глазах я все равно остаюсь звездой. Но самой забавной оказывается моя собственная реакция на эту вновь обретенную, хотя и незаслуженную славу.

Раньше я чувствовала себя совершенно непринужденно, с утра влезала в шорты и простую футболку да так и ходила в них весь день, иногда забывая причесываться. Теперь же, перед тем как поехать в деревню за теплым багетом, я непременно крашу губы и глаза, а на смену шлепанцам на веревочной подошве пришли босоножки на каблуке и педикюр. Сколько же в нас тщеславия! Сам человек — ничто, имидж — все! Именно от этого я и пыталась убежать, когда мы нашли «Аппассионату».

* * *

Через несколько веков после того, как римляне научили французов отжимать из оливок масло, местные фермеры стали объединяться в кооперативы с общим на всех прессом. Этим местное производство сильно отличается от итальянского — там оно до сих пор остается по преимуществу семейным бизнесом. Оливки в Провансе выращивают на многих, даже совсем мелких, фермах, и весь урожай в конце сезона свозится на ближайший пресс, после чего отжатое холодным способом масло продается под единой маркой или используется в собственном хозяйстве. Нас с Мишелем эта система вполне устраивала. Лучшие сорта оливкового масла весьма дороги, поскольку их производство требует массы усилий. Оливы не нуждаются в частом поливе, зато их надо защищать от вредителей, раз в два года обрезать кроны и каждый двадцать первый день, начиная с июля по середину октября, вносить удобрения. Теоретически все это мне уже известно, но по-настоящему я понимаю, какой это тяжкий труд, только когда нахожу «своего человека» и начинаю работать вместе с ним.

* * *

Ди Луцио заканчивает свою работу, забирает инструменты и уезжает, а на «Аппассионату» вновь опускается тишина и спокойствие.

Зеленая изгородь уже посажена, и скрепя сердце я отдаю Амару оговоренную сумму плюс еще несколько тысяч франков за навоз. На прощанье он советует мне поливать кусты ежедневно и мстительно добавляет, что не может ручаться за продолжительность их жизни, поскольку в такую жару кусты никто не сажает. Мне очень хочется швырнуть в него тяпкой.

Опасаясь за жизнь наших драгоценных новых кустов, я откладываю сценарий и спешу в деревню, где покупаю несколько мотков садового шланга. Рене любезно помогает с их соединением, и я очень ему благодарна: одна бы вряд ли справилась. Мы возимся довольно долго, и в результате желтый шланг, извиваясь, как змея, бежит вдоль каменной лестницы вниз — к подножию холма и зеленой изгороди.

Пока я ездила в магазин, многочисленное семейство Рене распилило последние стволы и увезло их на своих прицепах. Теперь все работы на участке закончены. В благодарность за помощь я предлагаю Рене задержаться на une petit apéritif, и он охотно соглашается. Пастис? Нет, он предпочел бы бокал красного вина. Вместе с бутылкой я ставлю на стол мисочку с оливками и тарелку с фисташками — скромная закуска, поскольку у меня не было времени заехать в продуктовую лавку. В приятном молчании мы потягиваем вино и слушаем вечерние песни лягушек.

— Это с ваших деревьев? — спрашивает Рене, указывая на оливки.

Я отрицательно качаю головой.

— Знаете, с тех пор как я вышел на пенсию, я зарабатываю деньги на своей rêve[111], — продолжает он. — Лесной склад — это не мой бизнес. Я просто выручаю друга, который пока не может нанять помощника.

Он просит меня угадать его возраст. Это опасная игра, и обычно я стараюсь от нее уклониться. Но теперь мне не хочется лукавить, и я для разнообразия говорю правду:

— Шестьдесят с небольшим?

Рене смеется и качает головой.

— Семьдесят четыре! — гордо заявляет он.

Он имеет право на эту гордость, потому что я и в самом деле поражена.

Сейчас, когда ему идет восьмой десяток, рассказывает Рене, у него в жизни осталось два главных удовольствия: его катер, на котором в хорошую погоду он уезжает на острова и там в одиночестве рыбачит, и оливковые фермы. Под его присмотром находятся четыре, и на одной из них, самой крупной, больше двухсот деревьев. Эта ферма принадлежит его старому приятелю, с которым когда-то они вместе ходили в местную школу. В настоящее время его бывший одноклассник, продолжает Рене без тени зависти, стал мультимиллионером и владельцем крупной сети строительных магазинов.

— Он очень много работает, и на нем лежит огромная ответственность. Зато я занимаюсь в жизни тем, что люблю. У меня под присмотром шестьсот пятьдесят оливковых деревьев. — Рене подмигивает и добавляет с известной долей провансальской хитрости: — У вас тут отличное место для разведения олив. Плоды должны быть превосходного качества. Жаль, что от этих деревьев нет никакого толку. Может, вы пригласите меня позаботиться о вашей оливковой ферме?

Я до глубины души поражена этим предложением. На такое я не могла даже надеяться! Мне жаль только, что рядом нет Мишеля и он не делит со мной эту радость.

Вечер становится все темнее, а бутылка на столе — все легче. Я разливаю остатки по бокалам и провозглашаю тост за наше сотрудничество. Рене объясняет мне условия сделки: он станет подстригать, опрыскивать и ухаживать за нашими деревьями, собирать урожай и доставлять его на moulin[112], а за это будет получать две трети собранных оливок и выжатого масла. Нам достанется оставшаяся треть.

Я предложила было поделить урожай поровну, но Рене решительно трясет головой. Это тяжелый труд, объясняет он, который требует немалого опыта и умения. Я не сомневаюсь, что так оно и есть, а потому, не колеблясь, принимаю предложение.

Солнце медленно прячется за горизонт, и на небе золотой цвет мешается с розовым. Всю свою жизнь я жила, руководствуясь эмоциями, ощущениями, чувствами. Возможно, пришло время стать более практичной. Иначе мы вряд ли сможем восстановить дом и оливковую ферму. Мишель говорит, что я наращиваю новые мускулы. Надеюсь, ему понравится Рене, а мне интуиция подсказывает, что это именно тот человек, что нам нужен.

Наш арабский шейх

Всю войну мой отец провел в Африке. Он состоял в Королевской авиации, но никогда не летал на ночные бомбардировки и не охотился за вражескими самолетами. Всю Вторую мировую войну он наряжался в женское платье и туфли на каблуке, щедро пудрил лицо и мазал губы красной помадой. А еще периодически удирал с базы и во всяких злачных местах напивался с двумя комиками-ветеранами: Питером Селлерсом и Тони Хэнкоком. Однажды этой веселой троице пришлось провести ночь в тюрьме, после того как командир увидел их абсолютно пьяными на улице Каира в то время, когда они давно должны были спать на своих койках. Ночь в тюрьме на отца ни капельки не подействовала, и он продолжал петь, веселить народ и срывать аплодисменты, потому что был участником одной из самых прославленных боевых концертных бригад — «Шоу Ральфа Ридера».

Немало часов в детстве я провела на ковре у его ног, слушая увлекательные рассказы о тех горячих днях в Африке. После них у меня в памяти навсегда сохранились живописные представления о черном континенте с его арабами, базарами, пляжами и зулусами. По вечерам я отказывалась засыпать, пока папа не подойдет к моей кроватке и не поговорит со мной по-зулусски. Звуки этой гортанной диковинной речи вызывали в воображении образы огромных темнокожих воинов, потрясающих ярко раскрашенными копьями. Если бы существовал специальный «Оскар» за искусство звукоподражания, уверена, мой отец мог бы по праву претендовать на него.

Но больше всего я любила отцовские истории об арабах, хотя, надо признаться, подчас они были проникнуты духом расизма. «Никогда не доверяй арабу», — часто повторял он, и я с детства прониклась этой мудростью. Не сосчитать, сколько раз я слышала историю, произошедшую на вокзале в Каире. Папа возвращался из Англии, где провел неделю отпуска и купил так необходимые ему очки, и уже сидел в вагоне, когда какой-то негодяй сорвал эти очки у него с носа в ту самую секунду, когда поезд тронулся. Папа его не разглядел, но был совершенно уверен, что преступление совершил араб. Сама я никогда не страдала ксенофобией и не испытывала никакого сочувствия к идеям Ле Пэна, однако даже представить себе не могла, что один из арабов, приехавших на юг Франции на заработки, станет моим ближайшим другом и незаменимым помощником в трудном деле возрождения «Аппассионаты».

* * *

Я намерена провести на вилле все лето и не собираюсь никуда уезжать. Мне надо писать сценарий, ухаживать за домом и участком и готовиться к приезду гостей. Я совершенно довольна жизнью и своими планами, но тут мне звонит Мишель:

— Мы выиграли конкурс.

Мини-сериал по моей первой книге, который мы прошлым летом снимали в Австралии, победил на престижном фестивале в Соединенных Штатах. Новость для меня совершенно неожиданная. Я даже не знала, что наш сериал номинируется.

— Австралийцы хотят, чтобы ты участвовала в рекламной кампании.

— Где?

— В Австралии.

— Когда?

— Вылетать надо в пятницу.

Я замолкаю, пытаясь осмыслить новость. Артисты, как правило, легки на подъем и всегда держат паспорта под рукой, ведь в каждый момент их могут вызвать в любой конец земного шара. Понимаю, что ехать надо, но как же мне не хочется!

Я думаю, что будет с Безимени, думаю о своих чудесных планах на лето. Правда, выясняется, что поездка займет всего неделю, и в конце концов я скрепя сердце соглашаюсь.

Начинаются срочные сборы. Собственно, все, что мне надо сделать, — это запереть дом и упросить Рене два раза в день заглядывать к нам и кормить Безимени. В крайнем случае я могу позвонить Амару, и он, конечно, сделает это за немалую плату, но, к счастью, Рене сразу же предлагает на неделю взять мою собаку к себе. Теперь я могу не беспокоиться: Безимени остается в надежных руках.

В четверг, мой последний день дома, я сижу за работой у себя в кабинете, как вдруг слышу прямо у себя под окном дружный вой нескольких машин — то ли газонокосилок, то ли бензопил. Испуганная, я выскакиваю из-за стола и, к своему ужасу, вижу, как трое мужчин в пластмассовых касках и очках уничтожают высокие заросли, отделяющие наш дом от дороги. Эти джунгли из сорных кустарников служат естественной оградой и единственной защитой нашего дома с этой стороны. Я бросаю ручку и в панике бегу к рабочим, чтобы остановить их.

Один из них спокойно объясняет, что их послала мэрия после жалобы наших соседей, живущих дальше по дороге, и что эти заросли будут представлять серьезную опасность в случае пожара, а потому должны быть уничтожены.

— Какие соседи?! — возмущенно кричу я. — Если заросли кому и угрожают, то только нам!

Рабочий со мной не согласен.

— Вы бывали здесь во время пожара? — спрашивает он.

Мне приходится признаться, что нет, и это решает дело. Он опять надевает каску, и все трое запускают свои машины, из которых во все стороны летят сучки, листья и клочья травы.

— Вы не могли бы подождать хотя бы неделю? — умоляю их я, отскочив подальше.

Через неделю я вернусь и сразу же займусь сооружением какой-нибудь изгороди с этой стороны. Но все мольбы бесполезны. Они продолжают работать, а я возвращаюсь в дом и звоню Мишелю.

— Я не могу ехать, — объявляю ему я.

— Не говори глупости. Ты не можешь не ехать — все уже организовано. — Он прав, и я это понимаю. — В конце концов, дом будет охранять Безимени.

Нет никакого смысла объяснять ему, что собака на неделю переезжает к Рене. Изменить все равно ничего нельзя, а мне остается только ехать и надеяться на лучшее.

Работать из-за поднятого рабочими шума становится невозможно, а потому я сажусь в машину и еду в деревню за недельным запасом собачьего корма. Но сразу же за поворотом мне приходится резко затормозить: узкая дорога заблокирована двумя стоящими друг за другом фурами. Перед ними кучка рабочих оживленно жестикулирует и кричит что-то своему товарищу: тот на выдвижной вышке срезает верхушки сосен, растущих вдоль дороги на участке наших соседей-жалобщиков. Сначала я думаю, что это тоже какая-то противопожарная мера, но потом замечаю свисающий до земли оборванный провод. Видимо, одна из сосновых веток порвала телефонный кабель. Сзади за мной выстраиваются еще несколько отчаянно гудящих машин. Я еще никогда не видела на нашей тихой дороге такого количества транспорта одновременно.

Вдруг я слышу отчаянные крики: «Non, monsieur! S’il vous plaît, non!»[113] — и, высунувшись в окно, вижу, что один нетерпеливый водитель из встречной очереди решил объехать затор по правой обочине. Это чистое безумие, потому что узкая полоска земли заканчивается стометровым обрывом, внизу под которым шумит оживленное шоссе. Мы все выскакиваем из машин, пытаясь остановить этого охотника рисковать своей и чужими жизнями.

Тут я замечаю, что из-за поворота появляется желтый мопед нашего почтальона. По обе стороны рамы свисают мешки с письмами, похожие на большие кожаные уши. Он подъезжает к очереди и начинает лавировать между стоящими машинами, не снижая скорости и не обращая никакого внимания на столпотворение и шум. Более того, он сильнее нажимает на газ, намереваясь объехать застрявшие грузовики по внутренней, бегущей вдоль утеса обочине. Увы, почтальон либо недооценивает собственную упитанность, либо переоценивает ширину просвета, но в любом случае он со своим мопедом прочно застревает между бортом грузовика и каменной стеной. Никто, кроме меня, не замечает этого, а крики несчастного тонут в общем шуме.

Почтальон бьется, как пойманное в коробок насекомое, и пытается слезть с мопеда, но это ему не удается — он только плотнее застревает. Я понимаю, что должна помочь ему, хотя соблазн оставить толстяка в ловушке очень силен. Но гуманность все-таки берет верх, и я отправляюсь искать водителя грузовика. Бросив последний взгляд на месье le facteur, я вижу, что тот отчаянно машет руками и с ужасом смотрит вверх; его голубая форменная фуражка свалилась на землю.

Только тут я осознаю всю серьезность положения. Высоко наверху рабочий уже почти отпилил здоровый сук, и тот грозит вот-вот свалиться прямо на беспомощную жертву. Во всю силу своего поставленного театрального голоса я кричу: «Attention! Attention!»[114] Все тут же замолкают и поворачиваются ко мне. Я жестами указываю на почтальона, и десяток мужчин, ахнув «Mon Dieu!», бросаются ему на выручку. Проще всего было бы немного сдвинуть грузовик, но сделать это невозможно, так как водитель куда-то отлучился: видимо, сделать pipi. Поэтому спасителям остается только тянуть почтальона вперед, одновременно толкая его в спину. Все остальные хором орут парню, работающему на кране, чтобы тот прекратил пилить. В конце концов он понимает и останавливает бензопилу, сук угрожающе раскачивается. Застегивая молнию на брюках, возвращается водитель, и в этот самый момент почтальона общими усилиями выдергивают из щели, будто пробку из бутылки. Бедняга едва стоит на ногах, хотя и привалился к стене. Наверное, ему грозит еще один сердечный приступ, но, к счастью, на этот раз мы тут ни при чем.

Грузовики медленно трогаются с места, и движение на дороге постепенно возобновляется. Один из рабочих, помогавших спасению почтальона, кивает мне и возвращается к своей работе — он подравнивает зеленую изгородь. Я уже несколько раз видела его на участке соседей и отмечала, какой образцовый порядок этот араб навел в их апельсиновом саду. Я подхожу к нему и называю свое имя. В ответ он застенчиво улыбается, демонстрируя один пожелтевший от табака и два золотых зуба, и говорит, что знает меня. У него добрые, пожелтевшие вследствие возраста глаза и маленькая синяя татуировка на лбу — там, где индийские женщины рисуют красную точку. Я спрашиваю, не согласится ли он немного поработать на нас, и объясняю свою проблему. Мы оба оборачиваемся и смотрим на троих работников, которые продолжают расчищать полоску земли между нашим участком и дорогой. Араб сразу же и без колебаний принимает мое предложение и представляется:

— Меня зовут Харбхуоуашуа.

— Как? — испуганно переспрашиваю я.

Он повторяет, но я опять беспомощно качаю головой.

— Зовите меня Хашиа, — смеется он.

Он соглашается приступить к работе с завтрашнего дня. Я объясняю, что надо сделать, а Хашиа перечисляет материалы, которые ему потребуются, поэтому помимо собачьего корма мне приходится покупать в деревне проволочную сетку-рабицу, цемент и железные столбики.

На следующее утро Хашиа опаздывает, и я начинаю бояться, что он не придет вообще. Я уже решаю не ждать и мчаться в аэропорт, когда на дороге вижу его обведенный солнцем силуэт.

— Не волнуйтесь, все будет в порядке, — успокаивает меня он, и я ему верю.

* * *

Когда неделю спустя я прилетаю из Австралии, измотанная бесконечными радио- и телеинтервью, не говоря о смене часовых поясов, изгородь уже стоит на месте. Вот такое возвращение домой мне нравится, а особенно радует то, что, кажется, мы с Мишелем наконец-то нашли работника на все руки, о котором мечтали все лето. Выясняется, что кроме установки заборов Хашиа может работать каменщиком, плиточником, косцом, подстригать садовые деревья и делать еще множество необходимых в хозяйстве вещей.

Он гордо именует нас с Мишелем «та famille française»[115], а Мишеля называет «mon cherfrère»[116]. Такое обращение обычно сопровождается четырьмя поцелуями — по два в каждую щеку, — крепкими объятиями и звонким хлопком по спине. Сначала такая избыточная сердечность казалась мне подозрительной, но вскоре все сомнения рассеялись, и я в самом деле стала относиться к Хашиа как к брату.

Он, однако, не всегда относится ко мне как к chèr sœur[117], но иногда — как к потенциальной второй жене. Когда Мишель уезжает или просто находится вне зоны слышимости, мне приходится соблюдать осторожность. «Переспи со мной разочек, — уговаривает Хашиа. — Хоть из интереса!» Я поспешно сбегаю от него в дом и, оглядываясь, вижу обычную златозубую ухмылку.

* * *

Приближается пик отпускного сезона, а вместе с ним и прибытие гостей. Раньше всех нас должны навестить мои родители. Это их первый визит на «Аппассионату», и, помня об их скептическом отношении к покупке, я боюсь, что они будут настроены критически. Я нервничаю, а тут еще Мишелю приходится срочно ехать в Париж, и вернется он только через день после приезда родителей. Стало быть, все хлопоты по подготовке дома к приему гостей падают на меня одну. Я никогда не претендовала на звание хорошей хозяйки — и, честно говоря, нисколько его не заслуживаю, — но сейчас без устали ношусь по дому, перетаскиваю из комнаты в комнату мебель, по преимуществу садовые стулья, которые будут служить и вешалками, и туалетными столикам, и прикроватными тумбочками, — одним словом, всеми силами стараюсь создать видимость домашнего уюта.

Через час мне надо ехать в аэропорт за родителями, и я, кажется, сделала все возможное. Я выхожу на террасу и с гордостью смотрю на наш бассейн: Мишель потратил уйму времени и сил на его очистку, и сейчас вода прозрачная, как хрусталь. Он непременно произведет впечатление на родителей. Теперь они уже не скажут, что я купила кота в мешке. Я облегченно вздыхаю и вдруг краем глаза замечаю какое-то движение. Это шевелится крышка на канализационном баке, расположенном на этой же террасе. С ужасом я вижу, как из-под нее наружу просачивается темно-коричневая жижа и устремляется прямо к бассейну. Еще минут двадцать — и экскременты потекут в воду. «Нет!» — кричу я, но меня слышит только Безимени, которая пугается и спешит убраться подальше. Я бросаюсь в дом, и сердце колотится так, словно собирается выскочить из груди. Если я не ликвидирую катастрофу до приезда родителей, о последствиях не хочется даже думать.

Я лихорадочно листаю страницы записной книжки в поисках телефона Ди Луцио, хотя в одиннадцать часов утра вряд ли застану его дома. В панике я все-таки набираю номер. Мне надо ликвидировать течь. Мне надо встречать родителей. В голове царит полный сумбур. Как будет по-французски «протечка»? Я никак не могу вспомнить.

— Je vous écoute?[118] — снимает трубку мадам Ди Луцио.

Я все еще не могу найти нужные слова, чтобы объяснить, что нечистоты выбрались наружу. Truite. Точно, протечка — это truite.

— Alio?

— Truite! — кричу я в трубку.

— Alio?

— Мадам Ди Луцио, это мадам…

— Bonjour Madame, я узнала ваш акцент, — смеется она в трубку. — Как поживаете?

У меня совершенно нет времени на светскую болтовню. Самолет родителей, наверное, уже летит над Лионом.

— Мадам, у меня серьезная проблема. Это очень срочно. — Разумеется, я говорю по-французски.

— Oui, Madame?

— Ради бога, свяжитесь с вашим мужем и попросите его приехать сюда как можно скорее. Это очень серьезно. У нас тут огромная truite, которая… я не знаю, откуда она взялась в баке… сейчас она движется по нижней террасе… она скоро может пойти… — Я не нахожу слов, чтобы объяснить ей свою проблему. Я в таком состоянии, что не смогла бы сделать это даже по-английски. — Une truite… такая беда… и она движется к прямо к бассейну. La piscine.

— Une truite, Madame? — хихикает мадам Ди Луцио.

— Да, и она движется к бассейну. — Я размахиваю руками и кричу, как те идиоты, которые думают, что, если станут достаточно громко говорить на своем языке с иностранцами, те всё поймут. — ОНА ДВИГАЕТСЯ ПРЯМО К БАССЕЙНУ И ВОТ-ВОТ ПОПАДЕТ В ВОДУ, А УЖЕ ЧЕРЕЗ ЧАС СЮДА ПРИЕДУТ МОИ РОДИТЕЛИ!

— Я позвоню мужу, — весело обещает она и кладет трубку.

Я не в силах ни уйти с балкона, ни оторвать глаз от отвратительной жижи, медленно подбирающейся к бассейну по нижней террасе. К ручейку осторожно приближается Безимени.

— Иди отсюда! — кричу я ей. Если только она наступит в эту гадость… — Безимени, пошла прочь!

Собака удивленно смотрит на мое красное от злости лицо и, поджав хвост, обиженно убегает. Только через десять минут с дороги до меня доносится знакомый треск фургона Ди Луцио. Он спрыгивает на землю, как всегда, с головы до ног покрытый сажей, и широко улыбается, демонстрируя белоснежные зубы:

— Ну и где эта страшная рыба?

— Какая рыба? — возмущаюсь я, решив, что он опять ссылается на одну из якобы моих ролей. Сейчас я не в настроении шутить. — Смотрите! Смотрите, что делается!

Я подвожу сантехника к коричневому потоку, и он буквально складывается пополам от смеха.

— Почему вы смеетесь, месье Ди Луцио? Это ведь не шутки! Мои родители вот-вот будут здесь. Мама и так уверена, что у меня нет ни капли здравого смысла! Пожалуйста, сделайте что-нибудь! Помогите!

И Ди Луцио помогает. Он моментально извлекает из фургона километровые бухты резиновых труб и проворно откачивает из подземного бака его мерзкое содержимое. То же самое он проделывает и с двумя другими резервуарами, расположенными вдоль дороги. По его словам, в них уровень отходов тоже достиг критического. Сматывая свое оборудование, сантехник весело сообщает мне, что на выходных обсудит с Мишелем стоимость моего «спасения от рыбы».

Я страшно благодарна Ди Луцио, хотя по-прежнему не понимаю, при чем здесь рыба, но сейчас у меня совсем нет времени, чтобы разбираться с его чувством юмора. Мне надо срочно ехать за родителями.

В аэропорт я все-таки опаздываю, и когда, растрепанная и запыхавшаяся, влетаю в зал прибытия, мама с папой уже получили багаж и ждут меня.

На вилле я устраиваю их в чистой, хотя и скудно обставленной комнате и веду на экскурсию по участку. Они изучают все молча.

— Ну и как вам? — не выдерживаю я наконец.

— Хорошо, что у вас большие окна, — говорит мама. — Я боялась, что будут маленькие, как у всех во Франции.

— Боюсь, вы отхватили чересчур большой кусок, — замечает папа. — Под силу ли вам его прожевать?

* * *

Слух о моем конфузе с протечкой моментально распространяется по всей деревне. Теперь обо мне говорят не как об актрисе, сыгравшей роль Эммы Пил, а как о чудачке, вызвавшей сантехника, для того чтобы извлечь из канализации гигантскую рыбу. Дело в том, что в панике я перепутала два французских слова и вместо fuite, означающего протечку, употребила truite, что в переводе значит форель. Пристыженная, я решаю, что пришло время серьезно заняться французским, и отправляюсь в Ниццу, где записываюсь на летние курсы при университете.

Во время перерывов на ланч, которые, как это принято во Франции, длятся здесь от двух до трех часов, я гуляю по улицам и набережным, знакомясь с этим чудесным городом. Он совсем не похож на Канны. Прежде всего Ницца — это университетский город, и особая энергетика чувствуется в нем даже летом, когда студенты и преподаватели разъезжаются на каникулы. Здесь огромное количество книжных магазинов, широкий выбор кинотеатров, множество отличных музеев и недорогих ресторанов, большой процент молодежи среди населения, и главное — этот город принадлежит не праздным богатеям, а работающим людям. Жизнь бурлит в нем повсюду, и в частности в большом порту, откуда огромные пассажирские лайнеры отправляются на Корсику, в Италию и даже в Скандинавию и Россию.

Сразу за портом начинается старый город, в котором названия улиц написаны на двух языках: на французском и ниццском — старом местном диалекте. Возможно, самое замечательное место в старом городе — это цветочный рынок, расположенный в двух шагах от знаменитого оперного театра, где сегодня вечером дают «Риголетто».

Итальянская речь звучит на улицах Ниццы так же часто, как и французская. Самые предприимчивые из местных торговцев еженедельно наведываются в соседнюю Италию, чтобы в приграничном городке Вентимилья закупить дешевую итальянскую одежду и алкоголь. Итальянцы, в свою очередь, приезжают в Ниццу по понедельникам, чтобы потратить свои лиры на антикварном рынке, а во все остальные дни недели за свежими продуктами.

На улочке Сен-Франсуа-де-Поль я наталкиваюсь на huilerie, магазинчик, торгующий оливковым маслом знаменитого Николя Альзиари. Его ферма расположена на гранитных холмах сразу за городом, и масло он выжимает из смеси двух сортов оливок — cailletier, тех самых, что растут и у нас, и более длинных и тонких picholines. Я бы с удовольствием заглянула внутрь, но, к сожалению, магазин закрыт на ланч.

В старом городе на узеньких улочках, по которым с трудом проезжает велосипед (и уж точно не проехал бы наш почтальон), тесно прижавшись друг к другу, стоят высокие старые дома с наглухо закрытыми ставнями. И в архитектуре, и в раскраске зданий заметно итальянское влияние: разнообразные оттенки охры или горчицы покрывают стены, украшенные бледно-зелеными, бирюзовыми или сиреневыми ставнями, которые, кажется, даже пахнут лавандой.

До присоединения к Франции в 1860 году Ницца долгое время принадлежала Савойскому герцогству и была частью королевства Сардинии. До сей поры здесь многое напоминает о ее итальянском происхождении, в частности знаменитый карнавал Марди Грас с его костюмированными балами, которые называются итальянским словом veglioni. Балы продолжаются в течение трех недель перед Великим постом, и за это время на маски каждый год изводятся тонны папье-маше.

Я украдкой затлядываю в прикрытые ставнями окна крошечных ateliers, в которых трудятся местные ремесленники. Вот лысый, как шар, сапожник откладывает в сторону пару кожаных сандалий и закрывает свою мастерскую на ланч. На соседней крошечной улочке я наталкиваюсь на механика, устроившегося перекусить прямо на водительском месте древнего «фиата», который он до этого ремонтировал. У него на коленях покоится миска, кажется со свининой в густом винном соусе, рядышком на земле стоит наполовину пустой кувшин с розовым вином, и на салфетке разложены фрукты, сыр и половина багета. В отдалении две исходящие слюной шавки терпеливо дожидаются объедков. Наверху улочку то и дело пересекают веревки с развешанными на них простынями, бельем и рубашками. Откуда-то доносится стук молотка по дереву. По-видимому, этот плотник единственный во всей Ницце продолжает работать после того, как прозвучал полуденный гудок.

Я вспоминаю, что мне тоже требуется перекусить, и спешу на рыночную площадь. Она просто великолепна и представляет собой амфитеатр, окруженный старинными разноцветными зданиями, в самом великолепном из которых когда-то размещался двор герцога Савойского, а ныне находится префектура Приморских Альп.

Не удержавшись, сначала заглядываю на цветочный рынок, в равной степени радующий глаз и обоняние, и, не устояв, покупаю там дюжину стрелиций на длинных стеблях и только потом спешу к продуктовым рядам. Мое внимание сразу же привлекает прилавок со специями — сто пятьдесят видов, как уверяет владелец, уже начавший складывать свой товар в багажник пикапа. Все они аккуратно разложены по тарелочкам, покрытым яркими провансальскими салфетками. На каждой чернилами аккуратно выведено название специи: muscade, poivre concassé, poivre Sichuan[119]…

На соседнем прилавке торгуют оливками, и при виде их у меня начинает сильнее биться сердце. Выбор необыкновенно широк, но больше всего меня поражают итальянские из Пуглии размером с небольшой лимон — таких огромных я еще никогда не видела.

Над рыночной площадью, отражаясь от стен высоких домов, разносится стук ножей и вилок, звон бокалов, голоса и смех, на всех окружающих ее улицах и переулках находятся десятки ресторанчиков, в которых начался час пик. Я заглядываю в окна нескольких traiteurs[120], пытаясь выбрать заведение по вкусу, и наконец захожу в одно из них. Внутри прохладный каменный пол и аромат нежнейшей, теплой выпечки.

