Катасонов Владимир Николаевич

ВВЕДЕНИЕ В ФИЛОСОФСКУЮ ФЕНОМЕНОЛОГИЮ

Введение

Корни философской феноменологии усматривают еще в психологических работах конца XIX века австрийского философа и психолога Ф. Брентано. Однако как философская дисциплина феноменология сложилась уже только в XX столетии в работах Э. Гуссерля и М. Шелера и их многочисленных последователей. Идеи феноменологии оказались очень популярными в первой половине XX века. Они вошли существенной компонентой в экзистенциализм, причем как религиозного, так и атеистического направления. Феноменология оказалась также очень продуктивной при обсуждении вопросов оснований конкретных научных и философских дисциплин: этики, логики, классической механики, математики, искусствоведения и др. Понять по-настоящему философскую и научную культуру XX века без знания феноменологии невозможно. Но читать авторов феноменологов впервые достаточно трудно. В особенности это касается работ Гуссерля. Цель этого пособия и состоит в том, чтобы помочь начинающему понять саму суть феноменологического метода, а также обсудить его применение у создателей феноменологической философии. Работа написана на основе спецкурсов по философской феноменологии, читавшихся автором в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете и Общецерковной аспирантуре и докторантуре имени Святых равноапостольных Кирилла и Мефодия.

ГЛАВА 1. Э. Гуссерль

Эдмунд Гуссерль (Husserl) (1859—1938) был хотя и не единственным создателем философской феноменологии, но, несомненно, ее центральной фигурой в XX столетии. Изначально Гуссерль получил в основном естественнонаучное образование (физика, математика) но, наряду с этим, слушал и философские курсы. Под руководством известного математика К. Вейерштрасса он написал и защитил в 1882 году диссертацию по теории вероятностей. После этого Гуссерль долгое время занимался проблемами философии математики, пытаясь решить их в духе модного в конце XIX века психологизма. Но с началом XX века он постепенно переходит к созданию нового учения о логике и, наконец, к анализу активности сознания, что и превратилось постепенно в новое философское учение — феноменологию. По мере развития собственно фундаментально-теоретической части феноменологии Гуссерль проводил и множество конкретных феноменологических исследований, касающихся предметов науки и культуры в широком смысле слова. Этому способствовала также педагогическая деятельность Гуссерля и кружок учеников, образовавшийся вокруг него в Геттингене (А. Райнах,

{стр. 5}

Й. Дауберт, М. Гайгер, Т. Конрад, Д. фон Гильдебранд и др.). Неслучайно поэтому, что и последняя незаконченная книга философа, которую мы и будем здесь разбирать, дает изложение феноменологической философии на фоне более общей проблемы философии науки вообще.

§ 1. Кризис науки. Критика объективистских наук

Обсуждаемая незаконченная работа Гуссерля называется «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология» и начинается как раз с обсуждения кризиса наук. Это выглядит достаточно парадоксально: книга, которая писалась в 30-е годы XX века, время становления современной физики, теории относительности, квантовой механики, изучения атомного ядра, — как же можно было говорить о кризисе науки в это время? Ближайшим образом Гуссерль подчеркивает в новой науке, в естествознании далеко зашедшую специализацию, оторванность естествознания от человека и человеческих проблем. Естествознание прогрессивно развивается, но разве этот прогресс открыл нам что-то новое в понимании человеческой свободы, фундаментальной характеристики нашей жизни?.. А в гуманитарном знании разве не настаивает оно постоянно на «объективности», как отрешенности от всякого субъективного интереса, личной ангажированности, ориентаций на ценности и т. д., то есть всего того, что составляет неотъемлемую часть любой культуры и любого живого человека?.. Наука древности понимала себя более целостно. Человеческое познание означало, одновременно, и причастность — причащение! — единому мировому разуму, который был основой и смыслом всего Космоса. Этот единый разум постигался через философию, и различные научные дисциплины были лишь разветвлением единой науки философии. Возрождение и начало Нового времени еще сохраняет память и завет об этой единой науке, пишет Гуссерль[1]. Именно у Декарта мы видим попытку построения универсальной науки, основывающейся на специально продуманном методе и особой метафизике. Однако в дальнейшем берет верх тенденция освобождения наук от философских вопросов и от всякой метафизики. Со второй половины XIX века в качестве основания наук выступает позитивистская философия, сознательно обрывающая все связи с предшествующей философской традицией. «Таким образом, в историческом аспекте позитивистское понятие науки в наше время является остаточным понятием. Из него выпали все те вопросы, которые прежде включались то в более узкое, то в более широкое понятие метафизики, и среди них все вопро

{стр. 6}

сы, которые недостаточно ясно именуются “высшими и последними”. При точном рассмотрении они, как и вообще все исключенные вопросы, обнаруживают свое нерасторжимое единство в том, что явно или имплицитно, в своем смысле, содержат в себе проблемы разума — разума во всех его особых формах. В явном выражении разум является темой дисциплин о познании (а именно об истинном и подлинном, разумном познании), об истинной и подлинной оценке (подлинные ценности как ценности разума), об этическом поступке (истинно добрый поступок, действие из практического разума); при этом “разум” выступает как титульное обозначение “абсолютных”, “вечных”, “надвременных”, “безусловно” значимых идей и идеалов. Если человек становится “метафизической”, специфически философской проблемой, то вопрос ставится о нем как о разумном существе, а если встает вопрос о его истории, то дело идет о “смысле”, о разуме в истории. Проблема Бога явно содержит в себе проблему “абсолютного” разума как телеологического источника всякой разумности в мире, “смысла” мира. Естественно, что и вопрос о бессмертии — это тоже вопрос разума, равно как и вопрос о свободе»[2]. Гуссерль, который отнюдь не был верующим человеком, показывает, что законный, чисто научный вопрос об основаниях нашего познания, о его достоверности и, следовательно, вообще о статусе разума в бытии неизбежно приводит к философии, к попытке найти те или иные ответы, исторически существовавшие в виде различных метафизик. Все эти вопросы неизбежно выводят нас за пределы представления мира как голой совокупности фактов, требуют более высокой философской точки зрения, чем предлагает позитивизм. «Позитивизм, — пишет Гуссерль, — так сказать, обезглавливает философию»[3].

Одним из главных создателей новой науки, пишет немецкий философ, по праву считается Галилей. Титанической задачей, которую решал Галилей, была задача убедить научное сообщество в возможности математической физики. Физика Античности и Средневековья не была математической, она была качественной физикой. Для Аристотеля понятия геометрического пространства и физического пространства были разными понятиями. У него вообще не было понятия физического пространства, вместо него использовалось понятие места. Мир абстрактных математических образов и мир реальных материальных объектов — это были разные миры. Галилей своей изощренной диалектикой и гениальной интуицией не доказал, а скорее убедил своих современников в том, что математику можно применять и в физических вопросах. Но более того, он выдвинул принципиальный тезис: книга природы написана

{стр. 7}

на языке математики. Хотя все его доказательства постоянно связаны с неким предельным переходом — превращение материальной плоскости в бесконечно гладкую, материального шара — в совершенный геометрический шар и т. д. — и следовательно, предполагают некоторую бесконечную процедуру, тем не менее тезис о математической выразимости феноменов природы постепенно становился все более привычным... В ногу с этим шло и развитие техники измерений[4]. Декарт, Лейбниц, Ньютон своими трудами, научными достижениями постепенно укрепили новое представление о природе и сделали его как бы самоочевидным.

Однако, подчеркивает Гуссерль, представление о природе как о некоем математическом Универсуме, оставалось — и остается! — только гипотезой. Гипотезой, которую нужно беспрерывно подтверждать, так как никакой конкретный опыт, никакая последовательность этих опытов, никакие технологии, построенные на основе науки, не могут обосновать метафизического тезиса о «математической выразимости» природы... Математическая форма природы остается проектом, который со времен Галилея наша цивилизация стремится воплотить в жизнь. С точки зрения познания, — по Гуссерлю, самого благородного из человеческих стремлений, — этот проект доказал бы свою состоятельность, только если бы была построена универсальная математическая теория — «теория всего», — объясняющая все в мире. Однако, как показывает история науки, ждать этого в ближайшее время не приходится...

На чем же держится авторитет науки как познавательного предприятия? Чем с гносеологической точки зрения оправдывается Галилеевская гипотеза о математическом языке самой природы? — Никак не больше как тем, чем оправдана наука и с точки зрения ее приложений, ее технологий. Математическое естествознание сведено к оперированию формулами. Это верно и в отношении теоретического естествознания, и в отношении экспериментального. Последнее также стремится благодаря измерениям свести знание к некоторым формулам. Формула, подчеркивает Гуссерль, дает возможность предвидения, предсказания в поведении исследуемого объекта[5]. А последнее, в свою очередь, позволяет строить на основе этих формул новые технологические устройства, так или иначе облегчающие нашу жизнь. Теоретическое оправдание науки, отсюда, все держится на умозаключении: если бы математическая физика не была в какой-то степени верна, то невозможны были бы и предсказания, и новые технологии. Но всего этого слишком мало для оправдания эпистемологического значения науки, настаивает Гуссерль. Как известно из логики, и из ложной теории могут следовать верные выводы. И мы

{стр. 8}

никогда не знаем, в какой степени верна наша теория. Речь в последнем вопросе отнюдь не идет о близости значений параметров, предсказываемых теорией и измеряемых в эксперименте. Ведь сама эта процедура сравнения предсказываемых значений параметров с измеряемыми в эксперименте опять опирается на предпосылку, что есть некоторые истинные числовые значения параметров, т. е. опять на Галилеевскую предпосылку, что истинный язык природы есть математика. Но именно последний тезис и «висит в воздухе»...

Гуссерль неоднократно подчеркивает, что он отнюдь не является противником современной науки, связанного с ней технологического прогресса и прогресса цивилизации. Все это имеет свою определенную ценность и должно уважаться. Вопрос идет о другом, вопрос ставится о познавательной ценности науки. Выполнила ли наука ту великую цель, которую она ставила еще на заре своего возникновения, которая была ею перенята еще из античной науки: достигнуть полноты знания, достигнуть достоверности знания такого уровня, чтобы уже не оставалось никакого места для сомнений. Философ приходит к заключению, что именно в плане продвижения к этой цели современная наука сделала очень мало. И не только мало сделала, а как бы даже и утеряла саму эту цель... Античная наука строго разделяла различные уровни знания. Уметь сделать и понимать различались там и по смыслу, и по имени: первое называлось τέχνη — «искусство, ремесло», второе — επιστήμη — собственно «знание, наука». В том и состоит, по Гуссерлю, грехопадение науки Нового времени, что она как бы превратилась в чистую «тэхне», в чистое искусство овладения предметным миром, утеряв высокую и благородную цель познания. Претендуя на объективное познание, эта наука, собственно, и не может предъявить той объективной реальности, о которой она все время говорит. Ведь математические схемы предметов, которыми она оперирует, остаются всегда лишь гипотетическими построениями, которые нужно все время корректировать и улучшать, продолжая этот процесс в бесконечность... «Не уподобляются ли наука и ее метод некой приносящей, по всей видимости, большую пользу и в этом отношении надежной машине, правильно пользоваться которой может научиться каждый, ни в коей мере не понимая, в чем состоит внутренняя возможность и необходимость достигаемых с ее помощью результатов?»[6]

Как же так получилось, что новоевропейская наука, которая, по признанию самого Гуссерля, изначально вдохновлялась идеалом полного, совершенного знания, так быстро этот идеал утеряла? Среди множества причин этого поворота, в качестве решающей философской причины

{стр. 9}

Гуссерль выделяет знаменитые построения Декарта в его «Рассуждениях о методе» (1637), точнее, ту интерпретацию, которую претерпело у французского философа его понятие Ego. Декарт для основателя феноменологии, действительно, тот философ, с которого начинается новая философия и новая наука. Эта новизна состоит в том, что философия, достоверность, истина, наука стремятся теперь утвердить себя на субъективности. Традиционный путь философии, который Гуссерль называет путем объективизма, ориентирован на само собой разумеющийся предданный мир, задает вопрос об «объективной истине» этого мира и стремится максимально реализовать познание этой истины. Другой путь — путь трансцендентализма. «Трансцендентализм же говорит, что бытийный смысл предданного жизненного мира есть субъективное образование, свершение опытно познающей, донаучной жизни. Это в ней выстраивается смысл и бытийная значимость мира, и притом каждый раз того мира, который действительно значим для того или иного опытно познающего субъекта. Что касается “объективно истинного” мира, мира науки, то он есть образование более высокой ступени, базирующееся на донаучном опытном познании и мышлении и соответственно на создаваемых в нем значимостях. Только радикальное вопрошание об этой субъективности, т. е. о субъективности, которая всеми донаучными и научными способами производит в конечном счете всякую мировую значимость вместе с ее содержанием, а также о том, в чем состоят и как осуществляются свершения разума, может дать нам понять объективную истину и достичь последнего бытийного смысла мира»[7].

Гуссерль высоко оценивает тот поворот в философии, который осуществляется благодаря работам Декарта. Здесь был важен и переход к трансцендентализму и возможность переосмысления понятия феномена. В рамках Декартовского субъективизма становится возможным мыслить феномен не в традиционном смысле, как явление некоторой сущности, а в духе феноменологии, как интенциональную данность сознания, противостоящую другому полюсу сознания — Ego. Открытие Ego, философствование на основе эгологии немецкий философ считает «архимедовой точкой» всякой истинной философии[8]. Но именно интерпретация Ego у Декарта и оказалась, по Гуссерлю, неверной. Основатель картезианства приходит к открытию своего Ego благодаря процедуре эпохэ, т. е. сомнения в достоверности всех знаний, которые нам доставляет как наука, так и непосредственные восприятия[9]. Всякий человек,

{стр. 10}

желающий философствовать, должен хотя бы один раз в жизни усомниться во всем том, что он привычно считает истинным: в существовании материального мира, в верности умозаключений и самой логики, и даже в своем собственном существовании. Все мы ошибаемся, это несомненно, и возникает вопрос — существует ли вообще что-то истинное? И философ, по Декарту, должен переоценить все наши знания и убеждения и найти хотя бы какую-то «точку достоверности» в своем жизненном опыте. Как известно, эту «точку опоры» Декарт находит в своем cogito, в утверждении собственного существования. Cogito ergo sum — я мыслю, значит я существую. Я существую, даже если я сомневаюсь, мыслю ли я, ведь и тогда должен существовать некто сомневающийся. Это мыслящее Я, Ego, Картезий отождествляет с умом, душой или интеллектом (mens sive animus sive intellectus). Но именно в этом и состоит, по Гуссерлю, методическая ошибка Декарта. Сомневаясь во всем, последний должен был подвергнуть сомнению и собственное психологическое «я», весь свой внутренний мир, который к тому же постоянно выступает окутанным неопределенностью и неясностью. Логически безупречно только одно, считает Гуссерль: есть некоторое Ego и есть его деятельность, полагающая данности сознания. Отождествление же Ego с «Я», с душой есть непоследовательность, уводящая в ложном направлении. «Одной лишь готовности выполнить эпохэ, осуществить радикальное воздержание от всех преданностей, от всякой заранее принимаемой значимости предметов мира дело еще не делается; эпохэ должно быть и оставаться осуществленным всерьез. Ego не есть некий остаток мира, но абсолютно аподиктическое полагание, которое становится возможным только благодаря эпохэ, только благодаря “заключению в скобки” совокупной мировой значимости и только как единственное полагание. Душа же есть остаток предшествующей абстракции чистого тела, и после этой абстракции, по крайней мере по видимости, представляется дополнением этого тела. Но это абстрагирование (и этого нельзя упускать из виду) происходит не в рамках эпохэ, а в рамках того способа рассмотрения, которым естествоиспытатель или психолог пользуется на естественной почве предданного, само собой разумеющегося сущего мира»[10]. Другими словами, Декарт недостаточно строго проводит свое эпохэ, для него все еще остаются реальными значимости докритического, обыденного взгляда на мир. Это объясняется, по Гуссерлю, той целью, которую имел перед собой автор «Рассуждений о методе»: построение объективной науки. Именно последнее толкает его к отождествлению Ego и «Я». Именно это не позволяет ему со всей строгостью поставить вопрос о существовании других «Я», об интерсубъективности, о «внутреннем» и

{стр. 11}

«внешнем» мире, которые, по Гуссерлю, конституируются в абсолютном Ego. «Понятно, таким образом, почему Декарт, торопясь обосновать объективизм и точные науки как обеспечивающие метафизически — абсолютное познание, не ставит перед собой задачу систематически расспросить чистое Ego о том, какие акты и какие способности ему свойственны и какие интенциональные свершения оно в них осуществляет. Поскольку он на этом не задерживается, ему не может раскрыться обширная проблематика систематического вопрошания о мире как “феномене” в Ego: можно ли действительно указать, в каких имманентных свершениях Ego мир получил свой бытийный смысл»[11]. Как это делает сам Гуссерль, мы увидим в следующих параграфах.

§ 2. Три гуссерлевских эпохэ

Гуссерль рассматривает три типа эпохэ. Первый относится, собственно, к философии Декарта . В своем «Рассуждении о методе» Декарт говорит вначале, что каждый желающий философствовать, ищущий истину должен хотя бы раз все подвергнуть сомнению. Ведь несомненным является то, что мы нередко ошибаемся в наших мнениях, а то, что истина вообще существует, это далеко не очевидно. Может быть, мы вообще во всем ошибаемся?.. В глубине этого тотального сомнения Декарт обнаруживает точку опоры: достоверность собственного существования, знаменитое cogito ergo sum. Вот это сомнение и, стало быть, воздержание от суждения Гуссерль и называет первым эпохэ.

Второе эпохэ связано у Гуссерля с понятием жизненного мира и с его критикой так называемого объективного знания, науки. «Жизненный мир есть царство изначальных очевидностей»[12], — пишет Гуссерль. Весь этот мир, так как он нам дан непосредственно, с его формами, красками, звуками, запахами, с его опытом расстояния и времени — все это входит в жизненный мир. Причем имеется в виду не только опыт, так сказать, внешнего восприятия, — Гуссерль не может сказать чувственного восприятия, так как это значило бы заранее принять уже некоторую метафизику восприятия, а именно с ней он и борется, желая построить новую, более строгую науку — но и опыт нашей внутренней жизни: воспоминания, желания, планы, любовь, ненависть, культура... Все это, как объект непосредственного восприятия составляет жизненный мир. Наука, под именем чего Гуссерль понимает именно новоевропейскую науку, а точнее, математическое естествознание, заставляет нас — через процессы социализации в школе, университете, средствах массовой

{стр. 12}

информации и т. д. — во многом переосмыслить этот непосредственно данный нам мир. Если мы спросим сегодня «человека с улицы»: что такое звук? — то он, скорее всего, ответит нам, что это колебания воздуха или какой-то упругой среды. Или что такое свет? — Это электромагнитные колебания частоты, принадлежащей определенному интервалу. А что такое цвет? — Это взаимодействие падающего на поверхность белого света с поверхностью, и в зависимости от того колебания каких частот поглощаются, а каких отражаются, мы получаем различные цвета на поверхности. Но если мы задумаемся: вот музыка, которая имеет дело со звуком, этот океан выраженных в ней настроений, мыслей, страстей, мир культуры, отраженный в музыке, — неужели же это всего-навсего колебания воздуха различных частот?.. Или живопись, работающая с формой и цветом, которая в любой культуре играет такую огромную роль, неужели же это только электромагнитные колебания?.. С этим разрывом между миром человеческим и миром науки невозможно примириться!.. Как мертвое, материальное может иметь такое глубокое значение для живого, духовного мира?.. Наука не дает ответа на этот вопрос. Тем не менее наука объявляет весь этот мир, который на языке математики описывает современная физика, объективным миром. И следовательно, мир нашего непосредственного восприятия — миром иллюзорным. Делается это (с XVII столетия) с помощью разделения качеств вещей на первичные и вторичные. Первичные — это форма, движение, тяжесть; вторичные — это все остальные качества естественного восприятия: цвет, вкус, теплота, звучание и т. д. Все вторичные качества наука сводит к первичным. Точнее говоря, стремится свести. Ведь возможность этого сведения есть не кем-то доказанный факт, а постулат, лежащий в основании науки. Этому же служит и идущее от Декарта дуалистическое разделение всех вещей на вещи мыслящие и вещи протяженные. Вещи мыслящие — это человек, ангелы; вещи же протяженные — все остальное. Согласно Декарту, всякая протяженная вещь может быть понята как некоторая механическая конструкция. Поскольку животных Декарт не мог причислить к вещам мыслящим, то они представлялись ему лишь хитроумно устроенными машинами, по отношению к которым неуместны все наши сочувствия и привязанность... Декартовский дуализм также не есть доказанный факт, он также представляет собой лишь некоторый постулат познания. Тем самым наука, претендующая открывать объективный, истинный мир, вместо нашего обыденного, лишь-де кажущегося, основывается на положениях далеко не очевидных, если не, прямо сказать, сомнительных. Наука в этом смысле есть некоторый проект, достаточно далеко продвинутый, но отнюдь не имеющий гарантий своего успешного завершения... Ведь как показала вся наука с XVII по XX век и как каждый день подтверждает наш обыденный опыт, животных отнюдь нельзя понимать как механические игрушки... А самое главное, человек как единство тела и души, материаль

{стр. 13}

ного и идеального начал, никак не может быть объяснен в рамках этого дуализма. Что, как известно, не удалось и самому Декарту.

«Объективность» научных описаний, как подчеркивает Гуссерль, не может быть продемонстрирована на опыте, не может быть предъявлена. Ведь это значило бы доказать сами принципы новоевропейской науки, но принципы не доказываются, они могут лишь оправдываться. Спорность новых принципов физики, возникавшей в XVII столетии, была ясна многим, и пионерам новой науки пришлось немало потрудиться, чтобы переубедить своих коллег. Эту тяжелейшую и неблагодарную работу взял на себя во многом Г. Галилей. В его сочинениях, особенно в знаменитой книге «Диалог о двух главных системах мира: Коперниканской и Птолемеевской», он прилагает титанические усилия, чтобы доказать, например, принцип инерции или важнейшее для новой науки положение о том, что в физике можно применять математику (с чем принципиально была несогласна господствующая традиция, идущая от Аристотеля). И однако, несмотря на все эти усилия, доказать эти новые принципы науки ему не удается... Оправдание же этих принципов, постулатов новой науки через эффективность научных технологий, — в духе того, что сама наша цивилизация, построенная на основаниях науки, на научных технологиях, подтверждает-де основания науки, — также отнюдь не бесспорно. Ведь знать как сделать и понимать — это разные вещи. Мы видели, что именно это и является, собственно, главным упреком Гуссерля в адрес науки[13]. Она не выполнила главную задачу, задачу познания, подменив ее задачей технологического использования. Опыт объективного, который нам являет наука, пишет Гуссерль[14], похож в этом смысле на опыт бесконечного, как нам оно дается в математике. Действительно, мы рассуждаем даже в элементарной математике, возьмем это число, возьмем эту прямую, плоскость и т. д. по видимости так, что нам дано это бесконечное множество чисел (натуральных), бесконечные прямые, плоскости и т. д. Однако уже античная наука обнаружила, что, несмотря на то, что мы можем брать сколь угодно большие числа и сколь угодно большие отрезки прямых, мы не можем тем не менее считать, что нам дано разом бесконечное множество чисел, и или бесконечные геометрические объекты. И если мы примем последнее, как и произошло с математикой нового времени, то нам придется отказываться от слишком привычных аксиом мышления и при этом возникают апории, которые мы не можем разрешить...[15]

{стр. 14}

То гуссерлевское эпохэ, которое мы сейчас обсуждаем, и есть, в главном, эпохэ в отношении всех наук. Обратиться — прорваться! — к жизненному миру Гуссерля и значит как бы «погасить» для себя все научные представления, теории, понятия. Звук не есть больше колебание передающей среды, цвет — не есть определенный баланс поглощений и отражений лучистой энергии, восход солнца — не есть движение Земли вокруг Солнца... Все, что было нами выучено еще в школе, все эти теории создают ту замкнутую «тюремную камеру» нашей науки и цивилизации, из которой Гуссерль и хочет вырваться. Его лозунг: К самим вещам (Zu den Sachen selbst!)! Назад к самой реальности! И в качестве такой реальности для него выступает уже упомянутый выше жизненный мир. Жизненный мир — это как бы восприятие ребенка, мир до науки, до усвоения традиционных способов его осмысления, культивируемых наукой. Сама наука также является частью жизненного мира, но изначально он шире и богаче. Что же остается после гуссерлевского эпохэ в отношении всех наук мы обсудим чуть ниже. Сейчас же важно отметить, что это эпохэ, вообще говоря, отнюдь не просто осуществить. Оно требует особого изменения точки зрения, изменения гештальта вещей, как говорят в психологии, и без усилия не дается. Сам Гуссерль даже сравнивает его со своеобразным «религиозным обращением[16]». Но, впрочем он приводит примеры, которые поясняют то, что происходит при этом «обращении». Оно оказывается достаточно близко к обычной, скажем, профессиональной (Гуссерль использует термин «хабитуальной», от фр. habituel — обычный, привычный) практике. Занимаясь своим делом, профессионал, скажем художник, военный, смотрит на мир через призму своей специальности. Художник обостренно чувствует гармонию (или дисгармонию) цветов в одежде человека, может быть даже и не замечая каких-то нравственных черт в человеке. Военный профессиональным взглядом сразу оценивает ответственность и решительность человека, порой не замечая его более тонких душевных качеств. Сапожник-профессионал не может не обратить внимания на обувь, которую носит человек и т. д. В этом смысле мы нередко смотрим на мир под «некоторым углом зрения», причем так, что другие возможные «углы зрения» как бы заблокированы, не актуальны для нас. Так вот, Гуссерль, для того чтобы строить свою новую науку, и предлагает заблокировать все, что связано с научными объяснениями, известными нам из нашего образования и просто обихода. Что же тогда останется для нас в качестве жизненного мира? Как он изменится для

{стр. 15}

нас? В общем, жизненный мир мало отличается от нашего по своей, так сказать, фактичности. Его главное отличие в изменении его значимости. «Мир до науки, — пишет Гуссерль, — это уже пространственно-временной мир; конечно, применительно к этой пространство-временности речь не идет об идеальных математических точках, о “чистых” прямых, плоскостях, вообще о математически инфинитезимальной непрерывности, о “точности”, принадлежащей к смыслу геометрического априори. Тела, хорошо знакомые нам из жизненного мира, это действительные тела, а не тела в смысле физики. Точно так же дело обстоит с причинностью, с пространственно-временной бесконечностью. Категориальное в жизненном мире носит те же имена, но его, так сказать, не волнуют теоретические идеализации и гипотетические субструкции геометров и физиков»[17].

Этот «очищенный» жизненный мир выступает как горизонт сознания. Непосредственно мы все погружены в этот мир, наши интересы, — жизненные, не научные, — со всеми их планами, оценками, намерениями и т. д. направлены именно на вещи (онта, говорит Гуссерль, от греч. τά όντα — существующее, вещи). Весь этот предданный мир существует в рамках нашего сознания и мы не знаем никакого другого мира, кроме этого. Все различения между действительным и кажущимся, материальным и идеальным, непосредственным образом, сняты для нас в эпохэ: все вещи выступают для нас как некоторые феномены сознания. Они нам даны, они образуют некую текущую целостность, некоторый горизонт нашего сознания. Причем важно подчеркнуть, что, говоря «феномены», Гуссерль имеет здесь в виду не то, что эти реалии представляют собой явления некоторых вещей, в духе классической теории познания. Это значило бы опять вернуться к метафизике новоевропейской науки, а именно ее философ и стремится преодолеть. Феномены представляют из себя чистые данности, за которыми не нужно искать никакой другой реальности, они показывают сами себя, и только себя. Весь мир, в этом смысле, оказывается сведен к совокупности феноменов. Про феномены мы знаем только, что они даны нашему сознанию; про феномены нельзя говорить, что они «что-то выражают», они даны нам как таковые. В то же время, нельзя и считать, что каждый феномен есть что-то простое, неразложимое. Точнее говоря, феномены образуют сложную иерархию структур. Например: говоря о феномене движения, мы уже мыслим и пространство, и время. То есть феномен движения синтетически содержит в себе и феномены пространства и времени. Тем самым, жизненный мир, предданный нашему сознанию, представляет собой сложную иерархию синтезов.

{стр. 16}

Здесь необходимо сделать одно замечание. В своем историческом развитии феноменология прошла различные этапы. Разные авторы по-разному понимали работу феноменологического метода. И даже у одного автора, и прежде всего у самого Гуссерля, понимание феноменологии исторически менялось. Говоря о Гуссерле, мы описываем здесь ту интерпретацию феноменологии, которая утвердилась у него к концу жизни и была выражена в его последней (незаконченной) работе «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология». Тот пункт изложения, которого мы сейчас достигли, представляет собой точку бифуркации, разделения. Далее можно двигаться двумя путями. Если мы ограничиваемся анализом феноменов, данных нашему сознанию, и видим задачу философской феноменологии именно во вскрытии и описании структуры феноменов, то этот путь есть путь дескриптивной (описательной) феноменологии. Другой путь, как раз тот, каким пошел Гуссерль, есть путь анализа феноменов как проявления активности сознания, есть путь трансцендентальной феноменологии. Именно по нему мы сейчас и будем продвигаться.