Местная кухня отличается от каннской тем, что в ней тоже сильно итальянское влияние. Я покупаю себе достойную голодного лесоруба порцию местного фирменного пирога. Он только что из печи и такой горячий, что его невозможно держать в руках. Мой ланч кладут в толстый бумажный пакет, и я съедаю его, запивая минеральной водой прямо из бутылки, на скамейке на набережной, любуясь Средиземным морем, в котором сейчас полно загорелых тел.

Отдыхающих на пляжах вдоль Английской набережной с каждым днем становится все больше. Справа над аэропортом то и дело заходят на посадку самолеты, из которых выгружаются новые партии отпускников. Лето в разгаре. На Лазурном Берегу оно пахнет солнцезащитным кремом и наполнено плеском воды, криками детей, звоночками фургонов с мороженым и нетерпеливыми гудками автомобилей.

Вдали, за знойным маревом я с трудом различаю силуэты Альп. В любое время года они образуют роскошный задник для всей этой приморской декорации, но все-таки самым восхитительным местный пейзаж бывает в ясный зимний день, когда холодное море отливает бирюзой, по набережной, закутавшись в пальто, идет всего несколько прохожих, прогуливающих своих собак, а на горизонте розовато-лиловые горы тянут к безоблачному небу свои покрытые снегом макушки.

В университет я возвращаюсь новой дорогой, и на глаза мне очень кстати попадается только что открывшаяся после перерыва poissonnerie[121]. В ней я покупаю сочных clovisses и praires[122] для спагетти alle vongole[123], которые собираюсь приготовить на обед. Немного дальше я останавливаюсь перед мясной лавкой, завороженная натюрмортом в витрине: отрубленные головы, огромные окорока и целые туши, подвешенные на крюках. Здесь выставлены кролики и зайцы, неощипанные голуби, куропатки, курицы, утки, тучные гуси и рядом с ними — крошечные птички размером с жаворонка; и на особом серебряном блюде pièce de résistance[124] — огромные головы двух диких свиней, скалящие зубы в зловещей ухмылке. Даже сейчас, лишенные тел, они выглядят устрашающе, и мне нисколько не хочется еще раз встретиться с их родней, облюбовавшей наш склон.

* * *

Дни на «Аппассионате» проходят под мягкий аккомпанемент плещущихся в бассейне тел. Мой сценарий продвигается на удивление быстро. Безимени совершенно поправилась и носится по участку, как газель. Мама проводит самые жаркие часы в доме, где дремлет или читает. Отец либо похрапывает в тенечке в компании Безимени, которая не отходит от него, либо докрасна загорает у бассейна, и тогда мама ворчит на него и пугает солнечным ударом. Мы с Мишелем много гуляем без особой цели, изучаем свои владения, делимся планами и идеями. Мои касаются в основном садовых деревьев, огородных грядок, компостных куч и новых глиняных горшков на террасах. Я мечтаю о мире и покое, плодах, выращенных собственными руками, и возможности без помех писать романы и сценарии. О самовыражении.

У Мишеля взгляд более практичный и конструктивный. Я поглощена мелочами, а он представляет картину в целом. Он умеет видеть и учитывать рельеф местности, замечает симметричность старых посадок, которая ускользнула от моего взгляда. Он обращает внимание на трещины, оползни и просевшие стены, отмечает поздние пристройки, испортившие простой и элегантный облик дома. Он рисует планы будущей ирригационной системы и размышляет о том, какие растения лучше сажать в этой гористой местности. Он никогда не заказал бы сотню кустов роз, которые непременно погибнут от недостатка воды. Правда, о розах мы стараемся не вспоминать, потому что продавец, как и следовало ожидать, бесследно испарился вместе с моими деньгами.

И еще он мечтает о художниках, сценаристах и писателях, которые будут творить в деревянных домиках, выстроенных в нашей сосновой роще. Тут я с ним не согласна, но наши споры никогда не бывают ожесточенными и не портят общей идиллии. Наш союз построен на гармонии, любви и страсти и скреплен жарким солнцем, яркими цветами и ароматами Прованса.

Я, актриса, в которой отродясь не было ни капли практичности, вдруг, к своему удивлению, чувствую что-то похожее на зов предков, ирландских фермеров. Меня больше не манит haute couture[125], царящая в Каннах. Теперь мне гораздо милее садовые питомники и магазины, торгующие стройтоварами.

В минуты стресса я могла перепутать протечку с форелью, но в университете на курсах я удивляю преподавателей и других студентов, все еще борющихся с перфектами и паст перфектами, свободно рассуждая на темы, связанные с садовыми инструментами, строительным оборудованием и запчастями для бассейнов — большинство этих слов я никогда не знала даже по-английски! Возможно, все это означает, что для меня и в самом деле началась новая жизнь.

Я вижу, как мама настороженно наблюдает за мной и Мишелем. Конечно, она волнуется за меня. У папы, как всегда, находится подходящий к случаю афоризм:

— В Англии у тебя была работа, дорогая. Ты ведь понимаешь, синица в руке…

Он только что проснулся после сиесты и теперь играет с собакой: вернее, Безимени, как щенок, валяется на спине, а папа треплет ее по пузу. Вдруг я замечаю, что он хмурится.

— Что такое, папа? У Безимени что-то не в порядке?

— Конечно, Кэрол, ты и раньше делала немало глупостей, — продолжает мама, — но послушай, если тебе так уж нужен бассейн, может, стоило поехать в Голливуд? Кто не рискует, тот не пьет шампанского!

Не удержавшись, я хихикаю при воспоминании о «глупостях», упомянутых мамой. Я действительно совершила их немало: ни с того ни с сего переезжала в Рим, где жила случайными заработками и учила итальянский язык; целую неделю провела в кратере действующего вулкана; ныряла с аквалангом во всех возможных морях; путешествовала по Лапландии на собачьей упряжке; в общинном доме на Борнео напилась допьяна какой-то подозрительной жидкости в компании охотников за головами; в одиночку путешествовала по Амазонке… список можно продолжать еще долго. Я не жалею ни об одной из этих глупостей, но покупка «Аппассионаты» — это совсем другое дело. Это поступок, который потребовал от меня мужества и веры.

— Ну что ж, надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — завершает разговор мама.

Я не знаю. Было бы неправдой сказать, что я во всем уверена. Я точно знаю только, какую жизнь хочу оставить позади, какие воспоминания и привычки сбросить, как старую кожу, а вот куда я приду, мне пока неведомо. Я просто иду вперед и в пути учусь и познаю себя. А рядом со мной идет человек, которого я люблю. И — что, возможно, еще важнее — который любит меня. Я понятия не имею, чем все это кончится, но все-таки уверена: лучше сделать попытку, чем в старости смотреть в окно подслеповатыми глазами и вздыхать: «А что, если бы?..»

— Собака беременна, — вдруг объявляет папа.

Я моментально забываю о философии. Втроем мы опускаемся вокруг Безимени на корточки и разглядываем ее живот. Она удивляется и на всякий случай жмется к папиным ногам.

— Этого не может быть, — говорю я, глядя на ее действительно набухшие соски.

— Надо показать ее ветеринару.

— Да нет, этого не может быть! С чего ей быть беременной?

* * *

Для того чтобы Хашиа мог продолжать установку изгороди вокруг нашего участка, мы обязаны вызвать géomètre[126], который разметит границы. После этого он пошлет всем нашим соседям письменное уведомление, к которому будут приложены карты и схемы. Если соседи, чьи участки граничат с нашим (к счастью, они у нас всего одни), не оспорят наши права в течение двадцати восьми дней, тот же геодезист отошлет им на подпись документ, подтверждающий отсутствие претензий.

И все это ради того, чтобы иметь возможность защитить свою собственность от грабителей! Участок и все постройки на нем, каждый квадратный метр, каждая каменная ограда, сарай или конюшня — все это было самым тщательным образом задокументировано, внесено в кадастровый план и подписано нотариусом и чиновником в мэрии во время покупки земли. И почти всю эту процедуру сейчас придется повторять вновь. Французская бюрократия — это французская бюрократия, и она воистину неутомима.

А для того, чтобы géomètre мог отыскать границы, нам придется уничтожить кустарник и заросли сорняков по всему периметру участка, то есть там, куда не добрались люди Амара. Кстати, и площадь, расчищенная ими, зарастает ужасно быстро, гораздо быстрее, чем мы зарабатываем деньги на ее расчистку. По местным законам из-за повышенной опасности пожаров в этом регионе землевладельцы обязаны уничтожать всю растительность вокруг своих участков. Я уже понимаю, что впереди нас ждет никогда не прекращающаяся борьба с наступающими джунглями, и эта мысль приводит меня в уныние.

Приходит Хашиа, и они с Мишелем, захватив бутылки с водой, защитные очки и мотокосы, отправляются на битву с зарослями.

Я немного провожаю их, по дороге Хашиа показывает мне небольшие, хилые ростки, пробивающиеся из земли по краям тропинки:

— Дикая спаржа. Очень вкусно.

Я набираю большой пучок ростков и отвариваю их на пару, собираясь добавить в салат или подать как гарнир к креветкам, а в итоге они становятся первым блюдом на ланч.

— Что-то они горьковаты, дорогая, — жалуется мама.

Я приправляю ростки лимонным соком, оливковым маслом и перцем, но они все равно остаются горькими.

— Я не могу это есть! — возмущается отец. — Что это, какая-то трава?

Я выбрасываю дикую спаржу и решаю больше к ней не прикасаться.

Пока в Ницце я зубрю неправильные глаголы, на виллу звонят родители Мишеля и сообщают, что решили принять наше приглашение. Они приедут через два дня. Мои мама и папа пока не собираются нас покидать, и еще до их отъезда к нам прибудут дочери Мишеля. В доме явно не хватает пригодных для жизни спален, и мама предлагает мне совместными усилиями привести в порядок так называемую коричневую комнату. Она до сих пор остается точно такой же, какой мы ее нашли: мрачной и вонючей, но, если не пожалеть жавелевой воды и белил, из нее можно сделать просторную и прохладную спальню с отличным видом на долину и бассейн. Когда-то она, вероятно, служила яслями для щенков. Сбежавшая собачница испортила несколько помещений в доме, но здесь она превзошла себя: низкими перегородками комната поделена на восемь отсеков, покрытых грязным коричневым ковром. В этот же веселенький цвет выкрашены и стены. Прибавьте к этому вонь от щенячьей мочи, годами впитывавшейся в полусгнивший ковер, и тридцатиградусную жару снаружи, и тогда вы поймете, почему у нас так и не дошли руки до этой комнаты.

Моя мама любит делать уборку, наводить чистоту и сжигать кучи мусора. Она умудряется находить в этих занятиях какое-то удовольствие. Я все это терпеть не могу, но в конце концов, устыдившись, отрываюсь от компьютера и соглашаюсь на предложенную авантюру. Вооружившись швабрами, губками, ножницами, кухонными ножами, молотками, горячей водой и стремянками, мы беремся за работу. Первым делом сдираем со стен жуткие обои вместе со старой штукатуркой и уже через пять минут становимся белыми, как пекари. У меня пересыхает горло и кружится голова от жуткого зловония. Но худшее еще впереди. Подняв ковер, мы обнаруживаем под ним огромную колонию насекомых и мерзких черных червей. Потревоженные, они извиваются, разбегаются и норовят залезть мне на ноги. Дрожа от отвращения, я кричу маме, что надо отказаться от этой непосильной задачи.

— Но почему, дорогая? Смотри, как славно пошло дело.

Сквозь клубы пыли я вижу, как она что-то отдирает, отскребает, отмывает, и понимаю: мама переживает свой звездный час и мне ее не остановить.

Я могу терпеть пауков, если они не слишком большие и волосатые, но эти черные черви внушают мне ужас. Под прогнившим ковром на полу обнаруживаются серые пенобетонные блоки, поставленные на ребра, чтобы разделить комнату на отсеки. Пол между ними залит бетоном и кишит насекомыми: лоснящимися, или волосатыми, или покрытыми чем-то вроде панциря. Я с трудом сдерживаю тошноту и еще раз предлагаю маме отступиться, но она только качает головой:

— Мы ведь почти закончили, дорогая.

Остается один выход — действовать поскорее. Я не вынесу, если еще одна извивающаяся черная тварь поползет у меня по лодыжке. Я несусь в кладовку, хватаю там здоровый молоток и, вернувшись, обрушиваю его на ближайший бетонный блок. Я обливаюсь потом, тяжело дышу и бью, бью, бью. Насекомые в панике разбегаются во все стороны. Мама в ужасе кричит, чтобы я остановилась. По исцарапанным осколками ногам течет кровь, но я твердо решила завершить начатый разгром.

Наконец все кончено. Метлами мы собираем в черные пластиковые мешки обломки бетона и только тут замечаем обнажившийся пол. Какое чудо! Он выложен плиткой, несомненно итальянской: на основании из светлого камня — терракотовая треугольная вставка, и в каждой — ярко-желтый подсолнух. Как кто-то, находясь в здравом уме, мог закрыть эту красоту бетонными блоками? У меня сразу же улучшается настроение. Я уже вижу, какой будет эта комната в будущем: прохладное белое белье на кровати, подсолнухи на полу и на стенах и окна, прикрытые голубыми, как у Матисса, ставнями. Счастливые гости просыпаются под журчание льющейся в бассейн воды, распахивают ставни навстречу новому дню, любуются на ласточек в высоком синем небе и на алую герань в глиняных горшках. Ради этого стоит вытерпеть и уборку, и червей.

Едва волоча ноги, мы с мамой выходим на террасу. Она идет в душ, а я, несмотря на усталость, отправляюсь на поиски Мишеля и Хашиа. Мне не терпится сообщить им о нашем чудесном открытии, а кроме того, после всей этой вони и пыли я чувствую настоятельную потребность надышаться чистым воздухом.

Чем ближе к вершине холма, тем непроходимее становятся заросли. Густые кусты выше человеческого роста оплетены лианами. Я с трудом продираюсь через них, ветки царапают мне руки, а побеги плюща цепляют за волосы. Я то и дело громко зову мужчин, но мой голос тонет в треске цикад и мотокос. Наконец я замечаю Мишеля: он пытается содрать лианы с совершенно задушенного оливкового дерева. Хашиа орудует мотокосой у самой земли.

Я на минуту останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и полюбоваться пейзажем. Везде вокруг меня тянутся к небу темно-зеленые сосны и серебристые оливы, выложенные белым камнем террасы похожи на снежные склоны, а далеко внизу синеет узкая полоска моря с белыми пятнышками парусов. И все это погружено в жаркую, напоенную ароматами тишину.

Мишель выпрямляется, поднимает на лоб защитные очки и замечает меня. Хашиа с удовольствием выключает свою трескучую машину. Я возбужденно рассказываю им о сокровище, обнаруженном под слоем бетона и грязи. Потное лицо Мишеля расплывается в улыбке.

— А у нас тоже есть сюрприз, — говорит он и показывает пальцем налево.

Там, на земле, которую мы еще не купили, стоит полуразрушенный крошечный коттедж, увидевший солнечный свет, наверное, впервые за десяток лет. Мы подходим к нему и видим остатки гостиной с камином и полом из керамической плитки. Крыши на домике нет, а стены частично обвалились. За ним располагаются каменные сарайчики, в которых, вероятно, жили животные, и красивая полукруглая лестница, ведущая на следующую террасу, где растет фиговое дерево и огромный старый багряник. Я часто удивлялась, почему это великолепное дерево с багровой листвой и розовыми цветами называют иудиным, а потом услышала легенду, гласящую, что Иуда повесился именно на нем. Отсюда хорошо виден наш дом, вымощенные плиткой террасы, бассейн, у которого загорают родители, и бирюзовый простор Средиземного моря. Великолепно!

Самое время пить чай.

Хашиа и Мишель собирают инструменты, и по каменистой тропинке мы спешим вниз. Хашиа останавливается и показывает мне бледно-зеленые листья какого-то растения.

— Что это?

Ароматическая трава. Он называет ее по-арабски.

— Очень полезная для живота. Можно заваривать ее как чай. — Листья издают пряный сладкий запах, совершенно мне незнакомый. — Нарвать?

— В следующий раз, — обещаю я. После истории с дикой спаржей у меня пропала охота экспериментировать.

Чай (настоящий, индийский) мы пьем на улице, в тени большой магнолии. Папа с Хашиа смеются над чем-то: они постоянно перешучиваются, хотя оба не понимают ни слова из того, что говорит другой. Я вспоминаю папины рассказы о приключениях в Каире и о коварном арабе, стащившем его очки, и любуюсь на этих двух взрослых людей, дурачащихся, как школьники. Папа пытается вспомнить несколько слов на арабском, но безрезультатно и вместо этого выдает свою имитацию зулусской речи. Хашиа хохочет, широко открывая беззубый рот.

Пожар!

Среди ночи я просыпаюсь от невыносимой жары и каких-то странных, будто скребущих звуков. Похоже, они доносятся со склона над нашим задним двориком. Подперев подбородок рукой, я долго вглядываюсь в черные, обведенные серебром контуры деревьев. Что там может шуршать в траве? А вдруг это змея собирается заползти к нам в дом? Я трогаю Мишеля за плечо. Он что-то бормочет, переворачивается на другой бок и тут же снова засыпает. Теперь к шуршанию добавляется тихое попискивание. Я поспешно накидываю саронг — не потому, что кто-то может меня увидеть, просто в одежде чувствую себя более защищенной — и босиком выхожу на террасу. Полная луна светит так, что не нужны никакие лампы. На небе ни облачка, и удивительно яркие звезды мигают, как маяки. Шорох по-прежнему слышен, но, похоже, он не приближается к дому, а доносится из-под большого дуба. Из-за густой травы вокруг ствола я ничего не вижу, однако подойти поближе боюсь. Вместо этого сажусь в кресло, поджимаю под себя ноги и, стараясь не слушать подозрительный шорох, вдыхаю ночные запахи. Они стекаются к дому со всех сторон: пьянящий аромат эвкалипта и благоухание двадцати четырех лавандовых кустов, которые я недавно посадила у самого дома — садовник из питомника пообещал, что они отпугнут москитов. Со склона до меня доносится ночная песня какой-то птахи. Пролетая, ухает сова. И опять этот писк! Наверное, это мыши. Я оборачиваюсь и смотрю на спокойное, красивое лицо Мишеля. Непонятно, как человек может так крепко спать?

Писк теперь звучит непрерывно, и шуршание становится громче. Если это мыши, то их там целая куча. Я возвращаюсь в комнату, сую ноги в шлепанцы и осторожно иду к дереву. Приблизившись, наклоняюсь и вижу Безимени, окруженную копошащейся массой. Господи, да она ощенилась! Собака смотрит на меня, но не делает даже попытки вильнуть хвостом. Я протягиваю руку, и она тихонько рычит: это не угроза, просто проявление древнего материнского инстинкта. Я глажу ее по влажной шерсти.

Здесь совсем темно, и я не могу сосчитать, сколько щенков она произвела на свет. Кажется, пять или шесть. Я опускаюсь на землю и сижу рядом со своей собакой, хотя больше всего хочу броситься в дом, разбудить всех и сообщить им удивительную новость. Но еще нет и пяти часов, и что-то подсказывает мне, что ни Мишель, ни родители не обрадуются такому пробуждению. Спать мне уже совершенно расхотелось, и я решаю остаться рядом с Безимени и встретить вместе с новорожденными их первый в жизни рассвет.

В семь часов Мишель находит меня свернувшуюся в калачик и мирно спящую на земле под дубом.

— Chérie, — трясет он меня за плечо, — что ты здесь делаешь? Я тебя везде искал!

Негромкое рычание Безимени привлекает его внимание, а я постепенно просыпаюсь и никак не могу понять, где я. Вдруг вспоминаю:

— Щенки! Ты видел?

Если не считать миллионов пауков, муравьев, жучков и гусениц, божьих коровок и летучих мышей, гекконов и ящериц, карпов в пруду и злющих одичавших кошек, которые царапали нас и удирали каждый раз, когда мы пытались приручить их, и еще, возможно, змей, хотя я стараюсь о них не думать, и тысячи кроликов, и десятков рыжих белок, таскающих орехи, эти пищащие комочки — самые первые живые существа, родившиеся на нашей ферме.

— Сколько их там? — сонно спрашиваю я.

Мишель сует руку в гнездо — оно очень уютно устроено, похоже, Безимени занималась этим довольно долго.

— Семь, кажется, — говорит он, перекладывая пушистые комочки. — Сразу не скажешь, но знаешь, по-моему, она еще не закончила.

— Как не закончила?!

— Посмотри сама, я не очень понимаю.

— Надо будить папу! — решаю я, сообразив, что от него будет гораздо больше толку.

* * *

— Ну и сколько всего?

— Десять.

— Десять?!

— Кажется, да. Больше точно не будет, — уверенно говорит папа, и мы ему сразу же верим. Он разбирается в собаках. Ведь и об интересном положении Безимени он догадался первым.

— Вы только посмотрите, как она их вылизывает!

Теперь все щенки безупречно чистые, круглые и пушистые, как мохнатые теннисные мячи. Мишель их фотографирует, мой отец и Анни, мама Мишеля, несут дежурство у колыбели новорожденных, переговариваясь при помощи знаков и мимики, моя мама заваривает чай, а отец Мишеля сидит за столом, дожидаясь завтрака, и составляет на листочке список продуктов, необходимых для кекса, который собирается сегодня испечь. Что касается меня, то я сижу в прострации и пытаюсь представить себе, как одиннадцать собак станут носиться по нашей ферме.

К вечеру щенков остается девять. Общее мнение сводится к тому, что Безимени либо сожрала одного, либо он погиб и она его где-нибудь похоронила.

Со дня на день к нам должны присоединиться Ванесса и Кларисса. Девочки, конечно, будут в восторге, но меня беспокоит, как отнесется к щенкам Памела.

Итак, всего нас будет восемь человек плюс две собаки, девять щенков и еще доисторические карпы, обитающие в пруду. Все это в точности похоже на то, о чем я мечтала в детстве: беззаботный и шумный дом, в котором весело уживаются животные и люди, много книг и гостей. И никто никогда не может найти друг друга, потому что в доме куча комнат и укромных уголков. И все живут своей собственной жизнью, нисколько не надоедая другим. Истинный рай — правда, только до тех пор, пока никто не мешает мне ускользнуть в мою прохладную белую комнату и там спокойно писать.

Дух фермерства захватывает и Мишеля. Он уже мечтает о том, как мы разобьем собственный виноградник, купим ослика, коз и пчел.

— Подумай только, свой собственный мед! А козы станут объедать траву, и не надо будет косить. Мы на этом здорово сэкономим.

Да, а заодно — на стирке и глажке.

Увы, все эти мечты пока неосуществимы. Ведь мы с Мишелем не собираемся отказываться от своих профессий, а они связаны с частыми разъездами. Оливам не требуется постоянный присмотр, а вот о животных придется заботиться. Где-то, далеко от этих залитых жарой и солнцем счастливых дней, идет совсем другая жизнь, о которой так приятно забыть за летними заботами и хлопотами. Но на покой нам пока рано, и даже на пенсии я не могу представить себя похожей на того фермера с передвижным зверинцем, которого как-то видела в деревне. Хотя, надо признаться, после ночи, проведенной на земле, выгляжу немногим лучше.

Забавно, что мы с Мишелем, похоже, поменялись ролями. Раньше я никогда не была практичной, а вот он всегда крепко стоял ногами на земле. Теперь же Мишель предается мечтам, а мне приходится возвращать его к реальности.

* * *

Вечером звонят девочки и сообщают, что приедут на два дня раньше, чем мы договаривались. То есть завтра. И кстати, можно они привезут с собой двоюродных брата и сестру, Юлию и Хайо? Ну пожалуйста, папа! Пожалуйста!

— Где же мы все разместимся? — пугаюсь я.

С водопроводом творится что-то непонятное, вода приобрела ржавый оттенок, и половина дома все еще в развалинах. К ремонту коттеджа даже не приступали, а реставрация коричневой комнаты ни на шаг не продвинулась с тех пор, как мы с мамой ободрали там стены и пол. И, как всегда, у нас практически не осталось денег. Поселить гостей у месье Парковка тоже не удастся: он продал отель какому-то ресторатору из Нью-Йорка, а тот закрыл его на ремонт и собирается возобновить работу только к следующему Каннскому фестивалю. Уютный деревенский отель он собирается превратить в «элегантное гнездышко» для звезд, жаждущих покоя и уединения.

— Они привезут с собой палатки и будут спать в саду. И пожалуйста, не спорьте, потому что им это очень даже нравится! Будет настоящее приключение.

На следующий день и в самом деле прибывают две палатки и квартет тинейджеров. Просто поразительно, как две довольно нескладные девочки переходного возраста могли за один год превратиться в двух красоток, стоящих на самом пороге своего расцвета. У французов есть замечательное слово для обозначения этого периода — pulpeuse. Сочность, созревание. Пробуждение чувств и тел. И, разумеется, этот процесс несет с собой и немало опасностей. Юлия, с ее уже сформировавшейся фигурой, манящими голубыми глазами и длинными белокурыми волосами, на два года старше близнецов и уже успела сделаться настоящей соблазнительницей. Хайо, ее брат, ровесник своих двоюродных сестер, но, как это часто бывает с мальчиками, выглядит так, словно лет на пять их моложе. Он истинный бойскаут: с энтузиазмом помогает Мишелю и Анни в саду, охотно собирает хворост, с любовью и уважением относится к своим бабушке и дедушке, а по вечерам безропотно сопровождает трех девушек в город, даже не подозревая, что именно так влечет их туда: les mecs. Парни.

* * *

Летние дни летят незаметно. Наши гости наслаждаются жизнью, с удовольствием бездельничают, иногда помогают нам по хозяйству, а я как сумасшедшая пишу и пишу. Первый вариант сценария уже закончен, и, пока Мишель читает его, я принимаюсь за роман. И тут происходит радостное событие, которое позволяет мне ненадолго отвлечься. Раздается громкий автомобильный гудок, и мы видим, как по узкой дорожке к дому подъезжает грузовик, сбивая кузовом почти созревшие фиги. Мы все давно ждем этого момента, а я — нетерпеливее остальных. Наконец-то доставили наш антикварный деревянный стол, размерами напоминающий железнодорожный вагон. Несколько месяцев назад мы с Мишелем отыскали его в Париже, в магазине старой мебели на Левом берегу, рядом с церковью Сен-Сюльпис. По нашей просьбе владелец магазина отправил его на реставрацию, и вот теперь столяр-краснодеревщик привез его к нам. При помощи крана и двух грузчиков он выгружает стол, а потом, бросив лишь один взгляд на ведущие на террасу ступеньки, заявляет, что на этом его работа выполнена, и поспешно испаряется.

Чтобы затащить стол наверх, потребуется как минимум шесть человек, и Хашиа отправляется за своими соотечественниками. Эти вежливые мужчины с застенчивыми загорелыми лицами и черными от табака зубами всегда рады заработать что-нибудь хотя бы на сигареты. Тесной кучкой они поднимаются по склону, трясут нам руки и споро приступают к работе, переговариваясь на гортанном, непонятном языке. Уже через несколько минут наш драгоценный тиковый стол на месте — в тени под раскидистой магнолией, где он, надеюсь, благополучно простоит лет сто. Вспотевшие работники, старательно отворачиваясь от трех красоток, что загорают у бассейна, прикрытые только несколькими веревочками, вежливо отказываются от прохладительных напитков, выстраиваются в очередь за своими пятьюдесятью франками и довольные уходят. Хашиа тоже рад, что дал своим землякам возможность немного подзаработать.

Первой осваивает новый стол Памела: она вперевалку забирается под него и тут же засыпает. Потом появляются щенки, буквально сгорающие от любопытства. Один из них пристраивается по нужде у деревянной ножки, и я с отчаянным криком бросаюсь к нему. Все остальные в ту же секунду, точно испуганные кролики, удирают прочь, но через минуту появляются снова. Они еще неуверенно стоят на лапах, частенько падают на поворотах, но уже не прочь похулиганить: жуют чужие пальцы, норовят забраться вверх по голым, загорелым ногам, вырывают цветы на грядках и везде оставляют грязные следы. Один маленький бандит пытается утащить новую босоножку Анни, та хохочет, но стоит ей на минуту отвернуться, он все-таки крадет обувь и топит ее в пруду. Отыскать босоножку удается только гораздо позже, когда один из карпов всплывает на поверхность с кожаной перепонкой на спине. Только во время кормления эти безобразники ведут себя дисциплинированно — пристраиваются к боку Безимени и сосредоточенно сосут. Она образцовая и заботливая мать, но вид у нее очень усталый.

Мой папа ужасно балует малышей и, стоит мне упомянуть о том, что рано или поздно их придется раздать новым хозяевам, тут же предлагает забрать всех девятерых в Англию. Спасает положение только мама, которая напоминает отцу, что в таком случае щенкам придется несколько месяцев провести в карантине. Ванесса хочет взять себе одного золотисто-коричневого щенка и уже назвала его Виски. С восьмью другими, хотя мы все их и обожаем, придется расстаться.

* * *

Новый стол становится эпицентром всей жизни на «Аппассионате». Во время еды за ним царит веселье и неумолчный шум и гам. Кобальтового и желтого цвета тарелки весело стучат по деревянной столешнице. Мишель подает салат — настоящий шедевр его кулинарного искусства: разноцветные листья — зеленые, красные, полосатые и пятнистые — заправлены оливковым маслом, лимонным соком и чесноком. С легким хлопком из бутылки извлекается пробка, и солнце играет в разлитом по бокалам вине. Когда посреди стола появляется огромная миска с разноцветными фруктами, все уже знают — это сигнал к обеду, и спешат занять места. Из деревни возвращается Хайо, нагруженный теплыми багетами с восхитительно хрустящей корочкой.

Мы пьем, едим и разговариваем на трех языках: английском, французском и немецком. По вечерам на столе зажигаются свечи, и их огонь играет на лицах, раскрасневшихся от вина. Над нашими головами то и дело бесшумно проносятся летучие мыши. Издалека доносится нежная и изысканно сексуальная мелодия «Испанских набросков» Майлза Дэвиса.

Когда родители Мишеля впервые появились в нашем доме, мама прибежала ко мне с вопросом:

— На каком это языке они говорят?