Третье гуссерлевское эпохэ. Трансцендентальная редукция. Жизненный мир у Гуссерля, как отмечалось уже многими исследователями, понятие достаточно противоречивое. С одной стороны, он есть мир вещей, «отвлеченных» от их научного понимания, от любых метафизических предпосылок, мир, который дан нам непосредственно. Но то-то и оно, что «мир, данный нам непосредственно» можно мыслить по-разному. Во всяком случае, очевидно, что мир, с которым мы непосредственно имеем дело, уже нагружен многими значениями и его трудно представить как чистый феномен. Конечно, мы можем специально отвлечься от научных представлений современной физики, от, скажем, представлений квантовой механики или теории относительности, когда говорим о каких-то обыденных предметах, — да и что знает сегодняшний «человек с улицы» об этих представлениях? или что осталось у него от них в памяти со времени ученичества, если он специально не занимается этими вопросами? — однако, кроме этого, к понятию вещи обыденного мира «прилипло» еще очень много философских представлений, связанных с нашей жизненной ориентацией в обыденном мире, с так называемым здравым смыслом, задающим фундаментальные мировоззренческие координаты[18]. Именно поэтому феномены жизненного мира не чисты, они нагружены мировоззренческими и философскими значимостями, эпохэ не достигает здесь своей цели, а сам жизненный мир у Гуссерля, как мы

{стр. 17}

уже сказали, представляет собой, в плане применения его феноменологического метода, некий философский полуфабрикат. Дальнейшее продвижение Гуссерль осуществляет, сосредотачивая свое внимание на исходной интенциональной схеме феноменологии. Собственно, все происходит в рамках анализа сознания. Схема сознания выступает у философа следующим образом:

EGO — COGITO — COGITATUM,

мыслящее «эго» (Декартовское «я»[19]), само мышление и мыслимое содержание[20]. Гуссерль подчеркивает, что все содержания нашего сознания даны нам именно как содержания сознания, они продуцируются им, и что-то вне его нам, собственно, и неизвестно. И здесь, в рамках этой схемы, как мы уже обращали внимание, возможны два подхода. Или мы сосредотачиваем внимание на cogitatum, на содержании этого сознания, и это есть наша обыденная жизненная установка. Или же мы обращаем внимание на то, что все содержания сознания есть некоторая активность — cogito! — нашего ego. Гуссерль настаивает именно на чисто имманентной данности всего содержания сознания. Всякого рода представления о «внешнем» и «внутреннем» мире, о способах чувственного восприятия и т. д. заранее отвергаются им как предвзятая метафизика, пусть и достаточно почтенного возраста. Он изначально хочет строить новую абсолютно строгую науку, исходящую только из данных сознания. «Обратим свое внимание на то, что мир и объекты не только вообще заранее даны всем нам и теперь попросту есть у нас как субстраты своих качеств, но что они (и все что понимается как онтическое) создаются нами в субъективных способах явления, способах данности, причем мы не обращаем на это особого внимания и по большей части вообще не подозреваем об этом. Теперь придадим этому форму новой универсальной направленности интереса, утвердим последовательный универсальный интерес к тому, как осуществляются эти способы данности, а также к самим “онта”, но не напрямую, а как к объектам этого “как”, при исключительной и постоянной направленности интереса на то, как при изменчивости относительных значимостей, субъективных явлений и мнений для нас возникает единая универсальная значимость “мир”, этот мир, т. е. как для нас возникает постоянное сознание об универсальном вот-бытии, об универсальном горизонте реальных,

{стр. 18}

действительно сущих объектов...»[21] Как способов данности объектов означает у Гуссерля множество способов синтеза данного в сознании, определенные структуры этого синтетического единства, которые открываются исследователю при специальной установке сознания. Например, когда мы говорим этот кубик, мы имеем в виду эту материальную вещь в форме шестигранного геометрического куба. Однако непосредственно мы можем видеть только три грани разом. Значит, наше представление о шестигранном кубе есть результат синтеза многих представлений, в которые входят и видение других граней, что предполагает представление о повороте куба, причем повороте в разных направлениях, или о нашем движении вокруг него, что предполагает наши представления о движении нашего тела, а значит и о нашем теле, его расположении в пространстве, о феномене движения как таковом и о многом другом. Все это входит синтетическим образом в наше представление о кубе. Выявить все эти способы данности, каталогизировать их в их чистоте и понять предметность как синтез этих стандартных способов данности и есть, собственно, задача Гуссерлевской новой науки. «Именно, нас не должно интересовать ничто другое, кроме упомянутой субъективной изменчивости способов данности, способов явления и соответствующих модусов значимости; изменчивости, которая постоянно имеет место и, образуя синтетическую связь в непрерывном потоке, приводит к возникновению единого сознания обычного “бытия” мира»[22].

Этот поворот сознания к анализу способов данности мира, его значимостей и есть, собственно, трансцендентальная редукция Гуссерля. Или по-другому он называет его трансцендентальным эпохэ, радикальным эпохэ. Это есть эпохэ потому, что этот поворот сознания еще более «очищает» феномены жизненного мира. Что-то, еще остающееся в них от реалистической метафизики, снимается здесь через перенос внимания на мое ego, конституирующее их значимость. Мир превращается в чистый феномен. И это эпохэ является, по Гуссерлю, радикальным, потому что оно требует сознательного волевого усилия перенесения внимания с предметов, — что характерно для естественной установки сознания, — на активность конституирующего ego. Для осуществления этого эпохэ недостаточно только как бы забыть обо всех предвзятых научных и повседневных представлениях, в духе того, как второе эпохэ уподоблялось взгляду какого-нибудь профессионала (хабитуальное воздержание). Трансцендентальное эпохэ требует радикального пере

{стр. 19}

носа внимания. Гуссерль с подчеркнутым пафосом говорит об этой коренной трансформации сознания. «Мы, философствующие заново (!!! — В. К.), в самом деле осуществляем эпохэ как перемену установки, как выход из установки естественного человеческого вот-бытия, предшествующей не случайным, а сущностным образом, той установки, которая никогда не прерывалась в ее историчности ни в жизни, ни в науке. Но теперь необходимо действительно уяснить себе, что дело не ограничивается ничего не значащим хабитуальным воздержанием, но что с ним взгляд философа впервые на деле становится полностью свободным, и прежде всего свободным от самой сильной, самой универсальной и притом самой скрытой внутренней связанности: он перестает быть связан предданностью мира. Вместе с этим освобождением и благодаря ему нам открывается универсальная, абсолютно замкнутая в себе и абсолютно самостоятельная корреляция между самим миром и сознанием мира. Под последним понимается сознательная жизнь субъективности, производящей мировую значимость, субъективности, которая в своих непрекращающихся приобретениях уже обладает миром и активно придает ему новые обличья»[23]. Философ подчеркивает, что это новое эпохэ принципиально отличается от предыдущего. Эпохэ в отношении научных интерпретаций или в отношении значимостей какого-нибудь специального взгляда на мир, например, правового или эстетического, возможно благодаря воздержанию от суждений также некоторого частного характера (хабитуальное воздержание). Мы можем, в принципе, таким образом «выключать» последовательно значимости вещей в отношении науки, законности, художественной ценности, моральной, онтологического статуса и т. д. Но получить этим как бы «чистую вещь» мы не сможем, ибо процесс этот идет, вообще говоря, в бесконечность. Для трансцендентального же эпохэ требуется разом выключить все значимости, чтобы получить вещь как чистый феномен. И это осуществляется именно переносом внимания с содержания сознания, с cogitum на анализ активности конструирующей субъективности, ego.

Примеры позволят лучше понять, о чем идет речь. Так, данная мне в опыте отдельная вещь всегда представляет собой нечто большее, чем то, что я в ней актуально воспринимаю. Она всегда есть некоторое многообразие, которое я вижу, ощущаю тактильно, у нее могут быть различные качества, цвета, запахи, по-разному проявляющиеся в различных модификациях опыта. Если даже ограничиться только видением вещи, то мы всегда, говоря о ней, имеем в виду всю полноту ее возможных ракурсов и перспектив, хотя актуально нам каждый раз дан только

{стр. 20}

некоторый специальный ракурс, специальный модус восприятия, как в вышеприведенном примере с кубиком. Тем самым каждая вещь представляет собой на самом деле некоторый синтез представлений, и когда она актуально дана мне и я говорю «эта вещь», то хотя я и имею о ней сейчас некоторое конкретное представление, но мню я под «этой вещью» всегда нечто большее. Более того, Гуссерль справедливо подчеркивает, что в понятие вещи синтетически входит не только многообразие прошлых представлений, но предвосхищение будущих, связанных как с общими свойствами пространства, геометрической формы и качеств, так и с конкретными особенностями данной вещи. Тем самым каждая вещь выступает для нас всегда с некоторым мнимым в ней горизонтом восприятия.

Говоря о движении, о перемещении в пространстве мы должны выделить сам феномен движения. Со времен Галилея мы знаем, что движения бывают абсолютные и относительные, что тело, движущееся относительно одной системы отсчета, может находиться в покое относительно другой. Что же сами феномены движения и покоя, какова их изначальная значимость? Гуссерль обращает наше внимание на то, что, начиная «интенциональный» анализ некоторой вещи, мы невольно считаем ее покоящейся, хотя мы знаем, что, вообще говоря, все вещи так или иначе находятся в движении. Есть ли это случайный момент анализа или же он коренится в самой феноменологической структуре представления о вещи?[24] Решение этого вопроса требует вскрытия априорных структур нашего мышления.

В феноменологическом анализе временности, Гуссерль подчеркивает фундаментальный факт присутствия прошлого и будущего в настоящем. Действительно, переживаемое нами время никогда не дано нам так как представляет это математическая физика: настоящее не есть никогда некоторая точка, вырванная из связи с прошлым и будущим. В каждом «моменте» настоящего мы различаем присутствие прошлого (разной глубины) и, одновременно, предчувствие будущего. Или, как выражается философ, в каждой презенции настоящего мы находим одновременно и ретенцию прошлого и протенцию будущего. Причем, подчеркивает Гуссерль, не надо путать это с воспоминанием и замыслом. В воспоминании есть свои прошлое и будущее, они присутствуют там своим

{стр. 21}

специфическим образом. То же можно сказать и о наших размышлениях о будущем. Структура временности как единство презенции, ретенции и протенции есть некое априорное единство, постижимое именно феноменологическим анализом.

Кинестезы. Когда мы говорим о различных перспективах, в которых нам представляется вещь, мы употребляли понятия «спереди», «сзади», «повернуть», «обойти» и т. д. Мы замечаем, что эти понятия не только соответствуют реальным перемещениям нашего тела, но что они означают и некоторые конкретные черты того интенционального фона нашего сознания, на котором воспринимается всякая вещь. Эти конкретные черты суть как бы некоторые системы отсчета для феноменов, которые мы обозначаем словами «я делаю», «я двигаюсь», «я нахожусь в покое» и т. д. Их Гуссерль называет кинестезами. Кинестезы не есть движения нашего материального тела, но они как бы внутренние интенциональные соответствия всех этих движений в нашем сознании. В этом смысле, и «наше тело» требует для своего описания анализа сложной системы кинестез, неотделимых от нашего представления о нем.

Дифференциация бытие — иллюзия. Важнейшей задачей феноменологической философии является анализ интенциональных априори, различающих реальное бытие от иллюзорного. В обычном состоянии вещь, предстоящая передо мной, воспринимается в горизонте целого множества восприятий. Реализуя часть из них, в частности, как выражается Гуссерль, «давая разыгрываться моим кинестезам», я фиксирую соответствия или несоответствия новых восприятий вещи горизонту ожидаемых. Так, если мы видим издалека, к примеру, что-то очень похожее на человека, то мы, приближаясь, сравниваем реальные восприятия с ожидаемыми: требуемую трехмерность человеческого тела, его подвижность, возможность увидеть его в другом ракурсе и т. д. И если всего этого мы не обнаруживаем в актуальном восприятии, мы делаем, наконец, вывод, что перед нами умело сделанная фотография во весь рост... Тем самым простая бытийная достоверность любой вещи связана с некоторым необходимым интенциональным фоном.

Все разобранные примеры демонстрируют возможности феноменологического анализа, как понимал это Гуссерль. Нас интересуют не столько сами феномены как данности, сколько коррелятивные им априорные способы их данности и их соотнесенность с характером значимости феноменов. Именно на это направлено внимание философа: обнаружить ту обычно скрытую от нас «работу» ego, трансцендентальной субъективности, которая обеспечивает характер значимости единств многообразий, называемых вещами. «Сущее в каждом конкретном или абстрактном, реальном или идеальном смысле имеет свои способы данности, а в стороне Я — его способы интенции в модусах значимости, куда относятся и его способы субъективных изменений

{стр. 22}

последней в ее синтезах согласованности и несогласованности, примененной к отдельному субъекту или интерсубъективной»[25]. Каждая вещь оказывается в результате этого анализа индексом, указывающим на иерархическую связку сопряженных феноменов. Причем в сопряжении этих феноменов различных уровней действуют некоторые априорные законы, обнаружение которых и есть, собственно, задача феноменологической философии. Понять весь мир как сопряженное единство иерархических слоев феноменов в их коррелятивном единстве с интенциональной деятельностью субъективности и есть, по Гуссерлю, истинная наука. Причем, говоря о интенциональной деятельности субъективности, философ имеет в виду не только индивидуальную субъективность, собственно, мое ego. В процессе жизненного общения значимости моей субъективности сопрягаются и упорядочиваются со значимостями других людей, и тем самым возникающий жизненный мир, принадлежащий сразу всем, оказывается миром интерсубъективным. Этот мир, как результат совместной интерсубъективной работы, есть некоторое историческое свершение человечества. Как конкретно мыслит Гуссерль интерсубъективность и, следовательно, как он уходит от опасности солипсизма, мы увидим несколько позднее. Сейчас мы хотим только обозначить основное направление его мысли, его варианта трансцендентальной феноменологии: анализ интенциональной деятельности субъективности, реализующей все значимости жизненного мира. Задачу построения этой новой науки Гуссерль всегда выдвигал с определенным пафосом. «Свести все к интенциональным истокам и единствам смыслообразования — означает добиться такой ясности, которая, будучи однажды достигнута (что, конечно, может произойти лишь в идеальном случае), не оставила бы после себя уже никаких осмысленных вопросов»[26]. Почему? — Потому что мир, сведенный к феноменам, полностью прозрачен для мысли. Феномен есть то, что само себя показывает, как будет говорить Хайдеггер. Он не оставляет никакой тайны, никакой возможности для вопрошания. Феномен сам принадлежит сознанию. Но этого мало. Трансцендентальная феноменология, по Гуссерлю, вскрывает структуру того «пространства», в котором живут феномены, вскрывает работу интенциональной субъективности. «...В нашей трансцендентально-философской взаимосвязи мир превращается всего лишь в трансцендентальный “феномен”. При этом он сохраняется в своем собственном существе, остается тем, чем был, но теперь оказывается, так сказать, всего лишь “компонентой” в конкретной трансцендентальной субъективности, а его априори, со

{стр. 23}

образно этому, оказывается одним «слоем» в универсальном априори трансцендентальности»[27]. В этом смысле феноменологическая философия, как подчеркивает философ, принципиально отличается от объективных наук, т. е. естествознания и... традиционной философии, являющейся гносеологической базой наук[28]. Объективные науки, ориентированные на потребности человеческой практики, интересуются только предметным полюсом мира. Они игнорируют его трансцендентальный конституирующий полюс, полный, как пишет Гуссерль, «конкретного бытия и жизни»[29].

§ 3. Парадокс интерсубъективности и его разрешение

Но на пути построения гуссерлевской универсальной науки встает парадокс, который заставляет его включить в игру новые теоретические концепции, значительно трансформирующие его исходный замысел. Речь идет о тайне интерсубъективности. Ведь весь мир для меня с феноменологической точки зрения представляет собой только феномен. Причем, — как приходится это вновь и вновь напоминать осваивающим феноменологическую философию, — не феномен как явление каких-то вещей-в-себе, а как феномен в смысле феноменологии: как некая данность сознания, интенционально сопряженная с конструирующей активностью субъективного Ego. Но в этом мире присутствуют и Другие, другие люди. Они несомненно, — во всяком случае для Гуссерля, — являются также субъектами. Но как я познаю их субъективность, т. е. аналогичную моей способность к интенциональной деятельности, к созданию своего мира феноменов? Как сопрягаются эти субъективные миры в один общий интерсубъективный мир? Ведь каждая субъективность представляет собой некую монаду, в ней не может быть никаких «окон во внешний мир», да, собственно, никакого «внешнего мира» и нет, есть только имманентные данности сознания. Проблема интерсубъективности представляет собой вечную проблему для всей философии, и в особенности трудно уйти от угрозы солипсизма в философии, которая начинает с анализа сознания: эта угроза все время маячит на горизонте феноменологической проблематики.

Гуссерль пытается уйти от гносеологического солипсизма через углубление анализа трансцендентального Ego. Того Ego, которое

{стр. 24}

представляет собой полюс, противоположный данностям сознания в исходной феноменологической схеме: Ego — cogito — cogitata. Декарт называл его в своих размышлениях «Я». Однако в этом, как подчеркивал Гуссерль, и состояла принципиальная методическая ошибка. «Я» не есть источник интенциональной активности, формирующей всю феноменальную сферу. Понять это можно из того, что само «Я» всегда выступает также как сформированное более глубоким источником субъективности — Ego. Во всех феноменах рефлексии, в моем сравнивании себя с другими, в феномене «Мы» я рассматриваю себя как феномен, как «Я» среди других «Я». В особенности эту не-оригинальность, конституированность «Я» можно опознать в феномене тождественности «Я» во времени. Когда я осознаю себя тождественным с тем «Я», каким я был минуту, месяц, год назад, то я отдаю себе отчет в том, что мое теперешнее «Я» и «Я» в прошлом это различные феномены. Но априорная активность трансцендентального Ego осуществляет отождествление этих различных «Я», сохраняя идентичность моего «Я» во времени. Я при этом как бы возношусь над самим собой, смотрю на себя «с более высокой точки зрения», и это видение есть как раз интенциональная активность трансцендентального Ego. По аналогии, пишет Гуссерль, происходит и конституирование Другого и Других, «ты» и «мы». «Точно так же актуальное Я, уже длящееся в длящейся примордиальной сфере, конституирует в себе Другого как Другого. Приобретение собственной временности посредством, так сказать, удаления-от-настоящего (в ходе воспоминания) имеет свою аналогию в моем от-чуждении (в ходе вчувствования как удаления-от-настоящего на более высокой ступени — удаления от моего изначального присутствия во всего лишь приведенное к настоящему изначальное присутствие). Так во мне получает бытийную значимость “другое” Я, как соприсутствующее, со своими способами очевидного подтверждения, по-видимому совсем иными, нежели способы “чувственного” восприятия»[30]. Аналогичным же образом трансцендентальное Ego конструирует и «мы».

Это трансцендентальное Ego, конституирующее интерсубъективность и, вместе с тем, весь мир, Гуссерль называет «изначальное Я» (по-немецки — Ur-Ich), или абсолютное Ego. В результате первых эпохэ сознание вскрывает в себе Ego — полюс интенциональности, научается воспринимать мир как феномен, как результат работы этого Ego. Но само оно остается еще некой «немой конкретностью». Задача феноменологической философии состоит в том, чтобы заставить заговорить это Ego, вскрыть в нем новые уровни, новые типы активно

{стр. 25}

сти, обуславливающие конституирование все более фундаментальных слоев феноменального мира. В связи с этим Гуссерль был неутомим в выдвижении все новых задач, связанных с анализом феноменов жизненного мира. «...Разве и сумасшедшие — это тоже объективации субъектов, об участии которых в свершении конституировании мира сейчас идет речь? Далее, дети, даже те, которые уже обладают некоторым сознанием мира? Ведь они (с помощью воспитывающих их взрослых и нормальных людей) еще только знакомятся с миром в его полном смысле, с миром для всех, т. е. с миром культуры. А как дело обстоит с животными?..»[31]

Проблемы рождения и смерти, проблемы пола, проблемы бессознательного — все это было для Гуссерля возможной темой феноменологического анализа.

§ 4. Критика Гуссерлевской феноменологии

Говорить о значении самого феноменологического метода, одним из главных «промоутеров» которого был Гуссерль, довольно сложно именно потому, что этот метод дал начало различным философским построениям (как мы увидим это и из нижеследующего). Однако противоречия внутри трансцендентальной феноменологии Гуссерля были обнаружены довольно быстро. Главным было то, что редукционистская программа, стремление представить любую данность как конструкцию трансцендентального субъекта, обнаружила свою противоречивость. Критику Гуссерля в отношении декартовского Ego можно перенести и на трансцендентальный субъект вообще. Как внутри декартовского Ego Гуссерль обнаруживает некую структурность и стремится понять его как сконструированное, так и трансцендентальный субъект, согласно методологии немецкого философа, должен быть понят как конструкция... кого? — Некоторого другого, под-лежащего субъекта. И так далее... Тем самым редукционный подход Гуссерля оборачивается дурной бесконечностью. Остановить это движение в бесконечность могло бы только признание некоторого уровня редукции абсолютным, что противоречило, однако, самой установке критического метода: понять каждую данность как сконструированную. Гуссерль желал остаться в рамках чисто теоретико-познавательного подхода и не хотел признавать никакой метафизики. Это разводило его с философскими построениями его знаменитых последователей, в частности с Хайдеггером и Шелером.

{стр. 26}

ГЛАВА 2. М. Шелер

«Почти не вызывает сомнений, что в начале двадцатых годов, до появления Мартина Хайдеггера, Макс Шелер был в глазах немецкой общественности феноменологом номер два», — пишет в своей книге о феноменологии ее авторитетный историк Г. Шпигельберг[32]. Действительно, М. Шелер (Scheler) (1874—1928) сделал исключительно много для того, чтобы философская феноменология обрела статус респектабельной философской дисциплины. В особенности здесь были замечательны работы Шелера по феноменологии конкретных областей культуры: этики, религии, философии культуры. С 1913 года вместе с Гуссерлем Шелер был редактором «Ежегодника философии и феноменологических исследований», основного в то время научного издания, распространявшего идеи феноменологии. Феноменологические работы Шелера оказали большое влияние на Хайдеггера, посвятившего старшему коллеге свою книгу о Канте. Шелер интересен еще тем, что, применяя феноменологический метод, он стал основателем новой философской дисциплины, философской антропологии. Мы начнем с обсуждения шелеровской концепции этики и его острой критики учения Канта о морали.

§ 1. Понятие априорного и феномена у М. Шелера

Понятия априорного и феномена у Шелера тесно связаны. «Apriori — пишет философ, — мы называем все те идеальные единства значения и все те положения, которые становятся самоданными в содержании непосредственного созерцания при условии воздержания от всех утверждений о субъектах, мыслящих их, о реальных естественных свойствах этих субъектов, а также при условии воздержания от всех утверждений о предмете, к которому они могли бы быть применены»[33]. Воздержаться от всех суждений о субъекте и о предмете значит отстранить высказывания о «действительности» или «мнимости» предмета, о восприятии «наяву» или «во сне» и пр. Априорно данную значимость Шелер поясняет на следующем примере: даже если мы ошибаемся, считая нечто живым, тем не менее в нашем созерцании нам дана интуиция сущности жизни, без помощи которой мы не могли бы осуществить наше высказывание. Вслед за Гуссерлем содержание подобного непосредственного созерцания Шелер называет феноменом. Это понимание феномена

{стр. 27}

не имеет ничего общего с традиционно понимаемым явлением или с видимостью. В привычном понимании феномену противостоит сущность. В феноменологии же феномен как бы совпадает с сущностью. «Созерцание такого рода (т. е. созерцание феноменов. — В. К.), — пишет философ, - есть “созерцание сущностей” (Wesensschsau), или — как мы будем это называть — “феноменологическое созерцание” или “феноменологический опыт”. “Что”, которое он дает, не может быть дано более или менее [полно]... — оно или “усмотрено” и тем самым дано “само” (без остатка и вычетов, дано без опосредования “образом”, или “символом”), или оно не “усмотрено” и тем самым не дано»[34]. «Данность без символического опосредования» — здесь принципиальный момент. Дело в том, что все наше познание символично, и в обыденной жизни, и в научной в особенности. Предъявить, например, красный цвет мы можем по-разному: это и цвет вот этой красной поверхности, и определенный цвет в ряду цветового спектра, и цвет, соответствующий данной частоте электромагнитных колебаний и т. д. Но все это будут только символы самого красного цвета, он везде в этих примерах присутствует несобственно, через другое или символизируемый другим. Феноменологический же опыт дает полное исполнение красному цвету, он делает из него как такового предмет созерцания. Как прекрасно выражает это Шелер, феноменологический опыт как бы погашает все векселя красного, которые выдает любой опыт. «...Всякий нефеноменологический опыт принципиально является опытом, осуществляющийся посредством каких-либо символов, то есть — опосредованным опытом, который никогда не дает “сами” вещи. Только феноменологический опыт принципиально асимволичен и именно поэтому способен исполнить все символы, какие только возможны»[35].

Феноменологический опыт обладает своей спецификой, в определенном смысле сходной с апофатическим методом в теологии. В работе «Феноменология и теория познания» (1914) Шелер приводит любопытную критику Гуссерлевских философских построений, данную известным немецким психологом и философом В. Вундтом[36]. Суть ее сводится к тому, что Гуссерль, обсуждая какой-то феномен, никогда не говорит, что положительно есть этот феномен, а все время повторяет: феномен не есть это, не есть это и т. д. И в результате этого остается-де, только чистая тавтология: феномен есть феномен. Шелер, отвечая на эту критику,

{стр. 28}

подчеркивает, что в этом и состоит особенность феноменологического познания, феноменологического опыта. Если, читая текст, мы получаем «определение» предмета, то это значит, что предмет всегда дан нам несобственно, через другое, символически. Именно эту традиционную методологию познания и стремится преодолеть феноменология. Если мы стремимся познать «саму вещь», то тогда всякого рода объяснения могут служить только одному: отграничить эту вещь от всего другого, отметить, что она не есть. Положительное же познание этой вещи возможно только интуитивно, в качестве некоторого онтологического жеста: «вот это». И все предварительные рассуждения феноменологии и есть именно приглашение к интуитивному схватыванию реального, не заменимого никакими дефинициями.

Необходимо подчеркнуть, что феномен как априорное дан, по Шелеру, именно в опыте. Он отказывается понимать опыт по Канту, как некое оформление хаоса чувственного материала априорными категориями рассудка. Это априорное, согласно философской феноменологии, не вносится рассудком в опыт извне, а находится уже в самих опытных данных. Априорное, также как и любая данность наблюдения, индукции имеет, по Шелеру, общее опытное происхождение. Априорное — это тоже факт, но факт особого рода: «чистый» факт, или «абсолютный» факт. Отнюдь не любое наблюдение и опыт дают нам факты подобного рода. Необходимо особое усилие интуиции, чтобы выделить этот «чистый» факт, данный с полной очевидностью, в котором все «явно дано» и не оставляет более места для вопросов. В этом смысле феноменология представляет собой чистый эмпиризм и даже своеобразный радикальный эмпиризм. Различие априорного и апостериорного имеет здесь свое специфическое значение. «...Когда говорят о противоположности a priori и a posteriori, то речь идет не об опыте и не-опыте или о так называемых “предпосылках всякого возможного опыта” (которые сами никогда не могут быть даны в опыте), но о двух видах опыта: о чистом и непосредственном опыте и об опыте обусловленном и опосредованном естественной организацией реального носителя акта. Конечно, во всяком нефеноменологическом опыте чистые факты интуиции и их связи функционируют — как мы можем сказать — в качестве “структур” и “формальных законов” опыта, в том смысле, что они никогда не “даны” в нем, хотя опыт и осуществляется в соответствии с ними или соразмерно им. Но как раз все то, что в естественном и научном опыте функционирует как “форма”, а уж тем более — как “метод” опыта, все это в пределах феноменологического опыта должно стать “материей” и “предметом” созерцания»[37].

{стр. 29}

§ 2. Критика Кантовского учения о нравственности

Именно другое понимание априорного, а также соотношения формального и материального и является основой шелеровской критики Кантовского учения о практическом разуме. Шелер согласен с Кантом, что нравственные императивы не могут быть получены индуктивно. Но отсюда совсем не следует, что они должны быть формальны. Соотношение «формальное — материальное» для Шелера есть чисто условное соотношение. Для пояснения своей мысли он приводит следующий пример. Положения логики и арифметики одинаково априорны. Однако первые будут по отношению ко вторым формальны, потому что положения арифметики уже предполагают положения логики, и для того чтобы выполнять вторые требуется некоторая дополнительная материя созерцания. В то же время и сама логика отнюдь не является, по Шелеру, идеалом «чистоты», в смысле отсутствия необходимого созерцания. «...Даже то положение, что из двух предложений — “А есть В” и “А есть не-В” — одно является ложным, даже это положение является истинным лишь на основании того феноменологического предметного усмотрения, что бытие и небытие чего-либо (в созерцании) несовместимы. В этом смысле даже это предложение имеет своим основанием некую материю созерцания, которая отнюдь не лишается этой своей функции только потому, что относится к любому предмету»[38].

Другой серьезной ошибкой Канта Шелер считает отождествление «материи» созерцания с «чувственным» (а «априорного», соответственно, с чем-то привнесенным разумом). Это происходит потому, полагает Шелер, что вместо того, чтобы обратиться к самим фактам, изначально ориентируются на традиционную предвзятую метафизику восприятия (кантовскую). Последняя, как известно, утверждает, что все нами воспринимаемое проникает в нас через каналы чувственного, причем только разум вносит в этот «хаос» чувственного порядок и форму. Вместо того чтобы задавать себе вопрос «Что дано?», в этом случае уже считается найденным ответ на вопрос «Что может быть дано?». И тогда неудивительно, что анализ данного начинается с этого полумифического «хаоса» чувственных восприятий. Борьба с этой предвзятой кантовской метафизикой восприятия была, можно сказать, общей задачей почти всех феноменологов. Шелер внес в ее решение свой вклад, особенно проявившийся в учении о нравственности.

На место традиционной схемы восприятия Шелер ставит новую. Непосредственно нам даны только вещи и блага. Во вторую очередь нам даны ценности, которые мы чувствуем и осознаем это чувствование. И только после этого, в третью очередь, возможные состояния наших

{стр. 30}

чувств, удовольствия и неудовольствия. Наши чувственные состояния могут быть осознаны только тогда, когда мы обращаем внимание на наше тело, на его пространственную протяженность и на пространственную локализацию наших органов чувств. Без этого специального внимания наши удовольствия и неудовольствия всегда вторичны, даже если речь идет о чувственных благах. Ценность приятного сама по себе отличается от чувства приятного. Тем более это касается более высокого ряда ценностей. И более того, подчеркивает философ[39], если с этими чисто чувственными аспектами предметно ориентированных душевных процессов оказывается связанной устойчивая интенция, оттесняющая все ценностно значимое на второй план, то это говорит об определенной девиации личности, носящей болезненный характер.