— На немецком.

— Ради бога, не говори отцу!

— Почему? — удивилась я.

— Мы же воевали с ними.

Но здесь, за столом, нет места никаким предубеждениям. Мишель дирижирует разговором, потому что он единственный уверенно говорит на всех трех языках. Его дочери-француженки и племянники-немцы, Юлия и Хайо, тоже способны объясниться на всех трех языках, хотя и не так бегло, а вот нам, англосаксам и ирландцам, должно быть стыдно. Незнание языков сродни бедности, и я твердо решаю, что в ближайшее время займусь изучением немецкого, а также постараюсь вспомнить итальянский и испанский, совершенно заржавевшие без употребления. Некоторые немецкие слова я уже узнаю: например Essen, означающее еду. Другое слово, Schnecken, часто повторяется сегодня вечером и даже вызывает споры, но, кажется, я не слышала его раньше.

— О чем говорит Анни? — спрашиваю я у Мишеля.

— Об улитках.

— Ах, так, значит, Schnecken — это улитки?

Я удрученно вздыхаю. Эти самые улитки причиняют мне немало неприятностей. Все растения буквально усеяны ими. Я собираю их каждое утро, пока не сошла роса, но вечером они появляются снова в еще большем количестве.

— Мама говорит, что она знает, как от них избавиться, и что завтра утром я должен отвезти ее в магазин.

Я поворачиваюсь к Анни, и она кивает.

— А как вы это сделаете?

— Увидишь, — смеется она.

* * *

Наступает следующий день, сухой и жаркий, как раскаленная духовка. На небе ни облачка, в воздухе ни малейшего движения, ни ветерка. Такое зловещее затишье часто предшествует мистралю. С утра мы с папой собираем всех щенков в коробку и везем их к ветеринару на медицинский осмотр. Он заверяет нас, что малыши в отличном состоянии, а кроме того, все они, насколько можно судить в таком нежном возрасте, — чистокровные бельгийские овчарки. Наверное, в тот момент, когда я нашла Безимени, она была беременна всего несколько дней, а может, и часов. Ветеринар соглашается вывесить в окне своей клиники объявление о том, что щенки ищут новых хозяев. Пока мы отсутствуем, Безимени, встревоженная, бегает по участку, разыскивая свой выводок. Одновременно с нами из поездки по магазинам возвращаются Мишель и Анни. Они закупили гору продуктов, для того чтобы прокормить всю нашу ораву, а еще — черный перец. Не одну, а сразу двадцать упаковок! Именно с его помощью Анни и собирается прогнать улиток. Они терпеть не могут перца, объясняет мне она.

Я недоверчиво качаю головой. Интересно, откуда ей это знать? И на какой именно перец у улиток аллергия — на любой или только на черный? А как они относятся к соли? Пожав плечами, я ухожу наверх работать.

В полдень я ненадолго отвлекаюсь от романа и подхожу к окну, чтобы проверить, чем занимается моя семья. Папа, весь облепленный щенками, словно корова мухами, дремлет в тени. Девочки, сидя на краю бассейна, болтают в воде ногами с накрашенными ноготками, шепотом поверяют друг другу секреты и непрерывно хихикают. Хайо и моя мама в одиночестве занимаются своими делами: Хайо перочинным ножиком вырезает что-то из палки, а мама сидит с книгой на коленях, но не читает, а задумчиво смотрит вдаль. Роберта, отца Мишеля, я не вижу, но зато слышу доносящийся из верхней кухни грохот. Вероятно, он печет там один из своих кексов, которые, надо признаться, никто, кроме него, не ест, и в процессе переворачивает всю кухню вверх дном.

А где же Мишель с Анни? Я еще больше высовываюсь из окна и вижу, как Анни посыпает перцем клумбу, а потом переходит к нежным апельсиновым саженцам и повторяет ту же процедуру с ними. Мишель ходит за матерью следом и подает ей новые баночки с перцем. Саженцы тем временем заметно гнутся, и я замечаю, что со стороны Африки дует горячий и довольно сильный ветер. Скорее всего, он унесет прочь весь этот перец, а улитки будут лакомиться моими цветами, как и раньше.

Я возвращаюсь за стол и опять берусь за роман. Дело происходит на сахарной плантации на Фиджи, и молодой поджигатель уже поднес спичку к стогу. «Пожар!»

* * *

Позже, через несколько минут, а может, и часов, потому что я совершенно теряю счет времени, на пороге моей комнаты появляется Мишель:

— Кэрол! Chérie!

Я поднимаю на него глаза, но мыслями все еще там, на Фиджи.

— А?

— Пожар! Нам надо приготовиться.

— Пожар? — глупо повторяю я, все еще ничего не понимая. — Какой пожар?

— Chérie, горит лес на той стороне шоссе. Разве ты не слышишь гул самолетов?

Нет, не слышу. Я вскакиваю из-за стола и бегу к окну, но тут же возвращаюсь, чтобы сохранить файл и выключить компьютер.

— Все остальные пошли одеваться.

Суббота, середина дня. Мы с Мишелем выскакиваем из дома, и на нас тут же наваливается волна горячего воздуха и грохот откуда-то сверху. Я поднимаю глаза и вижу, как совсем низко, метрах в двадцати, над крышей летит красный самолет, и гравий, уложенный Ди Луцио, поднимается в воздух, а потом с грохотом обваливается обратно на крышу и на террасу. Горячий ветер поднимает клубы пыли, срывает с деревьев листья и кружит их в бешеном танце.

— Наверное, надо доехать до конца дороги и посмотреть, что там творится.

Однако скоро выясняется, что узкая дорога, ведущая к нашему участку, перекрыта. Полдюжины молодых пожарных никого не впускают и никого не выпускают. Вокруг толпятся кучки людей, что-то взволнованно обсуждают и жестикулируют. На них дизайнерские шорты, шикарные купальники, на которые в спешке наброшены шелковые рубашки, дорогие спортивные костюмы и золотые украшения. Судя по виду, это парижане — владельцы вилл, расположенных по ту сторону холма. Я спрашиваю у одного из пожарных, велика ли возможность того, что огонь через виадук перекинется на нашу сторону шоссе.

Он пожимает плечами:

— Если ветер не изменится, вам ничего не грозит.

— А если изменится?

— Тогда залезайте в бассейн и ждите, когда за вами прилетит вертолет.

Но волноваться не о чем, успокаивает он нас. Им известно, где мы и сколько нас.

— А, кстати, сколько вас? — уточняет он чуть погодя.

— Десять человек, две собаки и девять щенков.

И одна из собак очень толстая, мысленно добавляю я. Она ни за что не сможет убежать от огня. Если случится худшее, Памелу придется нести на руках. А что делать со щенками? Надо бы заранее собрать их всех в одну коробку.

Мы спешим обратно к дому и видим, что террасы и поверхность бассейна уже усыпана жирными серыми хлопьями пепла. Все наши родные стоят кучкой перед домом, прижимая к груди сумки с самым дорогим. Они не отрываясь наблюдают за быстро меняющимся цветом неба. Думать ни о чем, кроме пожара, сейчас невозможно. Издалека ветер доносит до нас крики людей, а сила его такова, что тяжелое пляжное полотенце летит в бассейн легко, как носовой платок.

Мишель спешно разматывает все имеющиеся у нас шланги и подсоединяет их к кранам, расположенным в нескольких местах в саду. Время от времени он останавливается, чтобы проверить, не поменялся ли ветер. Хайо собирает палатки и уносит их в дом. А я невольно подмечаю все детали, чтобы использовать их потом в своем романе: страх, неуверенность, зловещее багровое небо. Разговаривать невозможно, потому что все звуки заглушаются ревом красных пожарных самолетов. Мы видим их постоянно: одни огибают наш холм, другие, как огромные стрекозы, ныряют к морю. Огня мы еще не видим, но их постоянное присутствие делает пожар реальным, а рев двигателей прямо над головой вселяет страх.

Мишель как раз решает, что надо поливать окружающие участок еще не скошенные заросли, когда неизвестно откуда появляется вспотевший, запыхавшийся Хашиа.

— Я подумал, вам тут нужна помощь.

— Как ты прошел? — недоумевает Мишель.

— По тропинке вдоль ручья. Мост уже отрезан, там везде пожарные. А ветер все усиливается.

Я рада, что родители не понимают его слов. Они и без того напуганы. Мы оборачиваемся и смотрим на море: волны стали белыми и пенистыми — верный признак шторма.

— Сколько воды у нас в резервуаре? — спрашивает у Хашиа Мишель.

— Я включил насос, когда шел сюда.

Мишель с облегчением кивает и вручает Хайо и Хашиа по шлангу.

— Мы справимся, chérie. А ты побудь с родителями, успокой их.

Мужчины начинают поливать склон, насколько хватает шлангов. В этот безумный день вид прохладной струи, бьющей из насадки, действует как-то успокоительно, и я этому рада, потому что, надо признаться, и сама очень напугана.

Мы не можем ничем помочь пожарным, и нам остается только сидеть и ждать, вглядываясь во все темнеющее небо. Пожар еще не перебрался через шоссе, но мы уже слышим треск горящих сучьев, хотя и не видим пламени. Мужчины храбро стараются шутить. Те, кто курит, зажигают одну сигарету за другой. Хашиа, которому не сидится на месте, вскакивает и заявляет, что поднимется на вершину холма и оттуда оценит ситуацию. Мишель его отговаривает, но он все-таки уходит.

Все теперь зависит от ветра, а тот с каждой минутой становится сильнее. Деревья сгибаются почти до земли и раскачиваются так, словно хотят вырваться вместе с корнями и отправиться в свободный полет. А потом, моментально и без всякого предупреждения, ветер меняет направление. Уже через секунду вспыхивает мост, ведущий через шоссе, а потом языки пламени начинают стремительно ползти к вершине холма уже с нашей стороны дороги.

— Огонь! Огонь! — кричит Хашиа.

Мы все бегом огибаем дом и видим высокую стену огня чуть выше границ нашего участка, там, куда еще не добрались лесорубы и косцы. Наверное, это самое страшное зрелище, какое мне доводилось видеть. Огонь поднимается выше самых больших сосен, а черный дым клубами валит в бордовое небо. Мы все замерли, не в силах отвести он него глаз и словно окаменев от ужаса.

По дороге к воротам нашего участка подлетает пожарная машина, за ней вторая и третья.

Мишель говорит, что все мы должны найти свои паспорта и держать их при себе. Кларисса жалуется, что ей очень страшно, и прижимается ко мне, и я благодарна девочке за это доверие. Памела подвывает, как испуганный ребенок. Роберт, весь в муке, жует кусок своего кекса, а спокойная и невозмутимая Анни посыпает перцем розовые кусты и закуривает очередную сигарету.

— Теперь вы отрезаны от дороги, — авторитетно сообщает нам старший их четырех pompiers[127], выскочивших из машины. — Кто-то поджег сосновый лес по ту сторону холма. Мы почти локализовали пожар, но тут мистраль поменял направление, и теперь нам его не сдержать.

У меня из глаз льются слезы — от дыма и от его слов. От близкого жара кожа на лице кажется чересчур туго натянутой, а с неба все валится и валится пепел. Уже все террасы и бассейн покрыты рыхлым одеялом, похожим на серый снег. Господи, что же с нами будет?

— Нам уже пора залезать в бассейн? — жалобно спрашиваю я.

— Нет, занимайтесь своими делами. Мы вам скажем, когда будет пора.

Ничего себе «занимайтесь своими делами»!

Пожарные так и сыплются из вновь подъезжающих машин. Всего их человек сто двадцать, не меньше. Спрыгнув на землю, они тут же бегом направляются к вершине холма, за спиной у каждого что-то вроде ранца. Мне еще никогда не доводилось видеть столько атлетически сложенных красавцев одновременно. Юлия и близнецы, начисто забыв о страхе, принимают эффектные позы и хихикают. Должна признаться, и я не остаюсь равнодушной.

Собаки лают не умолкая. Щенки путаются у всех под ногами и непрерывно писаются. Люди ошеломлены и подавлены всей этой хаотичной активностью. Сейчас пожарные начнут откачивать хлорированную воду из нашего резервуара и заливать ею огонь. А что будет, когда она кончится? Ведь даже мне понятно: ее не хватит на то, чтобы потушить этот стремительно наступающий пожар. Неужели он так и будет спускаться вниз, убивая людей и все живое на своем пути?

Откуда-то внезапно выныривают три или четыре маленьких самолетика, жужжащих, как рассерженные шмели. Они летят низко, всего метрах в десяти от верхушек деревьев, и, добравшись до огненной стены, выливают на нее тонны красной жидкости. Потом самолетики проворно разворачиваются и летят к заливу, там, ныряя носом в волны, всасывают в себя соленую средиземноморскую воду, которая смешивается у них в брюхе с красным порошком, и опять спешат к холму. За час каждый из самолетов делает примерно пятнадцать заходов. Мы все как завороженные наблюдаем за их слаженной работой.

— Помнишь, ты брал меня на авиашоу в Биггин-Хилле? — шепотом спрашиваю я у папы. — Никакого сравнения! Тем еще учиться и учиться.

— Да, — кивает он, не отводя взгляд от неба, — надо отдать французам должное: это у них здорово организовано.

Я хочу подняться по склону, чтобы посмотреть на работу воздушных пожарных поближе, но Мишель и Хашиа не пускают меня. Вес каждого водяного заряда легко может убить человека. Я слышу, как трещат и ломаются под напором воды сосны, и с ужасом представляю себе, что случится с пожарными, если летчик случайно промахнется. С детства я испытывала романтический восторг перед героической работой пожарных и спасателей, а сегодня это чувство вспыхнуло вновь и еще многократно усилилось.

К вечеру пожар потушен. Красные машины неторопливо разворачиваются и покидают нашу дорогу. Мы остаемся с ощущением усталости и странной пустоты, смешанной с огромным облегчением. Что-то большое и страшное пронеслось мимо, едва задев нас, и теперь в мире опять царят тишина и покой. Мистраль, как и обычно в этих местах, после заката совсем стих.

— Завтра мы вернемся, — обещает нам командир пожарных, — чтобы наполнить ваш резервуар. Несколько наших ребят будут дежурить на холме всю ночь на случай, если опять поднимется ветер. Ведь достаточно одной только головешки…

Вдвоем с Мишелем мы поднимаемся по крутой каменистой тропинке, чтобы лично оценить масштабы катастрофы. На склоне мы встречаем четверых молодых пожарных с потными, измазанными сажей лицами. Мы жмем им руки и приглашаем к себе на обед. Они вежливо благодарят, но отказываются: им нельзя покидать свой пост. К тому же у них есть все необходимое: под чудом уцелевшей зеленой сосной сложены канистры с водой и еда в контейнерах. Везде, насколько хватает глаз, земля усыпана обугленными стволами деревьев — везде, но только не на нашем участке. У нас не пострадала ни одна травинка. Только теперь я понимаю, почему местный совет так настаивал на вырубке всех дикорастущих растений между участками: огонь не добрался до нас только потому, что ему не за что было уцепиться.

Мы доходим до резервуара, и, поднявшись по короткой лесенке, я заглядываю внутрь: воды осталось совсем немного, и она ярко-красного цвета, на поверхности плавает несколько мертвых птиц. А кроме того, хорошо видно, что дно резервуара выстлано толстым слоем сосновых иголок. Так вот почему у нас из кранов текла рыжая вода!

— Его лучше бы держать закрытым, — советует один из пожарных.

Я киваю. Хашиа твердит нам об этом все лето.

— Завтра мы его вычистим, — обещает молодой человек.

Склон вокруг нас напоминает огромное кладбище деревьев; то тут, то там от земли поднимаются струйки дыма, а воздух невыносимо воняет гарью и обжигает, как в сауне. Нам пора возвращаться.

— Bonsoir, — говорит Мишель. — Если мы можем быть вам чем-нибудь полезны…

Парни застенчиво пожимают плечами, а потом один из них, темноволосый и голубоглазый, лет двадцати, не больше, робко спрашивает:

— Monsieur, nous avons vu les chiots… ils sont à vendre?

Ваши щенки, они продаются?

Мы поспешно заверяем их, что восемь щенков к их услугам. Еще двое молодых людей выходят вперед и очень серьезно обещают, что станут щенкам хорошими хозяевами. Мы договариваемся, что завтра утром после дежурства эти трое зайдут к нам и выберут себе по щенку.

* * *

Утро следующего дня тоже получается богатым на события. Первой появляется огромная автоцистерна, которая, тяжело пыхтя и сбивая с деревьев уцелевшие ветки, поднимается по склону и почти полностью заполняет наш резервуар. Вскоре после нее прибывает представитель местной администрации в сверкающем, серебристо-сером «рено». Это невысокий, плотный мужчина с седыми усами, который ходит, важно заложив руки за спину. Для провансальца довольно странная привычка: обычно руки необходимы местным жителям для жестикуляции. Я спускаюсь вниз и здороваюсь с ним, а он сразу же заявляет, что хочет поговорить с мужчиной, если в доме таковые имеются. Подобный сексизм, весьма характерный для Лазурного Берега, сразу же настраивает меня против нашего гостя.

— Он занят, — твердо говорю я. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

Явно недовольный перспективой иметь дело с женщиной, он пожимает плечами.

— Мне надо тут посмотреть.

— Ущерб от пожара?

Чиновник раздраженно кивает. Ну разумеется! Прищурившись, он оглядывается, пару минут внимательно изучает наш дом и, судя по презрительному изгибу губ, приходит к выводу, что мы поселились в развалине.

— Beaucoup de travail[128], — наконец изрекает он.

Я смеюсь, потому что ту же самую мысль и теми же самыми словами высказал в свое время наш агент по недвижимости месье Шарпи. Мне уже давно надоело объяснять всем и каждому, что именно возможность восстановить здесь все своими руками и соблазнила нас на эту покупку. Обойдя дом, мы подходим к бегущей наверх тропинке. Чиновник задирает голову, смотрит на вершину холма и тяжело вздыхает — его явно не радует перспектива такой физической нагрузки. Однако шагает он довольно бодро и даже опережает меня.

Четверо молодых пожарных, несущих вахту на склоне, кажутся усталыми после бессонной ночи, и всем им не мешало бы принять душ и переодеться, но жизнерадостности со вчерашнего дня у них не уменьшилось. После продолжительной церемонии рукопожатий они ведут чиновника на экскурсию по склону, а я остаюсь их ждать. Осмотр повреждений продолжается довольно долго.

— Вас можно поздравить, — объявляет чиновник, вернувшись. — Vous, votre mari, vous êtes des bons citoyens[129], и мы рады приветствовать вас в нашей коммуне. — Он сердечно пожимает мне руку. — Я бы хотел познакомиться с вашим мужем.

Мне кажется, что вниз я спускаюсь в компании совсем другого человека. Он что-то насвистывает, с интересом озирается, расспрашивает меня о нашем хозяйстве. Пожарные спускаются вместе с нами, и видно, что они с трудом переставляют ноги. Мишель предлагает всем кофе, но молодые люди вежливо отказываются: им явно не терпится попасть домой. Они уходят, пообещав вернуться днем, для того чтобы выбрать щенков. За бутылкой красного вина — еще нет десяти часов, и наши родители взирают на нее с ужасом — чиновник спрашивает Мишеля, чем мы занимаемся.

— Ah, les artistes, maintenant je comprends![130]

Мы не станем возражать против визита фотографа из местной газеты «Утренняя Ницца»? Нет-нет, нас фотографировать он, разумеется, не станет, частная жизнь неприкосновенна! Только последствия пожара. Мишель, разумеется, дает свое согласие.

Весь остаток дня у нас на участке непрерывная череда гостей. Приезжает пожарная бригада, оценивает обстановку и решает оставить на склоне двух наблюдателей:

— Ветер, похоже, усиливается, и осторожность не помешает.

Потом прибывает фотограф, небритый и нечесаный парень, которого гораздо больше интересуют девочки в бикини, чем последствия пожара. Те откровенно кокетничают и упиваются его вниманием. И наконец, главный момент дня: появление четырех молодых пожарных, отмывшихся, чисто выбритых, переодевшихся в штатское и красивых, как юные греческие боги. Они решили, что все четверо возьмут по щенку. Девочки носятся по дому как ошпаренные, вертятся перед зеркалом, причесываются, переодеваются, ищут губную помаду и хватают мою, после чего плюхаются в шезлонги и принимают такой вид, точно не вставали с них весь день, предварительно убедившись, что все имеющиеся в наличии щенки резвятся у их ног.

Потом щенков долго гладят, тискают, восторгаются ими, а при этом, как я догадываюсь, между молодыми людьми и девочками заключается тайное соглашение о встрече в Каннах сегодня же вечером. Наконец четыре зевающие от волнения щенка находят себе хозяев. Конечно, прямо сейчас их забрать нельзя, они должны еще какое-то время провести со своей матерью, а потому все молодые люди тут же с горячностью заверяют, что будут часто проведывать своих избранников.

— Одному-то из парней не повезло, — шепчу я Мишелю, но тот — невинная душа! — даже не понимает, о чем я.

После ужина девушки и их верный рыцарь Хайо удаляются в ту сторону, где заманчиво сияют яркие огни Канн, а мы, ветераны, устраиваемся на верхней террасе и мирно сидим, любуясь на звезды и луну. После мистраля воздух особенно прозрачен, и мы различаем каждый кустик на спускающемся к морю склоне холма.

Завтра родители, и мои и Мишеля, уезжают, и потому всем нам немного грустно. Мы открываем последнюю бутылку и молча пьем вино, впитывая в себя всю прелесть южной ночи. Вдруг тишину нарушает какой-то новый, незнакомый звук: высокий, короткий, слабый и многократно повторенный.

— Что это? — спрашивает Анни.

Мы все в недоумении прислушиваемся. Я вглядываюсь в озаренные мерцающим светом лампы лица моих родных и, не выдержав, фыркаю:

— Это Schnecken, Анни. Улитки.

— Что улитки?

— Они чихают!

Познание оливы

Лето уходит от нас бесшумно, как опадают на землю увядшие лепестки. Все гости разъехались, и мы остались вдвоем. Ласточки собираются в стаи, и начинается осень, деревенская и дождливая. Земля возрождается, радуясь долгожданной влаге, а высохшая за лето трава вновь зеленеет. То тут, то там из нее выглядывают наивные белые маргаритки, свежие, будто накрахмаленные. Я прогуливаюсь вдоль ряда олив и изучаю созревающие плоды — они уже приобрели легкий фиолетовый оттенок. Домой я возвращаюсь с букетом полевых цветов и ставлю его в банку на столе. Когда из-за угла дома выглянет солнце, все они дисциплинированно повернут к нему свои головки. Мне нравится эта предсказуемость.

Субботнее утро. Чистый, словно вымытый, воздух пахнет травой. Мишель где-то внизу на склоне рассаживает белые и фиолетовые ирисы. Мы вырыли их на террасе, где они размножаются с невиданной скоростью, и теперь хотим создать цветочный бордюр вдоль новой ограды и лавровых кустов.

Приходит Рене и приносит два полиэтиленовых пакета с мелким черным виноградом.

— Framboises, — объясняет он, и я ничего не понимаю.

— Почему виноград называется малиной?

— А вы попробуйте, — советует Рене.

Я пробую и, к своему удивлению, убеждаюсь, что у винограда действительно явный вкус малины.

Рене пришел, чтобы свозить нас с Мишелем на экскурсию на одну из ферм, где он ухаживает за оливковыми деревьями (правда, договаривались мы на позавчера, но я уже привыкла не обращать на такие мелочи внимания). Дожидаясь Мишеля, мы устраиваемся на верхней террасе, и я ставлю на стол бутылку пива. Пока Рене разливает холодный напиток по бокалам, я украдкой смотрю на часы и улыбаюсь. Еще нет и половины одиннадцатого. Долгие годы самоограничения и разных диет, чувство вины после нечаянно съеденного вкусного кусочка, все это ради того, чтобы влезть в одежду поменьше и соответствовать чьим-то чужим представлениям о красоте, — и вот, полюбуйтесь: я сижу рано утром на солнышке, с удовольствием пью пенистое пиво и учусь жить в мире со своими желаниями.

Рене развлекает меня историями из своей жизни. До того как выйти на пенсию, он водил грузовик, а во время немецкой оккупации помогал местному Сопротивлению и после наступления комендантского часа развозил провизию нуждающимся французским семьям. Я будто слушаю забавный плутовской роман о похождениях современного Робина Гуда и его верного коня — в данном случае, разумеется, грузовика.

Сейчас Рене с оживленной жестикуляцией и массой подробностей рассказывает мне о том, как можно освежевать и съесть ежа. Оказывается, готовить его совсем просто: сначала отварить в bouillon, а потом достать, разрезать ему живот и снять шкурку так же, как снимаешь водолазный костюм.

— А внутренности?

— A-а, они вывалятся сами, когда разрежете живот.

Вряд ли я когда-нибудь воспользуюсь этим рецептом, но Рене об этом знать не обязательно. А он уже приступил к рассказу о морских свинках, cochons d’lnde, которые, как выясняется, тоже составляли важную часть рациона в тяжелые военные времена. Эти зверьки очень жирные, объясняет он, а как раз жира тогда и не хватало, а потом жирное мясо всегда вкусное. Рене открывает новую бутылку пива, а я уже начинаю подумывать о том, что строгая диета — это, возможно, не так уж и плохо. Рассказ о военных приключениях продолжается, и вдруг, прерывая самого себя, Рене спрашивает:

— А вы знаете, почему движение Сопротивления называлось Маки? Потому что именно так называется кустарник, который растет на Корсике и по всему Средиземноморскому побережью. А они в этих кустах и скрывались. Здесь, в Провансе, Сопротивление было очень активным, и без него высадка союзников вряд ли имела бы успех.

Я об этом знаю, но, чтобы доставить рассказчику удовольствие, изображаю удивление. Рене скромно пожимает плечами и с удовольствием продолжает свой рассказ. Теперь он переходит к ночам, проведенным в укрытиях, а от них самым естественным образом переходит к своему роману с певичкой из марсельского ночного клуба.

— Diable, у нее были такие потрясающие ноги!

Он пускается в красочное описание певичкиных прелестей, но потом, спохватившись, краснеет и поспешно начинает рассказ о том, как уже в конце войны он встретился с местной девушкой, влюбился, а позже она стала его женой.

Заметив подошедшего Мишеля, Рене машет ему рукой. Теперь он с жаром начинает рассуждать о более актуальных вещах: а именно об оливковых деревьях и уходе за ними. Его голубые глаза при этом радостно сверкают, и ясно, что эта тема ему еще милее, чем воспоминания о героическом прошлом.

* * *

Мишель приводит себя в порядок, и мы отправляемся в первое короткое паломничество по местам обитания оливы. Сегодня наш путь лежит в сторону от берега, вглубь и вверх. По крутой, закрученной, как штопор, дороге мы поднимаемся в совсем другой мир — глухую провинцию, где почти не видно машин, а среди тех, что встречаются, преобладают фермерские грузовички и заляпанные глиной тракторы. Здесь стоит удивительная тишина, и кажется, что за двадцать минут мы успели перенестись на полстолетия назад.

К ферме, на которую мы сегодня направляемся, ведет едва различимая проселочная дорога, больше подходящая для трактора, чем для легковушки Рене. Она заканчивается у старых, покосившихся ворот, запертых при помощи цепи и ржавого замка. К дому, выстроенному на склоне, надо подниматься по довольно крутой каменной лестнице — все это очень напоминает наш участок. Этот старый bastide[131], розового цвета, с выцветшими зелеными ставнями, кажется совершенно заброшенным. Его владелец, парижанин весьма преклонных лет, приезжает сюда только на месяц летом, а все остальное время дом остается необитаемым.

Расположенная слева конюшня переоборудована под вторую ванную для того, чтобы утром хозяин мог запереться там от неугомонных внуков и спокойно побриться. Маленький дворик с потрескавшимся бетонным полом весь увит виноградом со свисающими зелеными гроздьями. Именно такой я всегда представляла себе французскую глубинку.

На ферме сто тридцать оливковых деревьев, тридцать из которых растут здесь уже двести пятьдесят — триста лет. У них корявые, морщинистые, как слоновья кожа, стволы. Остальные посажены нынешним владельцем. Им двадцать пять лет, и все они отлично плодоносят. Молодые деревья принадлежат к незнакомому мне сорту tanche, старые — cailletier, те же, что растут и у нас.

Рене срывает одну оливку и протягивает мне:

— Cailletier славятся тем, что из них получается масло отличного качества и замечательного золотистого цвета. Когда-то из-за этого красивого оттенка его в больших количествах закупали парфюмеры из Грасса для своих эссенций и духов.

Я знаю, что здесь этот сорт называют еще Ниццской оливой. Он распространен по всему побережью. Деревья этого сорта — самые высокие среди олив, а плоды — самые мелкие.

Мы переходим с террасы на террасу и наблюдаем за тем, как Рене внимательно рассматривает маленькие зелено-фиолетовые плоды. Вдруг он резко останавливается, срывает с дерева листок и, хмурясь, крутит его в пальцах.

— Раоп, — произносит он с досадой.

— Раоп? — удивленно повторяю я, оглядываясь в поисках павлина.

Рене кивает и объясняет. Оказывается, на юге Франции среди домашней птицы когда-то жили и павлины. Наверное, именно поэтому болезнь оливковых деревьев Cyclocodium Oleaginum здесь стали называть œil de раоп, то есть «павлиний глаз». Действительно, у заболевших деревьев на серебристых листьях появляются черные пятна, напоминающие узор на хвосте у павлина, после чего они сморщиваются и опадают. Рене отдает нам листок и советует:

— Проверьте, нет ли у вас на деревьях таких же.

Даже на наш неискушенный взгляд видно, что лист серьезно болен. Я беспокоюсь за здоровье плодов, но Рене заверяет меня, что этой болезни подвержены только листья. Однако дерево надо срочно лечить, поскольку, если этого не сделать, уже через год оно совершенно облысеет. А кроме того, œil de раоп очень заразна.