Другими словами, чувственные восприятия наших органов чувств, конечно, вплетены в общую экономию восприятия («созерцания»), однако у них роль подчиненная. То же касается и наших желаний и стремлений. Если, по Канту, желание определенное не «законом разума», а «материей» означает определенность чувством удовольствия или неудовольствия, то Шелер настаивает, что подобное истолкование очень далеко от действительности.

Чем сильнее желание, тем больше человек теряет себя в ценностях. Опыт творчества, увлеченной работы над проектами, борьбы постоянно свидетельствует о том, что человек перестает даже обращать внимание на удовлетворение естественных нужд — отдыха, питания, лечения ран. Чувственное явно отходит на второй план. А на примерах героических личностей, или религиозных лидеров, — Наполеон, Кальвин, Лютер, — мы вообще видим, как нивелируется само представление о «Я», осуществляющем стремление, на место него становится «судьба», «благодать», «Бог».

Также ошибочным является, по Шелеру, и отождествление «априорного» с «рациональным». Априорное есть для него нечто данное в интуиции, в феноменологическом опыте, а не просто мыслимое. Не все мыслимое может быть признано априорным, и не все «чувственное» обязательно апостериорно. «...Нет ни одного учения, — пишет Шелер, — которое бы столь долго препятствовало развитию теории познания, как то, которое исходит из предпосылки, что фактором познания должно быть или “чувственное содержание”, или “мыслимое”»[40]. В противном случае такие основные понятия, как вещь, действительность, сила, тождество, действие, пространство, время, множество и т. д.? не смогут найти своего «исполнения в созерцании», т. е. не могут быть интуитивно даны. Тем более это относится к фундаментальному для этики понятию ценности. «...Вся наша духовная

{стр. 31}

жизнь, а не только предметное познание и мышление в смысле познания бытия — обладает “чистыми” — в их сущности и содержании независимыми от факта человеческой организации — актами и закономерностями актов. И эмоциональная составляющая духа, т. е. чувства, предпочтения, любовь, ненависть и воля, имеют изначальное априорное содержание, которое им нет нужды одалживать у “мышления” и которое этика должна раскрыть совершенно независимо от логики»[41]. Шелер вспоминает при этом Паскаля, который, как известно, учил об особой «логике сердца»[42]. И в этом смысле Паскаль шел против традиционного для западного рационалистического богословия тренда в понимании «разума» как чисто логического начала, противостоящего «чувственности». Укорененное еще в греческой философской традиции, это понимание игнорировало алогически-априорную сторону духовной жизни, а именно она и важна для понимания эмоциональной жизни человека. Конкретно это связано с осознанием особой роли воли в общей экономии человеческого духа. Воля, в учении Канта, становится просто ареной приложения законов логики, ее самоопределение через интуитивное постижение ценностей игнорируется[43]. Точнее, это самоопределение в любви или ненависти сводится к чувственной сфере и, как «нечистое», исключается из этики. Шелер призывает преодолеть этот устоявшийся предрассудок, мешающий истинному пониманию духовной жизни человека в самых интимных его областях. «Феноменологию ценностей и феноменологию эмоциональной жизни следует рассматривать как совершенно самостоятельную, независимую от логики предметную и исследовательскую область»[44]. «Эмоциональная этика» совсем не есть эмпиризм, в отличие от «рациональной этики». Любовь, ненависть, сочувствие, предпочтение имеют свое интуитивно данное априорное содержание, не сводимое ни к какой индукции и наблюдению. Так же как и в сфере мышления, они обладают своими связями, иерархией, существует в виде упорядоченной системы, возможно их сущностное видение и строгое описание. «Наряду с чистой логикой, — пишет Шелер, — существует и чистое учение о ценностях»[45].

{стр. 32}

§ 3. Шелеровская материальная этика ценностей

В разбираемой работе Шелер дает набросок своей науки о ценностях. Она не закончена, не обладает полнотой, тем более наше описание не претендует на полную систематичность. Наша задача здесь, как и всей этой работы, послужить только введением в изучение феноменологии, показать важность феноменологического метода для узловых задач науки.

Наука о ценностях начинается с наиболее формальных «аксиом» царства ценностей. Все эти аксиомы, подчеркнем еще раз этот фундаментальный момент, усматриваются непосредственно в феноменологическом опыте. Эти формальные аксиомы независимы ни от характера ценностей, ни от их «носителей». Так, все ценности распадаются на позитивные и негативные. Примеры первых: «прекрасное», «доброе», «приятное», вторых: «безобразное», «злое», «неприятное». То, что мы можем объединять эти ценности в пары противоположных, есть уже, по Шелеру, вторичный факт. Позитивность или негативность ценности мы воспринимаем непосредственно.

Далее идут аксиомы отношения бытия к позитивным и негативным ценностям. Например: существование некоторой позитивной ценности само есть позитивная ценность. Или: несуществование некоторой позитивной ценности само есть негативная ценность и т. п. Далее к аксиомам, характеризующим связи между ценностями, относится и то, что одна и та же ценность не может быть одновременно и позитивной и негативной, и наоборот: всякая не негативная ценность позитивна, а всякая непозитивная ценность негативна. Эти положения не являются применением логических законов противоречия и исключения третьего, настаивает Шелер. «...Они не являются ими уже потому, что речь идет отнюдь не об отношении предложений, к которым относятся эти законы, но о сущностных связях. Но они не являются и теми сущностными связями, которые существуют между бытием и небытием, как если бы речь здесь шла только о бытии и небытии ценностей. Скорее, эти связи существуют между самими ценностями, независимо от того, имеют ли они бытие или не имеют»[46]. Это замечание любопытно именно тем, что оно еще раз подчеркивает особый характер феноменологического опыта: ценности рассматриваются как данные в созерцании, независимо от вопроса об их существовании или несуществовании.

Далее Шелер дает примеры априорных связей, существующих между ценностями и носителями ценностей. Так, добрыми и злыми, в собственном смысле слова, могут быть только личности. Добродетели и пороки, как свойства личностей добрых или злых, также можно приписывать только личностям. В то же время ценности приятного или полезного,

{стр. 33}

относящиеся к вещам и событиям, нельзя применять по отношению к личности. Говоря «приятный человек», мы сразу как бы низводим его в сферу вещей, в сферу потребления... Эстетические ценности относятся, в первую очередь, к предметам, или реальным или воображаемым (как в искусстве). Напротив, этические ценности не могут быть отнесены к предметам. По своей сущности они всегда соотносятся с личностью, которая никогда не может быть дана как предмет. Как только мы в каком-то смысле «опредмечиваем» человека, мы сразу выходим за область нравственных оценок.

Все множество ценностей иерархически упорядочено, одни из ценностей оказываются «более высокими», чем другие (а вторые, в свою очередь, «более низкими»). Иерархия ценностей, по Шелеру, есть выражение сущностных связей между ценностями и совсем не исчерпывается известными нам ценностями. Определение соотношения между ценностями происходит в специфическом акте предпочтения: одна ценность опознается как более высокая, чем другая. Вторая же, в свою очередь, актом пренебрежения опознается как менее ценная. Шелер различает также эмпирическое предпочтение, как предпочтение благ (материальных и духовных), и сущностное предпочтение, в котором познается иерархия самих ценностей. Поскольку предпочтение благ и предпочтение ценностей это различные вещи, то опознание иерархии ценностей может быть более или менее адекватным, возможны заблуждения предпочтений. При этом, сама шкала ценностей, по Шелеру, остается абсолютной. Шкала ценностей познается только в интуитивных актах предпочтения, она не может быть выведена из чего-то другого, не может быть «дедуцирована». Определение высоты данной ценности, ее соотношение с другими каждый раз происходит непосредственно. Существует некоторая интуитивная очевидность предпочтения, не заменимая никакой логической дедукцией. Тем не менее, можно отметить и определенные связи между высотой ценности и другими ее сущностными характеристиками. Шелер приводит некоторые примеры этих связей.

Так, например, более высокие ценности, вообще говоря, долговечнее. Но это, — вообще говоря. Это не исключает того, что преходящее может иметь гораздо более высокую ценность, чем что-то устойчивое: «Остановись мгновенье, ты прекрасно!» Впрочем и здесь, в этом высказывании, ценность мгновения состоит в подразумеваемом в нем явлении чего-то ценностно высшего, связанного с вечной красотой, на фоне хотя и длящегося, но рутинного... Но, как правило, истинные ценности менее преходящи.

Ценность тем выше, чем менее она подвержена делению в случае, когда ей оказываются причастны сразу многие индивиды. Так, ценности чувственного порядка, приятного обычно связаны с материальными благами, имеющими экстенсивную природу и допускающими деление,

{стр. 34}

например, сладкий сахар и т. д. Причастность этим ценностям предполагает, следовательно, разделение этих благ и связанную с этим конкуренцию. Поэтому и сами эти ценности как бы несут в себе разделяющее начало. Ценности же более высокого порядка, духовные ценности не убывают от того, что им причастны многие. И при этом их сущностная природа не позволяет делить их на части: не существует «части» произведения живописи, части музыкальной пьесы (как законченного произведения) и т. д. Причем причастность многих к данному виду ценностей выражается и в соответствующей объединяющей тенденции: любители творчества Л. Н. Толстого, П. И. Чайковского, В. Ван-Гога, М. Шелера. И любопытно то, что чем выше ценность, тем объединительная тенденция сильнее. На верхних этажах иерархии находится ценность “святого”. «...Ничто не объединяет существа столь непосредственно и тесно, как общее поклонение и почитание “святого”, которое согласно своей сущности исключает необходимость “материального” носителя — но не материального символа. И в первую очередь — почитание “абсолютно” и “бесконечно святого”, бесконечной святой личности — “божественного”. Эту ценность — “Божественное” — в принципе может “усвоить” любое существо, именно потому, что она — самая неделимая. Сколь бы ни были значительны разделения среди людей, которые производило то, что фактически считалось в истории «святым» (например, в религиозных войнах и конфессиональных спорах), тем не менее уже в общности интенции святого содержится то, что она объединяет и связывает. Всякая возможность разделения связана здесь только с его символами и техниками — не с ним самим»[47].

Если одна ценность наличествует только тогда, когда есть некоторая другая, то последняя будет более высокой ценностью. Про нее говорят, что она «обосновывает» первую ценность. Например, ценность «полезного» обоснована ценностью «приятного». В свою очередь, ценность «приятного» в соответствии с сущностными закономерностями обоснована витальной ценностью, ценностью здоровья, «ценностью жизни». Ведь «приятное» — это то, что дает живому существу радостное переживание жизни, здоровья. То, что полезные лекарства иногда не очень приятны, — например, что рыбий жир в детстве — столь неприятная штука, — объясняется теми возмущениями, которые вносит в опыт познания ценностей подвижная эмпирическая интуиция «благ».

Другим признаком высоты ценностей является глубина удовлетворения, которую испытывает причастный этой ценности человек. Причем удовлетворение не надо путать с удовольствием, хотя первое и может сопровождаться вторым. «“Удовлетворение” есть переживание исполнения.

{стр. 35}

Оно появляется только тогда, когда некоторая интенция ценности исполняется благодаря ее появлению. Вез предположения о существовании объективных ценностей не может быть никакого “удовлетворения”»[48]. Удовлетворение совсем не обязательно, подчеркивает философ, связано с «удовлетворением некоторого стремления». Как раз чистейшим случаем удовлетворения является переживание мира, когда молчат все чувственные стремления. Глубина удовлетворения связана с зависимостью переживаемой ценности от других. Так, ценности, связанные с чувственной сферой: хорошая еда, радость, прогулка — удовлетворяют нас только тогда, когда мы чувствуем себя удовлетворенными в «серьезных» вопросах, составляющих центр нашей жизни. Если последнего нет, то все это как бы отменяет и все эти чувственные радости. Или, что нередко, в этом случае мы наблюдаем безостановочную смену в поиске чувственных радостей, фатальная неудовлетворенность которыми свидетельствует об отсутствии удовлетворенности в более высоком смысле.

На этом мы закончим обсуждение работы «Формализм в этике и материальная этика ценностей». Некоторые выводы. Ценности, по Шелеру, объективны. Но это не решает вопроса о какой-то их онтологии. Шелер вообще не ставит этого вопроса, все его построения происходят в рамках философской феноменологии. Объективность ценностей состоит в их значимости и, что важно подчеркнуть, интерсубъективной значимости. Ценности усматриваются в особом феноменологическом опыте. Что касается этики, то нравственные ценности оказываются значимостями для человеческой воли. Последняя, ориентируясь на них, осуществляет нравственное поведение личности. Личность ориентируется не на некий формальный закон, — как по Канту, — а на интуитивное постижение нравственных ценностей, которые оказываются материей воли. Преодоление в этике Кантовского предрассудка о том, что все нравственные ценности — любви, дружбы, взаимопомощи, жертвенности и т. д. — представляют-де собой проявления чувственности, является замечательной заслугой Шелеровской философии. Интуитивно постижимый мир ценностей оказывается иерархически упорядоченным. На вершине этой иерархии находится ценность «святого» — «Святыня». Но иерархия эта сложна, мир ценностей не является линейно упорядоченным множеством, он требует тщательного изучения.

§ 4. Ordo amoris

К работе «Формализм в этике и материальная этика ценностей» примыкает работа «Ordo amoris» (1914). Система ценностных ориентаций

{стр. 36}

конкретного исторического субъекта, — неважно, есть ли это отдельная личность или семья, народ или какая-нибудь другая устоявшаяся социоисторическая общность, — Шелер называет этосом субъекта. Но самым ядром, сердцевиной этого этоса является порядок любви и ненависти (ordo amoris), ставший для этого субъекта образцовым. Понятие ordo amoris имеет у философа двоякий смысл: нормативный и дескриптивный. Нормативный ordo amoris — это порядок любви, установленный самим Богом. Однако если бы человек придерживался этого порядка, то и самой истории не было бы, человек бы не совершил грехопадения и жил бы в раю. В связи с этим тот реальный порядок любви, на который ориентируется живущий человек, отличается от заданного Богом, хотя это и не значит, что он во всем противоречит ему. Этот реальный порядок ценностных ориентаций, который представляет из себя своеобразную нравственную формулу человека или человеческого сообщества, необходимо изучать и описывать. Это и будет дескриптивным смыслом ordo amoris.

«Кто узнал ordo amoris человека, тот узнал его самого. Для человека как морального субъекта ordo amoris — то же самое, что формула кристалла для кристалла»[49]. Кто узнал ordo amoris человека, тот может понять «логику» самых глубинных движений его, предсказать его поведение. Ordo amoris представляет собой своеобразную душевную схему этого человека, которая неотделима от него. Эта схема проявляется во всей жизни человека. В пространстве именно она характеризует моральную атмосферу вокруг человека, во времени — она проявляется как судьба. Человек носит с собой свой ordo amoris, как раковину, и попытка сбросить ее представляет собой обычно почти неразрешимую задачу. Весь мир видится для него только через «окна» этой раковины, точнее, через то сито, через тот растр, который определяется порядком любви. Не только притяжение и отталкивание зависят от ordo amoris, но и просто само внимание: человек может просто не замечать тех вещей, которые не выделяются в его порядке любви.

Размышления, которыми наполнена работа «Ordo amoris», привели Шелера вскоре (в 1916 году) к тесному сближению с католическими кругами. Поэтому особенно интересно его представление о судьбе. Говоря о судьбе, пишет философ, мы имеем в виду не просто факт некой внешней определенности нашей жизни. Судьба должна «подстерегать нас»: наша судьба должна проходить через нашу волю, через наше самоопределение. «... [Судьбе следует быть] единствомсквозного смысла, представляющимся нам как индивидуальная сущностная взаимопринадлежность человеческо

{стр. 37}

го характера, и того, что происходит вокруг него и в него проникает»[50]. Понятие судьбы Шелер берет именно в его средневековом смысле, как Beruf, как призвание человека Богом, как определенное предназначение человека в экономии Божественного домостроительства: «В этом “предназначении” выражается то, какое место в плане спасения мира принадлежит именно этому субъекту, а тем самым выражается и его особая задача, его “призвание” в старом этимологическом смысле слова»[51]. Однако это «предназначение» в рамках судьбы — это, скорее, некое коллективное предназначение, осуществляемое совместно с другими людьми, в рамках некоторой со-ответственности за общую для социума жизнь. Человек может по разному относиться к этому предназначению. Он может отдаться на волю рока, а может и «бороться с судьбой». Шелер считает, что человек может даже изменить свою судьбу, но для этого ему необходима помощь Бога. Судьбу можно опознать, но трудно постигнуть, в плане осознания ее значимости в рамках общего смысла мирового процесса. Опознание судьбы есть, по Шелеру, проявление подлинного само-любия (Selbstliebe) в противовес так называемому себя-любию (Eigenliebe). В подлинном самолюбии мы как бы видим себя «с точки зрения Бога», видим себя такими как нас замыслил Бог, и стараемся соответствовать той задаче, которую Он на нас возложил. В ситуации себялюбия мы сосредоточены на себе, все нам данное доброе приписываем себе, увязая в болоте тщеславия, честолюбия и гордости.

Начало судьбы «прорастает» в человеке на почве целесообразной психовитальной деятельности и в этом смысле есть до-личностное начало. Кроме этого, человек опознает в себе индивидуальное предназначение: «...Индивидуальное предназначение есть сама по себе вневременная ценностная сущность в форме личности»[52]. Тем не менее добиться положительного знания индивидуального предназначения почти невозможно. Скорее, мы опознаем это предназначение отрицательно: в том, что не является «нашим», что осознается как «уклонение», как «ложная тенденция» и т. д. Здесь действует метод аналогичный методу негативной теологии. Мы уже отмечали выше важность подобной методологии для феноменологической философии. Здесь, в познании ordo amoris, все сказанное выше о феноменологическом методе у Шелера остается в силе.

Нужно также заметить, что судьба народа, семьи, среды может быть очень отличны от индивидуального предназначения. Между ними может возникать множество конфликтов, некоторые из которых носят глубоко

{стр. 38}

трагический характер. В задачи этики, по Шелеру, входит разработка практик по преодолению подобных конфликтов.

Ordo amoris есть, в собственном смысле, порядок любви, поэтому, естественно, Шелер сосредотачивается на обсуждении любви. Сначала определение любви: «...Любовь есть тенденция или, соответственно, уже акт, который пытается направить — и направляет там, где не возникает помех, — каждую вещь в сторону свойственного ей ценностного совершенства. Таким образом, мы определяем как сущность любви акцию воздвижения и построения в мире и над миром»[53]. Это «воздвижение и построение» означает у философа приращение ценности каждой любимой вещи, рассмотрение ее как ступеньки на пути к первообразу, к Богу. Тем самым любовь к любому предмету предполагает уже целую лестницу совершенств, восходящую к Высшему Совершенству. Для любящего любовь всегда некоторое выхождение за свои пределы, трансценденция себя, сопричастность акции другого предмета в утверждении своего совершенства. В этой трансценденции субъект а) опознает актом воления реальность того, что он любит, и б) через углубление процесса начинает познание любимого предмета. «...Любовь всегда пробуждает к познанию и волению, более того, любовь — матерь самого духа и разума»[54]. Но наша любовь, по Шелеру, есть продолжение того импульса любви, которым Единое, без чьего воления ничто не может быть реальным и через которое все вещи могут иметь возможность (духовно) участвовать друг в друге, заранее любит и познает все сотворенное. Ordo amoris есть поэтому часть Божьего миропорядка. Этому порядку принадлежит и человек, и способность любви есть характернейшая его особенность. «Ранее, нежели ens cogitans или ens volens, человек есть ens amans»[55]. Человеческая способность любви, его ordo amoris определяет для него ту область сущего, ту часть Божественного космоса, которую он видит и осмысляет. Сам по себе Божественный космос бесконечен, но каждый человек в рамках своего этоса воспринимает только часть этой бесконечности. Этот доступный ему мир выступает из Божественного Универсума как некий «остров». Остальное, не означенное в этосе данного человека, может им просто не замечаться или считаться «кажущимся» или «мнимым».

Хотя любовь человеческая фактически достаточно ограниченна, пишет Шелер, однако человеку дано чувствовать и ту бесконечность, которая всегда связана с любовью. Опыт любви открывает нам возмож

{стр. 39}

ность роста в направлении совершенства сущего, и ничто не может быть здесь окончательной границей. Не случайно философ сравнивает этот опыт с опытом перехода от n к (n+1) в натуральном раде чисел. В опыте любви мы имеем каждый раз конечную ступень, но этот опыт открывает нам возможность потенциально бесконечного возрастания в любви. И эта потенциальная бесконечность нашей жажды совершенства может быть удовлетворена только актуальной бесконечностью Божества. «...Уже из-за сущностной особенности всякой любви в основе тезиса об ordo amoris лежит предмет идеи Бога... “Inquietum cor nostrum donee requiescat in te”. Бог и только Бог может быть вершиной ступенчатого пирамидального строения царства того, что достойно любви, истоком и целью целого одновременно»[56]. Ограниченность человеческого проявления в любви связана, скорее, с конечностью нашей физико-биологической организации. В духовном же плане потенция любви бесконечна.

Поскольку, в силу своей физической организации и неправильного устроения воли, человек может неверно представлять себе Божественный порядок ценностей, то уместно говорить о прельщении. Шелер различает абсолютное прельщение и относительное. Абсолютное прельщение предполагает наделение конечной ценности бесконечным значением, по-другому называемым кумиротворчеством. Кумиротворчество отрывает человека от Божественного мира, как бы наглухо замуровывает его в мире его субъективных представлений. Относительное прельщение возникает, когда нарушается местный порядок в ценностях, искажается только какой-то фрагмент Божественного порядка, при сохранении в целом правильного представления обо всей иерархии.

В заключении работы Шелер много говорит об особом внимании к душевной жизни, которое только одно может помочь нам как прояснить Божественный ordo amoris, так и выявить для нас наш собственный. Неправильное отношение к душевной жизни в новоевропейской цивилизации является, по мнению философа, причиной, приведшей к утере знания о душе и самой традиции этого познания. «...То, что мы называем “душой” или, образно говоря, “сердцем” человека, это не хаос слепых состояний чувств, якобы только соединяющихся и разъединяющихся с другими так называемыми психическими данностями по каким-то каузальным правилам. Душа сама есть расчлененное отражение космоса всего могущего быть достойным любви — и потому она есть также микрокосм мира ценностей, “le coeur a ses raisons”»[57]. Цитирование Паскаля здесь

{стр. 40}

неслучайно. Паскаль учил о «логике сердца», даже «математике сердца», имея в виду именно объективность ценностного мира, воспринимаемого «сердцем» человека. Шелер выступает здесь наследником именно этой традиции. Он призывает к специальному изучению этого внутреннего душевного мира, открытию и упорядочиванию огромного мира интуитивных фактов, столь же незыблемых и значимых, как и факты материального мира. Феноменологическая техника служит здесь основным методом познания. То, что сфера морального и эстетического в нашей цивилизации стала областью чисто субъективных оценок, является, по Шелеру, ярчайшим выражением глубокого духовного кризиса цивилизации. Причина этого — «...всеобщая неряшливость в делах чувства, в делах любви и ненависти, отсутствие серьезности по отношению к глубинам жизни и обстоятельств, а по контрасту с этим — забавная сверхсерьезность и комическая озабоченность теми вещами, с которыми мы можем шутя совладать технически»[58]. Философ призывает к восстановлению той культуры сердца, которую знало Средневековье.

ГЛАВА 3. Г. Марсель

Философию Габриэля Марселя (Marcel) (1889—1973) называли христианским экзистенциализмом. Действительно, общий всем экзистенциалистам тезис существование предшествует сущности был в высшей степени актуален и для Марселя. Ему, так же как и другим экзистенциалистам, — Хайдеггеру, Ясперсу, Камю, Сартру, — претило создание философских систем, как претензии на полное объяснение загадки бытия. И у него в центре философствования стоял, как это было и у других представителей экзистенциализма, человек во всей конкретности своего жизненного опыта. Но философия Марселя была, конечно, гораздо ближе к христианству, чем, например, философия Ясперса, которого традиционно относят к религиозным экзистенциалистам, хотя, при всей серьезности своего отношения к религиозному опыту, последний был принципиальным критиком любой институализированной религии. В этом сказался, конечно, и личный духовный опыт Марселя, который во взрослом возрасте, в 40 лет, обратился в католицизм. Но философские работы французского философа никогда не претендовали на статус богословских. Марсель предпочитал открытое философствование любой форме схоластизации, как он выражался.

Марсель был всегда настойчивым критиком объективированного научного познания, в котором субъект подчеркнуто отделен от объ

{стр. 41}

екта, в котором первый может — и должен! — незаинтересованно рассматривать второго. Философ не уставал показывать, что в самых существенных областях познания этот метод оказывается стерилен и неадекватен своей задаче. Марсель говорил, что во всем существенном мы не зрители, а участники. Это касается, прежде всего, познания человека, который во всей полноте своей жизни отнюдь не поддается и даже противится «рассматривающему познанию». Для познания человека с ним необходимо вступить в диалог, в котором субъект и объект оказываются в равноправной позиции, в котором для понимания субъект должен как бы войти внутрь объекта и, в свою очередь, допустить его в свою внутреннюю жизнь. Аналогично, в познании свободы, в познании зла мы не можем считать, что мы отделены от познаваемого непроходимой методологической дистанцией. Мы можем познать свободу и зло лишь постольку, поскольку мы сами уже причастны им. И другого способа познания здесь нет. Это существенное познание не описывается словом эксперимент. Именно поэтому для выражения жизненного опыта Марсель использует не французское слово lʼexpérience, к которому «прилипло» слишком много из научного контекста, а немецкое Erlebnis (переживание). Философ не отрицает значимости научного познания вообще, он лишь показывает ограниченность соответствующей ему области. И в области существенного, экзистенциального познания термин объект Марсель заменяет на термин присутствие (la présence). «В идее присутствия, — пишет В. П. Визгин, переводчик и исследователь творчества французского философа, — содержится мысль о совместном бытии личностей как духовных существ, в котором они действуют друг на друга, не объективируясь при этом. Присутствует не объект или вещь, находящаяся передо мной, как другой вещью, а духовно близкие, любящие личности, объемлясь и пронизываясь общим для них измерением возможности присутствия как бытия. По Марселю, важным моментом присутствия выступает то, что в нем преодолено различие между “вне меня” и “во мне”, внешнего и внутреннего»[59]. Соответственно, и научному термину проблема, со всей соответствующей ему философско-методологической нагрузкой, Марсель противопоставляет термин таинство, апеллирующий к непосредственному интуитивному схватыванию особенностей познаваемого. Говоря точнее, философ работает именно феноменологическим методом, которым мы занимаемся в этой книге. Но дескриптивная феноменология Марселя, конечно, значительно отличается от трансцендентальной феноменологии Гуссерля, в рамках которой и религии

{стр. 42}

озный опыт Бога следовало бы свести к конструирующей активности трансцендентального Эго...

Марсель никогда не называл себя феноменологом. Отношения его с феноменологической традицией далеко не однозначны. Сартра он резко критиковал, Хайдеггера всю жизнь читал, но, вероятно, не любил. Разве что только М. Шелер был ему достаточно близок, с ним он имел даже личные отношения. Тем не менее, в одном из первых отчетов о французской феноменологии известный феноменолог Ж. Херинг писал: «Мне кажется, можно говорить, что даже если бы немецкая феноменология оставалась неизвестной во Франции (хотя это и невозможно предположить), она, тем не менее получила бы развитие — и это осуществилось бы в значительной степени благодаря влиянию Габриэля Марселя»[60]. Как работает феноменологический метод у Марселя мы увидим на конкретных примерах.

§ 1. Размышление об идее доказательства бытия Бога

Эта работа написана Марселем в 1938 году. С самого начала философ оговаривается: «Не будем ограничиваться чисто логическими соображениями: нам надлежит выяснить здесь множество самых различных моментов (выделено мной. — В. К)»[61]. Речь пойдет не о логике доказательства, а о том, что ее фундирует, и конкретно, именно о феноменологии логического процесса. Марсель называет полем восприятия субъекта совокупность предложений, которые непосредственно или каким-то другим способом признаются им очевидными. Разногласие между верующим и неверующим состоит собственно в том, что их поля восприятия различны. Чтобы возникла коммуникация, и тем более доказательство, я должен некоторым образом представлять поле восприятия собеседника. Мое поле восприятия оказывается более широким, в него входит и то, что недоступно моему собеседнику. В чем же состоит доказательство, по Марселю? Оно состоит в том, что я, пытаясь переубедить неверующего, должен сосредоточить его внимание на общей части наших полей восприятия и «...побудить его внимание сконцентрировать в его поле восприятия такой свет, чтобы он распространился и на примыкающий участок, уже достаточно освещенный для меня, но еще темный для него»[62]. Что это такое, о чем говорит философ, что это за свет, который нужно

{стр. 43}

«сконцентрировать»?.. Это действительно, никак не разбор логики доказательств, это обсуждение ее возможности, того интуитивного фона, на котором разворачиваются логические построения. И свет здесь есть тот свет очевидности, который предшествует всякой логике и, можно было бы сказать, тождественен с самим разумом. Если угодно, этот свет есть тот lumen naturalis rationis, естественный свет разума, о котором говорил Декарт в своих знаменитых сочинениях, хотя у Марселя этот свет, в свою очередь, подвергается анализу и дифференцируется... Сам Марсель пишет прямо о том подходе, который он развивает: «Это скорее феноменологическое описание, чем логическая схема»[63].

Возможность доказательства, объясняет Марсель, связана с наличием некоторых универсальных структур признания. Именно анализу их фактически и посвящена его работа. Если у нас есть некая общая почва для согласия, общая часть наших полей восприятия, — например, если он согласен с тем, что вообще что-то существует, — то передо мной стоит задача заставить его увидеть, что эта очевидность естественно расширяется до признания того, что он изначально отвергал, а именно, что Бог существует. Причем, подчеркивает философ, это способность заставить должна корениться не в некой возможности логических фокусов и софизмов, ибо тогда это рано или поздно может быть разоблачено, а должно обосновываться «...онтологически значимым единством, которое не может не казаться мысли достижением определенной степени внутренней концентрации»[64].