— После сбора урожая мне придется обработать каждое дерево на ферме ядохимикатами. Сейчас уже поздно это делать — есть опасность отравить плоды.

Я по наивности никогда даже не задумывалась о том, что оливы могут чем-то болеть, и сейчас прихожу в ужас, услышав от Рене, что существует целых девять опасных инфекций, от которых нам придется защищать свои деревья. Некоторые из них переносятся даже садовыми инструментами, и в случае эпидемии их необходимо дезинфицировать после обрезки каждого дерева. Рене смеется, заметив выражение моего лица, и заверяет нас, что такое случается редко и в основном в Алжире.

На обратном пути я обращаю внимание на то, что многие деревни здесь, на юге Франции, располагаются на самых верхушках холмов. Мишель объясняет, что когда-то там устраивали свои наблюдательные посты сарацины, потом на месте постов вырастали крепости, а уже после их изгнания на развалинах крепостей местные крестьяне строили свои городки и деревни.

Название «сарацины» объединяет арабов, мавров, берберов и турок. Все они, если верить истории, вели себя довольно скверно и занимались в основном грабежами и насилием, но тем не менее умудрились внести довольно весомый вклад в местную культуру и традиции. От них население Прованса получило сведения о свойствах многих лечебных трав; они научили местных жителей изготавливать пробки из коры пробковых дубов (что бы стало без них с виноделами?) и добывать смолу из сосен. А еще, как известно, они научили провансальцев игре на тамбурине, и это, несомненно, очень важный вклад в культуру, хотя, должна признаться, ни в Каннах, ни в нашей деревне я не видала ни одного француза, музицирующего на этом замечательном инструменте.

По дороге мы замечаем множество людей с корзинами и палками, бродящих по рощицам и лугам. Вид у них сосредоточенный, и сразу понятно, что они не просто прогуливаются, а заняты серьезным делом. Начался грибной сезон. Я сразу же вспоминаю прошлую осень и банду грибников на нашем участке. В этом году мы должны опередить их!

В Италии на Апеннинах есть деревня под названием Питеглио, жители которой в грибной сезон собирают по три тысячи фунтов funghi[132] в день. Нам на такой подвиг, конечно, не хватит ни сил, ни грибов, но попробовать все-таки стоит. Поэтому ясным воскресным утром мы надеваем резиновые сапоги, берем корзины и отправляемся на охоту. Уже скоро я понимаю, что мы выбрали очень приятный способ нагулять аппетит к ланчу. Воздух пропитан ароматом сырой хвои и земли, мягкий мох пружинит под ногами, весь лес пронизан золотыми солнечными лучами, и повсюду растут грибы. Нам приходится постоянно смотреть под ноги, чтобы не наступить на них. Беда только в том, что я понятия не имею, какие из них съедобные, а какие нет, и Мишель разбирается в этом ничуть не лучше меня. Тем не менее мы весело хватаем их все, скоро набираем полные корзинки и спешим домой, а там раскладываем на столе на несколько кучек по форме, цвету, размеру и, предположительно, виду. Грибов получилось очень много, и я опасаюсь, что нам не съесть их все, но Мишель меня успокаивает:

— Если все окажутся съедобными, замаринуем часть в уксусе — получится отличная закуска.

Мы кладем по одному экземпляру из каждой кучки в корзину и спешим в деревню. Ближайшая аптека по воскресеньям открывается только после ланча, и нам приходится идти в другую, где незнакомый тощий аптекарь с жирными волосами смотрит на нашу добычу с нескрываемым отвращением.

— Я бы ни к одному из них даже прикоснуться не рискнул, — выносит он свой приговор.

Мы не в силах скрыть свое разочарование.

— Вы уверены? Ни одного съедобного?

Самыми кончиками пальцев он брезгливо по одному берет наши грибы, рассматривает, цокает языком и с отвращением бросает обратно:

— Faux, faux[133]. Ешьте их, если хотите, но я бы на вашем месте не стал.

Мишель выбирает из корзинки рыжий гриб с едва заметными полосками на шляпке и подносит его к носу аптекаря:

— Вот, посмотрите: разве это не un lactaire[134]?

— Может, да, а может, и нет.

Чтобы убедить этого Фому неверующего, Мишель переворачивает гриб, демонстрируя рыжие пластинки на изнанке шляпки, и даже разламывает пополам: серединка оказывается почти красной.

— Ну да, это, возможно, млечник, — неохотно соглашается аптекарь. — Его можете попробовать, но другие — даже не думайте! Это все champignons vénéneux[135]. Да и млечник-то у вас весь червивый. — С этими словами он покидает нас и прячется в задней комнате.

— Merci, Monsieur, — хором кричим мы ему вслед.

Мы возвращаемся домой и не без сожаления выкидываем большую часть нашей утренней добычи. Из семи кучек осталась только одна, и побить рекорд жителей Питеглио нам явно не удалось. Восемь грибов, признанных съедобными, я режу и быстро обжариваю в оливковом масле с перцем, солью, чесноком и травами из нашего сада, а потом посыпаю пармезаном и подаю на ланч. Мы устраиваемся на террасе под мягким осенним солнышком и с удовольствием съедаем их, запивая красным «Шатонеф-дю-Пап».

Позже, уже от нашего аптекаря, мы узнаем, что съеденные нами грибы именуются lactaire délicieux или рыжики; они растут в сосновых лесах и считаются одними из самых вкусных.

— Русские их засаливают и таким образом сохраняют, — делится с нами информацией аптекарь, а потом показывает таблицу с изображением грибов, напечатанную специально для таких невежд, как мы.

Внимательно изучив ее, я понимаю, что по крайней мере еще одну из выброшенных кучек мы вполне могли бы съесть — это были faux mousseron, или луговые опята. По дороге домой, разохотившись, мы покупаем на рынке белых грибов, чтобы добавить их в ризотто.

Полный событиями и чересчур короткий (хотя сегодня мы передвинули часы на один час) день подходит к концу. Солнце уже почти скрылось за цепью холмов, и становится прохладно. На склонах то тут, то там загораются огоньки, а из труб в воздух поднимаются уютные струйки дыма. Мишель разводит огонь в камине, а я тем временем раздеваюсь догола и ныряю в бассейн. Желтый фиговый лист падает в воду одновременно со мной и плывет рядом. Холод моментально пронзает меня насквозь, так что немеют кончики пальцев. Чтобы согреться, мне приходится отчаянно работать руками и ногами. Когда я вылезаю, у меня пылает кожа и колотится сердце. Я ношусь по саду, издавая громкие вопли, как индейская скво, вышедшая на тропу войны.

Мишель выбегает на веранду проверить, что случилось, и качает головой:

— Похоже, в грибах были галлюциногены.

* * *

На нас обрушиваются дожди. Даже не дожди, а целые тропические ливни. Серое небо сливается с серым морем, и невозможно различить, где кончается одно и начинается другое. От падающих в бассейн капель разбегаются круги размером с обеденную тарелку, и мне кажется, вода вот-вот перельется через край и хлынет вниз по склону, подобно Ниагаре.

Мы безвылазно сидим в доме и работаем. Я опять занимаюсь сценарием, переписывая его с учетом замечаний Мишеля, но иногда меня охватывает тоска и ощущение собственного бессилия, и тогда я подхожу к окну, прижимаюсь лбом к стеклу и долго стою так, наблюдая, как из водосточных труб хлещет вода. У нас почти не осталось денег. Мне надо спешить, если мы хотим, чтобы следующим летом начались съемки. Время от времени небо освещается молниями, и иногда у нас пропадает электричество. Приходится жить при свечах. Собаки, испуганные раскатами грома, жалобно воют, и мы зовем их в дом обсохнуть у камина. Скоро все комнаты начинают пахнуть мокрой собачьей шерстью.

Пересохшая за лето земля с благодарностью впитывает все эти потоки воды, но нас они радуют гораздо меньше. В доме то и дело обнаруживаются новые щели и трещины. На полу под стеклянными дверями образуются большие лужи, ручейки из них текут в другие комнаты и ванную, и я постоянно сную по дому с тряпками и ведром. К счастью, отремонтированная Ди Луцио крыша пока не протекает. Я каждую минуту жду, что весь разбухший от воды дом рухнет нам на голову, но, надо признать, в старые времена строили на совесть: он течет, скрипит и по-старчески кряхтит, но держится.

В конце концов дождь прекращается. С утра небо сверкает такой младенческой голубизной, будто на нем отродясь не было ни тучки и все эти потоки воды нам просто приснились. Снова становиться тепло, и у меня тут же поднимается настроение. Опытные фермеры говорят, что если качество виноградной лозы зависит от количества солнечных лучей в сентябре, то на созревание оливок больше всего влияет количество дождей в октябре и начале ноября. Сбор урожая на оливковых фермах происходит не осенью, как на всех остальных, а в период между ноябрем и январем. Именно к этому времени маленькие плоды накапливают максимум витаминов, минералов и золотого масла.

В этом году небесная влага пролилась особенно обильно. Мы с Мишелем бродим по террасам, рассматриваем причиненные ливнями повреждения и любуемся тем, как подросли и весело зазеленели все наши растения. В воздухе еще стоит восхитительный запах недавнего дождя, и я постоянно принюхиваюсь, будто собака, обученная искать трюфели. На месте мертвых апельсиновых деревьев, которые чернели, как мумии, когда мы купили дом, теперь бодрая изумрудная поросль в пять футов высотой, и, что самое удивительное, на ней уже красуются круглые зеленые плоды. Крошечные апельсинчики.

Слева от апельсиновой поросли, в мокрой траве под одной из самых старых наших олив я замечаю россыпь зеленых и лиловых оливок. Очевидно, струи дождя сбили их с веток. Я зову Мишеля, который, наклонившись, фотографирует нарциссы, распустившиеся за одну ночь.

— Надо стелить под деревья сетки, иначе мы потеряем урожай, — говорит он.

Я пытаюсь дозвониться до Рене, но его нет дома. Жена обещает передать ему мою просьбу связаться с нами. Однако он не перезванивает ни в этот, ни на следующий день. Мы с Мишелем еще раз осматриваем все наши оливы и приходим к выводу, что плоды продолжают падать: то ли их так растревожил дождь, то ли атаковала одна из девяти болезней, которыми пугал нас Рене, то ли они просто созрели до времени. Ясно одно — землю под деревьями надо закрывать сеткой.

Я самоуверенно полагаю, что с этим мы можем справиться и без Рене, и отправляюсь в Coopérative Agricole[136] — место, где мне наверняка помогут. Как и следовало ожидать, покупка сетки оказалась делом гораздо более сложным, чем я надеялась.

Обслуживает меня главный садовник кооператива, румяный юноша в очках, которому, видимо, уже давно осточертели все эти иностранцы, строящие из себя фермеров.

— Oui?

— Я бы хотела купить сетку для оливковых деревьев.

— Какого цвета?

Вот уж этого вопроса я никак не ожидала! Мне думалось, что выбирать придется между разными ценами, размерами и качеством, но не красками. Эти французы совсем помешались на дизайне и цветовой гармонии.

— А цвет имеет значение? — робко интересуюсь я, отлично понимая, что мой глупый вопрос только подтвердит его уже сложившееся мнение: а именно что я городская дурочка, зря тратящая его драгоценное время.

Садовник демонстративно вздыхает и молча идет прочь. Я стою в нерешительности, но тут он, не оборачиваясь, приказывает мне следовать за ним. Мы останавливаемся перед массивным рулоном ярко-красной сетки.

— Rouge[137], — говорит он.

Я, разумеется, соглашаюсь.

— Эта вам нужна?

— Oui, peut-être[138], — осторожно отвечаю я.

— Deux francs vingt[139], — сообщает он, наверное надеясь, что хотя бы цена поможет мне решиться.

Цена действительно приятно удивляет меня: это всего двадцать два пенса.

— Метр? — спрашиваю я, не веря такому счастью.

Он подтверждает, что именно метр, и я твердо говорю, что такая цена мне нравится. Однако молодой человек, кажется, чем-то недоволен. Он теребит пальцами край сетки и наконец вытаскивает из нее одну нить:

— Eh, voilà![140] А вот если вы выберете зеленую…

— Зеленую?

— Два франка девяносто сантимов.

Мы идем по огромному ангару дальше и в самом углу находим зеленую сетку. На мой взгляд, ничем, кроме цвета, она от красной не отличается. Садовник опять начинает теребить ее пальцами, но на этот раз нить не вынимается.

— Costaud[141], — киваю я с видом человека, знающего, о чем он говорит.

Эта сетка прочнее, надежнее, она не порвется, если кто-нибудь, скорее всего я, споткнется и свалится на нее. Продавец, кажется, мною доволен. Во всяком случае, он бурчит что-то и начинает разматывать рулон.

— Сколько метров вам надо?

— Ну, вообще-то я точно не знаю, — улыбаюсь я, делая жалкую попытку пококетничать.

Сетка падает на землю.

— Фредерик! — зовет кто-то невидимый моего садовника.

— J’arrive![142]

Я чувствую, что мое время истекает, и быстро говорю:

— У нас шестьдесят четыре дерева, значит, нам потребуется?..

— Какого размера деревья, какой размах ветвей? Сколько им лет? На какой стороне они растут? Какую площадь занимают корни? Какой сорт?

Я потерянно качаю головой. Бедный Фредерик выказывает все признаки нетерпения, и мне очень стыдно.

— Знаете, что я вам скажу? — вдруг говорит он с сочувствием, на которое я уже не рассчитывала. — Купите целый рулон. Pourquoi pas? В этом случае сетка обойдется вам гораздо дешевле, а дома вы сможете спокойно измерить и отрезать, сколько вам надо.

Идея мне нравится, и я простодушно соглашаюсь. Он спрашивает, где стоит моя машина, и отправляет меня в кассу. По дороге я прихватываю еще ряд нужных в хозяйстве вещей: масло для бензопилы, несколько упаковок оливкового мыла, тяжелого, как кирпичи, и тридцать килограммов собачьего корма. Девушка за кассой производит подсчеты и сообщает, что я должна ей пять тысяч франков.

— Пять ты…?

Только тут я узнаю, что купила километр зеленой сетки. У меня не поворачивается язык сказать, что передумала, и я со вздохом достаю чековую книжку. После этой покупки на моем счете практически ничего не останется.

Я подхожу к машине, как раз когда Фредерик со своим коллегой закрывают ее. У моей дряхлой колымаги, похоже, выросли крылья: рулон не поместился в салон, и они запихали его на заднее сиденье, оставив оба конца свисать из открытых окон.

— А это не опасно? — жалобно бормочу я.

Но Фредерик уже не интересуется мной, он спешит обслуживать другого клиента. Я завожу двигатель, из выхлопной трубы, как обычно, вырывается облако синего дыма, и я осторожно выезжаю через ворота, стараясь не прихватить их с собой.

Домой я приезжаю на грани нервного срыва. Кажется, все встреченные мной по дороге водители считали своим долгом погудеть и что-нибудь крикнуть мне, а один ненормальный, попытавшийся обогнать меня на самом опасном повороте, умудрился сломать о торчащий край рулона боковое зеркало, после чего от злости едва не загнал меня в канаву. Но я все-таки доехала целая и невредимая, и главное — у нас теперь есть сетка. Мишель громко смеется над странным видом моего транспортного средства, Безимени и три оставшиеся щенка, почуяв запах собачьего корма, лают и скачут вокруг меня, и тут выясняется, что мы вдвоем, несмотря на все приложенные усилия, не можем не только вытащить, но даже пошевелить плотно застрявший рулон.

Приходится звонить Рене. Тот скоро приезжает и в недоумении смотрит на сетку.

— Почему же вы не купили белую? — недовольно спрашивает он.

* * *

Вот уж никогда бы не подумала, что раскладывание сетки под оливковыми деревьями — это такая трудная и требующая специальных навыков работа, которая займет у троих мужчин и одной женщины несколько дней. Выяснилось, что для начала надо скосить всю растительность примерно на шесть метров вокруг ствола. Это делается для того, чтобы сетка не запуталась и чтобы потом легче было стряхивать с нее урожай. С этой задачей Мишель и Хашиа справляются только к вечеру первого дня.

Перед тем как разложить первую сетку, Рене объясняет нам, что, во-первых, она должна покрывать землю под всеми, даже самыми длинными ветками; во-вторых, при укладывании надо делать как можно меньше разрезов; а в-третьих, следует немедленно помечать каждый кусок сетки и соответствующее дерево, чтобы в будущем году не повторять весь процесс с самого начала. И при этом нельзя ни на минуту забывать о трех очень энергичных щенках, которые уверены, что всю эту возню затеяли специально для них, и постоянно норовят усесться на сетку, утащить или хотя бы пожевать ее. Мне мужчины доверили оборону от собак.

Белая сетка Рене оказывается более жесткой, чем наша, но это совсем не значит, что она прочнее. К тому же она далеко не так гармонично сливается с окружающим пейзажем. Зеленая нравится мне больше, но свое мнение я предпочитаю держать при себе.

К вечеру третьего дня почти вся сетка уложена, и теперь я прижимаю ее края камнями и подставляю палочки, чтобы она стала похожа на колыбель, из которой не выкатится ни одна оливка. Все вокруг залито золотым светом — такой бывает по вечерам только в Провансе. Мишель, Хашиа и Рене на нижней террасе разматывают последний рулон и о чем-то спорят. Вид мужчин, окруженных волнами белой сетки, напоминает о деревенской свадьбе и невесте в фате.

Та работа, которой они заняты сейчас, освящена веками: люди делают это уже не одно тысячелетие. Олива, un arbre noble[143], пережила величайший в истории человечества потоп: именно ее ветвь принес Ною голубь в знак того, что период дождей кончился. Значит, даже в те времена ее уже почитали. Сегодня утром в одной из французских книг я вычитала новую версию происхождения и распространения оливы: в ней говорится, что впервые выжимать оливковое масло начали в Иране задолго до того, как до этого додумались греки. Иран — это территория Ветхого Завета. Из Ирана олива попала в Грецию, а вот на юг Франции ее за восемьсот лет до Рождества Христова привезли древние финикийцы. Они добрались до этих берегов на триста лет раньше, чем греки. Так все-таки греки или финикийцы? Наверное, никто не знает ответа на этот вопрос, он теряется в глубине веков. Точно известно только то, что сегодня все мы, арабы и европейцы, возделываем оливу и добываем из плодов масло так же, как это делали когда-то наши давние предки.

Добыча масла

Долгожданный момент приближается: вот-вот начнется наш первый сбор урожая, la cueillette des olives. От этого этапа очень многое зависит: собирать оливки надо в нужное время и по строгим правилам. Если поспешить и собрать еще зеленые плоды, хорошего масла из них не получится. С другой стороны, если оливки провисят на дереве слишком долго и перезреют, а их кожица станет морщинистой, то, едва снятые с ветки, они начинают окисляться, отчего у масла появляется неприятный горький привкус. В этом году урожай получился очень большим, и, если мы не хотим его потерять, плоды надо доставить на moulin в течение двух суток после сбора. Учитывая нашу неопытность, Рене советует нанять несколько помощников. Мы принимаем его предложение, и на следующее утро — надо заметить, за все время нашего знакомства он впервые является именно в тот день, который назначил, — Рене приводит к нам пеструю компанию сборщиков. Их всего пятеро, четверо мужчин и одна женщина. Знакомясь с нами, каждый делает шаг вперед и называет свое имя и профессию. Все они обращаются с нами с величайшим почтением, и мы чувствуем себя немного неловко. Раньше нам не приходилось сталкиваться здесь с таким проявлением классовых различий. Желая сделать обстановку непринужденной, я предлагаю сборщикам бутылки воды: день сегодня выдался очень теплый.

— Nous avons. Nous avons tous[144], — вежливо отвечают они и уходят к своим машинам, припаркованным у подножия холма, рядом с самой нижней террасой.

Они начнут работу отсюда, а нам Рене отводит другой, самый верхний участок. Подозреваю, он опасается, что мы своими неуклюжими городскими пальцами передавим все оливы, а потому нашу партию урожая лучше не смешивать с той, которую соберут профессионалы.

Мне уже давно не терпится попробовать масло из наших собственных оливок. Я читала, что они бывают пятидесяти разных сортов; я много раз покупала оливковое масло, готовила на нем и заправляла им салаты. Иногда это было великолепное масло первого холодного отжима, иногда более дешевое рафинированное или смесь разных сортов. Случалось мне пробовать и масло из оливок сорта caillrtier, произведенное здесь, на юге Франции. Здесь, но все-таки не на нашем холме, не на нашей собственной ферме! Уже скоро мы будем наверняка знать, способны ли наши оливки давать масло экстракласса. Но сначала придется потрудиться.

Сбор оливок оказался изнурительно тяжелой работой. И очень нудной. И ускорить ее никак невозможно. Рене не признает деревянных плодосъемников, похожих на маленькие грабельки. Нет, каждую оливку надо срывать вручную, то есть тянуться за ней со стремянки или лазить по ветвям. И, к сожалению, эти плоды не растут гроздьями.

— А я читала, что деревянные плодосборники очень удобные, и сейчас их все используют, — пытаюсь спорить я.

Рене сердито мотает седой головой:

— Нет. Что бы там ни говорили, но всякие приспособления могут повредить оливки. Вы снимаете одну и при этом задеваете несколько других. Нет, мы будем забираться на дерево. Вы, Кэрол, можете воспользоваться стремянкой.

И вот, отмахиваясь от лезущих в лицо веток и рискуя свалиться, я уже тянусь за крошечным плодом, который к тому же нельзя слишком сильно стискивать и долго держать в горячей вспотевшей ладони. А еще я должна стараться не порвать ножками стремянки сетку, белую или зеленую, и не опрокинуться на нее вместе с лестницей, рассыпав при этом весь собранный урожай. Довольно скоро я начинаю жалеть о том, что мы не купили виноградник. Тогда, по крайней мере, можно было бы работать, стоя на твердой земле.

* * *

И вот наш первый визит на moulin. Рене хочет, чтобы сегодня мы посетили сразу две маслодавильни, расположенные в получасе езды друг от друга: мы сами должны выбрать пресс, на котором будут выжимать наше масло. Сначала мы заезжаем на предприятие, куда он обычно свозит урожай со всех своих ферм, то есть примерно с семисот двадцати деревьев. Неудивительно, что Рене здесь хорошо знают и радостно приветствуют. Первым делом он ведет нас в небольшой магазинчик при фабрике, рассчитанный главным образом на туристов.

После продолжительных поцелуев и объятий нас представляют присутствующим как владельцев виллы на холме с видом на море. Мы разглядываем выставленный на продажу товар: салфетки с провансальским орнаментом, различные джемы, варенья, оливковое мыло, солонки и перечницы, вырезанные из оливкового дерева, а на маслодавильню тем временем непрерывным ручейком стекаются мужчины, женщины, подростки и целые семьи, несущие первый, самый ранний урожай со своих ферм. Некоторые доставляют его в больших плетеных корзинах, другие — в пластиковых ящиках, а третьи и вовсе в мешках, хотя Рене объясняет нам, что последний метод транспортировки в наши дни не приветствуется, поскольку не отвечает гигиеническим требованиям Европейского союза. Все принесенные оливки сначала взвешиваются на огромных старых весах, а потом ставятся в длинную очередь к желобу, по которому они покатятся на пресс.

Кассирша выписывает каждому клиенту квитанцию, обозначая в ней точный вес принесенных плодов, а позже, после выжимки, в нее внесут и вес полученного из каждой партии масла.

Этот вес подсчитывается очень интересным, запутанным способом и измеряется в единицах под названием une motte, что в переводе означает что-то вроде кучи или глыбы. Так повелось с тех давних пор, когда фермеры доставляли свой урожай на пресс в особых мерах — une mesure, — вмещавших ровно двенадцать с половиной килограммов. Двадцать таких мер и составляли une motte, объясняет нам кассирша.

— Почему двенадцать с половиной? — удивляюсь я.

По-моему, это довольно неудобная цифра для производства подсчетов, особенно для человека, страдающего арифметическим идиотизмом, вроде меня. В уме я пытаюсь умножить двенадцать с половиной на двадцать и терплю полную неудачу.

До этого дня я наивно полагала, что килограммы оливок, пройдя через пресс, превращаются в литры оливкового масла. Мишель кивает и говорит, что это вполне логично. Но не тут-то было! Рене и хозяева пресса наперебой объясняют нам, что масло измеряется не литрами, а килограммами, а один его литр весит девятьсот граммов. Боже милостивый!

Если оливки достаточно зрелые, сочные и мясистые, то из одной меры (двенадцать с половиной килограммов) можно получить две тысячи семьсот граммов масла, то есть, если разделить эту цифру на девятьсот, три литра. Другими словами, после невероятно сложных подсчетов выводятся цифры, к которым должен стремиться каждый фермер: три литра масла из каждых двенадцати с половиной килограммов оливок, или шестьдесят литров из каждой «глыбы».

Уф! Еще нет и девяти утра, а я уже устала. Мы покупаем несколько баночек домашнего тапенада и идем дальше — осматривать сам пресс. Магазин мы покидаем через заднюю дверь, за которой начинается ведущая вниз узкая и крутая лестница. Она такая старая, что, кажется, ведет в глубь веков. Чем ниже мы спускаемся по ней, тем холоднее становится, а в самом низу стоит арктическая стужа, и вместе с дыханием изо рта вырывается пар.

Мы и в самом деле переместились назад во времени. В помещении, где работает пресс, стучат и грохочут доисторические механизмы и стоит такой густой запах свежеперемолотых оливок, что его хочется стряхнуть с себя, как чересчур тяжелое одеяло. У меня сразу же начинается головокружение, которое становится еще сильнее после того, как я выпиваю стакан красного вина. Его вместе с толстым ломтем свежеиспеченного местною хлеба и куском ветчины из свиньи, родившейся, зарезанной и закопченной в этой же деревне, подносят нам бледная худенькая девочка лет четырнадцати и ее брат, которому, наверное, нет еще и десяти.

Накормив нас этим традиционным крестьянским завтраком, дети вежливо отходят в сторонку и у стола, заставленного семейной продукцией, ждут следующих проголодавшихся клиентов. Рене, перекрикивая грохот, пытается объяснить нам принцип действия механизмов, но меня больше занимают эти дети. Они похожи на беспризорников из какого-то романа Диккенса: у них серьезные бледные лица, взрослые темные глаза, которые, кажется, видели слишком много невзгод и неурожаев, и старая, изношенная одежда. Трудно поверить, что эта сцена происходит всего в получасе езды от гламурного блеска и роскошной праздности Канн.

Шум здесь внизу стоит немыслимый, и я хоть и вижу, как шевелятся губы Рене, не слышу ни слова. Поэтому предпочитаю наблюдать за хозяином и работником, хлопочущими у пресса. На них шерстяные шарфы и теплые куртки, хотя оба находятся в непрерывном движении, переставляют подносы с отработанной оливковой массой и отодвигают от желоба огромные бутыли с только что отжатым зеленым маслом. Вокруг меня ворочаются, скрежещут и крутятся механизмы; из одного отверстия лезет сырая маслянистая паста, из другого — уже сухая и отработанная. За маленькой стеклянной дверцей пылает огонь, который подкармливают сухим оливковым жмыхом. Здесь ничего не пропадает зря. С трудом перекрикивая шум, хозяин говорит нам, что сейчас для получения литра масла требуется четыре с половиной килограмма оливок. Позже, объясняет он, после Рождества, когда на пресс будут поступать более спелые, черные плоды, выход увеличится.

Потом нас ведут в cave[145], где в больших, подписанных бутылях ожидает своих владельцев готовое масло, которое, по мере выпадения осадка, из зеленоватого становится золотистым. Мне объясняют, что на этой фабрике хозяин ревностно следит за тем, чтобы масло с одной фермы не смешивалось с чужим.

Мне особенно нравится то, что масляное производство является практически безотходным. Из пасты, оставшейся после третьего или даже четвертого отжима, изготавливается оливковое мыло, совершенно сухой жмых сжигается в печурке, которая греет воду, текущую по трубам отопления. Из плодов выжимается все масло до самой последней капли, и только при приготовлении тапенада выбрасываются косточки.

Перед тем как отправиться на вторую, более старую маслодавильню, мы прощаемся с гостеприимными хозяевами. Как всегда, этот ритуал сопровождается долгими рукопожатиями, объятиями, хлопками по спине и выражениями надежды на новую встречу. Владельцам пресса льстит интерес иностранцев к их труду.

— Beacoup d’Américains visitent içi[146], — гордо сообщают они и потирают кончики пальцев, намекая на то, какое количество денег оставляют в их магазинчике американцы в обмен на брелоки, сувениры и глянцевые брошюры о Провансе вообще и истории оливы в частности.

— А англичане? — с надеждой спрашиваю я.

Вся семья дружно качает головами. Похоже, я задела больное место.

— Mais поп, — отвечает за всех хозяйка, — англичане вообще ничем не интересуются!

* * *

Второе предприятие, основанное в 1706 году, совсем не похоже на первое. Оно расположено практически на пустыре в самом конце длинной, безлюдной дороги и выглядит так, словно в середине восемнадцатого века пришедший в негодность амбар переоборудовали под фабрику и с тех пор ни разу не ремонтировали. Когда-то розовая, а теперь белесая штукатурка практически осыпалась с каменных стен, и вид у здания мрачноватый и не слишком приветливый. Один шаг через порог — и вы уже в мастерской, где работает пресс. Здесь темно и холодно, не больше пяти градусов. Никаких магазинов или иных приманок для туристов, что мне очень нравится, и тот же тяжелый маслянистый запах, что поразил меня на первой маслодавильне, но здесь никто не предлагает нам запить его вином и закусить хлебом. Здесь вообще не заметно никаких попыток создать даже минимальные удобства: все подчинено одной-единственной цели — холодному отжиму оливкового масла.

От пресса, вырубленного из массивного камня и отполированного веками, и от каменного пола тянет холодом. Два фермера разговаривают о чем-то с женщиной, то ли хозяйкой, то ли женой хозяина. Рене бывал здесь всего однажды и не знает, кто она. И его здесь никто не знает, что вполне меня устраивает — я чувствую себя первооткрывателем.