История доказательств бытия Божия насчитывает много столетий, и, тем не менее эти доказательства обычно понимаются как недостаточно убедительные. В чем здесь дело, спрашивает Марсель? Может быть, действительно, все они представляют из себя некоторые софизмы или лукавые попытки обманом привлечь к вере, как будто это возможно или как будто Истина требует для своего утверждения лжи? Философ отвергает эту возможность. Во-первых, если учесть, какие совершенные умы обращались к этим доказательствам, и во-вторых, тот факт, что попытки этих доказательств не прекращаются и по сегодняшний день, то все это значит, что за ними стоит нечто серьезное, никак не сводимое к логическому фокусничеству. Скорее, считает Марсель, дело здесь не в логических софизмах, а в том, что при доказательстве верующий наталкивается в неверующем на реакцию воли. Именно потому, что я, верующий, хочу привести его к вере, обращаясь только к его рассудку, а не к воле, неверующий и сопротивляется. Поэтому, чтобы понять моти

{стр. 44}

вы сопротивления, нужно усилием симпатии как бы проникнуть внутрь душевного мира собеседника и увидеть его ситуацию изнутри. Он может сопротивляться, например, потому, что его жизненный опыт противоречит вере, например, факт существования страдания и зла. Но это не есть еще злая воля в чистом виде, и в этом случае можно еще аргументировать и искать взаимопонимания. Хуже другая ситуация, когда неверующий сопротивляется аргументации потому, что он явно или подсознательно понимает, что принятие существования Бога ограничит его своеволие. По известной формуле Достоевского: если Бога нет, то все дозволено. А если есть Бог, тогда моя воля ограничена, и более того, в принципе оказывается ниже, слабее воли другого, воли Бога. Для некоторых принять это невозможно... Всякая аргументация доказательств бытия Бога разворачивается на этом феноменологическом фоне самоопределения человеческой воли. Поэтому, для того чтобы аргументация была услышана, необходимо согласие в более глубинных мировоззренческих вопросах. Если этого согласия нет, диалог невозможен. Отсюда получается, делает вывод Марсель, что, вообще говоря, доказательство возможно только там, где можно обойтись и без него, и оно невозможно именно в тех случаях, для которых оно и было создано: где для этого не созрели еще более глубокие мировоззренческие предпосылки. В случае если эти предпосылки имеются, доказательство бытия Божия помогает гармонизации отношений между рассудком и верой.

Марсель убежден, что доказательство подобных вещей возможно только если учитывается конкретность ситуации. И в частности, нет какого-то формального алгоритма, чисто логического доказательства, применимого во всех ситуациях и со всеми людьми. Историчность человека, коренная экзистенциальность его природы требуют, чтобы к нему каждый раз подходили как к уникальному случаю. Попытка обратить неверующего к вере есть, согласно философу, одновременно существенное событие и испытание и для самого верующего. Верующий считает, что ему была дана вера, а неверующему не дана, что ему открыта реальность веры, закрытая еще для неверующего. Однако именно в этой встрече, настаивает философ, и происходит оценка этой «данности». «Речь скорее идет о том, — пишет Марсель, — чтобы определить, смог ли верующий, то есть я сам, претендующий на то, чтобы иметь веру, действительно ответить на обращенный ко мне призыв, причем этот ответ может заключаться только в свидетельстве, которое я даю или не даю своей жизнью, а именно не только или не главным образом поддающимися оценке и исчислению действиями, а тем, что я высвобождаю в другом, неся ему свет»[65]. Вера в этом смысле противоположна всякому обладанию, речь

{стр. 45}

идет о бытии, а не об имении[66]. В этой встрече с неверующим, аутентично пережитой, верующий как бы открывает в глубине своей веры, про которую он думал, что она ему дана, неверие, не позволяющее ему чваниться своим даром[67]. Парадоксальным образом именно это позволяет ему установить глубинную связь с неверующим, они как бы оказываются с ним на одной плоскости, «...связь в свете истины, который и есть также свет милосердия»[68]. И именно в этом контакте для неверующего открывается возможность осознать значимость для него самого той реальности, про которую верующий считал, что она «дана» ему в вере... В подобных размышлениях, подчеркивает Марсель, еще раз открывается нам различие между проблемой и тайной. Действительно, реальность, о которой здесь говорится, никак не может отождествляться с объективной данностью, на которую я могу смотреть и изучать научными методами. Скорее, эта реальность дается мне лишь постольку, поскольку я сам отдаю ей себя самого...

§ 2. Набросок конкретной философии

Работа 1938 года «Набросок конкретной философии» уже самим своим названием говорит нам о центральной интуиции философии Марселя. В ней Марсель дает свое общее понимание работы философа, обсуждает саму природу философии и, в частности, показывает работу феноменологического метода. С самого начала статьи он предупреждает, что будет говорить о вещах, говорить о которых в высшей степени трудно, о вещах «почти невыразимых»[69]. Марсель рассуждает в этой работе не о своей конкретной философии, а о конкретности в философии, какой она должна, по его мнению, быть, и идеалу которой он старается следовать. Характерен термин, который философ здесь использует. Он говорит, что его задача — подвести читателя к видению «своего рода духовных пейзажей»[70], привести его к тому интуитивному пониманию философии, которое является для него самым ценным. Этот настойчивый призыв к интуитивному схватыванию философской реальности — характерный признак феноменологического метода.

Говоря о философии вообще, Марсель как бы делит всех философов на две группы: одни восполняют философскую мысль, другие — расходу

{стр. 46}

ют. Это восполнение и расходование или производство и эксплуатация имеет для него и более широкое значение в культуре. Но в философии восполнение означает обретение новых интуиций, новых ходов мысли, дающееся обычно не без серьезных усилий. Таковы работы великих творцов европейской мысли: Декарта, Лейбница, Канта и др. Расходование же в философии есть вещь еще более опасная, чем, например, расходование в экономике или технике. Расходование в сфере философии особенно проявляется через создание «измов», в которых сплошь и рядом происходит затуманивание, порча и деградация мысли: «...картезианизм, или картезианство, против Декарта, кантизм, или кантианство, против Канта, бергсонизм против Бергсона — сколько здесь сюжетов для историка мысли!»[71] Конкретная философия должна, прежде всего, сопротивляться всякой схоластизации, превращению в «измы». В этом же смысле Марсель выступает и против системостроительства в философии. Претензия на замкнутую систему мысли, которая бы охватила все существенное в мире, представляется ему в высшей степени абсурдной. Философия для Марселя, прежде всего, поиск и исследование. Именно это ценно для философии, сам процесс живой мысли, а не некое обладание результатом. Эта позиция французского философа сближает его с Ясперсом, который также считал главной ценностью философии и добродетелью философа именно умение философствовать, а не создание философских систем[72]. Впрочем умение философствовать не противопоставляется здесь методологическому контролю над мышлением и систематичности. Разве что, лишь претензии на полноту системы претят подобному типу философствования.

Конкретная философия, по Марселю, должна философствовать hic et nunc, здесь и теперь. Что это означает? Проще определить это через отрицание. В наше время, говорит Марсель, наблюдается огромный интерес к истории наук, это, может быть, в большей части относится именно к философии. Но в последней этот интерес к истории приводит нередко просто к исчезновению самой философии! Поставив философскую проблему, философ обращается к истории, рассматривает все перипетии попыток ее решения и... что же? Нередко остается этим вполне удовлетворенным, как будто бы проблема действительно была решена, что далеко не так. Историческое изучение проблемы, конечно, необходимо, но из этого не следует, что его достаточно для устранения пробле

{стр. 47}

мы. Эта капитуляция философа перед лицом истории философии есть для Марселя уничтожение самой философии. Другим примером такой капитуляции является чувство неполноценности своей науки по отношению к математическому естествознанию. Последнее, помимо четкой определенности своего математического языка, еще как бы имеет преимущество и в техническом воплощении своих идей. Стремление вписать философское творчество в эту сциентистскую традицию Марсель также называет предательством философии.

Отношение философа к истории философии, согласно французскому философу, должно быть аналогичным отношению композитора к теории музыки, к теории музыкальной гармонии. Композитор, конечно, должен знать теорию музыки, но не быть рабом ее, в противном случае, он перестанет быть художником, творцом. И философия и искусство здесь подобны, считает Марсель. Они никак не сводятся к техническому конструированию, речь идет, как сегодня сказали бы, о своеобразных нано-перестройках для получения новых материалов, что требует сверх-нормальных «параметров» самого творчества. Философствующий здесь и теперь должен быть как бы преследуем реальностью, подчеркивает Марсель. Ему мало одного существования, он должен пережить глубокое удивление от самого этого факта существования. В этом смысле философ подобен ребенку. Известно, что дети в достаточно малом возрасте задают иногда глубокие метафизические вопросы. С возрастом человек утрачивает это удивление перед реальностью, его ум попадает в колею привычек и он становится неспособным к тому философствованию, к которому призывает Марсель. «Что касается до меня лично, — пишет французский философ, — то я склонен отрицать подлинное философское качество за каждым произведением, в котором нельзя распознать то, что я называю “ожогом от реальности”»[73]. В философствовании нельзя доверять применению только школьного диалектического инструментария, злоупотребление им уже подозрительно с философской точки зрения. В этом смысле Марсель подчеркивает важность опыта «живых умов» XIX века: Киркегора, Шопенгауэра, Ницше. «...Я бы сказал, что конкретная философия невозможна без непрерывно возобновляемого и подлинно творческого напряжения между “я” и глубинами бытия, в котором и благодаря которому мы есть мы. Она невозможна и без настолько строгой, насколько это возможно, рефлексии опыта, пережитого с максимумом интенсивности»[74].

Это «я», о котором говорит Марсель, никак не есть «я» декартовского cogito. Философ в высшей степени недоверчиво относится к метафизи

{стр. 48}

ческим построениям идеализма во всей традиции, исходящей от Декарта. Философия впадает здесь в соблазн тотальной прозрачности этого «я», считает Марсель. Это, однако, отнюдь не очевидно и является серьезной проблемой. Или это «я» полностью противостоит бытию, имеет его, или же оно «изнутри» само проникнуто этим бытием. Во втором случае, к которому и склоняется философ, иллюзии по поводу прозрачности «я» приходится оставить. Эта бытийственная глубина «я» выступает как некая тайна, а познание ее как таинство. Если же «я» (субъект) противостоит бытию, то тогда совершенно непонятно, как можно перейти от «я» к любому факту, к бытию. Здесь всегда совершается некий непонятный скачок, замаскированный у Декарта доказательством существования Бога. Марсель считает, что строить метафизику нужно исходя сразу из факта воплощения, наличия у человека тела. «Воплощение — центральная данность метафизики. Воплощение или ситуация бытия, обнаруженного в его связи с телом... Это — фундаментальная ситуация, не могущая, строго говоря, быть прирученной, над ней невозможно господствовать, она не подлежит анализу. Собственно, это не факт, но такая данность, которая делает факт возможным»[75]. Ситуация, ангажированность, или завербованность, являются основными терминами Марселевского философского анализа. Без учета ситуативности философия превращается в беспредметную игру понятиями.

С точки зрения проникнутости самого познающего «я» бытием многие проблемы метафизики выступают как деградированные таинства. Таковы, как указывали мы уже выше, проблемы свободы и зла. И с другой стороны, со стороны проблемности, тайна определяется Марселем как «проблема, вторгающаяся в собственные условия своей возможности»[76]. В широком смысле слова и сам акт человеческой мысли есть для философа некая тайна, потому, что мысль не довольствуется никаким символическим представлением и стремится любую схему, изображение, символ истолковать как неадекватные и побудить нас к дальнейшему исследованию. Мысль все время подталкивает нас признать, что внутри нас, как и извне, мы все время сталкиваемся с конкретным неисчерпаемым.

Хотя все познаваемое выступает для нас в виде некоторого опыта, который, собственно, есть всегда только мой опыт, нечто мне данное, тем не менее мысль в познании стремится подняться до «...превосходящей и охватывающей меня мысли, с которой я не могу, даже идеальным образом, отождествиться»[77]. Эта предносящаяся нам неисчерпаемая конкретность не может быть сведена ни к какой данности, но может только лишь

{стр. 49}

быть признанной или только лишь приветствуемой в ее манифестации. Всякая данность, подчеркивает Марсель, предполагает некоторую возможность инвентаризации бытия, возможность разложения бытия на части и манипулирования этими частями, что свидетельствует об определенной власти субъекта, и в моральном плане дает ему своеобразное удовлетворение[78]. Но в то же время «доступное инвентаризации открывает простор для отчаяния», — цитирует философ самого себя (из работы «Быть и иметь»). Почему так? Потому что это инвентаризованное бытие есть противоестественное отделение нас самих от бытия в собственном смысле, как бы помещение в некоторую тюремную камеру, из которой нет выхода... Для пояснения своей мысли Марсель приводит бытовую аналогию, одну из ряда тех, которыми он пользуется довольно часто. Предположим, мы оказались в некотором новом месте, которое поначалу нам кажется очень интересным и неисчерпаемым по своим возможностям. Но вот, после некоторого времени, мы уже обошли все уголки этой местности, все тропинки, мы уже здесь «все знаем», и нам становится все это неинтересно. Нет ничего нового! И самое главное, подчеркивает философ, что мы не можем сообщить, передать наше восприятие другим людям, которые живут в этой местности, которые более тесно связаны с ней или по рождению, или профессионально, или каким-то другим образом. Я же пришел сюда только для того, чтобы просто обогатить «мое имение», новыми «впечатлениями» и «воспоминаниями». В жизни мы очень часто ведем себя как подобные коллекционеры. И нам становится скучно. Почему? Вроде же мы стремились к расширению нашего познания? А жизнь очень коротка, чтобы стараться все усвоить не просто схематично, а глубже... Однако, говоря ответственно, для меня же самого подобное накопление фактов, «знаний» имеет слишком малую цену. «И что значит то, что я смог бы узнать и присоединить к себе, по сравнению с тем, чего я не могу увидеть, что мне не удастся ассимилировать? И здесь меня поджидает отчаяние, я как бы попадаю в окружение. И чувствую: это тюрьма»[79].

В особенности, жизненная фальшь и философская пустота этого познания выступает, когда речь идет о познании человека. Здесь также возможно подобное коллекционирование. Оно очень распространено в виде всякого рода анкетирований и интервью. К человеку здесь относятся как к некоторому минералу, из которого можно извлечь некоторую долю полезного металла, пишет французский философ. Речь опять идет о некоторой данности. Речь идет об общении, в котором я

{стр. 50}

ничего не сообщаю о себе, в котором я претендую только «объективно» получить «информацию» о собеседнике. Этот собеседник не существует для меня вне рамок тех вопросов, которые я ему приготовил. Я имею дело, собственно, не с собеседником, а с идеей собеседника, которую я заранее имел о нем. Я хочу заключить его в тот круг мысли, который я имел о нем, который доступен моему мировоззрению. Этот другой уже собственно и не другой, «...это другой, взятый в связи со мной, разобранный, расчлененный или же находящийся в процессе разборки». Он даже не существует для меня как другой, т. к. я и сам не выступаю для него как живое существо. Только если мы вступаем в мир истинной коммуникации, мы адекватно встречаемся с другим и эта моя встреча с трансцендентным мне реализуется в любви. «Категория данности здесь преодолевается. “Никогда достаточно, всегда — больше, всегда — еще ближе” — вот простые слова, выражающие со всей очевидностью изменение перспективы...»[80] Именно эти слова означают, по Марселю, требование познания конкретной неисчерпаемости в общении людей.