Рене показывает нам на два массивных каменных жернова, между которыми измельчаются оливки. Они покрыты темными ошметками, похожими на торф, и я не сразу соображаю, что это и есть оливковая паста. Далее за жерновами громоздится какой-то невиданный механизм, из которого по узкому желобку вытекает в деревянную (разумеется, из оливкового дерева) емкость жидкая струйка масла. Весь процесс здесь происходит скромно, почти незаметно и не сопровождается тем ужасным грохотом, который оглушил нас на первой маслодавильне. Правда, справедливости ради надо сказать, что все машины здесь уже остановлены и работа на сегодня закончена, хотя еще нет и одиннадцати часов. Рене объясняет, что производительность этого допотопного пресса гораздо ниже, чем у первого, и для того, чтобы добыть литр масла, требуется шесть килограммов оливок, даже самых спелых и сочных. Закрыв глаза, он быстро производит подсчеты и говорит, что если на первой маслодавильне со всего урожая «Аппассионаты» мы сможем получить примерно двести пятьдесят литров масла в год, то на этой хорошо если получим двести.

— Да, но это же будет масло холодного отжима.

— И там тоже, — заверяет меня он.

— В любом случае двухсот литров нам вполне хватит, — настаиваю я.

Мишель шепотом напоминает мне, что наша доля составит только восемьдесят три или восемьдесят четыре литра, если мы воспользуемся более современной moulin, и примерно шестьдесят пять литров, если остановим свой выбор на этой. Я вопросительно смотрю на Рене, и тот пожимает плечами. Хозяйка, немолодая женщина в сапогах, длинной шерстяной юбке и вельветовой рубашке, со строгим седым пучком на голове, продолжает разговаривать с фермерами, не обращая на нас никакого внимания. Они взвешивают корзины с лиловыми оливками и о чем-то горячо спорят, судя по всему, о цене отжима. Возможно, впервые я начинаю понимать, что производство оливкового масла — это не прекрасная мечта, а бизнес. Выращивая оливки, эти люди зарабатывают себе на жизнь, они работают на земле и полностью зависят от нее. Им, в отличие от меня, не до романтики.

Мне хочется побыть одной, и я выхожу на улицу. Рядом с маслодавильней, под одной с ней крышей находится погреб. Там на каменных полках стоят большие оплетенные банки, литров на двадцать каждая.

— Они называются bonbonnes à goulot large[147], — объясняет подошедший Рене. — В древности римляне хранили оливковое масло в глиняных амфорах, которые делали в Испании, а потом морем отправляли в Италию. А это их более современная версия, если, конечно, здесь можно хоть что-нибудь назвать современным.

Некоторые их этих bonbonnes еще пустые, другие наполнены свежим зеленым маслом, похожим на коктейль из морских водорослей. Судя по его цвету и по густоте струйки, лившейся из-под пресса, масло здесь очень высокого качества.

— Мне здесь больше нравится, — шепчу я Мишелю.

Он смеется:

— Я и не сомневался, chérie. Вопрос только в том, какой пресс больше подходит для отжима масла, а не для декораций к историческому фильму.

— Мне все-таки хочется отжимать здесь, — упрямо говорю я.

Снаружи утро уже сменилось солнечным днем, таким ясным, что мы хорошо различаем далекие очертания Альп. Я закрываю глаза, глубоко вдыхаю пропитанный сосной воздух и чувствую, как солнце греет мне веки.

* * *

Мы возвращаемся к машинам, и по дороге Рене рассказывает нам, что в городке Рокебрюн растет древнее оливковое дерево, на которое стоит взглянуть. Здесь, на Ривьере, несколько городов носят это имя, но он имеет в виду престижный курорт Рокебрюн-Кап-Мартен, расположенный на горной дороге между Монте-Карло и Италией. Мишель хорошо знает это место: он неоднократно бывал там главным образом ради популярного ресторана «Ле Рокебрюн». Еще городок знаменит своими средневековыми домами, вырубленными прямо в скале, и, как выясняется, там растет олива, которой предположительно тысяча лет. Интересно, кто ее посадил? Об этом что-нибудь известно? Это точно не греки, потому что они могли сделать это только на полтора тысячелетия раньше. И не римляне, потому что они начинали отсюда свои походы на север и строили Виа Аурелию, ведущую от Вентимильи в Экс, за тысячу лет до того, как из земли проклюнулся росток. Олива слишком молода и для того, чтобы ее могли посадить сарацины или Карл Великий. Может, Рим преподнес ее Провансу в знак мира и согласия? Тысячелетие спустя после Рождества Христова, то есть примерно в то время, когда было посажено это дерево, Прованс снова вошел в состав Священной Римской империи. Сарацины были изгнаны, и на несколько десятков лет провинция в обмен на независимость приобрела мир и спокойствие, но, увы, это продолжалось недолго. Уже через полтора века Прованс стал частью Тулузского графства, потом попал под власть Барселоны, и так продолжалось вплоть до августа 1944 года, когда союзники освободили Прованс от немцев — событие, свидетелем которому был наш друг Рене. Каким же чудом удалось при всех этих поворотах судьбы выжить благородному дереву, считающемуся одним из самых старых в мире?

Мишель предлагает съездить в Рокебрюн — это около ста километров отсюда — и лично познакомиться с этой замечательной оливой. Я с радостью соглашаюсь, мы прощаемся с Рене и отправляемся в путь.

Всего полчаса спустя мы уже едем по узкому серпантину, который то взмывает вверх, то обрушивается вниз так круто, что у меня перехватывает дыхание, и про себя я молюсь, чтобы у нас не отказали тормоза. При такой езде у водителя нет никакой возможности наслаждаться видами, зато я высовываю голову из окна и любуюсь то возвышающимися впереди кручами, то отвесным каменистым обрывом справа, сбегающим к самому Средиземному морю. Мишель ведет машину уверенно и так быстро, что у меня на глазах от встречного ветра выступают слезы.

Где-то здесь, поблизости, погибла принцесса Монако и бывшая актриса Грейс Келли. Ее машина, не вписавшись в поворот, рухнула в пропасть. Вспомнив об этом, я убираю голову из окна, забиваюсь в угол сиденья и стараюсь смотреть только налево, туда, где над дорогой возносится почти вертикальный утес. Вот тогда-то я и замечаю на его вершине старинный замок с башней, похожий на иллюстрацию к какой-то волшебной сказке.

Мы оставляем машину у подножия скалы и по крутой дорожке пешком поднимаемся в vieux village[148]. К нашему огромному разочарованию, скоро выясняется, что все до одного рестораны закрыты. Здесь это обычное дело: владельцы многих заведений на Лазурном Берегу между пятнадцатым ноября и пятнадцатым декабря делают передышку перед многотрудным сезоном рождественских и новогодних праздников.

Изрядно запыхавшись, мы поднимаемся на красивую, просторную площадь и озираемся. Вокруг не видно ни души, и все-таки городок не кажется покинутым. Посреди площади растет большая олива, окруженная деревянными скамьями. Это, несомненно, очень старое и хорошо сохранившееся дерево, но мне трудно скрыть разочарование: я ожидала увидеть что-то более впечатляющее. Его ствол примерно метра три в обхвате, не многим толще, чем у наших собственных деревьев. Я подхожу к самому краю скалы и любуюсь сверкающим под солнцем морем. Вдалеке виднеется княжество Монако, и его небоскребы кажутся здесь чужими и неуместными. Мишель подходит сзади и обнимает меня.

— Знаешь, по-моему, это не то дерево. Пойдем поищем еще.

Мы не торопясь бредем по vieux village, заглядываемся на черепицу и мощеные улицы, чистые и сверкающие, как крыльцо у хорошей хозяйки, и вдруг наталкиваемся на указатель: «Olivier millénaire»[149].

Счастливые, как мореплаватели, обнаружившие, что идут правильным курсом, мы спешим в направлении, указанном стрелкой, и спускаемся по крутой каменистой тропе. В давние времена по ней наверняка ходили ослики, нагруженные продуктами, которые выращивали внизу, на уровне моря, а потом доставляли к вырубленным в скале домам. Мы идем по следам миллионов других путешественников — воинов, любовников, батраков и землевладельцев, — для того чтобы поклониться священному дереву. И вот — о чудо! — мы видим его в двухстах метрах внизу, растущее как будто прямо из скалы, ничем не огороженное, просто живущее здесь. Изрезанный временем ствол, морщинистый, словно слоновья кожа, ветви, раскинувшиеся подобно щупальцам осьминога, и могучие, крушащие камень корни.

Взявшись за руки, мы с Мишелем в восторге взираем на это чудо творения, а потом, развернувшись, не можем оторвать глаз от сверкающего моря, белой полоски прибоя далеко внизу и городка Кап-Мартен, где любит бывать королева Елизавета, как-то провел лето Уильям Йетс и утонул архитектор Ле Корбюзье.

Здесь тепло, очень тихо, и меня охватывает чувство какого-то удивительного покоя и гармонии. Наверное, все дело в присутствии этого великолепного живого организма, вот уже десять веков охраняющего данный кусок земли, а сейчас и нас вместе с ним.

Высоко над синим морем кружат несколько дельтапланеристов, издалека похожих на птиц. Налюбовавшись на них, мы возвращаемся в город и идем к замку. Из распахнутых окон домов доносится французская и итальянская речь. Это неудивительно, ведь мы находимся на границе двух культур, а сам городок появился на свет, когда Италию и Францию еще не разделяла граница.

В билетном киоске я покупаю буклет, и из него узнаю, что нам предстоит увидеть старейший замок во Франции, построенный во времена Каролингов графом Конрадом Первым из Вентимильи для защиты все от тех же сарацинов. Позже его приобрело и неоднократно перестраивало семейство Гримальди, которое и поныне правит в Монте-Карло.

Как же повезло этому маленькому городку, который может похвастаться и самым старым во Франции замком, и одной из старейших в Европе олив! Еще в буклете говорится, что жители Рокебрюна верят, что, создавая их город, Господь пребывал в особенно благостном расположении духа, а потому они считают своим святым долгом заботиться и беречь все, что их окружает. Молодцы! Вот почему в Рокебрюне такие сверкающие чистотой улицы и ухоженные дома. Его обитатели честно заслужили право ежедневно наслаждаться формой тысячелетней оливы и видами, от которых захватывает дух.

* * *

Звонит Рене, чтобы сообщить: та moulin, которую я выбрала, закрывается. Подумать только — работала триста лет и закрывается именно в ту зиму, когда мы решили привезти на нее наш урожай!

— Как же так? — огорчаюсь я.

— Говорят, она не соответствует санитарным нормам Евросоюза.

Разумеется, он советует нам воспользоваться его любимой маслодавильней. Полдюжины ящиков с оливками стоят в темном сарае, и их содержимое может прокиснуть, если мы немедленно не отвезем их на пресс. Тут я вспоминаю, что первая moulin мне тоже очень понравилась, как и ее хозяин, краснощекий, веселый мужчина с круглым животиком, выпирающим из клетчатой рубашки. Он тепло приветствует нас, когда мы доставляем свой урожай, и сразу же окружает заботой и вниманием.

— Venez vite, mes amis! — кричит он, когда из блестящей трубочки начинает сочиться первая слабая струйка масла. — Идите сюда быстрее!

Мы подбегаем, и скоро масло уже бьет в подставленную миску тугой струей. Теперь его можно попробовать, и я дрожу от волнения. Пожалуйста, Господи, пусть оно окажется вкусным!

Мишель, хозяин, которого зовут Кристоф, и я низко склоняемся над десертной ложкой с несколькими каплями масла и сначала вдыхаем аромат. Понравится ли оно нам? Я пробую первой, и шесть пар глаз с надеждой и тревогой смотрят на меня. А мне уже все ясно: наше масло получилось густым и мягким, как бархат, с легким запахом перца и лимона.

— Боже, оно великолепно! — в восторге кричу я.

Кристоф набирает в ложку еще несколько драгоценных капель, окунает в них кусок ноздреватого деревенского хлеба и задумчиво жует. Если бы не грохот механизмов, в комнате сейчас повисла бы мертвая тишина. Несколько фермеров, привезших на пресс собственный урожай, столпились вокруг нас и, кажется, тоже волнуются. Французы обожают такие petits драмы.

Наконец Кристоф громко объявляет:

— Beurre du soleil. — Солнечное масло. И после небольшой паузы добавляет столь важное для нас слово: — Extra!

Все поздравляют нас, жмут руки, целуют, хлопают по спинам и, разумеется, наливают вино, а мы с Мишелем смеемся и буквально лопаемся от гордости.

* * *

В саду за обеденным столом Мишель и Ванесса разливают наше первое масло из пятилитровых пластиковых канистр, предоставленных Кристофом, по бутылкам: мы все лето отбирали, мыли и копили самые красивые и необычные именно для этой цели. Кларисса рисует изящные этикетки, и вечером, собравшись перед камином, мы вписываем в них дату и наклеиваем на бутылки. Потом приятель Ванессы Жером грузит их в тачку в увозит на хранение в прохладную и темную летнюю кухню. Там за несколько недель масло отстоится и приобретет дивный золотисто-лимонный цвет.

Опять приближается Рождество, и на этот раз мы намерены отметить его шумно. По радио идет прямая трансляция рождественских гимнов из собора Парижской Богоматери. По всему дому плывет праздничный аромат от голубой ели, которую Мишель привез из Канн. В честь нашего первого урожая мы украсили ее только золотистыми игрушками и стеклянными гирляндами.

В этом году девочки проводят рождественские каникулы с нами, а вместе с ними приехал и Жером, ему уже исполнилось восемнадцать, и он необычайно хорош собой. Когда пару раз я просила юношу помочь мне на кухне, Ванесса нежно шептала мне на ухо: «Пожалуйста, chère Кэрол, постарайся не кокетничать с Жеромом». Через пару дней к нам приедут Анни и Роберт, родители Мишеля, а в канун Нового года — и моя мама. Отец и сестра работают в шоу-бизнесе, и сейчас у них самая горячая пора, поэтому они останутся в Англии. И все-таки праздник будет многолюдным и веселым. У нас уже есть духовка — пока она одиноко стоит посреди будущей кухни, — а значит, будет и индейка! Я смазываю ее нашим собственным оливковым маслом, и мы решаем отметить этот важный и торжественный момент шампанским. К аперитиву я быстренько готовлю брускетту: раскладываю на тонких ломтиках хлеба кружочки помидоров, только что сорванных на собственном огороде, посыпаю сухими провансальскими травами и отправляю в гриль. Горячие тосты я украшаю листиками свежего базилика, тоже собственного, поливаю все это собственным оливковым маслом и посыпаю перцем (не собственным).

Мы рассаживаемся за длинным столом в саду и наслаждаемся последним в этом году теплом. Позже, когда солнце скроется за верхушками кипарисов, мы все уйдем в дом, и там каждый найдет себе занятие по вкусу: одни будут читать, другие слушать музыку, а кто-то просто подремлет перед камином. А я на несколько часов улизну в свой кабинет и распечатаю сценарий, который Мишель после праздников увезет в Париж. Он уже нашел клиентов, готовых прочитать его. Потом я собираюсь отключить компьютер и на несколько дней забыть о работе. Мне хочется немного расслабиться и отдохнуть вместе со своей семьей.

Снаружи сгущаются тени, и небо раскрашивается розовыми закатными полосами. Моя работа закончена. Я провожу рукой по тринадцати только что отпечатанным стопкам сценария и подхожу к окну. Над морем уже совсем темно, и мне не видно ни крепости, ни тюрьмы, в которой был заточен Человек в Железной Маске, ни даже самих Леренских островов. Но они навсегда запечатлены в моей памяти и в моем сценарии. Действие нескольких серий происходит на Сент-Маргарите.

Из окон гостиной доносится смех и музыка. Там ждут меня, но я не спешу присоединяться к шумной компании. Я стою у окна, рассматриваю свое отражение в стекле и думаю о том, чего нам удалось достичь. После многих лет поисков я, кажется, наконец-то нашла свой дом. Мы приобрели чудесных новых друзей. Мы не только потребляем, но и производим собственное масло. У меня есть сценарий, который можно будет продать. Если повезет, он поможет нам окончательно рассчитаться с мадам Б. Содержание дома и фермы отнимает у нас массу сил и средств, но, кажется, мы справляемся. И год, на счастье, получился урожайным. И все-таки что-то беспокоит меня. Разве может жизнь быть такой хорошей? Разве я заслужила такое счастье? А что, если его отнимут у меня? Именно сейчас, когда я в него поверила и потому стала вдвойне уязвимой?

Углубившись в свои мысли, я не сразу слышу шум подъехавшего фургона. Он останавливается у самого дома, и я спешу вниз.

— Что это? — спрашиваю я, обращаясь ко всем сразу. — Мы кого-то ждем?

Мишель вскакивает с кресла и, позвав с собой Жерома, выходит на улицу. Девочки не отвечают, занятые каждая своим делом: Кларисса рисует, а Ванесса в наушниках слушает магнитофон — она учит русский язык. Виски, последний оставшийся у нас щенок, спит у нее на коленях. Снаружи доносятся несколько мужских голосов.

— Вы знаете, что происходит? — снова спрашиваю я, но девочки по-прежнему не реагируют.

Заинтригованная таким отсутствием интереса, я опять подхожу к окну и вижу, что у задней двери машины стоит Хашиа с четырьмя своими соотечественниками. Мишель забирается в фургон и дает ему какие-то указания. Нам явно что-то привезли, но вот только что?

— Девочки, вы знаете, что там происходит?

Они продолжают делать вид, что не слышат, и я уже собираюсь рассердиться, но тут из фургона достают какое-то удивительное растение в похожем на блюдце или спутниковую антенну глиняном горшке. Наверное, он очень тяжелый, потому что Жером и арабы с трудом доносят его до крыльца, на котором уже жду их я.

— Что это?..

— Куда его поставить? — перебивает меня Мишель.

Я растерянно оглядываюсь. Половина гостиной занята елкой, вторая завалена подушками, рождественскими подарками, свитерами, и куртками. Мишель принимает решение сам.

— Сюда, — командует он.

Пятеро мужчин, пыхтя и отдуваясь, вносят горшок в комнату, ставят на пол и, пожав нам руки, удаляются. Мишель провожает их и сразу же возвращается, а я не могу оторвать глаз от его подарка. Вернее, от моего, потому что это чудо явно предназначается мне.

— С Рождеством тебя, chérie, — шепчет Мишель и целует меня в губы. — Ему, конечно, не тысяча лет, но оно самое старое из всего, что я мог найти.

У этого потрясающего подарка прямой ствол высотой примерно шесть футов, толстый, как нога носорога. Из прикрепленной к горшку этикетке явствует, что ему сто пятьдесят лет, он родом из Южной Америки и называется бокарнея. Самое удивительное, что деревце растет в плоском, как тарелка, горшке. У него что, вообще нет корней? Все, улыбаясь, смотрят на меня, а я поворачиваюсь к Мишелю, целую его и едва слышно шепчу:

— Merci.

Благодарность к этому человеку за его любовь переполняет меня, и все остальные слова застревают в горле. Все мои недавние страхи испаряются. Чего мне бояться? Мы вполне заслужили право на счастье.

Черные дни

В конце января (месяца, про который Матисс говорил, что его серебристый, богатый оттенками свет не может не вдохновлять художника), после того как с ветки будет снята последняя оливка, начнется обрезка деревьев. Увы, нас с Мишелем в это время здесь уже не будет. Хашиа, несколько дней назад уехавший в Алжир, чтобы провести окончание Рамадана вместе со своей женой, семью сыновьями, одной дочерью и шестнадцатью внуками, вернется и будет присматривать за домом и Безимени. Ванесса и Жером согласились задержаться на пару дней и дождаться его. Уезжая, Ванесса заберет с собой Виски. А нам с Мишелем надо работать. Очень жаль, но мы пропустим и ежегодный праздник оливы, который проводится в Провансе в последнюю субботу января. В этот день на улицах многих городков и деревень хозяева маслодавилен и фермеры будут устраивать дегустацию своего масла и просто веселиться. Ближайший к нам праздник состоится в Валлорисе, и в нем, по словам Рене, примет участие и Кристоф. Одетые в прованские национальные костюмы, они с сыном будут предлагать всем попробовать масло, произведенное на их предприятии, и даже привезут с собой маленькую действующую модель пресса.

Мы же с Мишелем возвращаемся к своей холостяцкой жизни: он — в Париже, я — в Лондоне. Снова мы будем встречаться урывками, видеться только в редкие выходные дни, а свою тоску друг по другу заглушать работой. Мы вроде бы возвращаемся к своей настоящей жизни, но я уже не уверена, что эту жизнь в сером, шумном и жестком городе можно назвать настоящей. Раньше мне приходилось слышать от друзей, приехавших в Лондон из каких-нибудь далеких, тихих уголков, жалобы на то, что они никак не поймут, где же их дом. Теперь я и сама начинаю чувствовать то же самое, хотя и провела в разъездах всю свою взрослую жизнь. Однако сейчас мое сердце останется во Франции. Здесь я просыпаюсь по утрам с мыслью, что нахожусь именно там, где хочу быть. Здесь я купаюсь, вожусь в саду, часами хожу по рынку, выбирая выросшие на солнце продукты и только что пойманную рыбу, болтаю с продавцами, а потом закрываюсь в своем кабинете и пишу.

А с Англией меня связывает только работа да воспоминания. Глядя в окно репетиционного зала, я мечтаю о деревьях и травах, о собственных козах и винограднике и о мужчине, которого я так страстно люблю. В конце дня заскакиваю в местный супермаркет, иду с тележкой вдоль длинных, освещенных неоновыми лампами полок, хватаю какой-нибудь заранее вымытый и упакованный в целлофан салат, а потом поднимаюсь в свою маленькую квартиру и с благодарностью захлопываю за собой дверь в городскую бессмысленную суету. А утром опять встаю и иду на работу и, пока какая-нибудь малознакомая женщина гримирует меня, переживаю из-за лишних килограммов, новых морщин и прочих проблем, появляющихся у актрисы, когда ей перевалило за сорок.

А кроме того, поскольку я теперь редко бываю в Англии, все меньше становится мест и людей, которых привыкла считать своими. Друзья звонят реже и главным образом в том случае, если собираются на юг Франции и хотят заглянуть к нам на пару дней. А еще реже звонит мой агент, и роли, которые могла бы сыграть я, достаются другим актрисам, оказавшимся в нужное время в нужном месте. Создается впечатление, что все они думают, будто я переехала на Луну.

Когда я рассказываю о своей дилемме Мишелю, он удивляется: «Не понимаю, зачем тебе надо выбирать что-то одно. Почему бы не получать удовольствие и от того, и от этого. Живи сразу в нескольких мирах, это же здорово!» Может, и правда я зря все усложняю?

* * *

День святого Валентина Мишель проводит в Монте-Карло на телевизионном фестивале и неделю живет на ферме. Я снимаюсь в Уэльсе и вырваться никак не могу. Он присылает мне дюжину красных роз, я отвечаю ему тем же. А вечером в моем номере звонит телефон. В трубке я слышу обычный фестивальный шум, голоса, звон бокалов. От веселого голоса Мишеля у меня больно сжимается сердце — я так сильно по нему соскучилась!

— Англичане подписались! — торжествующе кричит он.

Я даже не сразу понимаю, о чем идет речь. Для того, чтобы снять сериал по моему сценарию, потребуются совместные усилия нескольких партнеров, а поскольку главная героиня — английская девочка-подросток, то и участие какой-нибудь британской телесети было бы очень желательно. В Монте-Карло Мишель решил сделать первую попытку найти финансирование для нашего фильма, и сразу же такая удача. Я вне себя от радости.

— Ты никак не сможешь прилететь сюда на пару дней, чтобы встретиться с директором драматической редакции?

Ну что ж, кажется, в выходные съемок у меня не будет. Я могу на машине доехать до Лондона, а там сесть на самолет и… Да!

Встреча состоится в субботу на вилле. Соотечественник директор только рад поводу на пару дней задержаться на юге Франции и немного отдохнуть от утомительного дела покупки и продажи телепрограмм. Он с удовольствием принимает приглашение на ланч.

Февраль на Лазурном Берегу традиционно дождливый месяц, и на всякий случай я накрываю стол в доме. Через высокие французские окна столовой открывается вид на четыре плавно спускающиеся вниз террасы и Средиземное море. Я не могу отвести глаз от наших олив. После обрезки они стали ниже, а широко раскинувшиеся, прореженные ветки распластаны над самой землей, и издалека деревья напоминают кружащихся дервишей.

Возможно, главная прелесть «Аппассионаты» состоит в том, что она всегда разная и никогда не устает удивлять нас. Холмы, горы, рощи и водная гладь залива преображаются вместе с погодой, временем года и каждым часом суток. Цвета сменяют друг друга, как в калейдоскопе, тени то сгущаются, то почти исчезают, и запахи становятся то дразнящими и сладкими, то терпкими и острыми, то горьковатыми. Сейчас, в феврале, солнце на время покинуло нас, над виллой низко повисло жемчужно-серое небо, и на его фоне деревья кажутся черными скелетами, которые навсегда оставила жизнь. Только на голых ветках миндаля уже начали распускаться бледные, нежно-розовые бутоны. Гор на горизонте совсем не видно, и кажется, там просто сгустился зимний сумрак, а зловеще-серое море лишь кое-где оживляется бледными серебряными бликами.

Мне «Аппассионата» нравится и такой, и я ужасно рада вновь оказаться дома. Огорчает меня только поведение Безимени, которая сердится на меня и отказывается подходить, когда я ее зову. Не знаю, оскорблена ли она тем, что у нее отобрали всех щенков, или моим долгим отсутствием, но помириться с ней, несмотря на все старания, мне так и не удается. Самое обидное, что к Мишелю она постоянно ласкается и охотно играет с ним.

С улицы я слышу кашель старого «мерседеса» Мишеля. Он ездил на вокзал в Канны встречать Гарольда. Я давно знакома с этим симпатичным, доброжелательным англичанином, который всю жизнь проработал в скупо финансируемой редакции детских и юношеских программ (я никогда не могла понять, почему именно на юношестве телевизионные боссы считают возможным экономить). Я выхожу на террасу, чтобы поздороваться.

— Э-ге-ге! — кричит мне снизу Гарольд.

Я улыбаюсь, когда вижу, что, несмотря на сезон, он приехал в белом льняном костюме и надвинутой на лоб панаме. Под локтем у него крепко зажат номер «Таймс», и он очень похож на типичнейшего британца, словно сошедшего со страниц одного из рассказов Сомерсета Моэма.

Гарольд прочитал мой сценарий, и тот ему очень понравился. Он говорит о будущих съемках так, словно они начнутся уже завтра, и мы с Мишелем заражаемся его энтузиазмом. По мнению Гарольда, нам надо срочно набирать съемочную группу и приступать к увлекательному процессу поисков натуры. Он готов выделить нам весьма щедрую сумму на подготовительный период, а значит, Мишель может спокойно и не торопясь заниматься поиском остальных партнеров. Итак, все деловые вопросы решены к нашему взаимному удовлетворению, и за десертом Гарольд с удовольствием делится с нами последними телевизионными сплетнями, не забывая при этом отдавать должное сыру brie de Меаих и яблочному торту. Уже в сгущающихся сумерках Мишель увозит Гарольда в аэропорт, и тот долго машет мне из окна автомобиля своей панамой.

Вечером, сидя у камина, мы с Мишелем обсуждаем два волнующих меня вопроса. Первый — это поведение Безимени. Наверное, мы поступили жестоко, оставив ее одну и отобрав у нее всех щенков, и меня мучают угрызения совести. Второй — это, разумеется, съемки нашего сериала. Как только я закончу работу в Уэльсе, Мишель наймет директора картины — у него уже есть кто-то на примете, — и, если повезет, летом мы сможем начать съемки первого фильма по моему сценарию.

* * *

Каким-то чудом — а любой, работающий в киноиндустрии человек подтвердит, что это именно чудо, — все деньги поступают на счет будущей картины вовремя. Подобранные Мишелем партнеры: солидная французская телесеть, наш типичный англичанин, польское государственное телевидение и известная немецкая компания — переводят обещанные суммы без задержек и проволочек, и мы можем начинать работу. Большую часть лета вместе с продюсером и художником мы ездим по разным странам, встречаемся с представителями телекомпаний, выслушиваем их замечания и предложения и вносим необходимые изменения в сценарий. Ближе к осени должны начаться съемки, и я буду играть мать главной героини. По сценарию большинство сцен с моим участием происходит на острове Сент-Маргарет, и, значит, я смогу каждый вечер возвращаться с работы домой. Будущее рисуется мне в ярко-розовом свете.

В мае мы находим очень славную девочку на главную роль и подбираем остальных исполнителей. Через три недели будут построены декорации в Лондоне, а оттуда съемочная группа переберется в Париж. Оказывается, вся эта подготовка к съемкам — страшно увлекательный процесс, и мне очень нравится находиться по другую сторону камеры.

Вместе с исполнительным продюсером и художником нам еще предстоит съездить в Польшу: в Варшаву, Краков, Гданьск и Белосток, город у самой границы с Россией. Там нам надо будет найти польских реквизиторов и бутафоров и договориться о постройке декорации: деревянной ветряной мельницы, которая должна сгореть в кадре. В Париже и Лондоне помощники художника, реквизиторы и костюмеры уже закупают все необходимое, снимают мерки, рисуют, красят и шьют.

Я летаю как на крыльях и чувствую себя совершенно счастливой, но за ужином накануне моего отлета из Парижа Мишель упоминает о «маленькой тучке, возникшей на горизонте». Англичане, вовремя приславшие деньги на подготовительный период, задерживают следующий перевод. Я плохо разбираюсь во всех этих сложных финансовых вопросах, но Мишель объясняет, что, по договоренности, они должны были перевести деньги на съемки первыми, потом наступала очередь французской компании, затем польской и так далее до самого завершения монтажа и озвучивания.

По наивности или потому, что последнее время постоянно пребываю в состоянии радостного возбуждения, я не сразу проникаюсь серьезностью ситуации. Гарольд с Мишелем сняли вместе уже не один сериал, два или три из них получили призы на международных фестивалях, а компания, которую представляет Гарольд, — известная и вполне солидная. Наверное, все дело в какой-нибудь банковской задержке, да? И тут Мишель сообщает мне, что телесеть так и не вернула ему подписанного контракта. Такое случалось и раньше: пару раз контракты возвращались только после окончания съемок, но деньги тогда все-таки переводились вовремя.

Лишь теперь я начинаю понимать, чем все это грозит, и откладываю вилку.

— Тебя это беспокоит? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Нет, не особенно, — пожимает плечами Мишель, и я понимаю, что он блефует.

Подобно капитану терпящего бедствие корабля продюсер никогда — никогда! — не должен поддаваться панике, а если уж такое случилось, он до последнего скрывает свой страх. За годы работы Мишель развил это умение до совершенства.

— Расскажи мне, что может случиться в худшем случае, — еле слышно прошу я.

Эта просьба неожиданно выводит Мишеля из себя.

— Почему ты вечно думаешь о худшем случае? — резко спрашивает он.

— Не сердись, пожалуйста. — Я тяну к нему руку, но, не обращая на нее внимания, он встает и идет к буфету за штопором.

Пока Мишель выдвигает и задвигает ящики, я мысленно подсчитываю, скольким членам съемочной группы из разных стран мы уже начали выплачивать зарплату. Если англичане не переведут на нее деньги, что же мы будем делать?

— Бюджет на подготовительный период, наверное, уже закончился и… — У меня вдруг пересыхает во рту, и я не заканчиваю предложения.

Мишель бросает на меня мрачный взгляд и открывает бутылку.

— Французы перевели несколько сотен тысяч авансом, — говорит он, наполняя бокалы.

— Так, значит, никакой проблемы пока нет? — умоляюще спрашиваю я.

— Нет. Наверное, нет. Зря я тебе об этом рассказал.

Ночью с открытыми глазами я лежу рядом со спящим Мишелем. Я вообще нередко страдаю бессонницей, а уж после разговора за ужином мне есть о чем подумать и побеспокоиться.

Утром мы расстаемся на несколько недель. Я обещаю позвонить из Варшавы, он обещает держать меня в курсе. Прощание получается нервным и скомканным, и мне очень не хочется уезжать.

— Все будет хорошо, — успокаивает меня Мишель.

Я киваю и отправляюсь в аэропорт, а он остается дежурить у телефона.

* * *

Польша поражает меня. В Варшаве настроение обновления и перемен удивительным образом смешалось с духом давно утраченного, а теперь возрождающегося рыцарства, и этот пьянящий коктейль моментально ударяет в голову. На улицах буйствуют яркие краски, словно вырвавшись из плена после долгой коммунистической серости. Груз прошлого, еще не успевшего стать историей, одновременно и притягивает и отвращает меня. Кварталы новых уродливых домов давят и вызывают желание бежать и спасаться. Зато в старом городе, практически выстроенном заново после войны, я подолгу засиживаюсь в уютных кафе, слушаю аккордеон и мелодичную болтовню официанток, хорошеньких, улыбчивых и по-девичьи кокетливых, независимо от возраста. Я понимаю, что мне будет бесконечно интересно снимать здесь фильм и работать с этими людьми, которые смотрят на мир совсем другими глазами и которые, в отличие от меня, познали тяжесть духовной и творческой несвободы. Я постараюсь отразить все это в своем сценарии. В нем рассказывается о девочке, вновь обретающей себя после тяжелого развода родителей. И Польша тоже вновь обретает себя после долгих лет власти коммунистов.

Работа у нас ладится. Между нами и польскими коллегами царит полное взаимопонимание, но, к сожалению, все занимает очень много времени, потому что каждое слово приходится переводить. Переводчица, предоставленная польским телевидением, милая Гражина с пухлым, сияющим личиком, ярко-синими веками и толстым слоем туши на ресницах, к сожалению, не слишком профессиональна и довольно ленива. Она с трудом привыкает к западной манере работать и откровенно жалеет о тех временах, когда в половине пятого могла спокойно уходить домой. Кроме того, она очень романтична и с придыханием рассказывает нам о том, как они с мужем голодают и живы одной любовью. Но при этом всякий раз, когда она видит валюту или украшения, ее накрашенные глаза загораются сорочьим блеском и она подбирается поближе, надеясь на подарок. Как и всё в этой удивительной стране, Гражина полна парадоксов.

Как-то вечером после одиннадцати часов езды по проселочным дорогам в машине без амортизатора я, едва волоча ноги, возвращаюсь в отель. Дежурная передает мне записку, оставленную еще утром: Мишель просит срочно с ним связаться. С трудом дозвонившись — международная связь тут работает из рук вон плохо, — я слышу его голос и сразу же понимаю, что меня ждут плохие новости.

— Англичане отказались от участия, — сообщает он, и я даже не удивляюсь.

— Почему? — только и удается выдавить мне.

— У них там какие-то перестройки на канале. И, кажется, Гарольда собираются отправить на пенсию.

— Бедный Гарольд, — вздыхаю я, еще не до конца понимая, чем все это нам грозит.

Мишель уже давно привык к подобным кризисам в кинопроизводстве. Актеров, если только они не вложили в фильм собственные деньги, они обычно не касаются. Тем более пугает меня этот новый поворот событий.

— И что теперь? — спрашиваю я, немного справившись с шоком.

Мишель долго молчит, и я слышу только потрескивание в трубке.

— Я сегодня совещался с немцами и французами, — говорит он наконец, — и они согласны ускорить перевод своей доли. Нас это, конечно, не спасет, но хотя бы пока мы можем продолжать работу и платить людям. Завтра я прилетаю в Варшаву и буду разговаривать с Агнессой.

Агнесса возглавляет драматическую редакцию на государственном телевидении. Вот, кстати, еще один польский сюрприз — женщины занимают здесь очень серьезные должности. Я рада, что завтра прилетает Мишель, хотя меня и огорчает причина, заставляющая его это делать. Мы прощаемся, и у него такой усталый голос, словно ему тысяча лет. Ночью я опять почти не сплю.

* * *

Вечером я встречаюсь с Мишелем и исполнительным продюсером в баре отеля, и они сообщают мне, что переговоры с польской стороной прошли довольно удачно. Полякам нравится наш проект, и они готовы удвоить свою долю в его финансировании. Я по наивности радуюсь и уже считаю, что все наши проблемы решены, но Мишель мягко объясняет мне, что, поскольку Польша не очень богатое государство и ее валюта не конвертируется, свою долю они предлагают выплатить, так сказать, «натурой». Я ничего не понимаю.

— Это означает, что поляки готовы предоставить нам благоприятные условия здесь, в Польше: отели, аппаратуру, технический персонал, еду…

Я по-прежнему не совсем понимаю, чем все это может обернуться для нас, но, судя по лицам мужчин, перспективы не слишком радужные.

— Такие вещи нас, актрис, обычно не касаются. Мы зубрим роль, переодеваемся в костюм, и нас везут на съемки, только и всего, — смеюсь я в надежде немного развеселить их, но никто даже не улыбается. — Ну растолкуйте же мне! — требую я.

— Теперь нам придется снимать в Польше больше серий, чем мы сначала планировали, — объясняет исполнительный продюсер. — А это значит, что нам, а вернее, тебе придется переписать часть сценария.

— Переписать?

— Ну да. Раньше действие начиналось в Лондоне, теперь должно начинаться в Париже. Раньше в Польше мы планировали снять только две серии, теперь придется снимать четыре.

— Но это же невозможно!

— Иначе ничего не получится.

— Я постараюсь, — бормочу я, совершенно не представляя, как буду выполнять обещание.

Вечером в номере Мишель признается мне, что нам все-таки не хватает почти полумиллиона фунтов. Завтра утренним рейсом он вернется в Париж и будет искать там дополнительные источники финансирования.

— Может, проще вообще все отменить? — в отчаянии спрашиваю я.

Нет. Мы уже слишком глубоко завязли, и за разорванные контракты придется платить такие штрафы, что дешевле будет продолжать.

Он уезжает, а я остаюсь и, перед тем как взяться за работу, еду на студию, где встречаюсь с Агнессой и редактором. От них я узнаю, что должна включить в сценарий несколько эпизодов, связанных с историей Польши. Я даже не решаюсь спросить, какое отношение история Польши имеет к истории английской девочки, разыскивающей своего отца. Я помню только, что до начала съемок осталось десять дней, и за это время мне надо полностью переписать пять серий, что практически невозможно, потому что тринадцать серий отняли у меня почти целый год.

В мой номер приносят все, что требуется для работы. Мне регулярно доставляют еду и литры крепкого черного кофе. Три человека вносят в комнату доисторический, огромных размеров принтер, который в Париже занял бы достойное место в антикварном магазине, и пачки бумаги для распечатки сценария. Вставая из-за стола, чтобы немного размяться, я каждый раз спотыкаюсь либо о принтер, либо о переплетение проводов на полу.

Двое суток я работаю без сна и чувствую себя виноватой, если делаю перерыв, чтобы почистить зубы. К утру третьего дня переписаны две главы, а я буквально валюсь с ног от усталости. Мне совершенно необходимы хоть какие-нибудь положительные эмоции, а потому я звоню Хашиа и, едва услышав в трубке его веселый голос, сразу же чувствую прилив бодрости.

— Как у вас дела? — вопит он.

Хашиа до сих пор считает, что при междугородних телефонных разговорах надо кричать погромче.

— Отлично, — вру я. — Как там Безимени?

Он уверяет, что на ферме все в порядке, и на душе у меня становится легче. Безимени охотно усыновила четырехмесячного щенка золотого ретривера, которого мы купили специально для нее. Я закрываю глаза и представляю себе, как они вдвоем носятся по залитым солнцем террасам. От одной только этой картинки у меня прибывает сил. Какое счастье, что у нас есть «Аппассионата» и что там все хорошо.

Выясняется, что, пока я была отрезана от мира, в драматической редакции польского телевидения решили, что в моем сценарии не хватает сцены погони, разворачивающейся не где-нибудь, а на знаменитых польских опаловых шахтах.

— Что? — поражаюсь я, не сразу даже понимая, чего от меня требуют. — Но это же история о тринадцатилетней девочке, ищущей своего отца!

Это не важно, возражают они, погоня прекрасно впишется в сюжет. Мне вручают толстую папку материалов о месторождениях и добыче опалов (все на довольно сомнительном английском) и отправляют в отель писать дальше.

Приятное разнообразие в мое одиночное заточение вносит только звонок Мишеля. У него хорошие новости: в Париже он нашел независимую компанию, готовую вложить в фильм недостающую сумму. Погоня на шахте после этой новости двигается гораздо веселей. Может, моей героине стоит найти пару камешков?

В пятницу я понимаю, что если немедленно не выберусь из отеля, то скорее всего сойду с ума. За несколько дней я спала едва ли четыре часа. Я выбираюсь в холл, и от вида множества снующих по нему людей у меня начинает кружиться голова. Я звоню нашему исполнительному продюсеру и прошу передать ему, что четыре серии готовы, и пусть говорит что хочет, но сегодня вечером я буду обедать в городе и приглашаю его и художника, потому что вконец одичала без человеческих голосов и смеха.

Вечером мы вчетвером (к нам присоединился еще режиссер, только вчера прилетевший из Англии) сидим в симпатичном ресторане в старом центре и едим рыбу, запивая ее водкой. Я пьянею после первой же рюмки и уже с трудом воспринимаю слова продюсера и художника, которые наперебой сообщают мне последние новости. Звонил мэр Белостока и пытался запретить нам сжигать уже выстроенный макет мельницы, со смехом рассказывает художник. Почему? Из соображений пожарной безопасности? Ничего подобного. Просто макет ему очень понравился, и он решил сохранить его как приманку для туристов. Мы хохочем до слез и заказываем еще водки. Ресторан постепенно заполняется, на всех столиках зажигаются свечи, а аккордеонист в национальном костюме исполняет бесконечно романтичные серенады. Жизнь снова кажется прекрасной. Деньги, слава богу, найдены. Режиссер оказался чудесным парнем и легко вписался в нашу команду. Через неделю начнутся съемки, в том случае, разумеется, если мой новый сценарий будет принят. И тогда я смогу вернуться на «Аппассионату» и все остальные доработки присылать оттуда факсом. Я так соскучилась по своему саду, оливковым деревьям, собакам и, главное, по моему любимому кабинету с его книжными полками и солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели в ставнях.

Конечно, если сценарий не будет принят, будущее окажется совсем другим: съемки откладываются, финансирование оказывается под угрозой, съемочная группа простаивает… Но об этом лучше пока не думать. Завтра — нет, уже сегодня — на студии состоится встреча всех участников проекта, и на ней будут обсуждать, а возможно, и критиковать мою работу. Настоящее боевое крещение для начинающего сценариста.

В отель я возвращаюсь в два часа ночи и у себя в номере нахожу записку: Мишель просил срочно с ним связаться. Несмотря на поздний час, я набираю его номер и трезвею от первых же слов:

— Твой отец… он заболел. Тебе надо позвонить в Англию.

Я бросаю трубку, не дав ему договорить, и следующие полчаса безуспешно пытаюсь дозвониться до мамы. Наконец она снимает трубку. У нее запыхавшийся голос.

— Мы только что вернулись из больницы.

— Из больницы? — глупо переспрашиваю я.

— Ты все равно ничем не поможешь.

У отца был инсульт. Сейчас он в больнице, парализованный и без сознания. Он может умереть уже сегодня, а может прожить в таком состоянии еще долго.

— Если ты приедешь, он этого даже не поймет. Мы знаем, что у тебя серьезные проблемы, нет смысла рисковать всем, раз это ничего не изменит.

— Да.

Мы прощаемся, и я обещаю перезвонить утром, а потом подхожу к окну, спотыкаясь о проклятый принтер, опускаюсь в кресло и сижу всю ночь, глядя на безлюдную черную площадь. Уснуть мне так и не удается. Я думаю о папе, о том, что он умирает сейчас в Англии, такой далекой, такой непохожей на эту страну с ее грязно-серыми следами коммунизма, быстро нарождающейся мафией, еще живыми воспоминаниями о концентрационных лагерях и страстной мечтой о новой жизни, в которой никто не запрещает поп-музыку, и даже дети курят травку, и открыт секрет счастья. В моем сценарии девочка ищет своего отца-музыканта, и здесь, в Польше, она находит его и снова теряет. А мой отец, который умирает сейчас на больничной кровати, тоже был музыкантом, и именно о нем я думала, когда писала эту историю. Мне так хотелось рассказать ему об этом, отвезти его на наши острова, показать крепость, где происходит развязка сценария. Я закрываю усталые глаза и вижу летний полдень на «Аппассионате» и папу в шезлонге у бассейна в окружении собак и щенков.

С первым утренним светом я спускаюсь в ресторан. Там еще совсем пусто. Я заказываю кофе сонному официанту. Он уходит, а я вдруг совершенно ясно слышу голос отца: «Кэрол, Кэрол, девочка моя, это папа». И теперь я уже не сомневаюсь: несмотря на всю лежащую на мне ответственность, несмотря на то что начало съемок зависит сейчас только от меня, а полякам может не понравиться переписанный сценарий, я должна ехать к отцу. Хотя бы на один день. Сегодня суббота, а в понедельник утром я могу вернуться и опять впрячься в работу.

Я спешу к стойке в вестибюле и там выясняю, что уехать из Польши не так просто, как я думала. Сегодня есть только один прямой рейс на Лондон, но все билеты распроданы не только на него, но еще на пять дней вперед. А что, если полететь через Париж? Амстердам? Через Франкфурт? Портье искренне мне сочувствует и обещает сделать все, что можно. Я возвращаюсь в ресторан и выпиваю еще несколько чашек кофе, а потом звоню продюсеру. «Ну конечно же тебе надо ехать, — твердо говорит он. — Я отвезу тебя в аэропорт».

Каким-то чудом свободное место находится, и я лечу в Лондон через Берлин. Времени до рейса совсем мало, и за торопливым завтраком мы с продюсером обсуждаем рабочие моменты. За ночь он успел просмотреть переписанные сцены, и они ему понравились. По его мнению, проблем с драматической редакцией не возникнет. В субботу и воскресенье он вместо меня посетит запланированные совещания, выслушает и запишет все замечания польской стороны, а утром в понедельник познакомит с ними меня. Я молча киваю, не понимая и половины из того, что он говорит. Все мои мысли сейчас только о том, что ждет меня в Англии.

* * *

Тридцать шесть часов спустя, вечером в воскресенье, я опять в своем номере в варшавском отеле. Здесь ничего не изменилось, только горничная застелила постель да сложила в аккуратную стопку разбросанные по полу листы бумаги. Через четверть часа в баре у меня встреча с директором картины, художником и продюсером: они дали мне полчаса на то, чтобы принять с дороги душ и позвонить маме. Я только что положила трубку. Мама сказала, что два часа назад умер отец. Мой самолет в это время был в воздухе, где-то между Берлином и Варшавой. Я собираю листки со сценарием и иду к лифту. В баре мои коллеги ждут меня с бокалом шампанского, которое стоит здесь целое состояние.

— Ну как, ты готова вернуться к работе?

Я киваю, решив пока не рассказывать им о том, что узнала. Встреча заканчивается только в четыре утра. Прижав к груди сценарий, я бреду к лифту. В душе у меня черная, будто выжженная пустота. Продюсер провожает меня. Он все знает.

— Представляешь, когда ты позвонила мне в субботу утром, я не спал и думал о своем отце. Он серьезно болен. Я думал, что бы я стал делать в такой ситуации. Тебе еще повезло. Мой живет в Австралии.

Я опускаю голову и пристально разглядываю ковер. Повезло?

— Ты сказала Мишелю?

— Нет еще, — качаю я головой. — Похороны в следующий понедельник. Я поеду.

— Конечно. К тому времени ты и так уже уедешь отсюда. Ты хорошо поработала. Спасибо тебе.

Он неловко обнимает меня и уходит.

* * *

Дни идут один за другим, и каждый следующий в точности похож на предыдущий. На студии происходят непрерывные совещания, и пока наш продюсер с жаром защищает мой сценарий от бессмысленного нагромождения драк и погонь, на которых настаивают поляки, я молчу, тупо глядя на стол или на белые стены офиса. Все это меня уже не интересует, хотя я и помню, что от меня сейчас зависит работа очень многих людей. И что сценарий я посвятила своему отцу, которого больше нет.

К концу недели выясняется, что из Варшавы опять невозможно улететь. Ни за какие деньги. Я говорю, что в таком случае арендую машину и поеду на ней до Германии и полечу оттуда. Или пойду пешком. Я уже на грани истерики, но выход опять находится. На этот раз я полечу из Варшавы во Франкфурт, из Франкфурта в Ниццу, а уже из Ниццы — в Лондон. В Ницце мне придется провести ночь, а значит, хоть ненадолго, я смогу заехать домой. Сейчас для меня это особенно важно.

Я звоню Хашиа, чтобы предупредить о своем прилете, а он сообщает мне, что пропала Безимени. В перерывах между совещаниями с редакторами, бухгалтерами и художниками я обзваниваю все собачьи приюты на юге Франции. Собака нигде не появлялась. Я звоню в полицию и пожарным. Они тоже ее не видели. Вне себя от волнения, я звоню ветеринару, и он обещает, что вывесит фотографию Безимени во всех местных магазинах и у себя в лечебнице. На сердце у меня невыносимо тяжело.

Лазурный Берег приветствует меня ослепительным солнцем и тропической жарой. В Варшаве тоже было тепло, но там я почти не выходила на улицу и меня все время знобило, и только сейчас я с удивлением понимаю, что лето в разгаре. Наверное, впервые в жизни я чувствую себя чужой среди всего этого беззаботного курортного веселья. Только на нашей узкой дороге, бегущей по склону среди пламенеющих олеандров и небесно-голубых кустов плюмбаго, я начинаю понемногу приходить в себя, а при виде моих оливковых деревьев наконец-то понимаю, что я дома, и на душе становится чуть-чуть полегче.

На «Аппассионате» меня уже ждет факс от продюсера, сообщающего, что все четыре переписанные серии одобрены и приняты. Полякам они очень понравились. Значит, после того как в Англии я попрощаюсь со своим отцом, мне можно будет вернуться сюда и переписывать первую серию уже в своем любимом кабинете. Съемки начнутся вовремя.

Беда

Лето быстро катится к концу. Толпы отпускников с детьми уже упаковали свои чемоданы и двинулись на север. Первый осенний ветер уносит с побережья въевшийся в него за два отпускных месяца аромат солнцезащитного крема и сдувает со столиков бумажные салфетки. Мы с Мишелем сидим в кафе на пляже. Последние отдыхающие еще нежатся на песке у кромки прибоя, а вокруг нас загорелые, упитанные датчане, немцы, англичане и шведы громко переговариваются, стучат приборами, курят и заказывают ланч.

Мы не виделись несколько недель, но сейчас не смеемся и не спешим рассказать друг другу последние новости, как это обычно бывает после долгой разлуки. Мы молча сидим и смотрим на море. Откуда-то сзади доносится равномерный стук мяча о ракетки — как будто невидимый метроном отмеряет время. Время принимать решение.

Я первая нарушаю молчание:

— Что же мы будем делать?

Через неделю кончаются съемки в Гамбурге, и вся группа — актеры, гримеры, операторы, осветители и костюмеры — двинется в нашу сторону. Авангард из художников и декораторов уже здесь: живет в небольшом отельчике на третьей линии от берега. Рабочий материал уже просмотрен и одобрен всеми участвующими в проекте студиями, а девочка, занятая в главной роли, единодушно признана восходящей звездой. Казалось бы, нам остается только радоваться. Мы так и делали до сегодняшнего утра.

Французская компания, занявшая место британской телесети, обанкротилась. И не они одни. За пару последних месяцев в Париже вылетели в трубу несколько независимых телестудий, и нам грозит та же участь, если в ближайшее время мы не найдем выхода из кризиса. Мишель узнал эту новость уже три дня назад. Ничего не сказав мне, он полетел в Париж для переговоров со своим банком. После долгих колебаний, телефонных звонков и согласований сегодня утром банкиры сообщили ему о своем решении: они дадут нам кредит на продолжение съемок, но только при одном условии.

Хорошенькая загорелая официантка в шортах ставит передо мной тарелку зажаренных на гриле сардин и доливает мне в бокал розовое вино.

— Какое условие?

— Деньги дадут только под залог нашей фермы.

— Заложить «Аппассионату»? Нет! — кричу я.

Люди за соседними столиками перестают жевать и удивленно оглядываются. Мишель вздыхает. Нервы у нас обоих на пределе.

С того момента, как сегодня в полдень Мишель вылез из самолета и сел в машину, я болтала без перерыва, вводя его в курс последних событий на ферме и подготовки к приезду девочек: они прилетают сегодня вечером. Уже пару недель назад, закончив работу над сценарием, я с головой погрузилась в сельское хозяйство, и мне не терпелось поделиться с ним своими проблемами.

— Cicadelles. Такие маленькие белые мушки, меньше моли. Их ужасно много, и они жрут все подряд. Рене говорит, что это настоящая эпидемия. Они отложили яйца на апельсиновых деревьях, и листья совершенно обесцветились. Я их два раза опрыскала, и Хашиа тоже, но это бесполезно. Они просто улетают и нападают на что-нибудь другое. Розы и бугенвиллея тоже болеют. Берешься за листочек — и пальцы сразу же прилипают. Я боялась, что они набросятся на оливы, но они к ним даже не приближаются. Зато на оливах завелся paon. Помнишь, Рене показывал нам такие коричневые пятна на листьях? Так вот, девять деревьев уже заболели. Мишель, а ты почему все время молчишь? Наверное, я слишком много болтаю. Я так рада тебя видеть! У тебя все в порядке?

Вот тогда-то он и сказал мне. Мы уже вышли из машины и переходили улицу, направляясь к кафе.

— Мы не можем отдать им «Аппассионату», — повторяю я и чувствую, как под темными очками на глазах закипают слезы.

Мишель берет свой бокал, делает большой глоток и улыбается официантке, которая ставит перед ним тарелку с пармской ветчиной и зеленым салатом.

— Merci.

Мы начинаем есть, но свежайшая рыба кажется мне безвкусной, будто картон.

— Давай договоримся так, — говорит Мишель. — Ты съездишь в аэропорт за девочками, а я в это время попробую дозвониться еще в пару мест. Может, что-нибудь и получится.

— Каких мест?

— Какой-нибудь кабельный канал в Германии. Или детский канал в Италии. Еще не знаю. Надо подумать.

* * *

Ссора начинается, когда девочки убирают со стола посуду. Без всякого повода. У меня ужасное настроение, потому что перед обедом мы с Мишелем решили, что нам все-таки придется брать деньги под залог «Аппассионаты». Честно говоря, у нас просто нет другого выхода. Съемочной группе надо платить зарплату и вносить аванс за ее проживание в отеле. Правда, мы договорились забыть об этом решении до завтрашнего дня, но у меня не получилось.

Стоя вокруг обеденного стола, мы все орем друг на друга. У меня вспыльчивый характер, а Мишель еще с трудом старается сдержаться. Ванесса бросается на защиту отца и выкрикивает мне в лицо жесткие, горькие слова. Наверное, она права: я не имею никакого права обвинять Мишеля — мне-то точно известно, что он ни в чем не виноват. И все-таки обидно, что девочки так безоговорочно принимают его сторону, ведь я привыкла верить, что мы — одна семья. Бросив на стол грязное кухонное полотенце, я разворачиваюсь и убегаю в спальню и там зарываюсь головой в подушки.

* * *

Раннее утро. Все еще спят. Роса на траве сверкает, как россыпь настоящих бриллиантов. Один вид голубого безмятежного неба успокаивает мои натянутые нервы. Где-то вдалеке кукует кукушка. Я сижу на полуразрушенной каменной стене и с болью в сердце любуюсь пейзажем, который уже привыкла считать своим. Неужели этому скоро придет конец? Как же хорошо нам жилось совсем недавно! Пусть у нас не было денег на ремонт этих живописных руин, но жизнь среди них все равно была волшебно прекрасной. Мне больно думать о том, что я могу все это потерять.

Элла, наш новый щенок, тычется холодным носом мне в руку, требует внимания. Я рассеянно глажу ее по мягкой рыжей шерстке. Безимени так и не нашлась, хотя я развесила объявления везде, где могла. Похоже, она навсегда исчезла, испарилась из нашей жизни. Мы даже не понимаем, как она выбралась с участка. Я обошла всю ограду в поисках дыры и ничего не нашла. И в ее исчезновении я все еще обвиняю себя, хотя вскоре после него и произошло нечто, похожее на чудо.

Это случилось в папин день рождения две недели назад, в жаркий августовский полдень. Я спустилась по дорожке к калитке, чтобы забрать почту, а когда открыла калитку, то снаружи, в темном углу под гирляндами голубого плюмбаго, обнаружила свернувшуюся, как змея, овчарку. На одно короткое мгновение я подумала было, что это Безимени, испачкавшаяся в чем-то черном, но тут же разглядела и выпирающие из-под кожи кости, и более короткую шерсть — это была не бельгийская, а немецкая овчарка. Я протянула к ней руку, чтобы погладить, но она свирепо зарычала, а я вспомнила первую встречу с Безимени — та тоже не привыкла доверять людям. Как появилась здесь эта собака? Я вдруг подумала, что, может, это папа в день своего рождения прислал ее к нам, чтобы маленькая Элла не скучала в одиночестве.

Я наклонилась пониже, и собака опять обнажила зубы, но, когда я открыла калитку и собралась уходить, она поднялась и нерешительно двинулась за мной. Шла она с заметным трудом, шаталась и сильно дрожала. Я бросилась на кухню, схватила там две собачьи миски, в одну налила воду, а другую доверху наполнила мясными обрезками. Собака испуганно отшатнулась от мисок, и я поставила их на землю, а сама ушла в кабинет, чтобы в окно потихоньку наблюдать за ней. Она легла на землю метрах в трех от мисок и зарычала на них, словно ожидала нападения. Только тут я заметила, что левый бок у нее совершенно лысый. Ошейника на овчарке не было. Интересно, есть ли у нее татуировка? Я позвонила ветеринару.

Татуировки у собаки не оказалось. Я назвала ее Лаки. Она до сих пор в лечебнице. Ветеринар обнаружил у нее внутреннее кровотечение, открытые раны, проблемы с желудком, возможно, оттого, что ее постоянно били в живот, два сломанных ребра, глистов и нервное истощение — вероятно, следствие плохого обращения. Вот потому-то она и задержалась в лечебнице. Доктор хочет быть уверенным, что Лаки никого не искусает и не обидит щенка.

Я собираюсь забрать собаку сегодня: мне не терпится познакомить ее с девочками.

Элла вдруг начинает усиленно вилять хвостом, и две руки обнимают меня сзади. Это Ванесса. Она ничего не говорит, я тоже молчу. Мы просто сидим, тесно прижавшись друг к другу. Солнце, поднявшееся над верхушками деревьев, греет нам спины и сердца обещанием нового, прекрасного дня.

* * *

Погода меняется. То и дело идет дождь, а море из бирюзового сделалось молочно-серым. Мишель разъезжает по миру, продавая наш сериал. Он не дает себе ни дня отдыха, работает как одержимый и иногда умудряется дважды за день встретить рассвет. Мне хочется сказать ему, что так нельзя, что он надорвется, что у него только одна жизнь, но я понимаю, что его не остановишь. Я стараюсь мыслить позитивно, убеждаю себя, что у него все получится, но все чаще думаю о том, что мудрее было бы отказаться от борьбы и отдать «Аппассионату» банку. Вот только Мишель об этом даже слушать не желает. «Мы прорвемся», — снова и снова повторяет он, как будто хочет убедить сам себя. У меня болит сердце, когда я думаю о нем, и я уже вижу, как все наши мечты разлетаются в прах.

Еще до конца этого года Хашиа собирается навсегда вернуться в Алжир. Эта новость совершенно выбивает у меня почву из-под ног. Как же мы справимся без него? Но я вру ему, что уже нашла нового помощника, потому что понимаю: в Африке у него семья и собственная жизнь и я не имею никакого права удерживать его здесь.