Большую роль в философских размышлениях Марселя играли смерть, самоубийство, предательство. Более того, философ считал, что если какая-то философия стремится избежать этих тем, то она виновна в худшем из возможных предательств. В этой позиции сказывался, на наш взгляд, характерный для XX века разрыв современной философии с традицией модерна. В последней существовало немало философов, которые почти не касались подобных тем. Взять хотя бы фигуру Лейбница, которого по масштабам его философии трудно даже с кем-либо и сравнить, и тем не менее его рационалистическая философия полна оптимизма и веры в человеческий разум. У Марселя же смерть, самоубийство, предательство — все выступают как представители феномена испытания. Говоря об испытании, Марсель, как очень часто бывает у этого философа, поясняет это, анализируя конкретный пример. Так, молодые люди любят друг друга, и им кажется, что любовь их истинна и абсолютна. Но нередко взрослые, родители или знакомые предлагают им не спешить с решением о совместной жизни и «проверить свое чувство временем». Время или разлука не являются здесь только препятствием, подчеркивает Марсель, они играют роль, скорее, трамплина. Они позволяют выяснить вопрос о реальной силе их чувства, об их совместной, через их чувство, причастности реальности. «Время само по себе или разлука не судят, не решают. Но они проясняют сознание, позволяя ему сориентироваться в нем самом»[81]. Это прояснение сознания есть существенный момент в конституции конкретной философии, как ее понимает Марсель.

{стр. 51}

Но испытание может быть и более глубоким. Например, больной человек, разбитый параличом, который осознает, что ему осталось жить совсем не много. Как найти смысл в происходящем? Если больной неверующий, то его страдание не только воспринимается им как абсурд — «за что? и кто может определять кому страдать, а кому нет?» — но и, ставшее центром его жизни, оно обессмысливает всю жизнь, жизнь по своей сути есть абсурд. И этот вывод есть самый ужасный соблазн, считает философ. Если же человек верующий, то он зовет священника и тот нередко утешает его казенными рассуждениями: «Возблагодарите Господа за милость, которую Он вам оказал. Эти страдания посланы вам для того, чтобы вы имели случай заслужить небесное блаженство». Однако этот рационализованный оптимизм, считает Марсель, — сам верующий католик, — убеждает очень немногих. Это голая схоластика, в которой нет конкретного, экзистенциального познания. Остаются неотвеченными жгучие, «проклятые» вопросы: «Что это за Бог, который мучает меня в моих же собственных интересах? И по какому праву? А вы сами (священник. — В. К.)? Какими качествами вы обладаете, чтобы служить посредником у этого жестокого и лицемерного Бога?»[82] Конкретная философия, по Марселю, не может удовлетвориться схоластическими ответами. Чтобы найти истинные ответы, философ должен здесь как бы проникнуть внутрь страдания больного, сам стать больным. И тогда он будет бороться с соблазном абсурдности мира, будет углублять анализ своей ситуации. И так он замечает, что само это углубление жизни сознания связано со страданием, обусловлено им. И кроме того, он замечает, как меняется его отношение к другим людям, в частности к их страданиям. В этом творческом истолковании страдания лежит ответ на вопрос о смысле, считает Марсель. Хотя возможность принятия этого истолкования всегда обусловлена свободой человека...

Очень важны здесь также размышления французского философа о самопожертвовании и самоубийстве. В обоих случаях человек расстается с жизнью, но смысл этих деяний, на самом деле, несравним. Тот, кто отдает свою жизнь в самопожертвовании за какое-то великое дело, или за других, или за Высшее существо, отдает себя некоему высшему бытию, которое в самом этом акте утверждается. В этом случае человек, как пишет Марсель, «...доказывает, что поставил, я осмелюсь даже сказать, разместил свое бытие по ту сторону своей жизни. Нет, и не может существовать самопожертвования без надежды, размещаемой в утверждаемом онтологическом измерении»[83]. Самоубийца же, напротив, отрицает всякое возможное утверждение, он как бы говорит: «Хватит!»

{стр. 52}

Самоубийство есть существенный отказ, отставка. Подобный чисто феноменологический анализ помогает нам понять, считает французский философ, корни метафизики. Описанные феномены сами по себе не есть еще метафизика, но они помогают «прощупать», так сказать, метафизические наклонности личности. Так, неверующий человек, совершающий самопожертвование, самим этим актом, парадоксальным образом, утверждает существование реальности, которую он может на словах отрицать...

И здесь возникает принципиальный вопрос о соотношении конкретной философии и христианства (христианской догматики). Конечно, человек, вступающий на путь конкретной философии, подчеркивает Марсель, совсем не обязательно придет к христианству. Хотя, наоборот, христианин философ почти неизбежно придет к положениям конкретной философии (если, конечно, не попадет в колею схоластического идеализма). Тем не менее, считает французский философ, конкретная философия в некоем особом смысле достаточно близка христианству: «...По моему мнению, конкретная философия по крайней мере не может не быть намагниченной, хотя бы и без ее ведома, положениями христианства. Полагаю, это не будет скандалом. Для христианина очевидно существенное соответствие между христианством и человеческой природой. И поэтому чем глубже проникают в природу человека, тем роль христианской ориентации возрастает. Я же только напомню о том, о чем уже сказал в начале: философ, упорно настаивающий на том, чтобы мыслить исключительно в качестве философа, тем самым помещает себя вне опыта, за пределы сферы человека, однако философия есть возвышение опыта, а не его кастрация»[84]. В этих словах Марселя как будто слышатся отзвуки восклицания древнего апологета: «О свидетельство души, по природе христианки!»[85]

Литература для дальнейшего чтения

Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию. СПб.,2004.

Гуссерль Э. Идея феноменологии. СПб., 2008.

Гуссерль Э. Картезианские размышления. М.; СПб., 1998.

Шелер М. Избранные произведения. М., 1994.

Шелер М. Философские фрагменты из рукописного наследия. М., 2007. Марсель Г. Опыт конкретной философии. М., 2004.

Марсель Г. Трагическая мудрость философии. М., 1995.

Марсель Г. Марсель Г. Быть и иметь. Новочеркасск, 1994.

Марсель Г. Пьесы. М., 2002.

Антология реалистической феноменологии. М., 2006.

Шпигельберг Г. Феноменологическое движение. Историческое введение. М., 2002.

Визгин В. П. Философия Габриэля Марселя. СПб., 2008.

Gloy К. Grundlagen der Gegenwartsphilosophie. Wilhelm Fink Verlag. 2006. Moran D. Introduction to Phenomenology. London, 2000.

Примечания

1

Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию. СПб., 2004. С. 23.

2

Гуссерль Э. Кризис европейских наук.... С. 24.

3

Там же.

4

Также имплицитно содержащей в себе бесконечную процедуру.

5

Гуссерль Э. Кризис европейских наук.... С. 72 и далее.

6

Гуссерль Э. Кризис европейских наук.... С. 79.

7

Гуссерль Э. Кризис европейских наук.... С. 100—101.

8

Цит. соч. С. 116.

9

Термин эпохэ́, от греч. εποχή — воздержание от суждения, восходит к античному скептицизму.

10

Гуссерль Э. Кризис европейских наук.... С. 114—115.

11

Гуссерль Э. Кризис европейских наук... С. 118.

12

Там же. С. 175.

13

См. с. 11.

14

Гуссерль Э. Кризис европейских наук... С. 176.

15

См. мои работы: Катасонов В. Н. Боровшийся с бесконечным. Философско-религиозные аспекты генезиса теории множеств Г. Кантора. М., 1999; Катасонов В. Н. Концепция актуальной бесконечности как «научная икона» Божества // Христианство, культура, наука. М., 2009.

16

Гуссерль Э. Кризис европейских наук... С. 187. Гуссерль сам не был религиозным человеком, так что подобное наименование имело для него скорее метафорический характер.

17

Гуссерль Э. Кризис европейских наук... С. 190.

18

См. на тему о здравом смысле глубокие рассуждения П. Дюгема (Дюгем П. Физическая теория. Ее цель и строение. Пер. с франц. Г. А. Котляра. СПб., 1910. С. 259 и далее), а также статью X. Ортега-и-Гассет «Идеи и верования» (Ортега-и-Гассет X. Эстетика. Философия культуры. М., 1991).

19

Мы увидим в дальнейшем как Гуссерль переосмысляет Декартовскую интерпретацию Ego.

20

Мы не рассматриваем в этом пропедевтическом сочинении более ранние варианты Гуссерлевской философской номенклатуры, в частности, понятия ноэсис (для cogito) и ноэма (для cogitata). Как было уже сказано, мы ориентируемся в нашем изложении, в основном, на работу «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология».

21

Гуссерль Э. Кризис европейских наук... С. 196.

22

Гуссерль Э. Кризис европейских наук... С. 198. Гуссерль берет слово «бытия» в кавычки все по той же причине: никакой предвзятой онтологии! все должно получаться как анализ сознания!

23

Гуссерль Э. Кризис европейских наук... С. 205.

24

Говоря о сущности движения, постигаемой в феноменологическом рассмотрении, ученик Гуссерля А. Райнах подчеркивал, что в противовес физическому пониманию движения как всегда относительного, в философском плане движение всегда абсолютно и «...в нем самом вообще отсутствует какая бы то ни было противоположность абсолютного и относительного» (Райнах А. О сущности движения // Антология реалистической феноменологии. Bibliotheca Ignatiana. М., 2006. С. 614).

25

Гуссерль Э. Кризис европейских наук... С. 223.

26

Цит. соч. С. 225.

27

Гуссерль Э. Кризис европейских наук... С. 233.

28

Кантовскую философию при этом очень трудно назвать предшественником Гуссерлевского трансцендентализма: слишком уж различны понимания феномена у этих двух философов.

29

Цит. соч. С. 237.

30

Гуссерль Э. Кризис европейских наук... С. 249.

31

Гуссерль Э. Кризис европейских наук... С. 251.

32

Шпигельберг Г. Феноменологическое движение. Историческое введение. Пер. с англ. М., 2002.

33

Формализм в этике и материальная этика ценностей // Шелер М. Избранные произведения. М., 1994. С. 266.

34

Формализм в этике... С. 267.

35

Цит. соч. С. 269.

36

Феноменология и теория познания // Шелер М. Избранные произведения. М., 1994. С. 211.

37

Формализм в этике... С. 270.

38

Формализм в этике... С. 272.

39

Формализм в этике... С. 279.

40

Цит. соч. С. 281.

41

Формализм в этике... С. 282.

42

См., например, 423 фрагмент из «Мыслей»: «Сердце имеет свои резоны, которых разум совсем не знает; это известно по тысячам случаев» (Pascal В. (Euvres competes. Edition du Seuil, 1963. P. 552).

43

А. С. Хомяков также критиковал немецкую классическую философию за недооценку понятия воли в познании. См. его статью «По поводу отрывков, найденных в бумагах И. В. Киреевского» (Хомяков А. С. Полное собрание сочинений. 3-е изд. Т. 1. М., 1900).

44

Цит. соч. С. 283.

45

Цит. соч. С. 283.

46

Формализм в этике... С. 300.

47

Формализм в этике... С. 312-313.

48

Формализм в этике... С. 315.

49

Ordo amoris // Шелер М. Избранные произведения. М., 1994. С. 342

50

Ordo amoris... С. 344.

51

Цит. соч. С. 346.

52

Цит. соч. С. 348.

53

Ordo amoris... С. 351.

54

Цит. соч. С. 352.

55

Цит. соч. С. 352. Ens cogitans, ens volens, ens amans — соответственно: существо мыслящее, существо волящее, существо любящее (лат.).

56

Ordo amoris... С. 356. Латинская фраза из «Исповеди» Августина: «...не находит покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе» (Блж. Августин Аврелий. Исповедь. Книга первая, I).

57

Цит. соч. С. 538. Французская фраза из «Мыслей» Паскаля: «У сердца есть свои резоны». См. сноску на с. 37.

58

Ordo amoris... С. 360.

59

Визгин В. П. Философия надежды Габриэля Марселя // Марсель Г. Опыт конкретной философии. М., 2004. С. 203.

60

Цит. по книге: Шпигельберг Г. Феноменологическое движение. М., 2002. С. 449.

61

Размышление об идее доказательства Бога // Марсель Г. Опыт конкретной философии. М., 2004. С. 137.

62

Там же.

63

Размышление об идее доказательства Бога. С. 137 // Марсель Г. Опыт конкретной философии. М., 2004.

64

Там же. С. 138.

65

Размышление об идее... С. 141.

66

См.: Марсель Г. Быть и иметь. Новочеркасск, 1994.

67

Ср. евангельское «Верую, Господи! помоги моему неверию» (Мк. 9: 24).

68

Размышление об идее... С. 142.

69

Набросок конкретной философии // Марсель Г. Опыт конкретной философии. М., 2004. С. 47.

70

Там же.

71

Набросок конкретной философии... С. 48.

72

Ср. у Ясперса: «Философия движется по пути, который есть она сама. Сама философия не есть остановка. Остановка только в Едином, Трансценденции, Боге. Но что эта остановка существует и что она есть, открывается философствующим неким неповторимым и необъяснимым образом» (Jaspers К. Von der Wahrheit. Muenchen; Zuerich, 1983. S. 966).

73

Набросок конкретной философии... С. 52.

74

Там же.

75

Набросок конкретной философии... С. 52.

76

Цит. соч. С. 55.

77

Цит. соч. С. 56.

78

Ср. Хайдеггеровское понятие постав (Gestell) в работе: Хайдеггер М. Вопрос О технике// Новая технократическая волна на Западе. М., 1986. С. 55.

79

Набросок конкретной философии... С. 57.

80

Набросок конкретной философии... С. 58.

81

Цит. соч. С. 59.

82

Набросок конкретной философии... С. 60.

83

Цит. соч. С. 63.

84

Набросок конкретной философии... С. 64—65.

85

Тертуллиан. Апологетик. Гл. XVII.

Content

Катасонов Владимир Николаевич
ВВЕДЕНИЕ В ФИЛОСОФСКУЮ ФЕНОМЕНОЛОГИЮ

Введение

ГЛАВА 1. Э. Гуссерль

§ 1. Кризис науки. Критика объективистских наук

§ 2. Три гуссерлевских эпохэ

§ 3. Парадокс интерсубъективности и его разрешение

§ 4. Критика Гуссерлевской феноменологии

ГЛАВА 2. М. Шелер

§ 1. Понятие априорного и феномена у М. Шелера

§ 2. Критика Кантовского учения о нравственности

§ 3. Шелеровская материальная этика ценностей

§ 4. Ordo amoris

ГЛАВА 3. Г. Марсель

§ 1. Размышление об идее доказательства бытия Бога

§ 2. Набросок конкретной философии

Литература для дальнейшего чтения

Примечания