— Если только я понадоблюсь вам, — говорит он на прощанье, — звони в деревенскую кофейню, мне передадут. И я сразу же приеду.

Я киваю, зная, что никогда не позвоню.

— Помни, что мы семья — вы и я. Я вас никогда не подведу.

Я опять киваю и целую его, с трудом сдерживая подступающие слезы. Сколько потерь в этом году!

Всю жизнь, сколько себя помню, я боялась терять. Каждая разлука, даже самая короткая, казалась мне прощанием навек. Наверное, поэтому я и не решалась любить кого-то до тех пор, пока не встретила Мишеля.

— Передавай привет от нас жене и детям, — сквозь слезы говорю я.

— А ты скажи Мишелю, что нельзя так много работать. Он нужен здесь.

Я храбро улыбаюсь. Не знаю, в курсе ли Хашиа всех постигших нас бед. Думаю, что да. Он мудрый человек и все понимает. Пока он идет по дорожке к воротам, я машу ему вслед, а он оборачивается, тоже машет мне и улыбается своей доброй беззубой улыбкой.

Я остаюсь на ферме одна, экономлю каждый сантим и непрерывно изыскиваю средства спасти «Аппассионату». Банк уже давно проявляет нетерпение и засыпает нас письмами, угрожая выставить ферму на аукцион. В волнении я часами расхаживаю по комнатам и пустым, продуваемым ветром террасам, а по ночам стою у окна, прижавшись лицом к стеклу, и прислушиваюсь к далекому крику муэдзина. Мусульмане молятся своему Богу.

— Помолитесь и за меня тоже, — шепчу я.

Когда я не нервничаю, то с утра до ночи работаю. Рассказы, книжки для детей, синопсисы сценариев — все, что может принести нам хоть немного денег.

Чтобы окончательно не впасть в депрессию, я каждый день стараюсь находить простые, маленькие радости. Прыгаю в ледяной бассейн, чтобы спасти утопающую пчелу. Подолгу разговариваю с похожей на сучок одинокой цикадой, решившей перезимовать в нашей ванной. Затаив дыхание, наблюдаю за тем, как страстно занимаются любовью два шершня. Лаки тоже бесконечно радует меня. Она все еще настороженна и пуглива, но уже гораздо меньше. Каждый день я мажу ей бок специальной мазью, и на нем уже начинает отрастать черная шерстка. Я говорю ей, как счастлива, что она появилась у нас, и какое она утешение для меня, и тут же тормошу маленькую Эллу и уверяю, что ее тоже очень-очень люблю.

* * *

Рене заезжает проведать меня и взглянуть на заболевшие оливы. Он не может обработать их ядохимикатами сейчас из-за опасности отравить уже созревающие плоды, а я, кстати, вообще категорически против такой обработки, потому что хочу выращивать экологически чистые продукты. Зато он вручает мне пачку бумаг и говорит, что их просил передать Кристоф, владелец маслодавильни.

— Что это? — без особого интереса спрашиваю я.

— Эти формы надо заполнить и отправить в Брюссель. Кристоф особенно настаивал, чтобы это сделали вы.

Я бросаю взгляд на формы, длинные и малопонятные, как и все французские документы, и сую их в карман.

— Нет, Кэрол, непременно сделай это. Для поддержки производства масла здесь, во Франции, Брюссель предлагает каждому oléculter финансовую помощь. Определенная сумма за каждый выжатый литр.

У меня тут же загораются глаза. Может, это решение наших проблем?

— И сколько это примерно?

— Ну, за прошлое они не платят, но если в этом году урожай будет такой же, как в прошлом, то всего получится франков шестьсот.

Шестьсот франков? Меньше чем шестьдесят фунтов! Я не скрываю разочарования.

— Это, конечно, немного, но… — Рене пожимает плечами, что, вероятно, должно означать: мало — все-таки лучше, чем ничего. Он прав, безусловно.

— Я заполню, — обещаю я.

Мы вместе осматриваем наши оливковые деревья, и Рене напоминает мне, что скоро под ними опять надо будет стелить сетки. На ветках полно зеленых, твердых, как пули, плодов. Похоже, в этом году нас опять ждет хороший урожай.

— И не забудь: вдвоем мы это не сделаем, — еще раз напоминает он, уже садясь в машину. — Нам нужен помощник.

Так оно и есть. Хашиа в Алжире, Мишель постоянно в разъездах, и, значит, мне надо искать нового работника. В свое время нам необыкновенно повезло с Рене и Хашиа, которые появились сами собой, а теперь даже не знаю, с чего начать поиски. В конце концов я пишу коротенькое объявление и собираюсь повесить его на дверях местной épicerie[150]. Мне всегда нравился этот магазинчик, потому что он очень напоминает те деревенские лавки, в которые в детстве водила меня бабушка. Там продавалось молоко в огромных жестяных бидонах, а меня особенно интересовали разноцветные конфеты в высоких стеклянных банках.

Жена владельца, в очередной раз беременная, громко приветствует меня, а взглянув на объявление, говорит, что вешать его не надо. У нее уже есть на примете отличный парень, как раз то, что мне надо. Он работает у них.

— А как же вы? — удивляюсь я.

— Скоро зима. Работы будет мало: знай сгребай листья да жги. Звать его Мануэлем.

— И вы его рекомендуете?

— Mais bien sûr[151], он работает у нас уже шесть лет.

Она сообщает, сколько они платят работнику в час, и сумма кажется мне вполне приемлемой. Похоже, мне опять повезло.

— Bon, я скажу ему, чтобы завтра утром он был готов. Вы заедете и заберете его.

Испытывая огромное облегчение, я перехожу к покупкам и, в частности, прошу дюжину бутылок пива. Мадам качает головой:

— Désolé. Кончилось.

Это очень странно, потому что всего несколько дней назад она хвасталась, что вот-вот они получат свежую партию. Уже не лето, и умирающие от жажды туристы не опустошают холодильники всех местных магазинов.

— А что, партия так и не прибыла? — невинно спрашиваю я, а мадам вдруг отводит глаза и спешит в подсобку за каким-то товаром.

— Не забудьте про Мануэля, — кричит она мне вслед, когда я сажусь в машину.

На следующее утро я, как мы договорились, возвращаюсь за Мануэлем, но его не видно ни в магазине, ни рядом. При виде меня хозяин, он же пекарь и кондитер, обычно весьма общительный, бросает на свою пузатую жену свирепый взгляд и тоже скрывается в подсобке. Я спрашиваю, где мой работник, и мадам советует мне поискать в дровяном сарае. Я и правда нахожу его там. К моему удивлению, Мануэль оказывается не испанцем, как можно было предположить, а щуплым, маленьким арабом. Он крепко спит на груде поленьев, а у ног его стоит потрепанный мешочек.

— Мануэль?

Он испуганно вскакивает, виновато смотрит на меня и энергично кивает.

Только в машине, когда Мануэль, не спросив разрешения, закуривает сигарету, я обращаю внимание на его покрасневшие глаза и запах перегара. Такой густой, что я опасаюсь, как бы от огня его зажигалки машина не взлетела на воздух.

«Мне очень нужен этот человек, мне не обойтись без него», — думаю я в отчаянии. Мы делаем покупки в этом маленьком магазинчике с того самого дня, как впервые поселились на «Аппассионате». Ну не могла же мадам всучить мне алкоголика!

Как выясняется, могла.

Как только мы прибываем на ферму и я сажаю Лаки на цепь, потому что иначе Мануэль отказывается покидать машину, он просит меня показать, где его комната.

— Комната? — недоуменно переспрашиваю я, потому что и в мыслях не имела предоставлять ему жилье и пансион.

— Мне надо принять душ, а потом я начну работать, — умоляюще говорит он.

Я совершенно не понимаю, что мне с ним делать: то ли сажать в машину и везти обратно в épicerie, то ли отвязывать Лаки и ждать, когда он сам убежит. А может, я спешу с выводами? Наверное, сначала надо дозвониться до магазина и поговорить с мадам, а уж потом принимать решение. Мануэлю я предлагаю сперва поработать, а уж потом принять душ. Он фыркает, кидает свой мешочек на землю, закуривает, пожимает плечами и интересуется:

— А что делать-то?

Я озадаченно озираюсь. Понятно, что ничего сложного, связанного с дорогими инструментами или возможностью что-то сломать, ему поручать нельзя. О сетках под оливами не может быть и речи.

— Прополоть кое-что, — наконец говорю я и подвожу его к самой большой своей клумбе, а потом, потихоньку отвязав Лаки, спешу к телефону.

Только взявшись за трубку, вспоминаю, что, хоть мы и ходим в этот магазин уже два года, участвуем в их лотереях, в которых разыгрываются шоколадные пасхальные кролики, и по-соседски болтаем с хозяевами, я не знаю ни их имени, ни названия épicerie. Значит, придется ехать. Я злюсь на себя за такую беспечность: у меня полно работы, и мне ужасно жалко времени, но делать нечего. Я спешу в сад, чтобы найти Мануэля и сказать ему, что вернусь через десять минут, однако его нигде не видно.

— Мануэль! — кричу я, но ко мне подбегает только Лаки. — Мануэль!

Никакого ответа.

Наконец я нахожу его в совершенно темном гараже, доверху заваленном всяким хламом и инструментами.

— Что вам тут надо? — сердито спрашиваю я.

— Я ищу тяпку, — объясняет он.

Я включаю свет и спешу к машине: мне надо успеть в épicerie до обеденного перерыва, который у них, как умногих в нашей деревне, начинается в полдень, а заканчивается только в четыре. Но когда ровно в двенадцать я подъезжаю к магазину, он уже закрыт. Я в ярости дергаю дверь, стучу в окна, но безрезультатно. Все как вымерли. Мне приходится возвращаться домой ни с чем. Мануэль опять куда-то пропал, как и его мешок, который он бросил на землю. Единственный знак того, что он здесь все-таки был, — оставленная на клумбе тяпка. Все сорняки на месте. Я несколько раз громко зову его, заглядываю в гараж — все без толку. Возможно, он испугался собаки и сбежал. Лаки, развалившись, греется на солнышке на верхней террасе. Малышка Элла пристроилась у нее на животе и мирно спит. Облегченно вздохнув, я возвращаюсь к себе в кабинет, кажется, инцидент исчерпан без особого урона для обеих сторон.

* * *

Мишель сейчас в Париже, и я никак не могу до него дозвониться. Учитывая наши печальные обстоятельства, я начинаю не на шутку волноваться и звоню ему в офис. Там его тоже нет, и секретарша понятия не имеет, где он может быть.

— Когда вы видели его в последний раз? — спрашиваю я, уже с трудом сдерживая рвущуюся наружу панику.

— Вчера утром.

— Как?! И с тех пор он не был в офисе? У него все в порядке?

Изабель, женщина спокойная и уравновешенная, не видит поводов для беспокойства. Она предполагает, что Мишель решил поработать дома. Но я уже звонила туда, и мне никто не ответил. В свою маленькую парижскую квартирку Мишель приезжает только спать, и у него там нет автоответчика: он говорит, что и так весь рабочий день проводит за телефоном и дома хочет отдохнуть. Но раньше мы с ним всегда разговаривали по нескольку раз за день, и у меня не было необходимости оставлять сообщения. А сейчас я очень волнуюсь. Я прошу Изабель, чтобы Мишель связался со мной сразу же, как только появится, но до вечера он так и не звонит. Секретарша считает, что он где-то на совещаниях.

— А я думаю, что надо идти к нему домой и ломать дверь, — в отчаянии предлагаю я.

— Я работаю на него, — холодно напоминает мне Изабель. — У меня нет привычки ломать двери своих боссов.

— Нет-нет, конечно, нет. Простите, что побеспокоила вас.

Я кладу трубку и понимаю, что, если бы у Мишеля все было в порядке, он бы уже давно позвонил. Значит, что-то случилось. Как же мне найти его? Что делать?

Вне себя от тревоги я сижу на террасе и стараюсь успокоиться, глядя на закат, когда неожиданно приезжает Рене. Я ему ужасно рада. Как это часто бывает, он привозит с собой маленький подарок: густое коричневое варенье, которое его жена сварила из нашего собственного инжира. В конце сентября мы с Хашиа собрали с восьми деревьев целых двести килограммов. Я благодарю своего седовласого друга и предлагаю ему бокал пива, пытаясь скрыть тревогу. Положение у меня практически безвыходное. Хашиа уехал, и мне теперь не на кого оставить собак, а я уже твердо решила, что полечу в Париж.

— Вино или пиво, что проще, — кивает Рене и удобно устраивается за садовым столиком.

У него есть ключ от наших ворот, и он любит иногда заглянуть на часок, немного выпить, поболтать и полюбоваться закатом.

Я иду к холодильнику в гараже и, к своему удивлению, вижу, что там осталось только две бутылки вина. Все пиво куда-то исчезло. Я ведь точно помню, что вчера из épicerie поехала в супермаркет и купила там целый ящик «Стеллы Артуа». Может, я не вынула его из багажника? Вряд ли. И тут я вспоминаю о Мануэле. Неужели этот мошенник украл мое пиво? Захватив бутылку розового вина и миску с собственными оливками, я возвращаюсь к Рене.

— У тебя усталый вид, — замечает он. — Кстати, ты отправила эти формы?

— Какие формы?

— В Брюссель.

— Ах, эти.

Я заверяю его, что все заполнила и отправила. Мы поднимаем бокалы, выпиваем традиционный тост à la tienne[152], и я уже собираюсь спросить Рене, не согласится ли он несколько дней покормить наших собак, когда вдруг из глубины участка до нас доносится какой-то трубный рев. Мы одновременно поворачиваем головы.

— Это дикий кабан, — пугаюсь я.

— Не похоже, — качает головой Рене.

— А что же это?

— Пошли посмотрим.

Оставив на столе недопитые бокалы, мы по высокой траве идем в ту сторону, откуда доносится звук. Собаки бегут за нами, Лаки свирепо лает. Рене предполагает, что какое-то животное попало в капкан.

— В какой капкан? — возмущаюсь я.

Я принципиальный противник охоты и лично проследила за тем, чтобы все ржавые капканы, скрывавшиеся в наших джунглях, были обнаружены и сломаны.

Довольно скоро мы находим источник рева. Под раскидистым лавром на земле распластался Мануэль — под головой у него мешок, а вокруг россыпь пустых пивных бутылок. Трубный звук, напугавший нас, — это его храп.

— Diable, — смеется Рене. — Это еще кто?

Я тоже смеюсь:

— Предполагалось, что он будет помогать тебе собирать оливки, — и вкратце рассказываю ему историю Мануэля.

Мы хватаем незадачливого работника за руки и за ноги и через весь сад тащим его к машине Рене, а там, с трудом подняв, помещаем в открытый багажник.

— Давай-ка допьем то, что осталось в бутылке, — ухмыляется Рене. — Мы это заслужили. А потом вернем его в дровяной сарай.

Что мы и делаем чуть позже. Во время всей операции Мануэль ни разу не пошевелился.

По дороге я договариваюсь с Рене насчет собак, и он подвозит меня до ворот.

— Хочешь, я сам найду себе какого-нибудь помощника?

Сейчас я не в силах ответить на этот вопрос. Я могу думать только о том, что случилось с Мишелем.

Первое, что я слышу, войдя в дом, — это телефонный звонок. Изабель сообщает мне, что Мишель заболел. Я так и знала.

Я кормлю собак, звоню Рене, который только что доехал до дома, и говорю ему, что лечу в Париж прямо сейчас.

* * *

Париж встречает меня завесой дождя и мутным светом фонарей. До квартиры Мишеля я добираюсь только в двенадцатом часу. Он лежит в постели, скорчившись от боли.

Я с трудом сдерживаю рвущиеся с языка вопросы. Мне уже известно, что ему стало плохо вчера утром, во время встречи с юристом. Тот вызвал врача, Мишеля отвезли в больницу, где он прошел обследование, а потом его отпустили домой. Врач обещал позвонить, как только будут готовы результаты анализов.

— Почему ты ничего не сказал мне? — только и спрашиваю я.

— Я не хотел тебя беспокоить.

Его почти двухсуточное молчание как раз и обеспокоило меня больше всего, но я предпочитаю промолчать об этом, обнимаю его, и мы пытаемся заснуть.

Будит нас звонок врача. На улице так темно, что кажется, утро еще не наступило: я успела отвыкнуть от парижской зимы. Врач хочет, чтобы Мишель немедленно приехал к нему в больницу, и у меня внутри все сжимается от страха.

— Он не объяснил зачем?

Мишель качает головой. Мы едем вдвоем, хотя сначала он не желает об этом и слышать. Мишель ненавидит болеть и обычно себе этого не позволяет. Если он простужается или неважно себя чувствует, то просто продолжает работать, как всегда. Я знаю, ему трудно будет смириться с любыми изменениями в образе жизни из-за проблем со здоровьем. Я в этом смысле немногим его лучше. Больницы наводят на меня ужас, от их запаха меня сразу же начинает мутить, а вид длинных пустых коридоров повергает в тоску. И все-таки мне надо ехать с ним. Я просто не выдержу долгого ожидания в пустой квартире.

Мишель собирается отправиться на метро — он считает, что такси нам сейчас не по средствам, — но я настаиваю, а он слишком слаб, чтобы спорить.

Доктор, молодой и симпатичный, с уверенными манерами и приятной улыбкой, приглашает нас к себе в кабинет и говорит, что Мишелю надо сейчас же пройти дополнительное обследование. Мишель так измучен болями в желудке, что только кивает в ответ. Я хочу задать доктору десяток вопросов, но не успеваю: они уходят, а я остаюсь в кабинете одна.

Всего полгода прошло с тех пор, как в другой больнице я сидела у папиной постели. Сейчас мне слишком страшно об этом думать, и я гоню воспоминания прочь, но они все же возвращаются, и я едва владею собой. К счастью, в кабинет заходит врач.

Он с улыбкой извиняется за то, что не говорит по-английски, а я только киваю в ответ, потому что боюсь разрыдаться. Мне стыдно, я чувствую себя слабой и совершенно бесполезной. Если бы это был фильм и я играла бы в нем роль, я уже давно взяла бы себя в руки, подбадривала Мишеля, стала бы для него опорой и спасением. В жизни все оказывается гораздо сложнее и страшнее, и мне самой нужен кто-нибудь, кто поддержал бы меня.

Доктор начинает что-то объяснять мне, но я почти ничего не понимаю и наконец из потока французских медицинских терминов выхватываю только один, самый страшный: рак.

Может, я не так поняла? Последнее время я с легкостью перехожу с одного языка на другой, но сегодня, в минуту паники, вдруг перестаю понимать французский. Я только несколько раз повторяю это единственное услышанное слово: рак… рак.

— Вы ничего не поняли? — сочувственно справляется доктор.

Я киваю.

— Я пытался объяснить вам, что это совсем не похоже на рак, но проверить все-таки надо, согласны? Пойдемте со мной.

Он ведет меня в маленькое кафе, где в углу стоит автомат с кофе, чаем и другими напитками. Доктор опускает в него монетку и спрашивает, какой кофе я пью. Я никак не могу вспомнить, и он приносит мне эспрессо. К нам подходит девушка с тележкой на колесиках и предлагает круассаны, шоколадные булочки и сэндвичи с сыром и ветчиной. Мы с доктором завтракаем, а потом он отводит меня в холл, сажает в кресло, ободряюще гладит по плечу и оставляет одну.

День тянется бесконечно. Когда у меня уже нет сил молиться, я достаю из сумки ручку и листок бумаги и начинаю составлять список самых счастливых минут, пережитых вместе с Мишелем:

Теплая весенняя ночь. Мы возвращаемся домой из Канн после фестивального просмотра и парадного обеда. Я в вечернем платье, Мишель в смокинге. Мы долго сидим под звездами и слушаем соловья, а потом включаем негромкую музыку и, обнявшись, танцуем на террасе.

Лето. Воскресенье. У нас нет гостей, и на всей ферме только мы вдвоем. Сбросив всю одежду, мы плаваем в бассейне, и сквозь воду белеют незагорелые места на наших телах.

Прохладное прикосновение белых льняных простыней к нашей пропитанной солнечным жаром коже.

Записки, которые мы прячем в вещи друг друга, даже если расстаемся всего на несколько дней.

Грустные прощания и радостные встречи в аэропорту.

Яркие, контрастные краски, которыми Мишель раскрасил в нашем доме все, включая катушки для шлангов. Он прочитал где-то, что живший в соседней деревне Пикассо разрисовал всеми цветами радуги уродливый электрический столб, и решил последовать его примеру.

Дверь открывается. За окном уже темнеет. Я вскакиваю на ноги и с безумной надеждой смотрю на вошедшего доктора. Он молчит, и мне кажется, это плохой знак. К горлу подступает тошнота.

— Где Мишель? Что с ним?

— Одевается. Сейчас придет.

Уже через пять минут я знаю все. У Мишеля обнаружили дивертикулит, самую раннюю, начальную стадию. Скорее всего заболевание вызвано продолжительным стрессом. Доктор уверен, что все пройдет, если Мишель хорошо отдохнет, будет соблюдать строгую диету, откажется от вина и перестанет волноваться. Если все это не поможет, возможно, придется делать операцию. Но главное — ему нет нужды оставаться в больнице! Мы можем сейчас же вернуться домой.

Мишель так измучен всеми этими трубками и анализами, что уже не возражает против такси. Всю дорогу он непривычно молчалив. Дома за обедом — куриный бульон и минеральная вода — мы обсуждаем наше будущее. С упрямством, достойным лучшего применения, Мишель твердит, что в выходные отдохнет, а в понедельник вновь возьмется за работу. Я, разумеется, возражаю, и мы начинаем ссориться, но очередной приступ желудочных колик напоминает нам о необходимости беречь нервы.

Мишель уверен, что, если хотя бы пара каналов купит наш сериал, мы сможем выкупить «Аппассионату». Я улыбаюсь и киваю, но для меня борьба за ферму уже потеряла актуальность. В конце концов, это только кусок земли, хотя мы и успели полюбить его. Пока мы вместе, мы всегда можем начать все сначала.

Когда-то у меня была мечта о райском уголке на земле. Я встретилась с Мишелем, и она обрела плоть и кровь. Мы вместе вдохнули в нее жизнь. Мы вместе научились жить по-новому. Наш общий рай не в земле, не в каменных стенах и даже не в моих любимых оливах. Он внутри нас, и этого у нас никто не отнимет.

Поэзия, или песнь любви

Мишель быстро поправляется. По утрам он работает у себя в квартире, а потом мы выходим прогуляться, бродим по узким улочкам Латинского квартала, сидим в тихом садике у собора Парижской Богоматери, заглядываем в книжные магазины и, находившись, возвращаемся домой отдыхать. Боли у него почти прекратились, и во время последнего осмотра доктор сказал, что, если так пойдет и дальше, операция не понадобится. Мне очень не хочется оставлять его одного, но дела требуют моего присутствия на ферме. Начинается сезон сбора оливок, и Рене, у которого и без нас больше семисот деревьев, не справится без меня. А через несколько дней, перед самым Рождеством, домой прилетит и Мишель.

Однако уехать из Парижа мне не удается. Аэропорт в Ницце закрыт вот уже несколько дней. Мне объясняют, что все дело в погоде, но в газетах на метеорологических картах рядом с Ниццей все это время изображено маленькое солнышко. Что же у них там происходит? В конце концов я беру напрокат машину и укладываю в нее все, что понадобится нам для праздников. Перед самым моим отъездом Мишель получает факс: наш сериал купила крупная греческая телекомпания. Теперь мы можем вернуть долг банку. На этой радостной ноте я и уезжаю на юг.

* * *

Я люблю дальние поездки на машине. В дороге у меня проясняются мысли и успокаивается душа. В красивом средневековом городке Бон я останавливаюсь, чтобы перекусить и размяться, гуляю по мощеным улочкам, заглядываю в окна антикварных магазинов и, отдохнув, опять сажусь за руль. Весь день стоит чудесная погода: ясная и по-зимнему свежая. Вдоль дороги тянутся длинные, черные ряды виноградников, со склонов холмов то тут, то там поднимаются струйки дыма, и только изредка мне на глаза попадается фермер, закутанный в шарф и теплую куртку.

Я подъезжаю к Монтелимару, когда окончательно темнеет. Надо мной темно-синее небо, усыпанное крупными звездами. В зеркале заднего вида вспыхивает яркий свет и на мгновение слепит меня. Я ругаю водителя, не потрудившегося выключить дальний свет, и только потом понимаю, что в зеркале отражаются не чужие фары, а луна. Дорога совершенно пустая, и я решаю на минуту остановиться на обочине.

Все вокруг залито каким-то фантастическим светом. Еще никогда в жизни я не видела такой яркой, такой белой, такой близкой луны. Кажется, протяни руку — и сможешь дотронуться до нее. Всю дорогу до самого дома она освещает мне путь.

Вот уже последний поворот перед нашими воротами. Здесь все знакомо: сладкий аромат апельсиновой рощи, черные пирамиды кипарисов, мир и тишина. Я останавливаюсь перед воротами и шарю в сумке в поисках ключей. На мгновение мне кажется, что в маленьком коттедже, пустом, с тех пор как уехал Хашиа, светятся окна, но скоро я понимаю, что это шутки все той же луны.

По дорожке навстречу мне с радостным лаем несутся собаки. Их почему-то три. Лаки, Элла, а кто еще? Безимени? Нет, этот незнакомый пес гораздо меньше. Я подъезжаю к дому и в лунном свете вижу белые пятна сетки вокруг стволов олив. Какое это счастье — вернуться домой! Я жадно вдыхаю ночные запахи. Из рощи на склоне доносится крик совы. Я вылезаю из машины, и тут же мне в ноги упираются три пары лап, три языка облизывают мне руки, а три хвоста энергично машут, выражая восторг. Третий пес — мальчик, похожий на гончую, с короткой черно-белой шерстью и длинными висячими ушами. Тело у него тоже длинное и поджарое, а ноги мускулистые, как у футболиста.

— Ты кто такой и откуда взялся? — спрашиваю я у него.

Он смущенно отворачивается и выдает длинную выразительную руладу в стиле кантри. Я смеюсь. Перед тем как зайти в дом, я несколько минут хожу по террасе, разминая затекшие ноги. Все вокруг залито светом, ярким, как днем. Может, это знак того, что черные дни для нас кончились? Что скоро жизнь опять наполнится гармонией и цветом?

* * *

Утром меня будит шум подъехавшего автомобиля, а потом громкий лай и стук алюминиевых собачьих мисок. Часы показывают половину восьмого. Я набрасываю халат и босиком выхожу на балкон. Каменные плитки пола холодят мне ступни. На небе уже сияет солнце, а воздух совершенно неподвижен.

— Bonjour! Tu vas bien?[153] — кричит мне снизу Рене.

Я киваю, потягиваюсь и оглядываюсь на море. На нем белая пенная рябь — знак перемены погоды.

— Tu veux un café?[154]

Рене кивает и поднимается в дом.

— Кстати, что это за собака? — спрашиваю я у него.

— Гончая! Он появился неделю назад, пришел за твоей овчаркой. Так от нее и не отходит. Я пробовал его прогнать — ничего не вышло. Он еще щенок.

С чашками кофе мы выходим на улицу и садимся за столик у бассейна. Отсюда хорошо видны оливы.

— Ты уже видела деревья?

— Только издалека, ночью. А что? Paon?

— Нет, нет. Я тебе говорил, что будет хороший урожай, но я даже не думал, что настолько хороший. Без помощника нам точно не обойтись. Когда приедет Мишель?

Я рассказываю ему наши последние новости, и он задумчиво кивает, а потом предлагает мне осмотреть деревья. В сопровождении собачьего трио мы делаем обход всех террас. В какой-то момент наш новичок вдруг замирает, пронзительно тявкает и молнией уносится прочь. Остальные собаки бегут за ним.

— Он настоящий маленький охотник, — с уважением говорит Рене.

— Интересно, откуда он взялся? Надо позвонить в приют: может, его ищут.

— Думаю, он был самым маленьким из помета и его отбраковали. Готовься к тому, что он так у вас и поселится.

Я смеюсь. Почему-то местные бродячие собаки облюбовали наш дом. Может, здесь еще пахнет бывшей псарней?

Во время моего отсутствия оливки заметно выросли, но еще не почернели. Их так много, что ветви склоняются к самой земле. Рене опускается на корточки и внимательно изучает сетку: на ней всего пара зеленых плодов.

— Они еще крепко сидят на ветках. Не спешат зреть. И везде то же самое. Мне это не нравится.

— А какой прогноз? — интересуюсь я. — Судя по морю, не очень хороший.

— Я не слышал. Думаю, надо начинать сбор урожая. Конечно, они еще зеленоватые и масло будет похуже, чем в прошлом году, но что-то у меня нехорошее предчувствие.

— Какое?

— Сам не понимаю. Однако я еще никогда не видел, чтобы оливки созревали так медленно.

— Может, они болеют?

— Нет. На всех остальных фермах то же самое.

Новый пес возвращается, и в зубах у него — мертвый кролик. Передние лапы щенка испачканы в крови. Я ужасаюсь, но понимаю, что ругать его бессмысленно. Малыш — охотник, и с этим ничего не поделаешь. Он виляет хвостом, страшно довольный собой. Я отбираю у него еще теплое тельце и выбрасываю в мусорный бак. Вся троица с грустью провожает глазами свой несостоявшийся завтрак.

Мы с Рене решаем, что начнем сбор через пару дней. За это время я непременно должна найти помощника. К сожалению, все приятели Рене уже заняты на других фермах.

— И тебе уже пора собирать апельсины, — напоминает он, садясь в машину. — Моя жена делает из них дивный мармелад, а я — апельсиновое вино. Вкуснее ты нигде не найдешь. Кстати, ты еще не слышала, что оливковому маслу из нашего региона собираются присвоить статус АОС[155]? Конечно, к таким карликам, как мы с тобой, это не относится, но все-таки цена на наше масло вырастет, а это уже хорошо.

Это действительно очень хорошо и вполне справедливо. Пара районов в северном Провансе уже имеет этот почетный статус, а ведь знатоки считают, что масло с побережья и особенно из оливок скромного сорта cailletier — самое вкусное.

* * *

После тщательного прочтения местных газет, нескольких звонков в агентства по найму и даже личной беседы с одним кандидатом — бывшим военным, явившимся с длинным списком требований и условий, — я сдаюсь и звоню по телефону, который оставил мне Хашиа. Связаться с ним оказалось не так-то просто. Я пытаюсь заговорить по-английски и по-французски, но какой-то мужчина — вероятно, хозяин кофейни — отвечает по-арабски и тут же бросает трубку. Наконец несколько часов спустя Хашиа перезванивает мне.

— Как дела? — спрашиваю я.

— Что у тебя стряслось?

— Хашиа, ты не мог бы приехать? Рене завален работой, а…

— А оливки надо собирать, — подхватывает он. — Я об этом уже думал. Я ведь обещал тебе: буду нужен — приеду.

— А как же твоя семья?

— Приеду. О них не беспокойся. Это срочно?

— Вообще-то, да. Когда ты сможешь?

— Выясню, какие завтра рейсы, или приеду морем. Билеты должны быть: все едут в другую сторону, возвращаются домой на Рамадан. Позвони мне в субботу.

Мы еще немного разговариваем, обмениваемся последними новостями. Из трубки до меня доносится приглушенный гул арабской кофейни, и я пытаюсь представить себе эту совсем незнакомую мне жизнь: стариков с темными морщинистыми лицами, крошечные чашки кофе, неспешные разговоры. Интересно, кому, кроме меня, может прийти в голову звонить в кофейню в Алжире, ради того чтобы нанять садовника?

На следующий день в полдень я сижу за работой, когда раздается звонок телефона. Обычно в таких случаях я включаю автоответчик, но сейчас хватаю трубку в надежде, что это Хашиа. Так оно и есть.

— Bonjour! — На этот раз он явно звонит не из кафе.

— Какие новости?

— Я в Марселе, на вокзале. Мой поезд приходит в Канны в три пятнадцать.

— Когда? Сегодня? — не верю своим ушам я. — Как же ты успел?

— Сел на паром, плыл всю ночь. Скоро увидимся.

Он ни слова не сказал о том, что его надо встретить: конечно же я еду в Канны. Поезд прибывает вовремя, и я издалека вижу голову Хашиа в черной каракулевой шапке. В руках у него только один полиэтиленовый пакет с арабскими буквами. Я машу рукой и кричу, и при виде меня его морщинистое лицо расплывается в улыбке. Мы обнимаемся, и сторонники Ле Пэна смотрят на нас с нескрываемым неодобрением.

— Вот, это тебе. — Хашиа вручает мне пакет, полный свежих фиников — их там не меньше тысячи.

— Мой внук собрал их вчера, перед самым моим отъездом. Он сказал, чтобы в следующий раз вы с Мишелем приехали и собирали сами.

— Приедем, — обещаю я.

— Моя семья очень хочет познакомиться с вами. Мы покажем вам пустыню.

Рука об руку мы пробиваемся через толпу приехавших и отъезжающих к древнему «мерседесу» Мишеля.

— А где же твой «рено»? — удивляется Хашиа.

— Утонул, — вздыхаю я.

— Утонул?

— Я оставила его на стоянке в аэропорту, а во время шторма вода в реке сильно поднялась и подмыла берег вместе со стоянкой. Они даже закрыли аэропорт на несколько дней, и я никак не могла прилететь. А когда я приехала забирать машину, то увидела, что она, бедная, по самые окна утонула в жидкой грязи. Доставать ее не было никакого смысла. Зато с меня не взяли плату за парковку, — хвастаюсь я.

Хашиа хохочет. Мне легко и весело в его компании. Он рассказывает, что в последнюю минуту не смог купить спального места на пароме и всю ночь просидел на палубе.

— Ты, наверное, ужасно устал?

— Да, но я люблю так путешествовать. Вокруг никого — только я, луна и звезды и море внизу.

Он сияет, и я перестаю винить себя за то, что вытащила его из дома. Похоже, Хашиа не меньше меня рад нашей встрече. Наверное, ему еще рано на пенсию.

* * *

На следующее утро мы с ним собираем наш первый урожай апельсинов, и за работой Хашиа вспоминает далекое прошлое. Ему было двенадцать лет, когда его отец умер, не оставив жене, трем сыновьям и двум дочкам ни гроша. Единственным богатством семьи были два старых сарая. В то время Алжир воевал с Францией, и французские солдаты сожгли сараи. Хашиа ушел в горы и там собирал хворост и рубил деревья, чтобы прокормить мать и младших братьев и сестер. Его старший брат уехал во Францию, нашел там работу и каждый месяц присылал семье немного денег. На них Хашиа сложил из камня крошечную хижину для своей семьи и, только когда у них появилась крыша над головой, уехал в Марсель к брату и нашел работу каменщика. Всего через неделю после его приезда брата сбил американский военный джип, и он умер в больнице. Никакого следствия не было. Много дней Хашиа ходил в мэрию, требуя правосудия, но он был арабом, и ему едва исполнилось пятнадцать лет, поэтому никто его не слушал. Только два года спустя мать Хашиа получила чек на пять тысяч франков — плату за смерть старшего сына. Удивительно, но Хашиа не держит на французские власти зла. Такова воля Аллаха, говорит он.

* * *

Погода стоит ясная и теплая, как здесь обычно бывает перед Рождеством, но подозрительно тихая. На волнах по-прежнему белые гребешки пены, но при этом до нас не доносится ни малейшего ветерка. Приезжает Рене, и мы начинаем сбор оливок. Он предупреждает, что собирать надо только те, что сами падают в руку, остальные пусть дозревают. Хашиа берет длинную палку, чтобы трясти верхние ветки, но Рене отбирает ее у него.

Они остаются спорить, а я еду в Ниццу встречать Мишеля. По дороге останавливаюсь у прилавка с фруктами и поражаюсь цене киви — всего десять франков за двадцать штук. Я покупаю их, еще мандарины, бананы, виноград и два спелых манго, только сегодня утром самолетом доставленных с Мартиники. Мишель готовит лучший в мире фруктовый салат: наслаждение не только для вкуса, но и для глаз. Весело размахивая сумкой, полной экзотических фруктов, все содержимое которой обошлось мне в пятьдесят семь франков, я захожу в здание аэропорта.

Мишель выглядит отдохнувшим, но он очень похудел. Сначала я пугаюсь, но потом напоминаю себе, что любой похудел бы, если бы питался одним куриным бульоном и минеральной водой. На Рождество мы позволим себе что-нибудь повкуснее, доктор уже разрешил.

Дома на автоответчике упавшим голосом Рене оставил сообщение. Он уже отвез наши оливки на пресс, и из них сразу же выжали масло. Один литр из шести с половиной килограммов плодов. Если оливки не дозреют, этот год обернется катастрофой для местных фермеров.

Сейчас я понимаю его озабоченность гораздо больше, чем год назад. Пусть наша с Мишелем жизнь и не зависит от урожая, но этой осенью мы сами ощутили холодное дыхание нужды. Зияющая дыра в бюджете картины или неурожай — какая разница? И в том и в другом случае люди, как бы упорно они ни работали, бессильны перед ударами судьбы. Остается только перетерпеть их.

* * *

Из магнитофона доносится негромкая музыка, обед уже закончен, мы с Мишелем сидим перед камином и собираемся пораньше лечь спать. Я подхожу к окнам, чтобы закрыть ставни, и замечаю, как под луной светятся белые гребешки на море — волнение заметно усилилось. Похоже, нас ждет перемена погоды. В кровати я тесно прижимаюсь к Мишелю и радуюсь, что этой ночью я в доме не одна.

Я просыпаюсь от грохота разбившегося на крыше керамического горшка. Снаружи, за крепкими каменными стенами, окружающими и защищающими нас, бушует шторм. Я долго лежу, прислушиваясь. Шторма бывали здесь и раньше, но этот, похоже, уж очень свирепый. На цыпочках я подхожу к окну и вижу за ним сплошную черноту без единого проблеска. Значит, во всей округе отключили электричество. Я с трудом различаю очертания бешено раскачивающихся кипарисов да какой-то туман над морем — то ли тучи, то ли брызги и пена.

Я возвращаюсь в постель и пытаюсь уснуть, но ветер снаружи с каждой минутой усиливается. Он уже не свистит, а страшно завывает, как Банши, ирландская ведьма, являющаяся за душами умерших. С колотящимся сердцем я сижу в постели, а Мишель продолжает крепко спать. Мне жалко будить его, ему так нужен покой. По всему дому хлопают ставни, и я боюсь, что ветер сорвет их с петель. Зажженная мной свеча сразу же гаснет, и я опять подхожу к окну. Собаки, наверное, прячутся у себя в конюшне, и им так же страшно, как мне. Я позвала бы их в дом, но боюсь открыть дверь: ветер легко может вырвать ее и унести. По саду летают пластиковые стулья, а стол ножками кверху плавает в бассейне. Что-то — бог знает что — страшно трещит и ломается в саду. Все деревья согнулись почти до земли. Это уже не шторм, а самый настоящий ураган.

Я опять забираюсь в кровать и, стараясь унять дрожь, прижимаюсь поближе к Мишелю. Не просыпаясь, он обнимает меня теплой рукой и бормочет что-то успокаивающее. В его объятиях я постепенно успокаиваюсь и засыпаю.

* * *

На рассвете шторм продолжает бушевать с той же силой. Мы просыпаемся в шесть часов от яростного стука — это ветер бьется в нашу дверь. Мы вскакиваем с кровати и сдвигаем к двери всю ближайшую мебель: комод, два стула и книжный шкаф, из которого при этом высыпается половина книг. Забаррикадировавшись, мы подходим к окну и видим, что окружающий пейзаж за ночь изменился: повсюду, как павшие в бою солдаты, валяются вырванные с корнем деревья.

— Надо бы посмотреть, что там с собаками, — говорю я.

— Я выйду через переднюю дверь, а ты сразу же придвигай мебель обратно.

Мы разбираем свою баррикаду, и дверь опять начинает стучать. Мишель чуть-чуть приоткрывает ее, и в комнату врывается порыв ледяного ветра и хвойный аромат: поперек террасы, как выброшенное на берег морское чудовище, лежит наша прекрасная голубая сосна. Выход из дома заблокирован.

— Боже мой, так вот что это трещало! Наверное, падая, она разрушила часть балюстрады.

Мы не можем сварить кофе, потому что у нас нет электричества. Мы вообще ничего не можем делать — только сидеть и ждать. Я стою у окна и не отрываясь слежу за охватившим весь мир хаосом. Как там наши бедные собаки? Может, они разбежались от страха? И тут я вижу…

— Мишель, смотри!

Он подходит ко мне, и мы вместе наблюдаем за тем, как Хашиа, держа обеими руками свою каракулевую шапку и согнувшись вдвое, с трудом поднимается по ступенькам. Дойдя до бассейна, он озирается, и мы видим выражение ужаса у него на лице. Отсюда, сверху, мы не можем оценить всю степень разрушения. Я стучу в окно, хотя понимаю, что Хашиа меня не услышит, но он все-таки поднимает голову, видит нас и широко улыбается.

Собаки успокоены, сосна отодвинута, и мы можем выйти из дома. Наверное, то же самое чувствовал Ной, спускаясь с ковчега на твердую землю. Ветер, кажется, немного утих, но еще не собирается успокаиваться окончательно. Мы ходим по участку, пересчитывая свои потери. Примерно четырнадцать деревьев, главным образом сосен, сломаны пополам или вырваны с корнем. Одно из них, падая, расколотило чудесный старинный каменный стол и скамью у подножия итальянской лестницы. Один из двенадцати кипарисов, окружающих парковку перед домом, свалился прямо на мой огород, и нам еще надо радоваться, что он не упал в другую сторону — иначе мы остались бы без «мерседеса», своего единственного транспортного средства. Я чуть не плачу, обнаружив, что четыре старинных берберийских глиняных горшка, подарок Мишеля на мой день рождения, разбились на мелкие кусочки.

Мы принимаемся за работу: собираем осколки, подметаем, складываем в кучу ветки. Ясное, холодное утро пахнет смолой, вытекающей, словно кровь, из сломанного ствола нашей любимой голубой сосны, единственной на участке. Ветер по-прежнему сильный и такой ледяной, что обжигает щеки. За работой Хашиа опять вспоминает свое детство: смерть отца, дни голода и лишений, долгие походы по горам в поисках топлива. Он вырывал его из-под снега, складывал в кучу, а потом, нагруженный, как ослик, начинал долгий спуск вниз, к убогой хижине, в которой мерзла его семья.

Потом Мишель рассказывает о своем детстве, прошедшем в Германии вблизи бельгийской границы: об изуродованных войной окрестностях, о своем отце, несколько лет служившем поваром в концентрационном лагере. Меня трогает рассказ о том, как Анни пешком несколько дней шла из своей деревни до лагеря ради того, чтобы показать мужу его новорожденного сына. Потом наступает моя очередь. Я вспоминаю Англию и Ирландию, зеленые горы, непрерывные дожди, ловлю форели в горных речках и запах испеченной на костре картошки. Вспоминаю, как дедушка и бабушка запрещали мне играть с «этими протестантами», жившими через дорогу от нас. Вспоминаю сцены насилия и кровопролития, которым я была свидетелем.

Так проходит весь день. На закате мы сидим за нашим большим столом, пьем мятный чай с лавандовым медом, и Мишель напоминает мне, что нам еще предстоит завести собственную пасеку и виноградник. У нас опять есть электричество, и я предлагаю Хашиа пообедать с нами, но он улыбается и отказывается. Его маленький коттедж стоит в закрытом месте и совсем не пострадал от шторма, и обед у него уже готов, уверяет он.

К ночи ветер опять усиливается, но по радио обещают: того, что было предыдущей ночью, больше не повторится. Мы страшно устали за этот трудный день, но все равно считаем, что нам повезло. В соседних деревнях за ночь и утро погибли восемь человек. Скорость ветра в Приморских Альпах достигала ста пятидесяти километров в час. Все дороги в регионе закрыты, включая и ту, что ведет к нашим воротам. До деревни теперь можно добраться только пешком, по тропинке вдоль ручья. По всей Франции три миллиона семей остались без электричества и полтора миллиона — без телефонной связи. Тысячи людей лишились своих домов, а число погибших продолжает расти.

На следующее утро природа совершенно успокаивается. Мы выходим из дома, и нас приветствует яркое солнце и чистое, как хрусталь, небо. Отовсюду до нас доносится завывание бензопил: наши соседи уже начали расчищать завалы и пилить вырванные из земли деревья. В воздухе, будто снег, летают опилки. Нас тоже ждет много работы.

Мы с Мишелем пересаживаем юкку из разбитых берберийских горшков в новые, собираем осколки, грузим в тачку оборванные листья, небольшие ветки и мусор и возим все это в компостную яму. Крупные ветки мы складываем в кучи, которые позже сожжем.

Весь день мы работаем в саду под теплым рождественским солнцем. В безоблачном небе опять появились прятавшиеся где-то от непогоды птицы. Над морем кружат чайки, высматривая себе обед, в кронах уцелевших деревьев весело чирикают крошечные энергичные птички, а на ветвях магнолии воркуют горлицы.

К нам заезжает Рене, и вид у него очень удрученный. Ураган нанес непоправимый вред его оливковым фермам. Некоторые деревья вырваны с корнем, другие сломаны. Все дело в Луне, объясняет он. Она чересчур приблизилась к Земле. Примерно раз в столетие такое случается. А что с нашим урожаем? Тысячи оливок разбросаны по земле. Теперь они уже не дозреют. Два растущих рядом дерева расщеплены так, словно какой-то великан, прицелившись, ударил по ним топором. И в том, и в другом случае одна половина дерева повалилась на землю, а вторая осталась стоять, и на ее ветвях еще висят несорванные ветром плоды. Кожица рассыпанных по земле оливок уже начала морщиться, они скоро погибнут, и их надо срочно собирать. От сеток нет никакой пользы: ветер сорвал их и раскидал по всему участку.

Мы вчетвером хватаем корзины и, ползая на четвереньках, весь остаток дня собираем оливки с земли. Это непростая работа: окоченевшими пальцами каждую надо выковыривать из травы, а потом осматривать и решать, не начала ли она гнить.

Только в сумерках мы наконец садимся за стол и выпиваем по стакану рубиново-красного кьянти. Все, кроме Хашиа — тот пьет воду с ломтиком сорванного с нашего дерева лимона. Начинается вечер, такой же ясный и прозрачный, как утро. На небе проступают теплые оранжевые полосы. На земле, спасшейся от хаоса, воцаряется мир.

* * *

На следующий день к нам заглядывает Мануэль. Он объясняет, что просто проходил мимо — хотя одному богу известно, куда можно идти мимо нашего участка, — и решил поинтересоваться, не нужна ли нам помощь в наведении порядка. Мы дружно говорим «нет». Он незлобиво пожимает плечами и уходит, заметив на прощанье, что ему очень понравилось работать у нас.

* * *

Тихо и почти незаметно наступает новый год. Оливки, словно спохватившись, быстро созревают. Из зеленых они становятся фиолетовыми, потом пурпурными и наконец черными. Мы собираем мясистые, блестящие плоды, и выясняется, что их довольно много. Un vrai pacquet, как говорят французы. У Кристофа на маслодавильне царит мрачное, почти трагическое настроение. «Это катастрофа», — повторяет он снова и снова и трясет своей нечесаной головой. При взгляде на наши полные корзины лицо у него немного светлеет. Он берет одну оливку, крутит ее в пальцах, рассматривает и наконец бормочет себе под нос: «Pas mal, pas mal»[156]. Мишелю надо сделать пару звонков, и мы идем в деревню, оставив Рене наблюдать за выжимкой. Когда, выпив кофе в деревенском кафе, мы возвращаемся, они с Кристофом сияют, как дети.

Рене хватает Мишеля за руку.

— Вы отправили те формы? — с волнением спрашивает он.

— Какие формы? — удивляется Мишель.

— Те формы, которые я передавал вам через Рене, — вмешивается Кристоф. — Чтобы вас зарегистрировали как производителей масла. Вы отправили их в Брюссель? — Он даже подпрыгивает от нетерпения.

— Да, — кивает Мишель. — А в чем дело?

Кристоф вздыхает с нескрываемым облегчением и уже спокойнее объясняет нам причину своего волнения:

— Ваши оливки дали литр масла меньше чем с четырех килограммов! В нынешнем году это первый такой результат. И качество при этом просто исключительное!

Он требует, чтобы его сын принес вина, Рене разливает его по бокалам, и все присутствующие приглашаются отпраздновать наш успех. К нам присоединяются прибежавшая сверху жена Кристофа, его младший сын, отвечающий за качество тапенада, юнец, засыпавший оливки в воронку, и пара клиентов, дожидающихся своей очереди. Все они пьют за нас и за процветание местного оливкового производства. Бокалы наполняются снова, на столе появляется апельсиновое печенье, и все это похоже на настоящий праздник, устроенный в нашу честь.

— В любой день, — заливается Кристоф, — к нам может заявиться сертификационная комиссия — что бы я им предъявил?! До сих пор поблизости не было ни одной фермы, давшей литр масла меньше чем из шести килограммов. Да и качество при этом очень среднее. Это позор! Какой уж тут статус АОС? И все это новое оборудование, которое я купил в Италии, чтобы оно отвечало требованиям Брюсселя, — все пропало бы зря! Над нами бы просто посмеялись! Над нами потешалась бы вся Европа!

Кристоф кричит так, что у меня звенит в ушах. Наверное, это оттого, что всю жизнь ему приходилось перекрикивать грохот машин. Его глаза блестят, щеки пылают, а аудитория восторженно внимает каждому его слову.

— Mais, vous, mes chers amis[157], — он тычет бокалом в нашу сторону, — доказали, что наш регион достоин такой чести. A la vôtre![158] — И все опять выпивают.

Дома нас ждет факс, пришедший из парижского офиса Мишеля. В нем сообщается о том, что греческие деньги уже переведены на наш счет, а еще о том, что десяток других телекомпаний хочет купить наш сериал. Деньги наконец-то потекли в банк. Нам следовало бы прыгать от восторга, кричать и открывать шампанское — во всяком случае, именно так я представляла себе этот счастливый момент, хотя почти не верила, что он наступит, — а вместо этого просто стоим и улыбаемся, глядя в глаза друг другу.

— Кажется, у нас получилось, — шепчет Мишель.

— Похоже на то, — смеюсь я.

Беда прошла мимо. По крайней мере на этот раз. Теперь мы не потеряем «Аппассионату». Нашу мечту, ставшую реальностью. Нашу полуразрушенную ферму, где есть сад и огород, но еще нет кухни. Где разваливаются стены, а с потолка нам на головы валится штукатурка. Где мы выращиваем оливки, достойные статуса АОС. Как все это получилось? Мы ведь даже не собирались становиться фермерами!

Сегодня вечером приезжают девочки, и уж тогда мы отпразднуем все наши радостные события. Завтра вместе с ними мы поедем в Ментон, где состоится знаменитый праздник лимона, la fête des citronniers. В этом городке на итальянской границе из каждого садика будет струиться самый свежий аромат цитрусовых, а все горячие латинские мачо, забыв о лимонах и апельсинах, станут поворачивать головы вслед двум нашим красоткам.

* * *

К нам снова вернулась весна. Я открываю ставни, и из-под них во все стороны разбегаются маленькие геккончики. На верхней террасе в зарослях ирисов греется на солнышке рыжая лиса. Ветки миндального дерева вновь осыпаны нежнейшими розовыми цветами. Пугливые ящерицы, всю зиму проспавшие в многочисленных трещинах нашего дома, проснулись и азартно носятся по стенам. Из всех почек проклевываются молодые зеленые листочки. В воздухе пахнет апельсиновыми цветами. Забыв о делах, я любуюсь на наш старый дом, купающийся в солнечных лучах. Скоро, уже совсем скоро зацветет кудрявая сирень, вишни и яблони в крошечном саду, который я посадила в память о папе.

Еще один год, самый обычный год, полный любви и радостных открытий. Я размышляю, где бы нам поставить солнечные часы, когда ко мне подходит улыбающийся, совершенно поправившийся Мишель.

У него хорошая новость: еще один канал купил наш сериал, богатый канал, платящий долларами. Значит, денег на нашем счете немного прибавится.

— Отлично! — радуюсь я. — Отлично! А я как раз думала, что нам нужны солнечные часы. Хорошо бы старинные, каменные.

— Chérie, ты такой романтик! — смеется Мишель.

Мы продолжаем рассуждать о наших планах на будущее, о молодых оливковых деревьях, которые надо будет посадить, об ульях и винограднике и о моей мечте — собственном тракторе и горах навоза для сада.

Взявшись за руки, мы не спеша обходим террасы, и собачье трио следует за нами по пятам. В молодой траве мы находим первые тугие ростки тюльпанов, а из стоящего на балконе радио до нас доносится вечная, как любовь, мелодия: «Мы будем вместе, когда зацветут яблони».

Примечания

1

Пункт сбора дорожной пошлины (фр.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Дочери (фр.).

3

Какая гадость, папа! (фр.)

4

Дорогая! (фр.)

5

Шестигранная терракотовая половая плитка (фр.).

6

Я тебя люблю (фр.).

7

Сделать все необходимое (фр.).

8

Первоклассный (фр.).

9

Увы (фр.).

10

И море прямо под ногами (фр.).

11

Îles de Lèrins — острова Ящериц.

12

Не думаю (фр.).

13

К тому же (фр.).

14

Очевидно (фр.).

15

Владелец (фр.).

16

Пожалуйста (фр.).

17

Тепло (фр.).

18

Много работы (фр.).

19

Удачный фестиваль? (фр.)

20

Мои поздравления (фр.).

21

Колбаса (фр.).

22

Пансион (фр.).

23

Любовь с первого взгляда (фр.).

24

Местный житель (фр.).

25

Два бокала (шампанского) (фр.).

26

«140 франков за номер, включая парковку» (фр.).

27

Сыр бри де мо; торт с лимоном и миндалем (фр.).

28

Сборы (фр.).

29

Не так ли (фр.).

30

Шедевр (фр.).

31

Болен (фр.).

32

Несчастный (фр.).

33

Почему бы и нет? (фр.)

34

Очень хорошо (фр.).

35

Хорошо (фр.).

36

Очень печально (фр.).

37

Удачи (фр.).

38

Она пукает (фр.).

39

Питьевая вода (фр.).

40

Завтрак (фр.).

41

Кофе с молоком (фр.).

42

Мэрия (фр.).

43

Резервуар (фр.).

44

Ну конечно же! (фр.)

45

Источник (фр.).

46

Провансальское розовое вино (фр.).

47

Маленькие чудеса (фр.).

48

Пожалуйста, Кэрол, дорогая Кэрол! (фр.)

49

Булочная (фр.).

50

«Солнечный дом» (фр.).

51

Electricité de France — государственная энергетическая компания.

52

Ты очень задумчивая, Кэрол (фр.).

53

«Бассейны Лазурного Берега (Строительство и фильтры. Материалы. Комплектующие. Автоматическая очистка)» (фр.).

54

У меня есть хорошая идея! (фр.)

55

Какой сюрприз! (фр.)

56

Два часа (фр.).

57

Который час? (фр.)

58

Еще нет (фр.).

59

Папа! Папа, иди сюда! (фр.)

60

Рыбы! (фр.)

61

Это невероятно! (фр.)

62

Своей семьей (фр.).

63

На каникулах (фр.).

64

Шоколадная булочка (фр.).

65

Все дело в свете (фр.).

66

Магазин, торгующий сырами и другими молочными продуктами (фр.).

67

Ветчина (фр.).

68

Мусорные баки (фр.).

69

Очень хрупкий (фр.).

70

Барахолка (фр.).

71

«Фруктовый сад» (фр.).

72

Моя жена, Одиль (фр.).

73

Молодежь (фр.).

74

Садитесь (фр.).

75

Здесь: Ваше здоровье! (фр.)

76

Ну да, да (фр.).

77

Очень шикарный (фр.).

78

У меня чуть сердечный приступ не случился! (фр.)

79

«Я обвиняю» (фр).

80

Те, кто на Сент-Гонорат, оставайтесь на борту (фр.).

81

Я тоже (фр.).

82

Зал капитула (фр.).

83

Немолодая женщина (фр.).

84

Молельня (фр.).

85

Вам понравился обед? (фр.)

86

Ну это же Мишель Муйо (фр.).

87

Смотрите, там! — Где? — В море! (фр.)

88

Дельфины! — Да, дельфины. Смотрите, как они играют! (фр.)

89

Налоговая служба (фр.).

90

Мизансцена (фр.).

91

Здравствуйте. Наши наилучшие пожелания (фр.).

92

Вдвоем (фр.).

93

Зеленая зона (фр.).

94

Жаль (фр.).

95

Мэтр, пожалуйста… (фр.)

96

К сожалению (фр.)

97

Прочел и одобрил (фр.).

98

Недурно, мадам (фр.).

99

Очень выгодное дельце (фр.).

100

Никому ни слова! (фр.)

101

Лепешка (фр.).

102

Мне очень жаль (фр.).

103

И я очень рад (фр.).

104

Проход запрещен (фр.).

105

Почему бы и нет? (фр.)

106

Добрый вечер (фр.).

107

Очень-очень довольный (фр.).

108

Художники, творцы (фр.).

109

Рабочие… садовники (фр.).

110

Очень рад, мадам. Вы очаровательны (фр.).

111

Мечта (фр.).

112

Здесь: пресс для выжимки масла или маслодавильня (фр.).

113

«Нет, месье! Пожалуйста, не надо!» (фр.)

114

«Осторожно! Осторожно!» (фр.)

115

Моя французская семья (фр.).

116

Мой дорогой брат (фр.).

117

Дорогая сестра (фр.).

118

Слушаю вас? (фр.)

119

Мускатный орех, молотый перец, перец сычуанский (фр.).

120

Кулинарные магазины (фр.).

121

Рыбная лавка (фр.).

122

Петушки… венерки — моллюски (фр.).

123

С моллюсками (фр.).

124

Главное блюдо (фр.).

125

Высокая мода (фр.).

126

Геодезист (фр.).

127

Пожарные (фр.).

128

Тут много работы (фр.).

129

Вы и ваш муж — достойные граждане (фр.).

130

Ах, артисты, теперь я понимаю! (фр.)

131

Прованский деревенский дом (фр.).

132

Грибы (фр.).

133

Ложный (фр.).

134

Млечник (гриб) (фр.).

135

Ядовитые грибы (фр.).

136

Сельскохозяйственный кооператив (фр.).

137

Красный (фр.).

138

Да, может быть (фр.).

139

Два франка двадцать сантимов (фр.).

140

Вот, пожалуйста! (фр.)

141

Прочный (фр.).

142

Иду! (фр.)

143

Благородное дерево (фр.).

144

У нас есть. У нас все есть (фр.).

145

Погреб (фр.).

146

Здесь бывает много американцев (фр.).

147

Бутылки с широким горлышком (фр.).

148

Старый город (фр.).

149

Тысячелетняя олива (фр.).

150

Продовольственный или бакалейный магазин (фр.).

151

Ну конечно (фр.).

152

За твое здоровье (фр.).

153

Привет! Все хорошо? (фр.)

154

Хочешь кофе? (фр.)

155

АОС — Appellation d’Origine Contrôlée — «Наименование, контролируемое по происхождению» (фр.).

156

«Недурно, недурно» (фр.).

157

Вы, вы, мои дорогие друзья (фр.).

158

За вас! (фр.)

Content

Кэрол Дринкуотер
Оливковая ферма

От автора

Пролог

«Аппассионата»

Музыка вод

Кабаны и Анри

Острова сокровищ

Рискованная покупка

Дыня и кожаные сапоги

Наш арабский шейх

Пожар!

Познание оливы

Добыча масла

Черные дни

Беда

Поэзия, или песнь любви

Примечания